Менассе Роберт

Блаженные времена, хрупкий мир

26 февраля 1959 года Курт Вальмен, которому было тогда 52 года, выплеснул флакон универсальной протравочной жидкости на полотно Рубенса «Низвержение проклятых в ад» в мюнхенской Старой Пинакотеке. Полотно было испорчено едким растворителем навсегда. Преступник покинул место преступления незамеченным, но он, еще до того, как отправиться в Баварскую государственную картинную галерею, разослал в информационные агентства и редакции газет письма, в которых признавался в совершенном и обосновывал его. Как он утверждал, ему пришлось «принести в жертву» это произведение искусства, чтобы спасти все остальные художественные достижения человечества, чтобы спасти само человечество. Ибо мир катится к новой войне. Он же, Вальмен, разработал совершенную, законченную философскую систему, которая, если человечество с ней познакомится, способна до основания изменить жизнь и обеспечить вечный мир. Поскольку он — человек совершенно никому не известный, у него не было иного выхода, кроме как попытаться привлечь к себе внимание таким поступком, чтобы огласить свои философские тезисы, которые жизненно важны для будущего человечества. Ведь атомные бомбы, утверждал Вальмен, произведут опустошение несколько другого рода, нежели капелька кислоты. Он собирался превратить судебное разбирательство в трибуну, стоя на которой он познакомит всех с постигнутыми им истинами.

На следующий день Вальмен сам явился в полицию. Рассмотрев дело, председатель суда провел довольно короткое заседание, в ходе которого обвиняемый рассказывал о себе сам. Преступник, покусившийся на Рубенса, представленный средствами массовой информации как «безумец» и «сумасшедший», был признан дееспособным, получил срок, который должен был отбывать в тюрьме, и очень скоро о нем вновь забыли.

Когда Лео Зингер и Юдифь Кац познакомились весной 1965 года в Вене, предметом их первого длительного разговора был как раз Курт Вальмен. Зингер подробно рассказывал об этом самозванном непризнанном гении и неудавшемся преобразователе мира с воодушевлением, которому сам поражался, учитывая то одурманивающее телесное влечение, которое он испытывал, когда Юдифь была рядом, и от которого он, как ему казалось, терял голову и лишался дара речи, так что он сам не мог понять, откуда у него вдруг взялось столько слов. Вообще эта увертюра была настолько созвучна их отношениям, которые, начавшись в этот день, продлятся затем с перерывами в общей сложности восемнадцать лет, словно Зингер сознательно выбрал именно ее, зная о собственном поступке, который он совершит позже, словно хотел завоевать право потом, позже, оправдать его совершение как окончательный логический вывод из того, что было заложено в самом начале.

Нет, вы только представьте себе, говорил Зингер, ожидая, что эта женщина согласится с ним и сразу станет его союзником, отъединившись от всего остального абсурдного мира, — сегодня человека готовы объявить сумасшедшим только за то, что у него возникает намерение изменить мир, или если он утверждает, что создал законченную философскую систему. А что сказал, к примеру, Витгенштейн,[1] когда написал свой «Трактат»? Да ровно то же самое!

Не знаю. Но этот, как его там, ну, этот Вальден, его ведь объявили сумасшедшим вовсе не из-за этого, а потому что он картину Рубенса уничтожил.

Нет, его и раньше все время называли сумасшедшим, до того, как он уничтожил картину. Вот и Левингер, тот тоже все время повторял: сумасшедший!

Да-да, как раз от Левингера разговор перешел тогда на неудавшегося спасителя человечества. Лео Зингер увидел Юдифь Кац в университете, в буфете около большой лекционной аудитории, и ее появление сразу так подействовало на него, что он, словно зачарованный, в каком-то трансе тут же направился к ее столику, чтобы заговорить с ней. В ту решительную секунду ему это показалось таким же естественным, как, например, еда, если ты голоден, или сильное сердцебиение, если ты испытываешь страх, и когда он опомнился, ощущая ту стесненность, при которой человек опасается, что может быть унижен или отвергнут, то слова: «Я не помешаю? Разрешите?» были им уже сказаны, и он увидел уже, словно сквозь запотевшее стекло, как Юдифь кивнула. Уже через полчаса они вдвоем ушли из университета, чтобы где-нибудь в другом месте тихо и спокойно продолжить разговор, чтобы все-все рассказать друг другу, эдакая воркующая парочка, два человека, явно созданные один для другого.

Какая удивительная игра случая, — что мы встретились.

Это было неизбежно, сказала Юдифь, раньше или позже, но мы в любом случае обязательно встретились бы.

Да, может быть и вправду каждая случайная встреча на самом деле заранее намечена?

И он и она были детьми венских евреев, которые в 1938 году бежали от национал-социализма и под конец всех мытарств осели в Бразилии; Зингер, который родился еще в Вене, вырос в Сан-Паулу, Юдифь появилась на свет в Порту-Алегри и в конце концов тоже переехала со своими родителями в Сан-Паулу. Теперь они оба учились в Вене, Лео Зингер — потому что в 1959 году «вынужден был», как он выразился, сопровождать своих родителей, когда они решили вернуться на родину, где «все снова наладилось». Юдифи, наоборот, пришлось, осуществляя свое желание учиться в родной, но совсем незнакомой ей Вене, пойти против воли своих родителей, которые, несмотря на странную привычку говорить дома только по-немецки, о возвращении в Австрию знать ничего не желали.

По дороге в кафе «Спорт» они успели уже перебрать всех, кого знали в Сан-Паулу в надежде найти общих знакомых. Лео спросил, знает ли она Левингера. Йозеф Левингер, лучший друг родителей Лео Зингера, который был для Лео чем-то вроде второго отца, тоже — еврей-иммигрант, дослужился в Бразилии до должности директора крупного банка и столь же самозабвенно и последовательно, как он шаг за шагом продвигался вперед в своей профессиональной карьере, собрал одну из крупнейших современных частных коллекций картин. В своем просторном доме в Сан-Паулу он завел салон, где бывали не только немцы Сан-Паулу, но и наиболее значительные художники и интеллектуальные светила Бразилии, и не только Бразилии, но и всей Латинской Америки. Юдифь сказала, что ее родители, насколько ей известно, тоже несколько раз бывали у Левингера, но никогда ее с собой не брали, возможно потому, что она была тогда слишком маленькая. А он, рассказывал Лео, как раз ребенком много времени проводил у Левингера, и не только тогда, когда дом бывал открыт для всех. Дом Левингера и его большой сад казались ему много интереснее, чем квартира его родителей, а сам Левингер — дядюшка Зе — любил его такой трепетной и терпеливой любовью, что в конечном счете давал ему чуть ли не больше, чем его собственный отец. Он показывал ему шедевры из своей коллекции и с неподдельной серьезностью интересовался его мнением, словно разговаривал со взрослым. Вдвоем сидели они в глубоких кожаных креслах в библиотеке Левингера, которая была столь обширна, что пришлось завести штатного библиотекаря. С такой же серьезностью, какую он наблюдал у склоненного над книгой Левингера, засиживался и Лео над альбомом репродукций, и, ослепленный сиянием картин в тяжелой книге, лежащей у него на коленях, испытывал смешанное чувство почтения и какой-то полновесной и прекрасной робости, пока, наконец, дядюшка Зе не брал его к себе на колени и не начинал рассказывать какую-нибудь историю, а потом задавал вопросы, которые будили его фантазию и заставляли поневоле что-то отвечать, так что под конец у Лео появлялось такое чувство, будто он наполовину сам придумал эту историю. А в огромном саду, продолжал Лео, ему приходилось бродить одному, потому что сам Левингер был не очень-то дружен с этими, как он выражался «вольными, дикими тропами», ему сад давал лишь мирный вид из окна и защиту от взоров ближайших соседей. Во время двух-трех совместных прогулок по обширным садовым угодьям Левингера, которые они совершили еще в самом начале, Лео своими бесконечными вопросами о том, как называется вот это растение или вон то дерево, непрерывно ставил Левингера в тупик, и тот, пытаясь поначалу обойтись либо довольно абсурдными, либо тавтологичными пояснениями (Это азалии, только они чуть больше, чем азалии, по крайней мере это нечто подобное! или: Вон тот куст? Это не что иное, как куст!), в конце концов умолк и больше никогда не водил Лео в сад. Но Лео сопровождали в саду истории Левингера, и если у него в доме он внимал им, притаившись и неподвижно застыв, то потом, на воле, он словно воплощал их в жизнь. Он рассказывал, как вышагивал по саду, воображая себя bandeirante — завоевателем, который вторгается в глубь страны, покоряет ее и основывает Сан-Паулу. Затем сад тут же превращался в Европу, а он — в Наполеона, и пальцы его все еще хранили воспоминание о книге, которую он только что держал в руках, и ему казалось, что книга эта — code civil, гражданский кодекс, который он даровал народам Европы. А потом — все эти люди, толпы людей, когда дом бывал открыт для всех и каждого; кто-то наносил визит и отдельно, и все это были значительные личности, которые, приезжая в Сан-Паулу, считали своим непременным долгом посетить Левингера, такие, как Отто Мария Карпо, всегда привозивший Лео шоколад, или Жоржи Амаду, Карлос Друммонд, Гимараенс Роза,[2] Кальванти, Кандидо Портинари,[3] Вилла-Лобос,[4] однажды появился даже Хорхе Луис Борхес. Он, кстати, еще в большей мере, чем дядюшка Зе, показался Лео человеком, который сразу так и родился стариком.

Он посадил меня к себе на колени и стал нашептывать мне что-то на ухо по-немецки, да-да, по-немецки. Его голос звучал так, словно долетал откуда-то издалека, огибая множество углов, из глубины какого-то лабиринта! рассказывал Зингер, явно привирая. А потом кто-то меня спросил: Ты знаешь, кто это был, малыш? Это был Борхес! А кто-то другой поинтересовался: Что там тебе Борхес нашептывал? — Я никогда этого не забуду!

А однажды появился у Левингера и тот самый Курт Вальмен, наверное, его привел кто-то из немецкой общины, говорили, что он бежал от нацистов в Латинскую Америку, перебивался в самых разных местах случайными заработками, и вот теперь хочет остаться в Сан-Паулу. Вальмен возвестил, что он философ, и Лео запомнил его особенно отчетливо не только потому, что тот утверждал, будто проехал в Латинскую Америку на пароходе зайцем, что, конечно, должно было особенно распалить детскую фантазию Лео, но прежде всего из-за той особой манеры, в которой Вальмен себя подавал: если о других гостях Левингера маленькому Лео рассказывали лишь, насколько они значительны, то Вальмен предпочитал сам, по собственной инициативе и в доступной каждому ребенку форме публично обнаружить свою значимость и гениальность. В отличие от тех историй, которые рассказывал ему Левингер, Лео ни слова не понял в жарких дискуссиях, которые велись в салоне, но, как выяснилось впоследствии, величественные жесты Вальмена отпечатались в его памяти, запомнилась его не терпящая возражений, пророческая манера говорить, отметая чужие доводы, вскакивать с места, впадать в высокопарный тон глашатая, тирады, в которых Лео понял лишь слова вроде «несомненно», «самоочевидно», «полностью», «абсолютно», и все вновь и вновь — слова «мир», «человечество», звучащие с таким жаром, будто и мир, и человечество создал он сам.

Когда Лео рассказывал обо всем этом Юдифи, он чувствовал, что находится в состоянии какого-то опьянения, это было опьянение оратора, он вдохновенно изменял и приукрашивал то, о чем говорил, рассказывал о «пламенном взгляде» Вальмена и о «ледяной отчужденности», которая якобы царила среди слушателей, но о которой он на самом деле узнал только потом, когда кто-то позже снова вспомнил о Вальмене. Но он в тот момент испытывал от своего собственного рассказа такое наслаждение, что неважно было, все ли до последней детали он передает в точности.

Так или иначе, но тогда Лео в скором времени убежал в сад, потому что в дискуссии, которая разгорелась в салоне, он все-таки совсем ничего не мог понять, — а через некоторое время он черным ходом вновь пробрался в дом, и теперь он был бездомным бродягой — lampião в борьбе против землевладельцев — coroneis da terra. Он крался по коридору и, пробираясь мимо кухни, услышал сквозь приоткрытую дверь странные звуки. Он заглянул в щелку. Он увидел ноги в чулках, высоко задранный подол платья, мужскую спину, руки, вцепившиеся в рубашку, это был «тот человек», Вальмен, и повариха, и оба возились на каменном полу кухни, словно борцы.

Тогда я помчался в гостиную, встал перед Левингером и, подражая жестам и интонациям Вальмена, провозгласил: Самоочевидную борьбу не на жизнь, а на смерть ведет человечество на кухне! — Все засмеялись, и только Левингер, задумчиво взглянув на меня, быстро прошел на кухню, сообразив, что я там такое увидел.

Ты все придумал! сказала Юдифь.

Разумеется, правдой здесь было не все. Лео действительно подглядывал в щелку и видел Вальмена с поварихой на полу, и возможно также, что он принял это за драку. Но в то же время все это показалось ему мучительно загадочным и шокировало его, он сразу понял, что ему нельзя на это смотреть. Но то, что он передразнивал Вальмена при гостях — это он сочинил в тот момент, когда рассказывал. И если честно, Лео не мог даже определенно сказать, почему собственно Вальмен с тех пор больше никогда не появлялся у Левингера: крылась ли причина в его поведении в салоне, или — в истории с поварихой, или в чем-то другом, хотя время от времени его имя еще всплывало, когда впоследствии о нем велись жаркие споры. Даже годы спустя. Например, о Вальмене говорили после войны, когда, по словам Лео, он создал в Рио организацию, помогавшую немцам эмигрировать в Бразилию, но Лео только потом стороной стало известно, что речь шла о каких-то весьма сомнительных аферах.

Теперь Лео снова вспомнил, почему они заговорили на эту тему. Они же пытались найти общих знакомых в Сан-Паулу, и Лео спросил у Юдифи, знает ли она Левингера. И тут ему пришло в голову, что Левингер в 1959 году, когда Лео в последний раз перед отъездом в Вену зашел к нему попрощаться, показал ему газетную вырезку с фотографией Вальмена — газета сообщала о покушении на полотно Рубенса в Мюнхене — и сказал: Ты припоминаешь того сумасшедшего? Взгляни, что он натворил!

Нет, ты только представь себе, сказал Лео, я ведь действительно очень люблю Левингера, я люблю его, как родного отца. И вот утонченный знаток, один из крупнейших современных коллекционеров живописи читает в газете о человеке, который погубил, может быть, самое лучшее полотно Рубенса, и который еще совсем недавно был гостем его дома. Ясно, что понять его он не может. Но возможно Вальмен и прав. Я имею в виду, что он, возможно, действительно создал некую философскую систему, которая способна изменить мир. Ни один человек к нему ни разу не прислушался. Ни один человек не стал с ним этого обсуждать. Это ведь должно быть ужасно — нет, подожди! Ты только представь себе! — действительно ужасно, когда знаешь самое главное и видишь, что тебя никто не желает выслушать, тогда получается, что необходимо подать хоть какой-то сигнал. Что уж тогда одно полотно Рубенса в сравнении с целым миром, я имею в виду, если бы у него все получилось. Но тут-то у них и появились основания с полным правом зачислить его в сумасшедшие, вот ведь в чем проблема, они лишь побудили его дать им эти основания для доказательства того, что ему вменялось и прежде, а именно — сумасшествие. Но если дело обстоит так, то в уничтожении картины виноваты все остальные, а отнюдь не Вальмен.

Лео смотрел на Юдифь в каком-то порыве чувств, который оттеснил прочь все звуки, наполнявшие это кафе, и припечатал их к стенам так, что они, казалось, приклеились к ним; он знал, что ему придется еще много часов говорить и очаровывать ее, прежде чем он сможет ее соблазнить, все в нем было полно какого-то напряженного бессилия, и все время — эта улыбка всеведения, которая помогает так легко установить доверительные отношения, и при этом она так беспомощна, когда приходится смотреть в лицо, подобное лицу Юдифи.

Но это ведь полный абсурд, сказала Юдифь, когда человек думает, что он совершенно один и только с помощью своих идей сможет изменить мир.

Почему же? Всегда именно так и было! Зингер, несмотря на свои двадцать девять лет, был необычайно невинен и наивен. Наполеон, например, изменил мир, и шум, который он при этом произвел, проникает в кабинет Гегеля, вдохновляя его на философию, которой снова суждено изменить мир, и так далее. История ведь ничему другому и не учит, кроме как тому, что мир изменяют отдельные личности. Так Зингера учили. Юдифь засмеялась; рот у нее был немного великоват, и это, казалось, придавало особое величие ее смеху, величие в переносном смысле, и было привилегией, доступной лишь избранным. Он был худощав, небольшого роста и подчеркнуто резко, если можно так выразиться, едко безобразен; резко в нем было все: крючковатый нос, резко выдававшийся на лице, узкая щель рта, причем нижняя губа, оставаясь резко очерченной, иногда как-то непристойно плотски выпячивалась, очки с толстыми стеклами в черной оправе, которые он иногда сдвигал на гладко зачесанные назад, казалось, жирные волосы, если очки начинали слишком давить на бородавку на носу. Но Юдифи он нравился, она видела в резких чертах его лица до предела обостренную восприимчивость и доброту, и одновременно — светящуюся в этом лице, но еще не проявившую себя «открытость миру». С трепетом следила она за движениями его маленьких нежных рук и вслушивалась в интонации его речи, в этот чуть заметный и непонятный почти никому акцент, который она сразу распознавала, акцент, представляющий собой сплав бразильского детства и венских родителей. Лео хотел бы знать о Юдифи все, представлять себе каждую секунду той жизни, которую она прожила до сих пор, но она ничего не могла ему рассказать, потому что он, возбужденный крайним любопытством, сам не переставая говорил. Вальмен как тема разговора, хотя теперь уже в некоем обобщающем смысле, по-прежнему занимал его, он говорил о намерении изменить мир и о возможных причинах того, почему человечество принимает сегодня такое намерение за проявление безумия. Нацисты, говорил он, разрушили все, даже самые элементарные представления об истории. И поскольку они все разрушили, поколению, которое было принесено в жертву, а теперь занимается восстановлением, кажется безумным все, что выходит за рамки того, что они восстанавливают. Он говорил все это с ходу, просто так, как говорил всегда, воодушевляясь от того, что все это внезапно приходило ему в голову, говорил просто потому, что Юдифь была рядом, а звучало это так, будто он, делая великое исключение, раскрывает перед ней результаты своих длительных раздумий. Его тезисы странно звучали в городе, который, пройдя огонь и воду, был непробиваемо равнодушен к любым идеям, означающим, что что-то могло быть иначе, чем оно есть, в городе, который удивительно прочно застыл в своем бытии, так что выражение «Вена остается Веной» воспринималось как ложь только потому, что звучало слишком эвфемистично:[5] глагол «оставаться» оказывался излишне динамичным. Они отправились в кафе «Спорт» как раз потому, что это было в те времена такое заведение, которое казалось либеральнее этого города, единственное в какой-то степени открытое всему миру место в таком местечке, как Вена, но Лео не замечал уже ни времени, ни места, он не замечал грязи, царящей здесь, где подавалась на закуску романтика того сорта, когда лужица красного вина на мраморном столе уже побуждает к медитации; не замечал он и нетипичную для Вены урбанистичность публики, множество играющих в кости арабов, персов или греков, это кафе было, пожалуй, более урбанистичным, чем сама Вена, хотя некоторые из посетителей были венцами, из тех, что уже повидали мир и теперь со светской дерзостью сидели здесь, кутаясь в канадские меховые манто или перуанские пончо, но большинство здесь составляла все же богемная публика, которая сидела группками и, в отличие от прочих посетителей, усердно упражнялась в сочинении правил поведения в кафе, которые она затем, когда кто-нибудь из них поднимется до уровня владельца подобных кафе, должна будет знать назубок, и тогда ей не будет в этом равных. Но Лео не слышал греческих и французских песен, звучавших из музыкального автомата, не видел людей, сидевших за игрой в кости, не видел и тех, которые что-то обсуждали и кричали, и тех, что, начитавшись Вийона[6] и Керуака,[7] обложенные томиками стихов, напивались и размышляли на тему, не бросить ли чтение совсем. Не замечал стен, облицованных коричневым деревом, и зеркал, висевших вокруг и словно ослепших. Юдифь же все это отлично замечала, попутно, между делом, как детали, которые, едва она их примечала, тут же как бы размывались в ее глазах, создавая особую атмосферу, — и при этом не переставала внимательно и с удовольствием смотреть на Лео. Атмосфера эта была ей приятна, и это кафе, куда ее привел Лео, напоминало ей своей растрепанной, пестрой и голосистой простотой бар Сарадо на улице Дона Веридиана в Сан-Паулу, в котором до путча она так любила посидеть, место встреч студентов из находящегося поблизости университета Маккензи, место, которому Юдифь обязана своим первым в жизни похмельем, когда выпила слишком много пива «Брахма» и слишком долго вела разговоры о Боге и о вселенной.

Глядя на Юдифь, Лео жадно ловил малейшие признаки заинтересованности, когда она склонялась к нему, улыбалась, подпирала рукой подбородок, а потом, смеясь, вновь откидывала голову, удивлялся тому, как много она курила, еще никогда Лео не встречал человека, который бы так много курил. Вино было отвратительное, но оно сделало свое дело, оно распалило его, развязало язык, но Лео чувствовал, что, если он немедленно чего-нибудь не съест, то ему станет плохо. Юдифь тоже была голодна, но не хотела ни дешевой колбасы, ни тех своеобразных «аппетитных» бутербродов, которые здесь подавали, и поэтому оба решили поискать другое кафе. Они отправились на старом «Фольксвагене» Лео в седьмой район, в пиццерию, которую Лео хорошо знал, потому что жил совсем рядом с ней, на Шоттенфельдгассе. Юдифь сразу опустила боковое стекло, хотя было еще довольно прохладно, и сказала: В такой машине сразу чувствуешь себя — ну совсем как дома, в Бразилии!

Ты очень тоскуешь по дому?

Иногда больше, иногда меньше. — Я говорю это не ради шутки: мы с тобой словно двое namorados — влюбленные, правильно? Ну, ты меня понимаешь: namorados в Сан-Паулу — в Bexiga за пиццей!

Лео Зингер с каким-то почти возвышенным чувством смотрел сквозь ветровое стекло, и, несмотря на открытое окно, горячее тепло счастья разливалось по его телу от ее предложения, заключить, насколько он понял, союз двух людей, обладающих чем-то общим, союз, который, собственно говоря, был давно уже предопределен и основывался на общности, для установления которой достаточно было двух-трех слов, значимых здесь, в этом месте только для них двоих.

Tudo bem, сказал он, все отлично, вперед в Bexiga!

Пиццерия «да Роберто» была маленьким ресторанчиком, всего несколько столиков, покрытых теми красными универсальными скатертями грубой работы, которые можно встретить в Вене как в итальянских, югославских или китайских ресторанах, так и в ресторанах со штирийской или венской кухней. На каждом столике горела свеча, вставленная в оплетенную бутылку из-под кьянти. Когда Лео переставал говорить, он едва удерживал себя от того, чтобы не играть с воском, стекающим по бутылке, не мять его в руках, поначалу с трудом понимая, что говорила Юдифь.

После путча, говорила Юдифь, ей ничего не оставалось, кроме как покинуть Бразилию. Родители этого не понимали. Ее счастье, — счастье в кавычках, — сказала она, что тогда закрылись университеты. Учебный процесс просто-напросто прекратился. Отчасти потому, что левых профессоров арестовали, а остальные скрывались или покинули страну; вояки перерыли все университетские библиотеки в поисках марксистской литературы, а потом начались забастовки студентов и преподавателей. Ее родители, сказала Юдифь, всегда мечтали, чтобы она училась в университете. Ни о чем другом они и слышать не хотели. Поэтому она и сказала «счастье» — ведь теперь она могла им сказать: если вы действительно хотите, чтобы я училась в университете, оплатите мне обучение в Вене! А тогда было страшно, сказала Юдифь, странно и страшно, ты ведь наверное об этом не знаешь, ты же уже почти шесть лет, как уехал из Бразилии, но тогда, после путча, люди просто-напросто исчезали, исчезали, и все, одна моя хорошая подруга вдруг взяла да и исчезла, никто до сих пор не знает, где она.

Одну пиццу кардинале, одну пиццу кватро стаджионе, поллитра кьянти, сказал Зингер, внутренний жар давал о себе знать, а тут посреди пиццерии была большая печка, на которой готовили пиццу.

Поговаривали, что она якобы состояла в троцкистской организации, сказала Юдифь, возможно, так оно и было. Родители, которым пришлось давать показания в полиции, были вскоре отпущены, вечно эти идиотские вопросы delegado — комиссара полиции; они ведь знали и понимали: случай этот политический, и поделать они ничего не могли, но прояснить вопрос так и не удалось, девушка просто исчезла.

Родители Юдифи в конце концов согласились, ну хорошо, мы оплатим тебе обучение за границей, но почему бы тебе не поехать в Париж? Потому что я не знаю французского, я знаю немецкий, мы ведь говорили дома только по-немецки, но в Германию я не хочу (это ведь до сих пор еще оккупированная страна, американская колония), — но все это она говорила про себя, не произнося вслух (А разве вы не рассказывали мне так часто о Вене? Теперь я хочу с ней познакомиться, вместо вас, потому что вы ведь уже никогда туда не поедете, а у меня в голове бродят древние соки, которые я получила в наследство от вас), и этого она тоже вслух не произносила, но родители, наконец, догадались, нет, только не в Германию, хорошо, пусть будет Вена.

Университетские забастовки моим родителям действительно не нравились, и то, что пропала моя подруга, и все эти странные события, — ну, представь себе, ты ведь об этом не знаешь; профессора философского факультета университета в Рио-Прето разъезжали по городу на машинах, представляешь, машины с эдакими alto-falantes, как же они называются, ах да, машины с громкоговорителями, ездили по городу и агитировали за свободную любовь. Ну и что же ты думаешь? Часть из них арестована, а часть ушла в подполье. Вот как все было. Страшно, и опасно, и одновременно — какое-то ребячество. А потом я приехала сюда, и оказывается, что я представляла себе Вену совсем по-другому. Ну, по-другому, фашизм побежден, левые у власти, все это я знаю, но если я здесь кому-нибудь рассказываю об этом, например, о моей подруге, никто ни о чем не имеет понятия, о троцкистской организации, например, здесь, в Вене, холодно и темно, как на обратной стороне Луны. Они даже не знают, что «Маркс» пишется через «к», сообщение о военном путче идет под рубрикой «Коротко о разном», ведь когда здесь упоминается Бразилия, все вспоминают лишь о футболе и карнавале.

Я не понял, сказал Лео, эти профессора с faculdade из Рио-Прето, значит, они ездили на машинах с громкоговорителями и пропагандировали свободную любовь?

Ну да, они ездили по улицам и вели передачи, они говорили о необходимости и преимуществах свободной любви.

Лео с интересом наклонился вперед. Тут принесли пиццу. Кто заказывал кардинале? Я! сказал Лео. Он ведь ни строчки не читал о Троцком — правда, Юдифь тоже ничего такого не читала, — но эта вот тема, о свободной любви, была очень кстати. Именно такая тема и была им нужна.

Теперь Лео решительно смотрел в глаза Юдифи, смотрел долгим, дерзким взглядом, горячим и почти грубым, словно швыряя на наковальню раскаленный вопрос и тут же ударяя по нему восклицательным знаком. И тогда Лео, распиливая на куски пиццу, принялся потешаться над призывами к свободной любви, звучавшими из передвижных громкоговорителей, они без сомнения представляли собой, говорил он, непроизвольную реакцию на непереносимое ханжество бразильского католицизма, неосознанную изнанку неосознанных обстоятельств, как, скажем, карнавал, представлявший собой в средние века нечто вроде отдушины, которая позволяла легче переносить отупляющее смирение и идиотское воздержание, длившиеся целый год. И если мы теперь представим себе, говорил он, как Вальмен тогда, переступив порог кухни, поставил все точки над «и», но не с помощью громкоговорителя, а просто своим взглядом, прежде чем повалить повариху на пол, абсолютно уверенный в своих действиях, потому что взгляд его ясно говорил ей, чего он хочет, и в ее глазах он безошибочно читал, что она все поняла и разделяет его желание — и тогда становится очевидно, что только философу, в момент абсолютной ясности, дано дать волю страстям.

Усмешка Юдифи, как казалось Лео, была не просто реакцией на сказанное, а скорее вожделенным ответом на его вожделение, провозвестником той улыбки, которая, как он воображал, озарит ее лицо потом, в постели, среди объятий и ласк. Он видел, что глаза Юдифи сияют так, будто в них отражается отблеск того, о чем он сейчас думал и что ощущал, будто она разделяет его мысли и ощущения. Глаза есть зеркало души только для знающего, сказал он, имея в виду, что глаза — замочные скважины, открывающие доступ к телу. Взгляд Вальмена все не шел у него из головы. Он был теперь абсолютно уверен, что разъезд остался позади, стрелка переключилась, поезд мощно набирал скорость, устремляясь к цели, и теперь можно было немного расслабиться, удобно откинувшись в своем купе на мягкую спинку и, положив ногу на ногу, поболтать, перекусить, посмотреть в окно, какая разница, так или иначе, скоро будешь на месте. Он принялся за пиццу.

Юдифи тот взгляд, которым смотрел на нее Лео, показался немного странным, но эта странность могла быть связана с выпитым вином, или с переменчивым пламенем свечи, она не очень-то задумывалась над этим. Она загасила свою сигарету в пепельнице, улыбнувшись Лео, и тоже начала есть.

Но молчание вдруг стало нервировать Лео, наверное было бы все-таки лучше не допускать тишины и скуки, ведь обстановка в его купе так легко могла сделаться тягостной и гнетущей. Пока он размышлял над тем, что бы он мог сейчас сказать, не уклоняясь от темы, Юдифь вновь заговорила, и сначала это просто принесло Лео облегчение, а потом чувство скованности и смятения исчезло совершенно. Юдифь вновь рассказывала о жизни после путча, она была рада, что наконец-то может поделиться всем этим с человеком, которому это о чем-то говорило бы, и который при упоминании Бразилии думает не только о пляжах, самбе и кофе. Она торопилась рассказать о том, как комментировали окружающие внезапное исчезновение людей, эмигрировавших или арестованных, — равнодушно, или боязливо, или же гневно, в зависимости от того, с кем говоришь, о том, как разрывались дружеские связи из-за страха, поскольку эти связи могли оказаться компрометирующими, или наоборот, когда внезапный тупой и бессмысленный оппортунизм бывших друзей вызывал непреодолимое презрение, она говорила о цензуре, о том, как она внедрялась в головы людей и как тут же разрушала для любого думающего человека все те удовольствия, которые прежде он мог позволить себе, ни о чем не думая, потому что отныне они превратились в собственный суррогат и в некий инструмент для успокоения. Появилась праздничная повинность, рассказывала она, сотни тысяч людей выходили на улицы, чтобы приветствовать путч, эту «победу революции», как ее называли, и газеты писали: население благодарно за спасение Бразилии от коммунизма! Это было просто непостижимо, говорила Юдифь. Это, наверное, нужно испытать самому, я имею ввиду imbecils, так их у нас называли, этих придурков, внезапно они появились повсюду, среди твоих собственных друзей, среди твоих знакомых…

Рассказы Юдифи сбивали Лео с толку, они делали чужим и незнакомым что-то очень близкое, близкое им обоим. Он удивленно слушал ее голос, который словно доносился из дальней дали, и он в общем-то знал эту даль и видел ее, будто из окна с хорошим обзором; но поскольку он уже слишком давно не был на улице, все то, что он видел из своего окна, терялось в непредставимом и неизвестном. Бразилия, которую он покинул более пяти лет назад, была для Лео совершенно другой страной, чем та, о которой рассказывала Юдифь, это был потерянный рай, страна счастливого детства и юности, и первых романтических переживаний, которые оказались и последними. Вечно синее небо, каникулы в Гуаруже, нежный накат морской волны на пляже Пернамбуко, дерзкая попытка выкурить сигарету «Мустанг» с одной девчонкой, у которой на бронзовой коже капельки морской воды сверкали, словно россыпь маленьких алмазов. Признаться откровенно, картинка довольно пошлая, но у Лео она так и стояла перед глазами: кожа не была покрыта влагой сплошь, всегда это было множество маленьких капелек, и каждая сверкала, и каждая из этих сверкающих капелек была метафорой для собственного огромного чувства по любому ничтожному поводу. А у девушки, как и у Юдифи, были иссиня-черные волосы, мокрые, и она зачесывала их назад, так что видны были бороздки, оставленные гребнем, а денег хватит еще на два охлажденных зеленых кокосовых ореха и пару глотков пинги, и разговоры о том, где собираешься учиться — ты хочешь стать инженером? Нет, хочу изучать философию! И тогда этот всплеск грудного смеха, словно вскрик вспугнутого грифа урубу, взлетающего с песка, смех, какого в Вене он больше никогда не слышал, даже от таких людей, и подавно от таких людей, которые тоже считали, что изучать философию — абсурдно. Звенящий зной среди белесой желтизны и синевы, и вдруг — прикосновение руки, еще прохладной от воды, совсем иначе, чем прикосновение влажно-теплых рук, только что освобожденных от перчаток, к моей вечно закоченевшей коже — здесь, среди венской зимы. А потом снова дождь в Сан-Паулу, этот garoa, под которым сад Левингера топорщился зеленью, пестрел красными и желтыми красками, а там, в доме, теплая охра света в библиотеке, и ты сидишь в глубоком кожаном кресле, как скрипка в футляре, и слушаешь истории, подобные музыке сфер, со счастливым чувством, перерастающим в уверенность, что когда-нибудь ты сам сможешь сыграть всю эту музыку.

Цензура! Как попало слово «цензура» во всю эту историю? Разве можно ее разглядеть таким вот взглядом? В глазах у Лео возникла плотная пелена, теперь он уже ничего не видел, и то, что он не мог как следует разглядеть Юдифь, он объяснял вином, которое здесь было определенно лучше, чем в кафе «Спорт», но которому он, однако, отдал вероятно слишком большую дань. Второй бокал с вином опустел, причем за очень короткое время, и оттенок экзальтации, подмешивающийся к его возбуждению, улетучился, его удивляло, как быстро это произошло. Лео перебивал Юдифь, чтобы отвечать ей. По этому поводу следует сказать, что. Нужно отчетливо представлять себе, что. Мы ведь оба знаем, что, говорил он с наигранным подъемом, чтобы вновь возбудить этот уже испарившийся подъем в себе самом, и он принялся назидательным тоном излагать, как он и сам знал, невообразимую чушь, почерпнутую из трудов по национальной психологии, по поводу «бразильского менталитета», чушь, в которой он запутывался тем больше, чем старательнее пытался выпутаться.

Юдифь ни слова не понимала из того, что Лео теперь говорил, ей было трудно следить за ходом его мысли, она широко раскрыла глаза и смотрела на него, сосредоточившись, и, точно так же, как ждала она новую порцию заказанного вина, она подкарауливала момент, когда в непрерывной цепи фраз Лео появится маленькая щелочка, или что-то подобное, за что можно будет уцепиться, чтобы плыть вместе с ним по течению его речи, легко и естественно, как раньше, но вместо этого она налилась такой свинцовой тяжестью, что просто погрузилась в пучину этой речи, и ничего не вышло. Когда она вновь всплыла на поверхность, глаза застилала пелена, она вновь сосредоточила взгляд и пристально посмотрела на Лео, но он к этому времени успел уже вновь сказать столько фраз, смысл которых от нее ускользнул, а то, о чем он говорил сейчас, было ей понятно еще меньше. Почему он больше не рассказывал о себе, все, что он рассказывал о своем детстве в Бразилии, об этом Левингере, было так интересно, почему он не расскажет о том, как он справился с трудностями жизни, когда переселился сюда, в Вену, что он чувствовал, когда здесь, в Вене, узнал о путче в Бразилии, какую информацию получил, звонил ли в Бразилию. К чему все эти общие рассуждения о политической ситуации, о католицизме в Бразилии, о бразильском менталитете и тому подобной ерунде, ей надо было его прервать, но теперь было уже поздно, нить разговора ускользнула от нее. Возможно, его теоретические рассуждения тоже были интересны, она просто не могла уже этого оценить, да и не хотела, ей было хорошо с Лео, этим странным человеком, который сделался ей уже так близок, и если бы он сейчас замолчал, было бы чудесно. Принесли вино, она пила его маленькими глоточками, не опуская стакан на стол. Опершись на стол локтями, она обеими руками держала стакан прямо у рта, и поверх стакана следила за губами Лео, которые то и дело вытягивались вперед, сжимались, а затем снова растягивались между подвижными уголками рта, устремлявшимися в разные стороны, сдерживаемые, казалось, только скобочкой нижней губы. Она наблюдала и за его подвижными маленькими ладонями, которые ритмично раскрывались и сжимались, и все вновь и вновь устремлялся вперед указательный палец, нацеливаясь на воображаемые точки. Рот и руки Лео представлялись Юдифи маленькими экзотическими зверьками, которые заигрывали друг с другом под музыку интонаций его речи. Но то, что Лео при этом говорил, понять было действительно трудно, да и сам он, говоря, испытывал большие трудности, но не только из-за выпитого вина и из-за того, что было и на самом деле сложно придерживаться тех тезисов, которые он защищал, но прежде всего потому, что мысли его витали уже где-то очень далеко от его собственных слов. Он удивлялся тому, как мало значило то, что он говорил, разумно это было или глупо, не имело значения, изменить ничего было нельзя, все, как по рельсам, неотвратимо катило к своей цели. Он видел Юдифь, сидящую напротив него с наклоненным вперед, прямо-таки напирающим на него лицом, сейчас они вместе окажутся в постели, думал он, если не она, то кто же тогда окажется с ним сейчас в постели. Но в каком-то смысле нынешняя ситуация казалась ему совершенно ненормальной, он нес чепуху, зная, что это чепуха, Юдифь значила для него так много, уже сейчас, так много, как ни одна женщина до нее, но именно в ее присутствии ни одна простейшая фраза ему не удавалась, и никак не хотело возникать такое естественное сейчас чувство удовлетворенности, не появлялось легкого парения удачи, все шло как-то шиворот-навыворот — и вместе с тем приближалось к томительно вожделенной цели. Лео не понимал почему, он не понимал самого себя, да разве он не был всегда — не то, что сейчас — виртуозом-проводником по мастерски проторенному ложному пути? Как часто он блистал и царствовал, чтобы завершить поток своего красноречия простым «Спасибо за приятно проведенный вечер!» Его сексуальное вожделение, которое он в высшей степени демократично, если не сказать — неистово, распространял на всех женщин, ибо у него не было идеала красоты, и он не рассчитывал на духовную или достаточную душевную близость, но малейший намек на женское очарование побуждал его к грандиозным усилиям, было ли это нечто определенное в женщине, или неясное, например, то, как она улыбалась или жестикулировала, что-то в ее походке, а иногда просто то, как она была одета и какая-нибудь линия тела, очерченная этой одеждой, взаимосвязь эта находилась вне контроля его сознания, как у азартного игрока, и его великое томление, тот самый главный выигрыш, случайное крупное везение, явно связано было с тем одиночеством, которое он ощущал после почти шести лет жизни в Вене, которая так до сих пор и не стала его родиной — именно это его сексуальное вожделение всякий раз оказывалось магнитом, стягивавшим все слова, которыми обычно обмениваются при знакомстве, в гармоничные узоры, словно это железные опилки — даже если потом, когда заговорят тела, их придется смешать и разрушить без сожаления. В этой области у Лео на самом деле опыта было еще меньше, чем побед. Он был для своего возраста действительно необычайно невинен, но в этом и сам отчасти виноват. Ведь он приучил себя к одному только типу поведения — типу поведения игрока, который, даже ощущая серьезное влечение, ожидал главного выигрыша от слепо вершащего свои дела рока, позиция, которая принципиально не допускала активного любопытства и реальной оценки ситуации. По этой причине Лео чувствовал теперь, при мысли, что Юдифь — это главный выигрыш, которого он наконец-то дождался, не только эдакое лихое радостное возбуждение, но и… разочарование, и это совершенно сбивало его с толку. Разочаровывало его то, что такая женщина, как Юдифь, готова сразу лечь с ним в постель, в то время как его гораздо менее значительных знакомых соблазнить было много труднее или вообще невозможно, хотя ему, не так, как сегодня, удавалось рассыпать фейерверки остроумия, утонченного ума и обаяния, и он то и дело готов был растаять от восторга, правда, только он один. Ему так хотелось сейчас блистать остроумием до последней секунды, и затем, не долго думая, воплотить эту словесную ловкость, просто как ощущение высокого парения, в функционирование тела. И когда удастся все то, залогом чему уже было его словесное искусство, он хотел бы, не испытывая того помрачения и замешательства, наплыв которого чувствовал сейчас, ощутить: да, я влюблен!

Лео не понимал, почему именно в отношениях с Юдифью это его искусство не играло никакой роли, ведь то, чего он сейчас ожидал, превращалось тогда просто-напросто в отчаянный акт солипсизма. Да, конечно, Юдифь не такая. А с другой стороны, чувство, что в ее глазах у него нет шансов на успех, было для него уже непереносимо. Лео спросил себя, не изложить ли Юдифи свою теорию о целеположенности латиноамериканского развития, теорию, которая возникла у него однажды совершенно спонтанно, в момент внезапного воодушевления, в разговоре с одной университетской девицей, на которую он хотел произвести впечатление. Смешение колоритных латиноамериканских анекдотов с диалектикой истории из гегелевской феноменологии позволило ему сделать ошеломляющие прогнозы, которые придавали ему ощущение даже некоей своеобразной власти над историей. Поскольку у той девицы эта теория имела большой успех, он потом так часто пользовался ею, что мог подать ее действительно увлекательно. В задумчивости снял он восковой наплыв с бутылки со свечой и, разминая его пальцами, смотрел поверх съехавших на нос очков на неясное лицо Юдифи. Уже несколько минут оба молчали, Юдифь курила и смотрела на Лео. Она чувствовала, как на нее накатывает то романтическое стремление, которое, словно целительный бальзам, смягчало ее внутреннее напряжение, это странное, все вновь возникающее желание вопреки всяким разумным пределам пить, пока не свалишься под стол, эта саднящая жажда эксцесса, которую она то и дело ощущала, иногда — чтобы притупить непереносимое чувство, иногда — чтобы в момент блаженства наконец-таки потерять всякий контроль над собой и осознанно увековечить этот момент полным отключением сознания. Одержимость, появлявшаяся у нее в несчастье и в счастье — которому она, видимо, не верила. Она отметила про себя, что сейчас, слава Богу, этого не ощущала в себе, почти не ощущала, во всяком случае, ей удалось сказать: Пойдем, Лео, попроси счет!

Счет! вскричал Лео с такой неожиданной живостью, что Юдифь невольно рассмеялась, и Лео в ответ вяло улыбнулся. Они вышли из кафе, Юдифь взяла Лео под руку и тесно прижалась к нему, так что возникла удивительная гармония их шагов, но без тенденции внезапно остановиться и обняться. Ты проводишь меня? спросила она. Да, тихо ответил Лео, собираясь добавить, что живет совсем рядом, за углом, но тут Юдифь уже назвала свой адрес. Она жила в третьем округе, в одной из боковых улочек, отходящих от Ландштрассер Хауптштрассе. В машине Лео почти ничего не говорил, он был смущен, очень счастлив и одновременно — очень несчастлив. И его знобило. Юдифь снова немного опустила стекло и напевала какую-то бразильскую песенку, Лео знал ее, но забыл, как она называлась и какие там слова. Когда они повернули на Петрусгассе, тихую маленькую аллею, где жила Юдифь, она крикнула: Останови! Приехали, я выхожу. Они сидели рядом в машине и смотрели друг на друга. Руки Лео в толстых перчатках крепко вцепились в руль, хотя машина стояла. Можно ли мне, спросил Лео неприлично громко, как ему показалось, откашливаясь, подняться к тебе? Нет, сказала Юдифь, я уже очень устала и хочу спать. Она открыла сумочку, достала крохотную записную книжку и карандаш, записала на страничке свой номер телефона, вырвала ее и дала Лео, спросила его номер, и он произнес его таким тоном, словно это был шифр бронированного сейфа, и вдруг Юдифь его все-таки сейчас откроет, и ему достанутся тогда неисчислимые сокровища. Юдифь записала номер, и поцеловала Лео в обе щеки, а он все так же крепко держался за руль.

Мы замечательно провели вечер!

Да, сказал Лео, а скажи, может быть, можно все-таки подняться к тебе? Голос его перешел на хрип, он лишился рассудка, зрения, слуха и дара речи.

Созвонимся завтра, ладно? Спокойной ночи! сказала Юдифь, улыбнулась и вышла из машины, ему хотелось кричать, но была только его немая пересохшая глотка, да стук захлопнувшейся дверцы.

Еще больше, чем любить ее, ему хотелось сейчас стать ею, не обнимать ее он хотел сейчас, а быть ею — как сильно он смог бы тогда любить себя самого, с таким вот внутренним согласием и такой близостью к самому себе он сейчас с удовольствием поехал бы домой и лег спать.

Он тронулся с места, выкрутил руль, чтобы развернуться, нажал на газ и одновременно пытался разглядеть в зеркало, как Юдифь отпирает входную дверь. В зеркало он увидел, что Юдифь еще раз обернулась к нему, и затем ее фигура сразу пропала, словно ее кто-то стер, Лео откинул голову назад, потом раздался треск, потом был толчок, бросивший его тело вперед — при развороте Лео врезался в дерево на противоположной стороне улицы.

Он озадаченно уставился на это дерево, которое торчало настолько близко к ветровому стеклу, словно выросло прямо из капота, потом выбрался наружу и стал осматривать повреждения. Удар в дерево был лобовой, на бампере и капоте образовалась вмятина, фары развернулись внутрь и косились одна на другую, как у больного косоглазием, стекло на одной фаре было разбито. Внезапно рядом с ним оказалась Юдифь. Если ты сделал это специально, то тебе это все равно не поможет, все равно отправляйся домой.

Лео снова сел в машину и, дав задний ход, проехал несколько метров. Потом он проверил, не мешают ли вмятины на крыльях свободно вращаться колесам; машина в действительности не пострадала настолько, чтобы нельзя было добраться до дома. Он повернулся к Юдифи, только теперь до его сознания дошел смысл ее слов, он был совершенно ошеломлен, но она уже исчезла, он увидел только пар от ее дыхания, повисший в холодном воздухе, и, словно большая стрела, указывавший на закрытую дверь дома, где жила Юдифь. Домой, в седьмой район, он поехал медленно по ночным, словно вымершим улицам Вены, и в пути все его соображения, все мысли крутились, как привязанные к месту, вокруг одной мысли — о Юдифи. Любовь, от которой было почти больно, и ненависть, глубокая, глухая ненависть. Когда дверь дома с грохотом закрылась у него за спиной, это прозвучало так, словно он хлопнул дверью в гневе, но на самом деле от выпитого вина он просто плохо контролировал себя, он не стал включать на лестнице свет, и тут же через несколько шагов запнулся и чуть не упал. Потом вышел во внутренний двор, его квартира находилась по второй лестнице. Вымощенный булыжником двор заполняли ангелы, молящиеся ангелы, поющие ангелы, коленопреклоненные и взлетающие ангелы, ангелы со свечами в руках и ангелы, несущие лампады, ангелы-хранители и целые группы обнявшихся ангелов, плиты с рельефами из ангелов, пустыня, наполненная каменными ангелами, которые в серо-голубом ночном свете являли собой ветшающую картину художественно-ремесленного искупления. Ангелы эти были произведениями и образцами кладбищенского скульптора Заградника, у которого здесь, во дворе, была мастерская. Чертов Заградник, подумал Лео, поднимаясь по лестнице.

Серо-голубой свет падал через окно во влажно-прохладную спальню Лео. Лео засыпал, и в ушах у него опять звучала мелодия, которую напевала в машине Юдифь.

Это была старая самба «Если ты поклянешься», одна из любимых пластинок Юдифи, которую она теперь поставила дома, налив себе рюмку водки и закурив сигарету. Она даже при самой сильной усталости не могла сразу лечь в постель, ей всегда нужно было переждать, пока развеются или сотрутся последние впечатления и мысли, дождаться, когда она полностью освободится от них и вновь обретет невинность, как экран в кинотеатре после окончания фильма, когда промелькнет и исчезнет последнее имя в титрах и выключат проектор, и только тогда она могла закрыть глаза. Юдифь не любила валяться в постели, сон не был для нее наслаждением, которое она заранее предвкушала и которое хотела бы продлить. Если она просыпалась очень рано, проспав совсем недолго, и если ничто не заставляло ее сразу встать, она всегда ощущала такое сильное сердцебиение, будто только что выпила кофе, и тут же вскакивала с постели. В раннем детстве и в школе ее заставляли обязательно спать после обеда, и Юдифь всегда воспринимала это правило, введенное матерью, которая сама была не прочь соснуть после обеда часок-другой, как мучение, как бессмысленную помеху в игре или в чтении — в занятиях, которые ей так хотелось продолжить.

Услышав однажды рассказ отца, что, мол, такому-то повезло, потому что он умер во сне, умиротворенно заснул и просто больше не проснулся, она не могла понять, в чем же ему, собственно, повезло. Но тот факт, что во сне можно умереть, породил настоящую фобию, идею-фикс, что ей суждено умереть именно так, и что всякий раз, когда она проспит почему-либо дольше, чем обычно, ей грозит смертельная опасность. Поэтому в часы обязательного послеобеденного сна она всегда бодрствовала и лежала, сосредоточившись только на том, чтобы не заснуть и не пропустить тот момент, когда, наконец, придет мама и поднимет ее. С этим связаны были скорее всего и трудности при попытках заснуть, а также то отчетливое ощущение длительности времени, например, час казался ей вечностью, или ночь — она могла длиться всю жизнь, ничего удивительного, если она закончится смертью.

Иногда кажется, что времени так мало, что не стоит и затевать какое-либо дело. Юдифи подобные чувства были незнакомы. Она легко брала на себя обязательства выполнить что-либо за час, но в течение этой маленькой вечности она предпринимала деятельность такого масштаба, будто впереди у нее целый день, и этот один час оказывался действительно столь же продуктивен, как целый день. И она всегда наслаждалась часами, которые ей удавалось украсть у сна, как вот сейчас, оттягивая момент, когда придется лечь, но не собираясь по этой причине на следующий день поспать подольше, и воспринимала все это как маленький триумф, даже если ее самым горячим желанием было «отяжелеть» наконец настолько, чтобы ощутить не только свинцовую усталость тела, но и уверенность в том, что сейчас она без сложностей, без лишних мыслей и без страха сможет заснуть. С рюмкой водки и сигаретой в руках она ходила по комнате взад и вперед, слушая музыку, иголка иногда подскакивала, потому что проигрыватель стоял на полу, который слегка сотрясался от ее шагов. Она скорчила раздраженную гримасу и принялась пить. Звучала самба «Se você jurar» — «Если ты поклянешься», которую она внезапно стала напевать в машине, пока они в странном молчании ехали домой. И вот Атаульфо Альвес пел теперь те слова, которые не мог вспомнить Лео, когда узнал мелодию, и только сейчас ей пришло в голову, что Лео обязательно должен был пропеть эти слова, и то, что она начала напевать именно эту самбу, связано было с теми чувствами, которые она испытывала к Лео. «Женщина — это игра / которую выиграть трудно / Мужчина — известный глупец / и неисправимый игрок / Мне остается одно: / если ты мне в любви поклянешься / все поставить на карту и вновь в пух и прах проиграться / Или же выиграть все». Ей вспомнились руки Лео, эти маленькие руки, которые так нежно, и вместе с тем так властно двигались у нее перед глазами, пока не спрятались в эти глупые толстые перчатки, которые, казалось, были скорее частью руля его машины, чем принадлежали ему самому. И эта ребяческая выходка, когда он трахнулся о дерево, ну и дурак же он — ele é um bobo, подумала она, но все это обволакивалось ощущением приятного тепла где-то в животе, хотя оно могло быть и из-за водки. Она плеснула себе еще немного водки и принялась снова ходить по комнате. Иголка вновь подскочила, и она выключила проигрыватель. Кожа у Юдифи была настолько гладкой, что казалась искусственной. В этой коже словно не было пор, а под кожей не было сосудов. Кожа ее лица, на которой не было ни одного прыщика, ни единой морщинки, напоминала эмалевую маску. Но когда Юдифь очень-очень уставала — сочетание «смертельно уставать» она не употребляла, — тогда глаза у нее опухали, и вокруг них появлялись густые черные тени и круги, словно еще одна маска, поменьше. Юдифь стала рассматривать круги вокруг своих опухших глаз в зеркало, которое висело на стене, другое зеркало стояло на письменном столе, третье висело на уровне глаз над книжной полкой, в свободном пространстве между книгами. Застыв, не двигаясь, смотрела она на свое отражение, словно рассматривала в микроскоп срез клетчатки, над которой производила опыты. Когда отражение начало расплываться, как будто вот-вот растворится и исчезнет на серебристой поверхности зеркала, она уже знала точно, что теперь сможет заснуть без малейшей рефлексии. Она залпом выпила водку и легла.

Лео удалось железно выдержать данное самому себе слово, не звонить Юдифи сразу, а сначала подождать, не позвонит ли она ему в течение целой недели, за одним-единственным исключением — но тогда он не застал Юдифь дома. Эта единственная попытка показалась ему великим унижением, когда он, нервничая, весь в поту, прижимал к уху телефонную трубку, и эти бесконечные монотонные гудки, пока он все вновь пытался откашляться, и постоянное напряжение — а вдруг она все же сейчас возьмет трубку. Но после этого случая он был уже бескомпромиссен и верен своему решению, отчасти потому, что сразу после этого он заболел. Болезнь дала о себе знать уже в тот день, когда он был у родителей, на следующий день после того, как он познакомился с Юдифью — «на следующий день после аварии», как бы он выразился. Родители пригласили его по случаю его же дня рождения, который предстоял, правда, только в апреле, но отец именно в это время должен был уехать в деловую поездку, а он хотел бы повидаться с Лео еще до отъезда.

Лео собирался попросить у отца денег на ремонт машины, пусть бы они ему сделали такой подарок к дню рождения, хотя он знал, что родители уже приготовили для него подарок. С тех пор, как они вернулись в Вену, его раздражала та прямо-таки христианская занудность, с которой он получал все время одно и то же, и его никогда не спрашивали, что ему подарить. К Рождеству и к дню рождения он неизменно получал «что-нибудь из теплых вещей», жилет или джемпер толстой вязки, теплое белье для ревматиков, иногда — синий костюм из плотной шерстяной ткани, рассчитанный на зиму, в этом костюме он потом ходил и летом, потому что другого костюма у него не было. Вдобавок ему всегда дарили пару перчаток, и Лео постепенно сделался обладателем самой большой частной коллекции перчаток в Вене. Это безусловно было связано с тем, что его отец занимался оптовой торговлей текстильными товарами, и каждый раз, когда нужен был подарок для Лео, его мать отыскивала что-нибудь подходящее «среди отцовского товара», как она выражалась, заворачивала выбранное в уже использованную подарочную бумагу, которую добывала в универмагах, прося запаковывать каждую покупку будто бы «для подарка», и потом складывала ее в уродливый шкаф, где хранились также коробки с конфетами и бутылки со спиртным, которые она по различным поводам получала в подарок и собирала сюда, не распаковывая, чтобы при случае передарить, когда родителей приглашали в гости. Запакованный подарок мать клала на комод, на котором сверху стояло зеркало, она называла его «зеркалом Психеи»; когда Лео приходил, она всякий раз говорила подчеркнуто отстраненно, словно боялась сама дотронуться до этого хлама и заразиться отсутствием вкуса, которое приписывала своему сыну: Твой подарок, Лео, лежит у зеркала Психеи!

Лео так сильно ненавидел свою мать, что готов был убить ее, но только в том случае, если бы это было блестяще исполненное преступление, потому что если бы ему пришлось понести из-за нее наказание — из-за нее! — для нее это было бы очередным триумфом. Уже по дороге к родителям Лео трясло от ненависти. Один тот факт, что его мать ни единого раза, насколько он себя помнил, не нашла для отца ни одного ласкового слова, ни разу не была с ним нежна, ни разу не бросила на него хотя бы взгляда, который можно было бы истолковать, как проявление ласки, это для такого мягкого, во всех отношениях приятного человека, который был столь же корректен, сколь и слаб, столь же усерден, сколь тщетно жизнерадостен и полон жажды любви, который от неясного ожидания счастья и от извечного натужного оптимизма готов был лопнуть, словно наполненный водой воздушный шарик, одно это Лео никогда не мог простить своей матери. Несмотря на то, что он презирал отца именно из-за этой мягкотелости, из-за его болезненной манеры приспосабливаться. Пересаживаясь на Рингштрассе из одного трамвая в другой, Лео подумал, что восхищается родителями Юдифи, насколько он мог их себе представить, их отказ вернуться в Вену — В Вене нас преследовали, а здесь мы можем спокойно жить и работать! — их позиция была для Лео совершенно понятна, она казалась ему ясной, сильной и последовательной. А ведь его родители тоже вынуждены были бежать из Вены, чтобы спасти свою шкуру, и потом, в Бразилии, им жилось хорошо, даже очень хорошо, и он тоже вырос в Бразилии, и, казалось, этого было достаточно, чтобы сделать вывод: Вена — это название места, где ты родился, и ничего больше. Зачем возвращаться? Зачем позволять всяким Заградникам высекать в камне убийственную программу: Родился и умер в Вене?! Но мало того, что родители Лео вернулись в Вену, хотя в Бразилии они уже добились солидного положения, к тому же вернулись они не с чувством триумфа и собственного достоинства, как победители, нет, наоборот, пугливо и лицемерно принялись печься о своей глупой репутации, и его отец, чтобы получить это смехотворное так называемое «оправдательное удостоверение», склонялся в три погибели перед чиновниками, которые уже успели послужить и в нацистском аппарате. Но и этого было мало, это все были еще цветочки, в Вене отец вдруг начал праздновать Рождество, потому что так делали все. Ежемесячно внося с одной стороны определенный вклад в еврейскую общину, он, с другой стороны, принялся праздновать Рождество, это здесь делают просто так, это не имеет ничего общего с религией, это общественный, культурный долг, а если смотреть в корень, то и долг делового человека, он получал от клиентов и деловых партнеров рождественские подарки, по большей части те самые коробки конфет и бутылки, которые мать складывала в этот ужасный шкаф, и он знал, что им со своей стороны тоже придется делать подарки и устраивать праздник в фирме. Но дома-то? Дома, в своей квартире, где никто не мог проконтролировать уровень его приспособленности, ассимилированности, верноподданности, поставили елку, и его болтливый, елейный отец не постеснялся исполнить несколько рождественских песен перед вручением подарков, и Лео подарены были перчатки в мятой подарочной бумаге от универмага «Гернгрос». Пока мать, застыв, прямая, как палка, холодным взглядом следила за правильностью всего хода церемонии, чтобы все было так, как, по ее мнению, должно было быть, отец из кожи вон лез, выводя «Тихая ночь, священная ночь», словно за ним пристально наблюдали все правоверные католики Вены.

Когда трамвай повернул с Ринга на Ландштрассер-Хауптштрассе, он «по неизвестным причинам», как сообщалось на следующий день в газете, сошел с рельс, но Лео сразу почувствовал муки нечистой совести, ему казалось, хотя он этого отчетливо и не осознавал, что потрясавшая его ненависть, его вибрирующая и вырывающаяся из-под его власти ярость по отношению к родителям была причиной несчастья. Всем пассажирам пришлось выйти, но пока большая их часть, собравшись в кучки, изучала и комментировала случившееся, Лео пустился почти бегом с места происшествия, словно настоящий преступник. Поскольку трамвай, сошедший с рельс, перегородил трамвайные пути, и все трамваи за ним стояли, Лео вынужден был идти пешком до площади Рудольф-фон-Альт и, ощущая на влажной от пота коже холодный ветер, уже знал, что эта идиотская пробежка ему дорого обойдется. Отец открыл дверь, лицо его блестело, словно смазанное маслом. Как всегда, когда он встречал сына, казалось поначалу, что он хочет заключить его в объятья, но потом его раскинутые руки вытягивались вперед, словно он хотел оттолкнуть пришедшего, избавиться от него, после чего левую руку он опускал, а правой легонько похлопывал сына по плечу, говоря: Здравствуй, мой мальчик! Как всегда, Лео и на этот раз поймался на первое впечатление, он невольно тоже раскинул руки, чтобы обнять отца, от внутренней взбудораженности и нечистой совести еще более порывисто и взволнованно, чем обычно, и как раз в тот момент, когда движения отца плавно переходили в оборонительную позицию, поскольку его страх перед физическим прикосновением был очень велик и на этот раз он тоже одержал верх, Лео остался стоять, как всегда, в очень глупой позе, и это было так мучительно, что отец не долго думая развернулся, сказал: Проходи, Лео, и пошел вперед, в гостиную. Там, окаменев, стояла его мать, положив руку на спинку стула, у обеденного стола, уже накрытого к чаю. Он быстро поцеловал ее в щеку, которую она ему молча подставила, и пока в нем боролись отвращение и сострадание из-за волос у нее на подбородке, которые в последнее время стали заметнее, она сказала, бросив на него испытующий взгляд: Лео, ты что, не стрижешься? Так ходить не годится!

Лео сказал, что на улице сильный ветер, и… В таких случаях надевают головной убор! сказала мать. Садись, Лео, сказал отец, непрерывно потирая руки, словно предвкушая невиданное наслаждение, садись, рассказывай! Что новенького?

На маленькой тарелочке лежали четыре узких ломтика сладкого пирога, и мать положила сначала кусочек отцу, потом Лео, и наконец — себе, и затем в том же порядке налила всем чаю.

С полным ртом не разговаривают. Прекрасный предлог, чтобы не начинать рассказ сразу, и Лео с облегчением, граничащим с паникой, проглотил свой кусок, слишком поздно заметив осуждающий взгляд матери, ведь он ел руками, вместо того, чтобы воспользоваться вилочкой. Он слышал стук вилок родителей об их десертные тарелки, словно костлявый палец с упреком стучал по его груди. Но было уже поздно, его тарелка была пуста, и он с вожделением уставился на последний кусок пирога, который лежал на тарелке посредине стола. Забирай его себе, сказал отец, у нас еще есть. На кухне ведь есть еще? спросил он у матери, бери, бери, Лео.

Лео посмотрел на мать и сказал: Нет, спасибо, достаточно. Волосы у нее выглядели так, словно уложены были горячими щипцами.

Лео заметил, что его бьет дрожь. Он отодвинул свой стул от стола и положил ногу на ногу, и невзначай так сильно пнул ногой ножку стола, что чашки на блюдцах задрожали и расплескался чай. Внезапно ему стало очень жарко, и тут же — холодно.

Зачем Лео понадобилось рассказывать все это так подробно, когда через восемь дней, едва оправившись от простуды, он встретился с Юдифью в кафе «Ландтманн»? Юдифь, казалось, слушала невнимательно и нетерпеливо. Они сидели за столиком у окна, и Юдифь все время смотрела сквозь стекло на Рингштрассе или мимо Лео вглубь кафе, словно высматривала официанта, чтобы расплатиться и сразу уйти. Лео тоже чувствовал себя не в свой тарелке. Он целую неделю провел дома в одиночестве, с высокой температурой, и людное кафе показалось ему местом невероятного скопления людей, которые его утомляли, невнятный гам в помещении представлялся ему оглушительным и напоминал хоровую декламацию. Ему казалось поэтому, что он прекрасно понимает торопливость Юдифи, ведь сам он ощущал нечто подобное, но надо сказать, что его возбуждение от этого только усилилось. Нетерпеливость и невнимательность Юдифи вызывали у него чувство, что для разговора в его распоряжении очень мало времени, и вместе с тем каждая сказанная им фраза вызывала столько ассоциаций и воспоминаний, что ему хотелось как можно точнее описать каждую деталь, привлекая для объяснений еще более глубокие пласты, чтобы его речь была понятнее. Но чем быстрее он говорил, чтобы максимально быстро сформулировать хотя бы самое важное, тем больше появлялось причин растягивать разговор до бесконечности.

Я хочу, чтобы ты поняла, говорил Лео, какая буря чувств поднялась в моей душе, когда я задел ногой ножку стола.

Лео наклонился над столиком далеко вперед, словно хотел прошептать Юдифи что-то на ухо. Юдифь нервно затянулась, дым, словно решетка искусной работы, поднимался, скрывая лицо Лео, он колыхался, как тонкий занавес, за которым Юдифь приблизила к нему ухо, нет, она снова отвернулась к окну, чего хочет Лео, исповеди и искупления? Перейти в другую веру от отчаяния по поводу того, что его отец праздновал Рождество? Лео сжал лицо ладонями и принялся рассказывать с таким жаром, будто все это произошло вчера: как однажды, когда он был еще совсем маленьким, родители взяли его с собой на бридж в дом знакомых австрийских эмигрантов в Сан-Паулу. Несколько часов кряду просидел он в кресле сбоку от стола, за которым шла карточная игра — во всяком случае ему запомнилось, что это было несколько часов — и вел себя тихо, как ему и было велено. Он ума не мог приложить, чем ему еще заняться, то есть он только то и мог, что сидеть тихо и смотреть вокруг. И он уже все в этой комнате рассмотрел, переводя взгляд с одного на другое. И вдруг его мать, которая за все время, пока они были в этом доме, ни разу не обратила на него внимания, повернулась к нему и сказала: Не болтай ногами! Потом взяла карты, которые как раз раздавали и стала играть дальше.

Именно об этом я вспомнил сейчас, сказал Лео, о полном презрении моей матери ко всему, что не находится под контролем, ко всему, что не удается во всякую минуту твердо держать в руках, как держала она себя, все это были для нее неосознанные животные порывы, которые она презирала, она всегда внушала мне чувство, что я есть воплощение тупых, низменных устремлений, тут она всегда судила убийственно, и — и! повторил он, потому что Юдифь опять посмотрела в окно, придвинулась совсем близко к стеклу, интересуясь, что там за шум такой, Лео заговорил громче, не намного, потому что горло у него еще болело, к тому же он вовсе не хотел силой голоса заглушить то затаенное, что прорывалось наружу в лихорадочной нервозности Юдифи. И, проговорил он уже громче, это было еще далеко не все. Родители крайне редко брали его с собой, постоянное исключение составляли только визиты к Левингеру, который сам требовал привести к нему его, Лео. Как правило же его оставляли дома под наблюдением служанки — empregada — с грубым, бесформенным телом, отталкивающим, нездоровым, землистым цветом лица, с невероятным подобострастием и страхом относившейся к его матери. А у матери была привычка, вернувшись домой, надевать белые перчатки и, обгоняя униженно и нервно спешащую за ней служанку, обходить дом, проводя на ходу рукой по мебели. И горе служанке, если кончики пальцев белоснежных перчаток не оставались такими же в конце обхода. И вот представь себе, говорил Лео, растирая виски, тут-то и таится самое главное: Мария, эта самая empregada, так боялась матери, что всякий раз, когда родители уходили, привязывала меня, маленького ребенка, бельевой веревкой к ножке стола в столовой, чтобы, пока она все моет и убирает, я незаметно не навел где-нибудь беспорядок и не запачкал бы что-нибудь, ведь за это ей грозило наказание от матери. Только когда она замечала, что родители входят в дом, она быстро отвязывала меня и затем совершала вместе с матерью тот самый инспекторский обход.

Это неправда, сказала Юдифь.

Правда, правда, ответил Лео, и как раз об этом я невольно вспомнил, когда задел ногой ножку стола, и моя мать — именно она — снова с упреком посмотрела на меня. Не я, а она — этого я не понимаю. Мне вообще непонятно, почему Мария не уволилась, и еще меньше понятно, почему я никогда не рассказывал об этом матери. Наверное, я думал, что она и без того об этом знает и сама так велела, потому что она ведь всегда только этого и хотела, а именно — чтобы я вел себя тихо.

Сутолока в кафе нарастала, на несколько секунд у Лео создалось впечатление, что за соседними столами люди в ужасе обсуждают рассказы Лео о его матери, кто-то у него за спиной прокричал: Это уголовное дело, от неожиданности Лео бросило в жар, наверное, он слишком рано встал с постели, а теперь болезнь вернулась, и у него снова поднимается температура.

А деньги на ремонт машины ты получил? спросила Юдифь.

Лео сказал, что потом он все-таки рассказал о своем несчастье, хотя атмосфера в доме с самого начала создалась очень неприятная, но такой она, впрочем, была всегда, так что он, конечно, рассказал об этом, но очень кратко и в общих чертах, как об уличном происшествии, которое с каждым может случиться, и, объяснив дело таким образом, сказал, что, если бы он, в преддверие предстоящего дня его рождения, имел бы возможность высказать пожелание, то он хотел бы просить, в качестве исключения, конечно, некоторой финансовой поддержки, чтобы оплатить ремонт машины, поскольку это совершенно не запланированные расходы, которые никак не укладываются в ту сумму, которую он получает от них раз в месяц.

На день рождения деньги не дарят, сказала мать. Твой подарок, Лео, лежит у зеркала Психеи.

Вдобавок ты должна знать, сказал Лео — но продолжить фразу он уже не смог, потому что сразу несколько человек вскочили из-за столиков в центре зала и у стены и подбежали к столам, стоявшим у окна, чтобы посмотреть на улицу. Рядом с Лео неожиданно оказался официант, он тоже с любопытством смотрел на Рингштрассе и что-то говорил про дикарей, которые снова разгулялись. Лео перевел взгляд с черного смокинга официанта на улицу, где не увидел ничего, кроме невообразимой беготни, люди носились по Рингштрассе почем зря, они пролетали мимо окон кафе в надвигающихся сумерках, как вереницы черных теней, слышались гудки автомобилей, и — неужели это выстрелы? В любом случае это был звук взрывов, грохот, который, смешиваясь с людским гомоном в кафе, казался странным и ненастоящим, словно запакованным в вату.

Демонстрация против Бородайкевича, сказала Юдифь.

Против кого? спросил Лео.

Против Бородайкевича. Это старый нацист, который преподает в университете курс международной торговли. Лео, ради Бога, это ты должен знать. Антифашисты устроили демонстрацию, потому что он все время читает правоэкстремистские и антисемитские лекции. Позавчера уже был митинг, и на людей напали неонацисты, и…

Откуда я мог знать? сказал Лео, я болел.

И на сегодня тоже была намечена демонстрация, сказала Юдифь, это она и есть. И нацисты снова тут как тут. Пойдем, Лео, мы должны выйти на улицу.

Они бы лучше учились, сказал официант. Пойдем, Лео, мы уходим, сказала Юдифь и заплатила за свой кофе, не дав официанту на чай, тогда Лео, которому это было неприятно, расплачиваясь за себя, прибавил чаевых.

Дурак эдакий, сказала Юдифь, надевая пальто.

Что нам делать сейчас на улице, сказал Лео, мне кажется…

Ты что, Лео, неужели ты останешься здесь сидеть, в то время как на улице неонацисты будут избивать антифашистов?

Мне кажется, говорил Лео, обстоятельно застегивая пальто, что нет особого смысла в том, что нас тоже изобьют. Юдифь, послушай…

Она уже бежала к выходу из кафе, он поспешил за ней, эта строгая, прямая походка, аскетически стройное тело, нет, она не напоминала ему мать, которая бывала точно такой же. Он был словно оглушен и полон страха, не столько из-за опасности, которая, возможно, грозила им на улице, сколько из-за опасности потерять любовь этой женщины, которую он так желал, потерять раньше, чем ему удастся ее завоевать. Перед кафе он испуганно взял Юдифь за руку, ее шерстяную рукавичку — в свою бесформенную перчатку на меховой подкладке, куцее ощущение без отчетливого чувства прикосновения, площадь перед кафе и Бургтеатером, улица Рингштрассе — все было заполнено людьми, тысячами людей, и кругом — все в движении, какая-то беготня, кого-то тащат, рукавичка выскользнула из меховых тисков перчатки, — пойдем туда! крикнула Юдифь, Лео побежал за ней, и вдруг прямо перед собой увидел троих молодых парней в кожаных куртках, которые размахивали железными цепями. Лео, втянув голову в плечи, рванул куда-то в сторону, тут начали взрываться хлопушки и щелкать петарды, он хотел было перебежать на противоположную сторону Рингштрассе, но оттуда на него надвигалась сплоченная фаланга с криками «Да здравствует Освенцим!» Он прижался к стене дома, кругом бушевал оглушительный гвалт. Да-здрав-ству-ет-сво-бо-да-пре-по-да-ва-ния! Сво-бо-да! Где же Юдифь? Лео опять сорвался с места, он бросился в том направлении, куда до этого побежала Юдифь, но что это? Ножи! Ножи и горящие факелы пролетали над головами, описывая мерцающие дуги над теснящейся толпой, на-цис-ты-прочь! На-цис-ты-прочь! Казалось, все это подчиняется какому-то хореографическому замыслу, которого Лео вообще не понимал, он чувствовал удары в спину и в бока, и тоже начал уже отмахивать во все стороны, он хотел только одного — выбраться отсюда. Внезапно он оказался на ступенях Бургтеатера, взбежал по ним, укрылся за колонной и с этого возвышения наблюдал все происходящее. Летели яйца, апельсины, помидоры, в гуще студентов, которые несли транспаранты против Бородайкевича, вдруг потянулись вверх струйки дыма, транспаранты перекосились и упали в толпу, а студенты, втягивая головы в плечи, бросились врассыпную, закрывая руками лица; эти сволочи бросают бомбы со слезоточивым газом, крикнул один из них, задыхаясь, он неожиданно оказался рядом с Лео, бомбы со слезоточивым газом, ну и сволочи. Люди непрерывно убегали, но, как ни странно, площадь не пустела, на ней все время появлялись новые люди. Кто-то снова рвался в бой, люди пытались собраться в прежние группы. Это особенно удивляло Лео, и он поймал себя на том, что даже восхищается ими. Потом он увидел, как молодые ребята стараются преградить путь своим соперникам с помощью палок от флагов, а те размахивают железными цепями, резиновыми шлангами или стальными прутьями, и снова испугался. На-цис-ты-прочь! На-цис-ты-прочь! Жи-ды-во-ню-чие! Жи-ды-во-ню-чие! А блюстители порядка с повязками на рукавах кричали: К памятнику Республики! К памятнику Республики! Они пытались как-то организовать поток демонстрантов и придать ему единое направление. Лео в полном оцепенении стоял и смотрел со своего возвышения на весь этот спектакль, словно сквозь перевернутый и запотевший театральный бинокль. Расплывающийся дым от бомб со слезоточивым газом и от факелов, который застилал прорезанную светом уличных фонарей темноту, грязноватой молочной пеленой вставал у него перед глазами, его восприятие окружающего, каким бы острым оно ни было вначале, притупилось. Распорядители, пробегая мимо, выкрикивали теперь лишь «К парламенту!» Вдруг он увидел и полицию, она образовала заграждение между демонстрантами и неонацистами, демонстранты выстроились в колонну и шли, скандируя свои лозунги, а неонацисты выкрикивали свое. Вонючие коммунисты! слышал он. Улица Рингштрассе перед Бургтеатером постепенно пустела, смешно, подумал Лео, все антифашисты в анораках, неонацисты — в кожаных куртках. Где же Юдифь? Он вяло поискал ее глазами в редеющей толпе, но, конечно, не нашел. Два или три раза он готов был уже крикнуть «Юдифь!» только потому, что замечал среди демонстрантов девушку, и только тогда ему бросилось в глаза, как мало женщин участвовало в демонстрации. Конечно, все они сидят со своими дружками в кафе, думал он, или лежат со своими дружками в постели. Юдифь. Он еще добрых четверть часа просто стоял на месте, словно слепой перед потоком мчащихся машин, который ждет, что кто-то возьмет его за руку и переведет через улицу. Тут только он заметил, как ему холодно, его била дрожь, несмотря на костюм из толстой ткани и теплое пальто, даже руки у него мерзли, хотя перчатки были на меху, на день рождения он получил новые перчатки и вязаную жилетку. Надо тепло одеваться, кто тепло одет, тот снесет сто бед, говорила его мать так, словно спасением от нацистов она обязана была теплой одежде. Ты же знаешь, сказал отец, когда мать убрала со стола и на секунду задержалась на кухне, ты знаешь, мама желает тебе добра, она хочет, чтобы у тебя были теплые вещи, но машину тебе, конечно, надо отремонтировать, я понимаю, и он торопливо достал из бумажника две банкноты и сунул их Лео. Спасибо, папа, сказал Лео, разумеется, именно в тот момент, когда мать возвращалась в комнату. А как у тебя с учебой? неестественно громко спросил отец. Спасибо, папа, хорошо.

Хорошо. Работаешь ли ты над диссертацией?

Он стоял на ступенях Бургтеатера и наблюдал спектакль, происходящий на улице. Словно статист, собравшийся сыграть некую роль в жизни одной статистки. Ему было так холодно. Он пошел обратно к своей машине, которую поставил между Бургтеатером и народным парком. Он шел очень медленно, посматривая вокруг, не ищет ли его Юдифь. И вдруг развернулся и побежал обратно в кафе. Может быть, она вернулась в кафе и ждет его, ведь они договорились встретиться там. Но ее не было. В кафе было теплее, и ничего больше. Значит, обратно к машине и домой.

На капоте его машины, которую он только утром пригнал из ремонта, была вмятина спереди, а бампер был погнут и свернут на сторону. Видимо, демонстранты забирались на машину и прыгали по ней. Лео заплакал. О том, что во время этой демонстрации один человек был убит, он узнал из газет только несколько дней спустя.

С криком Лео пнул ногой радиатор машины, стоявшей сзади него. Но машина не пострадала. Было явно не так-то легко сделать вмятину на автомобиле. Нога у него потом еще два дня болела.

Лео выглядел совершенно больным, когда Юдифь пришла к нему на следующий день вечером. Она позвонила ему, и он сказал, что болен, какой-то рецидив, и поэтому из дому он не выходит. Но будет рад, если она к нему зайдет. У него не только явно был насморк, но и вообще — такое страдальческое выражение лица, что Юдифь в порыве материнского чувства готова была уложить его в постель, напоить горячим чаем, чтобы он как следует пропотел, и потом оберегать его сон и его лихорадочные сновидения. Налет этого чувства все-таки еще оставался, когда Юдифь, пытаясь от него избавиться, сказала: Сейчас ты сразу поправишься. Посмотри, что я тебе принесла. Она открыла свою плетеную сумку, еще не успев снять пальто, и достала бутылку бразильской тростниковой водки — это последняя бутылка пинги, которая была у меня дома, но я ни в коем случае не хотела пить ее одна.

Юдифь невольно улыбнулась тому, как трогательно Лео подготовился к ее приходу, на нем был серый фланелевый костюм с жилеткой, он похож был на старого профессора, который искупался в источнике вечной молодости, но при этом не смог освободиться ото всех своих старческих недугов. Ты и дома, оказывается, всегда при таком параде, сказала Юдифь, проведя рукой по лацкану пиджака. Что? сказал Лео, а, ты имеешь в виду костюм, да нет, эти костюмы мне все время дарят родители, они из ассортимента отцовских товаров, я же тебе рассказывал, у меня ничего другого и нет.

А вот, сказала Юдифь, как фокусник, вынимающий кролика из шляпы, и вынула из сумки ананас, вот настоящий бразильский фрукт — abacaxi, ананас, сказала она, fruta bem tipica brasileira, я так по ним соскучилась, сказала она, ты увидишь Лео, он пойдет тебе на пользу.

Лео растрогался.

Их продавали на рынке, и я просто не могла устоять.

Проходи, проходи, говорил он, совершая массу движений во имя этикета, помогал снять пальто, ходил туда и обратно, с необычайным проворством размахивая руками, садись, пожалуйста, устраивайся поудобнее, ой, извини, сказал он и убрал книги, лежавшие в кресле, положил их на пол рядом с креслом, тут же поднял их и переложил на письменный стол, потом лихорадочно начал подбирать с пола разбросанные повсюду книги, журналы и бумаги, подхватил и свой портфель, стоящий посреди комнаты, и понес все на письменный стол. Казалось, он непрерывно кланяется и сгибается в три погибели.

Брось, Лео, у меня дома все выглядит точно так же, если я работаю, и это мне совсем не мешает. Садись, сказал он, подожди, я принесу стаканы и тарелки, и вышел.

Маленькая кушетка, обтянутая грязноватой коричневой тканью, на ней — свалявшееся коричневое одеяло, как из богадельни, и впечатление было такое, словно Лео спал на ней всегда в одежде, не снимая ботинок, готовый каждую минуту вскочить и спастись бегством. Ему пришлось бы тогда только побросать свои книги и папки в чемодан, который лежал на полу справа от письменного стола. Слева от стола — старое кожаное кресло, которое теперь, уже освобожденное от лежавших на сиденье книг, выглядело в спешке покинутым, рядом с ним — маленький журнальный столик, на нем телефон и чайная чашка, она пустая, и на донышке — засохшие коричневые остатки чая. Сбоку у стены шкаф. В нем, наверное, белье, книги, а может, и пусто. Возможно, белье хранилось и в чемодане. В углу комнаты стояла маленькая железная печурка, которую топили углем. Она была еще теплая. Значит, тот, кто здесь жил, исчез недавно. Нигде не видно было ни одной личной вещи, которая помогла бы определить, кто здесь живет, какие у него пристрастия, вкусы, какова история его жизни. Не было ничего, что выдавало бы потребность в обустройстве этого помещения для жилья. Словно кто-то жил здесь совсем недолго, и прочел здесь несколько книг, да сделал кое-какие пометки карандашом. Карандаш на столе был единственной письменной принадлежностью, которую она увидела. А если карандаш здесь забыли — не велика беда. Цветов на подоконнике не было, ведь за ними нужно ухаживать, и они погибнут, если жизнь увлечет тебя дальше. Не было и картин, нет, все-таки одна была, на письменном столе за стопкой книг стояла фотография в красивой рамке из бразильского дерева. Юдифь взяла ее в руки, на ней был изображен мужчина средних лет, снимок был сделан в уличном кафе, да ведь это — верно, никаких сомнений быть не могло, это снято на Копакабане в Рио, у человека был богемный вид, как у героев бразильских фильмов сороковых или пятидесятых годов, соломенная шляпа, светлый костюм с большим платком в нагрудном кармане, черно-белые ботинки. Юдифи показалось, что у этого человека было некоторое сходство с Лео, что-то общее в очертаниях рта и носа, но ручаться она не могла.

Где же Лео? Вдруг у нее появилось чувство, что он действительно сбежал и бросил ее здесь одну. Она поставила портрет на место и прислушалась. Звуки, которые доносились с кухни, ее успокоили. Она посмотрела в окно как раз тогда, когда Лео снова вошел в комнату, увидела освещенные окна напротив, а внизу грязно-серебристое сияние булыжника и каменных изваяний, и тут же в оконном стекле отразился Лео, поставивший на письменный стол поднос с двумя стаканами, тарелкой, на которой лежал уже очищенный ананас, и большим ножом, который он теперь взял в руки. Она видела Лео, стоящего позади нее с ножом, вот он посмотрел на нее, она видела, как он стоит там с ножом, шагах в четырех за ее спиной, и одновременно видела его перед собой, словно некий призрак, парящий перед нею в темноте двора, ей казалось, что у нее появились глаза на затылке, и в то же время она будто стояла с ним лицом к лицу, он неподвижно застыл перед нею в воздухе и смотрел на нее, и она смотрела на него, Лео за ее спиной положил нож, и тот, парящий в темноте Лео, положил нож, и сразу с двух сторон, сзади и спереди, он подошел к ней, она не пошевельнулась, потом он обнял ее, поцеловал в затылок и в шею. Юдифь стояла совершенно неподвижно, она не противилась, только окаменела еще больше, он целовал ее с таким пафосом, и при этом с такой уверенностью, что она не двигалась, не отстраняя его, но и не идя навстречу, он целовал ее, словно статую, и его влажные губы были словно мох на каменной поверхности изваяния. На секунду мелькнула мысль, что все эти ангелы во дворе внизу были жертвами Лео, женщины, которых он точно так же целовал, и после этого у них начинали расти крылья. Но улететь они не могли, было слишком поздно, к этому времени они уже окаменели. Туда вниз он их всех потом и поставил.

Юдифь откинула голову назад и засмеялась, Лео уплыл в глубину двора, Лео за ее спиной отошел назад, она обернулась, он стоял у письменного стола, избегая ее взгляда, он снова держал в руках нож и кружками резал ананас. Ты прекрасно придумала, сказал он, как давно я уже не ел ананас, только однажды, консервированный, но ведь это далеко не одно и то же, а свежий ананас в Вене так дорого стоит, он был очень дорогой? Зачем же ты столько денег потратила? Теперь я забыл вилки и ножи, подожди, я сейчас…

Не надо, брось, мы будем есть его руками.

Лео облизал пальцы, взял бутылку с водкой и остановился в растерянности. Жаль, что у меня нет лимонов, мы бы сделали коктейль caipirinhas, но мы ведь можем и…

Пить ее, не разбавляя, сказала Юдифь, prefiro emoções puras, предпочитаю чистые ощущения.

Они ели ананас и пили водку, стоя возле письменного стола, как у стойки какого-нибудь маленького людного бара на углу одной из улиц в Сан-Паулу, Юдифь с наслаждением пила водку маленькими глоточками, а потом залпом допила весь стакан, Лео смотрел на нее лихорадочно блестящими глазами, и тоже осушил свой стакан, потом еще стакан, оба, откусывая ананас, держали ладонь под подбородком, чтобы не капал сок, они посмотрели друг на друга и захихикали, и до чего же принужденно хихикал Лео, хотя он тоже чувствовал большое облегчение. Юдифь налила себе еще водки, облизала пальцы, и тут Лео внезапно снова посмотрел на нее тем серьезным взглядом, он взял ее руку, поднес ее к губам и с трепетом поцеловал испачканную ананасным соком ладонь. Юдифь отняла свою руку и сунула ему в рот последний кусочек ананаса. Как вкусно, сказал он с полным ртом, но почему мы стоим, садись, почему ты не хочешь сесть?

Кто там изображен на фотографии? Твой отец?

Нет, сказал Лео, это дядя Зе, Левингер, я ведь тебе о нем рассказывал.

Так вот как он выглядит. Я представляла его себе гораздо старше.

Это старый снимок. Так он выглядел, когда я был ребенком. Совсем маленьким ребенком, в моих первых связных воспоминаниях он выглядит так, как на этой фотографии.

А почему у тебя здесь этот портрет?

Потому. Потому что мне так нравится. Я ведь тебе рассказывал. Мои родители никогда не внушали мне чувства, что они меня любят. Только он. Кроме того он — воплощение универсальности. При всем своем профессиональном успехе он мог бы остаться таким же глупым и ограниченным, как мои родители, например. Но он — человек тонко чувствующий, начитанный, прекрасно разбирающийся в искусстве и литературе, лучший толкователь искусства, какого я знаю. Видела бы ты его, когда он стоит перед каким-нибудь полотном и рассказывает о своих впечатлениях. В мире вдруг все встает на свои места. Весь хаос так называемого творения так и остается хаосом, потому что это лишь сырой материал для истинного творения, свершаемого художником. Только искусство есть необходимость собственной персоной. Можно…

Ты считаешь, что одного искусства достаточно, чтобы привести мир в порядок? Или это одна из гениальных интерпретаций Левингера?

Лео посмотрел на Юдифь стеклянным взором, выпил еще глоток и покачал головой. Прямо как моя мать, сказал он, когда моя мать была однажды здесь и увидела ту фотографию, она тоже все время задавала такие вопросы. Почему ты поставил сюда этот портрет? Ах да, но неужели эта чепуха так тебя интересует? Болтунов и мошенников не выбирают в качестве идеала, Лео! И так далее. У меня возникло такое чувство, что она думает, будто я поставил портрет дяди Зе в качестве протеста. Все это было очень смешно, я сам не знаю почему. Да мне все равно, но раз уж так получилось, то пусть как стоял, так и стоит.

Это ведь снято на Копакабане.

Да.

Тебе уже лучше, Лео? Да, сказал он, допил водку, посмотрел на Юдифь, помедлив несколько секунд, и в эти секунды Юдифи показалось, что она слышит, как бьется его сердце, но может быть, это было ее собственное. Потом он сказал: Я чувствовал бы себя еще лучше, если бы мы оказались сейчас на Копакабане, и валялись бы на солнце в теплом песке, подальше от этого венского холода, тебе холодно, я надеюсь, ты не замерзла? Лео подошел к железной печке и открыл дверцу.

Как Лео озабочен, заботится буквально обо всем, он — озабоченный, интересно, подходит ли это слово? Юдифь закурила сигарету, наблюдая за Лео, возившимся с печкой, истопник в дорогом костюме, в этой дешевой комнатенке, было ли это чувство сострадания или симпатии, водка или пылающая печь, но она ощутила сильный прилив тепла, какое-то внутреннее горение, от которого, словно белый лист бумаги в огне камина, сгорел ее страх, так быстро и незаметно, в одно мгновение белый лист бумаги сделался черным, и вот он уже исчез, внезапный страх одиночества охватил ее сегодня вечером дома, страх перед суровыми вечерними часами, пока не наступит ночь, и тогда она ляжет в постель под холодную перину и не сможет заснуть, страх перед смертью, которая не наступает и на которую она смотрит широко открытыми глазами в темноте спальни. И ей захотелось водки, захотелось одурения и возбуждения, которое она дает, и снова страх — пить в одиночестве, холодная постель, забытье.

Ах, тебе же нужна пепельница, сказал Лео, вновь выпрямившись, я сейчас принесу.

Не надо, Лео, не уходи, я возьму чашку, можно?

Снова они пили водку, опять стоя, теперь уже молча. Юдифь заметила, что Лео хочет что-то сказать, но явно не знает, с чего начать, хотя, может быть, все дело было просто в насморке, ему приходилось все время дышать через рот, и создавалось впечатление, будто он вот-вот что-то скажет, но почему-то не говорит. Юдифь это рассмешило, Лео улыбнулся в ответ. Да, тебе уже лучше, я вижу, сказала она. Лекарство ты принимал усердно. Теперь я прописываю тебе отпуск на море. Например, на Копакабане. Едем немедленно. Пойдем.

Юдифь взяла Лео за руку, он смотрел на нее растерянно и страстно, она выпила еще глоток водки и пошла из комнаты, ведя Лео за руку. Там кухня, это Юдифь поняла, увидев открытую кухонную дверь, а что же там, за кухней? Спальня, сказал Лео и сделал два шага вперед, но Юдифь остановилась, потянула его за руку назад и спросила, где ванная?

Там, сказал Лео, вон та дверь.

Так, сказала Юдифь, дамы и господа, через несколько минут мы приземлимся в Рио-де-Жанейро.

Она включила свет, обычная ванная, стены облицованы белым кафелем, со старой эмалированной ванной на маленьких вычурных ножках.

А она отапливается?

Да, сказал Лео, вот здесь.

Электрообогреватель висел над дверью, и он включил его.

Стоит летняя жара, влажность составляет девяносто процентов. Мы желаем вам приятного отдыха, сказала Юдифь и включила воду. Хочешь искупаться в море?

Пока в ванную набиралась вода, они разделись, Юдифь принесла из комнаты бутылку и стаканы, потом стул. Он заменил ей столик, она поставила стаканы и бутылку и со вздохом скользнула в горячую воду. Она выпила за здоровье Лео, который тоже полез в ванну, его тело понравилось ей, оно было стройным и крепким, но не таким идиотски мускулистым, как у культуристов, которые постоянно накачивают его, а потом как петухи, прохаживаются по пляжу. Грудь у него была волосатая, член слегка возбужден.

И снова Лео смотрел на нее этим серьезным, патетическим взглядом, и тут же попытался обнять Юдифь, прижаться к ней.

Подожди, сказала Юдифь, расслабься.

Они сидели, откинувшись, друг напротив друга, погрузившись в теплую воду, пили водку.

Вода не слишком горяча? спросил Лео и начал крутить краны, струя холодной воды хлынула из крана в ванну, Юдифь взвизгнула и поджала колени, вода выплеснулась на пол. Оставь, и так все замечательно, сказала Юдифь. Лео резко завернул кран.

Какой прекрасный день, Rio é uma maravilha — Рио великолепен, сказала Юдифь. Está melhor — тебе лучше? спросила она.

Да, сказал Лео, теперь я снова хорошо себя чувствую. И рассказал, как плохо ему было весь этот день, да уже со вчерашнего вечера, когда Юдифь пропала во время демонстрации. Какая глупость, что мы вышли на улицу, сказал он, надо было…

Почему глупость, ты что, хотел, чтобы на улице правили фашисты? спросила Юдифь. И вообще, если теряешься на какое-то время, потом обязательно найдешь человека, если пойдешь вместе с демонстрацией, ты же видел, наверное, что все мы потом оказались у здания парламента.

Видел, конечно, но там же то и дело оказывались эти типы с железными цепями и дубинками, и они меня оттеснили. Зачем мне надо, чтобы они меня изуродовали. Кроме того, там были тысячи людей и полиция, поэтому полная глупость считать, что на улице воцарились бы фашисты, если бы мы с тобой не вышли на улицу.

Лео, не говори ерунды, если бы так говорил каждый, то как раз тогда тысячи людей не вышли бы на улицу, и все бежали бы от фашистов без всякого сопротивления.

Да нет, сказал Лео, фашисты вышли на улицу из-за демонстрантов, они хотели помешать демонстрации…

Нет, мой дорогой, демонстранты были на улице потому, что фашисты уже давно снова выбрались из своих нор, например, в виде нацистов, которые читают в университете антисемитские доклады, и студентов, которые их восторженно приветствуют.

Да и, в общем-то, безразлично, с чего это все началось, но какое это имеет отношение ко мне? Или к тебе? Что нам до этого? Мы бразильцы…

А наши родители — венцы, и эти подонки их здесь унижали и заставили уехать в Бразилию…

К счастью, сказал Лео, в Бразилии они почувствовали себя лучше, да и мы бы с большим удовольствием сейчас оказались там…

Лео, это пустая болтовня, и…

И вообще, сказал Лео, сейчас другие времена, разве не вышли сегодня на улицы тысячи людей в знак протеста против нескольких нацистов, наши родители никуда бы не уехали, если бы тогда было так, как сейчас.

Никто и не говорит, что сегодня все так, как тогда, но о том и речь, чтобы не было так, как тогда.

Так, как было, уже никогда не будет, неважно, выйду ли я сегодня из кафе на улицу или нет, а если и будет, то независимо от того, изобьют ли меня сегодня на улице перед кафе или нет. Неужели ты не понимаешь…

Это ты явно не понимаешь, что говоришь…

Неправда, сказал Лео и ударил рукой по воде, у тебя совершенно бестолковое представление об истории, неужели ты не понимаешь, что все прошедшее, именно потому, что оно минуло, имеет право в последний раз трепыхнуться, и это абсолютно ничего не значит. Из бельэтажа кофейни всю сцену хорошо видно, полиция охраняет всех участников спектакля, а у прессы появляется возможность еще раз торжественно отречься от фашизма. Но если бы это действительно имело значение, то люди в кафе вели бы себя по-другому, но мы ведь были единственными, кто тут же выбежал на улицу. Точно так же волосы или ногти мертвеца растут еще некоторое время после того, как человек умер, и ничего страшного в этом нет, мертвец все равно никогда не восстанет из мертвых. Хорошо, хорошо, пусть люди выходят на демонстрации, если нацисты снова отваживаются высунуть нос, но, честно говоря, все будет происходить независимо от нашего участия, подставимся мы при этом под дубинки или нет, простудимся мы от этого или нет, изуродуют нашу машину или нет, мою машину, например!

Лео рассказал, что случилось с его машиной, и Юдифь язвительно спросила, не собирается ли он поставить ей в упрек то, что кто-то прыгал по его машине.

Нет, сказал Лео и подробно рассказал о том, как унизительно было для него просить у родителей деньги на ремонт машины, и что теперь он больше не может просить их о помощи, чего стоит одна только реакция матери, когда он второй раз за неделю придет просить денег…

Да что ты так переживаешь из-за матери, спросила Юдифь, а нацисты, которые орут «Да здравствует Освенцим!», тебя не унижают? Кроме того, машину точно так же изуродовали бы, если бы мы остались сидеть в кафе, так что, пожалуйста, обвиняй нацистов, а не меня.

Это верно, сказал Лео, но почему мы должны были непременно встречаться в этом кафе, значит, ты заранее собиралась участвовать в этой демонстрации, а я нужен был тебе, чтобы скрасить ожидание, пока демонстрация не приблизится к Бургтеатеру.

Я предложила встретиться в кафе, потому что до этого была на лекции, а «Ландтманн» — ближайшее кафе от университета. Может быть, я и собиралась на демонстрацию, но при этом, естественно, предполагала, что мы пойдем туда вместе, потому что это касается тебя не меньше, чем меня, учитывая историю твоей жизни и твое сознание…

Я сознаю только одно, перебил ее Лео, что мне противно полностью отдаваться чему-то такому, что произойдет и без меня. Нужно делать только то, что ты можешь осуществить сам, лично…

И что же ты имеешь в виду? спросила Юдифь, подожди! Я и сама знаю. Преобразование мира в одиночку, верно? Как тот человек, ну, как же его звали, о котором ты мне с таким восторгом рассказывал, который уничтожил картину Рубенса…

Вальмен.

Да, точно. Как он, не правда ли? Додумать философию до конца. Это мог сделать только господин Вальмен. И погубить картину Рубенса. Это мог сделать только господин Вальмен. На демонстрации у него, конечно, времени не было. И поэтому-то мир теперь так прекрасен, только благодаря нашему любимому господину Вальмену.

Лео ударил ладонями по воде и прокричал, что абсурдно выставлять его как чокнутого только на том основании, что он не находит нужным таскаться на все демонстрации, в таком случае всех философов следует считать сумасшедшими, и Гегеля, и…

А ты что, сравниваешь себя с Гегелем только потому, что боишься кучки нацистов и поэтому не хочешь выходить на улицу? крикнула Юдифь…

Это ты, ты меня сравниваешь! Сравниваешь с Вальменом, а жалкой кучки нацистов боишься ты, а не я! Потому что тебе сразу нужна массовая демонстрация, как только где-нибудь появится парочка нацистов.

Пожалуйста, успокойся.

Нет, это ты успокойся.

Юдифь попыталась еще раз спокойно объяснить Лео свою точку зрения, но Лео с презрением остался в ледяном одиночестве человека духа, который в крайнем случае мог мельком поглядывать на демонстрации из окна своего кабинета, ах да, сказала Юдифь, ведь у тебя из окна можно увидеть дивные демонстрации: демонстрации могильных статуй, ангелов смерти, падших ангелов, ты это имел в виду? А посмотрев на них, ты снова садишься за письменный стол и снова додумываешь до конца свою философию, да?

Лео вскочил, ну и носись со своими идиотами, закричал он, которые кажутся самим себе такими сильными и значительными, когда они в одном стаде, но, постойте, Лео, кажется, плакал? Или просто по его лицу стекали капли воды из душа, как стекали они по его телу? Юдифь налила себе полный до краев стакан водки и выпила его тремя большими глотками, она посмотрела на него ледяным взглядом, словно сквозь какой-то фильтр, она сузила глаза, это был фильтр, отфильтровывающий любой неверный взгляд, которым один человек мог смотреть на другого, и она вдруг увидела его совершенно отчетливо во всей его уклончивой скудости, со всеми его банальными увертками, он весь дрожал от возбуждения, если эти его увертки не срабатывали, но кому это нужно, вот отчего это неудержимое стремление отползти и спрятаться, словно улитка, его сморщенная плоть выглядела словно улитка без домика, которая хочет, чтобы ее заботливо взяли в ладони и защитили от глупого мира, но которая ровным счетом ничего не понимает в улитках, это стремление найти сообщницу, перед которой он мог бы представить свою трусость как акт героизма, и между делом это еще смешивалось с любовью, он стоял перед нею мокрый и дрожащий, вот он выбрался из ванны, и только тут Юдифь заметила голубоватую «гусиную» кожу Лео, заметила, что вода в ванне стала ледяной и что она ужасно замерзла. Они так долго спорили, что вода остыла, она невольно рассмеялась.

Юдифь, сказал Лео.

Они быстро растерлись полотенцами и побежали в спальню, в постель, чтобы согреться, но ни о какой доверительности и нежности не могло быть и речи.

Даже в постели ты не можешь обойтись без сигареты, сказал Лео, маленькими глоточками прихлебывая водку. Все, что он говорил, звучало как упрек, оба были уже сильно пьяны, мысли перескакивали с одного на другое, язык плохо ворочался.

И этот сумрачный взгляд, в общем-то ясный взгляд, пропущенный через фильтр. Нелепая спальня, маленькая комнатка, практически все пространство в которой занимали две огромных кровати, сдвинутые в одно супружеское ложе. Это были старинные немецкие кровати, с высокими резными деревянными спинками, так что изголовье напоминало стену готического собора. Справа и слева от этой двуспальной кровати — соответствующие тумбочки, лучше было бы назвать их тумбами, с крышками из черного камня, из мрамора? Из гранита? Словно крышки гробниц. На каждой — маленькая лампа со стеклянным колпаком в форме викторианского ночного чепчика. В отчаянии отвернувшись от всего этого, Юдифь увидела вдобавок ко всему огромный старинный немецкий шкаф, который распростерся так далеко в этой узкой комнатенке, что наполовину закрыл окно. Такую мебель сам не купишь, подумала Юдифь, да и где такую найдешь. Все это наверняка здесь уже было, когда Лео переехал, он же въехал в меблированную квартиру, и все оставил, как было, ничего не переставляя, ничего не выбрасывая, не добавляя ничего такого, что нравилось бы лично ему. Он даже не повесил на стену ни одной картины, этот любитель искусства. Искусство — одна из областей его специализации, он специалист по эстетике. А живет вот так. Здесь он размышляет об эстетике. И о мире, как он там говорил: тато… тоти… тотальность, назло коверкала это слово Юдифь, Господи, Лео, это еще труднее понять, чем выговорить.

Юдифи казалось, что она дремлет, но нет, она все ясно видела. Лео. Еще глоток. Подумать только, болтает о том, что надо настаивать на общественной тотальности, а не может даже разобраться со своим собственным маленьким миром, дожил до двадцати девяти лет и страдает от бессердечия матери. Может часами болтать, лежа в старинной немецкой кровати. На письменном столе фото какого-то якобы дяди, и стоит оно здесь по той причине, что тот любил его больше, чем собственные родители. Как будто все люди, которых любили родители, должны ставить фотографию своих родителей на письменный стол. Главное, что мать рассердилась, это для Лео главное. Тотальность, снова сказал Лео. Он напомнил ей о Тристраме Шенди Лоренса Стерна[8]

Тристраму тоже не удалось осуществить свои планы, потому что он никак не мог перенести того, что сказала его мать во время его зачатия. И того, что отец нарек его таким именем. Он никогда этого не преодолел, не вышел из-под этого гнета, но при этом — грандиозная претензия: рассказать обо всей жизни. А дядя Тоби, то есть дядя Зе. Почему все-таки его фотография так возмущала мать Лео? Может быть, во время зачатия Лео тоже произошло что-нибудь особенное? Главное, что нелюбимому сыну это доставляло большую радость, да-да, сладок вкус мести.

Произнесла ли Юдифь все это вслух? Если она что-то и сказала, то теперь уже ничего не говорила. Властная манера Лео в разговоре убивала любой диалог, душила его, как эта огромная подушка, как эта кровать, как вся эта комната.

На следующее утро в памяти Юдифи всплывали только такие фразы, сказанные Лео:

Дай мне высказаться.

Это сюда не относится.

Это все отговорки.

Ты прежде всего должна понять, что.

Это бесспорно.

Ты опять пытаешься сменить тему.

Ты увиливаешь.

Это все не имеет к этому никакого отношения.

Я уже разъяснял тебе, что.

Это все байки, которые не помогают понять суть дела.

Хотелось бы, чтобы это было так, но фактически.

Нужно отчетливо осознавать, что.

Юдифь встала, прошла в ванную, собрала раскиданное белье и оделась. Она достала из сумочки щетку, долго и усиленно расчесывала перед зеркалом волосы, вглядываясь в свое отражение, при этом лицо ее выглядело, как белая маска, за которой, возможно, скрывалась вовсе не она. Вдруг она увидела в зеркало, что сзади стоит Лео и смотрит на нее.

Не оборачиваясь, она сказала: Ложись в постель, Лео, ты болен.

И ушла.

Лео вошел в комнату. Интересно, сколько сейчас времени? Около полудня. Даже от сумрачного света этого серого дня у него заболели глаза. Он опустил жалюзи. Теперь, в полумраке комнаты, не было уже ничего, откуда в его сознание мог проникнуть хотя бы слабый лучик действительности. После этой ночи, которую он выстрадал, распростершись на постели, поневоле изливая свою боль, после сна, наполненного кошмарами, Лео ощущал себя мертвым. Он хотел бы действительно умереть. Одна только головная боль чего стоила. Боже. Он был совершенно не способен связно мыслить, нет, дело обстояло еще хуже, он в то же время не мог не думать вообще. Почему он любил Юдифь? Он не знал.

Через некоторое время ему вспомнилось, как вчера в ванной она стояла перед ним обнаженная. Какой красивой она оказалась. Сама красота. Разве не становилась его страсть все сильнее: симбиоз с женщиной, еще и духовный. Конгениальность. То есть. Ничего банального, не просто взаимная симпатия и блаженное телесное погружение, нет. У Юдифи даже были выбриты подмышки и на ногах не видно было волос. Конгениальная женщина. Он имел в виду это соединение красоты и ума, именно его. Как естественно она двигалась, когда разделась. Так гармонично. Никакого страха. Красота. И ум, он имел в виду ум, который будит не только чувства, но и мысли. Будоражит духовно. Мысли. Мрачные, как этот мрак. Лео опять поднял жалюзи и выглянул в окно. На кладбищенских ангелах сидели голуби. Гармоничны, как взмахи птичьих крыльев, были движения Юдифи, она была, как почтовый голубь, явившийся из будущего с радостной вестью, что в мире есть это чудо: любовь, освобожденная чувственность и ум. Конгениальность. Дух есть одухотворенная любовь, здесь нет никакой тавтологии — все это складывается в некую гармонию, которая может и другим послужить путеводителем по жизни. Эта гармония называется. Надо протопить. Лео знобило. Печка, конечно, прогорела. С трудом он снова развел огонь. Сажа. Зола. Лео вытер руки о штаны. Округлые бедра Юдифи. Если бы он смог сейчас их увидеть. Вызвать в памяти. Способность человека заимствовать образы из собственных воспоминаний невероятно преувеличивают. Воспоминания — это когда в памяти остаются формулировки и фразы, которые мы когда-то произнесли, и мы считаем, что они таковы и были. Немедленно записать. Зачем. Почему он любит Юдифь. Он не знает. Почему именно Юдифь, было ясно. Но почему любит. Потому. Лучше спрашивать себя, почему именно Юдифь. Чтобы повиснуть у нее на шее. Как весть. Чтобы она унесла ее в будущее. Весть гласила: некто придумал гармонию. Она есть дух и смысл. Дух есть дело.

Дело. Лео отошел на несколько шагов. Прочь от окна. Ненавидел ли он Юдифь или же ненавидел себя самого из-за того, что произошло вчера? Он оставил вопрос открытым и стал рассуждать дальше. Через некоторое время он понял: ничего этого нет. Но: вчера она была так близка, Юдифь, вчера было так легко ухватить ответ, понять Юдифь, и не было бы никаких вопросов. Правильные ответы всегда опережают вопросы. Вопросы есть не что иное, как. Как болит голова. Голова пухнет. Как прекрасен был ответ, ее тело, совершенные формы, и никаких вопросов. Вопросы ставились неправильно. Что такое вопросы? Не что иное, как дорожные указатели, возвращающие к тому, что нужно доказать. А эти вопросы назад не возвращали. Почему? Именно потому. Совершенные формы. Так близко. Невинные, пока невинность еще торжествовала. Вдруг все стало ясно. Форма и томление. Удар по воде. Все едино: томление и форма. И все же слияния не было. Почему? Вот в чем вопрос. Именно в этом. Эти вопросы не возвращали назад, они совращали. К неправильной жизни, они неправильно возвращали к жизни! Жизнь — это когда два человека есть два человека, а не один. Дело и любовь — разные вещи. Разделить их ему удавалось. При всем своем томлении. Жизнь внушала: удается дело — удается и любовь. А разве любовь не воплощенная случайность, и разве дело — не воплощенная необходимость? Неправильно! Абсолютно неправильно. Лео забрался под одеяло. Конечно, он ненавидел Юдифь. Чего она только не наговорила. Если бы он только мог вспомнить. Ничего, что бы относилось ко всему этому. Относилось бы к ним обоим. То об одном, то о другом. Все состояло из одних только обрывков. Без смысла. Без цели. А цель. Цель — удвоение сил, чтобы скорее до нее добраться. Счастье, дело, и никаких вопросов. Вместо этого — сплошные вопросы. Почему она это сказала. Откуда такая пропасть. Эта пропасть разверзлась случайно, ее преодоление не поможет осуществлению его дела. Такие пропасти могут случайно обнаружиться в любой момент. Эти пропасти исчезают вместе с томлением, когда любовь свершилась. Так должно быть. Избавиться от Юдифи. Эти мысли, эта преамбула, все это появлялось и исчезало у него в мозгу, появлялось и исчезало. Сплошная неразбериха. Он любил ее. Нет. Он ненавидел ее. Мысли то появлялись, то исчезали. Они не приносили боли. То, что у него сейчас болела голова, было чистой случайностью. Водка. Его страсть к Юдифи. Как банальна страсть. Страсть Юдифи к алкоголю и никотину. Банальна. И от нее болит голова. Это сама жизнь. Сплошные случайности. Жизнь есть ничто, дело есть все, жизнь — сплошной случай, а дело есть сама необходимость. Да. Записать немедленно. Завтра. Немедленно. Завтра. Как болит голова. Благодаря Юдифи. Благодаря жизни.

На следующий день Лео было гораздо лучше, он чувствовал себя почти хорошо. Он надеялся, что у него окажется грипп, и он с полным основанием проваляется неделю в постели, но эта надежда не оправдалась. Болезненные ощущения предыдущего дня явно были связаны с прошедшей попойкой. Лео потребовался целый день, чтобы осознать существующее положение вещей. Вечером, сидя в кресле и попивая чай с мятой, он внезапно понял, что действительно не знает, что ему делать дальше, независимо от того, что ему делать надлежало. Дело. Но какое дело? Он уже несколько месяцев не работал над своей диссертацией под тем предлогом, что работает над ней. Но ведь диссертация не есть дело. Подача готовой диссертации так же незначительна, как стук захлопывающейся двери. Когда диссертация написана, замечаешь, что уходишь из некоего свободного пространства, а дверь уже захлопнулась, и дороги назад нет. А дальше? Если повезет, удастся опубликовать еще статью в философском ежегоднике. И что же? Чем жить дальше? Жизнь есть воплощенная случайность. Это непременно нужно было записать. Он сел за свой письменный стол, сделал несколько записей, ах да, еще и это, про томление и форму. Но все это были отрывочные записи, случайно извлеченные из жизненного опыта, насущного в данный момент, но несущественного в целом. Нет. Возможно, его мысли по поводу этого комплекса, слово «комплекс» надо зачеркнуть, нет, все-таки — комплекс, возможно, они представляют собой некий образец, его жизненный конфликт представляет собой такой образец. Его жизнь — образец? Он думал о том, кому сейчас может позвонить, кого он может сговорить соблазнить его самого убить время. Ничего не приходило в голову. У него не было друзей, во всяком случае, таких, которым можно было бы позвонить и сразу повидаться. А позвонить Юдифи, не застать ее, ждать, когда она ему сама позвонит, нет, это было как раз то, от чего он хотел избавиться, он поставил перед собой такую задачу, пусть он впадет в полный мрак от ожидания, пусть ему станет тошно от выпитого чая, но если она в конце концов действительно позвонит ему, у него на следующий день будет болеть голова, и больше ничего. Это было страшно: больше ничего. Нет. Он абсолютно одинок. И это — образец? Нет. Эта банальная, неинтересная, такая простая и все же не складывающаяся жизнь — образец? Она не могла этим исчерпываться и не обязательно у всех была одинакова. Вот так! Нет. Именно поэтому она и была образцом. Она образцово показывала противоречие между жизнью и делом. Так он это понимал, и — немедленно записать! — смысл жизни есть дело. Он пробежал глазами написанное, грызя карандаш, нет, все это были совершенно случайные фразы, он должен написать статью, он должен сделать из этого статью, из сталактитовой пещеры своего ледяного мышления он должен выломать статью и вынести ее из мрака на свет мира, опубликовать. Если его жизнь обладает всеобщей типичностью, не может ли она возвыситься над всеобщей жизнью, формируя и возвышая ее? Нет. Жизнь есть воплощенная случайность, дело есть сама необходимость. Вот именно. Его жизнь была неинтересной, и слава Богу. Его заметки были случайным порождением его жизни, они были неинтересны, он должен был сформулировать из них образцовые тезисы. Он написал: Идея статьи: томление и форма. Следующая строка: Идея статьи: понятие образцового и понятие типичного. Следующая строка: Идея статьи — он запнулся. Юдифь. Он вскочил и начал бегать по комнате. Он заварил свежий чай. Он поставил чайник на тот лист бумаги, на котором только что делал заметки. Он продолжал ходить по комнате туда-сюда. Как прекрасна была Юдифь. Ее нагое тело. Когда она разделась в ванной, она была такой. Ее лицо. И как потом оно напоминало маску. Чего она только не наговорила. Если бы он мог все вспомнить. Если бы он мог это забыть. Лео целую неделю лихорадочно работал над статьей, которая должна была стать образцовым отказом от жизни, его отказом от Юдифи.

Это была неделя страданий, и от усилий их преодолеть они только росли, потому что он уже ни о чем другом не мог думать, кроме своих страданий. И постоянно образ Юдифи в голове, но, к счастью, это и образом нельзя было назвать. Юдифь не шла у него из головы, но не в виде образа, а скорее в виде какого-то тумана, в котором блуждали его мысли, все время наощупь, пытаясь найти опору и поддержку, нечто надежное, на что они могли бы опираться, какую-то ориентировку, и чем гуще наплывал туман, тем сильнее становилась его рабочая эйфория, он писал так, как не писал никогда, писал для нее и против нее, о том, что он ни в ком не нуждался, в ней — тоже, когда работал, ведь достаточно было написать первые фразы, и ему уже никто не был нужен. Ясно, было бы чудесно, если бы у него кто-нибудь был — но кто? Кто-то, у кого было бы достаточно сил, чтобы служить зеркалом. Он записал: Идея для статьи: зеркало (возм. связать с Зиммелем[9]). Отражение, рефлексия и упорядочение жизни.

Он приводил в порядок свои мысли. Он записывал. Ему нужна была Юдифь, чтобы доказать, что ему никто не нужен. Ему нужен был туман, чтобы все прояснить. Статья, над которой он работал целую неделю, чтобы вытравить ошибочную тоску по Юдифи, собственно говоря, статьей не была, это был диалог. Когда статья будет готова, и это составляло причину написания статьи и весь ее пафос, он собирался отослать работу Юдифи, как прощальный подарок, как прояснение положения дел, как переход в настоящую, значимую жизнь.

Его сочинение представляло собой диалог двух студентов о Лоренсе Стерне. Задумано было так: два студента обсуждают его роман «Тристрам Шенди». Один из них (Лео долго подыскивал для него глупое и несообразное имя, и наконец назвал его Винценцем), студент из средних слоев, просто любящий литературу и жизнь, привыкший сразу отхватывать себе любое подвернувшееся удовольствие. Хват в мире чувственных радостей. Если наслаждение оказывалось возможным, то он не бывал духовно взыскателен, а мгновенно хватался за это очередное наслаждение. Винценц, разумеется, выдвигал аргументы в пользу Тристрама Шенди, защищал его. Другой студент (его звали Иоахим. Это было второе имя Лео, но Юдифь об этом ничего не знала, что особенно подзадоривало Лео) был человеком непререкаемых требований и морального императива, человеком идеальных требований по отношению к делу. Иоахим, обнаруживающий интеллектуальное превосходство, критикует Тристрама Шенди.

Спор происходит в присутствии девушки, за которой оба ухаживают.

Иоахим критикует в Стерне прежде всего его неспособность прожить и продумать что-либо до конца. Недостатком и Стерна и его героя он считает отсутствие последовательности и цели в их жизни. А в этом и заключалось содержание их жизни, с полемическим задором говорит Иоахим и продолжает: начинания, которые не могли развиться дальше, исчезали, не оставляя следов, и не продвигали его вперед ни на йоту. Чего Стерну не хватало, так это основополагающего масштаба, который позволил бы ему различать важное и неважное; этики, которая позволила бы ему «определить точки опоры на всю жизнь».

Лео знал, что это было сказано жестко, что Юдифь, случись ей такое услышать, не смолчала бы. Она обязательно возразила бы, если бы он ей это сказал, но он не мог больше терпеть ее возражения. Он заставил ее слушать, следить за аргументацией Иоахима, это был его манифест, последний штрих в неправильной, бесплодной, несущественной, растраченной на чувственные удовольствия части его жизни. Девушку, которая присутствовала при дискуссии студентов и была в тексте Лео молчаливой слушательницей — это была дань, которую Лео отдавал уму Юдифи — в конце концов убедили более обоснованные аргументы Иоахима. Что же делает Иоахим? В чем соль диалога? Выйдя победителем в споре и рассчитывая завоевать симпатию девушки, он в финале дискуссии приносит ее симпатию в жертву своей ледяной духовной неумолимости, своему интеллектуальному высокомерию.

Короче говоря, когда Лео писал об этом, ему казалось, что его лихорадочность связана с возвратом болезни, с гриппом, но это был лишь прилив духовного возбуждения, чувство триумфа, которое горячей волной ударяло в голову. Вот таким, возвысившимся над жизнью, он хотел себя отныне в жизни чувствовать, он понял: это и было его предназначение.

Еще два дня он работал над этой статьей и блаженствовал, купаясь в счастливой эйфории. А достав из чемодана портативную пишущую машинку и напечатав текст, он уже знал: эта работа безупречна. Весь ход доказательств был неотразим, но отнюдь не одномерен. Диалог можно было интерпретировать как спор его подсознания и его сверх-Я,[10] а также как сведение счетов с его прежней жизнью и рабским пристрастием к настроениям и страстям с их банальными развязками, как необходимая со всемирно-исторической точки зрения проповедь монументальной этической позиции, а кроме того — как частный образчик его искусности, при восприятии которого строй внутренней безусловной логичности его аргументации не отходил на второй план.

Когда Лео надписал адрес Юдифи на конверте, вложил в него статью и понес на почту, он вдруг почувствовал — первый луч весеннего солнца! По дороге на почту он в мрачном возбуждении поглядывал на солнце — словно растение, которое только-только начинает прорастать. Моя жизнь в конечном счете растительна, подумал он, и это не суждение, а факт. Таков я, так мне и надлежит жить. Беспокойство охватило его, когда он задумался о внесексуальных импликациях этого образа.

Он сидел дома в кресле и пил чай. Обнаженная рука Юдифи, прекрасная, словно изваянная из мрамора, лежащая поверх одеяла — что же он тогда сказал? Даже в постели ты не можешь обойтись без сигареты. Ее суровое лицо, некрасивое, и такое прекрасное. Это был вовсе не образ, а четкое знание того, что все так и было, и он не прильнул к ней. Что она сказала? Ты напоминаешь мне Тристрама Шенди. Ну, с этим все теперь ясно. Окончательно. С этим покончено согласно его программе. Ах, проклятая головная боль. Боль, которая сначала рассеивается где-то в диафрагме, и словно газ, молекулы которого снабжены острыми крючьями, распространяется по кишечнику, пробирается вверх по позвоночнику и, достигая головы, материализуется, теперь это поток раскаленного свинца, он растекается по голове до самого лба и, чудо жизни, вытекает из носу в виде банальных соплей… Все-таки, собираясь на почту, надо было, видимо, надеть что-то на голову. После долгих дней апатии, когда он вяло копался в материалах своей диссертации и ничего не понимающим взглядом взирал на листок с идеями, как он его называл (идея для статьи:…), пил чай, дремал и спал, он понял, что эта неделя сильных страданий и боли разлуки была счастливейшей неделей в его жизни. Размолвка с Юдифью, размолвка в прямом смысле этого слова, сделала его счастливым, а его жизнь — осмысленно продуктивной, но теперь, поскольку все было кончено, ему грозило погружение в прежнюю летаргию, от которой он прежде лишь на краткое время освобождался с помощью эротических фантазий, но которые он теперь себе запретил собственным властным решением предаться целиком делу. Он оказался в состоянии написать блестящую статью, потому что осознал необходимость отречения — от Юдифи, от жизни, в которой она служила объектом его вожделений. Потому что осознал необходимость абсолютной чистоты мысли, бескомпромиссной отдачи своему делу, сохранить которую можно было только при исключительной концентрации.

Теперь, поскольку размолвка была налицо, и он оказался в условиях полной концентрации наедине с самим собой, его охватила почти непереносимая нервозность. Для кого или, точнее, против кого он будет теперь работать? Теперь ему еще больше, еще настоятельнее не хватало Юдифи, чем вначале, то есть она ему по-прежнему была нужна. Она нужна была ему как адресат своего отречения, которое ему приходилось возлагать на себя ежедневно. Она нужна была ему как противоположный полюс своего мышления, от которого он мог бы оттолкнуться. Как цель, которой его произведение обязано заявить, почему оно к ней не устремляется, и только тогда это произведение может возникнуть. Она нужна была ему, чтобы постоянно ощущать тоску по ней, которую он мог себе запретить. Надо избавиться от томления по воплощенной любви, но не от томления вообще. Что ж, теперь, когда все было кончено, он лишился какой бы то ни было динамики. Ему ни в коем случае не надо было отсылать эту статью, если он хотел добиться своей цели.

Может быть, она ее еще и не получила, тогда он может позвонить и попросить уничтожить конверт, не распечатывая его, и… Разумеется, она ее уже получила, и давно получила. Он набрал номер. Никто не отвечал. Через полчаса он позвонил снова. И с этого момента вдруг умножились его усилия вновь завоевать ее как объект неутолимого желания. И если бы ему удалось — это могло сойти в каком-то смысле за несчастный случай на любовном производстве — завоевать ее целиком, слиться с ней, один-единственный раз, то кто бы это осудил, кто бы этого не понял? Но это еще более основательно нацелило бы его на благостную боль концентрации. Ибо ему именно это и было необходимо — состояние постоянного томления.

Он последовательно стремился к ней, но всегда — из далекого далека, в котором он так же последовательно и оставался. Он то и дело перекидывал мостки, на которые никогда не ступал, мостки через пропасть, которая отделяла его от чувственной жизни. Эта пропасть существовала только в его воображении, но его воображению нужна была эта пропасть, чтобы, бросив взгляд вниз, ощутить глубину и приятную жуть легкой дурноты. А мостки, которые были столь же нереальны, как и пропасть — удержали бы они его, если бы он ступил на них? Нет, они были надежны, именно потому, что он не ступал по ним, изящные воздушные мосты, составленные из самостилизаций. В те дни, когда он не виделся с Юдифью, он писал ей письма, словно находясь в другой стране. Эти письма он заканчивал словами «Всегда твой верный друг Лео» или «Целую твои руки, всегда твой преданный друг Лео».

Когда они гуляли с Юдифью в венском Пратере,[11] Лео заставлял себя ходить по-стариковски, осторожно, слегка наклоняясь вперед, заложив руки за спину. Ему запросто могло прийти в голову прикоснуться к Юдифи, взять ее под руку или обнять за плечи — но руки были сцеплены за спиной и удерживали одна другую. На все мысли, которые высказывала Юдифь, даже если они представляли собой нечто новое для него, он отвечал неизменно резким, шипящим «Чушь!», неуклонно прорываясь с помощью этого своего постоянного сопротивления к более общим и более радикальным мыслям, которые он затем, дома, записывал.

В моменты полной раскованности Юдифь тянула его за руку или же подталкивала в спину, пытаясь заставить идти быстрее, но он продолжал идти все той же стариковской походкой, пропускал ее вперед и наблюдал, как она в конце концов вновь дожидалась его, чтобы идти вместе. В такие моменты, наблюдая этот юношеский напор движения и жизни, Лео мог сознательно испытывать особое чувство, чувство полной проясненности, как он думал. Ведь ему стоило лишь сказать про себя «проясненность» — и он уже ощущал ее.

Очки, которые раньше он надевал лишь время от времени, он теперь носил постоянно. Он был уверен, что в очках выглядит умнее, хотя большей частью и поднимал их на лоб, чтобы они не давили на маленькую бородавку у него на носу.

Ему необходимо было постоянно быть рядом с Юдифью, чтобы разработать внешние знаки отчужденности и удаленности от жизни, которые так или иначе глубоко укоренились в его душе. Вскоре он не мог уже даже просто перейти вместе с Юдифью улицу без того, чтобы, оглядываясь налево и направо, не держать в голове одну и ту же основную мысль.

Чем чаще он встречался с Юдифью, тем сильнее он тосковал по ней, тем сильнее грустил оттого, что должен отказаться от настоящего и длительного соединения с ней. Чем сильнее тосковал, тем чаще встречался с ней или писал ей. Иногда они целовались. Но это была в конечном счете своего рода братская сердечность, хотя его ощущения при этом отличались напыщенностью. Лео страдал от этого. Но страдание делало свое дело. «Томление и форма» возникали, как положено.

Однажды он провел у Юдифи целую ночь. Собственно говоря, за чаем и виски они спорили о Достоевском, Лео пил в основном чай, Юдифь — виски. Вдруг они увидели, что за окном посветлело, и услышали щебет птиц. Это была их первая ночь вместе. Она породила работу о Достоевском, которую Лео намеревался сделать отправным пунктом всеобъемлющей теории романа. Но теория написана не была.

Квартира Юдифи очень удивила Лео, более того, он ощутил зависть. С какой любовью и уютом она была обставлена. Никакого сравнения с его квартирой. Насколько лучше ему работалось бы, если бы он жил здесь, у Юдифи. Как здесь было удобно и спокойно, так и хочется сидеть здесь не выходя. Весь день оставаться дома, обложившись подушками на мягком диване, можно было бы часами читать и читать, не утомляясь, там, за большим письменным столом, сев в удобное крутящееся кресло, можно было бы писать, да и печка на жидком топливе была гораздо удобнее, чем его печь, не надо было постоянно подкладывать уголь, так что не приходилось то и дело прерывать ход своих мыслей. Что за абсурдная мысль. Лучше привести свою собственную квартиру в более жилой вид, подумал он, создать себе более подходящие условия для жизни и деятельности. Тогда ему было бы хорошо дома и не приходилось бы так часто сбегать — кстати, это повысило бы продуктивность его труда. И эта мысль была абсурдна. Так же абсурдна, как мысль о том, что пора купить себе какую-нибудь другую одежду только потому, что те тяжелые и тесные костюмы, которые ему приходилось постоянно носить, заставляли его так сильно страдать. Это было исключено. Не только потому, что у Лео было мало денег. Слишком много усилий это требовало. Надо было бегать по городу в поисках того, что ты хочешь, сравнивать цены в разных магазинах, прилагать силы, чтобы все обошлось дешевле, и, наверное, пришлось бы так или иначе дополнительно что-то подзаработать, нет, это мог позволить себе только тот, у кого нет другой цели в жизни, кроме обустройства собственной жизни. Отныне — он знал это, хотя быстро опять забывал — производительность его труда повышало также и то, что у него была квартира, которая как раз-таки лишена была комфорта. Он носил эти костюмы, потому что они у него были. Разве они его не согревали? Согревали. Он жил в этой квартире, потому что такую квартиру можно было снять задешево. В ней даже письменный стол был. Он мог сидеть и писать за ним так же хорошо, как и за более приличным столом в более уютной квартире. Лео бродил по квартире Юдифи, как по выставочному залу в музее общественной истории. Вот так, стало быть, живут люди.

Что его поразило, так это то, сколько у Юдифи было зеркал. Даже на письменном столе у нее стояло зеркало. Примерно там, где на его столе стоял портрет Левингера. Разве сюда ставят зеркало? На стене висели портреты, все одинаковой величины, в тоненьких черных деревянных рамках. Это были портреты Стерна, Клейста, Гегеля, Маркса, Достоевского. В том же ряду висело зеркало, такого же размера, в такой же рамке. Пробежав глазами ряд из пяти поэтов и мыслителей, он заметил и свой собственный лик. Он был в восторге. Гениально, подумал он, неплохо придумано, такую штуку я у себя дома в любом случае устрою. Он еще раз прошелся вдоль портретов. Стерн, Клейст, Гегель, Маркс, Достоевский, Зингер. Горячей волной поднялось в нем волнующее ощущение собственной значимости, восторг перед великой загадкой будущего, разрешение которой промелькнуло на миг в зеркале. Если бы у него дома была такая вот галерея, как подстегивала бы она его в моменты кризиса в работе. А может быть, и нет. Внезапное смятение. А что, если каждое из его усилий примет столь же причудливую форму, как отражение в зеркале в конце истории, написанной кем-то начисто? Разве зеркалу не все равно, кто перед ним стоит? Кстати, Стерн. Разве он не расправился со Стерном — окончательно и бесповоротно? Лео сделал шаг в сторону и теперь увидел в зеркале Юдифь, сидящую на диване и безмолвно разглядывающую его.

Суровое лицо его матери. Доктринерски прямая осанка. Было бы слишком мало сказать, что она не терпела возражений. Она вообще не ожидала, что возражения могут быть. Если она что-либо высказывала, это был уже окончательный приговор. Как плохо выглядит отец. Не болен ли он? Можен быть, вся эта ситуация просто была ему очень неприятна. У нас было ангельское терпение, говорила его мать, и мы старались приспособиться ко всему. Это возвращение в Вену — надо ведь сначала сориентироваться, прижиться здесь. Мы это поняли. Но нельзя ведь бесконечно учиться. Нельзя бесконечно учиться, Лео. Сын Унгаров одного возраста с Лео, сказала она отцу, он доктор и работает в адвокатской конторе. Сын Понгеров на два года младше. Он преподает в школе. Спрашивали, почему молодой Зингер изучает философию. Чем он будет потом заниматься. Мы проявили понимание. Мы отвечали: он сам разберется. Но, сказала она, строго глядя на Лео, всякому пониманию, всякому терпению приходит конец. Это может дорого нам обойтись, и как-то незаметно, чтобы это шло тебе на пользу. Нельзя же вечно учиться.

Моя мать, рассказывал Лео, когда она что-нибудь говорит, употребляет безличные обороты или говорит «мы». Я сидел и думал только о том, услышу ли я хоть раз, как она скажет «я». Я не припоминаю ни единого раза. Она говорит, что всякому терпению приходит конец, словно это объективное положение дел, словно совершенно невозможно, чтобы она, конкретно она, могла терпеть, как будто терпение, или понимание, или любовь не есть нечто индивидуальное, чем может обладать она сама, нет, терпению приходит конец, это объективный факт, и она с этим ничего поделать не может. Она может только констатировать факт. Все, конец, больше никаких денег.

Теперь я знаю, откуда это у тебя, сказала Юдифь.

Что?

Ну, эта склонность формулировать любую мысль как объективный факт, сказала Юдифь, каждое из твоих представлений тут же превращается в объективную данность. Ты никогда не говоришь: «я думаю, что», а всегда «бесспорно, что». Такое у меня впечатление.

Нет на свете двух людей, у которых было бы меньше сходства, чем у меня с моей матерью, сказал Лео, он почти перешел на крик, да что ты там такое болтаешь, моя мать и понятия ни о чем не имеет, она сидит дома или со своими партнершами по бриджу в кафе, и больше знать ничего не знает, но имеет свои представления о жизни. Она ведь понятия не имеет о том, как пишется диссер.

А что, у тебя, может быть, есть представление о жизни? сказала Юдифь, забежав на несколько шагов вперед, развернулась и прошла мимо Лео. Ты даже в бридж не играешь.

Стоял прекрасный весенний день, каштаны в Пратере были все в цвету. Лео этого не замечал.

С ума сойти можно, с тобой совсем нельзя разговаривать, сказал он. Его охватила паника. Родители согласились давать ему деньги еще год, это был компромисс. На этот раз он действительно ожидал от Юдифи понимания, ему так этого не хватало. Но то, что она сказала, было чудовищно.

Но ярость, которую пробудила в нем Юдифь, возымела действие. Возникла глава его диссертации. Интерпретация гегелевского понятия «субъективный дух». Эта работа была попыткой сделать разъясняющий анализ начал гегелевской феноменологии, но при этом Лео подстегивало то, что сам текст, в какой-то мере и в глазах исследователей Гегеля, хотя они, может быть, ничего и не заметят, представлял собой спор с Юдифью, и она могла читать его, как адресованное ей личное послание.

В этом личном подтексте академического текста Лео ставил перед Юдифью зеркало, и она должна была увидеть себя в нем как «индивидуальное сознание», полное непреодолимых противоречий, способное только на искаженное восприятие действительности. Этот раздел работы Лео писал с нежностью, но беспощадно, наполняя его намеками на те фразы, которые произносила Юдифь.

Затем и сам Лео под маской «философского сознания» появился на сцене со вторым зеркалом, которое установил напротив первого. И теперь, в бесконечном ряду зеркальных отражений, обнаружилась бесконечность рефлексии, перед которой Юдифь (индивидуальное сознание) пасовала и которой Лео (философское сознание) полностью владел. Дело было сделано: зеркало. Была ли это наконец истина? Нет. Предвкушая наслаждение, Лео подводил Юдифь к истине. Если прежде она видела только частности, то теперь наконец видит эту дурную бесконечность. Теперь Лео в каком-то смысле брал Юдифь за руку, он любил ее руки, и говорил: Так, теперь окунись в полноту жизни, погрузись в глубину, которая во всем своем богатстве раскрывается перед тобой. Лео упивался тем, что Юдифь ничего не схватывала сразу, или, как он писал, ничего не понимала. Он любил двойственность толкования слов, это у него было от Гегеля. Ее руки ударяли по гладкой поверхности зеркала; стекло, ее красивые, изящные, длинные пальцы. Что это? Только видимость. Глубина — только видимость. Бесконечность — только видимость. Все это только зеркала. Понимаешь, простое отражение не есть истина. И только если ты познаешь само зеркало, ты познаешь истину. Истина есть отраженное отражение, рефлектированная рефлексия. Смотри-ка, он тесно прижал к себе Юдифь. Слились ли мы теперь? Стали ли одним целым? Или мы различны? Зеркалу все едино, ему это безразлично. С другой стороны, нас много. Ты только посмотри, в каком множестве удвоений мы существуем в зеркале. Вместе с прижавшейся к нему Юдифью он поворачивался, отражаясь в зеркалах. А теперь — внимание. Он повернул одно из зеркал к стене. Удвоения исчезли. Это был танец понятий, балет духа, праздник рефлексии. Он повернулся вместе с Юдифью, бедро к бедру, еще один поворот, теперь он отвернул к стене еще одно зеркало, и что же? Мы что, исчезли? Да, похоже на то, и в то же время мы — здесь, и твои, и мои слова подтверждают это; он повернул одно из зеркал и спросил: а что ты теперь видишь? Нечто совсем другое. И это я тоже могу отражать до бесконечности. Он показал ей это с помощью второго зеркала. А теперь я покажу тебе истину! Он разбил оба зеркала, видишь: одно только стекло, только видимость. Истина не в отражении. Истина в осознании сути зеркала. Просто отраженное есть случайное. Только отражение отраженного дает истинную объективность, не познание отдельно того или этого, а познание объективных закономерностей являющей себя действительности.

Он отпустил Юдифь, но она сразу снова прижалась к нему. Индивидуальное сознание, познав свою противоречивость, тянется к философскому. Как гармонично они двигались вместе. Это была хореография духа.

Прежде чем положить текст в конверт и отослать Юдифи, он его еще раз с удовлетворением перечитал. Безупречно, подумал он. По интерпретации созвучно его мыслям, выражено блестяще, по своему подтексту очень смело. Глаза Лео блуждали по напечатанным строчкам, словно по дорогам родины, это было единственное, думал Лео, что для меня в глубине души оказалось важным и значимым.

В письме он, между прочим, писал: «Если ты это прочитала, действительно прочитала, то ты знаешь обо мне все — ты тогда знаешь лучшую часть моей жизни; знаешь больше и лучше, чем я мог бы об этом сам рассказать. Тогда ты знаешь и о том, кто вдохновил меня на эту работу, чей гармоничный образ был у меня перед глазами, побуждая сделать все эти выводы».

Лео находился в состоянии эйфории. Развив такой темп, он смог бы закончить свою диссертацию и вовремя. Что будет потом, на что он будет жить в будущем году — он решил пока не думать об этом. Жить. Не думать.

Но эйфория не пошла ему на пользу. Работа застопорилась. На его письма Юдифь не отвечала. На главы о Гегеле и письмо — никакой реакции. Сколько бы Лео ни звонил — Юдифь не подходила к телефону. И сама не звонила. Работать он совсем перестал. Недоставало возражений Юдифи. Кому было доказывать? Миру? Пусть он и мыслил глобальными категориями, в качестве мотивации они были для него слишком абстрактны. Кроме того, «мир» был обителью жизни, а он чувствовал себя отрезанным от жизни. Кое-что ему от жизни, конечно, получить хотелось — но не раствориться в ней. Он знал, что сможет работать продуктивно, только если откажется от жизни. Но для этого ему нужно было получить от жизни какой-то минимум, чтобы он мог сказать: вот от этого я отказываюсь. Абсолютное ничто. Никаких стимулов. Даже визит к матери не улучшил положение. Он намеренно предпринял его по той причине, что нужно было от чего-то оттолкнуться, как он думал. Ненависть могла стать стимулом. Но ничего не вышло. Он стал думать о самоубийстве. Но — самоубийство, когда в столе не остается даже одного законченного труда? Без доказательства того, что безвременно ушел такой талант — нет, это означало бы, что никакого труда и быть не могло. А самоубийство, когда нет предшествующей жизни и нет последующей, было немыслимо. Ему нужно было завершить хотя бы вчерне свою гениальную работу. Настолько, чтобы была возможна посмертная публикация, когда его работу найдут на письменном столе. В какой-то момент Лео, который апатично сидел в своем кресле, разглядывая бастионы из книг, показалось, что в нем снова проснулось желание работать. Но он, к сожалению, ошибся. Он не мог писать для смерти, он мог только против жизни.

Он принялся бродить из кофейни в кофейню, прочитывая все газеты, только чтобы убить время. «Демонстрация негров в Вашингтоне. Тысячи чернокожих вышли на демонстрацию перед Белым домом». Если бы Юдифь была рядом, это газетное сообщение вызвало бы шедевры остроумной критики стиля. «Зальцбург. Студенческий духовой оркестр — против Битлз». В присутствии Юдифи это вызвало бы по крайней мере неплохой комментарий. Но Лео заметил только слово «демонстрация» и подумал о Юдифи, как состарившийся ветеран, с грустью вспоминающий о минувших битвах: о демонстрации перед Бургтеатером, о дискуссии с Юдифью в ванне.

Во время своих прогулок он недооценил весеннюю прохладу. Но ангина, которую он тут же заработал, позволила ему так или иначе отсыпаться в течение двух недель. Когда дело, наконец, пошло на поправку, он получил письмо от Юдифи.

«Дорогой Лео», писала она, «ты, наверное, подумал, что я умею только получать письма и класть их в карман, но не умею благодарить за них и на них отвечать — теперь ты видишь, что это не так. Особенно твое последнее письмо, посланное вместе с главой о Гегеле, необычайно меня обрадовало, оно — можешь этому поверить — очень точно передает твой образ, образ радующий. Ибо чувствуется — вопреки довольно меланхолическому самоанализу» — Лео от возбуждения даже вспотел, читая письмо. Он вытер лоб носовым платком, совершенно забыв о сдвинутых на лоб очках, они со стуком упали на письменный стол, и Лео вздрогнул. Самоанализ. Он помотал головой — «с каким неуемным голодом, с каким здоровым аппетитом ты теперь работаешь. Говорят, что мужчина действительно любит женщину, если он понимает и любит все, что в ней кроется: он должен съесть ее всю до последнего кусочка, со всеми потрохами. Так и у тебя сейчас с твоей философией, это чувствуется из письма». То, что было написано в этом письме дальше, не привело чувства Лео в большее смятение. Как водится, все должно было вскоре проясниться. Юдифь предложила ему в этом письме встречу в кафе «Спорт».

Лео ждал от этой встречи многого. Он хотел спросить Юдифь, что она имела в виду в некоторых местах своего письма. Где она скрывалась все это время, ведь он ни разу не мог ее застать. Может быть он для нее ничего не значит, раз она неделями не показывалась. Но похвалы Юдифи совершенно сбили его с толку. Не сами похвалы, конечно, а реакция Лео на них. Юдифь сказала, что считает главу о Гегеле в высшей степени интересной, но, к сожалению, она мало знает Гегеля и вообще его не читала. Ей хотелось бы, чтобы Лео разъяснил кое-что из того, что он упоминает в своей работе. Она просила об этом. Лео принялся разъяснять. От этих пояснений он почувствовал себя счастливым. Они вновь придали ему уверенность в собственных интеллектуальных способностях. Утверждения, которые легко слетали у него с уст, представляли собой смелые, нетривиальные мысли, которые никогда не пришли бы ему в голову, если бы он не поработал дома. Вот мои тезисы, несколько раз повторил Лео.

В этот вечер в кафе «Спорт» — Лео вновь был почти счастлив — они познакомились с Лукасом Трояном.

У Лео было много причин для отчуждения и недоверия. Во-первых, Троян много выпил. Во-вторых, и это можно было приписать воздействию алкоголя, который, как известно, раскрепощает — к сожалению, всех, кроме Юдифи, но в каком-то смысле и ее — Троян приставал к Юдифи. Он явно по этой причине и подошел к их столику. В-третьих, Троян был толстый. Разжиревшим он не казался, но и аскетом его назвать было никак нельзя. В интеллектуальной беседе — а Троян пытался в ней участвовать — Лео доверял только худым долговязым людям. Только такие люди обнаруживают способность отказаться от внешнего и целиком предаться рефлексии. От рефлексии жирок на теле не вырастает. Тучность Лукаса скорей всего была связана с плотскими удовольствиями, которым он безусловно предавался. И наконец его раздражал модный облик Трояна: он носил длинные волосы, которые закрывали уши, а сзади свисали на воротник. Рубашку он, казалось, только сегодня купил, она выглядела так, будто ее еще ни разу не стирали, кроме того, у рубашек, которые давно куплены, воротники не такие большие, думал Лео. Да и куртку ему определенно не дарили родители, хотя он явно был моложе Лео. Выяснилось, что Лукасу Трояну был двадцать один год, ровно столько же, сколько Юдифи. Прекрасный возраст, сказал Троян, глядя на Юдифь сияющими глазами. Лео кисло улыбнулся. Он чувствовал, что этот рыхлый, мягко расплывающийся человек оттесняет его в сторону. Почему он старался улыбаться? Рассердившись, он велел себе немедленно сменить выражение лица на неприступное, было такое впечатление, будто он одним рывком сорвал с себя улыбку, как лейкопластырь. Раскованное поведение Трояна, его манера шутливо разговаривать с Юдифью и при этом невинно улыбаться и с любопытством и интересом поглядывать на Лео жгла его, словно соль в ране. Но его агрессивные взгляды просто-напросто отлетали от гладкого, как обивка мягкой мебели, лица Трояна. Как избавиться от него? Лео Троян казался стихией, перед которой человеческий дух бессилен, словно перед надвигающейся бурей. Вторжение жизни в его жизнь. Таковы люди. Они делают что хотят. Возникает хаос. И уже нет дистанции, нет уважения, нет формы. Как он рассмешил Юдифь. А ее поза — она сидела, склонившись к Трояну. Лео немного отодвинул свое кресло от столика и сел, положив ногу на ногу. Он шумно ударился ногой о ножку стола. Я на опыте убедился, что, говорил Троян. Опыт, конечно, о чем же ему еще рассказывать. Все, что он говорил, было так рыхло. Лео не верил ни единому слову. Троян был из тех толстяков, которые, пока молоды, выглядят старше своих лет, но потом, когда действительно становятся старше, опять выглядят моложаво, и поэтому всегда неизвестно, какой у них возраст на самом деле.

Шум в кафе действовал на нервы. Тихий смех Юдифи раздражал. Как Троян ел бутерброд — руки двигались влюбленно и трепетно, как у всех толстых за едой. Лео готов был ударить Трояна кулаком в лицо. Лео сидел нога на ногу, тесно прижавшись правой ногой к ножке стола. Ему казалось, что он прикован к ней. У него бурчало в животе. Он поднял очки на лоб, и Троян словно отодвинулся от него. Нужно ясно понимать, что, резко сказал Лео… Он имел в виду, что Трояну нужно понять: он здесь лишний. Но Лео заговорил о Гегеле. Вторая глава «Феноменологии»: «Восприятие»; или «Вещь и заблуждение». Лео вернулся к своей теме: заблуждения, которым подвержено индивидуальное сознание по отношению к объективной реальности. Как все это несерьезно. Лео знал, что это несерьезно, и его прошибал пот. Но ему ничего другого не оставалось. Его именно так учили. Когда ты к нам подсел, мы как раз об этом и говорили, сказал Лео, и ему казалось, что Трояну сейчас самое время уйти от них. Лео принялся излагать свою тему. Интересно, когда Трояну станет скучно? Все это может затянуться, и надолго. В отношениях, которые мы обнаруживаем, говорил Гегель, сказал Лео и страстным взглядом посмотрел на Юдифь, каждый момент есть не только некое «также», то есть любая единица, но и «единственное», то есть исключающая единица. Лео подчеркнул слово «исключающая». Понять этого сразу Троян не мог, но постепенно до него дойдет. Можно ли выгнать человека логическим путем? Лео пил больше обычного. Он говорил и говорил, внезапно воодушевляясь ото всего, что приходило ему в голову. Так или иначе, придется, наверное, наконец понять, сказал Лео, и Троян кивнул. В этот момент даже землетрясение не потрясло бы Лео больше, чем это легкое движение головы Трояна. Лицо Трояна было, разумеется, гладким и ничего не выражало, но в глазах определенно светился ум. Троян был парень умный. От этого кивка и сосредоточенного взгляда слушателя Лео почувствовал воодушевление, а слушателя он видел в сильном увеличении, с расплывшимися очертаниями, что-то вроде людского моря, бескрайней, напряженно застывшей толпы людей. И в самом деле, публика, перед которой выступал Лео, теперь удвоилась. Это раззадорило его. Слова лились сами собой. У него было такое чувство, будто он вполне мог бы сейчас спокойно откинуться на спинку стула и слушать вместе с другими блестящую речь, которая словно доносится из радиоприемника, чтобы потом спросить: как вам понравилось?

Интересная мысль! сказал Троян. Ты имел в виду вот это? Именно это я и имел в виду! с восторгом сказал Лео. Ему еще не до конца было ясно, что он ощущал, но интуитивно он до глубины души проникся этим чувством, он погрузился в него целиком — он понял, чего его духовной сути до сих пор так не хватало: ученика. Ему необходимы были не только возражения, ему нужен был ученик. Только тогда рефлексии, пробужденные к жизни этими противоречиями, снова вернутся в жизнь. Он выпил рюмку вина одним махом и заказал двойную порцию, словно хотел публично доказать, что все атрибуты, приписываемые известным интеллектуалам, касаются и его, даже алкоголизм.

Его ученик был невнимателен. Он склонился к Юдифи, что-то прошептал ей на ухо. Лео наклонился вперед и заговорил громче. Потом наклонился еще больше и придвинулся к Трояну. Троян еще ближе склонился к Юдифи, Юдифь, рассмеявшись, откинулась на спинку стула, казалось, какой-то вихрь пронесся по залу и по своей прихоти пригнул людей, как травинки.

Что там сейчас Юдифь сказала? Троян смотрел на нее и смеялся. Как шумно в этом кафе. Невероятный гомон, он отдавался у Лео в голове.

Лукас! резко сказал Лео. Юдифь! сказал Лукас Троян. Лео что-то говорил Трояну, а тот говорил что-то Юдифи. Лео выводило из себя, что Юдифь что-то говорила Трояну, когда он на секунду замолкал, а Троян отвечал. Что она там такое говорит? Почему Троян мешает ей слушать? Почему она не собирается уходить? Лео перепугался. Он быстро повернулся к Юдифи, с выражением беспомощно вопрошающей нежности, как супруг, который старается как-то сгладить измену, пока она еще не раскрыта. Но благодаря этому Юдифь вновь оказалась в центре внимания, значит и для Трояна, и Лео опять заговорил с Трояном, склоняясь к нему над столом, словно собирался схватить его за воротник и рвануть к себе. Голова Трояна была в нескольких сантиметрах от плеча Юдифи. Апория заблуждающегося сознания, сказал Лео, заключается в том… заключается в том, повторил он, наслаждаясь испугом Трояна, и закончил фразу, медленно, словно диктуя. Больше всего на свете он хотел сейчас, чтобы Лукас достал блокнот и записал эту фразу. Он даже взял предложенную Трояном сигарету. Он доверительно положил свою руку на руку Трояна, когда тот подносил ему огонь. Теперь он уже в полном смысле слова был Учителем, который, излагая свое учение, покуривает толстую сигару, поглядывая на склоненную спину Ученика. Слова Юдифи он пропускал мимо ушей. Ее должен был впечатлить блеск его аргументации и ее воздействие на талантливого ученика.

Лукаса Трояна действительно заинтересовало то, что говорил Лео. Разница в возрасте внушала ему определенное уважение к собеседнику, а хмель заставлял воспринимать все как сквозь пелену тумана, за волнами которого скрывалась древняя тайна. Он действительно сел за этот столик, потому что сразу почувствовал сильную тягу к Юдифи, а этот человек, который сидел рядом с ней, казалось, не имел к ней никакого отношения. Но теперь тот интеллектуальный интерес, который так настойчиво проявлял к нему Лео, стал ему льстить. Он явно был за демонстративное выдвижение духовного на первое место, так, чтобы это вызывало достаточную идеосинкразию, чтобы воздействовать смело и убедительно. Убедительно, или убежденно, для Лукаса это было одно и то же. Это был уже вопрос вкуса. Он изучал историю искусств и философию, а это означало, что он с наслаждением и безо всякого честолюбия следовал своим художественным интересам. Он, сын известного венского университетского профессора, не испытывал недостатка ни в чем, кроме взглядов на жизнь, которые отличались бы от отцовских. Лео заворожил его, потому что он не в состоянии был определить, гений Лео или болтун. В любом случае, в нем не было ничего от той удушливой мелкобуржуазной ограниченности, которую начал культивировать в семье его отец, когда завершил труд над своим новым образцовым произведением. Но, с другой стороны — Юдифь. Лукас поправил брючный пояс, который сдавливал талию, таким движением, как обычно пожимают плечами. Не заказать ли еще бутерброд. Слушая Лео, он прижал свою ногу к ноге Юдифи.

Умный юноша, сказал Лео позже, когда вез Юдифь домой. Юдифь не ответила, вокруг глаз у нее были глубокие тени, словно маленькая черная маска на лице. Она не сняла ее.

Летом Лео, Юдифь и Лукас уже вместе поехали в Венецию.

Что делал Лео в Венеции? Вена была для него совершенно чужим городом. Если бы он поехал в Венецию по приглашению конгресса, для чтения доклада, тогда он с удовольствием осмотрел бы город. Если бы он поехал в Венецию, потому что писал работу о Джорджоне[12] и в связи с этим собирался изучить подлинники его полотен, выставленные в Академии, то он, прежде чем вернуться в Вену, наверное, познакомился бы и с площадью Св. Марка, отведал бы Spaghetti в траттории, попробовал бы tramezzini — тартинки и даже, пожалуй, прокатился бы на vaporetto — речном трамвайчике. Но он был в Венеции без особой причины и цели, просто, как говорится, за компанию, и он спрашивал себя, мечась между отелями и vaporetto, потея в своем чересчур теплом костюме, ощущая, как ручка дорожной сумки больно врезается в ладонь, спрашивал себя, как только они приехали, как у него могли появиться эти странные компанейские настроения. Юдифь и Лукас от этих мытарств по жаре в поисках гостиницы совершенно измотались и набрасывались на Лео, словно он виноват был в том, что и первый, и второй, и третий отель, где они справлялись о цене номера на одну ночь, оказались так дороги, что Лео приходилось отправляться вместе с ними на дальнейшие поиски.

Это путешествие неизбежно должно было обернуться катастрофой. Как и любое путешествие, Лео был убежден в этом. Все вокруг незнакомо, все стоит денег, которых у тебя нет. В голове не рождается ни одной разумной мысли, потому что ты непрерывно вынужден заниматься вещами, с которыми дома давно все ясно, например, где жить. Зато ты получаешь впечатления, которые тут же забываются или, во всяком случае, путаются, потому что ты ничем не связан с тем, что ты видишь, тебе нет до этого никакого дела, и поэтому никогда по-настоящему ничего во всем этом не поймешь. Лео решил, что позже, когда им придется скучать вместе в какой-нибудь кофейне, он скажет: все, что встречается в других странах, можно описать с помощью одной фразы: этого я еще никогда не видел. Притом это ничем не отличается от того, что ты никогда не видел где-нибудь в другом месте, да и никогда не увидишь.

Это рассердит Юдифь, которая непременно хотела совершить это путешествие, а Лукасу будет что взять на заметку.

Когда им удалось найти пансион, который был так же дешев, как и выглядел, выяснилось, что там имелось всего два одноместных номера, причем одноместные номера стоили почти столько же, сколько двухместные. Лео, который при скудной ежемесячной помощи, назначенной ему родителями, вынужден был экономить на всем, предложил взять отдельный номер для Юдифи, а им с Лукасом поселиться в двухместном. Это должно было обойтись им дешевле, тем более, что одноместных номеров на всех них не хватало. Юдифь рассмеялась и сказала, что ей не нужен одноместный номер, она может устроиться на ночлег прямо перед дверью двухместного номера и охранять мужчин, чтобы им никто не докучал. Лукас обнял Юдифь за плечи и сказал, что он, как кавалер, никогда этого не допустит, пусть лучше Юдифь поселится в одной комнате с ним, а Лео займет одноместный. Нет, ни в коем случае, испуганно сказал Лео, решив, что Лукас предлагает это всерьез, я ведь подумал только, что это стоит почти столько же, и можно было бы…

Ну ладно, я в любом случае занимаю двухместный номер, сказала Юдифь, разницы в цене почти никакой, а я предпочитаю, чтобы места было побольше.

В конце концов каждый занял по двухместному номеру. Было решено лишь немного отдохнуть с дороги, чуть-чуть отдышаться после поисков жилья и привести себя в порядок. В два часа дня договорились встретиться внизу, чтобы отправиться на первую прогулку по городу.

Лео был совершенно сбит с толку, он лежал теперь в своем двухместном номере и кипел от негодования, глядя на вторую, абсолютно лишнюю здесь кровать, отделенную от его кровати тумбочкой. Он подсчитал, сколько ему пришлось лишнего заплатить за три дня — за эту вот кровать, на которой лежала его дорожная сумка, чтобы задать себе, наконец, вопрос, зачем он здесь вообще оказался. Кровать под ним провисала, как гамак. Шкаф был из пластика и закрывался на молнию. Когда Лео открыл его, изнутри запахло рвотой. Стены покрыты были трещинами, напоминавшими письмена, значения которых он не понимал. Иероглифы, которые, возможно, предупреждали его о чем-то, но он ничего не понимал, или высмеивали его, а он не знал, каким образом. Сквозь закрытые окна доносились крики и смех на площади. Местные, подумал Лео. Как бы он сейчас хотел быть одним из них, одним из тех, кому все здесь знакомо. Так нет же, он должен непременно оказаться в таком месте, где ему нечего делать, лежать на кровати в комнате, где ему нечего делать. А какой во всем этом смысл? Если бы все люди были так же сумасбродны, как Юдифь, тогда те, кто сейчас кричит там внизу, были бы сейчас в Вене, точно так же, как они — он, Юдифь и Лукас — здесь, в Венеции. Он достал из сумки «Феноменологию» Гегеля и принялся читать.

Ровно в два часа Лео был внизу. Лукас пришел на четверть часа позже, а когда явилась Юдифь, было уже почти полтретьего. Лео, до сих пор находившийся в состоянии полной апатии, ощутил ненависть, когда она наконец появилась, радостная, оживленная, свежая после душа, и все-то ей было известно: у нее оказался путеводитель, план города, и она точно знала, куда им сейчас нужно идти, что они хотят посмотреть, и где какие чудеса выставлены на всеобщее обозрение. И — Лео просто глаз не мог отвести — настолько она была прекрасна. У него слов не было — потому что он по возможности старался избегать слов, которые звучали пошло. Нет, он ненавидел Лукаса, а не Юдифь, ненавидел просто потому, что он был здесь вместе с ними, как прекрасно и вдохновенно было бы, если бы они с Юдифью были здесь вдвоем, а все принимали бы их за влюбленную парочку. Может быть, если бы не было Лукаса, можно было бы снять один двухместный номер на двоих.

Во время прогулки Лео неожиданно ощутил волнение, какого никак не ожидал. Краски, запахи, голоса, все это, казалось, переливалось на солнце, совсем иначе, чем в Вене, это напомнило ему счастливые дни в Бразилии, хотя Венеция не стала ему от этого ближе. Но чувство было именно такое: близость, которую он, именно он, вдруг ощутил к этому чужому городу. Он внезапно почувствовал, что это путешествие ему по плечу. В нем словно раскрылся какой-то новый талант. Весь мир, а почему бы и нет? Париж, Рим, Лондон, Александрия. Кому как не ему должна быть присуща эта взращенная сама собой и между делом космополитическая позиция. Он забыл обо всем на свете, потому что в воображении уже представлял, как рассказывает о каких-то совсем других путешествиях.

Но не это послужило причиной того, что Лео свалился в канал. Виной был, наверное, алкоголь, или его раздражение против Лукаса, или то и другое вместе. А может быть, он просто поскользнулся. Ведь сначала вроде все было в порядке. Медленно, чтобы не было слишком жарко, он вышагивал между Юдифью и Лукасом с давно забытым ощущением счастья. Булыжник мостовой, летящий подол Юдифи, ее нежные красивые ступни, которые она ставила параллельно его ступням, одну, за ней — другую, живое совершенство, обещавшее что-то смутное, если представить его себе целиком, будущие путешествия, Лондон, Париж, булыжник мостовой, воображение отказывало, он видел только булыжник, больше всего ему хотелось сейчас обнять Юдифь и диктовать Лукасу, настолько он был счастлив.

Лукасу было свойственно строить гармонию совсем на другом, разрушая моменты счастья скорее, чем Лео успевал ими насладиться. Лео так увлекся созерцанием своих собственных ног, что не сразу заметил, подняв глаза, что Лукас и Юдифь уже опередили его шагов на двадцать, идя под ручку и совсем не обращая внимания на то, что он отстал. Кроме того, Лукаса тянуло использовать любую возможность, чтобы предаться чревоугодию, ему хотелось попробовать и вот эту булочку, и вон то печенье, которое так аппетитно выставлено было в витрине. В первом баре, куда они зашли, Лео пил только минеральную воду, Юдифь и Лукас пили кампари. Лео сердился. Зачем понадобилось сразу заходить сюда, не прошло и десяти минут, как они вышли, это была пустая трата денег, а они еще ничего не успели посмотреть. Когда Лео хотел было заплатить за воду, Лукас сказал, что он платит за всех. Вскоре после этого, в следующем баре, Лукас уговаривал Лео тоже выпить кампари. Лео, который и без того уже успел пожалеть, что в прошлый раз, когда Лукас за него платил, пил всего лишь воду, согласился. Кампари показался ему на удивление вкусным. Он выпил залпом и заказал еще. Раз уж Лукас так щедр. Тут-то он и попался. Когда дело дошло до оплаты, Юдифь сказала: Теперь платит Лео, а в следующий раз я. Две порции кампари так ударили Лео в голову, что в следующем баре, прекрасно зная, что на этот раз ему платить не надо, он снова пил только воду. Спиртное среди бела дня, в такую-то жару. Полная бессмыслица. Сознание было бессмысленно затуманено. И он заплатил за шесть кампари, чтобы потом даром выпить минеральной воды, которая ему в общем-то была не нужна.

Виной явно было спиртное. Неясно только, зачем Лео спустился по ступенькам, которые вели с тротуара к каналу. Ступеньки эти были, по-видимому, предназначены для того, чтобы удобнее было садиться в гондолу, которая могла здесь причалить. Но никакой гондолы в этот момент не было, и ступеньки вели прямо в воду. Лео рассказывал потом, что заметил необычайной красоты палаццо, наполовину скрытый изгибом канала, и что будто бы он спустился вниз, ожидая, что с нижней ступеньки откроется особенно привлекательный вид на это здание. Вода все время накатывала на ступеньки, и они от этого поросли водорослями, и ноги на них скользили. Уже на второй ступеньке Лео поскользнулся и скатился в воду, он выглядел, как артист на сцене — это позже отметил Лукас — словно он просто хотел сделать вид, будто падает в воду, чтобы потом, обнаруживая невероятное искусство владения телом, успеть вскочить и, смеясь, склонить голову перед аплодисментами перепуганной и восторженной публики. Но Лео свалился в воду, как мешок. Он не успел среагировать, и все же того времени, которое прошло от понимания, что он упадет в воду, до самого падения, было достаточно, чтобы Лео невероятно удивился. Черная поверхность воды напоминала оборотную сторону зеркала. Зеркало воды. Но это оборотная сторона зеркала. Я прорвусь сквозь зеркало, проломлю вход в действительно отражающий себя мир, оставив позади неотраженный мир, который скрывается позади зеркала. Удар, осколки, обломки, нет, брызги, и смыкающаяся над ним вода.

Лео снова всплыл, и то, что он увидел, отличалось от покинутого им мира только тем, что он увидел все с расстояния, которое ему, казалось, было никак не преодолеть. Люди в сухой одежде у самого канала, и взгляды их могли означать все что угодно, но каждый будто спрашивал: как только могло такое случиться? Лео подплыл к ступенькам и выбрался из воды. Американские туристы в клетчатых брюках и теннисных туфлях сфотографировали его и, смеясь, пошли дальше. Пойдем обратно в гостиницу, тебе надо переодеться, сказала Юдифь. Лео хотел было положить голову ей на плечо, но она отшатнулась. Во что я переоденусь, у меня больше ничего нет, сказал Лео. У меня только один этот костюм. Я думал, что на три дня в Венеции одного костюма достаточно.

Не может быть, сказал Лукас, что же у тебя тогда в сумке, у тебя же сумка набита вещами. Лео оглянулся, вокруг хихикающие, глазеющие на него люди. Он провел рукой по мокрым волосам, тыльной стороной ладони вытер лицо. Где мои очки, сказал он. Он вновь взглянул на гладкую, как зеркало, воду канала. Где мои очки.

У тебя же там должно быть хоть что-то на смену, сказала Юдифь.

Вокруг ног Лео уже образовалась лужа.

Что же у тебя там, в сумке?

У меня в сумке, сказал он. Ах, да. Одни книги. Немного белья на смену. И книги.

Юдифь и Лукас привели Лео обратно в отель, Лео шел теперь гораздо быстрее, чем до того, он, словно улитка, оставлял за собой влажный след; они велели ему принять душ — как от тебя воняет, сказала Юдифь — и ждать их в номере. А они пока купят ему какую-нибудь одежду.

Это будет, наверное, Бог знает сколько стоить, сказал Лео, а костюм ведь высохнет.

О своем костюме можешь забыть, сказал Лукас.

Когда Лео наконец стоял перед зеркалом, одетый во все новое, ему показалось, что он превратился в невидимку, а вместо него в зеркале показался клоун, чтобы, сделав грустное лицо, посмеяться над ним.

Юдифь и Лукас купили ему синие джинсы, теннисные туфли и пеструю рубашку с большим воротником. И поскольку покупка пиджака окончательно подорвала бы бюджет Лео, Лукас, чемодан которого был набит одеждой, отдал ему модную куртку из зеленого бархата. Бери, сказал Лукас, она мне все равно уже тесновата.

Юдифь сказала, что куртка ему очень идет.

Я не могу это носить, сказал Лео, меня никто всерьез принимать не будет.

Он оглядывал себя в зеркале со всех сторон, словно надеялся, что сзади или сбоку вид будет более подходящий, но отражение оставалось чужим, а если вспомнить, что это, судя по всему, было его отражение, оно казалось вообще смехотворным.

С другой стороны, эта схожесть с манекеном — это, кстати, было первое, что пришло ему в голову: манекен, что-то вроде куклы, — во всех его движениях появилось нечто поразительно раскованное, гармонично округлое, не сразу, конечно, это появилось только тогда, когда он, почувствовав в себе новое качество, поддался окрыленности своих движений, в них было что-то такое, чего он сам не мог как следует осознать. Все стало по-другому. И сам он стал другим. И в то же время он оставался тем, кем был: молодым человеком. На нем была пестрая рубашка, и он выглядел — как молодой человек. Почему бы и нет? Он нравился Юдифи. Она сама это сказала. И повторила еще раз. Он совершенно притих. Ни о чем не думал. Просто притих и ни о чем не думал. Словно, сменив тело, он и голову сменил. И мыслям в ней еще предстояло образоваться. Форма и творение. Ну и дурацкий же смех у этого Лукаса. Он с разных сторон оправлял на Лео куртку и нес какую-то льстивую чепуху, наподобие продавца в магазине готового платья. Что значит: мне будет удобно? Если бы рубашка была попроще, не такой кричаще пестрой расцветки, он не был бы так шокирован и не понадобилось бы его уговаривать, да и обошлось бы это, наверное, дешевле. Но если посмотреть с другой стороны, все это внешнее. А разве внешняя сторона не была ему всегда чужда? Расцветка рубашки, покрой и ткань куртки, — все это внешнее. Отчего же сейчас он был так удивлен, что она, эта внешняя сторона, оказалась чужда ему? У него появилась одежда. Вот и все. Нет причин для глубоких раздумий. Так всегда и было: он во что-то одевался. Ничего не изменилось.

Разве что походка. По дороге в ресторан, когда они шли на ужин. Может быть, все дело было в теннисных туфлях, благодаря им ощущение от ходьбы стало совсем иным, и его прежняя стариковская походка была теперь просто невозможна. Он шел теперь каким-то упругим шагом. Шел гораздо быстрее, чем раньше, на этот раз он все время забегал вперед, то и дело оглядываясь на Юдифь и Лукаса, где же они в конце концов.

Возможно, дело было не только в теннисных туфлях, но и в новых джинсах. Непривычно жесткая, плотнее прилегающая ткань, в них Лео сильнее ощущал свою телесность, чувственность. Молодой человек. А это означало, что он не только вновь открыл в самом себе молодость, установил простой факт, что на самом деле он существенно моложе, чем сам себя считал и чем подавал себя другим, но и то, что он — мужчина. Внезапно Лео замедлил шаг, остановился. Модный салон. Он увидел свое отражение в стекле витрины и одновременно — манекены в витрине, он видел себя самого, видел эти манекены, себя среди манекенов. На манекены в качестве образца для подражания было надето как раз то, во что был одет Лео, эдакое обещание счастливой жизни, осуществление которого Лео внезапно с бьющимся сердцем обнаружил на собственном теле. Он был подобен манекену, демонстрируя одежду, но пошел дальше, демонстрируя также и жизнь в этой одежде. Пол и жизнь. На собственном теле. Прохожие, молодые люди в джинсах, словно тени и призраки в Платоновой пещере, скользили сквозь зеркало витринного стекла, но Лео хотел на свет, в настоящую жизнь, он повернулся и посмотрел на яркую стайку молодых людей в световом конусе уличного фонаря, которые с гомоном и смехом проходили мимо. Он сам, подумал Лео, мог бы сойти за одного из них. Походка его сделалась увереннее, решительнее и — он еще раз оглянулся на группу молодежи — да-да, окрыленнее. И он удивился, почему все эти годы не возражал против костюмов, которые неизменно дарили ему родители и которые приносили ему столько страданий. Он слишком долго просидел в тесной скорлупе, словно в яйце, ютился в тесноте намерении своих родителей, а теперь скорлупа треснула, распалась, и он вылупился, появился на свет таким, какой он был сейчас. Таким, каким он должен был быть. Таким, каким он был на самом деле. Произошел качественный скачок. Я не случайно упал сегодня в канал, сказал он Юдифи и Лукасу, если выразиться корректнее, я сам прыгнул. И он рассказал о том режиме террора, который организовала его мать с помощью отцовских товаров и от которого ему давно пора было освободиться.

Субъективно — упал, объективно — прыгнул, Лукас засмеялся, да, совершенно верно, сказал Лео и на мгновение прижал к себе Юдифь.

Когда они пришли в ресторан, Лео не пошел сразу к столикам вместе с остальными, а направился прямиком в туалет, чтобы еще раз взглянуть на себя в зеркало. Другими глазами. Это нужно было увидеть совершенно отчетливо. Ведь теперь он понимал, в чем дело. Да. Так оно и было. Как ему могло показаться, что он похож на клоуна. Он был молодым человеком, который находился в самом начале чудесного пути развития, освобожденный от удушающего прошлого. Он был совсем другим, наконец-то это был действительно он. Его опьяняло чувство, что он теперь другой, тот, кого он видел в зеркале. Наконец-то он был воистину в начале пути, он перестал быть заложником прошлого. Зеленая куртка — он с нежностью проверил, как она сидит — вполне могла считаться намеком на вдохновенное начало. А пестрая рубаха? Красивая вещь. Он был молод. Она делала его похожим — на художника. Рубаха прямо-таки вызывающей пестроты, поверх нее зеленая бархатная куртка — все это было смелее и мужественнее, чем все то, что он постоянно носил до сих пор, но именно поэтому эта одежда подходила ему гораздо больше. Дерзость его мысли, антибуржуазность существования, как он представлял ее для себя самого. Да. А язвительная жесткость и заостренность черт его лица разгладилась, обнаружились мягкие, чувственные очертания. Бесформенно мягкие формы, готовые запечатлеть тот опыт, который предложит жизнь. Человек в начале пути. Менее резкий, более мягкий, раскованный, моложавый. Без очков. Лео в волнении вымыл руки, и, вытираясь, еще раз через плечо глянул на себя в зеркало. Какая перемена. Совсем другой человек. Словно заново родился — в этой рубашке.

За столом Лео было не узнать. Он шутил, смеялся, рассказывал какие-то истории и беспрестанно поглядывал на Юдифь влюбленными глазами. Иначе, чем раньше. Не вымученным взглядом Вальмена, а с выражением непосредственной симпатии и желания, которое Лео все сильнее ощущал в себе и не противился этому. Освободившись от теоретических посылок. Качественный скачок. Лео выскользнул из скорлупы. Какой красивый смуглый румянец появился на лице у Юдифи, а она всего один день провела на солнце — подобном бразильскому. Завораживающий контраст темных волос и светлых глаз стал еще четче. У Лео появился страх перед Юдифью. Было влечение к ней, сильное как никогда, и вместе с ним — страх падения, падения в пустоту, в ничто. Я люблю тебя, бесстрашно думал он, и за этим была пустота. Нет, был смех, был голос, такого удивительного оттенка, что — если бы голос этот доносился откуда-нибудь издалека — непременно прошел бы через анфилады комнат, сквозь болтовню и смешки сотен людей, чтобы узнать, чей смех, чей голос это был.

Рано или поздно мы все равно бы встретились. Примерно так сказала Юдифь в самом начале, когда они только-только познакомились. Лео хотел, чтобы это случилось именно сейчас. Сейчас было самое время попасться друг другу на глаза. Узнать друг друга. Как бурлила в ней жизнь. Какой умной прагматичностью она обладала. Казалось, это часть его самого. Юдифь столь же мало, как Лео, знала итальянский, но с легкостью оперировала системой аналогий и различий с португальским, так что без проблем объяснялась с официантом и даже добивалась у него пояснений по поводу блюд, не раз отвергая услуги Лукаса, который, считая себя вполне авторитетным кулинарным экспертом и опытным венским туристом, поднаторевшем в итальянском, то и дело пытался прокомментировать меню танцующими замысловатыми жестами полнотелого телевизионного повара.

Лукас со смехом рассказывал, как реагировали очевидцы на падение Лео в воду, и Лео сам не мог удержаться от смеха. Прыгнул называется! Лукас так смеялся, что из бокала, который он держал в руках, выплеснулось вино. Прыгнул! Они смеялись до слез.

Потом говорил в основном Лео. В его рассказах прошлое, которое он сбросил с себя, как старую кожу, сплеталось со счастливым настоящим и с надеждой на еще более полное счастье. Ах да, вот что непременно еще нужно вам рассказать. Как я впервые привел в дом девушку. Хотел представить ее родителям. Очень стеснялся, прежде всего — сильного акцента, с которым говорила мать, после стольких лет, проведенных в Бразилии, у нее по-прежнему сохранялся этот ужасный немецкий акцент, который болезненно воспринимали все бразильцы, значит, и девушка тоже. Правда, девушка все время улыбалась, была необычайно мила и приветлива. Но он, Лео, умирал от стыда за свою мать, которая почему-то ничего не замечала. Потом, за столом, девушка в какой-то момент сказала, что хочет попробовать еще вон того блюда, и тогда его мать вдруг по-немецки сказала: Откуда у нее такая наглость? Неприлично спрашивать, можно ли добавки, нужно ждать, когда хозяева сами предложат. Девушка, разумеется, ничего не поняла, но она точно так же ничего не поняла бы, если бы мать говорила по-португальски. Она улыбнулась и протянула над столом руку к тому блюду, о котором шла речь, и мне показалась, что она целую минуту сидела вот так, улыбаясь, протянув над столом руку. Моя мать застыла в безукоризненно корректной позе, выпрямившись, так, как положено сидеть за столом, локти подобраны по всем правилам, с вилкой и ножом она управлялась образцово, как она требовала всегда от меня: Ты имеешь дело с вилкой, а не с лопатой. Больших кусков не отрезают, очень некрасиво, когда так широко разевают рот. Нельзя есть торопливо, могут подумать, что ты жадничаешь, или что ты постоянно недоедаешь. Она произносила вежливые фразы, но только тогда, когда рот у нее был не занят. И вот Элиана, так звали девушку, протянула руку над столом. Естественно, моя мать, для которой любое движение за столом должно производиться согласно правилам, воспринимала эту протянутую руку как скандал. Она могла бы часами делать вид, что ничего не замечает. Тогда я сам взял блюдо и поставил его перед Элианой.

В этот момент Лео, действительно, стало по-настоящему стыдно перед девушкой за свою мать, он просто ненавидел ее. В кои-то веки он приводит девушку к себе домой, и его мать не может придумать ничего лучшего, как проверять, знает ли она правила поведения за столом.

Но с другой стороны, и это было странно, ему было стыдно перед матерью за Элиану. Он приводит девушку в дом, а она не умеет себя вести. Ведет себя так, как будто она у себя дома.

Но в этом-то, собственно, и было все дело, в правилах поведения. У его матери были свои правила поведения, а у Элианы — свои. Они не поняли друг друга, но он понял обеих, и поэтому мог испытывать стыд и за ту, и за другую. Но в результате обнаружилось и другое: он сам никаким правилам не следовал, он произвольно склонялся то на одну, то на другую сторону. Это был урок, сказал Лео, который я воспринял: в жизни я всегда стою как-то в стороне, и вижу все со стороны, и не могу прийти к определенному решению. Вот как все оно было, но — это было давно, сказал он и положил руку Юдифи на коленку.

Неужели когда-то Лео действительно всерьез считал, что должен отказаться от жизни и, в логической взаимосвязи с этим — от реальной и физической любви? Навязчивое представление, какое могло возникнуть только в тесных пиджаках его старой смирительной одежды. Как далек он сейчас был от этой мысли. Он, почти пританцовывая, по крайней мере взволнованно покачиваясь, расхаживал взад и вперед по своему гостиничному номеру. Он подстегивал себя к быстрому решению. За ужином и потом, в баре, они, по его понятиям, так много выпили, что Юдифь наверняка сразу заснет. Надо было немедленно бежать к ее двери, потому что разбудить ее или даже, может быть, напугать он вовсе не хотел. Но можно ли было просто так взять и прийти? Постучаться к ней, войти — а что сказать? Я не помешаю? Сразу обнять ее? Лихорадочно сорвать с нее одежду, осыпая ее поцелуями? Возможно, она уже разделась. Что тогда? Щекотливая ситуация. Она голая, он одетый. Она голая. Что тогда? Он потер лоб. Почему у него не хватает фантазии именно тогда, когда отсутствует опыт? Один голый факт. Голая истина. Его фантазия тут же накинула поверх нее туманное покрывало. Она голая, он в одежде своего счастья. Непрошенный гость. Гость, готовый ко всему, но не способный ни на что. Уверенный, что его ждут. Может быть, стоит тогда самому раздеться как можно скорее? Но что-то все-таки нужно сказать. Что же? Нет никакой гарантии, что… Хотя и не возникает сомнений в том, что… Нет. Нужно решиться немедленно. Он должен подняться к ней, не только раньше, чем она заснет, но и пока она еще не разделась. Подняться. Он ходил по комнате взад и вперед. С другой стороны, если она разденется, может быть, это облегчит дело? Все было бы ясно. Обязывающие обстоятельства. Напряжение, возбуждение — настолько сильное, что она. Он бы тогда… Настолько сильное, что охватит их обоих одновременно. Охватило бы. Настолько сильное. Ведь он мог бы, чтобы избежать щекотливой ситуации, сначала неспешно раздеться, а потом уже войти к ней. Тогда они. Посмотрят друг на друга. В скудном свете. Свете, который падает из окна в темную комнату. И виден был бы только светящийся глянец ее кожи. Словно светилась она сама. По-настоящему отраженный свет, отражающие тела, любовь, она светит, словно луна. И — но он же не мог пройти голым по коридору пансиона. Пробежать. А если кто-нибудь пройдет. А что делать, если он придет к Юдифи голым, а она еще одета? Нет. Лучше уж наоборот. Так как же? И когда? Лео во время своих пробежек по комнате уже во второй раз наткнулся на угол лишней кровати. Он был слегка пьян. И — как же это? Он никак не мог во всем этом разобраться. Когда он утратил эту способность? Нет, вне всякого сомнения, он решился. Он хотел сейчас. И он пойдет. Он обхватил себя руками, сжал в кулаках зеленый бархат куртки, потом разгладил, его прошиб пот, и тут же стало холодно. Почему он так носится со своим самым обыкновенным плотским желанием? Как хотелось сейчас удариться лбом об угол кровати, за которую он опять в очередной раз запнулся. Нет, прочь сомнения. Юдифь не случайно весь вечер спокойно переносила его осторожные проявления нежности. Она сама была не против. Была не против? Более или менее. Может быть, сейчас она даже ждет его. А он бродит здесь, не зная, как быть. Туда-сюда. Он ведь был теперь другим. И хотел слиться с самим собой. Хотел подняться к Юдифи. Больше никаких «но». Он ведь может еще часами ходить туда-сюда, и не остановится. С помощью рассуждений тут ничего не решишь. Вообще, что означает «с помощью рассуждений», что означает «решить», это было то, другое, он чувствовал это. Hic Rhodus, hic salta. Здесь Родос, здесь прыгай. Все это просто слова, анализ — это вечность, состоящая из повторов. Ибо только на деле можно обрести полную уверенность в том, что человек для нас значит, что означает «любить», «я люблю ее», «она любит меня». Только действие становится судьбой. Тот, кто хочет познать, хочет любить, хочет обрести земное избавление, должен совершить прыжок — прыжок от слов к делу. Субъективно — падение. Упал. Объективно — прыжок. Прыгнуть. Hic Rhodus, hic salta. Бездонная черная поверхность водного зеркала. Это оборотная сторона зеркала. Ты всплываешь, ты входишь в отраженный мир. Как кукла, входишь в зеркальную жизнь. Риск. Ведь может оказаться, что того, кого мы любим, мы вовсе не любим, что судьба избранных — не наша судьба, и то, что при анализе светилось сиянием символа, утрачивает свой блеск, и мы не находим то, что искали. И все же: Hic Rhodus, hic salta. Больше никаких размышлений. Да и без того никаких размышлений не было. Это был текст, который потом предстоит записать. Идея для статьи. А теперь — сам прыжок. Он плеснул немного лосьона на щеки и за уши. Только бы в животе не бурчало. Он вышел из комнаты. Перед дверью Юдифи он отдышался и постучал. Он постучал совсем тихо, едва слышно, потому что ни за что не хотел, чтобы Лукас, который жил в соседнем номере, что-нибудь услышал. Никто не сказал «войдите!» Никакого ответа. Ничего нельзя было поделать, из-за Лукаса ему приходилось стучать настолько тихо, что Юдифь, видимо, ничего не слышала. Он еще раз постучал костяшкой указательного пальца в дверь, но ничего в ответ не услышал. Он приложил ухо к двери, но там ничего не было слышно. Внезапно он пришел в ужас. А вдруг кто-нибудь увидит, как он стоит и подслушивает под чужой дверью? Сразу решившись, он нажал на ручку, дверь оказалась не заперта. Он вошел. В комнате было темно. Юдифь! Он прошептал ее имя. Никакого ответа. Он прикрыл за собой дверь. Юдифь! Он попытался разглядеть что-нибудь в темноте. Шторы были задернуты, ни один луч света не проникал снаружи. Даже его собственная рука была не видна в темноте. Юдифь! Он осторожно подошел к первой кровати. Наткнулся на нее. Осторожно, с нежностью наклонился над ней, там лежал чемодан. Он обошел эту кровать, подошел к другой, наткнулся на ее край. Кровать была пуста. Лео включил настольную лампу. В комнате никого не было. Юдифь? Ее имя невысказанным вопросом застряло в мозгу. Ее не было. Где она могла быть? У Лукаса? Как? Этого никак не могло — Лео выключил лампу и стрелой вылетел из комнаты. Задохнувшись, он стоял перед дверью Трояна. В первом порыве он хотел было распахнуть дверь и ворваться в комнату Трояна. Нет. Стоп. Если Юдифь у Лукаса, это ужасно, но если ее там нет, будет еще ужаснее, если он ворвется в чужую комнату. Он только хотел знать, в чем дело. Он приложил ухо к двери. Были слышны какие-то шорохи. Что за шорохи? Шорохи. Значит, в комнате кто-то был. Лукас. Ну и что? Как узнать, там ли Юдифь? Вот, кажется, скрипнула кровать. Шорохи, которые слышал Лео, были так неопределенны, что-то похожее на шаги, — кажется, они приближались к двери? Не успел в голове Лео мелькнуть этот вопрос, как он уже добежал до своей двери, вбежал в комнату, бросился на кровать.

Лукас, который уже улегся в постель, встал и снова оделся. Он не мог заснуть. Прежде всего от чувства легкого голода. В окно ему было видно, что бар на другой стороне площади еще открыт. А почему бы и нет? Закажу десерт и немного вина, — это в любом случае лучше, чем глупо ворочаться в постели. Когда он вышел из комнаты, вихрь воздуха в коридоре от поспешного исчезновения Лео уже улегся.

Этому путешествию суждено было обернуться катастрофой, Лео это знал. Но он не мог подозревать, что катастрофа начнет разворачиваться у него за спиной. Безусловно, было делом случая, что Лукас в баре столкнулся лицом к лицу с Юдифью, и этот случай ровным счетом ничего не означал. Юдифь обрадовалась, когда Лукас вошел, точно так же, как она обрадовалась бы, если бы вдруг увидела Лео. Она тоже никак не могла заснуть. Она ощущала еще большую безнадежность, чем обычно, путешествие, впечатления, непривычная комната, она знала, что лежать в темноте, в постели, переполняясь впечатлениями, мыслями, с незваными потоками образов в сознании — все равно что смотреть кадры про всю свою жизнь, которые, как говорят, проходят перед внутренним взором человека в последние минуты перед смертью, и тут же — удушье, сильное сердцебиение, паническое ожидание избавления, зова матери, — нет, надо встать! — ни к чему это бессмысленное ожидание момента, когда возникнет эхо старой, но живой угрозы, нужно спать, но жива только угроза, а не эхо, ибо смерть безгранична, и там нет ничего, даже эху не от чего отразиться. Граппа. Она будет пить только граппу, пока все это не распадется, воспоминания, страх, пока не опустеет экран. Чтобы ни одного образа. И ни одного мужского образа. Но кругом мужчины, итальянский бар, ночь, женщина пришла одна, и сразу начинаются приставания. Даже сопротивление они воспринимают как одобрение, как поддержку, как заигрывание. А Юдифи хотелось только одного — покоя. Она была рада, когда внезапно появился Лукас, настоящий защитник. Лукас тоже очень обрадовался, увидев Юдифь у стойки. Вместо раздражения, что ему никак не удавалось заснуть, он внезапно почувствовал большое облегчение и неожиданное возбуждение, поняв, что не меньше, чем поесть, ему хотелось поговорить, ему ведь в этот вечер так и не удалось вставить свое слово. Сколько было тем для обсуждения. Вдвоем с Юдифью — обсудить Лео, которого они сегодня одели с иголочки и который устроил им сегодня отменный спектакль — все это нуждалось в комментариях. Что ты там пьешь? Граппу? Очень хорошо. Мне тоже граппу. Да! Оставьте, пожалуйста, бутылку на столе. Бутылку — можете — здесь — оставить. Si. Grazie. И еще сыру, пожалуйста. Какого? А какой есть? Проволоне? Очень хорошо. А горгонцола есть? А какой? Чье производство? Это важно, сказал он Юдифи, которая смотрела на него с удивлением, я имею в виду — если уж мы в Италии. Что значит — как всегда? Посмотрите в меню. Как называется? Да. У нас два сорта. «Santi Novara» и «Arioli Achille», этот подороже. Вот-вот, его и дайте. Очень хорошо. Просто повезло. «Santi Novara» производится большими промышленными партиями, но он выгодно отличается от того, который можно купить в Вене. В Вене это тоже массовое производство, но то, что продается у нас — это вообще не горгонцола, видимость одна только. Так что по сравнению с нашим этот все равно хорош. Но Ариоли Ахилле, Лукас поцеловал кончики своих пальцев, это одна из немногих оставшихся фирм, которые работают по старым, классическим рецептам. Впрочем, есть еще Карло Гельмини, Санти и K°, разумеется, они поставляют знаменитый Фиор ди Паннероне, потом есть еще какой-то там Франко… Франко, да, впрочем, неважно, Франко — и там еще какое-то слово, и еще парочка — и все, остальное — второразрядная массовая продукция. Граци. Хочешь попробовать? Нет? Ты просто обязана. Такое тебе не скоро доведется попробовать. Ну, будем здоровы. Он одним махом опрокинул стаканчик граппы, и тут же налил себе и Юдифи еще. Чувство облегчения, которое испытала Юдифь, когда мужчины в баре от нее отстали; ее удивление тому, как Лукас ел. Выражение влюбленности, с которым он смотрел на сыр, отрезал его и отправлял в рот, восторг на лице — и одновременно какая-то отпетая небрежность в еде, он чавкал, что-то говорил с полным ртом, запихивал в рот кусок сыра, и тут же, еще не успев прожевать, откусывал белый хлеб, и, чавкая, продолжал говорить, и этот его счастливый смех, он казался ей непристойным, как обычно, когда человек смеется с набитым ртом.

Возьми, попробуй, сказал Лукас, сыр делает человека чувственным. Лицо его все округлялось, он стал похож на хомяка, щеки набиты проволоне, горгонцолой, хлебом — взгляни! сказал он с блаженством в голосе, это же действительно высший класс, вот здесь, на корочке, смотри, видишь, тут видны еще дырки от прошивки, и видишь, какие прожилки? Прошивка ручная, это ясно. Что такое прошивка? Вот что это такое, посмотри. Сыр — это целая наука. Кстати, о науке. Я сегодня чуть со смеху не умер, глядя на нашего профессора.

Впервые Лео Зингера назвали просто «профессором». Юдифь моментально поняла, о ком идет речь, она находила это apelido, то есть прозвище, остроумным и точным, но тон, которым Лукас это сказал, ей не понравился.

Значит, о том, как он упал в воду, корректней следует выразиться — тут Лукас поднял указательный палец — прыгнул. Прыгнул, разумеется. Там, у себя в башке. Лукас постучал указательным пальцем по лбу. Профессор печального образа, сказал Лукас, рот его был набит до отказа, лицо расплылось до невозможности, оно, казалось, готово было лопнуть. Мудрые речи и нелепые поступки, сказал Лукас, мотая головой, дивно, просто дивно, ты посмотри только, в этом ломтике проволоне видна даже структура замешивания сырной массы. Сырную массу разогревают в сыворотке, разрезают, она недолго бродит, потом ее разминают в горячей воде, вытягивают и скручивают в жгуты, снова нагревают и лепят из нее груши, шары, колбасы, причем классическая форма — грушевидная. Они застывают в холодной воде, прежде чем попасть в соляную ванну. У первосортного проволоне, когда разрезаешь эту грушу, заметна еще вся эта структура замешивания, например, вот здесь, видишь. Выглядит, как едва заметные трещинки. Да. Профессор. Печальный образ. Он, извини, Лукас с трудом проглотил, мотнув головой, и тут же невольно рыгнул, он явно хочет сделать меня своим Санчо Пансой, но, Лукас опрокинул рюмку граппы и встряхнулся, сыр! Ты совсем не хочешь сыру? Зря, такого ты дома никогда не попробуешь.

Дома, подумала Юдифь, это для Лукаса нечто само собой разумеющееся. Как для него все просто и естественно. То, что он везде, как дома. И то, что, где бы он ни был, он всегда знает, чем здесь можно набить брюхо. То, что какой уж он есть, такой и есть. И уверен, что, когда он гнусно отзывается о человеке, его, конечно, поддержат. А ведь как раз об этом Лео и говорил за ужином, об ограниченности человека, когда он признает только собственные правила поведения, и если бы Лукас понял суть этих слов, он сейчас так не говорил бы. Она почувствовала отвращение к нему, он кое-что верно подметил, но не уловил самого главного, а именно…

Ты заметила, как он вел себя по дороге в ресторан и потом за столом? Кстати — маленькими порциями. Как это дорого, да и невкусно, есть маленькими порциями. А миленький был ресторанчик, да? А, неважно. В общем, Лео за ужином. Это было поучительно. Все сразу стало ясно.

Безусловно, сказала Юдифь. Ей хотелось напомнить Лукасу о том, что Лео рассказывал за ужином, сказать ему, что он мог извлечь из этого кое-что полезное, но Лукас уже говорил дальше, вдохновленный предполагаемым одобрением Юдифи, в котором был уверен. Он вел себя, как молодой театральный любовник. Новый костюм, новая роль. Ведь смешно это выглядело, правда? Купи мы ему рыцарские доспехи, он бы вообразил себя рыцарем. А кстати, надо было купить. Он еще налил себе граппы и снова выпил. Влюбленный взгляд. Почти такой же, как у Лео за ужином. Не такой уверенный, но зато более наглый и поверхностный. В последний раз на какой-то миг показалось, что Лукас — ученик Лео. Надо было. Лео в этих рыцарских доспехах смог бы изложить объективные причины того, почему он может дать себе и миру свободу, только надев их на себя.

А если бы мы купили ему деревенскую юбку, слышишь, надо было купить ему юбку, он прыснул со смеху. Юдифь неприятно поразило то, что Лукас в кое-каких частностях был прав, но в целом — так ошибался. И был так несправедлив. Неправда. Лео не был смешон. А если и был, то — не только смешон. Она пила граппу и подыскивала слова, но какие? Приходили на ум слова в защиту Лео, но все получалось как-то нескладно, кроме того, она ведь пила, чтобы все стереть из памяти, и образы, и слова. Всплывали и слова, посылающие Лукаса к черту, но эти слова были бессильны, слабое эхо, отзвук слов, которые говорил сам Лукас; раз он не слышал их, пока говорил сам, то он не услышит их, если она будет шевелить губами, она просто смотрела на Лукаса, молча, даже не молча — тихо. Но ведь ему ничего нельзя сказать в ответ, сказал Лукас, он говорит и говорит, мне кажется, все, что он говорил, было очень интересно, но…

Безусловно, сказала Юдифь, но тут же замолчала, а Лукас все говорил. Да-да, только ему ничего нельзя сказать, он ведь не терпит возражений, даже если противоречит сам себе, потому что оказывается сегодня совсем другим, чем вчера, такого я еще никогда не встречал, он все говорит и, Лукас запихнул в рот ломтик сыра и кусок хлеба, говорит, ты ведь видела: у него даже еда остыла. Но если его перебиваешь, чтобы, может быть, что-то возразить, он чувствует себя задетым, чувствует уколы самолюбия, он словно прошитый иглой проволоне. Ах да, прошивка — это же наука. Я уже почти все съел, но вот здесь, посмотри, следы прошивки можно еще различить. Сыр протыкают длинными полыми иглами, чтобы мог проходить воздух. Это и называется прошивкой. Поэтому и возникают вот эти голубые прожилки. Они тянутся вдоль проколов. Вот они, эти прожилки. Ведь сыр созревает снаружи внутрь. Всегда считается, что созревание происходит изнутри, но на самом деле оно начинается снаружи. Снаружи — внутрь. Вдоль тех узких каналов, которые прокалывают. Каналы ускоряют, так сказать, внутреннее созревание. Это и есть прошивка. Вот такие прожилки, видишь? А ты не хочешь сыра? Точно? Ну ладно! Конец — делу венец. Лукас проглотил остатки сыра, запил граппой, сыр завершает трапезу, как я обычно выражаюсь, давай сядем? Не хочешь? Ну хорошо, постоим, я люблю постоять, правда. Так на чем мы остановились, ах да, Лео, ты заметила, как жадно он хватает меня за руку всякий раз, говоря что-нибудь, что, по его мнению, в данный момент важно, существенно? Чего он хочет? Чтобы я сказал: да, господин профессор? Чтобы я записывал то, что он говорит? Это невыносимо. Действительно невыносимо. На тарелке у него давно все остыло. Как он вдруг начал пританцовывать, как какой-то козел. Ну скажи, разве я не прав? Что ты на это скажешь?

Что за взгляд был у Юдифи? Она подумала: материнский. Она вдруг подумала о разнице в возрасте. Как мог зажравшийся идиот двадцати одного года от роду так высказываться о тридцатилетнем человеке, так непочтительно, но именно поэтому и было логично, что Лео ни о чем не подозревал, да-да, точно, но с другой стороны…

А еще история с его матерью, сказал Лукас, он случайно поскользнулся и свалился в канал, я даю ему свою зеленую куртку, а он винит во всем свою мать. Вот уж действительно… Граппа. Они выпили, Лукас налил еще. Короче, всерьез его принимать нельзя, сказал он, я, во всяком случае, больше не могу, а как ты-то можешь принимать его всерьез? Его лицо опрокинулось навстречу Юдифи, раздувшееся, расплывшееся, лоснящееся; он ненасытно разевал рот, когда смеялся, и видны были желтые крошки сыра и хлеба, застрявшие между зубами. Юдифь, выпрямившись, слегка отклонилась назад, пусть перестанет болтать, и руку свою пусть уберет, болтун, сказал Лукас, покачивая головой, он говорил, не переставая, он пил и говорил, Юдифь пила и молчала, словно была парализована разыгравшимся жутким спектаклем, наконец он убрал руку, чтобы ногтем мизинца поковыряться в зубах.

Бар опустел. Как хотела бы Юдифь сейчас снова остаться одна. Еще рюмку граппы — и спать. Она могла бы сказать: я устала, хочу спать. Небольшая дружеская уловка, чтобы облегчить бегство. Но она сказала: Ты действуешь мне на нервы. Она сказала: Оставь меня одну. Она сказала: Я хочу пить граппу и ничего больше не хочу слышать.

Лукас попытался устранить недоразумение, они просто не поняли друг друга, сейчас он все исправит, миленький толстый мальчик, он схватил Юдифь за руку выше локтя, она сказала в ответ только одно слово, вполне недвусмысленно, глаза стали жесткими, как эмаль, угрожающими в этом обрамлении из темных теней.

На следующий день Лео чувствовал себя разбитым. Фантазия. Как оказалось, с фантазией у него дело обстояло плохо, поэтому всю ночь напролет она мотала ему нервы, топчась на месте. У Юдифи опухли глаза, она была неразговорчива и раздражительна. Лукас тоже был, казалось, с похмелья, раздражен, несговорчив. Он сказал, что хочет ехать дальше, во Флоренцию. И выезжает немедленно. Юдифь, кивнув безо всякого интереса, продолжала пить кофе. Лео ничего не понимал. А куртка как же, сказал он. Можешь оставить себе, сказал Лукас.

Не успел Лукас уехать, как Юдифь сказала, что хочет немножко побыть одна, провести день в одиночестве — Лео, давай встретимся в пять часов вечера внизу, в гостинице! И вот Лео неожиданно оказался один и побрел по улицам Венеции, не понимая, кто же кого бросил. Юдифь оставила его, или Лукас его покинул, или Лукас покинул Юдифь? Но главное — почему?

Лео не знал, куда себя деть. Он шел себе и шел, то в одну сторону, то в другую. Себя деть. Кого себя? Вот в чем вопрос. День был пронзительно ясным, все вокруг слепило глаза, а когда Лео изредка входил в густую тень, в глазах стоял все тот же свет. Для Лео только свет и тьма были различимы. Познать все остальное ему только предстояло. Он был теперь совсем молод. Прошли те времена, когда его, бывало, привязывали к ножке стола. И те времена, когда богатый, но вполне обозримый мир дома и сада Левингера был его единственным миром, тоже прошли. А все, что было после, вернулось к этой точке: точке выхода впервые в действительный мир. Все, что было после, было лишь попыткой остаться в прежнем мире. Все это были фантазии в надежде воссоздать левингеровский искусственный мир, к которому он сам себя приковал. Кто он был такой, кто этот молодой человек в зеленой куртке? Он не хотел и не имел больше права оставаться фантастической фигурой, выбегавшей когда-то в сад Левингера. Несомненно. Ничего. Это нужно ясно себе представлять, вот что. Ничего, Лео ничего вокруг не видел ясно, все перед ним было либо залито светом, либо погружено во тьму, и растворялось в них. Это не случайно, вот что. Ничего. Все было так случайно и внезапно. Все вернулось, к этой точке. Почему сейчас, почему здесь. Выйти в мир. Почему здесь. Куда. Лео пересекал площади в трепещущем свете, нырял в тень узких переулочков; шум воды, разбивающейся о камень, голоса, запахи, все было непривычно, все выдавало себя за привычное. Время не двигалось. Что он будет делать до пяти. Он знал, от этого дня не останется никаких воспоминаний, никаких образов. Все они потонут в свете или во тьме.

Но время, разумеется, все-таки шло.

Что ты сегодня делала?

Я гуляла по городу, а потом пошла на выставку Джорджоне. А ты?

Я тоже.

Они сравнили время, когда могли оказаться в галерее дель Академия. По-видимому, они разминулись на несколько минут.

Лео уклонился от обсуждения выставки. Он действительно там был, но картин Джорджоне не видел. Просто не видел. Он стоял перед ними, прохаживался по залам туда-сюда. Мило улыбающаяся девушка, у которой он купил входной билет, запомнилась ему лучше, чем картины на выставке. Не ее внешность. Он знал только, что почувствовал, как краснеет, когда она ему улыбнулась. По выставке водили группу школьников. Мало кто из них прислушивался к пояснениям учителя и внимал его призывам соблюдать тишину. Он даже не мог сказать, что ясно видел перед собой пеструю гурьбу гомонящих школьников, он знал лишь, что они были, и мог об этом рассказать, но рассказывать не стал. Не рассказывать же, что, почувствовав явное равнодушие школьников, он как бы идентифицировал себя с ними. К чему об этом рассказывать? Юдифь спросила его о впечатлении от картин. Да он картин и не видел, просто стоял перед ними и смотрел, только чтобы время убить, надо ведь было как-то дождаться пяти часов. Так же, как и он, школьники были там тоже не по своей воле, они тоже были наполнены разнообразными, но отчетливыми своими интересами и желаниями. В окружении картин они были словно в комнате смеха, где кривые зеркала непостижимым образом искажали их интересы и желания. Так это видел Лео. Но на самом деле он не видел ничего. Если бы он ходил там с Левингером. Левингер, положив одну руку на плечо Лео, а другой указывая на картину, двигаясь так мягко и решительно, словно дирижировал структурой и композицией полотна, как живым балетом, в нескольких словах открыл бы ему на все глаза, и Лео увидел бы все. Но когда Лео был один, он умел лучше читать, чем смотреть. Таблички с пояснениями он изучил гораздо внимательнее, чем сами картины. Он не видел «Спящей Венеры», но зато хорошо разглядел табличку: «Спящая Венера. Холст 108x175 см. Предоставлено Дрезденской картинной галереей». Картины, на которые он, конечно, время от времени бросал взгляд, по отдельности не сказали ему ничего нового в сравнении с тем, что они говорили все вместе и что объединяло их с совершенно другими картинами других мастеров во всех музеях, а именно то, что это были старые картины. Спящая обнаженная, слегка полноватая женщина, Богоматерь на троне, мужчина в доспехах, другой, в монашеском одеянии, сюжеты, бесчисленные повторения которых в истории искусства говорили только об одном: это история искусства.

Даже «Три философа» не произвели на него никакого впечатления. Он прочитал: «Три философа. Холст, 124x145 см. Предоставлено Музеем истории искусства. Вена». Ага, Вена. Три философа. Да еще какие. Трое мужчин, различного возраста, по-разному одеты, один сидит, двое стоят, на природе. Это ему ничего не говорило. Вот если бы Левингер был рядом, тогда другое дело. Он бы мог точно сказать, кто эти три философа и какие философские течения они представляют. Ему картина ничего не сказала. Что можно сказать по этому поводу? Что трое мужчин, которые по-разному одеты, производят впечатление более или менее старых, или, если можно так выразиться, находятся на большем или меньшем историческом удалении? И, если на картине изображены три философа, как объяснить то, что один из них, тот, который моложе и современнее всех, сидел в одиночестве? И как понять, почему он сел на землю рядом со старыми философами? Лео их не видел, не думал об этом, так к чему обсуждать? На этой выставке он был школьником. Вокруг одни картины, а у него перед глазами предстоящая встреча. Теория искусства, Три философа, философия, ничего из этого Лео обсуждать не хотел. В каком восторге была Юдифь от Джорджоне. Лео оставалось только соглашаться с ней. Да-да, величайшее искусство. Никаких сомнений. Они были благосклонны друг к другу. Благосклонность к искусству. Прекрасная основа для благосклонности. Никаких сомнений. В баре, где они у стойки пили аперитив, магнитофон играл итальянские шлягеры, porto del sole, Юдифь невольно улыбнулась, увидев, что Лео с довольным видом покачивается в такт. А что, собственно говоря, произошло с Лукасом? Глаза опущены. Теннисная туфля покачивается в такт. Юдифь уклонилась от ответа на вопрос о Лукасе. Что она могла рассказать? Правду? Я встретила Лукаса вчера вечером в баре напротив нашей гостиницы, он непрерывно потешался над тобой, а в довершение всего я его обидела? Ведь правда есть по сути дела только повод для бесконечных интерпретаций, благодаря которым от нее удаляешься дальше, чем когда молчишь. Никаких интерпретаций. Они молчали, а вокруг царил шум, и в этом шуме можно было покачиваться, двигаться, закуривать сигарету, поднимать свой стакан, будем здоровы! Они сидели, почти вплотную прижавшись друг к другу, эдакая прелюдия к танцу, которая его фактически заменяет.

Прекрасный день, сказал Лео, потому что теперь день был прекрасен. Иногда просто необходимо, сказала Юдифь, немножко побыть в одиночестве.

Да, безусловно, сказал Лео, он был рад, что остался вдвоем с Юдифью; разве не об этом он мечтал? Двухместный номер для них двоих. Кровать, оказавшаяся лишней потому, что двое лежат в одной постели. Еще два кампари. Да-да, два. Их наверное, принимают за влюбленную парочку.

Они стали парочкой. Они ускользали друг от друга и становились друг другу ближе. Все шло как по маслу. Ужин. Путь домой, в пансион. Гармонично слаженные шаги. Вожделение, одетое в новые одежды и жаждущее обнажения. Комната Лео. Беспомощно многообещающее объятие, еще стоя, после того, как они разделись.

Когда Лео выключил свет, стороннему наблюдателю ничего в темноте уже не было видно. Юдифь была таким сторонним наблюдателем. Почему Лео так груб. И при этом столько пафоса. Было совершенно неясно, в чем состоял этот пафос. Но он был. Он был, его не было, он был, его не было. И ничего не видно. Один человек или два человека. Юдифь встала и нащупала свою одежду. Останься. Я хочу побыть одна. Кровать слишком узкая, а если спать в соседних кроватях, то лучше уж я пойду к себе. К тому же там я могу курить. Этого она не сказала. У меня в комнате бутылка граппы. Этого она не сказала. Мне все это непонятно. Этого она не сказала. И тогда опять было что-то волосатое, мускулистое. Что-то влажное. Что-то невыносимо душное. Судорожные объятия. Всеобъемлющий пафос. Всему этому противостояло изворотливое терпение, мягкий рот, который твердел от жесткого поцелуя, тело, которое гибко трется о другое тело, от которого ускользает. И на выдохе — пожелание доброй ночи. И как молния — свет, когда дверь открылась и снова закрылась.

Лео стоял один в темноте своей комнаты, переполненный ощущениями, которые вновь и вновь повествовали о том, что произошло. Лео раздвинул шторы. На небе над площадью стояла луна. Отказ от жизни философичен. Но выход в жизнь, размышлял Лео, каков он? После первого шага — каков? Лео стоял у открытого окна и был полон ощущений. У соседнего окна стояла Юдифь и пила граппу. Каков он? Он лиричен. Шаг в жизнь есть превращение философии в искусство, думал Лео. Но эта мысль есть снова шаг назад. Он должен продумать все заново.

Третий и последний день в Венеции. Стало ясно, что это путешествие было катастрофой, и вместе с тем — что это была катастрофа, растворенная в почти неподвижном времени. Но время все же постепенно шло, и в конце, когда его уже почти не осталось, на дне обнаружился осадок, который неаппетитно показал, что же в нем было растворено. За поздним завтраком Лео вручил Юдифи стихи. Лео написал их еще ночью, хотя и в состоянии крайнего возбуждения, после того, как Юдифь ушла в свою комнату, но, что касается формы, безусловно с определенным расчетом.

Когда после бесчисленных вычеркиваний, исправлений и изменений в этих трех строфах оказалось по равному числу строк в каждой, и все строки приблизительно сравнялись по длине, и каждую строфу удалось одинаково построить, и по композиции они полностью совпадали, а их чередование неизбежно приводило к кульминации, да-да, именно к кульминации, тогда Лео старательно переписал стихи своим размашистым почерком на двойной листок бумаги, который осторожно вырвал из середины своей записной книжки.

Чуть показался месяц молодой

Над городом, возлег тут Бог

На древнюю столицу Вавилон.

И утонул в ее могучих бедрах.

Приник к грудям ее Он

Полновесным, и руки сжали

Бархатную кожу.

От удовольствия тут Бог возликовал.

В час, когда замер месяц молодой

Над городом, Бог возлежал на Вавилоне —

Блуднице. И острый член его

Вонзился в лоно ей, и жадно

Пасть его высасывала груди,

И ногти длинные пробороздили

Глубоко мокрое ее лицо.

И Бог от наслаждения рычал.

Когда скрывался месяц молодой

За городом, поднялся Бог,

И был по-прежнему Он полон силы.

И посмотрел тут Бог на Вавилон —

На мать свою. Которая под ним лежала,

И было ее лоно все в крови, и груди

Выжаты, и кожа вся изодрана в лохмотья,

И видел Бог, что это хорошо.

В жесте, которым Лео протянул Юдифи листок, отразилась не только гордость творца за свое творение, но и сознание того, что будущая ценность «рукописного собственноручного оригинала» повышает ценность самого стихотворения.

Юдифи стихи совершенно не понравились.

Лео злился на самого себя, что не дотерпел до более подходящего момента. Как опухли у Юдифи глаза. С такими глазами читать невозможно. Да к тому же за завтраком. Она читала прямо за едой. И то и дело стряхивала крошки с листка. Разве можно воспринять стихотворение, если все время проводишь по строчкам рукой. Сочинение стихов — это не самое твое сильное место, Лео, сказала Юдифь. Лео злорадно подумал, что это прозвучало как: «Глупость — не самое твое сильное место».

Я тоже кое-что для тебя припасла, сказала Юдифь.

Она порылась в сумочке, нашла конверт, еще поискала и наконец нашла ручку. Достала из конверта открытку и стала быстро что-то писать на обороте, не заботясь о красоте почерка.

Это была репродукция Джорджоне, Лео смутно припоминал, что, кажется, видел эту картину на выставке. Джудитта. Ленинградо. Эрмитаже. Собственно говоря, Лео только тут и сообразил, что Джудитта — это Юдифь. Картина изображала женщину с мечом, у ног ее лежала отрубленная голова мужчины. Женщина поставила левую ногу на лоб отрубленной головы. Струящиеся складки красного платья с разрезом сбоку, обнаженная нога, опирающаяся на лоб мертвой отрубленной головы. Юдифь. На обратной стороне открытки написано: «Иногда мужчины теряют голову. От некоторых тогда остается только голова, запечатленная на старинном полотне». Лео не был уверен, понял ли он то, что имела в виду Юдифь. Но что это означало, он слишком хорошо понимал.

Последний день. Юдифь была неприступной и несговорчивой, Лео был беспомощным, неуверенным и апатичным. Бесконечное прощание. Им казалось, что они прощаются с городом. В полдень им пришлось освободить комнаты в пансионе. Они перетащили вещи на вокзал и сдали в камеру хранения. А потом осталось еще так много времени до отправления поезда. Поезд отправлялся… подожди, во сколько же он отправляется? Еще так долго? Юдифь и Лео еще раз шли по Венеции, шли и ждали, пили вино и ждали, ели трамедзини и ждали, они купили сувениры, яйца из оникса с острова Мурано, и ждали. А что с ними можно делать, для чего они? спросил Лео. Ни для чего, сказала Юдифь, просто они красивые. Они пили кофе и ждали. Такое долгое прощание, только потому, что поезд уходит в строго определенное время. Чувство, которое возникает, когда наскоро целуешь кого-то в обе щеки, только растянутое на восемь часов. Время стояло, словно лужа под солнцем. Агрессия, которую с трудом удавалось скрыть. Путешествие было катастрофой, потому что оно обратилось концентрированным и одновременно растекшимся по вечности прощанием. Кто мог такое перенести? Лео не мог. Для него невыносима была даже сама констатация этого факта. Он видел лишь, что речь уже снова шла только о том, чтобы убить время и что он, насколько мог вспомнить, ничем другим и не занимался, кроме как убивал время. Бесплодное ожидание и отсутствие любви, которым предстояло в конце концов обратиться в любовь и плодородие. Но на конец ожидания все время нанизывалось начало нового ожидания. Мост Риальто. Лео было противно идти по этому мосту, смешиваться с толпой счастливых туристов, не испытывая такого счастья, как они. И всего лишь оттого, что он не нашел в себе достаточно сил, и сейчас не находит достаточно сил, чтобы холодно и уверенно настаивать на объективном предназначении своей жизни, а именно на… — да что там говорить. И все же — если бы Юдифь была ласковее, влюбленнее, нежнее, преданнее. Он бы ни секунды не страдал. Он чувствовал в себе какую-то раздвоенность. Время застряло, остановилось, где-то между «уже нет» и «еще нет». Он уже не был прежним, но не был и тем, другим. Они ходили, гуляли и ждали. Может быть, все дело было в рубашке. Пеструю рубашку, потную и грязную, он скомкал и засунул в сумку. На нем была его белая рубашка, чистая и выглаженная. Официальная белая рубашка, а сверху — зеленая куртка художника — ясно, что они не так гармонировали друг с другом. В этом наряде он выглядел смешно. Лео знал это, и чувствовал себя неуверенно. Несмотря на белую рубашку он не был уже и никогда больше не будет человеком, старомодно одетым, с осмотрительной походкой, с демонстративным отсутствием интереса ко времени и его глупостям. Он уже не был тем человеком в зеленой куртке. Потому что поверх строгой рубашки куртка выглядела дико, как нечто чужеродное и не подходящее ему. На нем были синие джинсы, но теннисные туфли он больше не надел. Ноги потеют, если носить их целый день. Его черные кожаные ботинки высохли; обильно смазав их кремом для обуви, Лео постарался привести их в порядок и снова смог их надеть. Только на улице Лео обнаружил, что они уже не такие, как раньше. Кожа стала суше и жестче, он чувствовал себя в этих ботинках как-то по-другому, кто его знает, вдруг кожа начнет трескаться. Он шагал боязливо, не той новой, упругой походкой, но и без прежней осмотрительности. И когда он по дороге вдруг задумывался о том, как теперь выглядит, то сочетание ковбойских штанов и традиционных строгих ботинок казалось ему невозможным, одно совершенно не подходило к другому. Все это внешнее. Еще столько времени оставалось. За эти долгие часы ожидания, которые все тянулись, между Лео и Юдифью выросла такая пропасть отчуждения, что то сближение, которое уже возникло, испарилось. Отчуждение более сильное и страшное, чем то, которое ощущаешь по отношению к посторонним людям. Ибо это отчуждение было результатом узнавания друг друга, это был конец, прощание. Суровая тень прощального света, одевшая его в этот нелепый наряд. Они не подходили друг другу. Неужели это правда? Каждый из них был абсолютно уверен, что другой любит его, любил, больше не любит, никогда не любил, будет любить всегда, вот какие оковы связывали их, но разве они были в состоянии сказать об этом друг другу? Они пили красное вино. Юдифи вино понравилось, она смягчилась. Ты не сердишься на меня, Лео, что я про твои стихи…

Сержусь? Нет, конечно, с чего ты взяла? Лео был тронут. Ты прочитай их на досуге еще раз, и если они тебе и тогда не понравятся, то…

Мне еще никто никогда не писал стихов, сказала Юдифь.

Лео поднял свой бокал, влюбленно улыбаясь, и тут почувствовал, что в нагрудном кармане лежит открытка.

Ты знаешь, сказал Лео, это стихотворение… но он не смог договорить, Юдифь вдруг завела речь о психоанализе (с чего она вдруг заговорила о Фрейде?) и спросила, занимался ли он этим раньше. Нет, это его совершенно не интересовало. Но они разговаривали, и время шло, они ходили по городу, и время шло. На площади Св. Марка Лео в порыве сентиментальности вдруг решил сняться на память у одного из фотографов, которые там были. Вы, конечно, хотите с голубями сняться, все хотят с голубями, тараторил фотограф, щедро рассыпая перед ними корм для голубей, осыпав им заодно и Лео, и тут же стая голубей, оглушительно хлопая крыльями, опустилась на Лео и Юдифь, воздух наполнился грязью, перьями, пылью и вонью, словно они попали в какой-то стеклянный сосуд, где со дна поднялся весьма неаппетитный осадок, и когда их сфотографировали, Лео весь оказался покрыт голубиным пометом, птичьим дерьмом, и, пытаясь счистить его, беспомощно размазывал по бархату своей куртки. Лео знал, что выбросит эту куртку, как только окажется в Вене. Ведь в Вене, в шкафу, его ждут отцовские костюмы. Он замер, словно окаменевший ангел. Он предпочел бы взирать на окаменевших ангелов сверху. Из своего окна, окна своего кабинета. Сидя у себя дома. Он прыгнул, он отважился на прыжок. Но теперь снова твердо стоял на земле обеими ногами. Медленно, слегка наклонившись вперед, заложив руки за спину, Лео шел рядом с Юдифью на вокзал. Заканчивалась та фаза его жизни, где он был модником, любовником и художником.

Его отношения с Юдифью нужно было переиначить и придумать заново. До сих пор о его дальнейшей работе над диссертацией не могло быть и речи. Лео знал: с этими бессмысленными днями в Венеции он мог расправиться только в том случае, если ему удастся придать им смысл. То есть он должен был их как-то использовать. Какие-нибудь идеи для статьи? Нет, ничего не возникало. Долгие часы, когда он смотрел из окна своей комнаты. Долгие часы, проведенные в кофейнях. Идея для статьи: путешествия притупляют ум. Ерунда. Идея для статьи: об актуальности полотен Джорджоне. Ерунда. Если бы он хоть каталог выставки с собой привез. Но у него была только открытка с репродукцией «Юдифи» Джорджоне, так что материала было явно недостаточно. Он поставил открытку на свой письменный стол, прислонив ее к портрету Левингера, и она закрыла портрет. Юдифь была всему виной, он транжирил на нее свое время, мало того, ему приходилось это растранжиренное на нее время еще и умертвить, и вот он стоит теперь и не знает, что делать. Ему нужно написать диссертацию. Уходило время. Надо начать делать дело. Но он не мог. Юдифь не шла у него из головы. Отрубленная голова, на лоб которой Юдифь поставила свою ногу. Ему надо было написать историю заново, переделать и сочинить все иначе. Так, чтобы под конец не потерять голову и чтобы не валялась она у ног Юдифи. Только тогда он действительно сможет вновь гордо поднять голову. Но за что зацепиться? Он засунул руки в проймы жилетки, расхаживая по комнате взад и вперед. Может быть, одежда? Идея для статьи: о моде. Ерунда — разве эта идея не похожа на то, уже известное. Платья делают людей. Готфрид Келлер. Лео снова принялся за работу. Его исследование, посвященное Келлеру, быстро продвигалось вперед, пока он записывал, о чем собирается написать и что хочет доказать. Но когда он принялся за чтение самой новеллы «Платья делают людей», снова наступил кризис. Новелла давала слишком мало, не хватало материала для интерпретации, контуры которой уже смутно намечались. Тот факт, что молодого портного приняли за графа, чрезвычайно трудно было интерпретировать таким образом, чтобы возникли осмысленные ассоциации с тем опытом, который он приобрел в Венеции, облачившись в «новое платье» — в синие джинсы, в зеленую куртку — «Зеленый Генрих»![13] Наконец кризис был преодолен. Появилась большая статья Лео о Готфриде Келлере. Конечно, некоторое место было там уделено и новеллистическому искусству Готфрида Келлера, ведь Лео сделал некоторые предварительные заметки на этот счет. Но, писал Лео, здесь не место подробно останавливаться на этой теме. Основой и ядром его работы стало толкование «Зеленого Генриха». Зеленый Генрих — это он сам, тут нет никаких сомнений. А Юдифь — это, конечно, Юдифь. Случайное совпадение, что великую и неосуществленную любовь Генриха звали именно Юдифью, было слишком соблазнительно. С другой стороны, остальные женские образы в «Зеленом Генрихе» имели удивительно отчетливое сходство с Юдифью, в каждой из них Лео видел Юдифь, в Доротее, например, или в Анне. Безусловно, Юдифь была далеко не единственной в своем роде. Это очень успокоило Лео. Вот почему все эти образы можно было обобщить, составив из них послание к Юдифи. «Каждый человек», писал Лео в связи с этим, «обладает у Келлера своей, особенной красотой: болезненная изнеженность и ранимость Анны и Агнес, женственная зрелость Розалии или Юдифи, юное, уверенное и гибкое, полное мудрого юмора превосходство Доротеи, молчаливый и суровый, а иногда и узколобый героизм матери. Раскрытие сущности, по Келлеру, есть раскрытие красоты», другими словами, это всегда одно и то же. Это означало, что Лео в каждом женском образе романа раскрывал сущность одной и той же женщины — Юдифи.

Когда Лео писал, что Зеленый Генрих «в любовной связи с Доротеей достиг решающей человеческой зрелости», он объяснял тем самым, в чем заключалось для него значение той любовной связи, которая у него была с Юдифью в Венеции: «Теперь он действительно по собственной воле отказался от своих юношеских устремлений к искусству». Это означало, что Юдифь не должна была делать вид, будто ничего не произошло, потому что последствия их связи были слишком значительны. С другой стороны, это не означало, что их связь продолжится в будущем, потому что она уже сыграла свою роль, и от возможных в будущем повторений уже не приходится ждать качественного скачка. Больше ни единого скачка. Под «устремлениями к искусству» Лео, конечно, подразумевал свои стихи. С его юностью покончено раз и навсегда, это Юдифь должна понять. Лео не мог отделаться от формулировки «хвастливо-расточительное увлечение» Зеленого Генриха Юдифью — стойло ему только задуматься, во что обошлось ему в общем и целом это путешествие в Венецию — «и последовавший за этим первый случай соскальзывания с моральных рельсов», ведь это же было ясно, никаких сомнений, должна же была Юдифь это понять. Но теперь все обрело свой смысл: «Освободившись как внешне, так и внутренне, Генрих вернулся на родину, чтобы заняться политической деятельностью». И для того, чтобы Юдифь поняла, в чем должна была состоять теперь его собственная политическая деятельность, Лео вплел в текст статьи, в самом заметном месте, цитату из Гегеля, только для того, чтобы показать: вот мое истинное предназначение, моя общественно значимая и необходимая деятельность, труд о Гегеле, а все это я написал только для того, чтобы иметь возможность продолжить работу о Гегеле. Наука. Всеохватный анализ общественной тотальности.

Лео послал Юдифи статью о Готфриде Келлере, словно рукопожатие, как прощание и итог проведенного вместе времени. А чтобы не было никаких сомнений в том, что Юдифь верно поймет смысл его статьи, Лео в сопроводительном письме написал: «Ты знаешь, почему я написал эту работу — потому что не умею писать стихи. И ты сама знаешь, о ком эти стихи и кто вдохновил меня на них». И затем — возвещение о начале новой, наполненной смыслом жизни: «Тому, чем я теперь буду заниматься, что должно отныне заполнить всю мою жизнь "в нашу эпоху" (извини за выражение) практически нет ни в науке, ни в мышлении никаких наработок; но тем, что я дошел-таки до этого, что я познал самого себя, я обязан только тебе одной. То, что я хочу сделать, может сделать только человек, ни от кого не зависимый; подобное одиночество однако достигается только через чувство глубочайшей сопричастности и возникает ПОСЛЕ него. Тот, кто не знает, что может значить для него другой человек, что вообще может значить один человек для другого, может испытывать чувство глубочайшей покинутости, но никогда не гарантирован от желаний, он не может создать себе прочного одиночества, необходимого для науки. Только тот может с высокомерным спокойствием проходить мимо льнущих к нему обманчивых и мелочных возможностей пообщаться и способен посвятить всю свою жизнь рисковой игре — своей работе, не теряя при этом головы. «Жизнь», в угоду которой люди забывают об истинных целях, ничего для него теперь не значит. «Жизнь» и «люди» для него теперь лишь тени по сравнению с этой единственно истинной жизнью; ибо чем еще можно завлечь того, перед кем забрезжила эта истинная жизнь?» и так далее, это было длинное, очень героическое письмо — на которое Лео не получил ответа.

Одиночество — а диссертация не продвинулась ни на строчку. Долгие часы наблюдения из окна — за кладбищенскими ангелами, за унылой стеной дома, окнами выходящего в типичный венский двор; тени людей в окнах напротив, электрический свет, когда стемнело. Ни строчки о Гегеле. Ты должен, говорил ему отец, когда они встретились в кафе Разумовского, очень быстро завершить свою учебу, Лео, ты должен заниматься прилежнее, а если тебе потребуется больше денег для завершающего рывка, чтобы не приходилось ни о чем другом думать, кроме этого завершения работы, я дам их тебе с удовольствием, но закончить ее ты должен быстро, это единственное, что я от тебя хочу. Или, если ты не хочешь больше учиться, скажи мне об этом сразу, тогда ты должен войти в мое дело, ты должен наследовать его, но поразмысли хорошенько, чего тебе хочется, где твои очки, Лео, ты должен носить очки, иначе окончательно испортишь глаза, ты должен прислушиваться к мнению своей матери, мы ведь хотим тебе только хорошего, ты действительно должен закончить как можно скорее и ты не должен бояться, что будет потом, денег достаточно, Лео, ты только должен как можно скорее…

Дальше все действительно пошло очень быстро: не более, чем полгода спустя Лео суждено было увидеть своего иссохшего, как скелет, больного раком отца в больнице в последний раз, не узнавая больше его опавшего тела; он ощутил страх перед смертью, но вместе с ним — чувство полной отчужденности от смерти, потому что воспринимал умирание своего отца просто как пример умирания вообще, он не признавал это безвольное угасание навстречу смерти, не мог признать, что телесные останки с теплющейся в них жизнью — это его отец, он был потрясен, но одновременно и не ощущал никакого потрясения, потому что не мог в этом зависимом от благоволения врачей и медицинских сестер скелете, который лишь для порядка был небрежно обтянут старой кожей, признать человека, который при жизни был его отцом, ему пришлось стоять у постели отца, но отец был не в постели, а в его воображении и воспоминаниях, потом ему приходилось уходить, продолжая оставаться у постели отца в виде цветов в вазочке на тумбочке, ему пришлось еще разговаривать с одним из врачей и высказать свой ужас по поводу того, что отец больше не узнает его, но ему пришлось при этом умолчать о том, что и он не смог узнать отца; Лео все время был вынужден что-то делать, должен был как-то поступать и что-то ощущать, все происходило само собой, но несмотря на это, ощущение долга оставалось, и, что бы Лео ни должен был сделать, или должен был сделать совершенно иначе — всему суждено было теперь стать другим. Смерть отца пришлась как раз на то время, когда между ним и Юдифью произошло осторожное сближение.

Юдифь заново познакомилась с Лео как с беспомощным человеком, потерявшим уверенность в себе, без тени какого-либо величия, который впал в задумчивость, неясно ощущая в себе какой-то изъян. После статьи о Келлере она не получила от Лео больше ни одной работы, и не видела больше ни одной написанной им строчки. Статью она нашла интересной, даже «талантливой», если бы в этой оценке не звучало снисходительности благодетеля, но в целом она считала его толкование все-таки излишне механистическим, описание пути творческого развития Келлера — слишком телеологичным, оценку, данную в статье — явно ученической, а тесное сплетение ее с историческими обстоятельствами, которое Лео пытался отразить с помощью фраз, начинающихся с «не случайно, что…», слишком надуманным. Как бы там ни было, в статье был продемонстрирован богатый материал, она показывала, что Лео явно еще способен работать, почему же он ничего больше не написал, да и диссертация, по его словам, нисколько не продвинулась?

Именно в это время Юдифь впервые увидела Лео, выглядевшего стариком, когда он сидел у нее в глубоком кресле, одетый в свой старомодный костюм, который он носил небрежно, с презрительным равнодушием, как человек, который никогда не смотрится в зеркало и не интересуется тем, как сидит на нем костюм, в новых очках, с еще более выпуклыми стеклами и более толстой черной оправой, чем прежние, и он сидел, понурившись, не делая величественных жестов, не растрачивая слов, путешественник, возвратившийся после долгой, неудачной экспедиции, оставившей после себя глубокие следы опустошенности. Апатичный, но мгновенно оживляющийся, когда речь шла о том, чтобы договориться с Юдифью о встрече, пойти куда-нибудь вместе, и потом, у нее, полностью замкнуться в себе и делать вид, будто он не в состоянии даже поднять телефонную трубку. Он по-прежнему пил только чай, но теперь стал добавлять в чашку ром, больше всего ему нравилось, когда чай теплый, чтобы можно было выпить всю чашку в два глотка, и обязательно — с хорошей порцией рома, и тогда он становился сентиментальным и плаксивым, как ребенок, как престарелое дитя, думала Юдифь, и была совершенно бессильна. Но ничто не удивляло Юдифь больше, чем тот факт, что она безо всякого сопротивления согласилась на роль матери, к которой ее побуждал этот ребенок, — и происходило это с какой-то своеобразной последовательностью и логичностью, и только благодаря уступчивости Юдифи, причем для этого ей не понадобилось менять ни поведения, ни образа жизни: все чаще Лео, бывая у нее, оставался ночевать, он просто был не в состоянии идти домой, не в силах был остаться один. И когда он потом спал в ее постели, а она еще долго, до глубокой ночи не спала, работала, читала, курила, пила, ходила по комнате — тогда у нее зародилось чувство, что она занимается ничем иным, как охраняет его сон, словно мать, напряженно прислушиваясь ко всем звукам, готовая откликнуться на зов. Тогдашнее сонливое состояние Лео хорошо сочеталось с абсолютной бессонницей Юдифи, так что в конце концов — и она приняла это безо всякого сопротивления — у них обоих, как нечто само собой разумеющееся, возникло чувство: она печется о нем, даже оберегает его сон. Она даже готовила ему еду — она вдруг перестала быть самостоятельной, свободной, независимой женщиной, которая приглашает друга к себе домой пообедать, нет, она стала другой. Или когда он, после пяти-шести чашек чаю с ромом, вдруг заплакал, опустился перед нею на корточки, положил голову к ней на колени, и когда она — а что она могла еще сделать? — погладила его по голове, и вдруг заметила небольшой круг намечающейся лысины, Юдифь про себя назвала ее монашеской, она была тронута, принялась утешать Лео, торопясь зачесать у него на голове волосы так, чтобы они закрыли эту начинающуюся лысину — ведь тогда она была для него вовсе не подружкой и не возлюбленной, нет. А когда он вдруг пытался возмутиться, беспомощно моля о помощи, пошлая сцена, которую смягчали только расплывчатые очертания и нечеткость, с какой она запечатлелась в сознании Юдифи, когда она в растерянности смотрела, как он стоит и всерьез просит заставить его вновь приняться за работу, следить за тем, чтобы он не вставал из-за рабочего стола, а она призывала его мужаться — разве тогда она была… Нет, больше. Тогда она была матерью, которая до последнего привязана к своему ребенку, которая слепо верит в то, что он добрый мальчик, что он может хорошо себя вести, что он способен на великое и еще себя покажет, и это было для нее непосильно, она не была такой, какой казалась, и она не знала что делать, как реагировать, чтобы не погубить его. А когда он, ночуя у нее, после того как она на несколько часов позже него ложилась в постель, чувствуя, как вымоталась и теряя сознание от усталости — когда он во сне вдруг прижимался к ней, и она ощущала это так неясно и смутно, словно материю сна, что это было тогда? Это было гораздо более дико, загадочно, непоследовательно — и важно для будущего, более чем…

Вот так начала возникать между ними некая связь, очень незаметно, и в такой форме, в какой она не могла существовать долго, и возникла она только потому, что раньше между ними какая-то связь уже была, но в том-то все и дело, что в прежней форме она уже больше не существовала. Она возникла, по мнению Юдифи, где-то в неизмеримо большом промежутке между грандиозными планами Лео и его неспособностью хотя бы приблизиться к их осуществлению. Это казалось ей подозрительным, и она сама толком не знала, хочет ли она таких отношений. Однако пока она раздумывала и старалась разобраться, связь их становилась все более тесной. Даже когда Юдифь ходила в Национальную библиотеку, Лео шел вместе с ней, только потому, что не хотел оставаться один; сидя рядом с ней, он читал и делал выписки из трудов о Гегеле. Когда Юдифь работала дома, он садился за кухонный стол и пытался по своим выпискам написать новую главу диссертации, просто чтобы как-то переждать то время, пока Юдифь снова не займется им. Но наладилась эта связь только наполовину. И проблемы, возникшие оттого, что эта связь создалась так украдкой, без обсуждения и осознанного решения, возникли только наполовину. Юдифь только наполовину впала в панику, и чувство, что она задыхается, что она связана по рукам и ногам, охватило ее не полностью. К Лео тоже не до конца вернулась его эйфория, уверенность в себе и продуктивность. Новая глава была лишь почти готова. Потому что как раз в это время отца неожиданно должны были оперировать, и вот Лео вновь пришлось проводить больше времени в больнице, чем в библиотеке, быть больше со своей матерью, чем с Юдифью. И все стало развиваться с невероятной быстротой, и отец умер.

Теперь приходилось спрашивать себя, что же будет дальше. Наверное, необходимо принять какие-то решения. И они были приняты. Мать вызвала Лео к себе, чтобы сообщить о них. В порыве чувств Лео чуть было не обнял мать и не заплакал, потому что сюда, в эту комнату, за этот стол его отец никогда больше… — но отчужденный вид матери не допустил ничего, кроме обычного поцелуя в щеку, а после этого Лео пришлось еще и ждать, пока мать закончит какое-то явно только что начатое дело. Садись, Лео, я скоро закончу. Хорошо, мама. Проситель без прошения, перед собственной матерью, которая сидит рядом в корректно-застывшей позе, словно ее видит не один только Лео, а еще и толпы великосветской публики, или, что было дли нее одно и то же, словно она сидит совершенно одна, и берет из лежащей перед ней стопки один конверт за другим, чтобы энергичной чертой, проведенной старой ручкой, перечеркнуть адрес и чтобы, как Лео в недоумении понял, бесстрастно написать своим идиотским каллиграфическим почерком: «Адресат скончался, вернуть отправителю». Косая черта, адресат скончался, вернуть отправителю. Косая черта, адресат скончался, вернуть отправителю. За что он ненавидел ее, Лео понимал, но за что она его ненавидит, это было ему совершенно непонятно. Что он ей такого сделал, кроме того, что появился на свет и что он ее сын?

С разгулом теперь покончено, Лео, и с милым твоему сердцу бездельем — тоже, сказала мать, навинчивая колпачок ручки. Зверь, — Лео внезапно превратился в бешеного зверя, которого поймали и замкнули в неподвижно сидящую оболочку тела Лео, — зверь рычал и впивался когтями в стены темницы, он извергал экскременты и лизал свои половые органы, но тут всего лишь сидели, выпрямившись, два человека, и стоял затхлый запах нафталина, внезапные наплывы тепла в помещении, где слишком уж экономно топят, бурчание в животе, боязливое вздрагивание, как только скрипнет кресло. Учебе в университете конец, это уж точно, подумал Лео. Нет, хотел было сказать он, ведь это же безумие прерывать учебу перед самым окончанием университета, и отец так хотел, чтобы я его закончил, в каком-то смысле это было его последним желанием, чуть не сорвалось у него с языка, и ведь нет же никаких экономических причин, чтобы я вдруг начал работать, ведь средств достаточно, отец сам мне сказал, он хотел сказать, что сам здесь на что-то может претендовать, на свою долю в наследстве, или как это там называется. Сказать сразу. Он хотел это сказать, обязан и должен был это сказать. Он молча смотрел на мать. Или он должен был встать во главе фирмы? Но ведь это невозможно, он в предпринимательстве ничего не смыслил, это означало бы разорение, он хотел, чтобы это было ясно сразу. Если бы отец хотел от него этого, он бы давно уже — нет, не надо ничего говорить, он молча смотрел на мать. Может быть, фирма способна существовать и сама по себе, ведь дела шли, наверняка существовали долгосрочные заказы и контракты по поставке, которые обеспечат доходы на длительное время, наверное, и служащие достаточно лояльны, все они, насколько ему было известно, работали в фирме много лет, если не со дня ее основания, и как может мать мешать ему попутно дописывать диссертацию, чтобы он в то же время имел возможность доказать, что он и в практической жизни не пропадет и в состоянии позаботиться о своем пропитании. Не буду ничего говорить.

Мать наконец заговорила. Теперь имеется, теперь необходимо, все складывается так, что. Предстоит, нет возможности, придется. Не годится, чтобы, нет никакой другой возможности, чтобы. Что же тут поделаешь. Рассчитывая на то, что, при условии, что. То есть. Это означает. К сожалению, иначе не получится. Наверное, если бы немножко раньше, то, но сейчас, к сожалению. То есть. Во-первых. Во-вторых. В-третьих. Никакой другой возможности нет. Следует.

Когда мать замолчала, Лео был не в состоянии ничего сказать. Ему опять не хватило фантазии. Этого он никак не мог себе представить, на это он не рассчитывал. Что говорить? Какие приводить аргументы? Как бороться? Мать приняла решение, и уже проделала соответствующие шаги, налицо уже свершившиеся факты, пути назад больше нет. Другими словами, был путь только назад.

По дороге домой у Лео спустило колесо. Сначала он не мог найти домкрат. Потом никак не получалось его установить. Когда ему, наконец, удалось приподнять машину, он вынужден был ее тут же снова опустить, потому что только теперь сообразил, что надо было сначала ослабить болты на колесе. Домкрат сорвался, и Лео повредил себе указательный палец. Потом он никак не мог повернуть болты хотя бы на миллиметр. Он в ярости всем своим весом нажимал на гаечный ключ, надавливал и дергал изо всех сил, но ни один из болтов не поддавался. Ярость, и вдруг — панический страх оттого, что у него от напряжения может лопнуть какая-нибудь вена в голове. Ну что ж, пусть будет так, подумал он, и больше даже не пытался ничего делать. Он оставил машину, пошел к ближайшей телефонной будке, нашел адрес торговца подержанными машинами, со спущенным колесом доехал до него и продал машину не торгуясь, за смехотворную цену, предложенную торговцем. Потом на такси поехал домой, левой рукой прижимая к груди черный отцовский портфель, который вручила ему мать, и не переставая отсасывал кровь из раны на указательном пальце правой руки; после попыток поменять колесо руки у него были все в грязи. Не хватало еще заражения крови, думал он, уже чувствуя, что у него на самом деле заражение крови и спасения нет. Дома он долго отмывал руки; тщательно очистил рану и перевязал ее носовым платком. Потом побежал в ближайшую аптеку, купил йод и пластырь. Налив себе полный стакан рома, он сел, наконец, за рабочий стол. Несколько минут он пребывал в полной апатии, пил, смотрел на стол и снова пил. «Феноменология» Гегеля, открытая на главе «Желание и необходимость». Несколько листков с выписками и собственными заметками. Когда он все это писал? Черный портфель отца. «Юдифь» Джорджоне. Внезапный прилив непередаваемого отчаяния. Быстрым яростным движением руки он смел со стола «Феноменологию» и свои записи и всхлипнул. Неестественно громкий стук, с которым книга упала на пол. Затуманенным взглядом он смотрел на черную папку, на полотно Джорджоне. Лео достал из ящика стола чистый лист бумаги и принялся за письмо к Юдифи.

«Кто в состоянии подсчитать, которое по счету это послание из числа тех, что считаются последними прощальными письмами — если бы во мне было побольше жизненной энергии, ты бы больше обо мне ничего не услышала, я бы влачил и дальше свою пустую, жалкую жизнь, а как я буду переносить ее невзгоды, это не должно тебя волновать, да я и не хочу, чтобы это тебя волновало. Но сейчас мне необходимо написать тебе, именно сейчас, чтобы ты получила это письмо одновременно с известием о моей смерти; необходимо, потому что я для тебя — я надеюсь — так много значил и потому что о часах, проведенных нами вместе, осталось так много воспоминаний, что тебе не будет совершенно безразлично, по какой причине я покончил с собой, расстался с жизнью, которую ценит всякий, да и я — говоря без преувеличения — считаю очень ценными те успехи, которые определенно ожидали меня в будущем. Возможно, это чрезмерное тщеславие и отвратительная переоценка собственной значимости — если это так, то прости это слабому, больному и растерзанному человеку — иногда, когда я размышляю о том, что я сейчас задумал, мне кажется, что ты, узнав об этом от других и не зная настоящих мотивов (ты, наверное, понимаешь, что о них больше не узнает никто!), с твоей великой и прекрасной добротой, будешь, возможно, упрекать себя в том, что ты была причиной того, что произошло, что, если бы ты по-другому себя вела, меня можно было бы спасти, что… короче говоря (как уже сказано, я не исключаю того, что я просто невероятно переоцениваю себя самого и то, что я мог для тебя значить), короче, я этого не хочу. Поэтому я вынужден сказать тебе, почему эта жизнь стала для меня непереносима. Я постараюсь быть короток». Далее следовал продолжительный экскурс в его прошедшую жизнь, начиная со времени до знакомства с Юдифью («Ледниковый период», писал Лео, «полная заброшенность, бесплодие»), потом — знакомство с Юдифью. («Я стал другим человеком. Хорошим человеком».) Он писал о появившейся внезапно работоспособности («Я начал уже привыкать к этому состоянию»), до их совместной поездки в Венецию («Жизнь, долгое время подавляемая жизнь»), возникшие сомнения в том, создан ли он для жизни, имеет ли право вступить в нее («Такую юность, как моя, забыть невозможно»), окончание этого периода, победа его устремленности в отграниченную от жизни жизнь: «Вся доброта во мне испарилась, отмерла вместе с корнями. Я стал плохим, холодным, циничным, злобным. Началось интеллектуальное опьянение. Книги, мысли действовали на меня как опиум. Я прожил несколько недель, в течение которых был (интеллектуально) богаче, чем когда-либо в моей жизни, и великие, сильные, всеобъемлющие мысли стаями слетались ко мне». Потом настал вечер, когда опьянение исчезло и настало время «слез поражения». «Фаза прояснения и очищения», писал Лео, когда благодаря глубоким сомнениям в самом себе, благодаря сильнейшему сосредоточению на собственном «я», на глубинных возможностях и границах, словно в результате последнего грандиозного испытания было преодолено все субъективное, чтобы наконец-то подняться до объективной необходимости, когда труд обретает какой-то смысл и перестает быть фактом биографии; когда труд «уже не несет на себе ни следов, ни отпечатка вложенной в него собственной ничтожности, собственных пристрастий, предрассудков, короче говоря», писал Лео, «это был болезненный прорыв к объективности». («Скольким я тебе именно в это время обязан, и не передать».)

Лео вспомнил о неделях, когда он почти ежедневно бывал у Юдифи, о слезах, о ее словах утешения, о своем состоянии апатии и транса, о сидении бок о бок с Юдифью в библиотеке, о задумчивом копании в своих конспектах за кухонным столом, о том как он убирал бумаги, когда Юдифь готовила еду. Из этого кое-что получилось, действительно вышло кое-что стоящее, эта самоуверенная и твердая манера Юдифи, она на него подействовала, а потом — Лео вытер глаза тыльной стороной ладони и продолжал.

Как раз в это время, писал он, его отец заболел и вскоре умер. И трагическая ирония судьбы заключалась в том, что его отец, всю жизнь такой слабый и мягкий человек, который никогда не имел над Лео никакой власти, именно своей смертью внезапно возымел на Лео такое влияние, что сама его смерть имела для Лео смертельные последствия. «Я пишу эти последние строки, и передо мною на письменном столе стоит черный портфель, словно гроб в миниатюре, это портфель моего отца. В этом портфеле содержится то, чему суждено уничтожить меня, вырвать из почвы жизни и растоптать глубоко укоренившуюся мою растительную суть, словно фиалку, сорванную на лугу — и только одним-единственным способом я могу воспрепятствовать тому, чтобы это произошло — наложить на себя руки».

Лео откинулся назад, расстегнул ворот рубашки. Он уже написал так много и все еще не объяснил, какие же причины побуждают его покончить с собой. И вот, когда он, наконец, подошел к этому вплотную, он почувствовал облегчение и приятную усталость, как в конце плодотворного дня. К тому же сам процесс писания письма Юдифи (само то, что он разговаривал с ней в своем воображении) настолько успокоил его, что письмо это заставило отодвинуть день смерти. Но ведь, наверное, оно не сможет вообще заставить его отказаться от своего намерения, подумал он упрямо и малодушно. Но сейчас он не хотел больше писать, ему хотелось поговорить с Юдифью, все ей рассказать. Он захотел свои последние дни провести с нею. Письмо это никогда не было отправлено.

Лео повезло, он позвонил Юдифи и с первого раза дозвонился. И она сразу, напуганная его загробным голосом и мрачными намеками, изъявила готовность с ним встретиться.

Я не понимаю, что такого страшного могло случиться, что заставляет тебя ехать обратно в Бразилию, сказала Юдифь.

Они сидели в кафе «Спорт», и Лео не мог понять, что его раздражало больше: шум в кафе или то, с какой легкостью Юдифь пыталась обойтись с трагедией его жизни.

Неужели ты не понимаешь, сказал он, все, чему я учился, все, над чем трудился, должно внезапно рухнуть, невинная шуточка, которую подкинула мне жизнь, все мои намерения, весь план моей жизни, все, на что я рассчитывал, пойдет прахом из-за какой-то внешней случайности, которая не имеет ни малейшего отношения ни ко мне, ни к тому, чем я занимаюсь, ведь это чистая случайность, что мой отец купил в Сан-Паулу какие-то земельные участки, и что он так внезапно умер, и…

Почему же это случайность, сказала Юдифь, ведь твои родители не просто так, ни с того ни с сего, уехали в Сан-Паулу, им пришлось бежать от фашизма, и то, что у них есть собственность в Бразилии, не случайно, здесь чувствуется веяние мировой истории, Юдифь с иронией улыбнулась.

Мировой истории? с презрением переспросил Лео, мировая история, никакая это не мировая история, самое большее, это — подстрочное примечание в книге мировой истории, он запнулся. Потом заговорил опять: а я, что же будет со мной? А может быть, ну, я не имею в виду, было бы с точки зрения мировой истории более важно, ну, в общем, ты понимаешь, что я хочу сказать, короче, было бы разумнее, чтобы я смог продолжить свой труд и завершить его, все то, что я задумал и что уже начал, но нет, меня просто-напросто вырывают из моего существования и пересаживают в другое место, и я должен заниматься чем-то совершенно другим, для чего я не создан, вот тебе и все. Он помотал головой. Мой отец всегда был со мной терпелив. Моя мать никогда терпелива не бывала. Я ожидал, что мать после смерти отца скажет, что денег на мои университетские занятия больше нет. И даже, может быть, заставит меня заняться делами фирмы. Я ожидал всего, чего угодно. Но когда она поставила на стол отцовский портфель и сказала: Там все необходимое, Лео, билет на самолет, рейс в следующее воскресенье, все бумаги и документы, касающиеся участков, которые отец купил в Сан-Паулу, конверт с начальным капиталом в долларах, чтобы как-то начать свое дело в Сан-Паулу, и теперь я должен заняться продажей всех этих участков, чего ждать, надо с этим покончить, она займется делами фирмы в Вене и тем, чтобы все как можно выгоднее продавалось — и вот тут я понял: все кончено, раз и навсегда, я буду маклером по продаже земли, а не философом, и мой труд о Гегеле…

Но почему, сказала Юдифь, я этого не понимаю. Ведь работу о Гегеле можно писать везде, в Вене, в Москве, в Сан-Паулу, безразлично, где ты будешь находиться, главное, чтобы ты действительно хотел ее написать. Эмиграция родителей означает эмиграцию и для следующего поколения, и оно остается в эмиграции, где бы оно ни было. Здесь или там — безразлично. Другой вопрос: можно ли в эмиграции что-нибудь создать? И ответ на него давался уже многократно. В чем же проблема? Ты нанимаешь адвоката, который от твоего имени все продает, тратишь на это совсем немного времени, но у тебя остается его достаточно, чтобы дописать диссертацию, а когда она будет готова, ты приезжаешь сюда и защищаешь ее. Если ты этого действительно хочешь.

С этой точки зрения Лео еще ситуацию не рассматривал. Но с другой стороны, он так не мог. Для него это было невозможно. А что делать с тобой? — но этого он не спросил — как я смогу врасти в совершенно другую жизнь и одновременно сохранить свою собственную, очень важную жизнь? — но он этого не спросил — если ты так глубоко вросла в мою жизнь, что я иногда на углу самой обыкновенной улицы с трудом удерживаюсь от рыданий, потому что слышу отзвук даже самых незначительных слов, сказанных здесь когда-то тобой, — но он этого не сказал — и если даже я, предположим, в Бразилии, став торговцем недвижимостью, и смог бы что-нибудь со временем написать, то предположительное признание величайших ученых абсолютно неважно, потому что ты не будешь улыбаться и поглядывать на меня, когда я захочу тебе об этом рассказать, — и этого он тоже не сказал. Или ты поедешь со мной, хотел спросить он, и будешь заботиться обо мне? Следить за тем, чтобы я не терялся, чтобы работал, позаботишься о том, чтобы исполнилось все то, о чем ты говоришь? Разделишь со мной эту эмиграцию? Спасешь меня? — всего этого он не сказал.

Он не мог задать все эти вопросы, ясно было, что не мог, хотя ему хотелось лишний раз убедиться в том, было ли действительно в словах Юдифи для него своего рода облегчение, потому что из этого следовало, что ему придется на неопределенное время вернуться в Бразилию. Я ненавижу мать, сказал он.

Ну так и радуйся, что ты уезжаешь, сказала Юдифь, таким способом ты улизнешь и от матери. Юдифь начинала уже проявлять нетерпение. Во-первых, она торопилась на другую встречу, а жалобы Лео в расчете на утешение, казалось, никогда не кончатся, во-вторых, она слишком хорошо помнила о том, как часто они с Лео в приступах saudades — ностальгии — убегали в Бразилию, поэтому ей и вправду было непонятно, почему теперь Лео воспринимал возвращение в Бразилию как великую катастрофу, и в-третьих, эта беспомощно страдальческая покорность судьбе, которую проявлял Лео, была ей в корне противна.

А если у тебя действительно нет абсолютно никакого желания, сказала она, тогда просто не садись в самолет. Ты скажешь своей матери: нет, я не полечу, я остаюсь, вернешь ей черный портфель и fim do раро — хватит болтать.

Лео испугался. Нет, это невозможно, сказал он. Фирма в Вене и земля в Сан-Паулу — все это есть, и тут нужно найти какой-то выход. Теперь, после смерти отца, нельзя же просто дать делам в фирме развиваться как есть и одновременно управлять имениями в Бразилии, так мы все потеряем. Никто к этому не готов и никто этого сделать не в состоянии, ни моя мать, ни я. Есть только один выход: ликвидировать их, но с прибылью. Мать хочет удачно вложить вырученные деньги и получать с этой суммы ежемесячные проценты, ведь надо же на что-то жить. Не могу же я заявить: это меня не интересует, а потом жить на эти средства. Конечно, лучше было позаботиться об этом заранее, но если бы это можно было предвидеть, но кто же мог ожидать, что отец умрет так внезапно, и я думаю, что делать нечего, другой возможности нет.

Лицо у Лео пылало, словно опаленное солнцем, да еще этот гулкий шум в кафе, который казался ему хохотом, многократно повторенным эхом, а кем ты хочешь стать? Инженером?

Нет, философом.

Юдифь посмотрела на часы. Еще несколько ободряющих слов напоследок. Очень важно найти хорошего адвоката. Распоряжаясь владениями такого масштаба, без этого не обойтись. Ты сам увидишь, все окажется очень просто. У тебя будет много свободного времени, много досуга. Адвокат все за тебя сделает. Тебе просто повезло. Тебя ждет жизнь привилегированного человека. Ты сможешь делать все, что захочешь. Присылай мне все, что ты там напишешь. Ты ведь знаешь, я твоя преданная читательница. Теперь мне надо идти. Я договорилась о встрече. Да, к сожалению. Я уже давно обещала. Нет, сейчас отменить уже невозможно.

Скажи мне.

Что?

У меня…

Что?

У меня есть одно, последнее желание. Ты бы не могла мне на прощанье, так сказать, ну, в общем, не могла бы ты сделать мне прощальный подарок?

Какой?

Лео был в состоянии почти лихорадочного транса, ему было теперь уже все равно, то есть наоборот, ему ничего теперь не было все равно, любую неловкость, любое самоуничижение он легко бы пережил, только бы это помогло спасти самое главное: чувство собственного предназначения. Если сейчас он сможет высказать все, чего хочет и добиться, чего хочет, то тогда он сможет утвердить свои потребности и интересы на любой почве, теперь он понимал это ясно и отчетливо, словно в каком-то сне. Утвердить. Он хотел бы суметь. Это было бы завершающей точкой — и началом. Тогда он сможет улететь.

Взгляд Вальмена, несколько слов, произнесенных от волнения почти беззвучно.

Юдифь улыбнулась. Конечно, давай. Когда у тебя самолет?

Через четыре дня, в воскресенье.

Тогда, скажем, в субботу ночью, в последнюю ночь перед отлетом, хорошо?

Ты обещаешь?

Обещаю.

Ты сама ко мне придешь?

Приду сама.

В самолете из Вены во Франкфурт Лео дремал. Ночью накануне он не сомкнул глаз. Во франкфуртском аэропорту он выпил три кружки пива подряд, чтобы остаток пути проспать. Но когда он, наконец, дождался бразильского рейса, то от перевозбуждения не мог заснуть. Он не знал, какое чувство в нем сильнее и тяжелее, ненависть или жалость к самому себе. Все-таки ненависть.

Срочное письмо вчера после обеда. Посыльному он даже дал на чай. А в письме ничего, кроме нескольких скупых строк. Особый дар Юдифи выражаться кратко, но с душой. Сущее и видимое. Интересно, сколько времени он, ничего не понимая, смотрел на эти строки. Каллиграфический почерк Юдифи, легкий, гармоничный, четкий, не то что его почерк, где буквы хромают и падают во все стороны, почерк Юдифи напоминал балетное ревю из знаков, которые строились из идеально ровных линий, словно шеренга одинаковых балерин, и все они одновременно отбрасывали ножки в одну сторону, превосходная хореография, которую любой эксперт-графолог встретил бы взволнованными аплодисментами.

Пусть он не сердится, писала она, но представилась возможность поехать с одним знакомым на несколько дней в Париж, и за гостиницу ничего платить не надо, а от такой возможности увидеть Париж она никак не может отказаться, это Лео, конечно, поймет. Она уезжает уже сегодня и поэтому никак не может к нему прийти. Она уверена в том, что дела у него в Бразилии пойдут хорошо, и надеется, что он ей скоро напишет. Всего доброго, aquele аЬrасо — обнимаю. Юдифь. Перо — это меч, ее нога опирается на голову мужчины. Мертвая ненависть. Что такое любовь? Всю ночь, свою последнюю ночь в Вене, он не мог заснуть. Чего стоило ее обещание? Он выпил много рома, но это не помогло. Представилась возможность. Может быть, он не мог заснуть, потому что выпил много чаю. С одним знакомым. Он ходил по комнате взад и вперед, почти всю ночь, это был пеший переход почти от Вены до Парижа. Разве он значил меньше, чем какой-то знакомый? Такая возможность. Почему бы не попробовать. Не ему, не от запретного плода. Ром. Дела у него пойдут хорошо. Но заснуть он не мог. Всего доброго. Надо открыть окно. Слететь вниз, к ангелам, и, подобно ангелу, воспарить! Он летел, рассекая воздух. В Бразилию. Оставляя все. И любимое, и ненавистное. Письмо. Перечеркнуть все, когда-нибудь приходится подвести последнюю черту. Адресат скончался. Для Лео Юдифь умерла. Отныне все будет по-другому. Разве могло быть что-либо более унизительное, бесплодное, безрезультатное? Нет. Он летел к чему-то лучшему. Он летел домой. Все будет хорошо. Его подталкивала мощная сила. Очень мощная. Ненависть. Но он очень скоро забыл о ней. Он был уже слишком далеко. Далеко от чего? Он забыл.

Как много у него оказалось забот. Найти жилье. Сначала он поселился в гостинице на улице Сан-Жоан. Фешенебельная улица Сан-Паулу тридцатых годов. Постепенно пообтрепавшаяся и замусоренная. Город слишком быстро разрастался. Все, кто мог себе это позволить, переехали с улицы Сан-Жоан в другие места. Она была не приспособлена к хаосу современного уличного движения. Мест для стоянок не было. Богачи уехали. С близлежащего автобусного вокзала хлынули переселенцы из бедных областей северо-востока, заполонили весь квартал, набились в дешевые забегаловки, они валялись на улицах, попрошайничали, занимались мелким грабежом. Матери семейств и их дочери предлагали себя. От этих символов падения венерическую болезнь можно было получить с гарантией, Лео неоднократно был близок к тому, чтобы поддаться искушению, неважно, пять или семь долларов заплатить за отпетое бездушное распутство, которое вовсе не так много обещало, как казалось, да, beleza, да, красотка, пойдем, нет, все-таки нет, бегство в гостиницу, это было вовсе не распутство, остановленное страхом, это было принесенное с собой из Вены тщеславие и отчаяние, да, я хочу заболеть сифилисом, заплатить за вход в гениальность,[14] и тут же — страх. И путь этот вел из бара на углу улицы Виториа и Сан-Жоан — к тростниковой водке в баре гостиницы. Страх оставался, тоска по гениальности растворялась и исчезала. Ну и шумно же здесь. Днем и ночью — шум. От улицы Амараль Гуржель до улицы Сан-Жоан, ниже Дуке де Кашпас — одна сплошная строительная площадка. Они строили навесную автостраду на сваях над этой фешенебельной улицей, бывшей некогда гордостью города, чтобы можно было поскорее миновать эту мусорную кучу между роскошным кварталом Пасаэмбу и гордо возвышающимися особняками Жардинс. Вот здесь Лео сначала и жил, на Сан-Жоан, проводя дни в поисках жилья, разъезжая и проходя пешком по городу многие километры, вечером — кружка пива на улице Виториа, или два-три пива в баре «Брахма», на углу Сан-Жоан и улицы Ипиранга, трое по меньшей мере шестидесятилетних мужчин, один из которых — мулат, наигрывали вальс внизу, в ресторане, а в баре сидели пожилые господа в потертых костюмах и женщины, выглядевшие как сводни из романа Маркоса Рея, они ели сырные палочки и оливки, таков был бар «Брахма», где по-прежнему было самое лучшее в городе пиво в разлив, а по дороге в гостиницу — проститутки, настолько апатичные, что даже не удосуживались заговаривать с возможными клиентами, Лео сам заговаривал с ними, или чуть было не заговаривал, а потом срочно ретировался в гостиницу. Здесь были самые дешевые гостиницы, которые, хотя и пришли в ужасное состояние, все же до сих пор сохраняли несообразную теперь роскошь и величественный масштаб, благородство и изощренность отелей тридцатых годов. Гораздо более скромная и маленькая комната в более солидных районах города стоила вдвое дороже. Лео ничего не боялся, все шорохи и запахи были ему здесь знакомы еще со времен детства и юности, они только сделались сильнее, резче, грубее, поэтому и казались незнакомыми. Но это было то незнакомое, среди которого он рос. А было ли в них что-то еще, связанное с тем, что он принес с собой? Он уже не мог вспомнить.

Важнее всего найти квартиру, и как можно скорее. Целыми днями он был на ногах. К маклерам, от них — по адресам, и потом снова к маклерам. Объявления в газетах приводили его и в невероятно роскошные дворцы, и в крысиные норы. Через две недели он потерял всякое терпение и снял домик, при котором даже был свой небольшой сад, в квартале Бруклин, но не в том благородном и привольном старом Бруклине, чисто жилом квартале, а в Бруклине новом, зажатом между двух больших и шумных транспортных артерий города, улицей Вереадор Жозе Динис и улицей Санто-Амаро, очаровательный домик, и тем не менее очень дешево, ровно посредине между двумя близлежащими фабриками, шоколадной фабрикой Лакта и фабрикой оружия и боеприпасов Альво лимитада. Он заключил договор на один год. Договор был без права продления. Через год домик подлежал сносу и должен был уступить место небоскребу, подобному тем, какие устремлялись ввысь вокруг него. Дольше Лео и не собирался здесь оставаться. С этим маленьким домиком Лео просто повезло. Собственный сад. Дешево. И очень удобное сообщение благодаря этим двум большим улицам. Он купил подержанную машину. Купил кровать и плиту, холодильник, ложки, ножи и вилки, посуду, стаканы, стол и кресло, утюг и шезлонг, чтобы сидеть в саду. Вечерами он устраивался в шезлонге перед домом. В саду у него были даже орхидеи. В зависимости от направления ветра пахло либо шоколадом с шоколадной фабрики, либо порохом с оружейной фабрики. О Юдифи он почти не вспоминал, только иногда в те вечера, когда пахло порохом. Но на самом деле у него не было ни времени, ни желания думать о ней, думать о том, есть ли у нее друг, конечно, есть, с ним-то она и поехала в Париж, кто это мог быть, какой-то человек-фантом, может быть, эдакий трудяга, без тени гениальности, и все у них идет как по маслу, и у самой Юдифи тоже все в порядке, что-то она сейчас там поделывает, он не тратил сил на то, чтобы представить себе все в подробностях, разумеется, она закончила университет, с тем своим обычным прилежанием, которое позволяет ей делать все вовремя и должным образом, как нечто само собой разумеющееся, но то, что всем известно, миру неинтересно, это тоже само собой разумеется, если он пытался представить себе Юдифь и того мужчину, что-то никакого единого образа у него не возникало, этот образ не на чем было строить, да и было все это слишком далеко, совершенно другой мир, а ему так много надо было сделать в своем собственном мире, так что он вовсе не думал о Юдифи, уж не говоря о том, что он ей не писал. И Юдифь не писала, да и куда, ведь адреса Лео у нее не было, и у нее не было никакого представления о том, как он теперь живет, что делает, сколько у него забот, да, верно, он продает земельные участки, но что это значит, продать в Сан-Паулу земельные участки, часть которых была приобретена еще во время войны, этого Юдифь себе представить не могла. Она считала, что Лео не давал о себе знать целый долгий год, но в Бразилии, когда продаешь землю, год может считаться за день, а кто может похвастаться тем, что всего за день продал много земельных участков?

Прежде всего, чтобы открыть торговлю недвижимостью, Лео понадобилось получить cerdidão negativa: свидетельство из финансового ведомства, что за это земельное владение нет долгов по налогам и что по этому поводу не возбуждено никакого уголовного дела. Но для этого понадобились более подробные описания участков и свидетельства о правах на собственность, чем те, что имелись у Лео в черном портфеле, так как по причине невероятного разрастания города за последние двадцать лет и изменения границ районов по новому городскому плану, описания участков в старых договорах оказались слишком неточными, спорными и малопригодными для приложения к изменившимся условиям. Господин Адемар Пинто Нето продает господину Оскару Зингеру участок земли от Дороги на Старую Мельницу до ручья, впадающего в реку Пиньейрос. Где находится этот участок? Вдоль реки Пиньейрос построена автострада, а Дороги на Старую Мельницу больше не существует, так же как и ручьев, впадающих в Пиньейрос. С помощью схемы, которая прилагалась к договору, можно было приблизительно восстановить границы участка, как и тот факт, что он некогда принадлежал покойному господину Адемару, но если это действительно был тот самый участок, то уважаемый Адемар явно продал его еще раз. Затем Лео понадобилось свидетельство, что его отец в действительности заплатил за покупку, только тогда можно было опротестовать вторую сделку. Но подтверждения этого среди бумаг в черном портфеле не нашлось, только пометка о том, что сумма переведена. Банк, который провел эту операцию, тем временем разорился. Вечера с запахом шоколада в саду, пиво и водка, и никакой возможности думать о чем-нибудь еще.

Когда Лео занялся другим участком, там обнаружился запрет на продажу, потому что до того он был собственностью Германии, и был в войну конфискован Бразилией. Запись в земельной книге оказалась поддельной. На одном участке, план которого удалось восстановить без проблем, жило три тысячи человек, в многоэтажном доме, построенном согласно полученному окольными путями разрешению. На другом участке тем временем выросли гигантские трущобы — favela, и попытка заплатить этим faveleiros, чтобы они ушли с этой земли, превратились в фарс и растянулись на несколько месяцев: на месте пяти выехавших появлялось десять новых, и все они ждали денег. Адвокат Лео, которого ему рекомендовал судья, принимал взятки от противоположной стороны и поэтому деятельно способствовал затягиванию процессов. Когда Лео это заметил и сменил, наконец, адвоката, прежний адвокат с помощью какого-то закулисного маневра, используя те полномочия, которыми он еще обладал, продал один из участков еще раз, и Лео пришлось затеять еще один процесс, чтобы аннулировать эту сделку. Вечера с запахом пороха, далекий, нескончаемый шум двух магистралей, водка, отсутствие мыслей, такая неизмеримая усталость, что даже взгляд на орхидеи доводил его до изнеможения, сомкнутые веки, и за ними ничего, даже никаких световых точек, быстро в постель, а на следующий день снова беготня, процессы, присутственные места, адвокаты, письмо матери с отчетом, вояж в полицейский участок с полным конвертом денег, чтобы они помогли избавиться от favela, но безрезультатно. Полиция арестовала трех faveleiros, и тут же на их место вселились другие.

Вечера с запахом шоколада, никаких мыслей о Юдифи, новый процесс, против владельцев многоэтажного дома, денежные расходы, подкуп служащих в канцелярии, которые подделывают записи в земельных книгах, и благодаря этому — восстановление прежнего, законного положения дел, все это только для того, чтобы получить escritura definitiva — окончательный акт, документ, позволяющий вести продажу недвижимости дальше — разве на это могло хватить года? Ежемесячно мать посылала два чека: один поменьше «на жизнь», другой побольше «на расходы». Земельные участки, которые раньше находились на окраине города или за его чертой, где-нибудь между Сан-Паулу и Санто-Амаро, стоили теперь целое состояние из-за того, что город разросся, Сан-Паулу и Санто-Амаро срослись вместе, община Санто-Амаро влилась в общину Сан-Паулу. Строительные агенты стояли перед Лео навытяжку, есть ли у вас escritura? Часто заходила речь о землях у реки Пиньейрос как об идеальном месте для торгового центра, при наличии escritura можно было запрашивать за них любые деньги, это окупило бы все расходы. Но потребуются годы.

Вечер с запахом пороха. Вот и пришло время решать проблему: год истекал, Лео необходимо было найти другой дом, переехать, устроиться на новом месте.

Он всерьез подумывал о том, не снять ли снова маленький дешевый номер в гостинице, только бы избежать сложностей, связанных с поисками жилья. Что еще ему было нужно, кроме места, где он может переночевать? К чему долгие и сложные поиски квартиры, чтобы потом, когда напряженные дни будут позади, поселиться в ней одному и одному ложиться спать? Разве не слишком много на одного человека, если у него несколько комнат, собственная кухня, собственный сад — и все это только для того, чтобы по ночам преклонить усталую голову? В гости к нему никто не приходит, да и кто бы мог прийти? Безусловно, даже скромный номер в гостинице в целом обойдется ему дороже, чем маленький домик или квартира внаем, однако… Много ли он тратил на себя, «на жизнь»? Да и улица Сан-Жоан вряд ли много шумнее, чем этот сад в новом Бруклине, со всем этим транспортным шумом от двух больших проспектов, птичьим гомоном и внезапно разражающимся грохотом самолетов, которые приземляются недалеко отсюда в аэропорту Конгонья. Шум не нарушал его покоя. Только покой нарушал его покой, еще хорошо, что он осознавал это не всегда. Разве не было у Лео друзей, не было подруги? Нет. Регина. Он познакомился с ней в «Конкорде», баре в Бока, квартале ночных клубов и борделей в центре. Как она была нежна, именно об этом Лео и мечтал, но он не понимал, как можно было проявлять нежность за деньги. Он часто наведывался в «Конкорд» в поисках Регины, но для него было невыносимо, что он встречается с проституткой. Черные волосы до плеч, светло-зеленые глаза и выступающие скулы Регины, казалось, должны были напомнить ему Юдифь, стройное мускулистое тело, точно такой он помнил Юдифь, тот же смутный образ, но Лео не приходило в голову думать о Юдифи. Проститутка. Ему нужно было немного любви время от времени, и почему непременно духовной, когда хватало и телесной, и все же способ, с помощью которого он ее добывал, казался ему унизительным. Каждый раз был каким-то тревожным сигналом, каждый раз был последним. Зубы у Регины были в ужасном состоянии. Маленькие сгнившие обломки, дыры между зубами, вынуждавшие ее улыбаться со сжатыми губами, а она так любила смеяться. Лео отвел Регину к зубному врачу, и в четыре приема заплатил за полную санацию рта, списав деньги на «организационные расходы». С тех пор она никогда не принимала от него денег. Когда он приходил в «Конкорд», она шла с ним в гостиницу на всю оставшуюся ночь. Атмосфера в гостиницах квартала Бока, где можно было снять номер на несколько часов, их вечный красный бархат и зеркала над кроватями настолько выводили его из себя, что уже во второй раз он привел Регину к себе домой. Но само ее присутствие у него дома, особенно утром, и ее застенчиво-почтительный, почти подобострастный вид, с которым она переворачивала все в доме вверх дном, тоже было для него невыносимо, и в следующий раз он снова пошел с ней в гостиницу. А потом опять домой. Она называла его paixao — желанный мой, и — из-за того, что у него был все же небольшой венский акцент — meu gringo — мой гринго. С отсутствующим видом глядя в сад, он называл ее florzinha — цветочек. Благодаря новым зубным коронкам Регина смогла перейти из «Конкорда» в «Локомотива-бар», лучший ночной клуб Бока, где она больше зарабатывала, и где были даже регулярные медицинские осмотры. С этим и была связана популярность «Локомотивы», и за это клиентура платила большие деньги — за уверенность в том, что здесь работают не только самые красивые, но и самые здоровые девочки. Когда приходил Лео, худой, сутулый, старообразный, в очках с выпуклыми стеклами на кончике носа или на лбу, заложив руки за спину, чужак, которого официанты приветствовали как старого знакомого, Регина отказывалась от всех клиентов и бежала к нему, meu gringo, florzinha. Что его смущало, так это знаки верности, моральности, особого отношения, которые она проявляла по отношению к нему. Они все усложняли. Все то, говорила она, может получить от меня всякий, но на это имеешь право только ты один. Но разве это может доставить тебе удовольствие? спрашивал Лео, конечно, отвечала Регина, ведь я люблю тебя. Paixao. Florzinha. Лео раздражал весь этот сопутствующий антураж, который стал необходим, он уже не мог больше просто взгромоздиться на Регину и самозабвенно неистовствовать, терзая лежащее под ним тело, которое он до этого момента рассматривал всего лишь как матрицу для своих фантазий, с которыми сам постепенно сливался. Ему приходилось сначала сдабривать свои страсти маслом или мазью, действовать неторопливо и осторожно, пока она не скажет ai sim — о да, и он, уже стоя на коленях, должен был все время контролировать свои действия, а потом, когда все было позади, сразу бежать в ванную и мыться, сразу мыться. Как просто достается любовь, если не любишь, думал он, но потом неизбежно все усложняется. Чем я здесь занимаюсь, никогда не приду сюда больше, думал он, никогда.

Через неделю Лео явился снова в последний раз, в последний раз к Регине. Вскоре после этого он поехал с ней на выходные к морю. В Гуаруже; praia grande — большой пляж, конечно, Регина считала это верхом блаженства. У нее был ребенок, сын трех лет. А где отец? Пожала плечами и сразу: Можно, я возьму ребенка с собой? Кивок головы. Зрелище, когда Регина счастлива. Как она раскинулась на песке. Красавица. Потом Лео часто будет жалеть, что не разглядывал ее тогда внимательнее, осознанно и с наслаждением. А он смотрел на все как сквозь какую-то пелену. Он не мог смотреть на нее, не представляя себе одновременно и себя самого, и тогда все это казалось ему смешным и жалким. И затуманенный взгляд служил ему защитой. Благодаря этому все делалось каким-то схематичным и абстрактным, да так оно и было на самом деле. Регина скалила зубы, она была так счастлива. Лео испугался. Потом устрицы, в этом пляжном баре, да это был даже и не бар, просто маленькая забегаловка на пляже. И когда пришел высокий толстый мулат, который открывал для них устрицы, и хотел убрать со стола, Регина сказала: Нет, эту не забирайте, это наша первая устрица, я хочу сохранить ее на память. Тогда я ее как следует отчищу и вымою для сеньоры, сказал он. Лео посмотрел на Регину, увидел ее счастливое лицо, эту сквозившую в пелене угрозу. Ровный ряд зубов. А потом, при солнечном свете, пряча глаза за стеклами темных очков: все это слишком пошло, подумал он, у всего этого слишком резкий шоколадный запах. Это Регина. Запах пороха — это Юдифь. Он и не думал вспоминать о Юдифи. Но если вспоминал, то она виделась ему бледной и призрачной, в черной маске, скрывающей глаза. Ночной вор, сам себе добыча. Потому что уходит всегда украдкой, словно сама себя крадет. И сейчас сразу ускользнула из его мыслей. Слишком много солнца. У Лео разболелась голова. Регина завернула отчищенную раковину устрицы в бумажную салфетку. У него было такое ощущение, будто он половину своей жизни провел с нею. Это была особая проблема: он всегда и с любым человеком был способен только на половину жизни. Хотя, пожалуй, и на половину не способен. Даже ведя двойную жизнь, он не мог претендовать на жизнь цельную. Ему не хватало воздуха. С моря дул бриз, а он вдыхал запах шоколада. Сладенькая пошлость, чадящая до небес. Фекалии, красивые, шоколадно-коричневые, знак исключительной симпатии. Ведь все прочее он мог найти и в другом месте, но ему же надо было именно это, то, что есть у всех, и только потом ему захотелось чего-то большего. Регина улыбнулась ему так, словно собиралась впиться в него зубами. Внезапно Лео понял, или ему показалось, будто он понял, он сохранял полную апатию, ни один мускул не дрогнул, когда он подумал, что ему очень хочется выбить ей зубы, а потом дать пощечину себе самому, но он только подумал об этом. Надо жениться. Тогда с тем, что есть у всех, у него тоже все будет обстоять исключительно. Но с другой стороны. А почему бы и нет? Тогда был бы покой. Ребенок был запуганный и послушный. Все это он выдержит. И тогда у него была бы домашняя жизнь. Он приходил бы домой, и там была бы жизнь. Какие же великие свершения ему еще предстоят? Он понял: их нет. Но о чем говорить? Уже на следующий день Лео и Регина не знали, о чем разговаривать. Они были опять на praia grande, и Лео в отчаянии строил с маленьким мальчиком замки из песка. Мальчик уже начинал любить Лео, он буквально наскакивал на него, маленький карабкающийся зверек, обвалянный в песке, как шницель в сухарях, тоскующий по нежности так же, как и он сам. Ты уверена, что он спит? Ну конечно спит, иди сюда! И Лео почувствовал, как зубы, которыми он хотел откупиться, кусают его за мочку уха, paixao, где крем? Не могу больше, подумал Лео, днем крем для загара, ночью вазелиновая мазь, скрежет зубовный, я больше не могу. Florzinha, произнес он на выдохе, снова этот запах, лучше не дышать.

Только из-за того, что лень было возвращаться в Сан-Паулу, из-за страха перед сутолокой транспорта на дорогах, из-за похмельной головной боли от выпитой водки Лео решил продлить выходные на один день. Не говоря уже о вялом отвращении к адвокатам, судьям, служащим кадастра, которые его в Сан-Паулу не так уж и ждали. Теперь Регина была совершенно уверена: он ее любит. Мальчишка уже называл Лео папой — pai. Да и как Регина могла понять своего gringo, если он ничего не говорил? Он строил замки из песка. Регина тоже ничего не говорила, когда Лео только полтора месяца спустя наведался снова в «Локомотиву». Она сразу подбежала к нему, нежно поцеловала и засмеялась, обнажая безупречно ровный ряд зубов. Meu gringo. Florzinha. Это было курам на смех. Глупо и пошло. Лео не хотел больше иметь к этой истории никакого отношения. Даже в гостиницу идти с ней ему больше не хотелось. Лео уселся с Региной в углу зала и прочитал доклад о Гегеле. Улыбка застыла у нее на губах. Широко раскрыв глаза, она мужественно пыталась внимательно его слушать, пока он не напился до такой степени, что бормотал только что-то нечленораздельное. Потом, шатаясь, вывалился на улицу, колеблясь между чувством триумфа и чувством тошноты. Обломки его двойной жизни не подходили один к другому. Больше он никогда не заходил в «Локомотиву». А когда однажды Регина сама пришла к нему домой, выяснилось, что он больше не живет по этому адресу.

А друзей у Лео разве не было? Нет. Левингер. Все эти годы в Вене его портрет был у него на письменном столе. Кто был на нем изображен? Не какой-то конкретный человек, а идеальный образ человека, вот такими должны были быть люди, такими, как этот конкретный человек. Но как все-таки сложна любовь, если она осуществляется. Первый визит. Наконец-то Лео, который нигде не чувствовал себя дома, сможет, как он считал, вернуться домой. Но он с первого мгновения уже знал, даже не решаясь еще об этом думать: это не мой друг. Левингер обнял Лео, сказал ему: сын мой. Долго он обнимал его, вновь и вновь протягивая к нему сильные руки, и не успевал Лео высвободиться из дурманящего облака резкого запаха лосьона для бритья, как Левингер снова похлопывал его по спине, и Лео снова попадал в тесное кольцо рук, которое раз пять или шесть лишь слегка ослабевало, а потом опять сжималось. Он провел Лео в гостиную, излучая такую предупредительную приветливость, какую мог бы проявлять отец, который хочет наладить со своим сыном дружеские отношения, сохраняя при этом их иерархичность: отношения, которые один старается поддержать ради счастья другого, а тот другой — ради своего собственного счастья, причем обе стороны счастья сливаются воедино только в представлениях отца. Мирная борьба за признание. Вечный победитель такого типа, как Левингер, не признающий признание побежденных, неизбежно переводит эту борьбу в ту плоскость, в которой он наконец-то может обнять побежденного как равного себе, потому что сам был таким еще до начала борьбы: на поле битвы, кровавом только оттого, что это поле собственной плоти и крови. Все это звучит и сложнее, и проще, чем оно есть на самом деле, но таковы были ощущения Лео, он так не думал, он просто ощущал. Не говорили они и о диссертации Лео, посвященной «Феноменологии» Гегеля, о той главе, где говорится о господине и слуге. Это потом. Но Лео с первого же момента инстинктивно почувствовал: этот любимый и обожаемый мною человек мне не друг, он мне отец, еще один отец, после слабого отца я приобрел сильного. Он не спрашивал, что Лео предпочитает, просто велел принести портвейна, поскольку сам пил его с большим удовольствием, налил и Лео, сам Лео сейчас с большим удовольствием, наверное, выпил бы кофе, чтобы легче было объяснить самому себе, почему у него так бьется сердце. Другу Лео сейчас, пожалуй, излил бы душу, да с каким удовольствием, но на вопросы Левингера он отвечал чинно и сдержанно до невозможности. Невероятно — чинно разговаривать с отцом о смерти отца, пользуясь строго определенными формулами, да, действительно трагедия, так внезапно. Говорить о матери, которая сейчас так далеко, и в пространстве, и во времени, и тоска по ней так далеко, и у отца, и у сына, но обязательный вопрос, и обязательный ответ, да, конечно, ей сейчас приходится нелегко. Но она очень сильный человек. Хорошо, сказал сильный человек, отец. А как у тебя с диссертацией? Почти готова, сказал Лео, только сейчас мне, к сожалению, пришлось прервать работу, потому что все случилось так неожиданно, с отцом, и сейчас он должен быть здесь, но он безусловно работу закончит, это его долг перед отцом.

Да, ты должен это сделать, сказал отец, глоток портвейна, а в ответ фраза, которую Лео не сразу понял, какой-то жест, что он означал? Лео было так трудно сосредоточиться, портвейн в середине дня, гостиная, наполненная в его воспоминаниях возбужденным гулом голосов, а теперь гулкая от неестественно громкого эха спотыкающейся чопорной беседы, жестов, не имеющих смысла, интонаций, не облеченных в слова. Но значения прояснялись по прошествии времени, разговоры в гостиной, разговоры в библиотеке, совместные ужины, незнакомое скудное освещение, пожилой человек, у которого все есть и который с полной уверенностью в своей правоте притязает еще и на доверие человека более молодого, которого он называет «сын мой». Родимые пятна на руках, ловкие властные жесты, которые — даже более отчетливо, чем движения кукловода — показывают, что все люди зависят от ниточек, которые, каким-то удивительным образом, прикреплены к его пальцам. И голос, который как будто доносится откуда-то издали, а на самом деле привык разноситься по всей округе, голос чревовещателя, куклы повторяют за ним слова, следя за его губами, которые едва шевелятся.

Я сведу тебя с Жорже Абутре де Маганао, это крупнейший специалист по Гегелю в Бразилии, контакт с ним будет полезен для твоей работы, сказал Левингер, и вот уже профессор Жорже сидит в гостиной, явно управляемый могущественными невидимыми нитями, боязливый маленький человечек, наверняка живущий тем, что Гегель никогда не переводился на португальский язык, он ест и пьет в меру, не больше, чем принято, и очень нервничает, потому что всю литературу о Гегеле после 1958 года, когда он год читал лекции в Костанце, он не знает, и настолько углублен в необходимость обороны, что не замечает, что Лео и сам ее как следует не знает. Все, во что был одет профессор Жорже, было ему слишком велико, ему приходилось постоянно потягиваться и вытягиваться, чтобы из-под костюма высунулся хоть маленький кусочек его тела, и все равно он выглядел словно куча мятого тряпья, забытого в кресле. Наиболее дико выглядел его пиджак, он был настолько жестким, что профессор казался сидящим неподвижно, когда на самом деле он уже начинал шевелиться. Неуверенность — ее вовсе не знал профессор Ханс-Фридрих Шредер, немецкий профессор философии, приглашенный для чтения лекций в университет Порту-Алегри, высокий стройный блондин, который, наоборот, всегда втискивался в одежду, которая была ему мала; приталенная рубашка, на которой пуговицы едва сходились, полотняные брюки без стрелок, с ремнем из искусственной кожи — эти брюки всегда продавались с таким ремнем. Он говорил не переставая, с тем небрежным акцентом, который способен любой язык мира превратить в один из немецких диалектов, но он был единственным, у кого был отец, Гегель, бывший в свою очередь отцом прусского государства. А Левингер, не стоит его недооценивать, пожилой человек, не говоривший ни слова, сидел неподвижно, только пальцы его время от времени слегка пошевеливались, постукивая по ручкам кресла, до того незаметно, до того с виду безобидно, будто это просто были знаки скрытого нетерпения и скуки, но Лео никак не мог избавиться от впечатления, что Левингер дергает за ниточки кукол. И к тому же он, Лео, не чувствовал себя здесь дома, он тоже, казалось, утратил волю и притих. Пожалуйста, сеньор Лео, сказал какой-то молодой человек, который, как с удивлением обнаружил Лео, все время делал какие-то записи, не могли бы вы нам сказать, какое значение имеет Бразилия и, соответственно, Южная Америка, в концепции всемирной истории, которую разработал Гегель?

Это не могло быть правдой, этого не было на самом деле, Лео был уверен, что все это ему приснилось, да нет, такое ему и присниться не могло. Ему захотелось убраться отсюда. Куда? На кухню к Юдифи? Нет. В венскую Национальную библиотеку? Нет. В одну из тех самых гостиниц квартала Бока? На пляж? В сад рядом со своим домом? Нет. Это безумие он теперь носил с собой повсюду, и где бы он ни был, оно подмешивалось ко всему. Этого не могло быть, это неправда. Как Левингер на него смотрел. Лео опустил глаза. Теперь он видел только руку Левингера, видел, как медленно приподнимается средний палец, и затем ударяет по ручке кресла, потом — указательный, он тоже медленно поднимается и опускается, потом снова средний, и так оба пальца продолжают ритмично двигаться.

Veja bem, сказал Лео, обратите внимание, центральная категория Гегеля — это категория тотальности, и сегодня, в наши дни, мы должны понимать это следующим образом. Безусловно, никакое качественное развитие сегодня не остается привязанным к одному определенному месту, где оно происходит. Наше торопливое время. Наш век — век техники. Современные средства коммуникации. Мир становится меньше. Все, что происходит в одном месте, излучает свет, падающий на все остальное. Так быстро, что скоро уже никто не сможет сказать, где точно произошло то или иное событие. Теперь стало ясно, что. Мир есть единое целое. Теперь это особенно ощущается. К примеру, то, что вчера было задумано в Вене, сегодня уже может переменить Бразилию, это я говорю просто так, для примера. Гегелевская категория тотальности, всеобщего, которое одно только и есть истина, отводит и Бразилии вполне достойное место, как части этого единого целого. То есть. Это означает. Можно сказать и так. Сегодня мировой дух не имеет никакой конкретной обители, никакого определенного места. Конкретное место все равно ведь будет лишь малой частью целого. У него нет дома нигде. В том числе и здесь. Но почему бы ему не обнаружиться и здесь? Мировой дух стал завоевателем и первооткрывателем, как когда-то Кабрал.[15] Он устремляется к новым континентам.

Ко всем континентам.

Очень хорошо сказано, заметил профессор Жорже.

Возможно, мировой дух посетил сейчас именно Бразилию, quem sabe — кто знает? — и возможно, уже завтра здесь, в Сан-Паулу, случится что-нибудь, что потом произойдет, ну, скажем, в Берлине — профессор Шредер кивнул — и… и в Париже, например, гегельянца это не удивит.

Очень верно, безусловно, в Берлине, сказал профессор Шредер, кто-то сказал «очень интересно», Левингер кивнул, Лео откинулся на спинку кресла, рубашка у него прилипла к мокрой от пота спине.

А через два дня об этом вечере в гостиной у Левингера можно было прочитать в газете, в статье, представлявшей собой прихотливое подергивание за ниточки марионеток Левингера, с вычурным заголовком: «Мировой дух посещает Бразилию», с фотографией Лео, «крупного специалиста по Гегелю из Европы», который «посетил наш город»; «он познакомил нас с в высшей степени интересными результатами своих последних исследований», приводились слова профессора Жорже Абутре, который, как отмечалось, хлопочет о том, чтобы добиться приглашения Лео Зингера для чтения лекций в университете Сан-Паулу.

Это было и смешно, и стыдно, Лео понимал это и сознавал, что статья эта была карикатурным отображением того, что само по себе уже было карикатурой, а эта фотография, Лео даже не заметил, когда его успели сфотографировать, Лео изображен на ней в тот момент, когда он излагает свои взгляды, в окружении гостей Левингера, все это было до того смешно, напыщенно и фальшиво, что Лео прошиб пот, он нервничал, читая статью, это было ужасно, он все вновь и вновь пробегал глазами по строчкам, не читая, сидя у себя в саду, в вечер, когда пахло порохом. Самого Левингера на фотографии, разумеется, не было, серый кардинал, кукольник, была только фотография у Лео на письменном столе, она создавала фальшивый образ. Когда же Лео, наконец, сядет за свой письменный стол? Сейчас. Он вырвал эту страницу из газеты, ну ее к черту, засунул ее в конверт и надписал адрес Юдифи. Он не задавал себе вопрос, почему так делает. Пусть видит, что он не сдался, что как гегельянец он уже сделался знаменит в Бразилии. Мой диссер, писал он, уже практически готов, сейчас я работаю над циклом лекций о Гегеле для университета. Не спрашивал ли себя Лео, вдруг Юдифь умудрится разглядеть постыдную изнанку всей этой истории? Нет. У меня все хорошо, писал он, делами по продаже земельных участков занимается мой адвокат, так что у меня много свободного времени, и я стараюсь его максимально использовать. Я с содроганием вспоминаю о том, как глупо я транжирил время в Вене, но здесь, в бразильских «джунглях», я встал наконец на верный путь, по которому уже далеко продвинулся, писал он. Эх, если бы ты была со мной на этом пути, тогда бы я по нему действительно пошел — но этого он не написал. О Левингере он написал, что это друг настолько добрый и деликатный, что об этом не пристало писать в деловом контексте письма. Зачем Лео все это писал, ладно, только поскорее с глаз долой эту газету, заклеить конверт, не перечитывая письма, — и в последний раз в Бока. По дороге он опустил письмо, а себе купил еще один экземпляр газеты, чтобы у него самого была эта статья на память.

Но Левингер не был ему другом, Лео знал это, услуги, которые он оказывал Лео, не были дружескими услугами, это был уже воинствующий протекционизм. И тут обязательно должна быть веская причина. Знал ли ее Лео? Он пытался не думать об этом. Сын мой, тебе нужно сменить адвоката, именно Левингер предложил ему своего адвоката, самого лучшего, адвоката, лояльность которого была доказана опытом многих лет, и Лео это, естественно, ничего не стоило, а документы того банка, который уже не существовал, Левингер добыл их с помощью своих связей, подлинные или первоклассно подделанные, Лео это не интересовало, ему нужны были для матери рапорты об успехах, и все пошло своим чередом. И все новые вечера в гостиной, с помощью которых Левингер проводил политику контактов и завязывания связей, призванную обеспечить Лео стремительную карьеру в интеллектуальных кругах Бразилии. Может ли он написать статью для дискуссионной рубрики в газете «Эстадо»? Не прочитает ли он доклад в Порту-Алегри? Лео отклонял все эти предложения. Объемистый труд, который он должен закончить к концу года, отнимает все его силы, только после этого у него появится досуг для остального. Лео боялся, что во время доклада у него снова начнет бурчать в животе, но Левингер похвалил его потом, когда они остались одни: ты правильно делаешь, сын мой, так ты становишься интереснее и привлекательнее для других. Людей влечет только то, что нельзя получить сразу.

Лео страдал от этого, и хотя не признавался себе в этом, но у него появились враждебные чувства к дядюшке Зе, его раздражала манера дядюшки восседать безмолвно, как памятник, словно скульптурный шедевр из мастерской Заградника, белокурое божество, которому надо поклоняться, потому что в его руках власть над жизнью, смертью и загробной жизнью. Лео не нравилась его манера говорить, почти не раскрывая рта, едва шевеля губами, все сказанное, даже самая банальная фраза, получало оттенок божественного шепота и освящалось как навеки значимое, казалось, что эти слова не исходят от какого-то конкретного человека, во всяком случае не из этих уст, которые почти неподвижны. И любое возражение, а возражений он не терпел, уничтожалось в этом священном бормотании под видом одобрения: если кто-то высказывал мнение, которое Левингер не разделял, то он говорил сначала «совершенно верно», или «точно так оно и есть», или хотя бы «мгм!», потом короткая пауза, словно он размышляет, оценивая все сказанное до сих пор, — значит, оно стоило его раздумий! — и после паузы он говорил нечто совершенно противоположное, но так, как будто он просто хочет внести уточнение, и все хорошо усваивали лишь эти его последние слова — вот это и было его методом. Именно эта его примиряющая позиция наверняка и лежала в основе его неслыханно успешной карьеры в Бразилии, поскольку она в полной мере удовлетворяла основным потребностям бразильской, а может быть, и вообще любой ментальности: решает кто-то один, но всем остальным позволяется быть правыми.

В любом случае таким способом Лео не желал оказываться правым, при тех предпосылках, которые явно уже больше не существовали. Это не был больше тот дядюшка Зе, которого он любил с детства, это была всего лишь почитаемая икона, портрет, которому отдавалась дань официального восхищения, памятник, поставленный ему на ярмарке тщеславия. А та исключительная симпатия, которую питали к самому Лео, касалась только его образа, который, к сожалению, был фальшивым, образа философа, специалиста по Гегелю, многообещающего молодого интеллектуала, в качестве которого он был здесь подан. Он ведь даже молодым себя не чувствовал. И с тех пор, как приехал в Бразилию, он не занимался интеллектуальным трудом, ничего не читал, ничего не написал, с этим было покончено раз и навсегда. Ничего не написал — регулярные письменные исповеди, почему исповеди? — сообщения, которые он высылал матери, с таким трудом давались ему, что он, хотя один ее голос возбуждал у него отвращение, предпочитал теперь связываться с ней по телефону. Ведь, сообщив основную информацию, он мог сразу оборвать разговор, ссылаясь на то, что международные переговоры очень дороги.

А вечеров в гостиной Левингера Лео начал избегать. Он не брал трубку, когда звонил телефон, или, если Левингеру все же удавалось дозвониться, он выдумывал на ходу неотложные поездки, или болезни, одолевающие его так некстати. Или, наконец, привлекал все те отговорки, которыми уже не раз пользовался: его грандиозный труд, докторская диссертация, она требует полнейшей сосредоточенности, он вынужден некоторое время пожить затворником, хотя это очень жаль, он так любит бывать у дядюшки Зе, но он хочет и должен, наконец, закончить эту работу.

Правильно, сын мой. Теперь он добился покоя, такого, какого не имел никогда. Левингер пустил в ход все средства, чтобы заменить Лео во всех делах, связанных с продажей земельных участков; адвокаты Левингера и посыльные Левингера, шофер Левингера и уборщицы Левингера составили целую сеть, которая улавливала все, что могло помешать Лео сосредоточиться. Теперь Лео действительно имел возможность работать, но работать он не мог, и он ненавидел Левингера за то, что тот отнял у него даже средства увильнуть от работы, не давая ему ездить по судебным делам и в кадастр или хотя бы ходить в супермаркет. Договор о найме дома истек, и он, находясь в состоянии безграничной апатии, не мог заставить себя искать другую квартиру. Да этого и не нужно было. Левингер предоставил в его распоряжение маленький домик. На территории имения в Морумби, где жил Левингер, стоял у дороги маленький домик привратника, который как раз кстати освободился, или Левингер освободил его, Лео так толком и не понял. В нем он теперь и обосновался. Вот так Лео, избегавший Левингера, оказался полностью под его защитой, стал квартирантом Левингера и его соседом. А еще до переезда случилось вот что: Лео обнаружил среди почты письмо, которое он послал Юдифи. На конверте адрес был перечеркнут, и ниже надпись: «Вернуть отправителю, адресат…» — и последнее слово Лео никак не мог разобрать: отсутствует? скончался? Неразборчивая подпись почтальона, дата, печать. В первом порыве Лео бросился вскрывать письмо, так, как вскрывают только что полученную корреспонденцию. Как будто там можно было найти какие-то подробности, но Лео прекрасно знал, что лежит в конверте, а наиболее важное не составляло почтовой тайны и содержалось на самом конверте снаружи; то, что он отправил, Юдифь не получила.

Переехала или скончалась? Сначала Лео казалось, что это безразлично, ведь Юдифь так или иначе была для него недостижима. Но все-таки он хотел знать это. Теперь у Лео, у которого, благодаря Левингеру, было так много свободного времени, появилось наконец дело. Посещение австрийского консульства в Сан-Паулу. Там была телефонная книга Вены. Лео выписал адреса всех тех, кого он знал в Вене хотя бы мельком. Адрес Юдифи в книге был, естественно, старый. Следующие несколько дней Лео провел за письменным столом. Юдифь снова усадила его работать. Он написал в Вену десятки писем, спрашивая всех, кому только мог написать, были ли они знакомы с Юдифью, помнят ли ее, встречаются ли с ней сейчас, не слышали ли что-нибудь о ней, не знают ли кого-нибудь, кто ее знает, не помогут ли узнать, где она сейчас, не могли бы ему сообщить о том, что выяснили, он писал всем подряд и просил каждого информировать его о Юдифи Кац, ему необходимо срочно связаться с ней, это очень важно, спасибо, благодарен заранее, а как вы сами поживаете. Это были чудесные дни, проведенные за письменным столом, который давно уже стоял без дела. С ощущением все большего счастья и с нарастающей смелостью одаривал он своих самых отдаленных знакомых перлами эпистолярного искусства, все это было лживо, сплошь фантазии, жизненные планы, которые он описывал, словно главы своей действительной, волнующей автобиографии, но это была его жизнь, в том случае, если ему очень повезет, это был его мир, и поэтому его россказни могли считаться правдой, и важнее всего был вопрос: что ты знаешь о Юдифи? Лео вырос за эти дни, он почувствовал себя вдруг таким сильным, что написал даже — хотя поначалу строго запретил себе это — Лукасу Трояну.

Размышления по поводу докторской диссертации. Она должна стать логическим продолжением его интерпретации «Феноменологии» Гегеля, и — Лео писал так, словно рассуждал про себя, и каждая следующая фраза вырастала из предыдущей — это может быть только продолжение «Феноменологии» самого духа. Так возникла эта идея. По случайной прихоти, из предательски фиктивного изображения самого себя, как эпистолярная изюминка, как хмельная идея. (Он пил тростниковую водку.) Лео мгновенно ухватился за эту идею и стал развивать ее дальше. Гегель описывает в своей «Феноменологии» развитие сознания от самой примитивной ступени до Абсолютного Знания. Но ведь по завершении «Феноменологии» развитие сознания не прекращается, оно, безусловно, как-то изменяется и развивается. Как? Какие новые формы принимало сознание? Об этом он и хотел рассказать, продолжая повествование Гегеля, от его смерти и до наших дней. Его удивляло то, что этого еще никто не пытался сделать. Но разве это не было жизненно необходимо, чтобы раскрыть понятийную сущность настоящего и действительно довести философию до конца? Он хочет, он, наконец, должен заняться этой работой. Бразилия, писал он — это идеальное место для бегства, откуда открывается истинный вид на существенное, ибо это вид издали — а как поживает Юдифь? Слышал ли ты что-нибудь о ней, поддерживаешь ли еще с ней знакомство?

Лео целыми днями писал, теперь этот дом стал наконец-то значить больше, чем просто место, где можно посидеть вечером в облаке специфического запаха, больше, чем просто место для ночлега после глупо проведенного дня. А что потом? Ничего. Все было сделано, снова оставалось только ждать. Он вновь сел за письменный стол, и тут на глаза ему попалась открытка с Джорджоне, он взял ее в руки, долго на нее смотрел, потом сунул в ящик стола, как раз перед тем, как стол погрузили на машину и увезли. В первую ночь на новом месте Лео спал плохо.

В комнате чем-то воняло, неизвестно чем. Какой-то дразнящий запах, он вызывал у Лео тошноту, но вместе с тем и возбуждал какие-то сверхъестественные надежды, как Лео с иронией, но и с крайним раздражением отметил. Здесь, бесспорно, все было пропитано запахом очень знакомым… ну, как же это… Сера. Смола и сера. Ложась спать, Лео уже чувствовал какой-то запах, очень слабый и неопределенный, он словно прилетел откуда-то издалека, с какого-то канала или фабрики поблизости, ведь он привык к подобной атаке запахов еще на старом месте и научился их терпеть. Но разве поблизости была какая-нибудь фабрика, здесь, в фешенебельном жилом квартале Морумби? Вряд ли. Но точно он этого не мог знать. Лео плотно закрыл все окна, он приучил себя к этому еще в прошлом году, теперь снаружи ничего проникнуть не могло. Но запах после этого стал еще сильнее. Естественно, Лео никак не мог всерьез помышлять о появлении нечистого, о договоре с дьяволом, который ему сейчас предложат и на который он, конечно, согласится. Это были просто мысли сквозь сон, даже не сны, рой ассоциаций в темноте, ведь заснуть он не мог из-за этой отвратительной вони. Он включил свет и сразу принялся искать реальную причину этого запаха, надеясь, разумеется, на научное объяснение, не имея, впрочем, никакого понятия о соответствующих науках. Столь же плохо, как в литературоведении — его ассоциации касательно Фауста были так скудны и схематичны, что никак не могли его напугать, — разбирался он и в химии: как пахнет сера? Откуда здесь могла взяться сера? Был ли это запах только серы или чего-то еще? Может быть, к нему добавлялся еще какой-то запах? Тогда какой? Какой-то тлетворный запах, Лео принюхался, запах смерти и разложения. Лео, собственно говоря, был незнаком запах трупа, даже трупа своего отца. Какой запах исходил от его отца, когда он видел его в больнице последний раз? Это был неприятный запах. Ну и что с того. Да и вообще, что значат воспоминания. Он вспомнил, что очень часто задумывался о том, как сложно вспомнить, скажем, зрительные впечатления, не говоря уже о запахах. Отец. Неужели ты здесь. Конечно, нет. Чего ты от меня хочешь. Ты хочешь мне что-то сказать. Конечно, нет. Глупые фантазии. Он не видел ничего, кроме того, что здесь было, видел эту комнату, которая пока была для него непривычной и чужой, и он перестал все это видеть, когда погасил свет.

Волосы у Лео свалялись и дыбом стояли на голове, оттого что он в поту ворочался в постели с боку на бок. Теперь он на четвереньках стал ползать по комнате, исследуя каждый уголок. Может быть, какое-то разложившееся животное в углу комнаты, например дохлая крыса под шкафом. Ничего не было. Да ничего и не могло быть. Пахнет ли мертвечина серой? Нет. Впрочем, Лео разбирался в мертвечине так же плохо, как и в сере. Но в комнате, бесспорно, стояла вонь. Может быть, окно неплотно было закрыто? Нет, плотно. Задвижка была заперта так надежно, что он вывернул палец, когда открывал окно. Он стоял у открытого окна, тряся пальцем от боли и тихонько постанывая, и свежий ночной воздух струился в комнату. Он наслаждался прохладным, свежим воздухом, вдыхал его всей грудью, охлаждая разгоряченное потное тело, наполовину высунувшись из окна. Не было сомнений, эта вонь шла не снаружи. Но откуда же тогда? Он закурил ароматную паломитас, небольшую бразильскую сигару, которую недавно впервые попробовал у Левингера, а потом купил себе такие же. Пятьдесят штук в красивом маленьком деревянном ящичке. У паломитас легкий шоколадный привкус. Запах сигары заглушил вонь в комнате. Почти. Запах шоколада. Почти. Может быть, у него сифилис? На мгновение он замер, счастливый. Регина. Нет, не от Регины. Это было бы банально. Запах тлена. Юдифь. Да. Скончалась. И он заразился от нее. Он курил. Ничего не видно. Запах табака, но вонь не исчезала. Он снова выключил свет. Облака дыма еще можно было различить в темно-синем ночном свете. Но они не принимали никаких очертаний. Они рассеивались, как клубы тумана над кладбищем. Кладбищенские ангелы над могилами. Да, как Юдифь, нет, монументальнее, он уже почти спал. Он сидел неподвижно, как скульптура, не шевелясь, и говорил, не раскрывая рта, я надеюсь, тебе будет здесь хорошо. Ты? Да, я. Теперь ты принадлежишь мне. Ты принадлежишь мне. Левингер улыбнулся.

Виноват был холодный ночной воздух и то, что он, вспотев и ничего на себя не накинув, так долго стоял у открытого окна. Лео простудился. Ему пришлось лежать с температурой в постели, потеть, пить чай, а курить паломитас не разрешалось. Ты решил, что тебе явился черт, сын мой, это удивительно. Так или иначе, но это вдохновляющее событие. Ведь совершенно безразлично, случилось это на самом деле или нет, главное, что это с тобой было. Я завидую тебе. Под старость жизнь становится скучной, признаюсь тебе откровенно, сын мой. Когда у тебя есть власть и опыт, тогда тревог и волнений больше не бывает, тогда ты ничего не можешь сделать неправильно. Никакая глупость, никакая тяжкая ошибка не будут считаться неверным поступком, потому что всегда найдется кто-то, кто поспешит изменить обстоятельства действительности таким образом, чтобы оказалось, что ты был все-таки прав. Но этот «кто-то» — вовсе не черт, это скучные, заурядные, ничтожные типы, которые вечно появляются при галстуках и в слишком тесных рубашках, и единственное их желание — чтобы рубашки у них не оказались чересчур просторными. Тебе явился черт. Очень мило. Чей же образ он принял? Я надеюсь, не мой? И он так же подсел к тебе на постель, как я сейчас?

Впервые губы Левингера шевельнулись. Улыбка.

Шучу, сын мой. Очень жаль, что тебе пришлось так пострадать от этого запаха. Перед твоим переездом я отдал распоряжение как следует вымыть все помещение и хорошенько его проветрить. Я был уверен, что не осталось никаких следов. Следов слабоумия. Но этот запах оказался действительно гораздо устойчивее, чем я думал. Даже сейчас я его чувствую. Ты-то, конечно, не замечаешь, у тебя насморк слишком сильный. Тебе нужно поскорее выздоравливать, сын мой. Ты весь этот год так часто болел. Какое-то время ты постоянно был болен, когда я тебе звонил. При этом ты не выглядишь таким уж ослабленным. Видимо, тут дело в твоей повышенной чувствительности. Чувствительные люди всегда прихварывают. Должно пройти еще какое-то время, чтобы запах исчез окончательно, потому что сейчас, пока ты болен, окна придется держать плотно закрытыми. Очень загадочный запах, который, собственно говоря, мало касается тебя лично. Предыстория этого запаха — гадкая и глупая. Какая? Об этом-то я и хочу тебе сейчас рассказать. В прошлом году я отдал этот дом одному молодому художнику под мастерскую. Я часто так поступаю, если я в человеке уверен. Я предоставил молодому художнику жилье, питание и карманные деньги. Нет, я не требовал от него оплаты натурой. Если мне понравится то, что он напишет, живя здесь, я куплю у него картины по настоящей цене. А прибыль свою я уж как-нибудь получу на рынке произведений искусства. Потому что в конечном счете, если я в нем не ошибусь, картины эти мне достанутся все равно что даром. Мартин Дахер, ты его не раз видел, он частенько сидел у меня там наверху в гостиной, молчаливый молодой человек, он производит впечатление более вдумчивого, чем есть на самом деле. Его я и имею в виду. Выпей еще лечебного чаю, ты так хрипишь, что я сам себя не слышу. Вот кто жил здесь до тебя. Год назад у него была выставка, которая привлекла большое внимание, уж я постарался этому способствовать. Так что я его поддерживал. У него есть талант, думал я, и не ошибался, из него выйдет толк, думал я — и ошибся. Моя ошибка роли не играет. Картины Мартина, от которых я решил избавиться, осознав свою ошибку, владелец одной галереи купил у меня по абсурдно высокой цене только потому, что я оказывал ему покровительство, а для него одно это уже служило гарантией, что из Мартина что-нибудь выйдет. Теперь он устроил вокруг Мартина полагающуюся в таких случаях шумиху в средствах массовой информации, чтобы взвинтить цены на его картины, и уже поговаривают, что я опять оказался прав, что я распознал значение Мартина Дахера еще тогда, когда в газетах о нем и не заикались. Что правда, то правда, я по ошибке заработал на нем кое-какие деньги. А что касается ошибок, то пусть тот торговец картинами в них сам разбирается. Мартин Дахер же, в сущности, всего лишь талант. Знаешь, в чем разница между талантом и гением? Талант берет серу не у дьявола, а в магазине химических реактивов. Иначе говоря: гений беспринципен, а от таланта попахивает принципами.

И вновь Левингер изобразил на лице подобие улыбки, но в целом оставался неподвижен, как монумент, нет, не совсем, он закинул ногу на ногу и покачивал ногой. Лео облегченно вздохнул. Левингер мог бы истолковать этот вздох как стон и, может быть, заключил бы из этого, что беседа слишком утомила больного. Но он вообще ничего не заметил. Казалось, он прислушивался к собственному голосу, который доносился из далекого далека. И то, что он слышал, забавляло его. Смешно, сказал он. Лео прошиб пот.

Так вот, я дал возможность Мартину Дахеру работать вот здесь в полной тишине и покое. В тишине и покое.

Левингер неподвижно сидел на кровати Лео, не шевеля даже пальцем. Я ни разу не приходил смотреть, что он делает. Ни разу. Это не в моих правилах. Время от времени я приглашал его к себе на ужин. Мне казалось, что он сам рано или поздно скажет, когда мне к нему прийти и приходить ли вообще. Если он человек искусства, то ему необходимы люди, разбирающиеся в искусстве. Кто-то, кто объяснил бы ему, что он делает. Художник может с гениальной безошибочностью, сам того не подозревая, идти единственно правильным путем, но если знаток искусства ему этого не объяснит, если он и дальше останется в неведении, то может внезапно выбрать неверный путь. Я ждал. Художники не отличаются солипсизмом. Это досужие домыслы. Смею заметить, они пребывают в неведении. У них тысячи идей, и они не умеют обходиться с ними иначе, кроме как пытаться воплотить каждую. И только обсуждая их со сведущими людьми, в которых они нуждаются, они способны по-настоящему и плодотворно сконцентрироваться на стоящих идеях. Так и должно было произойти. Я был готов. Я ждал. Из его собственных скупых рассказов за ужином я мог заключить, что Мартин, что называется, тяжел на подъем, он — художник, не уверенный в себе, терзаемый сомнениями, находящийся в борьбе с самим собой, который пробует все возможные пути решения, прежде чем подступиться к полотну. Это в порядке вещей. Ведь гений не есть состояние непрерывного транса, находясь в котором творец всегда внезапно выбирает единственно правильный путь, так не бывает, смею заметить. Намалеванные за один день шедевры, написанные за несколько часов без единого исправления гениальные музыкальные композиции, романы, за две недели стекшие с пера, с ходу родившиеся в вечерний час стихи, в которых, как в зеркале, отражаются ощущения целой эпохи, — это исключения, к тому же, как правило, истории об их возникновении отнюдь не правдивы. Как правило, на самом деле гений бесконечно далек от художника, потому что гений запрятан в нем необычайно глубоко. Ему приходится учиться откапывать его в себе, в какой-то степени. Гений должен выкарабкаться из художника, встать с ним лицом к лицу. Это та самая беспринципность, путь к которой ему еще предстоит найти. Он должен, что называется, постараться, чтобы черт ему явился. Ты, сын мой, оказался к этому состоянию ближе, чем Мартин Дахер. Мартин сумасшедший, а не художник. Талант, который не старается раскрыть в себе гения, зато снаружи приукрашивает себя безумием. Из такого ничего не получится. Теперь мне это ясно. Он прожил здесь почти год, но ничего не показывал мне и ни разу не пригласил меня в этот дом, который я ему предоставил, и ни разу ни одной работы не обсудил со мной прямо у мольберта. Но я был терпелив. Время от времени я разглядывал картины, которые приобрел во время его первой выставки. Великолепные пробы талантливой кисти. Чуть-чуть слишком разнузданно в судорожном стремлении выразиться, но по исполнению, технике, композиции, цветовой гамме — безусловно замечательно. Пробы талантливой кисти, смею заметить. Но не более. К сожалению. Однажды за ужином я заметил, что у Мартина на лице и руках экзема, расчесы и прыщи. А от его одежды и волос распространялся неприятный запах. Я сказал ему об этом, и он признался, что экспериментирует с новыми материалами. К сожалению, на первых порах он был с ними неосторожен, поэтому и возник нежелательный эффект на коже. Но сейчас он уже научился с ними обращаться, и экзема наверняка скоро пройдет. Он уже значительно продвинулся в применении новой техники, так что очень скоро целая серия картин… — скоро? перебил его я и признался в своем неодолимом любопытстве, спросив, нельзя ли уже прямо сейчас одним глазком взглянуть на эту работу, которая вот-вот будет готова. Он начал изворачиваться, искать отговорки, которые я при всем понимании ситуации не мог принять всерьез. Наконец он изъявил готовность меня пригласить. После ужина мы отправились в его мастерскую, сюда. Тут стояла невыносимая вонь. Пей чай, Лео, даже если он остыл, мед все равно пойдет тебе на пользу. Так, а теперь отставь чай в сторону, а то поперхнешься, когда услышишь… Знаешь, что этот безумец здесь делал?

Левингер сжал руки в кулаки, марионетка, которая жила и работала в этом доме, обмякла и развалилась на куски.

Мартин начал заново писать знаменитые батальные полотна, «Битву при Иври» Рубенса, «Сражение Александра» Альбрехта Альтдорфера, «Битву при Сан-Романо» Учелло, «Битву при Ватерлоо» Аллана и так далее. Нет, он не делал копий. Он выбирал тот же угол зрения и изображал все как бы день спустя. Продолжение, так сказать. До того, после того. Вместо парадного строя он писал горы мертвых тел. Вместо резво скачущих лошадей — околевшие туши. Вместо идеализированных ландшафтов — поля, покрытые трупами. Но всегда — на основе фрагментов и общей композиции оригинала, на который он опирался. Именно те острия копий, которые в «Сражении Александра» реяли, словно знамена, валялись теперь в грязи на пропитанной кровью земле, и так далее. Что ты говоришь? Откуда вонь? Погоди, сейчас расскажу. Нарисованные трупы вонять не могут, да? Ты прав. Хочется надеяться. Но этот сумасшедший, по-видимому, постарался приложить все свое честолюбие художника, отыскивая метод, чтобы от них все-таки воняло. Сейчас я тебе все объясню. Этот сумасшедший начал мне доказывать, это мне-то, что искусство всегда идеализировало действительность, а должно показывать правду. А что такое правда? Каков образ правды? И вот, стоя в облаке удушливой вони, он начал распространяться о военной диктатуре здесь, в Бразилии, о том, в чем заключается правда о нашей такой приятной на первый взгляд жизни. Людей истязают, но истязают в застенках, и никто этого не видит. Люди исчезают, пропадают внезапно, раз — и их больше не видно. Невидимые политические силы, влияющие на нашу страну, из США, из Германии, в существовании которых никто не признается и о которых никто не говорит. В конце концов он принялся рассказывать мне о том, что в жизни вообще существует невидимо, что скрыто от художника и не поддается изображению, и рассказывал бесконечно долго. Я стоял вон там, в углу, закрыв платком нос, а этот сумасшедший вещал. На самом деле, сказал он, современный художник, который не желает служить ничьей власти, должен выставлять белый холст, и больше ничего. Я ответил на это: он должен найти какую-нибудь метафору. Пожалуйста, сказал он, вот она, и указал на зловонные кучи дерьма — на свои картины. Логической метафорой здесь является война. То, что здесь царит, — это война самозваных героев и спасителей народа — с человечеством. Все это замечательно, сказал я, но почему здесь стоит такая отчаянная вонь? Правда войны, сказал он, это не герой и победитель, а смерть и страдания многих. Это я знаю, сказал я, еще с двадцатых годов, из личного опыта и из произведений искусства. Но почему здесь все-таки такая вонь? Это правда Бразилии, запах трупов и разложения. Можно ли нарисовать зловоние? Нет. А вот он может! В результате долгого периода экспериментирования. Весть, которую я посылаю людям: пусть вас не вводят в заблуждение ваши герои, они занимаются не только строительством дорог. Тот, кто будет смотреть на его картины, должен будет отвернуться от смерти, разложения и их запаха. Они даже не смогут посмотреть на все взглядом сладострастных наблюдателей, запах не позволит. Благодаря этому взгляд, который ищет эстетизации, окажется свободен для действительности, для правды. Короче говоря, знаешь, с чем экспериментировал этот безумный здесь, в доме? Он создавал смеси химических веществ, в основном меркаптанов и тиофенолов — это соединения серы, обладающие омерзительным запахом, — с масляными красками, добавляя кусочки падали, размельченной в кашицу, несчастный проводил эксперименты даже с фекалиями. Валериановая кислота, все, что имеет неприятный запах, шло у него в дело. И он нашел-таки смесь, которая оказалась удобоваримой, как он выразился, удобоваримой. Которую он мог нанести на холст в качестве краски и которая распространяла устойчивое зловоние. Ну вот… Что я сделал дальше? Я вышвырнул его вон. Этот человек ненормальный, он шарлатан, обманщик. Он безостановочно говорил и при этом расчесывал свои лишаи. А тебе необходимо было жилье. Представь себе, ты покупаешь картину Дахера. Дома ты больше жить не сможешь. Представь себе, у тебя есть коллекция картин. Вся коллекция из-за одной картины Дахера превратится в вонючую кучу дерьма. Представь себе музей. Ты сможешь переступать его порог только в противогазе. Ведь это бред какой-то. Закрывая нос платком, я сказал, что даю ему неделю сроку, ровно через неделю он должен сдать ключи от дома моему управляющему. Что? Ты полагаешь, что он, может быть, и прав? Художественная правда — это усиленная и обостренная нормальность, но никак не отклонение от нормы. Молодой человек ненормален. Загадить дом не есть искусство. Ты теперь поспи, Лео. Тебе нужно выздороветь. Подумай о своей работе. Это очень важно. Я знаю. Я никогда не ошибаюсь. Почти никогда. Ты хотел узнать, откуда здесь такая вонь, вот я тебе все рассказал. Но она уже не такая сильная. Запах выветривается. Он исчезнет раньше, чем ты поправишься. Что ты сказал? Верно, сын мой, но идея сама по себе в данном случае ничего не стоит, абсолютно ничего. Дело в том, что искусство не имеет ничего общего с идеями. Искусство живет по законам красоты. А если оно хочет показать нечто ужасное, то тогда оно живо только благодаря тому напряжению, которое позволяет и самое ужасное превратить в прекрасное видение, в видение прекрасного. И оно должно выражать это напряжение с помощью своих собственных средств, своими формами, смею заметить, а не за счет трюков, которые оно организует само, вовне искусства. Кроме того, искусство обязательно должно отвечать требованию исключительности, неповторимости и несравненности. Говоря об оригинальности, мы как раз имеем это в виду. И даже если каждое оригинальное произведение искусства обязательно представляет собой оспаривание традиций, канонов, (попутно, смею заметить), то оно все же неизбежно потерпит неудачу, если не пожелает быть не чем иным, кроме как парафразой, цитатой, спором с другими конкретными произведениями искусства. Произведения, которые ищут и предполагают сравнение с другими, вместо того чтобы этого сравнения избегать, — это ремесленные поделки, а не произведения искусства, да, поделки, смею заметить. А теперь поспи, сын мой, и если тебе что-нибудь понадобится, дай мне знать.

Вскоре Лео выздоровел. Потом была пора величайших мучений. Что ему было делать? Шли недели, а он просто плыл и плыл по течению. Два или три судебных заседания, на которых его присутствие было желательным. Несколько светских раутов у Левингера, несколько раз они поужинали вдвоем, он не уклонялся от встречи только по той причине, что не мог придумать, что ему делать с самим собой и своим временем. Кино и бары. Несколько ресторанных знакомств с людьми, которые были так рады, когда он приходил, и не замечали, когда его не было. Ты бледен, сын мой, ты слишком много работаешь. Ты должен хоть несколько дней провести на солнце, на свежем воздухе. Три дня на море, в Гуаруже, где у Левингера тоже была квартира. Время от времени, совершенно неожиданно, приходили письма из Вены. Никто ничего не знал о Юдифи. Легкий шоколадный аромат паломитас, постепенно развеивающийся запах серы. Ежедневно — длительное изучение газет. Если в газете встречалось объявление о концерте в Театро де Култура Артистика, который обещал стать темой для обсуждений в городе, Лео шел туда. Впрочем, ему больше нравился тапер в баре «Байука», куда Лео заглядывал после концерта. А, так вы родом из Австрии, сказала ему как-то одна дама в гостях у Левингера — откусив маленький кусочек бутерброда, она всякий раз вытирала губы салфеткой, — тогда вы наверняка видели и балет Венской государственной оперы в Театро Мунисипал. Лео видел его. Это было так красиво, так чудесно, мы с мужем так любим вальс. Понятно, сказал Лео.

Матч, по поводу которого в газетах заранее раздувались страсти, встреча двух футбольных клубов — «Сан-Паулу» и «Коринфцев»: Лео был на нем. Вдобавок ко всему он был участником жарких дискуссий в маленьком баре в Пасаэмбу, около стадиона. Когда забивали решающий гол, кипятились одни, был явный офсайд, impedido. Судья на поле — предатель, судья на линии подкуплен, impedido — выкрикивали все. Хотелось бы еще разок посмотреть, сказал кто-то, где находился форвард, когда давали пас… — то-то и оно, завопил другой, impedido, impedido. Лео пил пиво и удивлялся, он не понимал, в чем проблема. Он знал слово impedido только в значении «перекрытый» — улица может быть impedido — или в значении «труднодостижимый», «занятой», когда говорят о человеке, если кого-то приглашают в гости, он может, извиняясь, сказать, что в это время, к сожалению, impedido. Эй, доктор, что вы несете, крикнул кто-то. Большинство было явно за impedido. Сомнений нет, сказал Лео, impedido.

К его великому удивлению, именно этот вопрос стал предметом обсуждения на следующий день на страницах газет. Я собственными глазами видел, сказал Лео, покупая в падарии хлеб, — ясно, impedido.

Однажды вечером, который Лео проводил дома в состоянии беспросветной апатии, он вспомнил вдруг спор с Юдифью о жизни. Жизнь, говорил он тогда, — это напрасная суета по поводу того, что и так произойдет. Существенным является дело, и его он хочет противопоставить жизни, так он тогда сказал. Лео заплакал, подумав об этом. Он был, конечно, слегка пьян, и алкоголь сделал его плаксивым. Куда ни глянь, никакого дела нет. На дело он не способен. Но мало этого. Теперь он полностью растворился в суете повседневных внешних событий, и все-таки не жил. Даже этого не было. Не было жизни. Лео поправился на несколько килограммов. Пополнел. Не от еды. Горячую пищу он ел только в гостях. Сам же был аскетичен, как никогда. Один-два бутерброда, не более, если он дома вдруг начинал ощущать голод. Дело было в алкоголе. Он пил слишком много пива и водки. Ему хотелось себя оглушить. Он не мог перенести, что ничего не делает, снует туда-сюда, и каждый раз не знает, куда ему себя деть. В шалопаи я не гожусь, думал он не без кокетства. Неотступные мысли о водке. Да как бы он смог без нее, без водки, заснуть ночью. Алкоголь сказался на полноте бедер и живота. Да и лицо округлилось, казалось, голова у него сделалась больше. Скоро начнут думать, что у него водянка. Теперь Лео было противно смотреть на себя в зеркало. Это был не он. Это был совсем не тот человек, которого он видел, когда пытался рассмотреть себя без зеркала. Смахивает на кеглю. Огромный череп, узкие слабые плечи, а ниже широкие бедра и живот. По бокам тоненькие ручки с нежными пальцами. Просто смех. Ему надо было изменить свою жизнь, раз это была уже не жизнь. Каждый день, или почти каждый день он себе это говорил. Ты должен изменить свою жизнь. Работать. Неделю за неделей он говорил себе это. Дядюшка Зе интересовался тем, как продвигается работа. На новой качественной ступени, отвечал Лео, теперь он по-настоящему слился со своим предметом. Что бы он ни делал, он думает только о своей работе.

В один прекрасный день ощущение скуки и отвращения к самому себе и отчаяние из-за той безбрежной апатии, которая его поглотила, сделалось так велико, что он приступил-таки к работе.

Конечно, не по-настоящему. Ни один человек, который пишет нечто действительно важное, не садится сразу к письменному столу.

Лео привез с собой в Бразилию слишком мало научной литературы. Ему не хватало очень многих книг, чтобы сделать свою работу осмысленной. И он не жалел ни времени, ни усилий, чтобы раздобыть теперь эти книги. Наконец-то у него появилось дело. Начались поездки по всему городу. В университетскую библиотеку. В библиотеку Института философии. В библиотеку Института германистики. В немецкий книжный магазин в Сан-Паулу. Он побывал даже у профессора Жорже. Вечером, добравшись до дома, он был слишком измотан, чтобы еще и читать те книги, которые удалось достать. И, наконец, исчерпав уже все возможности в надежде отыскать в Сан-Паулу литературу о Гегеле, он, утратив всякий запал, сел у себя дома перед этой горой книг — когда же он все это прочитает? Он читал романы. Или ходил в кино. Ему нужно было подождать, когда придут те книги, которые он заказал в немецком магазине. Но все оставалось по-прежнему. Тут уж ничего не попишешь. И неважно, что он делал и чего не делал. Читал он что-нибудь или не читал. Сплошные отвлекающие маневры. Визиты к Левингеру. Водка, сон. Все оставалось по-прежнему. Все шло по неписаным законам жизни. Он не мог придумать для нее новые законы, он не мог предписать их даже себе самому. Работал он или не работал — это ничего не меняло. Один человек когда-то все продумал, написал и изменил мир. С тех пор прошло много лет. Возможности такого способа воздействия средствами мышления явно давно исчерпаны. Иначе все толкователи, исследователи и интерпретаторы этой философии до сих пор могли бы оказывать влияние, воздействовать, их значение признавалось бы всеми. Десятки и сотни людей уже брались за интерпретацию этого произведения, всю свою жизнь посвятили изучению сути этого произведения и его толкованию, они жизнь положили на доказательство того, что оно по-прежнему актуально. Лео рассматривал толстые книги на своем столе. Что они изменили? Ничего. На что они повлияли? Ни на что. Они даже не могут побудить меня их прочитать. А сколько таких, кто работал годами, а я даже не знаю их работ? На что повлияли они своим многолетним усердным трудом? Ни на что, их имена мне неизвестны, и даже место профессора в Институте философии им это зачастую не помогло получить. Со временем Лео стало ясно, что та отличная от прочих книга, которую он искал, не существует, это и есть та самая книга, которую он хотел написать. Поскольку он ее еще не написал, то и найти не мог. А найти он ее хотел, чтобы не пришлось писать самому. Однако не найдя ее, он не мог писать сам.

Надо это учесть, думал Лео. Я больше не хочу писать эту работу. Что-то изменилось, что-то надорвалось во мне самом. Мне нужно освободиться от этого намерения, только тогда я смогу разобраться в том, чего я действительно хочу. С Гегелем, видимо, покончено. Раз и навсегда.

И вновь несколько дней подряд у него было много дел. Книги нужно было вернуть. В университетскую библиотеку. В институтские библиотеки. Профессору Жорже. Отменить заказы, которые он оставил в немецком книжном магазине. Правда, он согласился выкупить те книги, которые ему уже выслали из Германии. Кроме того, ему пришлось накупить гору беллетристики, чтобы как-то уладить отношения с продавщицей книжного магазина. Он купил даже роман Понтоппидана[16] «Счастливый Ганс», самый лежалый товар в немецком книжном магазине: единственную книгу, которая сохранилась здесь еще со времен основания магазина и до сих пор не была распродана. По этому поводу возник не совсем формальный разговор, который привел к тому, что он пригласил продавщицу поужинать вместе. Впервые он не говорил женщине, с которой проводил время, что он пишет работу о Гегеле. На вопрос, «чем он в жизни вообще занимается», Лео сказал, что он маклер по продаже земельных участков. И с удивлением убедился в том, что сильно выиграл от этого в глазах продавщицы. Во всяком случае, именно этим он объяснял все то, что в этот вечер произошло с такой легкостью.

Тереза, девушка из книжного магазина, не понимала всех этих «вечных студентов». Что человеку в жизни нужно? говорила она, ведь нужен только мир и спокойствие. А что делают студенты? Они разрушают и мир, и спокойствие. У них есть возможность учиться, говорила она, но они не учатся. Они только бузят. Ты читал, спросила она, что они устроили в университете в Бразилии? Я этого не понимаю. Лео соглашался с ней. Он устал. Все абсолютно просто. Такова жизнь. Ты соглашаешься с мнением другого, и ты прав. Юрисдикция по неписаным законам, по которым все люди, после того как они согласятся друг с другом, начинают просто любить, Лео не знал почему, но это было так. С двенадцати лет ей пришлось работать, сказала Тереза, она работала всегда. А эти студенты — они ведь не хотят ни работать, ни учиться. Если бы у меня была возможность учиться, я бы не пошла на демонстрацию, что мне там, на улице, делать? Ты совершенно права, сказал Лео. А ты-то сам это понимаешь? спросила Тереза. Нет, сказал Лео, тоже не понимаю.

За завтраком их взаимопониманию пришел конец. Она читала газету и, перелистывая ее, поглядывала на Лео, усталым, почему-то разочарованным взглядом. Или же ее взгляд только казался таким? С чего бы ей быть разочарованной? Всякий раз, когда Лео казалось, что он сейчас наверняка должен что-то сказать, Тереза опять пряталась за газету. Лео раздражало, что она читала газету. Не потому, что он с большим удовольствием поговорил бы с ней. Он предпочел бы сам сейчас читать газету. Он давно привык завтракать с газетой в руках. Но сегодня он этого делать не решился, потому что завтракал с Терезой. Ему казалось, что он должен пообщаться с ней. А она просто-напросто взяла газету и принялась читать. И вдруг воскликнула: Вот, посмотри, ах вот оно что, значит, маклер по продаже земли, ты лгал, ты знаменитый пророк, вот оно что. В газете была большая статья, посвященная Лео, с фотографией, под которой было написано «Из архива», она уже появлялась раньше в этой газете: Лео делает доклад в кругу салонных гостей Левингера. В статье сообщалось, что Лео в присутствии многочисленных свидетелей, среди которых был и автор статьи, предсказал события этого, 1968 года, студенческие беспорядки в Париже, Берлине и Бразилии, прямо в точку попал. Даже центры этих исторических событий, «Париж, Берлин и места событий в Бразилии названы в моем конспекте, сделанном со слов Лео Зингера несколько месяцев назад, совершенно безошибочно», писал автор этой статьи. И выведены они на основе гегелевской диалектики истории. Логически, методом дедукции. Профессор Жорже Абютре, который тоже был свидетелем: «Гегельянца этим не удивишь». Возникает вопрос: а может быть, гегелевская философия истории не только обладает ошеломляющей актуальностью, но и позволяет сделать прогнозы на будущее, которые… и т. д., и т. п.

Я ничего не понимаю, сказала Тереза.

Я тоже, сказал Лео.

Я тебе не верю, маклер по продаже земельных участков, тоже мне.

Сначала Лео пришлось искать другую булочную. В той падарии, куда он до сих пор ходил за хлебом, продавец, игравший в футбольный тотализатор, начал буквально преследовать его. Лео, видите ли, должен был предсказать ему результаты следующих футбольных матчей. Ведь он же может заглядывать в будущее. С помощью какого-то научного метода. Это было написано в газете. И Лео уже однажды даже доказал ему это, он предсказал ему, что «Сан-Паулу» выиграет у «Коринфцев», забив гол из положения «вне игры». Он точно помнит. Ну пожалуйста, доктор.

Потом Лео пришлось на время выехать из своего дома, потому что в его дверь непрерывно звонили люди, журналисты из газет, журналов, с радио и телевидения, прежде всего — бесчисленные верующие, которые совершали паломничество к нему, как к какому-нибудь ясновидцу или чудесному исцелителю. Он переселился наверх, в дом Левингера, где ему отвели гостевую комнату. Из своего укрытия Лео мог наблюдать, как толпы людей собирались перед его домиком, следил за ростом истерии, порожденной средствами массовой информации, в центре которой стоял он сам, хотя, поскольку Лео был недосягаем, внезапно возникший всеобщий интерес к гегелевской философии истории с помощью статей, комментариев и интервью утолял не кто иной, как профессор Жорже. А тому явно нравилось, что на него такой большой спрос, и он ловко пользовался одним и тем же не раз испытанным способом: он сначала до крайности упрощенно и в общих чертах пояснял основные положения гегелевской диалектики истории, а затем с помощью неясных намеков распространялся о видах на ближайшее будущее и затем в изящных оборотах выражал сожаление, что «Феноменология духа» Гегеля до сих пор не переведена на португальский язык, ибо, будь этот промах, наконец, ликвидирован, законное любопытство публики будет удовлетворено гораздо полнее, чем может его удовлетворить он. И поскольку профессор Жорже точно знал, что интерес публики был обращен, по сути дела, к Лео и что интерес к нему самому будет сохраняться до тех пор, пока ему удается подогревать интерес к Лео, поэтому он неустанно приправлял свои высказывания похвалами Лео Зингеру, «неоценимые заслуги» которого являлись тем-то и тем-то, «ясный взгляд» которого осветил ту или иную проблему, туманно намеченную другими исследователями Гегеля, — но привело это к тому, что все гегелевские цитаты, которое профессор Жорже вплетал в свои писания, приписывались Лео и превращались в крылатые слова. Губернатор Сан-Паулу, ставленник военных, любил «меткое выражение нашего профессора Зингера: "Все, что действительно, — разумно"». Левые из среды студентов настаивали на «уловке разума» и на том, что, «как доказал профессор Зингер, действительность не может устоять перед идеями». Ни один уважающий себя журналист не мог обойтись без того, чтобы не предварить свою передовую заметку или целую передовую статью на всю первую страницу «неопровержимым высказыванием Лео Зингера»: «Истинное есть целое». А ведущий самого популярного телевизионного шоу заменил свое обычное «Шоу далеко пойдет!» на «мудрое высказывание профессора Зингера: "Видимость есть сущность!"»

Газеты в разделе внутренней политики обсуждали возможность вмешательства Лео в политику, говорили, что он является якобы советником губернатора, но оппозиция как будто тоже стремится привлечь Лео Зингера на свою сторону, и это, судя по мнениям, просачивающимся из оппозиционных кругов, вполне логично, так как будущее — за ними. В разделах культуры и науки газеты неустанно требовали долгожданного перевода гегелевской «Феноменологии», а в разделе спорта публиковали сфабрикованное интервью, в котором в его уста было вложено «научно обоснованное предсказание», что Бразилия в 1970 году несомненно станет чемпионом мира.

Студенты философского факультета настоятельно требовали пригласить Лео для чтения лекций, это было требование, которое профессор Жорже, как ни старался, не мог проигнорировать. Его аргументация, что в настоящее время добиться у университетской бюрократии приглашения профессора со стороны очень сложно, была наголову разбита тем любопытством, которое охватило коллег. Факультет прислал Лео письменное приглашение, в котором выразил надежду, что тот прочитает доклад в Институте философии, а в случае, если возникнет обоюдный интерес, будет приглашен для чтения лекций.

Лео принял приглашение. Этот доклад казался ему единственной возможностью выйти из заточения во дворце Левингера осмысленным и разумным способом. Он не мог просто письменно отклонить предложение, объяснив это тем, что интерес к его личности основан на недоразумении, а интерес к Гегелю — на совершенно ошибочном представлении о гегелевской философии, поэтому он, к сожалению, не может удовлетворить ни тот ни другой интерес, — все это заставило бы его застрять в своем укрытии, пока все быльем не порастет, — и кто знает, как надолго. К тому же такой отказ ухудшил бы условия его плена, ведь тем самым он навлек бы на себя непонимание, если не ненависть Левингера. Безусловно, недоразумение должно было разъясниться публично. Доклад предоставлял для этого хорошую возможность.

Я горжусь тобой, сын мой. Ты кое-что сдвинул с места. Ты уверен, что не продал душу дьяволу? Это шутка, извини. Нет, ты просто все делал правильно. Не пользовался первой подвернувшейся возможностью, а дожидался наилучшей. И усердно работал. Если ждешь, но продолжаешь работу, тогда обязательно наступит нужный момент, и ты будешь к нему готов. Я сам всегда так считал. В тебе я не ошибся. Ты обладаешь и этим чутьем, и несгибаемым постоянством, которое отличает великие умы. Ты долго работал. Я бы с удовольствием почитал что-нибудь из того, что ты написал. Как всегда. Теперь ты можешь пожинать плоды своих трудов. Заблуждение? Ты прав, сын мой. Заблуждение других. Но ты прав. Так оно и есть. Ведь человек может быть прав, только если заблуждаются другие. Успех одного — всегда заблуждение других, смею заметить.

Лео просто не мог с Левингером разговаривать. Не мог сделать так, чтобы Левингер его понял. Лео хотел, чтобы между ним и Левингером сохранялась дистанция, а теперь ему пришлось жить с ним под одной крышей, и он всецело принадлежал Левингеру. Лео ничего больше не желал знать о Гегеле, он прекратил свою работу, и надо же так случиться, что как раз в этот момент начинается настоящий гегелевский бум, и Лео становится самым популярным экспертом по Гегелю. Он стал считать, что Гегель — это история, что изучение Гегеля — бессмысленная, обращенная в прошлое экзегеза,[17] а широкая общественность вдруг начинает рассматривать Гегеля как актуальнейшего философа, с помощью которого можно получить власть над будущим. Лео всегда мечтал о том, чтобы стать великим человеком, который вмешивается в историю, изменяет мир, и не успел он избавиться от этой ребяческой мечты, как совершенно неожиданно для себя стал значительной фигурой в обществе, и эта значительность могла бы действительно обеспечить ему власть, если бы он, сознавая, что все это — заблуждение, не оказался бы перед ней столь беспомощным. Этого он дядюшке Зе сказать не мог, он не решался высказать все начистоту, ведь дядюшка с такой гордостью потирал руки, дергая за ниточки своих марионеток и заставляя их совершать поступки, которые, по его мнению, шли на пользу Лео. Лео хотел вырваться. Все разъяснить. Вести осмысленную дискуссию. Он не хотел просто возбудить разочарование и ненависть Левингера.

Тогда уж лучше сразу разочарование и ненависть многих, но ценой возможности понимания, проникновения в суть и серьезных суждений со стороны хотя бы небольшого числа людей. Публичный доклад. Когда Лео принял приглашение, он впервые почувствовал себя оцененным по достоинству.

Поскольку студенческие каникулы были на носу, была выбрана дата после каникул: 2 октября 1968 года.

У Лео было достаточно времени для подготовки. Достаточно времени, чтобы мучить себя все время одними и теми же вопросами. Что я должен сказать? Как я это все скажу? Дамы и господа, мы собрались здесь по недоразумению. В чем же состоит это недоразумение? Тут надо добавить что-то еще. Или нет, начать иначе. Дамы и господа, вы ждете, чтобы я объяснил вам, как можно с помощью философии Гегеля получить власть над историей. Я бы хотел сначала кратко изложить суть гегелевской системы, и прежде всего — «Феноменологии духа», о которой в последнее время так много странного говорилось в газетах. Далее следует изложение сути, описание важнейших категорий. А потом я спрошу: ну скажите, как можно применить сейчас эти категории? Использовать их для прогнозирования грядущих исторических процессов? Никак. Ведь история не остановилась, когда в «Феноменологии» была поставлена последняя точка, и все исторические изменения, произошедшие с тех пор, естественно, в ней не отразились, более того, вся история, начиная со смерти Гегеля и до наших дней, уже не поддается описанию с помощью одних только гегелевских категорий — куда уж там до будущего! Но как же так, спросят студенты, разве вам не удалось конкретно и точно предсказать будущее, опираясь только на категории Гегеля? Я этого не делал. Это только газеты так писали. Но почему? И почему газеты такое выдумали? А ведь говорят, что были свидетели. Наш профессор Жорже. Я не знаю, почему это было написано. Дядюшка Зе. Я не могу говорить о дядюшке Зе. Не могу. Хотя надо бы. Все объяснить. Объяснять надо было заранее. Меня станут презирать. Никто не снизойдет, никто не поймет. Ни один. Ничего не понимаю. Нет, начать нужно иначе. Никакого описания содержания «Феноменологии». Это было бы еще одним докладом о Гегеле, а я больше не хочу работать над Гегелем. Дамы и господа, я не хочу больше работать над Гегелем, комментировать Гегеля, говорить о Гегеле. Я хочу объяснить вам почему. Они хотят изучать «Феноменологию» Гегеля, требуют ее перевода и ожидают от всего этого общественного зффекта и власти над историей. Это ожидание — великое заблуждение, в которое впал и я. Но мой личный опыт доказывает, что нет абсолютно никакой необходимости в том, чтобы изучать «Феноменологию» годами, как это делал я. Ни один человек не сможет благодаря этому добиться общественного влияния — но как же так, разве не вы сами, Лео Зингер, доказали противоположное, разве не на вас направлены все взоры, разве не ваши слова у всех на языке и разве не на вас общество возлагает самые большие надежды? Это недоразумение, я сейчас все объясню… Но если мне действительно удастся ликвидировать это недоразумение, то я снова положу сам себя на лопатки! Я смогу тогда повлиять на ход истории. Интерес к Гегелю мгновенно угаснет, и моя историческая заслуга будет заключаться в том, что из-за меня никогда не будет сделан перевод Гегеля на португальский или, во всяком случае, его отложат надолго. Нет, не так. Все совсем по-другому. Все это ничто, но из этого должно что-то получиться. Но больше никаких цитат из Гегеля. Дамы и господа. Лео шагал по саду Левингера, он уже не был героем своего детства или юности, который здесь, из воображаемого мира, затевает завоевание мира реального. Сгорбившись, закинув руки за спину, эдакий «Счастливчик Ганс», который покидает мир крупной буржуазии, дом Левингера, в котором он остается чужаком, чтобы в тиши сада Левингера заглянуть в глубины своей души.

Совершенно пассивное, равнодушное, потерянное существо, которое отдыхает на этой вот лужайке под тенистым деревом, утопая в мечтах, как Обломов в своей постели, растрачивая день за днем, все похожие один на другой, до седых волос, до могилы.

А потом, встрепенувшись, подгоняемый буйными фантазиями, он побежал через сад — дамы и господа — Дон Кихот, начитавшийся великих повествований ушедших времен, представлений об устройстве мира в духе идеалистической философии, который жаждет теперь сразиться с ветряными мельницами духа нового времени.

И вновь именно Юдифь вернула Лео к письменному столу, на этот раз к письменному столу, который Левингер велел поставить в комнате Лео, вновь именно Юдифь освободила его для работы, положила конец его жалкому, наполненному бесплодными фантазиями существованию.

Юдифь мертва. Лео пришлось много раз перечитать это место в письме Лукаса Трояна, пока до него дошло, пока он постиг ту простую истину, которую так трудно было постичь: что нет больше никакой надежды и никакой возможности увидеть Юдифь, что ее жизнь, сама по себе и в соединении с другими, невозвратимо завершилась и закончилась, что она теперь так далека от него, как далекие мертвецы ушедших эпох, и еще дальше, чем самое отдаленное будущее. Ушла и не вернется. Чего только в жизни Лео не уходило безвозвратно! И на этот раз: ушла и не вернется.

Что касается смерти Юдифи, писал Лукас Троян, то он может сообщить лишь немногое. Сам он уже давно ее не видел. Он узнал лишь из третьих рук, что она, кажется, покончила с собой, трагическая история, о причинах и подоплеке которой он, к сожалению, очень плохо информирован: возможно, причиной была депрессия, писал Лукас. Трагедия, и он очень сожалеет, что не знает и не может сообщить ничего более определенного. В надежде скоро вновь услышать о нем, Лео, но прежде всего — прочитать — «Твое намерение создать продолжение гегелевской «Феноменологии» обещает дать в высшей степени захватывающие результаты», он остается с наилучшими пожеланиями. Лео ничего не понимал. Это было как-то загадочно. Как? Каким образом Лукас об этом узнал? Потом Лео вспомнил, что в письме к Лукасу действительно что-то сболтнул о продолжении гегелевской «Феноменологии». Ушла навсегда. Было так трудно это осознать. Лео попытался думать о чем-нибудь другом помимо смерти Юдифи. Но это ему не удавалось. Разве сам он однажды не писал прощальное письмо, не прощался с миром, разве сам он однажды чуть было не… а теперь она. На самом деле. Его пробирала дрожь, словно сам он был мертвый и холодный. В голове у него все было темно. Ночь. Сон. Может быть, это и была смерть Юдифи? Сон, которого она так боялась, как причины смерти, которая ей суждена. Заснула и не проснулась. Никогда больше не проснется. Вечный сон. Вечный. Но почему? Снотворное. Но почему? Может быть, это был несчастный случай. Недоразумение. Но человек, который так противится сну, как противилась Юдифь, наверное, вообще не может заснуть иначе, кроме как с помощью таблеток. А в сочетании с алкоголем они могли дать какой угодно эффект. Теперь она уже никогда не проснется. А он сам никогда не сможет заснуть. Из-за страха. Во сне все возвращается, вновь возникает прошлое, самоубийственные и убийственные призраки, которые еженощно убивают самих себя и других, Юдифь, дух, призрак, от которого ему никогда не избавиться, никогда он больше не заснет. Он застонал. Это был почти крик. Подбородок его дрожал, он напряг мышцы, словно мальчик, которому хочется заплакать, но нельзя. Ощущение удушающей тесноты, словно шею и затылок кто-то сдавливает. Теперь дрожью была охвачена уже вся голова, лицо было в напряженном окаменении, зато дрожало все остальное. Никогда больше я не смогу заснуть, думал он, он думал так и тогда, когда, до отказа нагрузившись водкой, до тошноты накурившись паломитас, грузно повалился вперед, погружаясь в сон, уронив голову на руки, лежавшие на письменном столе. При этом художественная открытка с репродукцией «Юдифи» Джорджоне упала, почти беззвучно, незаметно, призрачно, но Лео вдруг вскинул голову — что случилось? Женщина, которая стояла, выпрямившись, с мечом в руке, упала, а голова мужчины, лежавшая у ее ног, поднялась и глядела на распростертую перед ним женщину.

Дни напролет у Лео не возникало ощущения, что он работает. «Работать» — это было намерение, сопровождавшееся пафосом, насилием над собой, напрасное и бессмысленное притязание, и с ним было покончено. Теперь работа шла в нем самом, инициатива шла откуда-то изнутри. Лишь спустя несколько дней, глядя на стопку исписанных листков, он подумал, внезапно и взволнованно: я работаю. О чем он писал? Открытка Джорджоне была погребена где-то под исписанными листками, а на них возникал новый образ Юдифи, первое великое объяснение в любви к ней, дань проведенному вместе времени. Текст начинался словами: «Блаженны времена», и слова ложились на бумагу стремительно и уверенно, без поправок и зачеркиваний, «блаженны», а не «блаженны были», и уж тем более не «блаженны были когда-то». Уже само это начало говорит о том, что теперь наконец-то дело дошло до истины, Лео просто-напросто допустил ее в текст, тогда как раньше его собственные великие теоретические притязаний заставляли удушать ее в процессе написания. Что послужило причиной? То состояние транса, в котором он впервые работал? Интенсивно ощущаемая свобода, свобода как страдания, так и радости, свобода от… — дополнить можно было чем угодно, или иначе — с необычайной силой воспринятое мгновение полного отсутствия мыслей? А может быть, вовсе не это и не все прочее, а попросту алкоголь? Неважно. Истина остается одной и той же: блаженны времена, проведенные им с Юдифью, но они не были такими и не стали такими. Они блаженны сейчас, в его воспоминаниях, в его потребности к идеализации минувшего, в тот момент, когда он это пишет. Теперь это времена незамутненного счастья, невинно возвышенные и чистые, а значит — блаженные. Но они невозвратимо ушли и не вернутся, они мертвы, а значит — блаженны. Они стали историей и, будучи историей, растворились в настоящем. Блаженны времена, писал Лео, и продолжал: «… для которых звездное небо — это карта, с указанием проходимых путей и тех, по которым надлежит идти и пути которых освещает свет звезд». Вот что было сутью этих времен, которые ушли и не вернутся, и безвозвратность их ухода порождает это ощущение блаженства. Значит, Юдифь и Лео ориентировались на звезды, а не на мир конкретной жизненной реальности — каковы же имена этих звезд? Гегель, Достоевский, Клейст, Стерн — последний из них, Лоренс Стерн, был для Юдифи вообще первой и самой яркой звездой в галерее суперзвезд, отсюда, по-видимому, и формулировка Лео «звездное небо». Они шли только по тем путям, которые освещены были светом этих великих звезд человеческого духа, и поэтому каждый путь, на который они ступали, был освещен. «Все для них ново, и в то же время — хорошо знакомо, полно неожиданностей, и все-таки свое» — эта фраза в свете вышесказанного становится абсолютно ясна, «Мир велик, и все же он — как родной дом», сюда примешивается намек на дом Левингера и на его сад, который означал для него весь мир. Так или иначе, «Они резко отделены друг от друга, мир и Я», в этом-то и заключалась проблема, решение которой, разрешение, освобождение, которое и сделало возможным появление этого гениального текста, было обозначено уже в первых строках: что эти времена именно «блаженны», эта юность, если не детство, прошло навсегда.

Вот так: фразу за фразой, страницу за страницей, день за днем писал Лео с той двусмысленной прозрачностью, с применением той истинной диалектики, излагая ту истину, которая вообще немыслима была без лжи, на которой он собирался не только построить свою жизнь, но и свою судьбу после смерти. Разумеется, и работая над этим текстом, он занимался идеализацией, но вместе с тем он открыто и ясно показал двойное дно, с помощью которого создавал свои иллюзионистские трюки, и таким образом действительно приблизился к истине, которая есть целое, и фраза эта не представляет собой пустое безумие, это не какая-нибудь произвольная цитата под влиянием ограниченных интересов, эта фраза, если правильно ее понять, есть рана в уюте человеческого мышления, на которую каждый по мере сил накладывает свою повязку. Но Лео не был бы Лео, если бы он не явился в конце концов с толстенной гипсовой повязкой. Бюсты делают из гипса. Галереи призраков. Двуплановость текста, заключавшаяся в том, чтобы воздвигнуть памятник Юдифи под предлогом необходимости от нее освободиться, вскоре обернулась двуплановостью обсуждения историко-философской проблемы под предлогом необходимости ее обсудить. Лео обобщил описание своих «блаженных времен» до характеристики той исторической эпохи, которую Гегель называл веком «нравственности», под которым подразумевалась античность, и описал ее «снятие» в «образовании», в век господства гражданских прав. Гегель, его «Феноменология» — вот что было инструментарием Лео, другого он не знал, по-другому он не мог. И хотя подразумевалась Юдифь, она больше не упоминалась. И хотя Лео имел в виду свою собственную историю, в его историко-философском описании она тоже больше не возникала, она хитро и бессмысленно укрылась во чреве его интерпретации, его труд был троянским конем у ворот потемкинской деревни. Нет нужды подробно излагать то, что Лео написал. Через несколько дней Лео осознал, что он действительно работает, тут-то он и начал по-настоящему работать, это означало, что все ранее написанное и все то, что необходимо было написать, он принялся в академической манере упрятывать в текст. Описание «нравственного мира», созданное Лео, было свободно от кухонного запаха вечеров, проведенных у Юдифи, о которых он, конечно, вспоминал, когда писал. Лео писал об «уюте» этого мира, в котором «все деяния души осмысленны и округлы», в котором смысл дан изначально и в котором люди стихийно создавали естественные прекрасные сообщества. Пути, по которым им надлежало идти, могли оказаться бесконечными, но никогда не вели в пропасть, потому что пути и цели были даны изначально. Из дома в библиотеку, из библиотеки домой, в кухню, из кухни — в спальню, а там — долгие блуждания вокруг да около, — но обо всем этом он не писал. Величайшие идеи служили для вдохновения по мелким поводам, незначительные проблемы вели к величайшим всемирным откровениям, и ощущение глубины появлялось тут же, стоило только посмотреть из окна во двор на каменных ангелов, — но об этом он не писал. «Гомогенный мир», писал он, «спонтанная тотальность бытия».

«Знание», писал он, «это всего лишь устранение туманных завес, а творчество — отображение зримо-вечных сущностей» — здесь еще самую малость чувствовалась примесь кухонного запаха: ведь всегда получалось так, что Юдифь готовила, а он делал выписки из литературы о Гегеле. «Добродетель есть окончательное знание путей», которые ведут до самой Венеции, где, впрочем, тропинка добродетели на очень краткое время была покинута.

А описание века «образования», предложенное Лео, было свободно от запаха пороха и шоколада его вечеров в Бразилии, хотя именно это время он в своем описании «образования» отразил беспощадно. Писал он и о «трансцендентальной бездомности», о «прорыве из уютного убежища», при всей прямо-таки фривольной тоске по ней, никакого «пути» больше не было, теперь «ни цели, ни пути даны изначально не были». Образовалась трещина между человеком и людьми, между человеком и миром. «Индивидуум» — псевдоним, который он выбрал для себя в этом тексте, — стал проблематичным, он лишился непосредственного, определяемого чувством смысла и попытался найти «хотя бы искусственный смысл в бескрайности бессмысленного». Накачиваясь водкой, непрерывно дымя, угрюмо глядя в ночь, с головой, забитой суждениями в сослагательном наклонении, Лео не писал. То, что совсем недавно было естественным, само собой разумеющимся, стало теперь лишь намерением, для индивидуума внешним и чуждым, обязательством, которое индивидуум не может выполнить. Полностью «абстрактной» казалась «склонность воспринимать образовательный материал любого рода» и тем самым «конструировать свое существование». Хрупким и неутешительным было это обязательство и неотступной — главная мысль: «Долженствование убивает жизнь», мысль настолько ясная, что на ней не оставалось и следа запаха серы, который, улетучиваясь, придал мыслям Лео такую ясность.

Получался прекрасный текст, которым Лео по праву гордился и который вводил его в состояние эйфории. Наконец Лео развил и углубил свой тезис на примере всех тех романов, которые он в последнее время, в пору бессмысленности и бесприютности, прочитал от отчаяния и скуки. И если по этой причине его работа стала поистине маленькой автобиографией, совершенно частной историей одного ума, то именно по этой причине она в конечном счете вовсе ею не являлась. Она оказалась первой стоящей интерпретацией главного пассажа в гегелевской «Феноменологии», а именно фрагмента о «снятии нравственности в образовании» и одновременно — дерзкой попыткой внести свой вклад в теорию романа, историко-философский опыт о формах большого эпоса. Юдифь была в конечном счете лишь безымянной покойницей, погребенной под этим текстом, который был памятником ей, никогда не произносимое вслух имя определенной неопределенной тоски, связующая нить с родиной, которая окончательно сформировала эту работу, со слезами радости, которые в тексте запечатлелись, как слезы горести и скорби.

Вот тебе текст, который абсолютно беспринципен, дядюшка Зе, — конечно, Лео не сказал этого, передавая Левингеру свою работу. Левингер успокоился и почувствовал облегчение, ощутив тяжесть машинописного текста в своих руках, значит, Лео все-таки работал, это было самое главное. Все же в нем он не ошибся. Он идет своим путем. А цель поставит он, Левингер, и позаботится о том, чтобы вокруг собралась публика.

Лео почувствовал облегчение Левингера, он чувствовал его, как свое собственное, теперь дом Левингера на него уже не так давил, и свободное пространство вокруг него стало значительно больше. Он мог делать все, что ему заблагорассудится, и не бояться, что вечером, за ужином, наступит момент, когда будет задан такой мучительный для него в последнее время вопрос, как обстоит дело с его работой, когда же можно будет наконец что-нибудь почитать, так ли уж необходимы эти долгие прогулки по саду, действительно ли они помогают сконцентрироваться, а может быть, разумнее сидеть за письменным столом сиднем, авось такая сидячая одержимость даст больше, сын мой.

Теперь Лео целыми днями бродил по саду, и дядюшка Зе по вечерам превозносил его усердие и прогресс в его работе, и велел садовнику следить за тем, чтобы никто не мешал Лео сосредоточиваться.

В голове Лео независимо от этого шла работа. И однажды, сидя под своим «обломовским» деревом, он испытал «озарение» — во всяком случае, Юдифи он бы рассказал об этом, употребив именно такое слово. Он пытался обдумать свой доклад в Институте философии. Сроки приближались, Что он скажет? Как он все это выразит? Лео был настолько вдохновлен только что завершенной работой, что поначалу ему захотелось просто изложить свой труд в краткой форме и сделать из него доклад. «Снятие нравственности в образовании. Главная мысль «Феноменологии» Гегеля» или что-то в этом роде. Но разве студентам это хотелось услышать? Они ведь, кажется, ждут чего-то совсем другого? Да, но их ожидание основано на недоразумении. И не он тому виной. И он должен был устранить это недоразумение — вот в чем заключалась его задача. Уважаемые дамы и господа, будущее с помощью гегелевской «Феноменологии» не может… — Лео посмотрел вверх, на крону дерева, сколько могло быть этому дереву лет? Лет сто? Вот стоит дерево, и это все, что я знаю. А что это за дерево? Дерево, и все. Я не знаю, что сказать студентам, может быть, вот так: будущее с помощью гегелевской «Феноменологии» вполне можно предсказать, — Лео вскочил, в замешательстве посмотрел на свои ладони, словно гляделся в зеркало, да, я это могу, если внимательно вчитаешься в «Феноменологию», вполне можно заглянуть в будущее, вывести его логически, конечно, это ясно, я, Лео подпрыгнул, могу, Лео подпрыгнул и хлопнул в ладоши, заглянуть в будущее, Лео побежал, стараясь, чтобы каждый слог, который он выкрикивал, совпадал с ударом ноги по гравию: Я-мо-гу-за-гля-нуть-в бу-ду-щее. Садовник, подрезавший кусты, удивленно замер, повариха подошла к окну кухни, высунулась наружу и удивленно посмотрела вслед бегущему и кричащему Лео, шофер, протиравший черный «галакси» Левингера, озадаченно вытер этой же тряпкой лоб, заметив, как Лео мчится в экстазе.

Ты знаешь, Юдифь, сказал бы он, мне вдруг пришло в голову, что я развивался в обратную сторону, в противоположном направлении, и я осуществил снятие образования в некоей новой нравственности. Разве не зажил я внезапно в полном согласии с внешним миром? Разве не отбросил я все притязания на исключительность? Разве пути и цели не лежат теперь ясно передо мной? Я шел туда, куда шли все: я узнавал из газет, куда все шли. И разве теперь я захотел стать другим, чем прочие, даже если я наголову выше их? Я хотел получить возможность говорить вместе со всеми, а не задавать тон. Не оттого ли и возникло недоразумение, ведь все уже так и было, только сам я об этом ничего не знал? Все кричали impedido, и я тоже, вот и все. Абстрактный, ставший мне чуждым груз образованности моим уже не был, а новым, суть которого называлась impedido, он еще не стал. Вот и все. И это нужно понимать совершенно отчетливо. И тут мне вдруг все стало ясно. Никакой трещины между мной и миром, между мною и людьми. Только неписаные законы жизни, рынка и обмена веществ. Я был один из многих, и не более. А твоя смерть, Юдифь, разве из-за нее не потеряло смысл любое намерение, любое желание, не стали тщетными любые обязательства? Все было, как оно было. Никто не хотел ничего иного. И затем решающий вопрос. Относится ли этот шаг назад ко мне одному или же это скорее нечто всеобщее? Взгляни вокруг, Юдифь, сомнения нет, речь идет обо всех. Оставим сад Левингера, подумал я, обратимся к Бразилии. Диктатура. Не породила ли диктатура новое единение личности, семьи и государства? Разве это не было ее целью, ее задачей? Разве не об этом говорится в пропаганде диктатуры: «Бразилия! Возлюби ее или покинь!» Диктатура создала это единство насильственными, преступными методами, никто не спорит, но, строго говоря, она создала в философском смысле обстановку нравственности. Растворение индивидуума в сообществе, ясная предначертанность всех путей и целей, всеобщая взаимосвязь неписаных законов — ведь писаные законы правопорядка диктатура поставила вне закона. Нравственность, вне всякого сомнения. Со знаком минус, естественно. Потому что она была воссоздана, была шагом назад. Потому что все, что исторически последовало, было уничтожено, следовательно: нравственность со знаком минус. Но так или иначе — нравственность. Понимаешь, Юдифь, это и было мое озарение. Во всемирно-историческом масштабе мы постоянно отступаем назад. Только в Бразилии? Нет. Бразилия — среди отстающих. Европейский фашизм достиг того же много раньше. А сталинизм? Это вариант того же фашизма, сконцентрируемся на главном, дифференцировать все это можно и позже. Безусловно. Совершенно ясно. Если же мы теперь видим, что образование осуществляет снятие нравственности, как раз наоборот по отношению к тому, что предсказывал Гегель, можем мы из этого сделать вывод, что… Да. Понимаешь, я вдруг ясно увидел перед собой будущее и конец истории, можно сказать, в кроне дерева, которое я разглядывал, я видел будущее в своих руках, потому что я действительно держу его в руках. Держу двумя пальцами, мне стоит только перелистать гегелевскую «Феноменологию». «Феноменология» заканчивается «абсолютным знанием». Что произошло с тех пор? Как шло развитие дальше? То, что настоящее невозможно охватить одним только понятием «абсолютное знание», — это ясно. Сознание не стоит больше на ступени «абсолютного знания». То есть произошло отступление назад. А теперь снова вспомним о нравственности. Другими словами. Это означает. Иначе говоря. Будущее мы теперь можем вычислить запросто, нужно только читать «Феноменологию» дальше, от конца к началу, и мы можем пункт за пунктом, глава за главой, предсказать все, что будет, этот, следующий, последний этап, цель, настоящую цель истории. Так бы он объяснил это Юдифи. Но сейчас у него в голове все еще было неопределенно, хотя он репетировал уже, какими жестами будут сопровождаться его пояснения, словно выступал перед полной аудиторией. Он в возбуждении вбежал в свою комнату, достал свой экземпляр «Феноменологии», декламируя и жестикулируя, стал бегать по комнате туда-сюда. Он не замечал, как спотыкается о ножку стола, налетал на край кровати, с этим у него уже ничего не было связано, никаких других ассоциаций не возникало. Он уже сочинял свой доклад, и принялся уже декламировать, уважаемые дамы и господа, он запинался и заикался, он находился словно в состоянии какого-то опьянения, которое он усиливал с помощью бутылки тростниковой водки, хранившейся у него в столе. Момент, когда история повернула вспять и причины тому Лео вывести не мог, он этот вопрос вынес за скобки, для доклада он был второстепенным, он не хотел цепляться за прошлое, устремив взгляд на перечень глав «Феноменологии», Лео прямиком шагал в будущее. Уважаемые дамы и господа, что ждет нас на следующем этапе развития? Бесспорно, вот что. Он даже забыл поужинать.

Левингеру сообщили, что молодой господин сегодня поздно вечером ворвался в свою комнату после несколько странных пробежек по парку. Левингер пошел посмотреть, в чем дело. Дверь в комнату Лео была приоткрыта, Левингер заглянул внутрь. Он увидел ноги в носках, спину мужчины, это был Лео, он катался по полу, вздрагивал, рвал на себе рубашку, издавал какие-то звуки, «а-а-а» и нечеловеческое рычание, Лео был уже не в состоянии ни стоять, ни ходить, он лежал на полу, все еще декламируя, произнося что-то нечленораздельное, Левингер ужаснулся, словно увидел нечистого собственной персоной. Он вернулся в столовую. Накройте один прибор, сказал он, мой сын заболел. В этот вечер он ел медленно, как никогда. Он до бесконечности пережевывал каждый кусок. Держа во рту еду и не проглатывая ее, он никак не мог решить, был ли он свидетелем гениальности Лео или же его безумия. Наконец он отодвинул тарелку в сторону, раскурил сигару и принялся за портвейн. Если он безумен, подумал он, я его уничтожу.

Молчаливое усердие и углубленность в себя, которые проявил Лео в последующие дни, вновь успокоили Левингера. Эйфория и самоуверенность Лео возрастали, и с ними росло любопытство и заинтересованность Левингера. Завтра случится нечто невиданное, сказал Лео накануне доклада, вот увидишь, дядюшка Зе, завтра я стану знаменит.

То, что произошло 2 октября 1968 года, в день доклада Лео в Институте философии, вошло в историю Бразилии как «события на улице Мария Антония». Когда Лео выразил согласие впервые предстать перед судом общественности со своими знаменитыми тезисами, шумиха в средствах массовой информации поднялась необычайная. Левингер тоже, по-видимому, внес в это свою лепту. Все крупные газеты и два ведущих канала телевидения приняли в этом участие. Вот почему произошедшие события оказались так хорошо документированы.

Профессор Жорже посчитал необходимым лично заехать за Лео и доставить его в университет. Эта великодушная любезность имела свои веские эгоистические основания. Профессор Жорже, как организатор доклада, координировал контакты с прессой и телевидением, из-за широкого интереса к Лео он попал в эпицентр внимания и хотел, дабы о нем не забыли, с самого начала запечатлеться рядом с Лео на фото- и кинопленке.

Рядом с университетом, сказал профессор Жорже, мест для стоянок нет, давайте оставим машину прямо здесь и пройдемся немного пешком.

О, как удобно, сказал Лео, пока профессор Жорже запирал машину, кладбище совсем рядом с университетом.

Профессор Жорже испугался.

Очень кстати, сказал Лео, сегодня придется, наверное, похоронить парочку излюбленных старых представлений.

Лео был в прекрасном настроении. Окрыленный, помахивая портфелем, он завернул на улицу Мария Антония, и рядом с ним профессор Жорже, который, стараясь ни на шаг не отходить от Лео, ступал одной ногой по тротуару, а другой — по мостовой ниже поребрика, эдакое хромающее сравнение, постоянно подталкивающее Лео.

Перед самым университетом их подловила телевизионная бригада, какой-то молодой парень сунул под нос Лео микрофон; Профессор, сказал он, не могли бы вы вкратце сообщить нашим зрителям, о чем пойдет речь в вашем сегодняшнем докладе?

То, что я хочу сообщить, я сообщу во время доклада, ответил Лео, а заранее могу сказать только одно: то, что у меня здесь — он поднял портфель, в котором лежала гегелевская «Феноменология», и больше ничего, — разорвется, как бомба.

Лео улыбнулся, и молодой репортер ухмыльнулся тоже. Как бомба, профессор? Вы полагаете, что именно по этой причине здесь собралось так много полицейских?

Профессор Жорже стоял на тротуаре вплотную к Лео, втянув голову в плечи, и, кажется, намеревался исчезнуть в недрах своей куртки.

Лео смешался: Какие полицейские?

Да вон они, коллега, вы только посмотрите, сказал профессор Жорже. Только теперь Лео взглянул на огромное здание, фасад которого находился прямо перед ним, чуть сбоку, и увидел вокруг него полицейские кордоны, под аркой сновали туда и обратно полицейские машины, было такое впечатление, что это какая-то казарма, штаб-квартира полиции.

Это и есть университет? спросил Лео.

Это не наш университет, ответил профессор Жорже, это университет Маккензи. Здесь, на улице Мария Антония, находятся два университета, вот философский факультет государственного университета Сан-Паулу, здание рядом с нами, номер 294, видите, и университет Маккензи, частный университет, это то здание, которое окружено полицией, слушайте, но почему там так много полиции?

Ах вот оно что, частный университет, сказал Лео, и там тоже есть философский факультет?

Ну да, сказал профессор Жорже, вообще-то университет Маккензи в основном выпускает инженеров, но…

Видите ли, в чем дело, сказал Лео репортеру, полиция интересуется нашими соседями, возможно, инженеры глупее, чем это позволяют полицейские инструкции. Он с ухмылкой посмотрел на часы. Извините, господа, у меня доклад! Лео, пересекая улицу, устремился к зданию философского факультета.

Коллега! кричал профессор Жорже, поспешая за ним, вам не следовало этого говорить, у нас и без того достаточно проблем с маккензианцами, конкуренция делает свое дело, это вечное соперничество, вам следовало…

Да забудьте вы об этом, профессор Жорже, завтра все будет совершенно по-другому.

Факультет был весь переполнен людьми, теперь Лео все-таки немного начал волноваться. Он попросил профессора Жорже позволить ему минут на десять уединиться в его кабинете, чтобы немного собраться с мыслями.

Пробегая глазами содержание «Феноменологии» Гегеля от конца к началу, Лео попытался восстановить в памяти свой доклад, но это ему не удавалось. Он представил себе мысленно заголовки завтрашних газет, он воображал уже главу из научного труда о Лео Зингере, он посмотрел в окно, как много народу на улице, десятки полицейских перед соседним домом, городская полиция и военная полиция, машины, которые, резко гудя, расчищали себе дорогу в толпе, а люди разбегались по улице в разные стороны, а вот полиция начала перекрывать улицу и не пускать транспорт, почему? Почему Лео не может сосредоточиться на своем докладе, ведь этот доклад переменит всю его жизнь, ему необходимо сосредоточиться, уважаемые дамы и господа, Лео думал только, уважаемые дамы и господа, и с удивлением смотрел на улицу. Гул голосов за дверью становился все громче, дверь приоткрылась, показалась голова Жорже, вопросительный взгляд, Лео кивнул, и вот он уже деловито спешит, ни на кого не глядя, следом за профессором Жорже в зал, который ломится от слушателей, все места заняты, между первым рядом и кафедрой на полу сидят студенты, другие теснятся вдоль стен, в открытых дверях — толпа людей, напирающая из коридора.

Лео весь покрылся потом, пока не без труда пробрался наконец к ораторскому месту, шум и гомон между тем стихли, а профессор Жорже сказал вступительное слово, какое счастье выпало нам на долю, что профессор Лео Зингер нашел время, хотя он как раз сейчас работает над важной книгой, которая занимает все его время, — Лео кивнул, в горле у него застрял ком, на лбу выступил холодный пот, и он вытер его дрожащей рукой, но с видом спокойной задумчивости он надел очки, посмотрел в зал и вдруг совершенно успокоился, он знал, что эта аудитория принадлежит ему, этот день принадлежит ему, будущее принадлежит ему, он набрал побольше воздуха в легкие — Попросим профессора Зингера начать свое выступление, которого мы все ждем с таким нетерпением, сказал профессор Жорже; Лео поднялся, открыл портфель, достал «Феноменологию» Гегеля, открыл ее на указателе содержания, посмотрел в публику и сказал: Уважаемые дамы и господа. В этот момент стекла трех окон в зале со звоном лопнули под градом камней с улицы, и потом Лео увидел — в тот призрачно тихий миг, когда все еще затаили дыхание, после чего мгновенно начался оглушительный крик и всеобщая паника, — как словно в замедленной съемке через ближайшее окно влетела бутылка с кусочком какой-то пылающей тряпки у горлышка, спокойно и даже почти медленно, чуть ли не элегантно пролетела через все пространство зала и разбилась о противоположную стену. Стоял ли и до того пронзительный крик или кричать начали только в этот момент? Потом в воспоминаниях Лео будет казаться, что все происходило в полном безмолвии, как в кино, когда внезапно исчез звук, и вот вдруг звук снова наладили, и это был отчаянный рев, именно в тот момент, когда по стене заплясали языки пламени. Чем громче были крики, тем сильнее пламя, теперь в зале разорвались уже три или четыре бутылки с зажигательной смесью, в зале возникла сутолока, словно все студенты, слыша призывы к поджогу из уст фанатиков, решили поменяться местами по какой-то таинственной схеме; Лео тупо смотрел в зал, уважаемые дамы и господа, справа от него профессор Жорже, сняв свою любимую куртку, неустанно хлестал ею по стене, по горящим письменам на стене, Лео неуклюже спрыгнул со своего возвышения, подошел к окну, что такое, ведь он всего четверть часа назад смотрел на эту улицу! Ведь он видел самых обыкновенных, деловито спешащих куда-то людей!

А что же полиция? Там же так много военной полиции! Как полиция такое допустила?..

Лео стоял у окна, а рядом с ним — бородатый молодой человек, который безостановочно кричал: Проклятые маккензианцы! Лео еще не успел очередной раз выглянуть на улицу, как бородатый, вскрикнув, стал падать, хватаясь за плечо Лео, meu deus, мой Бог, что случилось? сказал Лео, он оглянулся в поисках помощи и тогда увидел, как в стенах появляются отверстия от пуль, словно — поскольку Лео все это казалось нереальным, он подыскивал, с чем бы сравнить, — словно… словно? И тогда Лео сам бросился на пол. Не потому, что его вдруг охватил страх. Не потому, что он поддался панике. Просто что-то внутри заставило его броситься на пол, в то время как другая часть его «я» словно оставалась недвижима, наблюдала за ним и удивлялась, почему это он распростерся на полу. Может быть, это удивление осталось только в его воспоминаниях, когда в последующие дни он во всех газетах видел эту фотографию, как он лежит на полу, закрывая руками голову.

Лео лежал на полу и спрашивал себя, что с ним может случиться. Посреди всей этой паники, царящей здесь, ему казалось совершенно невероятным, что с ним может что-нибудь произойти. Произойти в действительности. Ведь он всю свою жизнь имел дело только с теоретическими проблемами. Тут в зале разорвалась бомба со слезоточивым газом. Лео закрыл нос и рот носовым платком.

В углу сидел профессор Жорже и, всхлипывая, разглядывал дыры, прожженные в куртке. Лео подполз к нему. Это слезоточивый газ, сказал профессор Жорже, вытирая покрасневшие глаза, слезоточивый газ. Пойдемте, сказал Лео, нам надо отсюда уходить.

У выхода был такой крик и такое столпотворение напирающих друг на друга толп людей, что нервы у Лео окончательно сдали. Он грубо толкался локтями, работал кулаками, потому что боялся, что его самого опрокинут и затопчут. Одновременно он боролся с порывом упасть прямо здесь и погибнуть под чужими ногами. Профессор Жорже оттащил Лео в сторону, они узнали, что полиция направляет водометы на всех, кто пытается покинуть здание. Но почему, спрашивал Лео, почему?

Пойдемте, сказал профессор Жорже, здесь есть запасной выход.

Но и там ничего не получилось. С крыши соседнего здания университета Маккензи сразу обстреливали каждого, кто пытался отсюда выйти. В открытую дверь они увидели мертвого студента, тело его было странно вывернуто, оно полулежало, полувисело, потому что рука застряла между прутьями кованой решетки, отделявшей узкий университетский газон от улицы. Маккензианцы, находясь на крыше, полностью контролировали все пространство от выхода из здания до железной решетки, словно охранники, сидящие на вышке в концлагере.

А толпа в коридоре у запасного выхода все росла и своим напором выталкивала наружу тех, кто стоял ближе к выходу, а те с криками втискивались обратно, тут раздались выстрелы, и все ринулись обратно в глубь коридора.

Лео и профессор Жорже побежали обратно на второй этаж, в кабинет профессора Жорже. Они заперлись изнутри и вдвоем подтащили шкаф, чтобы заслонить разбитое окно. Затем профессор Жорже устроился за своим письменным столом, а Лео примостился на стуле для посетителей, и они стали ждать. Через два часа паломитас у Лео кончились. А беспорядки длились еще восемь часов.

Лео только в следующие дни, из сообщений в газетах и по телевизору, узнал, что случилось. В университете Маккензи, в первую очередь на техническом и экономическом факультетах, образовалась военизированная праворадикальная группировка студентов, называвшая себя КУК (Команда убийц коммунистов). Именно эта группировка и несла ответственность за планирование, организацию и проведение вооруженного нападения на философский факультет университета Сан-Паулу. По традиции маккензианцы, и прежде всего члены КУК, считали философский факультет государственного университета «рассадником» марксизма, но ограничивались до сих пор детскими, несерьезными нападками. До сих пор конкуренция между университетами выражалась в идеологических играх, сказал по телевидению ректор университета Сан-Паулу, кто же мог представить себе подобное безумие? Члены КУК систематически пачкали стены Философского факультета лозунгами типа: «Коммунистов — вон!» или «КУК наведет здесь порядок!», а однажды они сорвали собрание студентов философского факультета, скандируя свои лозунги; в различных кафе неподалеку от университета маккензианцы устраивали стычки со студентами-философами. Доклад этого иностранного агитатора стал последней каплей, которая переполнила чашу гнева и возмущения студентов, сказал представитель КУК на пресс-конференции. Сразу можно узнать хитрость левых агитаторов, продолжал он, которые хотели представить дело так, будто намереваются провести совершенно безобидную дискуссию, например разрешить некую проблему из немецкой истории философии, на самом же деле речь идет о колоссальной промывке мозгов под предлогом этой дискуссии, которая затем благодаря средствам массовой информации распространится среди нашего добродушного и открытого народа. Он напомнил о том, что Гегель был учителем Карла Маркса и что не кто иной, как Ленин, сказал, что «Капитал» Маркса невозможно понять без изучения «Феноменологии» Гегеля. Вот какими мерками следует мерить истинную значимость этого доклада. К тому же этот доклад заявлен был таким образом, что у нашего народа, который верит в магию и докторскую степень, могло составиться впечатление, что их здесь научат научной технике магического обладания будущим, хотя никто при этом не обмолвится о том, что это научно предсказанное будущее есть, по всей видимости, коммунизм. Наша вооруженная акция явилась поэтому лишь вынужденной обороной, защитой против попытки коммунистического путча, к тому же это был акт просвещения населения, и КУК благодарна полиции за всемерную поддержку.

В ответ на упрек, что полиция допустила разрушение общественного здания и действовала заодно с разрушителями, начальник полиции на пресс-конференции указал на то, что речь в этот день шла не о защите здания, а о защите человеческих жизней, общественном покое и порядке. Задача полиции заключалась в том, чтобы сгладить конфликт, и ей это в конечном счете удалось. Почему студентов философского факультета водометами загоняли обратно в здание? Разве это не привело к ненужному затягиванию конфликта, к большему числу убитых и раненых, в то время как студенты философского факультета имели возможность покинуть здание и избежать нападения маккензианцев? Произошло бы обратное, сказал начальник полиции, ведь таким образом удалось воспрепятствовать тому, чтобы конфликт переместился на улицу и неограниченно распространился. Тот факт, что эта акция была разумна, подтверждается и теми данными, что студенты, которым удалось выбраться из здания до установления водометов, поджигали машины мирных граждан. Почему полиция избрала университет Маккензи в качестве опорного пункта для своих действий, не указывает ли это на то, что полиция была в заговоре с маккензианцами и поддерживала их? Совершенно наоборот, сказал начальник полиции, это указывает на полную политическую нейтральность полиции, этот опорный пункт объективно был стратегически и тактически самым лучшим для необходимого вмешательства, оттуда полиция могла осуществлять самый надежный контроль над обоими университетами. Почему полиция не разоружила маккензианцев, в помещении которых она расположилась, ведь это помогло бы скорее ликвидировать конфликт? Он не мог, сказал начальник полиции, разоружить маккензианцев, потому что не видел никаких вооруженных маккензианцев. А откуда же следы от пуль в здании философского факультета и бомбы со слезоточивым газом североамериканского происхождения? Дело рук коммунистических агитаторов в целях пропаганды, сказал начальник полиции и напомнил о телеинтервью иностранного профессора, который хвастался тем, что у него в портфеле бомба.

На этом закончилась карьера Лео в качестве профессора философского факультета. Неделю спустя военные закрыли все университеты страны, месяц спустя фасад домика, в котором жил Лео, оказался изрисован надписями вроде «Коммунистическая сволочь» или «Гринго — убирайся прочь!», и Левингер велел заново покрасить фасад в безупречно белый цвет. Обсуждение событий на улице Мария Антония утихли, профессор Жорже эмигрировал в Париж, имя Гегеля превратилось снова в загадочное иностранное слово, будущее стало делом неизвестных прессе прорицателей, а Лео был совершенно забыт. И даже когда Бразилия в 1970 году стала чемпионом мира по футболу, никто не вспомнил о Лео, который когда-то предсказал эту победу с научной точки зрения.

И все-таки профессором ты станешь, сын мой, без сомнения, говорил Левингер, у тебя для этого шансов и возможностей теперь гораздо больше, чем раньше, смею заметить. Разговор этот состоялся через десять дней после событий, в библиотеке Левингера. Золотистый свет. Привычный интерьер. Дерево, кожа, медь, стекло. Атмосфера встречи ветеранов. Потерпевшие поражение бойцы, которым не удалось спасти ничего, кроме самого в конечном счете главного, то есть нематериального — знамен, которым они остались верны. Идея карьеры, сделанной с помощью одного только ума. Один из ветеранов инвалид. Лео. Бывший профессор, которым он почти стал. Он постепенно понял, что произошло, и все же он этого никак не понимал. Чего-то недоставало. Не хватало какого-то звена в цепи. А другой — в высшей степени задрапированный. Левингер. С сегодняшнего дня директор банка в отставке. Рановато выходить на пенсию. Но он не против. Когда приходят генералы, остается только одно: кругом, шагом марш.

Ты не хочешь стать профессором? Ты совершенно прав. Ни один разумный человек не захочет теперь, при диктатуре, кем бы то ни было становиться. Пришлось бы идти на соглашательство. А потом, когда диктатуре придет конец, ты будешь полностью дискредитирован. И тогда никаких шансов у тебя не будет. Ты знаешь, сын мой, сказал он, если человек делает все правильно, люди говорят: ему везет. А когда тебе вдруг не повезет, они говорят: ошибка. Но по этой причине иногда настоящая ошибка может действительно обратиться везением.

Левингер пил портвейн и курил сигару, свою любимую «Дону Флор», его веселую подружку, как именовал ее Лео: она доставляет радость всякому, и тому, кто любит светлый табак, и тому, кто любит темный, и курится она ровно час. Лео впервые настоял на своих пристрастиях: он пил тростниковую водку, запивая ее пивом. И курил паломитас. Удовольствие, напоминающее о детстве, считал Левингер, — запах шоколада! Иногда мне кажется, что паломитас пахнут порохом, отвечал Лео, а это табачный запах, очень актуальный сегодня.

Волосы у обоих были тщательно зачесаны назад. У Левингера волосы были совершенно седые. У Лео они скоро станут такими. Впервые серебряные нити у него в волосах стали отчетливо заметны.

А знаешь, в чем заключалась ошибка? спросил Левингер. Верить, что осмысленную карьеру можно сделать уже сейчас, при диктатуре. Представь себе, что было бы, если бы все получилось. Ты был бы теперь профессором. А если диктатура падет, это может произойти и завтра, ты будешь дискредитирован, уволен с государственной службы и никогда уже в жизни ничего не добьешься. И поэтому ошибка, которую мы совершили, обернулась везением. Теперь на будущее у тебя есть доказательство того, что тебя преследовали и что твоя карьера не состоялась по политическим мотивам. Такие люди потом будут нужны. Люди, совесть которых чиста, которые не шли на компромисс с режимом. Тогда ты сможешь достичь всего, чего угодно. Тебе повезло, сын мой. События развиваются блестяще. Уже завтра все может быть кончено. Будь готов, сын мой. Ты должен продолжать работу и спокойно готовиться. Это в твоих силах, у тебя здесь есть все необходимое.

Тебе нельзя отчаиваться. Радуйся. Твой день настанет. И раньше, чем ты думаешь. Здесь больше не пахнет фекалиями и серой? Да. От этих господ попахивает принципами. А мы принципов не имеем. Так держать. Твое здоровье, сын мой.

Левингер был скуп на слова. Но с Лео он любил поговорить. В Лео, который сидел тихо и внимательно слушал, он видел себя самого, как он всегда сидел тихо и был весь внимание. Он любил видеть в Лео себя самого.

Принципиально я никогда не имел ничего против военной диктатуры, ты это знаешь, сын мой. Я реалист. В этом-то все и различие, ведь военные — не реалисты. Они путают сегодняшний день с завтрашним. Сегодня они у руля, а завтра — нет. Сегодня они препятствуют разрушительным междоусобицам, и это хорошо. Но завтра они объявят о своем банкротстве и вынуждены будут уйти, потому что делить будет уже совершенно нечего. Каждая диктатура отступает именно по этой причине. К этому нужно быть готовым. Они показали нам, кто здесь главный. Ну и что с того. Это реальность. Сегодня правят они. Сегодня. Завтра эти правители уйдут. А слуги должны продолжать тихо трудиться. Потому что сегодня они — слуги и потому что к завтрашнему дню они должны быть готовы. Завтра их знания понадобятся. Ты должен продолжать работу, сын мой.

Между тем на сигаре Левингера наросло столько пепла, что он мог каждую секунду упасть на пол. Лео нервно наблюдал за этим. Ленвингер ничего не замечал. Лео вскочил, чтобы подать дядюшке Зе пепельницу. И тут Левингер, который до сих пор, беседуя, был недвижим, как статуя, за которой упрятан магнитофон, испуганно дернулся, и пепел упал на пол. Оставь, сын мой, завтра я велю это убрать.

Левингеру вынужденная отставка давалась легко. Он так давно последний раз был в отпуске. Тогда еще жива была его жена. Но и тогда это не было настоящим отпуском. На протяжении всего отпуска он непрерывно вел деловые переговоры по телефону, а его жена все время организовывала званые вечера, на которые приглашала всех значительных людей, проводивших свой отпуск по случайному стечению обстоятельств в том же месте. В сущности, это было продолжение тех деловых ужинов, которые устраивались весь год, только оживленное пестрым разнообразием летних нарядов. Хотя с точки зрения деловых контактов это принесло некоторую пользу, но отпуском это назвать было никак нельзя. Теперь же начался его первый настоящий отпуск. Не отставка, а отпуск, смею заметить. Можно, откинувшись на спинку кресла, наблюдать, как все рушится. Приятно. Его преемник, сказал Левингер, тащит, что только можно, гребет под себя, потому что точно знает: стажа для государственной пенсии ему не хватит. Потому что очень скоро ему придется снова куда-нибудь устраиваться. Этот человек делал все совершенно правильно, чтобы добиться того, что он сейчас имеет. А именно — места Левингера. Величайшая ошибка. Он, Левингер, сидит сейчас в кресле, спокойно, элегантно, отдыхает и ждет нового выстрела стартового пистолета. А стартовая линия находится наверняка точно там, где носки его ботинок.

Кто-то из генеральских шишек стал президентом. Болван, на долю которого выпала историческая миссия сделать диктатуру окончательно невозможной. Favelas, сказал президент, даже его лошадям под конюшню не годятся. Минимальный доход, размеры которого он установил, таков, сказал президент, что можно застрелиться. Общество бурлило.

Работай, сказал Левингер Лео, ты должен готовиться, это продлится совсем недолго. Впервые Левингер стал бывать у себя в саду, его можно было видеть там ежедневно, обычно рано утром. Особенно он полюбил помидоры. Помидоры следовало поливать очень рано. Капля влаги на плодах после восхода солнца могла оказаться для них смертельной. Эта капля действовала, как лупа, сжигая плод. Помидоры вырастали большими, красными, сочными, если все сделать правильно, и гибли от малейшей ошибки.

Прежний садовник был уволен, появился новый. Прежний садовник не мог понять, что помидоры — это фрукты. Райские яблоки. Он считал, что это овощи.

Повариху уволили, взяли новую. Прежняя всегда снимала кожуру с помидоров. Так уж она привыкла в течение многих лет. Она не понимала, скольких трудов стоила и какой гордостью являлась безупречная кожура помидоров. Работай, сказал Левингер, ждать осталось недолго. Ты должен подготовиться, сын мой, эти правители скоро вынуждены будут уйти, их решения становятся все иррациональнее, это может случиться уже завтра, уже завтра, смею заметить. Самым странным было то, что Лео и вправду удавалось успешно работать. Он читал, делал выписки. Он делал наброски для гигантской работы, задуманной с таким размахом, что военные, с его точки зрения, могли еще несколько лет оставаться у власти. Вечное «завтра» Левингера выводило его из себя. Он писал наброски для отдельных глав. Многократно их переписывал. Потом бросал все это. Ему необходимо было еще много что прочитать и изучить. События тоже научили его кое-чему: тот, кто изучал Гегеля, в состоянии понять «Капитал» Маркса, — это было обстоятельство, которое ошеломило его. Лео принялся изучать Маркса. А разве 1968 год не показал, что варианты и возможности изменения мира отнюдь не исчерпаны? История еще не завершена. Это он понял. Несмотря на то, что он не знал, каким образом совместить телеологию истории Маркса и его собственную, он тем не менее чувствовал, что его прежняя тема ожила вдвойне и наполнилась актуальным содержанием: проблема движущих законов истории, вопрос — как я могу изменить мир. Он боялся только одного: а вдруг военные уйдут раньше, чем он все поймет.

Конечно, он думал о Юдифи, когда писал. Так было всегда. Одно изменилось: появилось ощущение смертельно трагического счастья, что она умерла. Все, что он читал, думал, писал, будучи адресованным Юдифи, простиралось в бесконечность. Он не должен был, влекомый жаждой окончательного порабощения, сегодня обязательно завершить работу, чтобы завтра запечатать ее в конверт и отправить Юдифи. Цель его ежедневного труда находилась теперь в бесконечности, то есть наконец-то там, откуда должно было распространяться воздействие его работы.

Он взял открытку с репродукцией «Юдифи» Джорджоне, вырезал голову Юдифи, вставил в круглую блестящую медную рамочку и поставил у себя на столе. Это было похоже на изображение святой. Идеализация, которая делала излишней любую дальнейшую идеализацию всякого рода. Этот святой образ обеспечил ему то материальное воплощение горя, которое защищало его от любой реальной боли, любого волнения и любой невзгоды в жизни, ибо что было все это по сравнению с той великой потерей, с которой ему так или иначе приходилось смириться. Легендарная святость Юдифи породила тот его практический безобидный пафос, который во всем, что делал Лео, давал ему ощущение, что он делает это в память о ком-то, в честь кого-то, для кого-то, причем не было опасности, что он встретит отпор, непонимание или ему что-то не удастся. «Образок» на его письменном столе служил чем-то вроде батарейки, которая чудесным образом питала энергией его потребность в трагической глубине существования, а он, наполняясь радостью и счастьем, обращал эту энергию на все возможные сферы деятельности, будь они значительны или же банальны. Лео начинал на самом деле любить свою жизнь. Он был в состоянии работать и вкушал ту беззаботность и те приятные неожиданности, которые сопровождают жизнь вечного студента. Он бы сказал — не вечного студента, а свободного ученого. Он наслаждался теми простыми удовольствиями и развлечениями, которые мог себе позволить и, не задумываясь, позволял, не рассуждая долго о том, осмысленны они или бессмысленны, и ждет ли его удача. Он наслаждался и своими буднями, спокойствием, и упорядоченностью, и особыми привилегиями в доме Левингера, всеми теми ритуалами, которые установил дядюшка Зе. Лео заметил, что ощущает сильную тягу ко всему этому: к совместным обедам и ужинам, к послеобеденной беседе в библиотеке, к общению с самыми разными людьми, которое протекало в гостиной у Левингера всегда одинаково и все же было так привлекательно, к прогулкам с дядюшкой Зе по саду — две слегка наклоненные вперед фигуры, руки у обоих заложены за спину, хруст гравия на дорожке. Пристрастие Лео к китчу и пафосу здесь никто не высмеивал и не поощрял, все это создавало своеобразный фон его существованию, на котором все, что происходило, так отлично похрустывало, как его шаги по гравию, и не надо было об этом говорить. А когда Бразилия стала чемпионом мира по футболу, это была их общая радость, словно они — одно целое, одна семья, одна общность, как будто они связаны неразрывной связью. Лео думал, что он оказался прав: состояние нравственности было окончательно восстановлено. Из всех людей, которые выставили у себя дома, как святые образа, изображения родственников, друзей и подруг, исчезнувших или погибших, Лео, если не вдаваться в подробности, был единственным, чье счастье оказалось незамутненным.

И тут он получил телеграмму из Вены. Его мать тяжело больна. Она лежит в больнице. Она просит его срочно приехать. Лео сложил телеграмму и засунул ее под стопку книг у себя на столе. Нет. Он оглянулся, словно опасаясь, что кто-то видел, как он читал эту телеграмму. Что он ее получил. Разумеется, у себя в комнате он был один. Он затаил дыхание. Он сделал несколько осторожных шагов, словно на цыпочках, чтобы пол не скрипел. Его здесь не было. Телеграммы не было. Она еще не дошла. О какой телеграмме идет речь? Он не хочет возвращаться в Вену, особенно сейчас. Разве он не должен заниматься продажей участков? Переговоры находятся в решающей стадии. За участок в Кампо Бело уже переведен аванс. Вырученные деньги покроют все расходы и судебные издержки. А переговоры о продаже земли у реки Пиньейрос как раз завершаются. Не хватает только одного документа. Но можно считать, что он уже у него в кармане. Так сказал его адвокат. Потенциальный покупатель, строительная компания «Шоппинг-Сити», предложила такую сумму, которой хватит, чтобы обеспечить независимость Лео на всю жизнь. Уехать именно сейчас? Разумеется, есть адвокат. И он обладает всеми полномочиями. Но ведь это не все. Он пишет, читает, регулярно работает. Уже кое-что начало получаться. Ему нравится жить так, как он живет сейчас. Ему долго пришлось ждать, но теперь он наконец живет той жизнью, о какой мечтал. И не успела эта жизнь начаться, как уже приходится ее прекратить? И опять мать хочет вырвать его из той почвы, где он уже пустил корни? Снова все бросить, чтобы начать другое, не подходящее ему и не им выбранное существование? Начать жизнь сиделки. Сиделки при старухе, которую он ненавидит. Которая, при ее огрубелости, способна протянуть еще неизвестно сколько лет. Ни за что. Ему ничего не известно. Как говорила Юдифь? Если ты не хочешь, то просто не садись в самолет, и конец дискуссиям. Он никогда больше не сядет в самолет и не улетит от самого себя в угоду своей матери. Она просит его приехать. Просит. Слова «прошу», «пожалуйста» он слышал от своей матери за всю свою жизнь только тогда, когда она говорила ему: Как надо сказать, Лео? Надо сказать «пожалуйста».

Никогда и ни о чем его мать его не просила. Кто бы ни был тот человек, которого она послала отправить ему телеграмму, возможно ее адвокат, но этот человек присочинил от себя. Это его не касалось. Пусть она лишает его наследства, подумал Лео, у нее останется целая куча денег от продажи фирмы в Вене, ведь мать ничего не тратила, только играла целыми днями в бридж, с грошовыми ставками. Выигрыш тридцать грошей. Проигрыш — сорок. И так день за днем. А когда она отправлялась на рынок за покупками, то торговалась из-за двадцати грошей, покупая два яблока. За гроши. Пусть лишает наследства. Он не поедет. У него здесь земельные участки. Это же миллионные барыши. Если все пойдет хорошо. А все пойдет как надо. И конец дискуссиям.

Лео и вправду никак не отреагировал на эту телеграмму. Ни слова не сказал дядюшке Зе, не позвонил в Вену и билет на самолет тоже, разумеется, не заказал. Известие о болезни матери? Какое известие? Нет, он ничего не получал.

Через неделю ему приснился странный сон. Ему снилось, что он снова стал ребенком. Что его привязали бельевой веревкой к ножке стола. Вдруг вошла Мария, служанка, и отвязала его. Она улыбалась. Пока она его отвязывала, она превратилась в Юдифь. Тебя больше никогда не привяжут, сказала она, потому что твоя мать больше никогда не вернется.

Лео проснулся. Было три часа ночи. В Вене сейчас одиннадцать часов вечера. В такое время он никому не мог позвонить. Сразу после обеда он позвонил адвокату своей матери в Вену. Он только сегодня получил телеграмму, сказал Лео, непостижимая халатность почты.

Ваша мать, сказал адвокат, умерла прошлой ночью. Что касается погребения, сказал адвокат…

Организуйте это, пожалуйста, сами, сказал Лео, поручаю это вам. Я прошу, чтобы мою мать кремировали, а урну переправьте, пожалуйста, ко мне, в Бразилию. Урна будет захоронена здесь. В конце концов, центром жизненных интересов моей семьи была все-таки Бразилия.

Что же касается последней воли покойной, сказал адвокат…

Все это сообщите мне, пожалуйста, письмом. Мне сначала нужно как-то опомниться после известия о ее смерти, вы должны это понять.

Вскоре пришло письмо от адвоката с сообщением о наследстве матери, причем единственным наследником оказался Лео. Лео был теперь богат. В этом не было никаких сомнений. Перечисление статей дохода и цифры в этом письме выглядели весьма абстрактно, и Лео, перечитывая его раз за разом, никак не мог уяснить себе: деньги приносят счастье. Или: странно, но деньги все-таки не приносят счастья. Лео вновь и вновь перечитывал письмо. Сами цифры мало что ему говорили, но выражения «Ваша покойная мать» или «составительница завещания» рождали в его душе ощущение скрытой радости, которая была сродни злорадству, чувства столь же близкие, как мать и сын, но чувство это оставалось где-то в глубинах его существа, хранилось во тьме, заключенное в черную капсулу, словно он обязан был непременно изображать траур, чтобы не вызвать никакого подозрения. Какого подозрения? Ведь он ее не убивал. Возможно, это было связано с тем, что он не полетел в Вену. Во всяком случае, тот столбняк, в форме которого выражалась его радость, можно было с внешней стороны спутать со столбняком горя. Теперь он поговорил с дядюшкой Зе. Моя мать внезапно умерла, сказал он, так неожиданно, что я не успел слетать в Вену, чтобы еще раз повидаться с ней. И еще одна неожиданность: дядюшка Зе заплакал. Он встал и принялся обнимать Лео, и обнимал его долго и обстоятельно. Сначала он не проронил ни слова. При случае, сказал наконец Левингер, мы поговорим о твоей матери, но не сейчас, не сейчас.

На следующий день он помог Лео составить план выгодного вложения денег. Лео письменно передал венскому адвокату свои распоряжения на этот счет. Последний пункт: квартира, принадлежавшая матери. В данном случае Лео не прислушался к совету Левингера. Он написал: «Засим поручаю Вам продать вышеупомянутую квартиру, включая всю меблировку». Включая все древние бонбоньерки, напитки и кипы подарочной бумаги, короче, все, что хранится в шкафах — этого он не написал. Включая всю меблировку. Руки Лео чуть заметно дрожали, когда он, перечитав написанное, наконец сложил письмо и засунул его в конверт. Отчего он дрожал? Он дрожал от счастья, ведь может быть такое, Лео подумал, что это он переживает впервые в жизни — дрожь от счастья. На самом деле он испытывал настолько сильное чувство триумфа, что наполовину расплескал водку, наливая ее в стакан. Это он приказал себе строго: сначала письмо к адвокату, только потом — водка. Теперь он успокоился, но ощущение счастья сохранилось, и только разрослось вширь. Даже головная боль утихла. Теперь ему захотелось одеться во все новое. Он отправился в город и, не стесняясь ничем, накупил всего легкого, воздушного, самого модного и бесстыдно дорогого. Это был первый реальный рефлекс его триумфа: он хотел, празднуя смерть матери, со счастливой издевательской ухмылкой надеть что-то такое, что никогда не лежало среди подарков для Лео на ее комоде.

Лео немного напоминал попугая, когда ночью приехал в Бока, чтобы отметить этот день. Зеленый льняной пиджак, облегающие в бедрах и расклешенные книзу голубые брюки из легкой хлопчатобумажной ткани, шелковая рубашка, цвет которой продавщица назвала «обержэн», и белые ботинки из тонкой мягкой кожи.

Новая одежда точно соответствовала его настроению. Такими же пестрыми были его ощущения, намерения, фантазии.

Ночь он провел в гостинице «Кастор» в Бока. С девочкой из бара «Конкорд». Оба накачались баснословно дорогим низкосортным бразильским шампанским. Красноватое освещение в гостиничном номере. Лео лежал на спине и, не мигая, смотрел на красный свет, пока у него не заболели глаза, пока у него не появилось чувство, что его сетчатка навсегда покраснела, стала кроваво-красной, огненно-красной, докрасна раскаленное солнце, вечная утренняя заря. Еще бутылочку, meu bem, моя хорошая? Да, benzinha, да, милая. Лео чувствовал руки девушки, ее прикосновение, gostoso, любимый, сказала она. Лео надел очки. Что ты делаешь? Я надеваю очки. Зачем тебе очки? Я хочу все видеть точно. Ишь ты какой. Шампанское. Хлопок пробки, вскрик. И шипение, когда теплое «Спуманте», пенясь, стало выливаться наружу, Лео встряхивал бутылку, летели брызги, девушка визжала, урна, подумал Лео, вот так он будет встряхивать урну, рассыпая пепел по земле. Они пили из бутылки, девушка прижималась мокрым телом к Лео, химеры, сказала она, все одни химеры, gostoso. Нужно, думал Лео, где-нибудь развеять ее прах, предать его ветру и земле, безвозвратно, безысходно, пусть его мать по его желанию рассеется по свету, и пусть у нее не будет никакого последнего приюта, никакого особого места, где ее можно было бы навещать, читая сухие цифры дат ее жизни. Gostoso, сказала девушка. Он выедет за пределы Сан-Паулу, куда-нибудь в interior, в глушь, где нет ни жилья, ни людей, развеет прах под раскаленным добела солнцем и будет танцевать, танцевать под солнцем, пламенно-красным, пламенно-белым, он превратит в праздник этот ритуал развеивания праха на ничейной земле, где ни людей, ни жилья, только он и солнце. Химеры, одни химеры, сказала девушка и захихикала. Он обязательно это сделает, он будет ходить в своем новом наряде, не в траурном, а в праздничном, будет злорадно смеяться и петь, нет, петь не будет, будет только смеяться и пить шампанское из бутылки. Химеры. Откуда ты знаешь это слово? Лео был настолько пьян, что готов был в любую минуту рухнуть без сознания. Какое слово? спросила девушка. Химеры. Девушка сидела верхом на Лео и смотрела, как он лежит под ней в своих больших черных очках, закрыв глаза, дай мне урну, сказал он. Какую урну? Я имею в виду шампанское. Ну ты даешь. Девушка посмотрела на Лео и засмеялась. А впрочем, ты права, сказал Лео, говорить он связно уже не мог и едва шевелил губами, да-да, химеры, видимость есть сущность. Надеюсь, я тебя еще увижу, сказала девушка. Лео заснул. Девушка оделась, взяла у Лео из кошелька все деньги и исчезла.

Урна. Вот она и стоит у Лео на столе. На этот раз никаких поцелуев в щеку, сначала в правую, потом в левую, нет, мама, хотя эта урна так же холодна и тверда, как раньше твои щеки. Урна. Лео представлял себе урну совсем по-другому. Это была небольшая капсула из черной жести, закрытая алюминиевой крышкой, плотно пригнанной к отверстию в капсуле и прижатой двумя алюминиевыми скобками, словно крышка банки с лаком. На крышке стояло имя, дата рождения, дата смерти, дата кремации и порядковый номер. Теперь надо было принять душ, побриться, переодеться. Он смотрел на урну. Он ощущал эйфорию, несомненно, но несколько своеобразную, так что ему приходилось напоминать себе, что надо оставаться в этом состоянии. Наконец он принял душ, побрился, оделся. Ему пришлось громко объявить самому себе, что означает урна на его столе. Теперь у него было столько денег, что он мог прожить жизнь как… как кто? неважно, как некто, кто имеет возможность выбирать, как ее прожить. Например, как свободный ученый. Он был теперь абсолютно свободен. Свободен от — ото всего, что могло держать его на коротком поводке, втискивать в какие-то рамки, принуждать к иному, неприемлемому для него существованию. Свободен — ладно, пора, наконец, ехать, ему понадобится добрых четыре часа, чтобы добраться туда. Изучив карту, он выбрал Бури, небольшое селение в глубинке, в окрестностях которого на карте ничего не было изображено, лишь несколько крупных земельных владений, и на километры вокруг — ничего, кроме разве что одного-двух господских домов. Надо было не забыть взять с собой отвертку. Пришлось ехать в состоянии похмельной эйфории. Часто очень хотелось остановиться, но приходилось ехать дальше. Более четырех часов пути, с урной и отверткой. Бури. Главная площадь, на ней церковь. Железнодорожная станция. Развилка. Грунтовая дорога. Палящий зной и пыль. Машину мотало и подбрасывало на ямах и ухабах проселочной дороги. Развилка. Лео притормозил. Деревянный щиток с указателем. Такой обветшалый, с такой облупившейся и обесцвеченной краской, что название уже было не прочесть. Просто стрелка, указывающая налево. Лео пошел направо. Из красной земли торчало несколько деревянных кольев, словно здесь когда-то собирались соорудить изгородь. Пыльная, чахлая трава. Кусты с бледными пастельно-зелеными листьями. Ни людей, ни зверей, ни жилья. Кучка облаков потянулась по небу, закрывая солнце. Солнце то и дело проглядывало сквозь быстро бегущие облака. Волосы у Лео на голове встали дыбом, это был ветер, порыв горячего ветра, который теперь стих. Лео остановился, держа в одной руке урну, в другой отвертку. Он зажмурил глаза. Он плакал. Почему? Разве не говорят: слезы счастья? Слезы. Пот. Тыльной стороной руки, в которой он держал отвертку, Лер вытер пот со лба. Его мутило. На этот праздник надо было захватить что-нибудь выпить. Теперь предстояло открыть урну, отвинтить винты на зажимах, освободить крышку. Потом он отверткой подцепил крышку, с любопытством заглянул в капсулу, затаив дыхание; пот прошибает, палит солнце, он волнуется, вот он, прах, такой, каким он и должен быть, просто зола, и это был человек? Моя мать. Она не была человеком. Слезы. Почему заплакал дядюшка Зе? Нужно отдышаться. С внезапной решимостью он поднял урну высоко над собой и перевернул ее судорожным движением.

Прах, который вы хотите развеять, нельзя подбрасывать высоко вверх, и уж подавно нельзя сыпать его против ветра.

Прах матери запорошил Лео волосы и лицо, смешиваясь с его потом. А в глазах и во рту — кажется, тоже прах? Он отплевывался и отдувался, его тошнило. Прах матери оказался у него на рубашке, он стал в панике отряхиваться, на рубашке расплылись серые потеки, он брезгливо вздернул руки вверх и стоял так, словно собираясь отдаться во власть сверхъестественной силы. До чего ему было противно. Он не отваживался проглотить слюну. Он все время откашливался и выплевывал слюну, которая скапливалась во рту. Он вытер рукавом лицо — и вдруг испуганно замер. Не было ли на рукаве праха? Не втер ли он в глаза смесь праха и пота? Нужна вода. Но здесь не было воды. Он оглядел себя, свои руки. В левой он еще до сих пор держал урну. Что сталось с его красивой новой рубашкой, с красивыми новыми брюками. Мать их испортила. Урна. Он выронил ее из рук, словно она была раскаленной. Он побежал к машине, помчался что было сил. Он плакал. Слезы промыли глаза. Срочно домой. Зачем он уехал так далеко? Мотор не заводился. В отчаянии он несколько раз пытался включить стартер, но ничего не получалось, слышался лишь какой-то странный дребезжащий звук, который постепенно ослабевал.

Лео досталось в наследство денег больше, чем он в состоянии будет потратить за всю свою жизнь, однако поехал он на старом драндулете, который, как было заранее известно, мог в любую минуту испустить дух. Испустить дух. Почему он так непрактичен? Новую рубашку купил, а новую машину нет. Лео готов был заорать во все горло. На помощь! Ему была нужна помощь. Куда ни глянь — ни жилья, ни людей. Он вылез из машины и пошел пешком по проселочной дороге. Вот развилка. А что если пойти туда, куда указывает деревянная стрелка, — может быть, можно дойти до какой-нибудь усадьбы? Через два часа Лео подошел к красивому особняку. Перед домом был бассейн. У его края загорала женщина не первой молодости, двое детей лет десяти-двенадцати играли в мяч, потом прыгнули в воду. Лео подошел к dona de casa — хозяйке дома, стараясь отставлять руки в стороны, стараясь успокоиться сам, да и успокоить даму: он не какой-нибудь бродяга, не какой-нибудь подозрительный потный субъект, Лео старался выбирать особо церемонные обороты речи, рассказывая о том, что с ним случилось. Поехал за город. Машина. Авария. Ему нужна помощь. Нужен механик, буксир, телефон. Он просит извинить его за не очень опрятный вид, но он пытался сам починить машину, и это ему не удалось. Он оглядел себя, и у него от отвращения потемнело в глазах. А когда в глазах немного прояснилось, он увидел, все еще сквозь серовато-черную пелену, дно бассейна, вода тихо колыхалась, и тогда казалось, что дно покачивается, восхитительная чистая вода в гигантской ванне. Я не на шутку перепугалась, говорила dona de casa, когда Лео вместе со всей семьей — фазендейро тем временем уже вернулся домой — в плавках, которые ему одолжили, сидел за кружкой холодного пива. Не успела я что-либо сказать, рассказывала она, как этот господин прыгнул в бассейн и нырнул. А когда вынырнул, то принялся мыться, словно дома в ванне, нет, я имею в виду, он только вид делал, конечно, как будто намыливал голову, потом все время тер лицо. Боже мой, подумала я, это случайно не… да нет, я имею в виду, я подумала: да у господина никак солнечный удар, вот что я подумала, ну я просто так и замерла.

Но я еще раз смею вас уверить, сказал Лео, что субъективно в глазах сеньоры все это могло выглядеть так, будто бы я прыгнул в бассейн, но объективно я упал. Я просто свалился туда. Долгий путь пешком, жара, отчаяние, у меня все плыло перед глазами. Объективно я свалился, еще раз повторил он.

Знаешь, мог бы сказать Лео Юдифи, я уже дожил до того, что не стал бы так сопротивляться, как раньше, и сам хотел погрузиться в жизнь и чувствовал бы себя в совершенно нормальной жизни как рыба в воде. Говорят, что можно научить человека плавать, если бросить его в воду. Меня как будто вдруг бросили туда. И даже не в какие-нибудь опасные неведомые воды, а в роскошный бассейн. И что же оказалось? Я не умею плавать и не могу научиться. Что бы ни было, что бы ни случилось, все мои попытки найти свое место в жизни, принять в ней участие — в общественной жизни или в личной — заканчиваются одним и тем же: из бассейна тут же выпускают воду. Не успел забрезжить шанс стать профессором и читать лекции в университете, и я добиваюсь этого всеми силами, как университет закрывают. Только я предвкушаю приятную поездку за город, как машина выходит из строя. Я могу втиснуться в жизнь, или кто-то меня втиснет, но по сути дела я опять оступаюсь, падаю и не могу плыть, я просто не могу этому научиться. Это нужно ясно себе представлять. Такова моя жизнь. Я свободен, богат, невинен. Это ли не замечательный, совершенно безопасный лягушатник? Несомненно. Но опыт говорит мне, что и в глади самого невинного лягушатника я способен узреть иррациональную стихию бушующего океана. Так что я уж лучше посижу у края бассейна, сказал бы он Юдифи, и прыгать больше не стану. Я сижу у края моей собственной жизни.

Так Лео и продолжал жить дальше, ничего не меняя в своей жизни. Нечего было менять, потому что это вообще была не жизнь, и это не могло стать жизнью, как считал сам Лео. Он не сделался ни менее скромным, ни более скромным. Ему не хотелось ни большей роскоши, ни больших удовольствий, ни больших наслаждений только по той причине, что он мог их себе позволить, но не хотел отказываться и от намерения написать свой труд и изменить мир только потому, что в данный момент не было возможности как-то на него воздействовать. Он сидел в сторожке Левингера и работал. Он читал, делал выписки, что-то отмечал. Придет время, и он начнет писать. Книга. Его труд. Это он мог делать, совершенно отвернувшись от жизни. И если сейчас это вместо жизни, то потом это вольется в саму жизнь. И все изменится — жизнь, мир.

Тем временем крупные суммы кочевали по доброй половине земного шара, из Вены в Цюрих, Нью-Йорк и Сан-Паулу, вклады долевого участия переводились из этих городов в Мюнхен, Преторию, Токио, вследствие этого каким-то образом возникали интересы в Лондоне, Сантьяго-де-Чили и Монреале, речь шла о пакетах акций, валютных спекуляциях, срочных вкладах, долевом участии в фирмах, инвестициях в недвижимость и золото, речь шла о пшенице и зонтиках, меди и апельсиновом концентрате, банановом пюре и алмазах, керосине и прозрачных тканях. Лео понятия не имел, что происходит с его деньгами, всем этим распоряжался Левингер. Он доверял ему. Откуда-то, Лео не спрашивал откуда, он ежемесячно, без сбоев, получал определенную сумму, что-то вроде ренты, у одного денежного спекулянта, одного cambista, в центре, на улице Дирейта, где Лео во всякое время мог поменять всю сумму или ее часть по сегодняшнему курсу на крузейро. Черный курс был процентов на пятьдесят выше официального. Левингер, используя весь свой опыт и свои международные связи, приобретенные им, когда он был банкиром, организовал прибыльное вложение капитала Лео, не подозревая о том, что Лео самозабвенно изучает сейчас «Капитал» Маркса. А Лео мечтал о книге, которая выйдет в необъятный мир, не подозревая о том, что его состояние уже давно вышло в мир.

Венское наследство Лео и доход от продажи земель в Сан-Паулу преобразили жизнь Левингера. Старая акула финансового мира, делец, чувствующий себя как дома на всех мировых рынках капитала, которого обобрали бразильские военные всех рангов и ведомств, как политически неблагонадежного, смог теперь, после помидорного интермеццо, вновь почувствовать себя директором банка, — единственным клиентом и акционером которого был Лео. Все его время, все силы, все знания были брошены на это. Грядки с помидорами пришли в запустение. Через некоторое время он уже вообще не мог вспомнить, в какой части огромного сада они раньше находились. Помидоры. Их покупают на рынке, это дело кухарки. И так просто их в миску не кладут, сначала их надо, естественно, бланшировать и очистить от кожуры.

И с бесконечными увещевающими напоминаниями, что «уже завтра все может быть кончено», что «завтра военные уйдут», что Лео «должен быть готов к завтрашнему дню», с вечным «завтра», которым Левингер, словно помидорную рассаду, орошал Лео, — было покончено. Левингер стал говорить «скоро», «потом», «час настанет» и наконец вообще перестал об этом говорить. Диктатура, казалось, пришла на века и была при этом очень молода по сравнению с диктатурами Салазара[18] и Франко.[19] Левингеру это было безразлично, ибо деловым операциям, на которые он тратил все свои силы, диктатура никак не мешала, даже наоборот. Он чувствовал себя спокойно, используя криминальную обстановку в экономике, для которой диктатура создавала самые благоприятные условия, да еще умудрялся играть на инфляции, которую спровоцировали военные в Бразилии, так что еще получал дополнительную прибыль.

А поскольку Левингер успешно представлял интересы Лео в системе международной общественной иерархии, его очень скоро начала волновать личная жизнь Лео. Ты ни разу не знакомил меня ни с одной твоей подружкой, сын мой, а между тем ты находишься уже в том возрасте, когда давно пора подумать о женитьбе. У тебя есть подружка? Почему ты ее ни разу к нам не пригласишь? Или может быть у тебя, — он натянуто улыбнулся, словно насильно раздвинул пальцами уголки рта — такой большой выбор, что ты не знаешь, на ком остановиться? Ты можешь быть со мной откровенен, сын мой. Внуки, то есть, я хотел сказать — дети — очень обогащают жизнь, это цель, смысл, сразу ясно, для кого ты работаешь. У меня по этому поводу — неважно, ты должен, я имею в виду, ты можешь, ты вполне можешь довериться моему непредвзятому мнению, моему жизненному опыту, моему… почему бы тебе не пригласить как-нибудь свою подружку?

Для Лео ужины у дядюшки Зе сделались со временем обузой, подобной принудительному посещению родителей. Это был отец, которого любишь, которого избегаешь, на которого полагаешься и которого обманываешь. Лео не испытывал страха. Но он не сомневался в том, что придется изобрести убедительную ложь. Уж чего он ни в коем случае не хотел допустить, так это того, чтобы гостиная Левингера отныне наполнялась чьими-нибудь дочерьми, Левингер вполне мог пойти на это, и он начнет перебирать невест, пока одна из них не западет ему в душу, исключительно для блага Лео, и Лео так явственно представил себе эту возможность, а потом подумал, что сила воображения людей относительно будущего мощнее, чем их способность вспоминать прошлое, кстати, хорошая тема для статьи, подумал он, потом стал размышлять, верна ли эта мысль, потом решил: чушь! и спросил себя…

Почему ты не отвечаешь, сын мой?

Лео посмотрел на дядюшку Зе, отложил все свои размышления на потом, теперь надо действовать быстро, гостиная, набитая потенциальными невестами, — только не это, надо как-то увильнуть, срочно нужна убедительная ложь. У него, сказал Лео, действительно есть подруга, и он бы не прочь жениться на ней. Ее зовут Юдифь. К сожалению, сейчас он не может познакомить с ней дядюшку Зе, потому что сейчас она учится в Вене. Но она уже скоро закончит университет и приедет в Бразилию, тогда он их обязательно познакомит, обязательно.

Лео было больно говорить об этом, ведь он сам желал бы, чтобы его ложь оказалась правдой. Потому-то ему сразу на ум и пришла эта версия. Левингер спросил, что она изучает, он попросил Лео описать ее внешность, рассказать о ней и очень скоро убедился в том, что Лео действительно безумно влюблен в эту Юдифь. Это заставило Левингера удержаться пока от всех благонамеренных попыток сосватать его, и Лео получил временную отсрочку. Полгода, может быть год или два, а там, глядишь, Левингер и сам об этом забудет, а если нет, то Лео как-нибудь по-новому обставит свою ложь и отвоюет новую отсрочку, а еще через пару лет, кто знает, все как-нибудь обойдется.

Кино, бары, бессмысленные развлечения в Бока, время от времени ужины у дядюшки Зе, встречи у него в гостиной, иногда — выходные в Гуаруже. В остальное время — чтение, выписки, заметки, попытки писать, неудачи, новые выписки. Мысли Лео все время возвращались к Юдифи, и он ощущал такую острую боль, что ему приходилось работать, стараясь заглушить эту боль, ослабить ее, боль знала свою меру, она не была чрезмерно сильна, а ведь она могла и оглушить его, и тогда бы бескрайность этой боли сделала детской забавой все, чем он занимался. В то же время Лео был счастлив, он был свободен, независим, защищен, у него были свои маленькие удовольствия, и поскольку он ни в чем не нуждался, то мог вложить свое ощущение счастья в работу, и оно обращалось радостью творчества, но счастье было не настолько велико, чтобы оглушить его, ведь тогда все, что он делает, могло показаться ему слабым бессмысленным отголоском и бледной тенью сути.

Это могло длиться годы, не порождая перемен, их и не было. История могла бы вполне прекратиться в этой точке, если бы она еще раз не началась с начала. И это неизбежно должно было случиться, потому что не все нити были развязаны.

В 1972–1973 годах Лео потерял часть своего состояния, но подробностей он так и не узнал, все было в руках Левингера, он неудачно перепродал нефтяные акции. Когда же приедет твоя Юдифь, сын мой? Совсем скоро, говорил Лео, она уже дописывает магистерскую работу.

В 1974 году операции по продаже участков в Сан-Паулу были практически завершены. Строительная компания «Шоппинг-Сити» из-за рецессии и экономического кризиса существенно снизила цену, но в конечном счете все же получилась значительная сумма, которая была выплачена и с лихвой покрыла убытки Левингера. Левингер стал осторожнее. Я не хочу вмешиваться в твои дела, сын мой, но разве твоя подруга не должна уже закончить университет и приехать сюда? Скоро, дядюшка Зе, совсем скоро я смогу представить ее тебе.

В 1975 году был продан последний земельный участок, тот, который, казалось, было никак не продать, потому что на нем разрослась favela. Левингер уже потерял терпение. Застраховавшись подкупом ряда инстанций, — даже губернатор получил полмиллиона — он нанял людей, и бульдозеры принялись сносить бедняцкие хибарки, сопротивление бунтующих обитателей трущоб, faveleiros, он сломил с помощью наемных бандитов, cangaceiros, которым оказалось достаточно сделать несколько выстрелов, favela была сровнена с землей, за участком следила вооруженная охрана, и очень скоро земля была по частям выгодно продана. А Юдифь? Скоро, скоро она приедет, говорил Лео. Левингер то и дело отчуждал капитал Лео, если предприятия были рискованными или сомнительными, и находил надежные места его помещения, где на долгое время был гарантирован пусть и не сногсшибательный, но достаточный и надежный доход.

Завтра, уже вот-вот, Юдифи осталось сдать только выпускные экзамены, уже можно готовиться к приему, дядюшка Зе, говорил Лео, хотя не очень убежденным тоном. Лео надоело постоянное давление со стороны Левингера, и он решил в следующий раз, когда Левингер снова спросит о Юдифи, заставить ее умереть. Он расскажет, что она мертва, подробностей он не знает, вероятно, самоубийство, но почему? Узнать на таком расстоянии точнее ничего нельзя, и тогда он получит последний срок, хотя бы год, в течение которого он сможет оставаться глух к попыткам дядюшки его осчастливить, это будет год траура. Это будут последние кружева лжи, они-то и подведут его к истине. Но он еще раз сказал: Завтра! Она уже укладывает чемоданы. Она забронировала билет. Завтра!

Лео показался самому себе застигнутым врасплох лжецом, когда его ложь оказалась правдой. Какие слова говорят тому, кого считали мертвым, а он неожиданно совершенно живой стоит у тебя на пороге — точно так, как ты это нафантазировал?

Тебя оказалось нетрудно найти, сказала Юдифь, я знала, что Левингер должен знать, где ты. Вот я и приехала сюда. И звоню у дверей этого домика, чтобы выяснить, как тебя найти, и могу ли я поговорить с господином Левингером, а ты собственной персоной открываешь мне дверь.

Юдифь, которая в воспоминаниях Лео была стройной женщиной, теперь совершенно исхудала, явно постарела, резкие морщины прорезали лицо и легли вокруг рта, волосы истончились и потеряли свой блеск, тени вокруг глаз — «ее маленькая маска», как называл ее про себя Лео, — казалась теперь татуировкой, сделанной навсегда. Ее большой нос, крупный рот, непропорциональность черт лица не казались больше мелочами, которые лишь подчеркивают ее красоту, а были следствиями и симптомами старения, Лео был тронут, он неотрывно смотрел на нее, он разглядел наконец в изменившихся чертах ее прежнее лицо, которое знал и любил, она была красива, несомненно, Лео считал, что Юдифь красива. И он сразу понял, что, если бы она действительно умерла, он никогда бы не смог перенести ее смерть и привыкнуть к ней; ведь если он, полагая, что она умерла, обставил эту потерю воображаемым трауром, создал себе воображаемую свободу, воображаемую продуктивность, перенесясь в воображаемую жизнь, в свой собственный маленький мир, который сам себе придумал, то это было только следствием полного отсутствия у него воображения, потому что если бы он хоть на минуту смог действительно представить себе, что значит для него ее смерть, то больше он бы в жизни ничего не смог. Последние его годы были лишь неистовым кокетством, следствием искусственного, умозрительно созданного траура, который только и ждал того, чтобы его отменили и что-нибудь ему противопоставили. По сути дела он жил так, словно известие о гибели Юдифи понимал не буквально, а в каком-то переносном смысле, как будто про себя он с несокрушимым упрямством думал: для меня она умерла — и при этом втайне надеялся, что в один прекрасный день она появится у его дверей и скажет: «Вот и я, все хорошо!»

Все словно озарилось ослепительным светом, и при этом свете ему казалось совершенно ясно, что объективно он все время знал наверняка, что Юдифь жива и снова к нему приедет.

Но почему? Почему Лукас написал, что она?..

Юдифь щурилась от яркого солнечного света, наконец она заслонила глаза рукой и сказала: Что ты так на меня уставился? Ты что, думал, что я умерла?

Неудачная шутка. Ведь Юдифь не знала, что Лео действительно так и думал. К Лео вернулась жизнь, он галантно пригласил Юдифь войти, провел ее в комнату, с помощью целого ряда загадочных жестов ему даже удалось прогнать все страхи и сомнения, чтобы наконец, с внезапной решимостью, обнять ее, с невообразимо мучительным выражением вдруг охватившей радости встречи. А когда ему это, к его собственному великому удивлению, удалось, он, тоже ни с того ни с сего, но соблюдая все тонкости, воспроизвел технику объятия Левингера, вновь и вновь прижимая ее к себе, когда, казалось, уже совсем отпустил. Он чувствовал ее щеку рядом со своей, одна его рука скользила по лопаткам, другая прижимала затылок, волосы, наконец ее нежное предплечье под одной рукой, а другая — на ямочке внизу спины. Он вдыхал ее запах., ощутил на губах ее пот, когда прижался губами к ее шее, и все, что говорили ему его ладони, его обоняние и вкус, его глаза, было таким знакомым и близким и все же таким чужим, раньше было знакомым, а теперь стало чужим, никогда и не было по-настоящему близким и поэтому не могло сделаться действительно чужим, и в пространстве между этими двумя данностями было достаточно места и для сентиментальности, и для пафоса, для безбрежного удивления и безграничного восторга. Юдифь была растрогана. Чаю со льдом? Давай, с удовольствием. Лео достал из холодильника графин, в свой стакан он добавил на всякий случай солидную порцию водки. Хотелось выпить для храбрости, и как можно скорее, но все же он никак не решался спросить, откуда же мог появиться слух о том, что она умерла, вопрос оставался незаданным, скрытая бомба, к которой подводили его нервы, словно бикфордовы шнуры, а Юдифь ничего не подозревала, все эти годы — ничего, пока не грянул взрыв.

Очень рад. Эти два слова отнюдь не были формулой вежливости, Лео прекрасно видел, что это действительно самое точное выражение того, что искренне ощущал дядюшка Зе, когда Лео представил ему Юдифь. Очень рад, никто не мог сказать это так, как дядюшка Зе. Лео приводила в восхищение та безошибочная точность, с которой он соединял форму и содержание, безупречная вежливость и истинные чувства. Лео гордился им, он был для него отцом, который сумел произвести большое впечатление на его подругу, но вместе с тем, Лео был в этом убежден, он не оказывал на нее никакого давления. Он гордился и Юдифью. Не выказывая ни малейших признаков неуверенности, она позволяла подвергнуть себя освидетельствованию и при этом делала все правильно, не притворяясь. Другими словами, Лео гордился самим собой. Он все сделал правильно. У него была такая жизнь, которой он желал. Спокойные и беззаботные будни, которые никак не мешали ему сосредоточиться на своем жизненном предназначении, напротив, всячески способствовали этому сосредоточению. Счастье непрерывной работы в последние месяцы доказывало это. Упорядочились не только объективные, но и субъективные необходимые условия его существования: у него была та женщина, какую он желал. Во всяком случае она была здесь, на близком расстоянии от него. На таком расстоянии он всегда мог до нее добраться, то есть в конечном счете завоевать. Это было ясно. Только рядом с ней к нему приходило полное осознание собственного существования, а до сих пор он ощущал его только благодаря признанию со стороны Левингера. И признание это стоило многого. За этим частным признанием с необходимостью должно было последовать общественное, в форме успешного воздействия того, что он писал. На этом круг замыкался. Ибо его труд неизбежно примет ясные очертания, поскольку его жизненные обстоятельства полностью упорядочились. Это была замкнутая система жизни. Бытие, каким оно должно быть. Фундамент его жизни. Полная экономическая безопасность, включая экономику его духовной жизни. Осознанно подчиненное его жизненному предназначению. Он не стремился сорить деньгами, считая их лишь средством для обеспечения своего существования как ученого. Так поступал он и со своей любовью. Она была для него не источником безмерного чувственного упоения, а производительной силой. Влюбленными глазами смотрел он на Юдифь. Бытие определяет сознание. Над базисом он водрузит надстройку, окончательную, завершенную философскую систему. Настоящее завершение философии. Ему казалось, что если сейчас он ляжет на землю, на спину, и закинет руки за голову, то увидит, как вздымается над ним эта самая надстройка, словно надутый ветром полотняный навес. Лео не верил своему счастью. И тут он объективно был прав: действительно определенной доле везения он был обязан тем, что теперь все… что все? Лео подумал: что все так хорошо кончилось. Все кончилось хорошо. Теперь ничего больше его не сможет потрясти.

Ужин, при обоюдной сердечности сторон, протекал настолько корректно, что Юдифь не проглотила ни кусочка, ей хотелось только пить и таким образом избавиться от контроля над собой, разрушить его. Лео и Левингер так удивительно спелись, что, право, их можно было уже перепутать друг с другом. Это были вовсе не ее друг со своим дядей и не сын с отцом — два разных поколения, это были близнецы, балетная пара, два человека, — которые — в своих движениях, в жестикуляции, идиосинкразии, рефлексах, интонациях, даже во взглядах — полностью синхронизировались, они сидели друг напротив друга, Юдифь заняла «почетное место», оба они так и выразились: «почетное место», во главе стола, она наблюдала за обоими, поворачиваясь то к одному, то к другому, и думала про себя, что, наверное, выглядит так, словно постоянно с удивлением медленно качает головой. Если кто-то из них двоих откладывал нож и вилку, вытирал рот большой полотняной салфеткой, это означало: прошу слова! Тот, кто откладывал салфетку в сторону и снова брался за нож и вилку, — тот предоставлял слово собеседнику. Пока один говорил, другой жевал. Отдельные движения рта и подбородка того, кто говорил, мало отличались от движений жующего, Юдифи казалось, что они словно ловили каждое слово, вылетающее друг у друга изо рта, в буквальном смысле слова, прикасаясь ко рту салфетками, как будто передавая друг другу кусочек пирожного. Самая последняя банальность сладостно и основательно пережевывалась при полном одобрении собеседника.

Юдифь в первый момент встречи с Лео подумала было, что он недавно был у зубного врача и еще находится под действием анестезии, но теперь, видя Левингера, она поняла, почему Лео при разговоре почти не открывает рот. Как они оба орудовали ножом и вилкой, как оба подносили ко рту бокал с вином, как жевали, глотали, промакивали рот салфеткой, а если у них это получалось одновременно, то всякий раз один из них указывал на другого салфеткой, передавая ему слово, и скоро Юдифи стало казаться, что они говорят хором. Возможно, этого Левингера вообще на свете не было, и Лео просто поставил перед собой зеркало, указывая на свое изображение и говоря: я тебе о нем уже много рассказывал.

Можно мне еще вон того салата, сказала Юдифь и проткнула руку к блюду с салатом, которое стояло на другом конце стола. Она держала руку вытянутой, поддерживая ее за локоть другой рукой, словно хотела просидеть так как можно дольше, и хитро улыбнулась Лео.

Лео замер, Юдифь увидела его потрясенное лицо, но потрясение длилось одно мгновение, Юдифь уловила его в испуганно расширившихся глазах Лео, и он тут же в панике ухватился за блюдо, но в тот же момент Левингер уже сказал: Конечно, конечно, пожалуйста! — и со своей стороны взялся за блюдо, и так они вдвоем поднесли блюдо к тарелке Юдифи, сиамские близнецы, приросшие к блюду. Оба улыбались, только улыбка Лео перешла в непроизвольное и неукротимое хихиканье, хихиканье с чувством облегчения, однако на сей раз Лео не удалось вернуться к той улыбке, которая играла на губах его двойника. Не обращай внимания, дядюшка, сказал Лео, я просто очень рад, что Юдифь снова со мной. Далее все опять проходило с изысканной корректностью, ибо улыбка Левингера, переводившего взгляд с Юдифи на Лео, казалось, говорила: ты сделал правильный выбор, сын мой.

Все хорошо кончилось, но это только по мнению Лео. Ведь на самом деле Юдифь он еще не завоевал и труд свой не написал. Так Лео, переступая через тот порог, где кончается история, вновь оказался в начале пути.

Смотри-ка, сказала Юдифь, у тебя, оказывается, новая машина, новая, с иголочки fusca, просто блеск! Да, сказал Лео, давай поедем в Bexiga, поедим пиццу?

От этого начала и до самого конца, который он хорошо себе представлял, он продумал уже весь ход предстоящих событий. Он всерьез думал, что достаточно их осознать, чтобы осуществить. Пока они ели пиццу, он уже покончил с намеками на то время, которое они вместе проводили в Вене, и теперь рассказывал, как ему жилось с момента переезда в Бразилию, причем рассказывал всю эту историю так, что она неотступно подводила его к вопросу, который Лео и задал за третьей бутылкой вина: не переедет ли Юдифь к нему? Ведь по сути дела — и в этом заключалась мораль всей истории — все годы разлуки он, можно сказать, жил вместе с ней, потому что все время помнил о ней, продолжал то, что начал вместе с ней, следовал тому, чему она его научила, жил в ожидании ее возвращения. Лео откинулся на спинку стула и закурил паломитас. Он был в восторге от собственных слов. Он вывел все безупречно, так что жизненные казусы приобретали ошеломляющий смысл, и каждый казался неизбежно необходимым этапом, из которого логически вырастал следующий. Прорастающее зерно, растущий побег, молодые листья, затем бутон, в котором уже угадываются смысл и предназначение, во всем своем совершенстве предстающие в распустившемся цветке. Этот растительный образ как-то не очень удачен, Юдифи в нем места не находится, разве что роль той, которая сломала этот цветок. Он начал нервничать. Почему Юдифь так долго молчит? У него было такое чувство, будто она обрывает лепестки по одному, преобразуя законченную рациональность жизни, которую он ей предлагал, в абсурдную иррациональность любовного оракула.

Юдифь до сих пор почти ничего не сказала и не рассказала. И сейчас она в конце концов уронила только одно слово: Нет. Она немного подумала, хотела еще что-то добавить, но тут снова заговорил Лео. Он говорил, так как считал, что недостаточно ясно выразился и недостаточно убедительно излагал, он говорил так, словно речь шла о жизни и смерти, он продолжал говорить еще и потому, что хотел смыть этим словесным потоком крайнее замешательство и шок, которые вызвал у него лаконичный ответ Юдифи, но это не помогало, и он чувствовал себя все более уязвленным и беспомощным. Ты ведь согласишься со мной, что, все вновь повторял он, и еще: нет, подожди, дай мне выговориться, дай мне сказать, и, наконец, он говорил уже только для того, чтобы задержать возможное подтверждение ее отказа, дай мне выговориться, вновь повторил он, думая при этом: как это унизительно, никогда больше не буду так много рассказывать о себе. Лео приходилось признаться себе, что это новое начало никак нельзя было назвать началом завершения. Он и вправду был снова отброшен к самому началу. Опять все с начала: ухаживание, ожидание, беспокойство, смена эйфории раздражением, ненавистью. Но это не все. Все в его жизни внезапно оказалось отброшено к самому началу. Организация его личной жизни, продукт развития, устремленного к завершению, поскольку в конце она позволила ему непрерывно работать, его привычки, которые вырабатывались годами и которые помогали ему держаться и даже удовлетворяли, а теперь вновь вернулось ощущение неуверенности и бездарности. Он очутился в узком пространстве между ожиданиями, связанными с Юдифью, и разочарованиями, которые она приносила. О постоянной работе и думать нечего. Гармоничный симбиоз в доме Левингера разрушен. Как и в начале, Лео опять осознал, что Левингер — не такой друг, которому можно довериться. Ведь позже это уже не играло роли. Прогулки в саду, обед вдвоем, беседы в библиотеке, обсуждение экспонатов коллекции, званые ужины — все это вместе создало со временем систему координат, за пределы которой Лео, как ему казалось, не имел права выходить, потому что она содержала тот счастливый минимум, которого ему было достаточно, чтобы отдаваться своим фантазиям и своей работе, все время утверждая себя в своей деятельности, так что не могло возникнуть ни малейших сомнений в ее осмысленности. А теперь Лео, видимо, надо было непрерывно оговаривать точки, которых эта система координат не содержала, он не хотел ничего другого, не думал ни о чем другом, как о том, почему эта в сущности столь удобная система оказалась столь шаткой. Он не мог больше разговаривать с Левингером. Он снова начал его избегать, потому что его бесило то, о чем он должен был с ним говорить. Он никогда не смог бы сказать Левингеру: На самом деле я думал, что Юдифь мертва. Никогда бы он не смог сказать: Пока я верил, что она мертва, мне прекрасно работалось. Никогда. Но теперь, когда она вдруг снова появилась, черт знает почему — Черт, сын мой? Извини, шучу! — я еще лелеял самые прекрасные надежды: женщина, которую я люблю, жива! Но я не могу тебе передать, дядюшка, как причудлива ее жизнь, это бесконечная смена потребностей, настроений и пристрастий, и она не желает придавать своей жизни смысл и содержание, подчинившись осмысленной организованности моей жизни. Ее жизнь, несомненно, душит мою, губит мое дело. Истина в том, что Юдифь живет слишком интенсивно.

Он не мог открыть Левингеру, что больше не работает, что вся подготовка и предварительные записи последних лет обратились в ничто. А ведь эти прошедшие годы, без сомнения, были продуктивны. Лео читал, делал конспекты, искал точные формулировки своих тезисов, выстраивал в уме концепцию и композицию своей книги. Левингер сказал бы на это: Что ж, теперь пиши, сын мой.

А если бы Лео попытался объяснить, почему из-за Юдифи он этого сделать не может, Левингер сказал бы: Тогда тебе придется о ней забыть. Но это означало бы забыть и все, что он до сих пор сделал, и в первую очередь его дело. Ведь дело есть совлечение покровов с потаенной жизненной тотальности, то есть: оно противостоит жизни. Дело это возникает не из забвения жизни, а благодаря тому, что рациональность жизни осмысленно упорядочивает слепые случайности жизни.

Нельзя забывать, дядюшка Зе, что Юдифь появилась не раньше и не позже, а именно в тот день, когда я собирался начать записывать свое произведение. И в этом с ошеломляющей ясностью обнаружилось то особенно важное значение, которое Юдифь имеет в моей жизни, та роль, которую она играет в системе моей жизни: она есть воплощение случайности жизни. Она олицетворяет собой жизнь, и я люблю ее, конечно, я люблю жизнь так же сильно, как каждый человек, безусловно. Не могу даже передать тебе, дядюшка Зе, насколько сильно. Но я должен победить ее во имя моего дела, это совершенно ясно. И не случайно Юдифь объявилась именно в тот самый день и вошла в мой кабинет. Ведь именно в этот день, когда мне предстояло принять окончательное решение о том, какова будет дальнейшая судьба моего труда, вопрос: труд или жизнь — снова встал передо мной объективно, исходя из законов исторической логики. Но Левингер привык говорить о художниках и философах как о пчелах, которые строят соты, как им и положено, а он сам был пасечником, который, толкуя их произведения, высасывал из них тяжелый, сладкий мед. У Лео просто слов не было, когда в гостиной Левингера начиналась высокодуховная болтовня о высших достижениях человеческого духа, в то время как он ощущал только боль, необходимую для их создания. У него не было слов, когда он сидел в библиотеке Левингера, там тысячи книг, и каждая, пусть даже ни на что особенно не претендующая, была завершенным трудом, была победой, а он не мог ничего противопоставить этим пропыленным насмешкам над его научными притязаниями. И вконец невыносимы были ужины, когда Левингер с понимающим видом хвалил Лео за его отсутствующий вид, служивший якобы выражением его самозабвенной одержимости, с которой он сейчас, по-видимому, работает.

Всякий раз, когда Левингер хотел его пригласить, уговаривал его прийти на ужин, показаться на людях, Лео, как когда-то, находил различные отговорки. Маленький домик, где он жил, казалось, неизмеримо удалился от дома Левингера, он словно соскользнул с суши и поплыл в открытое море, отдавшись во власть непредсказуемых течений. Плавать Лео не умел. Он хватался за Юдифь, сначала в панике, затем со все возрастающей апатией.

Лео пытался найти в лице Юдифи те черты, в которые когда-то влюбился, вот оно, это лицо, он ясно видел его, но в то же время оно выглядело каким-то опустошенным, словно Юдифь испытала что-то ужасное и разрушительное. Что же? Что с ней случилось? Без него. Это, вероятно, было нечто, задевшее самую суть ее существования, что-то умерщвляющее, предположил Лео, он на минуту удивленно задумался, смерть, неужели она… пережила свою смерть? Потом поспешно заговорил вновь. Он рассказывал о своей работе, о продолжении «Феноменологии духа», в котором он доведет историю развития сознания до описания его нынешнего состояния и завершит ее. Создавалось впечатление, что он ежедневно над этим работает, на деле же он говорил, вместо того чтобы работать. Он кратко излагал то, что им якобы написано, а на самом деле он только собирался когда-нибудь все это описать. Он развивал перед ней тезисы, которые казались результатом долгих мучительных раздумий, на самом деле они только что пришли ему в голову, дело его жизни делалось только на словах, да даже и на словах не делалось, ибо все сказанное затем терялось и забывалось. Даже в объятиях Юдифи ему не удавалось сосредоточить внутренний взор на своем произведении, прикасаясь к Юдифи, он хотел отдаться своему делу, хотел в воображении телесно ощутить, как оно принимает определенные очертания, он искал в телесном возбуждении возбуждения мысли, в ритме телесных движений пытался найти ритм речи, полагая, что одержимый дух обретает в этом ритме свою кульминацию, за которой следует плодотворное разрешение. Но он оставался безмолвным и даже бессловесным, он закрывал глаза, потом открывал, но все, что он видел, что знал, о чем думал, — все это была Юдифь, и вот уже ее имя начало ускользать от него, Юдифь! сказал он и испугался, словно невольно обнаружив свою измену.

Он и на самом деле совершал измену, когда, не работая, в присутствии Юдифи постоянно говорил о «деле». Но обыкновение все время говорить о своей работе, не уклоняясь от темы, было для него единственной возможностью не дать своим намерениям потонуть в той жизни, которую он сейчас вел. Поскольку же его произведение на самом деле не существовало, не находилось даже в стадии становления, он сам немедленно возвел его в ранг мифа. Вот он и рассказывал, например, о «дереве Обломова», под которым на него снизошло «озарение», и если Юдифь удивлялась, что именно он, кого она знала как человека, враждебного жизни и удовольствиям, прикованного к письменному столу, вдруг по полдня проводит, нежась под деревом, в мечтаниях, привольно текущих по его прихоти, что ж, значит, настала и для нее пора понять, что за эти годы он научился гармонично соединять удовольствие и необходимость. Лео слегка запнулся, произнеся: «прикованный к письменному столу» и тут же добавил «в мечтаниях». Мечта. Юдифь оторвала его не только от обеденного стола, но и от письменного. Но мысль об этом вспыхнула лишь на один краткий миг, он поспешно продолжал: …гармонично соединять удовольствие и необходимость. Все, что он рассказывал, было неправдой, но целью его лжи все-таки была правда, он хотел воплотить в жизнь то, о чем говорил. Если он собирается завоевать Юдифь, то со своей вечной полемикой против «жизни» он далеко не продвинется, это он уже понял. В сущности, с помощью лжи он создавал совершенно ложное представление о себе — но разве не была допустима такая пропаганда, которая в конце концов оказывалась правдой? Лео всей душой верил в то, что с помощью Юдифи ему удастся в конечном счете стать таким, каким он себя подавал: гениальным, усердным и в то же время не чурающимся безобидных радостей жизни.

Но Юдифь воспринимала это по-другому: ей казалось, что вовсе не Лео хочет стать другим, он хочет, чтобы она стала другой, стала управляемой, предсказуемой, подчинилась ему. И поскольку она постоянно этому противилась, то и выглядела в его глазах воплощением хаоса и иррациональности. Он не понимал этого. По его мнению, правильным было бы, если бы на основе всего, чего он достиг в своих отношениях с Юдифью, можно было бы строить что-то дальше, вместо того чтобы все время отступать. Если Юдифь проводила у него ночь, то он предполагал, что на следующий день, когда они встретятся, она снова останется у него. Но она говорила: Лео, ты что, полагаешь, что приобрел абонемент на мои посещения? Если они встречались три дня подряд и договорились уже встретиться на следующий день, Юдифь звонила ему незадолго до назначенного времени и говорила, что встреча отменяется. Что она хочет побыть одна. Когда Лео на следующий день, после ужасно проведенной ночи, справившись с головной болью, хмуро поглядывал на свой письменный стол, раздумывая, не пора ли ему извлечь какую-то пользу из абсурдности этой жизни, Юдифь звонила и говорила, что ей нужно срочно его видеть. И Лео ехал, не долго думая. Он не понимал Юдифь. Он не понимал ее даже тогда, когда все было ясно. Однажды Лео пригласил Юдифь на пикник под «дерево Обломова». Был прекрасный солнечный день, когда все дается легко и происходит само собой. Но тем не менее пикник не удался. В жизни Лео даже погода не аккомпанировала развитию действия, как это бывало в художественной литературе, которую он читал. Он старался изо всех сил, даже корзину для пикника сам купил, чтобы изящно пронести заготовленную снедь по саду. Пусть Юдифь убедится в том, что он кое-что понимает в жизни. В реальной жизни. Ибо по стилю и по форме жизнь ограничена правилами и упорядочена. Но Юдифь ни слова не сказала по поводу баснословно дорогой и красивой корзины, очевидно, ей казалось естественным, что он располагает соответствующим снаряжением, раз уж пригласил ее на пикник. Первая проблема возникла, когда они обнаружили под «деревом Обломова» огромный муравейник. Юдифь насмешливо спросила, действительно ли Лео всегда лежит именно здесь? Этого муравейника здесь раньше не было, сказал Лео, не понимаю, откуда он здесь взялся? Муравейники вырастают быстро, сказала Юдифь, муравьи трудолюбивы.

Но и погода тоже способна быстро меняться, особенно в Сан-Паулу. Когда они решили перебраться на другое место, на небе уже угрожающе стягивались черные тучи. Налетел сильный ветер, и скатерть, которую Лео расстелил было на траве, на несколько метров взвилась в воздух. Тут Юдифь и Лео помчались к домику и только добежали до него, как упали уже первые капли дождя. Но резкое ухудшение погоды подняло настроение, им все казалось смешным, они много смеялись. Слава Богу, что пошел дождь, подумал Лео, мы продолжим пикник в моей постели. Но тут — опять неудача. Глаза у Лео подернулись поволокой, и он притянул к себе Юдифь. Юдифь не противилась ему, она даже прижалась к нему с закрытыми глазами и открыла их только тогда, когда Лео переставил тарелки и еду с кровати на пол и сказал: Перекусим после этого!

Юдифь встала, поправила платье и сказала твердым, звенящим голосом, словно ей пришлось надеть железные доспехи взамен содранной кожи: Я ничего не имела бы против, если бы только вместо словечка «это» ты употребил славное маленькое словечко «потом».

Именно это Лео и воспринимал как своенравность и иррациональность, он не мог понять Юдифь, он по-прежнему думал, что нужно просто все как следует ей объяснить. Удовольствие и необходимость. Воплощенные в упорядоченной совместной жизни любовь и дело. Это она должна в конце концов понять. Он говорил, стараясь все объяснить, при каждой новой встрече он продолжал объяснять. Чтобы убедить ее в своих взглядах, чтобы она поняла его действия и поступки, и не в последнюю очередь — чтобы избежать молчания вдвоем. А Юдифь никогда ничего не рассказывала. Возможность оказаться в такой ситуации, когда они будут сидеть вдвоем и ни слова не говорить, казалась ему крайне неприятной. Как будто им нечего сказать друг другу. Тогда все его усилия приведут их к концу, но не к цели. Лео уже много раз собирался во время следующей встречи расспросить Юдифь, заставить ее говорить, рассказывать о себе. Но потом, когда они встречались, он тут же начинал говорить сам, со счастливым чувством пробуждения из летаргии одиночества, а когда говорил, у него рождались все новые идеи и мысли, которые хотелось непременно развить и довести до конца. В упоении от возбуждения, которое вызывало в нем присутствие Юдифи, он все время останавливался на глобальных вопросах философии, литературы, человечества, но никогда не говорил о ней самой. Вспоминая об этом позже, Лео не мог взять в толк, почему Юдифь, проявлявшая такой бурный интерес к фильмам и книгам, так мало говорила о себе, поэтому и все, что касалось ее мнения о нем, оставалось в конечном счете неопределенным и неясным.

В отношениях с Юдифью Лео не продвинулся ни на шаг. Ее любовь нельзя было получить насильно, а уж тем более — из нее по принуждению не рождалась та производительная сила, которую ожидал получить Лео. С другой стороны, и разочарование, которое он испытывал при общении с Юдифью, не побуждало его работать, ведь Юдифь на самом деле и не разочаровывала его, она просто не реагировала на его заблуждения по отношению к себе. Как-то он дал ей почитать свое сочинение о «нравственности и образовании», написанное им тогда, когда он думал, что Юдифь умерла. О том, при каких условиях появилось это сочинение, о «блаженных временах» он, конечно, ничего не стал говорить. Он мечтал произвести на Юдифь впечатление прозрачной ясностью этого длинного эссе, но не меньше хотелось ему вдохновиться самому, пробудить в себе работоспособность, ведь способен же он был — когда-то — на такой труд, но, как только он вынул из ящика свое сочинение, ему стало казаться, что и сейчас способен.

Юдифь никогда ни словом не обмолвилась об этой его работе. Лео через некоторое время начал проявлять нетерпение, хотел уже было спросить, понравилось ли ей его эссе, но тут же с цепенящим испугом подумал, что ее молчание может иметь свои причины, в которых лучше не разбираться. Может статься, она поняла, что эта работа написана была не сейчас, а довольно давно, и, что еще хуже, поняла, что это было попыткой придать ее предполагаемой смерти прекрасный смысл. Как обычно, его попытка продвинуться вперед обернулась своей противоположностью. Он дал Юдифи почитать эту работу, так как надеялся, что ее восторженная похвала вновь пробудит в нем честолюбие и он примется за новое сочинение на том же уровне. К тому же можно было ожидать, что ее восхищение произведением перейдет на того, кто его создал. И тогда их отношения перейдут на новую качественную ступень. Вместо этого он тоже стал обходить молчанием эту работу, чтобы, не дай Бог, не разбередить прошлое, которое лучше оставить в тени. Эссе, единственное значительное сочинение, которое вышло когда-либо из-под его пера, исчезло в ее молчании, и вместо того, чтобы использовать его в качестве фундамента, Лео утратил его навсегда, словно никогда и не писал.

Иногда Лео казалось, что в отношениях с Юдифью он оказался отброшен не просто к началу, а даже гораздо дальше. Первое время, правда, их любовь казалась ему чем-то само собой разумеющимся, и он верил, что она неизбежно породит насыщенную, плодотворную жизнь. Теперь это было вовсе не так очевидно. То, что он продолжал стремиться к Юдифи, использовал любую возможность, чтобы встретиться с ней, всегда готов был спешить к ней на помощь, было порождено автоматизмом ситуации — а как он мог еще себя вести? Он был теперь просто богатый человек, не более того. Работать он разучился. С Юдифью он мог по крайней мере говорить о работе, которая жила в его воображении, и благодаря этому она уже как будто существовала — как параметр, которым можно было измерять реально существующие сочинения других, и они оба находили даже особое удовольствие в том, чтобы обсуждать и критиковать эти сочинения. Если бы в душе Лео не сохранялось намерение покорить мир и изменить его к лучшему, то его нынешняя жизнь даже показалась бы ему приятной: материальных проблем у него не было, время от времени он почитывал философскую и художественную литературу, которую потом обсуждал с Юдифью, они позволяли себе маленькие удовольствия вроде кино, хороших ресторанов, грандиозных попоек в баре. Но он изменил бы себе, если бы постоянно не стремился к чему-то большему. И он не оставлял своих намерений, хотя те авансы, которые он сам себе давал, становились все более незатейливыми и невзрачными, пока в конце концов не свелись к тому, что он старался всегда быть рядом с Юдифью. Мужчина, который когда-то собирался прочно взять Юдифь в свои руки, превратился в ребенка, взвинченного, испуганного и усталого, который бежал за ней и все время тянул ее за рукав, просясь на руки.

Состарившийся ребенок. Он дожил до сорока лет, а выглядел на все пятьдесят. Лео распух от алкоголя; он пил, когда они встречались с Юдифью, чтобы чувствовать себя свободнее, пил, когда не мог с ней увидеться, чтобы забыться. От алкоголя он так располнел, что не влезал уже ни в один костюм. Он заказал портному полдюжины новых костюмов, и через некоторое время они выглядели так, словно он в них спал. Теперь брюки не стягивали ему талию, у него вырос живот. От курения он стал задыхаться и на прогулки уже больше не ходил. А если в угоду Юдифи и выходил прогуляться, то шел очень медленно и руки уже не закладывал за спину, а скрещивал на груди, высоко поднимал плечи, а голову низко наклонял. Волосы у него поседели, и это его поначалу не заботило, но они, к сожалению, начали лезть, каждое утро он обнаруживал их на подушке, в умывальнике и в ванне. Пучки волос оставались у него между пальцами, когда он в задумчивости теребил свою прическу. Когда Юдифь однажды заметила, что монашеская тонзура видна у него на голове уже совершенно отчетливо, он перепугался. Он не хотел, чтобы столь банальная причина помешала ему производить впечатление на Юдифь, чтобы его шансы на успех уменьшились. Разве густые, здоровые волосы не были символом силы? Тогда он покрасил волосы в черный цвет и три раза в неделю стал ездить к своему парикмахеру в Жардэн, где ему втирали в кожу головы какую-то специальную жидкость якобы для укрепления корней волос. С тех пор его волосы всегда производили впечатление жирных, но, когда он осторожно касался пальцами затылка и они ощущали слегка маслянистую поверхность, это казалось ему свидетельством жизнеспособности его волос. Это в какой-то мере возвращало ему самоуважение, но только при том условии, если он не смотрел в зеркало. Когда он однажды после душа поскользнулся на мокром кафельном полу в ванной и, отчаянно пытаясь за что-то ухватиться, случайно сорвал со стены зеркало и разбил его, он даже не купил новое. Зато он был теперь надежно защищен от возможной самокритики. Мысль о том, что у него в запасе не так уж много времени, не приходила ему в голову. Ведь он был только в самом начале пути. Да что там говорить, даже до начала он еще не добрался.

Но начало все отодвигалось. Наконец ему удался желанный шаг вперед: Юдифь изъявила готовность переехать к нему. Вскоре, однако, выяснилось, что и этот шаг был шагом назад.

Юдифь решила принять предложение Лео ночью, после того как однажды вечером позвонила ему и отменила назначенную встречу. Ей хотелось побыть одной. Она жила на улице Памплона, в квартире, которую сняла сразу после приезда слишком поспешно и необдуманно, чтобы как можно скорее обрести четыре стены и покой. Не в последнюю очередь и для того, чтобы защититься от Лео, который с ходу обрушил на нее требование жить у него, хотя затем с готовностью принялся возить ее от одного маклера к другому и по всем предложенным адресам, однако всякий раз во время осмотра квартиры оставался недоволен и замечал, что у него дома было бы гораздо лучше. Она согласилась подписать договор о найме этой квартиры только потому, что хотела прекратить эту неприятную дискуссию раз и навсегда. И совершила ошибку. Она до того видела квартиры куда лучше, да и потом наверняка могла найти что-нибудь более приличное. Здесь не только слишком мешал уличный шум, самое главное — она была слишком мала, практически всего одна комната, потому что так называемая спальня была настолько крохотной, что она пользовалась ею лишь для хранения одежды. Но в первый момент она и в этом усмотрела преимущество: квартира без спальни была идеальна для человека, страдающего хронической бессонницей, как она, сон лишался угрожающего ореола, которым в ее сознании был окружен. Но теперь в ее единственной комнате стояла кровать и оставалось слишком мало места, чтобы свободно, не натыкаясь на препятствия, ходить туда-сюда бессонными ночами, как она привыкла. На каждом шагу ей приходилось прилагать особые усилия, чтобы не наткнуться на мебель, ее движения становились от этого неуверенными и судорожными и делались совсем странными, если на ходу она выпивала одну рюмку водки за другой. Она жила здесь уже почти год. И вот ей пришлось решать, продлевать ли договор на следующий год. Повышение платы, о котором сообщил владелец, было абсурдно, но даже если бы он, как она ожидала, снизошел до того, чтобы обсудить с ней это повышение, было ясно: за квартиру она переплачивала. Ведь это была настоящая клетка.

Но к Лео она решилась переехать не по этой причине. Ведь дома, у родителей, она жила в комнате, которая была значительно больше. Но она не захотела там оставаться. Она ненавидела эту клетку, не испытывая никаких сильных эмоций, если такое вообще возможно. Эту внешнюю тесноту она не считала такой уж важной. Она не существовала в действительности. Юдифь увесила стены зеркалами, стало казаться, что стены раздвинулись и удалены друг от друга гораздо дальше, чем в реальности.

Настоящая клетка была у нее в душе. Клетка, в которой были заперты ее воспоминания. Их было слишком много для этого маленького пространства, в котором должен был как-то поместиться еще и гроб. Все ее мысли и чувства должны были, чтобы ни на что случайно не наткнуться, все время ускользать и, казалось, то и дело спотыкались. Вот почему мизерность комнатки, в которой она жила, на самом деле ничего не значила. Она не имела отношения к той внутренней тесноте, в которой Юдифь существовала. Внешним проявлением этой тесноты было скорее ее тело, ставшее таким узким и худым. Так или иначе, но эта связь с телом внушала ей страх. Застенки тела, тесные настолько, что в них даже не находилось достаточно пространства для глубокого освобождающего вдоха. Когда она стояла перед одним из своих зеркал и придирчиво разглядывала себя, зеркало не запотевало. На ней был белый махровый халат. Черные волосы влажными прядями спадали на плечи. Глупо сравнивать Лео с Михаэлем. Она знала это. И это мучило ее. Она принимала душ, чтобы выглядеть свежей и бодрой, когда Лео за ней заедет, и тут опять произошло то же самое. Она намыливалась, руки ее в радостном предчувствии скользили по телу, как вдруг она замерла, сообразив, что вдруг на мгновение забыла, с кем ей сейчас предстоит встретиться. Это было какое-то отдельное радостное предчувствие, не связанное с Лео. Так она чувствовала, так все было, когда она должна была увидеться с Михаэлем. Струи воды смывали пену с ее кожи, а она не шевелилась. Она, казалось, утратила бдительность, наткнулась на воспоминание, и вот появилось такое чувство, будто это происходит сейчас, в действительности, и за ним — ощущение настоящей невыносимой боли. Она выключила воду и распахнула дверь душевой кабинки, как будто ей не хватало воздуха. Горячий пар мгновенно наполнил крохотную ванную, затуманил зеркало. Не вытираясь, она побежала в комнату, к телефону, позвонила Лео, чтобы отменить встречу. Несколько минут в растерянности сидела у телефона, потом надела махровый халат, налила себе рюмку водки и принялась шагать по своей клетке. Она знала, что, как всегда, не сможет перенести одиночества и ожидания сна. Она снова все начнет сначала, и это сведет ее с ума. С другой стороны, она просто не в состоянии была сейчас видеть Лео и делать вид, что все в порядке. А откровенно говорить с ним она уже вообще не могла. Не только потому, что Лео не давал ей слово вставить. Она не могла рассказать ему о том, чего нельзя было передать словами. Иначе получилась бы банальная история, которая могла вызвать непереносимо банальную реакцию, глупые многословные попытки ободрить или же беспомощное замешательство — слепое отражение ее собственной беспомощности при попытке передать то, что передать невозможно. Это было несправедливо. Несправедливо по отношению к Лео, с которым она не могла этим поделиться. И несправедливо со стороны Михаэля по-прежнему стоять у нее на пути. Михаэль, именно о нем она все время думала и этого-то и старалась в своих мыслях все время избежать. Лео. Все это было так бессмысленно. Она не любила его. И он ее не любил. Хотя постоянно настаивал на обратном. Но она достаточно хорошо знала Лео. Для него это была скорее теоретическая предпосылка, из которой он исходил. Любовь Лео, со всеми ее перманентными ухаживаниями, имела такое же отношение к любви, как… как телепрограмма — к реальной жизни. В этом-то и состояла проблема. Для настоящей любви не найдешь никаких сравнений, никаких образов, ее нельзя описать. О ней ничего сказать невозможно.

Она познакомилась с Михаэлем, это было как раз в то время, когда Лео уезжал из Вены, и это была настоящая любовь. Точка. Абсолютное чувство лишает дара речи, точно так же, как абсолютное Ничто, смерть. Безграничное счастье и безграничная боль не поддаются никакому описанию. Вот почему литература полна описаний любви. Потому что люди, которые не знают любви, хотят приписать ее себе. Каждый, кто любит, мгновенно умолкает. В этом Юдифь была убеждена. Поэтому она вообще способна была читать только такие книги, где говорилось о крушении надежд, а не о воплощении их. Литературу, которая уклонялась от своей цели, а не устремлялась к ней, потому что цель, величайшее счастье, не может быть достигнута с помощью системы, она может только подстерегать тебя из-за угла, как смерть.

Юдифь выпила еще одну рюмку водки. Она напоминала цирковую акробатку, когда, изгибаясь, пробиралась по комнате. Она курила одну сигарету за другой. Всюду по комнате были расставлены пепельницы, и перед каждой из них она ненадолго останавливалась, чтобы сделать долгую жадную затяжку, наблюдая при этом, как растет на кончике сигареты пепел, который потом стряхивала. Она так часто уклонялась от встреч с Лео не потому, что их отношения не были любовью. Ведь нельзя же принять решение любить, и уж подавно нельзя требовать этого от другого человека. Поэтому абсурдно было разрывать какие-то связи только из-за того, что они не могут превратиться в идеальные отношения. Но, возможно, ее страшило то, что их отношения с Лео никогда не изменятся. Если это просто повторение, то это слишком пошло, как средство для опьянения — слишком слабо, как бегство это не уводило достаточно далеко; лучше вообще не думать, какие еще имеются возможности, чтобы описать и разграничить различные аспекты взаимоотношений с Лео, в том-то все и дело, слишком много находилось для этого слов, помимо тех, которые в достатке были у Лео.

С другой стороны, что ей было известно? Она ведь до сих пор еще толком не сошлась с Лео. Что он собирается теперь делать? Возможно, работать.

Наверняка будет завтра ее в этом уверять. Так или иначе, она всегда может полагаться на его симпатию, уважение, интерес к ней и на его удивительно непоколебимую верность. Это было странно. Верность. Вовсе не из-за верности Михаэлю она не решалась жить с Лео. Это было бы глупо. Верность мертвому. Она хотела жить. Смерть — это просто скандал. Почему человек добровольно избирает смерть, — этого она никогда не поймет. Человек, который любит. Снова он. Михаэль. Она осталась бы ради него в Вене и никогда больше не увидела бы Лео. Но теперь она вернулась в Бразилию, снова была рядом с Лео, которого иногда не в состоянии была видеть, потому что все снова и снова видела Михаэля, носила в душе этот страшный образ и могла разрушить его только в том случае, если разрушит саму себя, а радикальным способом она этого сделать не могла, и этому образу суждено было постепенно разрушать ее жизнь.

Юдифь быстро опустошила рюмку, налила еще, сделала глоток. С застывшим выражением она посмотрела в зеркало, висевшее перед ней, словно пытаясь закрыться панцирем от того, что начинало уже проступать сквозь оцепенение: от ужаса, который она больше не могла скрывать, ужаса перед образом, от которого она уже не могла отмахнуться, даже если зажмуривалась. Ее искаженное ужасом лицо, которое она видела в зеркале, было лишь частью всей картины, включавшей в себя и комнату, где Михаэль висел на бельевой веревке, привязанной на потолке к крюку от люстры, Юдифь отвернулась, сделала несколько шагов, она наткнулась на кресло, на торшер, потом на стол, Михаэлю пришлось, наверное, забраться на стол, чтобы привязать веревку к крюку, потом надеть петлю на шею, потом сделать шаг. Она остановилась. Эта картина вечно будет у нее перед глазами, и она никогда не получит объяснения. То, что у всего обязательно должна быть причина, — это заблуждение, если не вообще причина всех бед. Причинную зависимость ужасно переоценивают. Ищущий причину всегда шагает по трупам и в конце концов дело доходит до своего собственного. То, что она пережила, было настолько беспричинно, что не было никаких причин жить дальше. У них обоих было мало денег, слишком мало, чтобы завести квартиру, где они жили бы вместе. Это была не причина. Из комнаты, которую он снимал, он переселился к ней. Они были счастливы. Так говорится обычно. Так было. Она переселилась со своим письменным столом в спальню, чтобы он мог устроить в гостиной, где было светлее, свое ателье. Он писал картины, учился в Академии художеств. От родителей он ничего не получал. Это не могло быть причиной. Он зарабатывал на жизнь, работая ночным портье в дешевой гостинице. Для него это ничего не значило. Юдифь готова была сама пойти работать. Денег, которые ей присылали родители, было слишком мало для двоих, и для третьего — для искусства. Краски, холст, рейки для рамок, всевозможный материал для работы, плата за место в галерее и за каталог, это было важно, первая персональная выставка. После выставки в газетах появились благосклонные рецензии, что, однако, мало повлияло на продажу картин. Это не могло быть причиной. Так или иначе, положительные отзывы были. Юдифь продолжала давать уроки португальского в Институте Латинской Америки. Она и в этот вечер работала. Пришла домой. Открыла дверь в гостиную. Именно сегодня Михаэль собирался, после долгих приготовлений, закончить новую большую картину. Юдифь заранее радовалась этой картине.

Картина. Нет слов, чтобы описать тот шок и ту боль, которую она ощутила. Юдифь видела себя, как она идет по комнате, в многократном повторении, словно отраженная во множестве зеркал, как сейчас, когда она шагала по своей маленькой sala, от ужаса Юдифь тогда словно распылилась, расчленилась на множество бесплотных и бездушных призраков, вот Юдифь, которая ищет прощальное письмо, вот Юдифь, рассматривающая эскизы, над которыми он явно работал незадолго до этого, и наброски к большому, уже начатому многофигурному полотну, на эскизах изображены были сценки из жизни ночной гостиницы, идея заключалась в том, чтобы обнажить пронзительную суть общественной нормы, когда в потаенном месте она сбрасывает с себя все маски и всю мишуру и наконец-то позволяет увидеть себя в истинном свете, вот Юдифь, которая все еще стоит и смотрит, позже она не раз спрашивала себя, почему она тогда так долго смотрела, как он висит мертвый, словно хотела запечатлеть в памяти эту картину, но там была и Юдифь, перерезавшая ножом веревку, на которой он висел, Юдифь, которая пыталась сделать что-то, чтобы оживить его, оказать какую-то помощь, хотя ничего в этом не понимала, и та Юдифь, которая в конце концов раздела его догола. Не было никакого прощального письма, никакого письменного объяснения необъяснимого. Огромное «Почему», на которое нельзя было ответить, Юдифь расколола на разнообразные мелкие «почему», словно могла составить из них ответ, но осколки, все до единого необъяснимые, как и вопрос в целом, только ужасающе увеличивали загадочный ужас. Почему он сказал перед ее уходом, что сегодня хочет обязательно закончить эту картину, картину, которую он только-только начал писать? Закончить? Почему Михаэль, прежде чем сделать это, надел ее платье? На нем было голубое вязаное платье Юдифи, самая любимая ее вещь в холодное время года, она так любила его и так часто надевала, что всегда представляла себя в этом платье, когда думала о зиме в Вене. Под платьем на Михаэле был ее бюстгальтер, который он, правда, не смог застегнуть на спине, и какие-то ее колготки. Полиция не должна была увидеть его в таком виде. Но и не голым, с этим воздетым членом, который не вызывал у нее уже ничего, кроме стыда. Она натянула на него кальсоны, этого должно было хватить, она и так уже была почти без сил. Не оттого, что ей было противно прикасаться к мертвецу. Она до сих пор удивлялась, что прикосновение к мертвецу не вызвало у нее почти никаких чувств. Если бы он снова очнулся, она обязательно сказала бы ему об этом. То, что она не могла сказать ему ни это, ни что-либо другое, было страшнее всего. Почему он сделал это, зная, что она беременна? Вот Юдифь, которая пошла к телефону и вызвала полицию. В мыслях Юдифи прошлое, настоящее и будущее слились воедино. Все увиденное она видела и сейчас и будет видеть вечно. Словно все, что произошло, запечатлелось на монументальном жутком полотне, на которое ей суждено смотреть вечно. Пока запах разложения, исходивший от него, не станет ее запахом, когда она будет умирать с открытыми глазами. Она умирала, затаив дыхание, она как будто дышала глазами. Вздох, с которым она, когда нельзя было больше терпеть, набрала в легкие воздух, был как тихий мучительный вскрик. Быстрое движение грудной клетки вверх, потом вниз вдохнуло жизнь в картину. Помнится, она поймала себя на том, что звонит по телефону? Да, точно. Она позвонила Лео. Без всяких предварительных раздумий. Она не должна была думать и превращать в слова то, что видела сейчас с такой ясностью, которая уже содержала в себе решение. Она должна была пережить эту картину, заставить жизнь написать поверх старого новый сюжет, иначе она умрет перед нею.

Лео говорил слегка заплетающимся языком, так же как и Юдифь, которая, ожидая, когда он возьмет трубку, успела допить свою рюмку. Лео, прошу тебя, приходи прямо сейчас, ты можешь прийти ко мне? Сейчас приду. Когда ты придешь? Через сорок пять минут. Поторопись, прошу тебя. Я уже выхожу.

Сжавшись в комочек от боли и страха, Юдифь неподвижно сидела на корточках у телефона и ждала. Почему он это сделал? Ей было непонятно, откуда у Лео бралось столько терпения. Но, может быть, в нем было его спасение. Терпение, которое она объясняла его амбициями. Наплевать на амбиции. Величественные жесты, которыми, Лео верил в это, он может управлять миром, внезапно в глазах Юдифи стали выглядеть как взмахи кисти, способной переписать наново ту картину, смотреть на которую было для Юдифи непереносимо. Эта картина нагоняла на нее страх перед собственной смертью. Юдифь, перерезавшая веревку, на которой висел труп, одетый в ее платье. Платье, видимо, было натянуто с трудом, труп был немного толще Юдифи. Она была тогда на четвертом месяце. Они оба так радовались будущему ребенку. Если бы существовало объяснение поступка Михаэля, то он никогда бы его не совершил. Только потому, что объяснения не было, потому что вообще ничего не было, даже объяснения, никакой подходящей случаю причины, только потому Михаэль смог это сделать. Но это означало, что и ребенок для него больше ничего не значил. Когда Юдифь, в ожидании полиции, подумала о ребенке, которого носила, она уже знала, что не хочет его. Ребенок от человека, для которого он больше ничего уже не значил. От человека, который лежал тут перед ней, как гигантская кукла, в ее платье, словно специальный инструмент, который был призван наложить на нее заклятие, наслать на нее смерть. Не Михаэль покончил с собой. Кукла, изображающая Юдифь, повесилась у нее в квартире. Ей надо срочно переехать из этой квартиры. Где же Лео. Прочь из этой клетки. Она выпила еще рюмку водки. Алкоголь убивает, да нет, что там он убивает. Не все и не до конца. Но в каком-то смысле почти все. Она вдруг захихикала, получилось что-то среднее между придушенным всхлипыванием и шумной попыткой вдохнуть воздух. Она испугалась. Как жутко всегда бывает, когда произносишь какой-то звук в полном одиночестве. В шоковом состоянии она начала разговаривать сама с собой, она задавала себе вопросы, сама отвечала, и в этих ответах любая возможность была реальнее самой реальности. Но этот вопрос она не стала обсуждать сама с собой: она не хотела носить этого ребенка. Синтез ее и Михаэля, воплощенный в этом ребенке, — вот что видела она теперь перед собой, мужчину в женском обличии, и этот синтез ей предстоит видеть в нем всегда. Она не хотела вынашивать смерть. Только смерть этого ребенка может уничтожить ту смерть.

Она выехала из своей квартиры, не взяв ничего из обстановки. Она сняла первую попавшуюся меблирашку. О прерывании беременности на четвертом месяце в Австрии нечего было и думать. Она не решилась заговорить с врачами о возможности подпольного вытравливания плода. Она боялась разоблачения, и тогда ее заставят вынашивать плод. Подруги и знакомые, с которыми она говорила, разбились на два лагеря: одни пытались убедить ее в том, что ребенка надо родить. Новые задачи, новый смысл, эмоции, которые отодвинут далеко в сторону все, что было до этого. Другие давали советы, как можно самой добиться выкидыша: посидеть в горячей ванне, несколько раз спрыгнуть со стола, ввести во влагалище петрушку. Целую неделю она выслушивала и пропускала через себя эти советы. Потом забралась на стол и спрыгнула. Не успев коснуться пола, она вскрикнула от ужаса. Она почувствовала, как что-то сдавило ей горло, словно затянулась петля. Она не знала, что делать дальше. Ей уже казалось, что она сможет покончить с этим ребенком, только если покончит с собой. Это было какое-то проклятие. Но она хотела жить, хотела освободиться от смерти, которую видела. Все было бесполезно. Если от шока, когда она увидела Михаэля, не случилось выкидыша, то никакая петрушка не поможет. Она продолжала наводить справки по знакомым. Времени оставалось мало. Она была уже на пятом месяце, когда получила адрес и телефон одного врача в Венгрии, недалеко от границы с Австрией, который делал подпольные аборты. Рано утром она отправилась поездом в Шопрон. Запущенный дом на окраине города, почерневший от копоти дымящих фабричных труб, напомнивших Юдифи печи крематория. Кабинет в подвале, куда не проникал дневной свет. Стены, выкрашенные зеленой масляной краской. Врач в белом халате, с серым лицом и желтоватыми волосами. Ни ассистента, ни медсестры, вообще никого, только она и этот человек. Он знаком велел ей раздеться и лечь на железный операционный стол, поблескивавший белым лаком. Он пересчитал деньги, потом вымыл руки. Юдифь была уверена, что, если будет больно, она не закричит. Ситуация была такой жуткой, как в фильмах ужасов эпохи немого кино. Она кричала так, как не кричала еще никогда в жизни. Стены начали расплываться и покачиваться, казалось, они окрасились сначала в красный цвет, потом в фиолетовый, черный, и вот они снова зеленые. У нее было два часа времени, чтобы передохнуть, потом обратно на вокзал, поезд на Вену.

Ночью началось сильное кровотечение. На следующий день поднялась высокая температура. От последствий аборта она едва не умерла. Единственный раз в жизни ей все время хотелось спать. Она выжила. Смерть побеждена, подумала она тогда. Она вскоре закончила учебу в университете, причем так сосредоточилась на занятиях, будто ничего другого на свете не существовало. Да этим, собственно, учеба ее и привлекала: чтобы ничего другого на свете не существовало.

И наконец, возвращение в Бразилию. Она думала, что это будет окончательным возвращением к невинности. В Бразилии ничто не будет напоминать ей о Михаэле. Подумав так, она уже взяла его с собой. В Бразилии для нее не было ничего другого, кроме того, что она привезла с собой: со своим литературоведческим образованием она не находила здесь работы, а со своими воспоминаниями о мертвом не находила доступа к жизни. И если образы в ее воображении, кочуя меж зеркалами в маленькой клетке, проецировались в бесконечность, то дом Левингера или дом своих родителей она воспринимала как воображаемые миры в чистом виде, а каменные кулисы города Сан-Паулу — воистину как до безумия разросшиеся потемкинские деревни, сплошь состоящие из гигантских надгробий. Для нее это было непереносимо. Она должна была дать жизни шанс. Она нашла для своей мысли именно эти слова. Она подумала, что в этой формулировке много пафоса. Принялась вертеть в руках рюмку. Какие только мысли не приходят в голову. Пафос. Какая разница. Она глотнула еще водки и еще раз повторила про себя, подчеркивая каждое слово, будто заучивая сложную формулу: дать жизни шанс. Она не имела права об этом забывать. Она встала и принялась рассматривать себя в зеркале. Она хотела уйти от той женщины, которую видела в зеркале. Она провела пальцами по опухшим глазам. Она хотела выйти из камеры пыток, в которой жила. Захлопнуть за собой дверь, и никогда больше не переступать порог. Она должна попробовать. Лео не любит ее, она не любит его. Он никогда не сможет ее смертельно обидеть. Но он опутывал ее такой устойчивой привязанностью, что изо всего этого могла получиться сеть, сквозь которую не сможет проскользнуть ничего, что представляет для нее угрозу. Возможно. Возможно, это и к лучшему: никакая любовь здесь замешана не будет. В той игре, которую так трудно выиграть. Возможно, верность Лео именно поэтому так основательна. Потому что это верность в чистом виде, без примеси любви, а не козырная карта в игре любви. Эта верность поглотит все. Даже смерть.

Она подбежала к окну и выглянула, далеко перегнувшись через подоконник, чтобы посмотреть, не едет ли Лео. Ей стало страшно. Она жила на десятом этаже. Улица Памплона покачивалась, холодно мерцала в белом свете фар и красном свете габаритных огней, у нее на мгновение промелькнула мысль, что все это — машины скорой помощи, подбирающие трупы тех, кто выбросился из окна. Так много окон в таких вот маленьких квартирах. Так много машин. Спасение для каждого. И каждая машина подоспеет сразу, как только все будет кончено. Стремительно она закрыла окно. Она распахнула дверь квартиры и посмотрела на дверцу лифта, не горит ли красная лампочка. Лифт был свободен. Через стеклянное окошечко в дверце она заглянула в шахту лифта. Трос был неподвижен. Она смотрела на него несколько секунд, потом побежала обратно к себе и, не закрыв входную дверь, вбежала в так называемую спальню, в которой у нее стоял только шкаф с зеркальными дверцами, схватила дорожную сумку и начала набивать ее одеждой. Что еще? Обувь. У нее было три пары туфель, ей удалось запихнуть их в сумку. Украшения? У нее была только нитка жемчуга, подаренная матерью. Вот она. Она уже собралась было сунуть ее в сумку, потом заколебалась, разогнулась и перед зеркалом стала надевать ее. На шею. Для Лео. Она напряженно ждала, что сейчас что-то произойдет. Она видела в зеркале только свою худую шею и эту нитку жемчуга. Ничего не произошло. Просто нитка жемчуга вокруг шеи — и больше ничего. Может быть, Лео такое нравится. Махровый халат медленно сползал с ее тела. Потом она с лихорадочной поспешностью снова стала рыться в шкафу, выбрала юбку и блузку, надела. Она побежала в ванную, схватила туалетные принадлежности и тоже засунула в сумку. Она застегивала молнию на сумке, когда в гостиной послышались шаги. Пришел Лео. Она вышла, поставила к его ногам сумку и сказала: Твое предложение остается в силе?

Лео представлял себе этот момент совсем по-другому. Ему казалось, что будет больше счастья, возбуждения, триумфа. А ему пришлось везти к себе домой пьяную Юдифь, которая безразлично сидела рядом с ним в машине, смотрела в боковое стекло и ничего не говорила. Хотя ему всегда было ясно, что рано или поздно что-то произойдет и они съедутся, все же сейчас от внезапности решения Юдифи ему было как-то не по себе. Это чувство усиливало то летаргическое, угрюмое, растерянное впечатление, которое она производила. Он чего-то не знал — но чего? Он ехал так, словно их путь был освещен только светом звезд, ехал медленно и неуверенно, ведь он тоже выпил немало. Хотя и не так много, как Юдифь. Ее состояние смущало его. Ведь, когда они доедут до дома, она вряд ли сможет сама передвигаться. С другой стороны, он ведь так часто видел ее уже в подобном состоянии, и ничего особенного это не означало. Главное — теперь он везет ее к себе домой. Все теперь будет казаться ему новым и все же знакомым, невероятным, и все-таки — его. Он поддерживал ее за плечи, вводя в дом. Лео решил принимать ситуацию такой, какая она есть. А она была такова, что давала повод к сильнейшему возбуждению, безусловно. И если он, как ни странно, никакого возбуждения не чувствовал, ему приходилось цепляться за те формы, в которых оно как-то проявлялось. Юдифь не желала сразу ложиться в постель, ей хотелось еще чего-нибудь выпить. Конечно, она хотела все это отметить, ясно. Ты права, сказал он, мы должны это отпраздновать. Охваченный счастливым чувством, Лео принес бутылку водки и две рюмки. Юдифь, странно скрючившись, сидела в его глубоком кресле и с застывшим удивлением озиралась вокруг, словно очнулась от какого-то сна и не знала, где находится. Тогда Лео тоже стал осматриваться, глядя на все, как он растроганно считал, глазами Юдифи, и удовлетворенно отметил, что все выглядит очень неплохо. Добро пожаловать домой, сказал он, твое здоровье! Юдифь выпила свою рюмку в два глотка и повалилась набок. Она не заснула, она потеряла сознание. Лео отнес ее в постель, раздел и лег рядом с ней. Он-то от волнения еще долго не мог заснуть. Затаив дыхание, он осторожно положил свою руку на живот Юдифи, Юдифь не реагировала, она лежала рядом с ним как мертвая, а Лео был счастлив, потому что ощущал в себе столько сил, талантов, энергии, и ему рисовались самые радужные перспективы. Его концепция осмысленной жизни. Теперь он беспрепятственно разовьет ее, никакого сомнения. Больше никаких блужданий в низменных лабиринтах бесцельного существования. Лео осторожно проводил рукой по телу Юдифи, она лежала как мертвая. Лео видел перед собой ее, свою работу, свою книгу, не какой-то неодушевленный предмет, а текст, наполненный жизнью для того, кто его читает, он разглядывал в темноте Юдифь, загадочный текст, источник познания для того, кто его правильно истолкует. Завтра же он примется за работу, сразу после завтрака. Он сообразил, что в доме ничего на завтрак нет. Рано утром, пока Юдифь будет отсыпаться, он быстро съездит за продуктами и приготовит завтрак. Ветчина, салями, сыр, нет, сыр не надо, Юдифь не любит сыр, и свежие теплые булочки, и шампанское, сюда, наверное, хорошо бы еще черной икры, где же ее взять, он ее еще никогда не покупал, может быть, на рыбном рынке. Или можно купить устриц, но у него не было специального ножа, а обычным ножом их ведь не откроешь, нет, об устрицах вообще не могло быть и речи, открывая, он может повредить себе правую руку, которой предстоит писать, все такое вот скользкое и неуловимое подходит больше таким девушкам, как Регина, но не Юдифи, тогда, может быть, лосось? И, конечно, апельсины для сока, вообще — фрукты, полную вазу разноцветных фруктов, манго, дыню, карамболи, виноград и конечно ананас, в память о начале их любви, нет, ананас не надо, никаких напоминаний о том споре в ванне, лучше свежий инжир. Он должен стать настоящим праздником, первый завтрак в их совместной жизни. И стол он должен накрыть особенно красиво, пусть Юдифь придет в восторг, белая скатерть, может быть, столовое серебро от дядюшки Зе, и конечно — цветы, орхидеи, и еще, наверное, цветы гибискуса из сада, рассыпать их по белой скатерти, свечи, нет, какие свечи в такой час. А после завтрака за работу. А немного погодя перерыв, мы его проведем вместе, в постели. Нет, в постель лучше сразу после завтрака, отдохнув и подкрепившись, с тем вдохновением, которое, бесспорно, придет за завтраком, с этой телеологией броситься друг другу в объятья, чтобы нагнать то, что не позволили сейчас сделать поздний час, усталость и алкоголь. Бесспорно, в постель сразу после завтрака, тем лучше, тогда потом он сразу сможет засесть за работу, это ясно, Юдифь будет в восторге, сегодня было уже слишком поздно, чтобы отпраздновать все подходящим образом, но завтра, завтра будет настоящий праздник.

Лео казалось, что он только что заснул, когда его разбудила Юдифь. Просыпайся, Лео, нельзя же столько валяться в постели. Лео был совершенно сбит с толку, ему показалось, что это говорит его мать, нельзя, нельзя, эхо этих слов осталось в нем навсегда, Лео повернулся на спину, он открыл глаза и увидел Юдифь, которая стояла у его постели и застегивала на груди блузку, как так — Юдифь, ну конечно, Юдифь.

Который час? Совсем поздно, сказала Юдифь, вставай, вставай, нам нужно переделать кучу дел, нужно столько всего купить, я уже заранее так рада…

Конечно, сказал Лео и сел в постели, у нас нет ничего на завтрак, я вот как раз и собирался…

Кофе мы выпьем по дороге в какой-нибудь падарии, давай, вставай же наконец.

Что значит по дороге, по дороге куда? Он протер глаза, голова невыносимо болела.

Она продолжала болеть весь день, в уличной сумятице, когда они пробивались из одного мебельного магазина в другой, в залах, где были выставлены образцы и где он не мог угнаться за Юдифью, которая хотела только присмотреться к товарам, и где так раздражал запах лака, тканевой пропитки и освежителя воздуха, где надо было стоять перед сотнями шкафов, полок, столов, мягких кресел и диванов, относительно которых он вообще не знал, зачем им такое может пригодиться. Он совершенно ничего не понимал, хотя против аргументов Юдифи ему нечего было возразить. Что теперь, раз уж они будут жить вместе, им следует вместе обставить дом, в соответствии с их общими жилищными и жизненными потребностями. Что в противном случае она всегда будет чувствовать себя просто постоялицей, в лучшем случае — желанной гостьей в чужой квартире, и у нее не появится чувства, что она здесь действительно у себя дома. Жить с Лео, сказала она, это ведь нечто большее, чем несколько платьев в его шкафу и вторая зубная щетка у него в ванной.

Что мог Лео на это возразить? Что она, разумеется, может обставить одну из комнат у него в доме для себя, как она хочет? Это не аргумент, после того как она уже сказала, что не хотела бы чувствовать себя здесь, словно она просто снимает комнату. А если подойти к этому спокойнее, осмотрительнее, пока, через некоторое время совместной жизни, они не уяснят себе, что им необходимо в доме изменить и дополнить? Было бессмысленно ей это предлагать, ее распирала энергия и жажда деятельности. Кроме того, подумал он, это была бы просто-напросто отсрочка, и лучше прямо сегодня сделать самое необходимое, то, что позже, когда он углубится в свою работу, будет казаться ему еще более несвоевременным.

Его работа. Через три недели он был от нее далек, как никогда. Каждый день он все ездил и ездил с Юдифью по городу в большие мебельные магазины, к известным оформителям интерьеров, в дешевые маленькие мебельные лавчонки, к торговцам антиквариатом, скупщикам, столярам и даже — по домашним адресам иностранцев, которые в связи с отъездом на родину дали объявление о продаже домашнего имущества. Его дом был завален проспектами, каталогами, перечнями цен, сведениями о кредитах, специальными журналами, но две трети его мебели из дома исчезло. Юдифь организовала все это вместе с Левингером, которому вся мебель здесь на самом деле и принадлежала. Лео с апатично-озадаченным видом наблюдал появление в результате бесчисленных манипуляций каких-то диванов и столов, потому что не мог понять, чем эти новые лучше его прежних дивана и стола, и он своими руками помогал их выносить, так и не понимая, почему же все-таки они утратили свою функцию, если на их месте неизбежно появляются новые. Юдифь уже заплатила за два платяных шкафа, пока он в нерешительности разглядывал образец, раздумывая, нравятся ли они ему вообще. И почему сразу два, ведь один шкаф у него уже был и второго для ее одежды было бы достаточно. Но Лео, они же не сочетаются друг с другом, сказала она, или ты хочешь устроить две раздельные спальни? Ее лихорадочная активность и обидчивость парализовали его. Комнаты сделались для него чужими, и с каждым новым предметом обстановки он все больше чувствовал себя кем-то вроде гостя в доме Юдифи, участливым старым знакомым, который помогал передвигать мебель, потому что она хотела взглянуть, как ее лучше расставить. Она занялась перераспределением помещений, даже не советуясь с ним, не заручившись его согласием, а он, ощущая полную подавленность, был согласен на все. Он приходил в бешенство оттого, что Юдифь увесила все стены зеркалами, он считал эту гипертрофированную любовь Юдифи к зеркалам болезненной, но говорил сам себе, что ведь он, собственно говоря, знал об этом заранее, значит именно на это он не имеет права жаловаться. Даже в спальне, над новой кроватью, она укрепила на плафоне зеркало, в которое он видел себя, измученного, одного на постели, слишком для него мягкой, а Юдифь в это время еще была в sala, пила, курила, изучала проспекты, вместо того чтобы идти спать.

Объективно, теперь это стало совершенно ясно, эксперимент с совместной жизнью, вопреки его ожиданиям, оказался шагом назад. Лео ожидал, что теперь все предпосылки станут ясны, и он приступит к написанию своего труда, вместо этого лишь образовались новые предпосылки для чего-то, суть которых предстояло еще прояснить. К тому же раньше ему жилось лучше. Ведь он по крайней мере регулярно читал. С тех пор как Юдифь переехала к нему, он только тем и занимался, что снимал книги со старых полок и нагромождал их на полу. Когда будет готов новый стеллаж, он сможет снова расставить книги. А когда читать? В мебельном магазине, выбирая стулья для кабинета? Разве раньше у них с Юдифью не было таких замечательных, интересных разговоров о фильмах, литературе, философии? В кино они за последние недели ни разу не были, к вечеру они каждый раз слишком уставали. И о чем ему с ней теперь разговаривать? О тенденциях развития технологии кухонных приборов или о стереосистемах? Обсуждать хроматику в приложении к портьерным тканям? Эстетику оформления стен? И ведь верно, что раньше, когда Юдифь еще не переехала, ему, правда лишь время от времени, но все же чаще, чем сейчас, удавалось добиться от нее нежности? С тех пор, как они живут вместе, она отдалилась от него больше, чем когда-либо. И вот он лежал один в этой чертовой кровати, которую они непременно должны были купить, потому что для двоих нужна кровать пошире и потому еще, что кровать должна быть с ящиком для постельного белья, но она сидела в соседней комнате или расхаживала по ней и совершенно не собиралась ложиться. Или, может быть, ему надо облачиться в набедренную повязку, как в том красочном проспекте, где рекламируются торшеры, и, ворвавшись в sala, соблазнить ее? Нет, ничего уже нельзя было изменить. Их совместная жизнь оказалась не плодотворна, а то, что было раньше, разрушилось. С большим трудом он заставлял себя хотя бы раз в неделю ездить к парикмахеру на массаж головы.

Он слышал шаги в sala. Может быть, Юдифь все-таки решила лечь спать? Нет, она поставила пластинку, своего любимого Атаульфо Альвеса, и снова зашагала туда-сюда. Он ненавидел ее, хотя и не уставал повторять себе, что ненавидит не ее, а ситуацию, в которой они находились. Пока. За это коротенькое словечко он держался изо всех сил. Только ради перспективы, которую по-прежнему обещало это словечко, он переносил все со стоической покорностью, как он думал, и ни в чем не переча. Разве стоило разрушать тот триумф, который заключался в том, что она переселилась к нему, и те обнадеживающие последствия, которые этот переезд со временем, без сомнения, будет иметь, прямо в самом начале раздраженными препирательствами и мелочными спорами из-за того, как расставить мебель? Нет. Мебельный раж, в который вошла Юдифь, не мог длиться вечно. И тогда Юдифь — в этом нужно было ясно отдавать себе отчет — почувствует себя у него как дома, и настанет счастливый покой. Сосредоточившись на будущем, он совершенно перестал замечать проходящие дни, которые окрестил прелиминариями. Он думал, что во время этих прелиминарий достаточно по возможности не раздражаться, не обижаться, не проявлять нетерпения или отчаяния, избегая любых ссор и споров, чтобы не разрушить ту гармонию, которая сможет плодотворно развиться лишь тогда, когда окончательно прояснятся все необходимые для нее предпосылки. Когда Юдифь готовила еду, он сидел в sala и мечтал о том, как в скором будущем станет за кухонным столом просматривать свои выписки, составляя компанию Юдифи, а она будет готовить. Он не замечал, что наклонность Юдифи к спорам свидетельствует о том, что они расходятся во взглядах, он видел, каких вещей еще недостает в доме, и не видел, что у Юдифи есть еще и другие потребности, он считал, что она тоже думает о будущем, придумывая все новые и новые дела для них обоих, и игнорировал все происходящее, одобрительно и безразлично кивая. И совсем беспомощен оказывался он по воскресеньям, когда все магазины были закрыты. Ему казалось, что бессмысленно садиться за работу, если на следующий день он все равно не сможет продолжать занятия, и он сидел в тоске, с завистью глядя на читающую Юдифь, и однажды предложил наконец отправиться в город поглазеть на витрины. Вдруг им где-нибудь встретится обеденный стол, который Юдифи понравится, и она решится наконец его купить, тогда в понедельник они поедут и купят его, и одной проблемой станет меньше. Испытывая облегчение оттого, что ему не придется больше так бессмысленно и глупо сидеть дома, он тут же снова огорчился, поскольку его жизнь по сути дела состояла теперь из поездок по мебельным магазинам, и он утешал себя мыслью о том, как Юдифь должна быть ему благодарна, потому что он опять проявил заботу об их общих нуждах.

Внезапно все стало происходить очень быстро. У Лео появилось впечатление, что теперь наконец и Юдифь хотела поскорее покончить со всей этой мебельной эпопеей. Стали привозить мебель. Через полтора месяца после переезда Юдифи Лео оказался в доме, где уже ничего больше не надо было менять, если, конечно, не начать все сначала. Он облегченно вздохнул. Дело было сделано. За завтраком он впервые вновь заговорил о своей работе. И тут же отправился в свой кабинет, как ребенок, которому наконец-то позволили распаковать сверток с подарком, причем он заранее точно знал, что ему подарили. Влюбленно смотрел он на свой письменный стол, на новые книжные полки, на шезлонг, который, по мнению Юдифи, очень сюда подходил. Он провел носовым платком по стеклянному колпаку отделанного медью торшера, заточил карандаши и ровно положил их на столе. Он разложил папки со своими выписками, поражаясь тому, как много он успел сделать. С чего начать? И что будет в это время делать Юдифь? В доме было абсолютно тихо, так тихо, что Лео это начинало нервировать. А вдруг Юдифь ушла, ни слова не говоря, потому что не хотела ему мешать? Лео выскочил из кабинета, чтобы узнать, в чем дело. Юдифь сидела на тахте в sala и смотрела прямо перед собой. Лео в замешательстве замер, потом подошел к журнальному столику, взял коробку с паломитас и сказал: Я их забыл. Юдифь ничего не ответила. Ну что, сказал Лео, я пойду поработаю. Да-да, иди, иди.

Лео вновь пошел в кабинет, закурил сигару. Невидящим взглядом посмотрел на письменный стол. Что с Юдифью? Почему она сидела с таким отсутствующим видом? Теперь, когда все наконец-то устроилось? Уж теперь-то она должна быть счастлива. Он принялся искать на книжных полках «Феноменологию» Гегеля. Потребовалось некоторое время, чтобы отыскать ее. Книги стояли на полках в полном беспорядке. Раньше они стояли у него тоже без всякой системы, но он всегда знал, где что искать. В нынешнем книжном беспорядке он пока не разбирался. Надо привести книги в систему, до этого о работе нечего и думать. Он снял все книги с полок и свалил их на пол. Стал размышлять, какую бы систему ему ввести. Поставить по алфавиту, по именам авторов? Тогда Гегель, который нужен ему каждый день, окажется на верхней полке, и придется все время подставлять стул, чтобы до него добраться, или же, если начать расставлять снизу, будет стоять в самом низу, и придется ползать на коленках, кстати, еще и потому, что у него нет полного издания сочинений Гете, который мог оттеснить Гегеля хотя бы на вторую полку снизу. В конце концов он решил поставить книги в соответствии со своими пристрастиями. Важные для него книги — на уровне груди, чтобы их легко было доставать, те, которые нужны лишь изредка, — над ними, а нелюбимые — внизу. Впрочем, на этом стеллаже, занимавшем всю боковую стену, он никак не мог разместить все нужные книги удобно, то есть на средней полке, — их было процентов девяносто. Да кроме того, это тоже был не выход, ведь снова вставал вопрос, как же ориентироваться в этих книгах, в каком порядке их расставить. Ко всему этому добавлялись еще книги Юдифи. Ведь именно по той причине, что они решили соединить свои библиотеки, она заказала у столяра этот огромный стеллаж. При первой же перестановке внутри квартиры ее и его книги перемешались, и теперь он не мог ничего найти. Теперь он уже не мог разделить книги и поставить все ее книги среди нелюбимых. Такое разделение зачеркнуло бы идею общей библиотеки. Он беспомощно смотрел на пустой стеллаж, на стопки книг на полу. Он распахнул дверь и позвал Юдифь. Ее совет расположить книги по тематическому принципу, а внутри каждого раздела — в хронологическом порядке был, конечно, самым разумным. Я и сам думал об этом, сказал он. Но почему она была так раздражена и так немногословна и потом, когда выходила, так плотно прикрыла дверь? Он снова распахнул дверь и крикнул: Я спросил тебя только потому, что… …Ведь мы думали с тобой устроить общую библиотеку, подумал он, снова закрывая дверь, она, похоже, ничего не хочет слушать. Что с ней? Почему бы ей не проявить хоть капельку терпения, как это всегда делал он? И почему, если ей что-то действовало на нервы, она не могла прямо сказать, что? Она порождала атмосферу нервозности и ощущение неуверенности, которые не давали ни на чем сконцентрироваться. Как работать в такой обстановке? Он ненавидел Лукача,[20] книгу которого как раз держал в руках. Куда включить его «Эстетику» — в раздел «Философия», или же она относится к разделу «Теория искусства»? Относится ли «История и классовое сознание» к «Истории» или к разделу «Политическая теория»? А как быть с трудами Лукача по социологии литературы? Поместить их в раздел «История литературы» или в раздел «Социология»? «Молодой Гегель» явно попадал в раздел «Научная литература по проблемам философии», хотя речь там шла о связях между диалектикой и экономикой, но по сути дела он вообще должен был включить ее в рабочий аппарат собственного исследования. Но не мог же он труды одного автора раскидать по пяти различным разделам, нет, по шести, ведь где-то у него еще были политические труды Лукача. «Политика», вот какой раздел еще есть. Эта идея тематического принципа, бесспорно, лишена всякого смысла, ведь она откровенно противоречит его представлениям об универсализме духа. Он снова швырнул на пол «Эстетику» Лукача и наступил на нее ногой, не на самом деле, разумеется, а только в воображении. Юдифь! закричал он. О работе нечего было и помышлять, пока в его комнате царил этот книжный хаос, проблема, которую он не мог разрешить, пока не узнает, что же творится с Юдифью. Что с ней?

Целыми днями Лео ходил вокруг нее, и она все вновь и вновь прогоняла его усталым движением руки, как одуревшую от жары муху, или, в лучшем случае, терпела его как объективную необходимость, как жару, которая тогда стояла; жара царила и в доме, напоминая надолго затаенный вдох, который, казалось, остановил весь ход жизни. Разговоры, которые Лео пытался с ней заводить, так быстро обрывались, словно он хотел поймать в радиоприемнике какую-то волну и все крутил и крутил ручку, но ловил только обрывки фраз, и потом — снова надолго — шум помех. Дядюшка Зе, сказал Лео, пригласил нас на ужин. Я работать не могу, сказал Лео, скажи, что случилось, Юдифь? Что с тобой, спрашивал Лео, почему ты такая — он не мог подобрать слов. Ее короткие ответы ничего не проясняли, и Лео мало поправил дело, стараясь как-то истолковать ее поведение, думая, что угадывает ее чувства. Ты как моя мать, она тоже всегда говорила, что Левингер… Моя мать тоже никогда не принимала всерьез мою работу, она тоже считала абсурдом, что я… Моя мать тоже сидела вот так неподвижно и самоуверенно, и ей было все равно, кто бы ни был рядом, мой отец или я.

В зеркальном доме, в который превратился домик Лео, одиночество обоих непереносимо удваивалось, но когда Юдифь уходила из дому, тогда Лео, глядя в зеркала, видел, как его одиночество увеличивается до бесконечности. В спальне, в гостиной, на кухне, в ванной, везде он оказывался сразу окружен своими изображениями, словно повсюду за ним следовал безымянный третий, явившийся неизвестно откуда, этот старый человек, вовсе не он, чужак, который под предлогом подражания непрерывно обманывал его, пока не перенял полностью мимику, жесты и движения Лео, обретя полную самостоятельность, — перенял эту меланхолическую усталость, это разбухшее отчаяние, всю эту надутую сгорбленность, лысеющую рассеянность, остроносую и узкогубую озабоченность, озадаченную обморочность. Лео превратился в того, другого, в зеркалах, который показывал, как можно между ощущением самого себя и его изображением поставить полированную стеклянную стену, которая не позволяет тебе добраться до тебя самого, так что ты начинаешь представлять самого себя искаженно, пока не окажешься по ту сторону стеклянной стены, не станешь тем другим и не выглянешь из зеркала, — глядь, а там никого.

Однажды, когда Лео лежал с Юдифью в постели, бок о бок, он посмотрел в зеркало, ища изображение Юдифи, и с испугом увидел, что к нему протягивается сверху из зеркала только его собственная рука.

Моя подружка, говорил Лео, задумчиво разглядывая себя в зеркало, пока парикмахер массировал ему кожу на голове, повсюду развесила такие вот зеркала на каждой стене, в каждой комнате, и я от этого медленно, но верно схожу с ума, но говорить с ней об этом невозможно.

Очень интересно, сказал парикмахер, вам надо расслабить затылок и кожу на голове, вы очень зажаты. Не нужно все время так морщить лоб, вот-вот, прекрасно, чудно.

Я думаю, сказал Лео, вы, как парикмахер, привыкли иметь дело с зеркалами. Вы работаете перед зеркалом каждый день. Но все же что бы вы подумали, если бы ваша жена увешала зеркалами всю квартиру, даже не объясняя, зачем, я считаю…

Понимаю, сказал парикмахер, значит, ничего не говорит. Она и не может ничего сказать. Вы знаете, что такое табу? Да? Понимаете, она не может ничего объяснить, потому что речь идет о табу. Я подозреваю, у нее анальные проблемы. Не поймите меня превратно, сказал парикмахер, и, пожалуйста, расслабьте кожу на голове, я просто делаю чисто научный вывод. Я сейчас как раз посещаю курсы психологии. Всех парикмахеров надо обязать проходить такую подготовку. И как вы думаете, насколько часто облысение имеет нематериальные причины? Я бы не смог толком обслужить моих клиентов, если бы не разбирался в психологии. А можете себе представить, каких только историй не наслушаешься от клиентов во время работы? Сплошь психологические проблемы. Если бы я не вникал во все эти проблемы, я растерял бы своих клиентов. Посмотрите, как вы все время высоко поднимаете брови, и весь затылок напряжен, вот здесь, чувствуете? Как камень. Это при ваших волосах абсолютно противопоказано. Такое и самые крепкие корни волос не выдержат. Как обеспечить кровоснабжение у основания волос при таком напряжении? Да, вот так уже лучше. Там у вас все дело в психологии, могу поспорить. Возможно, то, что у вас там происходит с вашей подружкой, волнует вас так сильно из-за того, что это порождает в вас неосознанный страх, я имею в виду эти проблемы там, сзади, будем говорить, что-то происходит пониже спины, вот от этого и вся мускулатура на затылке постоянно напряжена, от страха. Да, уже много лучше, расслабьтесь. Вы когда-нибудь задумывались о том, что мы всегда слышим многое, что происходит у нас за спиной, а видим только то, что спереди нас? Я так и знал. Вы запретили себе думать об этом. Ведь иначе вам пришлось бы постоянно думать о том, что позади вас что-то может случиться, чего вы не увидите. Это рождает страх. Значит — не думать об этом. Отчетливо подавленная анальная сексуальность. Теперь страх засел у вас в затылке. Видите ли, то, что касается заднего прохода, это ведь дело тонкое. Это в каком-то смысле, что называется, самый твердый орешек, какой бывает. Вы не поверите, ведь можно что-то неправильно делать в детстве, и это испортит тебе всю жизнь. Об этом психологи целые книги написали, ей-Богу. Я много над этим размышлял. Мне сразу стало ясно, что это — главная проблема. И у меня на этот счет есть-таки своя теория. В чем же заключается проблема? Ведь анальное отверстие, если подходить строго научно, — это в каком-то смысле наш самый загадочный инструмент для производства и коммуникации, потому что мы никогда сами не можем наблюдать, что там происходит. Ведь в оральной и генитальной фазе мы сталкиваемся с вещами, которые также и видим. А в анальной фазе — нет. И это, конечно, ужасно. Все же самое первое, что мы, люди, отторгаем от себя, мы отторгаем с помощью ануса. Но мы не можем видеть, как мы это делаем. Мы производим это там, сзади. И видим произведенное только тогда, когда оно уже совершенно готово, так сказать, объективировано, потому что нечто подобное может произвести и кто-то другой. Представляете, насколько всерьез ребенок, сидящий на горшке, неосознанно занят этим вопросом. Ручаюсь головой. Некоторые люди никогда не приходят к нормальной половой жизни, потому что не могут решить свою анальную проблему. Расслабьтесь. Я же вам говорю, я в этом кое-что понимаю. Дона Гаэтана, та белокурая сеньора, которую только что стригла Мария, да-да, она вон там сидела, вы ведь сами видели, она все время худеет, и это у нее явная болезнь. Она не может удерживать никакую пищу, у нее сразу начинается рвота. Понятное дело, ведь то, что она кладет в рот, она видит, значит, через рот это все и должно выйти обратно. Абсолютно точно, это не преодоленная анальная фаза. А знаете, что она мне рассказала? Она все время на что-нибудь натыкается и с кем-нибудь сталкивается — все из-за того, что непрерывно оборачивается и смотрит назад. Словно боится, как она говорит, будто сзади может что-то произойти, что-то такое, чего она не увидит. Понимаете, чего она на самом деле боится? Ну? Вы, конечно, уже догадались. Что с ней сзади что-то может случиться — ну, догадались? Точно, она боится, что сзади из нее что-то может выйти, а она этого не может увидеть, не может за этим проследить, и она хочет, чтобы еда попадала в рот и изо рта же и выходила, потому что в этом случае она может видеть, что делает. Видите, как бывает. Проблемам нет конца. Теперь-то ей уже лучше, она сейчас проходит лечение. Я посоветовал ей попробовать принимать пищу только в темноте, чтобы привыкнуть к невидимым процессам. Этому я не на курсах научился, это моя собственная идея. Интуиция в моей профессии — самое важное, профессиональные знания сами по себе еще ничто, нужна интуиция, я всегда это говорил. Ваша подружка, наверное, очень худенькая? Вот видите, я так и думал. Интуиция. С помощью своих зеркал она, возможно, хочет защитить себя от той великой загадки, которая караулит ее сзади. Спросите ее как-нибудь, тревожит ли ее то, что находится у нее за спиной. Возможно, тогда что-нибудь и выяснится, я имею в виду, может быть она тогда заговорит. Сами увидите. Ваша подружка и в спальне повесила зеркала? Я так и думал. Возможно, ваша подружка — я говорю это в строго научном смысле, и это только между нами — возможно, она и в постели вся сосредоточивается только на анусе. Я прав? Пожалуйста, расслабьте кожу на голове. Я кое-что в этом понимаю. Зеркало рядом с кроватью и над кроватью, так поступают только люди, которые полностью сосредоточены на анусе, полностью. Они хотят разрешить загадку, как к ним что-то попадает внутрь и каким образом и что выходит наружу, когда они этого не могут увидеть. Для решения половых проблем человеку зеркала не нужны. Ведь у него все перед глазами. Сеньор Лео, обратите внимание на кожу головы, расслабьтесь, пожалуйста. Будете как-нибудь случайно проходить мимо книжного магазина, загляните туда, вы увидите, на эту тему вышло невероятно много книг, для начинающих тоже, поинтересуйтесь, не повредит. Я в этом кое-что смыслю, смело могу сказать. Иногда у меня даже создается впечатление, что люди в своем подсознании вообще ни о чем другом не думают, кроме своей анальной сексуальности. Каких только историй я не наслушался за работой! Итак, если я правильно все понимаю, вам необходимо поговорить об этом с вашей подружкой. Хотя бы ради ваших волос. Ведь это постоянное напряжение должно иметь причину. Вот увидите, у Фрейда найдется для вас объяснение. Да, в следующий раз уже пора обновить краску на волосах. Вот видите, если я вам зачешу волосы строго назад, уже видны светлые корни. Маленькая лысина на затылке стабилизировалась. Больше не делается. Вы должны не забывать постоянно как следует расслабляться.

По дороге домой Лео всерьез спрашивал себя, имеет ли вообще смысл научная работа, если воздействие и практическое воплощение результатов научных исследований приводят к тому, что парикмахеры истязают своих клиентов. Ведь эта зеркальная теория — полная чушь. И вообще, разве психология — наука? Ясное дело, нет. Волосы у него топорщились, по коже головы разливалось приятное тепло, он любил, когда ему массировали голову, он любил маслянистое ощущение на пальцах, когда проводил рукой по волосам, и любил тот запах, который после этого оставался на кончиках пальцев. Он чувствовал себя длинноволосым юнцом и поймал себя на том, что с удовольствием посматривал на себя в зеркало дальнего вида.

Подъехав к дому, он увидел у дверей мебельный фургон и двух рабочих, которые под руководством Юдифи вносили в дом узкий и очень высокий предмет, запакованный в коричневый картон.

Замечательно, что ты уже приехал домой, сказала Юдифь, посмотри, что я только что купила.

Она велела поставить коробку в sala. Она была возбуждена и находилась в необычайно хорошем настроении, чего с ней давно не бывало. Как только рабочие ушли, она принялась распаковывать вещь. Сейчас я тебе ее покажу, сказала она, продемонстрирую, ты сам увидишь.

Показалась деревянная рама, в которую было вставлено темное стекло, оно выглядело, как окно в человеческий рост, укрепленное на деревянном цоколе, так что его можно было спокойно поставить посреди комнаты. Лео вообще не понимал, для чего мог служить такой предмет. Зеркало? Но для зеркала стекло было слишком темным. Окно? Но зачем нужно окно на цоколе посреди комнаты? Юдифь поспешно оттащила в сторону упаковочный материал, взяла Лео за руку и стала рассматривать вещь с заметной радостью. Ты ведь знаешь Роберто, из бара «Персона» в квартале Bexiga, это он их делает. Он называет его зеркалом самопознания, а люди прозвали его волшебным зеркалом. Это потрясающая штука, сам сейчас увидишь. Оно действует очень просто. Иди сюда, разденься. Необычайное возбуждение охватило Лео, почти оглушительное ощущение счастья. Плотина была прорвана, ее летаргия и депрессия побеждены, его терпение и дальновидная чуткость принесли свои плоды. Правда, он не мог представить себе, что означало это так называемое волшебное зеркало, но ведь это сейчас выяснится. Главное, как ему казалось, было то, с каким волнением и возбуждением Юдифь раздевается и заставляет его раздеться, то таинственное оживление, которое, казалось, сейчас приведет к раскрытию всех тайн, Лео чувствовал, что возбуждение Юдифи охватывает и его и, снимая брюки, думал: это, безусловно, начало… это начало. Все кончилось, это, наконец-то, начало.

Принцип очень прост, объясняла Юдифь, стекло отражает, но в то же время оно прозрачно, если на обратную сторону падает свет. Она завесила окна портьерами, зажгла две свечи и одну дала Лео. А теперь встань перед зеркалом, сказала она.

Лео увидел себя самого. Он показался себе немножко смешным, голый, со свечкой в руке, перед зеркалом в затемненной комнате. Юдифь с другой свечкой обошла зеркало и встала за ним. Из-за свечки, которую она держала, зеркало стало теперь еще и прозрачным, Лео по-прежнему видел себя самого, но одновременно стал видеть и Юдифь. Она засмеялась. Лео, пошевельнись, ну, видишь? Ну, что ты скажешь?

Лео смотрел и не знал, что говорить.

Если мы начнем двигаться, сказала она, обдуманно, осторожно, — видишь? — то мы можем полностью совместить в зеркале наши тела, ну да, вот так! Только нужно все время подстраиваться к движениям другого. Я могу стать твоим отражением, ты моим, и наши отражения сольются в одно. Посмотри! Видишь?

Лео увидел, как его тело в зеркале, казалось, проникает в тело Юдифи, соединяется с ним, его движения, казалось, были продолжением движений Юдифи, и наоборот, пусть даже его движения со свечой в руке были несколько неуклюжи.

А теперь сосредоточимся на наших лицах, но не подходи слишком близко к стеклу, Лео, стекло запотевает от твоего дыхания, да, вот так!

Его лицо и ее лицо, его и ее глаза, его и ее нос, его и ее рот в зеркале теперь совместились, два лица превратились в одно, слились в их общее идеальное лицо. Если бы он спросил себя, он ли это, ему пришлось бы ответить: Да! Это я! Но в то же время это, несомненно, была Юдифь, ясно и отчетливо было видно лицо Юдифи. Вот это да, забавно, шепотом произнес он. Она вдруг склонила голову набок, ее голова выскользнула в сторону от общей головы, и теперь у их общего тела было две головы — его и ее. Она расставила ноги, и теперь у них было четыре ноги, ноги, которые снаружи, — ее, посередине — его, а его начинающий возбуждаться член, словно в замешательстве, не вернуться ли к Лео, вздымался от живота Юдифи. Посмотри, сказала Юдифь, мы можем гладить друг друга, но очень осторожно, только по поверхности кожи, но мы можем и проникнуть друг в друга, пройти насквозь и выйти друг из друга, но все, что мы делаем друг с другом, мы делаем с самими собой. Теперь они снова заняли то положение, в котором тела их сливаются воедино, и если кто-то из них делал движение, это было их общее движение, каждый мог своими движениями дополнять другого, продолжать это движение, двигаться на фоне другого тела, и потом тела снова сливались воедино.

Лео стало ясно, что в этом зеркале он видит то, по чему тосковал долгие годы, вот это ощущение он всегда хотел испытать. Вот и отгадка. Но одновременно и новая загадка. Как то, что он видел, воплотить в действительность, как на самом деле ощутить, на собственном теле испытать то, что сейчас он только видел перед собой? Нужно только пройти сквозь это стекло, сделать один только шаг насквозь и обнять Юдифь…

Не подходи слишком близко к стеклу, Лео, ты что!

Лео испуганно отступил на шаг назад и спросил: Что ты хотела мне этим сказать? Что соединение и слияние — это иллюзия?

Нет, не иллюзия. Ведь это на самом деле происходит, разве ты не видишь? Но только это такой трюк, и больше ничего!

Она задула свечу, и Лео слышал только ее призрачный смех за темной поверхностью зеркала, в котором он теперь видел лишь себя самого.

Он хотел обойти зеркало, он хотел к ней, нет, Лео, ты уж там и оставайся, не двигайся. В этом-то и заключается вся сложность соединения, услышал он, замерев, говорят, что человеку должен, что называется, открыться свет, чтобы соединение произошло. А без света, видишь ли, без света другого человека не видно, хотя руку протяни — и он рядом, только стекло мешает. Посмотри в зеркало, что ты видишь?

Себя самого, сказал Лео.

Вот так и получается, сказала Юдифь, ты наг и — видишь свое убожество, а я закутана и прячу свое убожество, — она вышла из-за зеркала, уже полностью одетая, она успела одеться за зеркалом, как за ширмой, — и внезапно оказывается, что ничего ни к чему не подходит. Не получилось, Лео. Ты знаешь, что было самое замечательное в этом фокусе? То, что каждый может выбрать, какие движения и какого человека могут слиться с его собственными. Но в действительности этого не получилось.

Я не знаю, что ты имеешь в виду, сказал Лео, ведь совершенно ясно, что…

Что? Что тебе совершенно ясно, Лео?

Единственное, что приходило Лео в голову, была фраза: Но ведь я люблю тебя.

Юдифь исчезла так же, как и явилась сюда: с одной только дорожной сумкой.

До того самого мгновения, когда Юдифь закончила сборы и покинула его дом, Лео готов был каждую минуту произносить вдохновенные монологи о том, как невероятно богата страданиями и муками была его жизнь до сих пор. Через десять минут после ее ухода он был даже не в состоянии мысленно произнести слово «муки», не говоря уже о том, чтобы использовать это слово как особое понятие для обозначения того чувства, которое он испытывал. В каком-то смысле это можно было назвать обмороком с открытыми глазами. Он сидел неподвижно, словно какая-то превосходящая все человеческие представления сила придавила его к месту. Настала ночь. Он видел в большом окне гостиной луну, как в иллюминаторе. Земля отдалилась от него в бесконечность, а вместе с ней — те законы, по которым все в мире происходит. Согласно которым все, что случается в жизни, можно превратить в нечто другое с помощью интерпретации. Этот закон больше не действовал. То, что Юдифь его покинула, не поддавалось никакой осмысленной интерпретации. Закон, гласящий, что удивление есть начало всякой философии. Он тоже не действовал. Удивление Лео не давало никаких духовных плодов. Он больше не понимал мир. Он находился в черном пространстве, поглощавшем любой крик еще до того, как он его издал, до того, как подумал о нем.

Днем все стало выглядеть совершенно иначе. При свете дня. Вещи снова обрели свои очертания в зеркалах.

Симуляция реальности. Слова скатывались с глади серебристых стеклянных поверхностей, которые звали в обманчивую глубину.

Этот дом, в котором находился Лео, не был, в сущности, домом, он был овеществленным воплощением воображаемого дома, в котором все было продумано. Одно осталось не продумано: на практике это не могло функционировать. Личное счастье на основе осмысленной жизни, которое должно было породить всеохватное осознание мира. Произошло нечто необъяснимое. Именно необъяснимое. Вторжение иррационального. Нечто неожиданное, чего нельзя было заранее предсказать. Как будто порыв за разумной мыслью вызвал некое движение воздуха, повлекшее за собой ураган, который все смел на своем пути.

Множество зеркал на стенах, словно осколки одного большого, единого, а теперь разбитого зеркала. Кусочки, которые никогда больше не отразят все в целом во всей его значимости, в них виден был лишь последний осколок разбитой жизни Лео: выражение его личного страдания. Да даже и этого не было видно. Оно ничем не отличалось от несколько комичного выражения лица пьяного, который с удивлением наблюдает, как занимается день, наступления которого он никак не ожидал.

Лео не мог оставаться в этих комнатах, которые уже не были его комнатами, а стали комнатами Юдифи. Он не переносил мысли, что вынужден жить без нее у нее дома, в частном музее иллюзий, которые он создал, представляя себе их жизнь вместе. Юдифь должна немедленно забрать свою мебель и зеркала. Уничтожение всех основ прежней жизни казалось Лео таким всеобъемлющим, что он на мгновение был поражен, обнаружив, что телефон работает.

На прежней квартире Юдифи трубку снял какой-то незнакомец. Юдифь, переехав к Лео, отказалась от своей квартиры, и теперь там жил кто-то другой. В квартире родителей Юдифи к телефону подошла служанка. Дома никого нет, сказала она, сеньор Рикардо и дона Руфь уехали. А Юдифь? Юдифь больше здесь не живет, сказала служанка, но я могу дать вам номер телефона. Лео записал номер и потом четверть часа, тупо уставившись, смотрел на свой собственный номер телефона, который оказался на бумажке. Волшебное зеркало он отнес в кухню. Он не собирался сам себе готовить, значит, если оно будет стоять здесь, он его по крайней мере не будет видеть. Недолго думая, он решил всю мебель из гостиной передвинуть в другие места, а здесь поставить кровать. Тогда хотя бы одна комната будет нормальной, и, просыпаясь, он не должен будет каждый раз видеть зеркало, которое в спальне висело над кроватью. Но сейчас он чувствовал себя слишком обессиленным. Кроме того, подумал Лео, он может пока поспать на животе. Он поехал в город.

Две недели он провел в бесцельных скитаниях по городу, пил кофе и пингу в падариях, ел, если был голоден, сандвичи в закусочных и ходил немного подремать в кино, если уставал. По ночам напивался в барах, пока у него не появлялась уверенность, что он заснет сразу, как только придет домой. Дважды он напился так, что не в состоянии был добраться до дому и ночевал в маленькой дешевой гостинице в центре. Он подумывал о том, не уехать ли ему куда-нибудь, но он мог это сделать только после того, как объявится Юдифь. Ему нужно с ней поговорить, договориться о том, чтобы она вывезла мебель.

Нет, сказала Юдифь, я не хочу забирать эту мебель, она мне не нужна. Но ведь она твоя, сказал Лео, мне она тоже не нужна. Вообще-то она твоя, сказала Юдифь, ведь почти за все заплатил ты, у меня бы никогда не нашлось столько денег, чтобы все это купить. Но ведь я платил только потому, что ты хотела это купить, для себя я никогда бы этого не купил. Он чуть было не сказал: Я был бы счастлив, если бы мы всего этого не покупали, мне было так хорошо раньше.

В смущении он остановился. Над площадью сгущались сумерки — после того как Юдифь неожиданно позвонила, он встретился с нею в «Пари-бар», уличном кафе на Праса Дом Жозе Гаспар, чтобы все обсудить, — все больше и больше людей выходило на площадь из близлежащих конторских зданий, из снующих в разных направлениях пешеходов образовывались широкие потоки людей, стая голубей взмыла вверх по спирали, облетела памятник в центре площади и скрылась за кроной старого раскидистого каучукового дерева, росшего перед городской библиотекой. Над библиотекой, на крыше стоящего сзади высотного здания, горела неоновая надпись, а в конце цепочки букв — неоновая звезда, какой-то фирменный знак, Лео он казался звездочкой в тексте, указывающей на примечание, которое разъяснит загадку его невысказанной фразы. Он опустил глаза, там, внизу, была библиотека, где хранилось много тысяч томов примечаний, найдет ли он там когда-нибудь это, единственно нужное? Он видел себя среди книг, именно это-то и было тем самым примечанием, которое поясняло его фразу: он был счастлив тогда среди своих книг, тогда, раньше, в те времена, когда он еще верил, что Юдифь мертва. Он обладал тогда счастливой способностью к непрерывной плодотворной деятельности, потому что у него была неисчерпаемая движущая сила — тоска по Юдифи, которая казалась неутолимой. В самом начале он еще ясно понимал: главное, что ему нужно для работы, — это состояние неутоленной тоски. Ошибка его заключалась в том, что он захотел ее утолить, когда для этого внезапно представилась возможность. Его теория об осмысленной жизни возникла и сформировалась как оппозиция к действительной жизни. Попытка претворить ее в практику действительной совместной жизни разрушила и теорию, и жизнь: его работу, потому что он пожертвовал ею во имя утоления своей тоски, его тоску, потому что он ее утолил, да и само это воплощение в жизнь, ибо жизнь оказалась пуста и лишена как работы, так и тоски. Можно мыслить, тоскуя по любви, но нельзя ни любить, ни мыслить, тоскуя по мысли. Для мышления зеркала были еще одной метафорой рефлексии, но для жизни и для возлюбленной зеркала — не более чем обыкновенные настоящие зеркала, в которые он мог только тупо уставиться, и все. Он покинул рай, который всегда был в его воображении, в тот самый момент, когда решил, что действительно вступает в него, и захлопнул за собой дверь.

Лео потер глаза, они болели, словно он и вправду много часов провел за чтением книги с мелким шрифтом. Вне всякого сомнения, проблема заключалась не в том, что Юдифь от него уехала, а в том, что он действительно захотел, чтобы она переехала к нему. Неужели это так? Неужели теория может разрушить жизнь людей, которые хотят воплотить ее в жизнь?

Лео, о чем ты там думаешь, что ты так страдаешь из-за этой мебели? Почему бы тебе не оставить все, как есть, у тебя чудно обставленный дом, покой, и ты можешь работать в свое удовольствие.

Бесспорно, в свое удовольствие, все оставить, как есть, да-да. Скажи, ты помнишь еще мою интерпретацию начала «Феноменологии» Гегеля, эту мысль о зеркалах, которые расставляет философское сознание, чтобы разъяснить обычному сознанию проблемы отражения, вот это место — помнишь?

Да, помню, сказала Юдифь.

Ну и что?

Что?

Лео смотрел на нее и спрашивал себя, в самом ли деле она не понимает, о чем он думает, или только делает вид. Внезапно он почувствовал, что ему это стало безразлично. В сути проблемы это ничего не меняло. Проблема формулировалась так: действенность и воплощение мышления. Были ли ее бесчисленные зеркала на стенах осознанным воплощением его философской метафоры или нет, — в любом случае они оказались их воплощением, и поэтому — их разрушение, и поэтому — бездуховность. Он начал оказывать действие прежде, чем смог стать действительным и всеохватным.

На эту встречу Лео пришел с намерением как-нибудь избавиться от своей ненависти к Юдифи, и он избавился от своей ненависти, прежде чем успел выразить ее, прежде чем упрекнуть ее в чем-то, только из-за одной ошеломляющей мысли, которая поразительным образом анестезировала его чувства. Поразительное заключалось в том, что эту свою ненависть ему надо было теперь направить против себя самого. Почему он не писал, а мечтал о Юдифи, почему не продолжал работать и писать со всей энергией своей тоски по ней? Почему он прекратил писать и думать только ради того, чтобы завоевать Юдифь? И почти успокоился, ощутив ярость, направленную на Юдифь, ярость из-за того проклятого удовлетворения, которое с такой непостижимой бездуховностью было написано у нее на лице, удовлетворения тем, что он ни в чем не упрекал ее и, казалось, обходился с ней как старый добрый друг, со всеми этими «А помнишь?», со всей этой ерундой, которой он придавал совсем не такой смысл. Нет, он ненавидел ее, ненавидел, потому что из-за той ошибки, которую он, по-видимому, совершил, не было пути назад, а если это и была ошибка, то из лучших побуждений, и поэтому теперь приходилось жить неправильно. Но если практике угодно функционировать ошибочно, тогда ему придется следить как раз за тем, чтобы так оно и было. Путем контроля, путем исключения всех противоречий. И без того все неправильно, так почему бы тогда вообще не возвести ошибку в принцип, не сделать ее предпосылкой, которую нельзя ставить под сомнение? Он был слишком мягок. А мягкость можно проявлять только тогда, когда нет больше никаких противоречий. Почему бы ему не встать сейчас, не пойти в Бока, отсюда пешком недалеко, вызвать Регину из бара «Локомотив» и жениться на ней? Вполне нормальный любовный роман, ведь все равно не имеет значения, кого он любит, и любит ли он; высокопарность, которая так или иначе была с этим связана, непереносима для любого мыслящего существа, и красивые слова для этого можно найти только в плохих романах и фильмах. Но система функционирует, человечество плодится, люди из объятий нелюбимых падают в объятия других нелюбимых и ощущают это как счастье. Лео попросил счет. Пойдем, сказал он Юдифи. Куда? Пойдем, сказал он и попытался покрепче схватить ее за локоть, она вырвалась и сказала: Нет, я к тебе не поеду. К тебе, сказал Лео, ко мне — значит к тебе. Он еще раз попытался грубо притянуть ее к себе, но показался сам себе настолько смешным, что тут же отпустил ее, нет, у него не получалось. Я свихнулся, подумал он, а она сказала: Что ты хочешь пробудить, Лео? Мое сочувствие? Я очень сожалею, сказал он.

От этой ночи, когда он опять так напился, что ему пришлось переночевать в гостинице, у него осталось только одно воспоминание: в одном из баров в Бока, где голые девушки танцевали перед зеркалами, рядом с ним у стойки стоял высокий худой мужчина с огромным кадыком.

Когда Лео на следующее утро с похмельной головой вернулся домой, он быстро еще раз осмотрелся, потом снова вышел из дома и поехал на проспект Вереадор Жозе Динис, на угол улицы Виейра де Мораньес, где раньше часто видел эти транспортные фургоны и их водителей, которые зорко поглядывали вокруг в поисках клиентов.

Ему повезло, были свободные машины. Он попросил первого попавшегося шофера поехать за ним следом домой, ему нужно кое-что перевезти. Он провел шофера по комнатам и сказал ему, что хочет вывезти всю мебель, все зеркала, все прочие вещи, вроде ламп, портьер и тому подобного, исключая только книги и одежду. Платяные шкафы — тоже? Да, конечно, а белье просто сложите на пол. И стеллаж? Он же привинчен к стене. Значит, надо отвинтить, сказал Лео, убрать надо все, привинчено оно или не привинчено, исключая только книги, одежду и то, что в письменном столе. Что, и кухонную плиту выносить? Плиту — нет. Холодильник тоже можно оставить. Что еще? Нет, остальное мне не нужно. Все убрать. Будет сделано, сказал шофер. Но тут одного рейса будет мало. Кроме того, мне не обойтись без помощника. Так что вам это обойдется немного дороже. К тому же все зависит от того, куда везти. Куда хотите, сказал Лео, давайте так договоримся: вы вывозите все это из квартиры и в качестве оплаты можете забрать себе все, что вывезли.

Шофер посмотрел на Лео в полном замешательстве и даже с легким недоверием, потом еще раз огляделся вокруг, отлично, сказал он, tudo bem, мы в грязь лицом не ударим, можете на меня положиться, шеф, вы останетесь довольны, а такая оплата, как вы говорите, нам подходит, tudo bem, шеф. Он уехал за помощником, в скором времени вернулся вместе с ним и сразу приступил к делу.

Вот что я хочу у тебя спросить — сказал Левингер, Лео сидел у него в гостиной, они пили портвейн и курили. Лео посмотрел на него в ожидании вопроса, но Левингер молчал, полуоткрыв рот, словно вот-вот продолжит говорить, но ничего не говорил, это длилось мучительно долго, его водянистые бесцветные глаза, казалось, вывернулись и смотрели внутрь, силясь найти там нужные слова, в выражении его лица читалась такая беспомощность, что Лео испугался. Как страшно постарел дядюшка Зе. Он стал теперь тощим и тщедушным, весь как будто сморщился, голова на тонкой морщинистой шее казалась непропорционально большой по сравнению с хлипким телом. Цвет лица у него был желтоватый, волосы — тоже, пожелтела почему-то и его белая рубаха; Лео стало противно, в голову пришла мысль о моче, ему показалось, что он чувствует ее запах; у дядюшки недержание мочи, подумал Лео, постель у него, наверное, вся пропиталась мочой, и он ворочается в этой постели, ничего не замечая, почему ему никто не помогает, почему он не наймет кого-нибудь, кто бы ему помогал. И почему он ничего не говорит, он же хотел что-то спросить. Наконец, Левингер продолжил: Ты разочарован, сын мой? Тем, что все сложилось совсем иначе, чем ты думал?

Снова пауза, на этот раз недолгая, и тут же он заговорил так торопливо, словно боялся быть неправильно понятым, хотя Лео не понял вообще ничего и только опасался, что наконец что-нибудь поймет.

Все сложилось совсем иначе, чем я предполагал, сказал Левингер. Люди слишком терпеливы, терпение — плохая черта, смею заметить. Оно может привести к такому ненужному долгому процессу развития, в котором разум не одерживает верх, а только находит некоторое утешение. Разум не обладает безграничной устойчивостью, время разрушает его. Терпение, позволю себе отметить, величайший враг разума. Слова, по-видимому, давались ему с трудом. Для Лео и слушать его было утомительно.

Ненависть Лео распространялась на все вокруг. Рабочих, которые выносили мебель из его квартиры, он, полный ненависти, оставил одних и отправился наверх, к Левингеру, потому что у обоих, особенно у шофера, на лицах ясно было написано, что они воображают, будто обвели Лео, этого круглого идиота, вокруг пальца, получая за свои услуги все эти вещи, стоившие во много раз больше, чем их труд. Естественное подобострастие шофера превратилось в наигранное, тон, каким он без конца повторял «шеф», был балаганным тоном дельца, обнаглевшего партнера; этот парень, думал Лео, так виляет хвостом, потому что уже считает себя важной птицей, крупным предпринимателем в будущем, полагая, что на вырученные от продажи мебели деньги приобретет еще один подержанный фургон. Лео очень хотелось дать в морду этому ухмыляющемуся наглецу. Слушай, ты, хотел он ему сказать, ты из своего дерьма никогда не выберешься, тебе-то это точно не удастся. Глупая скотина, ты эту мебель за приличную цену никогда не загонишь, потому что всякий, глядя на тебя, подумает, что ты ее украл. В конце концов тебя объегорит какой-нибудь пройдоха, и от твоих грандиозных, плохо замаскированных планов на будущее не останется ничего, кроме парочки бутылок пинги и дополнительного куска мяса сверх обычного рациона, состоящего из опостылевшего риса и бобов. Вместо всего этого Лео сказал: Хорошенько следите за книгами, когда будете разбирать стеллаж. И не дай Бог, с ними что-нибудь случится! Он постарался изобразить грозный повелительный взгляд — ох, как хотелось дать этому наглецу по роже! — и ушел.

А теперь Лео сидел у Левингера и ощущал все ту же ненависть. Ненависть, потому что дядюшка Зе вынуждал его к сочувствию. Он не хотел испытывать сострадание к дядюшке Зе. Он сам нуждался в сострадании, но сейчас не хотел сострадания и к себе. То, что Левингер так отвлеченно повествовал о терпении и разуме, казалось Лео каким-то бредом, мучительным знаком деградации. Лео вспомнил о своем отце, перед его кончиной, когда он навещал его в клинике. Сморщенное, опавшее тело, просто карикатура на то, что он представлял собой в жизни. Свойственные ему одному особенности, которые прежде придавали Левингеру неповторимое величие и мощь, казались теперь чудачеством и были даже, пожалуй, неприятны. Например, то движение, которым он выбрасывал над подлокотником кресла левую руку и вытягивал ее, словно по-прежнему держа в руках нити кукольника, но теперь он с каким-то невероятным усилием все вновь и вновь старался поднять эту руку, как будто хотел вернуть свою власть, поддернуть к себе за ниточки все то, что давно уже вырвалось из-под его влияния и стало самостоятельным, но только все оно с беззаботным гомоном летело дальше, удалясь от этого дома и сада Левингера, а здесь, внутри, стояла мертвая тишина, даже когда он говорил, словно он, едва шевеля губами, просто в буквальном смысле слова думает вслух, и это были мысли, абсолютно утратившие власть.

Лео какое-то время совсем не слушал, и только фраза о том, что теперь его очередь рассказывать, заставила его испугано встрепенуться: в чем дело, о чем он должен рассказывать? Они вопросительно смотрели друг на друга, но тут Левингер снова заговорил. Мы ошиблись, сказал он, я ведь думал, что ее скоро и след простынет, а она так и остается, и останется навеки. Лео нервно сглотнул, о чем дядюшка толкует, подумал он, Бога ради, да кто останется-то? Диктатура, сказал Левингер, обанкротилась, но люди слишком терпеливы. Теперь президент обещает всем это новое начало, эту abertura, постепенный, медленный переход к демократии, медленный — это точно, они очень ловко спекулируют на терпении людей, и это терпение приведет к тому, что в один прекрасный день обвинять будет уже некого. Все приспешники диктатуры превратятся в заслуженных бойцов за постепенное восстановление демократии. Диктатура будет превращаться в демократию так долго, что все в конце концов останется по-прежнему, все преступники времен диктатуры со всеми их преступлениями будут провозглашены героями «абертуры». Требуется только терпение, терпение остальных, и тогда можно уходить, чтобы остаться. Духовная честность отныне не будет цениться, слишком много времени прошло, а разум — Левингер махнул рукой, словно отбрасывая что-то, и закашлялся, это был приступ кашля, который заставлял его поникшее тело беспомощно вытягиваться, потом кашель внезапно прекратился, и Левингер уже снова сидел спокойно, покачивая головой и прижимая ко рту носовой платок, в который сплевывал мокроту. Это производило впечатление гнусной, отвратительной пародии на ту элегантность, с которой он раньше за едой промакивал салфеткой рот, прежде чем начать говорить. Он молчал, приходя в себя после приступа кашля.

Теперь Лео уже не мог противиться чувству сострадания, которое поднялось в нем — к самому себе. Такое ошеломляющее и сильное, что оно сразу превратилось в неистовую печаль. Он внезапно увидел — именно это его и шокировало — в Левингере себя самого, впервые сам увидел сходство, которое — он ничего об этом раньше не слышал — в кругу знакомых Левингера дало в свое время повод к колким замечаниям. Он ощутил это сходство не потому, что Левингер напомнил ему его смертельно больного отца, благодаря чему он видел теперь в Левингере своего отца, а в себе — его сына, а значит, обязан был походить на него. Лео усматривал скорее идейное сходство, которое в известной мере по экзистенциальным причинам может одинаковым образом запечатлеться в образе человека; теперь, когда Левингер утратил власть, силу воздействия, был в изоляции, когда он явно терпит крушение и от этого неудержимо быстро стареет, Лео снова обрел в нем себя. Пока внизу, в его доме, рабочие снимали со стен и уносили зеркала, в которых он в последнее время так часто себя видел, что собственный образ стоял перед его глазами отчетливее, чем бы ему хотелось, он вдруг узнал в Левингере свой истинный облик, как в зеркале, причем это было зеркало — наполовину кривое, наполовину волшебное, — способное открывать ужасающую перспективу будущего, которого у него не было. Смутившись, наполняясь цепенящим страхом, проникающим до кончиков пальцев, Лео медленно провел рукой по волосам и не ощутил успокоительного чувства тяжести и густоты, он видел редкие седые прядки, сквозь которые просвечивал череп Левингера. То, что ему приходилось смотреть на дядюшку Зе, не чувствуя в себе самом молодости, не чувствуя себя человеком, полным сил и надежд, перед которым распахнулся весь мир во все его времена, и только потому не обладающим могуществом и влиянием, что находится, собственно говоря, только в самом начале своего устремленного ввысь развития, то, что он сидел здесь, как две капли воды похожий на дядюшку Зе, и то, что у него появилось такое вот ощущение, приводило Лео в бешенство.

Ему захотелось уйти отсюда, встать и уйти.

Она и тебя лишила работы и карьеры, сказал Левингер, я неправильно оценил ситуацию, я думал, что ты только выиграл оттого, что диктатура лишила тебя возможности преподавать в университете. Но время проходит, ничего не меняется, не успеешь оглянуться — и уже слишком поздно. Но ты все-таки продолжаешь работать?

Да, сказал Лео.

Хорошо, интеллектуальная добросовестность требует времени, но время разрушает восприимчивость к интеллектуальной добросовестности.

Дядюшка Зе, сказал Лео, он хотел сказать, что ему пора, он не мог больше выдержать…

Может быть, ты опять дашь мне почитать что-нибудь из того, что ты написал, сказал Левингер, извини, я тебя перебил, я тебе слова не даю сказать, а сам хочу только одного — чтобы говорил ты.

Они посмотрели друг на друга, оба — беспомощные, как два отражения в зеркале; Лео не смог сказать, что ему пора идти, он попытался заставить себя встать, ему хотелось убежать от Левингера и от себя самого, и все же он не решался сейчас оставить одного ни Левингера, ни себя самого. Попытка Лео встать закончилась тем, что он закинул ногу на ногу, Левингер тоже почти одновременно с Лео закинул ногу на ногу, откашлялся и сказал: Не объяснишь ли ты мне, почему Юдифь покинула тебя?

Зеркала! сказал Лео так поспешно, что сам был поражен, а потом добавил менее уверенно: Мы расстались из-за зеркал. Это трудно объяснить.

Она повсюду развесила зеркала.

Мы вообще больше не виделись.

Ну-ка, еще про зеркала.

Это произошло бесспорно из-за зеркал.

Прежде всего из-за того. Волшебного зеркала.

Трудно объяснить.

Я смотрел в зеркало. Она смотрела из зеркала. У нее была своя теория про зеркала. Эта теория все разрушила. Что люди узнают друг друга, глядя в это зеркало.

Она верила в это. Могу себе представить.

Я ненавидел зеркала Юдифи.

Люди становятся настолько похожи друг на друга, что внезапно им хочется одиночества.

От этих зеркал Лео теперь избавился. Дом был пуст. Все вывезено, теперь оставалось избавиться от своей ненависти. С помощью работы. Вопреки всему, что произошло, и всему, что это может обозначать. Может быть, ненависть — более эффективная движущая сила, чем тоска. Она заставляет быть непреклонным по отношению к реальности, ставит критику на место утопии. Лео оглянулся вокруг. Этот пустой дом был новым началом. Так нужно было это понимать. Одно, по крайней мере, стало ему ясно, когда потерпела крах его утопия относительно совместной жизни с Юдифью, — проблема, которую раньше он никак не мог разрешить. Как он пришел к повороту назад, почему дух от точки своего полного воплощения отступил к исходной точке? Потому что претендовал на то, чтобы воплотиться на практике. Теперь он получил урок. История с Юдифью имела все же свой смысл. А большего ему и не надо. От всего остального он избавился. Воплощение философии в жизнь было началом ее конца. Вот с этого и должна начинаться его работа. И центральным, опорным пунктом будет снятие образования нравственностью, грубое, диктаторское отстаивание заблуждения, пока оно само не осознает себя на практике. И в конце — абсолютная бездуховность, всеобщая счастливая бесконечная глупость. Название работы: «Феноменология бездуховности. История исчезающего знания». Вот какую работу ему необходимо сейчас написать, работу, которая отражает историю со времен Гегеля и представляет собой попытку понять настоящее. Но где? На полу? У него дома теперь ничего не было, ни стола, ни стула, ничего такого, на чем можно было бы писать. Его белье лежало на полу в спальне, книги, бумага, карандаши лежали на полу в бывшем кабинете. А посреди гостиной будет стоять теперь эта скорбящая Богоматерь, гротескная деревянная скульптура на цоколе красного дерева; как неловко себя чувствовал Лео, когда Левингер буквально навязал ему ее. Лео находил эту вещь примитивной по исполнению, ее преувеличенный, воистину деревянный пафос был смехотворен. Четырнадцатый век, по словам Левингера, предположительно рейнская работа. Без всего этого мебельного апофеоза, сказал Левингер, эта скульптура должна хорошо смотреться в доме Лео и придаст его кабинету совершенно новый оттенок.

Лео хотел избавиться от абсурдного декорирования своей жизни и обставить ее в соответствии с принципами строжайшей разумности, и вот он стоял в своей гостиной, полностью лишенной мебели, посреди которой возвышалась эта столь же ужасная, сколь ценная скульптура.

По сути дела этот вечер, проведенный у дядюшки Зе, подумал Лео опять с каким-то тревожным чувством, был сильно увеличенным отражением и продолжением того, с чем он пытался покончить и что хотел оставить позади. Когда он предпринял беспомощную попытку объяснить, что в разрыве с Юдифью были повинны зеркала, Левингер кивнул и, немного подумав, сказал, что хочет показать Лео одну картину, которую до сих пор скрывал даже от него. Лео решил, что его объяснение оказалось, по-видимому, для дядюшки Зе совершенно непонятно или он просто не пожелал вдаваться в подробности, и Лео был рад этому, потому что Юдифь — это не та тема, на которой ему хотелось бы долго задерживаться. Но в то же время его раздражало, что Левингер был теперь явно не в состоянии говорить связно, не перескакивая с одной темы на другую, и это бесспорно было признаком деградации. Бесконечные коридоры этого огромного дома. По большой лестнице наверх, и снова коридор, еще одна лестница, на этот раз поуже, к мансарде, где Лео до сих пор еще никогда не бывал. По дороге — тирады Левингера против коварных актов мести, предпринятых диктатурой: ему предъявили фантастически высокую задолженность по налогам, потребовав оплаты налога с имущества за предшествующие годы, словно только теперь, когда они в нем больше не нуждаются, они сообразили, что он состоятельный человек, чистой воды вымогательство, просто они охотятся за моей коллекцией, сказал он, им нужна моя коллекция. Они и без того получат ее, я передам свою коллекцию безвозмездно Национальному музею, не всю, разумеется. Настоящие шедевры я оставлю себе, и они об этом ничего не узнают, таинственно, с заговорщическим видом пробормотал он, ведь они и знать ничего не могут об этих произведениях, они не представлены ни в каких репродукциях, не отражены в историях искусства и каталогах, не тиражированы на открытках, это, прошептал он, последние оригиналы во всем мире, который, задыхаясь от репродукций, не в состоянии воспринимать оригинальное творение, потому что может рассматривать его только как очередную копию, он покачал головой, иди же, сын мой, я покажу тебе один шедевр, он действительно единственный в своем роде, потому что увидеть его ты можешь только у меня и нигде больше.

Несмотря на то что Левингер, опираясь на его руку, шел медленными, нетвердыми шагами, Лео казалось, что он тянет его за собой и нетерпеливо подталкивает вперед; Лео становилось дурно от запаха мочи и, как ему казалось, разложения, который исходил от Левингера и смешивался с запахом рухляди и тлена этого огромного пустого дома. Левингер привел его в мансарду, и они подошли к занавесу во всю стену, на который сквозь большое косое окно в крыше мансарды падал яркий, но словно пропущенный сквозь фильтр свет полуденного марева Сан-Паулу.

Для каждого произведения искусства есть свой, предназначенный день, когда приходит пора с ним познакомиться, сказал Левингер, и мне кажется, что этот день настал и именно сегодня пора показать тебе эту картину. Он высвободил свою руку из-под руки Лео, шагнул вперед, прямо в этот льющийся через крышу свет, Лео видел, как сквозь редкие волосы на голове Левингера осветилась испещренная родимыми пятнами кожа. Левингер дернул за шнур, занавес быстро скользнул в сторону, и открылся вид на полотно, которое вспыхнуло перед глазами Лео так внезапно, словно это был диапозитив, спроецированный на экран. Скажи мне, что ты видишь.

Лео был, безусловно, потрясен, но он не мог понять, картиной ли или странностью обстановки, в которой ему ее показывали. К тому же у него так пучило живот, что его ненависть, в том числе и к самому себе, и его нетерпение становились от этого непереносимы, ведь Левингеру явно хотелось пробудить в нем чуть ли не священный восторг перед этим шедевром, тогда как необходимость постоянно контролировать свой организм по упомянутому тривиальному поводу отнимала все его силы. Беспомощно смотрел он на картину и желал только одного: быть столь же недосягаемым для всей банальности жизни, как та жизнь, которая состоит только из красок на холсте. На картине изображен был почти тучный бородатый мужчина лет сорока, с редеющими волосами, чувственным ртом, светлыми глазами, которые, как показалось Лео, напряженно застыли, силясь придать себе пророческое выражение. Что-то томительное исходило от этой картины в виде странного сияния; Лео затруднялся, как это выразить: пожалуй, вместе с тем что-то святое было в образе этого человека, впечатление, связанное, конечно, с тем странным балахоном, а может быть — ризой, в которую он был одет, наполовину Франциск Ассизский,[21] наполовину — Распутин. Лео не был профессиональным историком искусства, но в этом полотне он не мог не признать картину эпохи Венского модерна рубежа веков. Характерной чертой был контраст между натуралистической техникой портрета, той чуткой точностью, с которой были переданы голова и руки, и, с другой стороны, полной стилизованностью и неподвижностью техники плоскостного изображения окружения, костюма и пространства. За ризой не намечались очертания тела, не было никаких складок, она вся состояла из одних только скрещивающихся линий, и только нарушение логики орнамента давало впечатление контуров складок. Орнамент же, золотые и серебряные треугольники со вписанными в них стилизованными глазами, Лео воспринимал как натужную попытку придать картине надуманную символику и значительность. На плоском коричневом фоне рядами располагался орнамент из черных прямоугольников, который тоже шел не сплошь, потому что изображенный мужчина был вписан в черную рамку, внутри которой коричневый фон и черный орнамент не продолжались. В этом месте на картине проступала серебристая поверхность, другой фон, который, казалось, уводил куда-то в глубину, хотя выписанная на этом серебристом фоне фигура притягивала к себе основное внимание зрителя и поэтому выдвигалась на передний план.

Лео заметил нетерпение Левингера. Раньше, когда Лео был еще ребенком, дядюшка Зе, используя такие случаи, всегда старался выработать у него детальный и терпеливый взгляд на картину. Но сейчас не было повода ни для грустных воспоминаний, ни для того, чтобы испытать чувство облегчения. Ибо Лео чувствовал не метафизический трепет, а лишь рези в животе. И, несмотря на все нетерпение Левингера, все это продолжалось слишком долго.

Неужели это картина Климта?[22] спросил он.

Не картина Климта, а сам Климт.

Ты хочешь сказать, что на картине изображен Климт?

Верно.

И поэтому она осознанно написана в стиле Климта?

Да.

А кто автор?

Климт.

Значит, это автопортрет? Но, дядюшка Зе…

Почему Лео возражал? Возможно, из вежливости. Левингер явно хотел насладиться ошеломляющим впечатлением, которое произвела на него картина, а это было возможно только в том случае, если Лео выкажет недоверие, — как, этого не может быть, ведь всем слишком хорошо известно, что ни одного автопортрета Климта не существует, что Климт не любил автопортреты, выказывал и обосновывал свою неприязнь к ним.

Да, сказал Левингер, это слишком хорошо известно.

Лео спросил его, как к нему попала эта картина.

Это долгая история, сказал Левингер. Но если, задавая этот вопрос, ты имел в виду, что мне подсунули подделку и кто-то виртуозно имитировал стиль Климта, то я могу тебя успокоить. Это подлинный Климт. Ты ведь знаешь, что я последняя инстанция, которая решает, что подлинно, а что нет. Мои экспертные заключения признаны во всем мире. Если есть какие-то сомнения и противоречивые мнения относительно подлинности произведения, то полотно представляют мне для экспертизы. Музеи, галереи, аукционы, владельцы частных собраний дрожат перед моим приговором. Во всемирно известных полотнах, служивших магнитом для туристов в крупных музеях, я распознавал подделку, и они исчезали в запасниках. «Воин в золотом шлеме» — это вовсе не Рембрант, и я смог это доказать, известная «Буря на море», действительно впечатляющее полотно, но какой же это Брейгель? Нет. Никогда в жизни. Но этот Климт подлинный. Ошибка исключена. Мне легче было бы доказать, что все остальные картины Климта, в том числе «Поцелуй», на самом деле написаны его тещей.

Неужели дядюшка Зе сошел с ума? Или он всегда был сумасшедшим, а Лео заметил это только сейчас, когда его взгляд на реальность, освободившись от личных надежд и страстей, сделался неподкупнее и яснее? Лео не знал, что сказать. Ведь дядюшка Зе был единственным человеком, который у него остался, единственным, к кому он еще мог пойти, с кем мог поговорить, на кого мог надеяться, подумал Лео. Что же, теперь у него вообще никого не будет? Отстранение дядюшки Зе от управления банком, общественная изоляция, возраст, гнетущая обстановка этого немыслимо огромного дома, могло ли все это лишить человека разума? Или произошло наоборот, и власть, богатство, связанная с ними влиятельность дядюшки Зе сделали его безумным настолько, что он стал путать самого себя со всем миром, а интересы коллекционера — с правдой искусства и его рынка? И только теперь, лишенная власти и влиятельности, без ризы из золота и серебра, его суть предстала перед взором зрителя нагой и жалкой? Мыслимо ли это? Что все это означает? Зачем он показывал ему эту картину? Именно поэтому? Из-за этой идиотской серебряно-золотой хламиды всевластия, в которой Климт предположительно изобразил самого себя? У Лео не возникало никаких сомнений, что это подделка, новое платье голого короля Левингера, работа циничного ремесленника, заказанная обманщиком.

Конечно, ты совершенно прав, ты распознал истину, не правда ли, сказал Левингер, который отступил теперь назад, так что свет на него больше не падал и лицо его, казалось, помрачнело и как бы подернулось патиной. Никакого автопортрета Климта действительно не существует. На обороте почерком Климта указано название полотна, оно гласит: «Портрет моего отражения». Вот видишь, здесь такая черная рамка, это, конечно, зеркало. Оно висит на этой коричневой деревянной стене. Черные орнаменты — это инкрустация по дереву. Так что это отражение. Отсюда и раздражающее впечатление какой-то неправильности: хотя Климт смотрит с полотна, у зрителя нет такого чувства, что смотрит он на него. Да, несмотря на свой взгляд, направленный на зрителя, он, казалось, вообще не рассчитывает, что кто-то будет на него смотреть. Объяснение этой загадочной иллюзии в том и состоит, что это — отражение: глядя на вас с полотна, Климт смотрит на себя самого. Противостоит этому впечатлению орнамент с глазами на его ризе, который, будучи прерван расположением складок по всем направлениям, выражает всеохватное видение под любым углом зрения, — а это относится уже не только к своеобразию лица художника, но и к оформлению, воплощению, композиции, форме. Вот так.

Он замолчал, глядя на картину, когда вдруг поток света сверху начал ослабевать, — ушло ли солнце или набежало облачко — Левингер дернул за шнур, и картина исчезла за занавесом. Левингер взял Лео под руку и, опираясь на нее, повел его прочь из этого помещения, они сели отдохнуть в каком-то месте, откуда была видна пресловутая деревянная скульптура, которая стояла теперь в гостиной Лео. Впечатления, накопившиеся в душе Лео к этому моменту, вновь стали выплескиваться через край, их словно взбудоражил ветер страха. Левингер сейчас наверняка вернется к обсуждению Климта и при этом обязательно подберется к «Юдифи» Климта и соединит этот отраженный портрет с именем женщины, которая окружила его со всех сторон зеркалами. Неужели отныне его прошлое так и будет, словно перевернутое зеркальное отражение, взирать на него из глубины всего, что ему еще предстояло? Лео беспомощно смотрел на скорбящую Богоматерь, мучаясь от бурления внутренней жизни у себя в животе, как вдруг заметил, что Левингер уже давно вновь начал говорить.

…нечто общее, ты заметил это, Лео? Картина Климта 1907 года, то есть написанная в начале двадцатого века, и эта скульптура четырнадцатого века, ведь ничего общего не может быть у этих художников, ни в жизненной позиции, ни в жизненном опыте, в знаниях, намерениях, внешней реальности, кажется, ни по каким параметрам не сравнимы эти два произведения искусства, ни по теме, ни по намерениям художника, ни по материалу и форме, и все-таки что-то их соединяет, то, что характерно для искусства всех времен, то, что каждого, кто научится это видеть, мирит с историей и жизнью и в то же время рождает непримиримость к жизни, пока она опять не превратилась в рай. И вот получается — он встал и включил подсветку, которая выхватила пьету,[23] — позволь мне сформулировать это так: до этого, обсуждая портрет Климта, мы говорили о противоположности конкретного облика изображенного и формы его воплощения. А теперь посмотри на эту скульптурную группу, ты видишь ту же противоположность и синтез противоположного, воплотившиеся также и здесь, совсем другими средствами, смею заметить, но это есть решение той же самой проблемы. Посмотри на эти лица, на анатомию тел, здесь все не совпадает, в натуралистическом смысле, конечно; можно было бы сказать: это ошибки примитивного изображения — и вместе с тем о технической неумелости здесь не может быть и речи. Пусть искажения ужасны, но в картине целого они ужасающе прекрасны. Можно сказать, что художник осознанно, да, осознанно отступил от особенностей природы изображаемого. Как на полотне Климта особенный, индивидуальный взгляд художника падает на него самого, и взгляд этот освобождается для внешнего мира только с помощью художественного решения, посредством формального, в данном случае орнаментального решения образа, — так и здесь, в этой скульптуре, ты видишь отрешение фигур от их индивидуальности посредством формального воплощения, освобождающего их от природы, и вместе с тем — отчетливое отображение ран и страданий снимает с объективности и обобщенности сюжета его удаленность от всего человеческого. По-моему, именно это я и хотел сказать тебе, сын мой. Ничто из того, что с нами приключается, не имеет большего значения, чем вот это. Мир может погибнуть, мы этого даже не заметим, если только не возникнет другой, лучший мир. Только то, что имеет всеобщее значение, и при этом для каждого конкретного человека — его собственное, только это и важно. Вот то, что можно познать с помощью искусства: произведение имеет смысл только в том случае, если в сознании того, кто на него смотрит, оно становится видящим, слышащим, чувствующим органом человечества — человечества в каждом отдельном человеке.

В ушах Лео вновь отчетливо зазвучал голос Левингера, когда в своей пустой гостиной он взглянул на эту деревянную скульптуру. Говорил ли все это Левингер на самом деле? А может быть, Лео теперь пытается, чтобы как-то примириться со скульптурой и придать ее существованию в его комнате какой-то смысл, дополнить обрывки фраз, сказанных Левингером, собственными словесно оформленными выводами? Этого Лео сам не мог как следует вспомнить. Он в таком отупении сидел, пока Левингер говорил. Встрепенулся и очнулся он только тогда, когда дядюшка Зе сказал, что хочет передать ему эту скульптуру.

Почему ты не можешь принять ее от меня? Что значит — это слишком большая ценность? Если она будет стоять у тебя, это ни в коей мере не умалит ее ценности. К тому же я старый человек, материальная ценность и собственность не играют для меня больше никакой роли. Но, если нельзя иначе, я могу рассматривать ее как вещь, переданную во временное пользование. Ты доставишь мне этим радость и не вынужден будешь стыдиться ее стоимости, поскольку это не подарок. Поставь ее в свой кабинет. В светлом помещении, где нет больше прежнего засилья мебели, она будет хорошо смотреться и придаст комнате совершенно новый колорит. Возможно, ее присутствие будет стимулировать твою работу.

Работа Лео. Завтра же он займется восстановлением рабочей обстановки. В холодильнике он обнаружил бутылку водки и три бутылки пива. Так что ему как-то удалось проспать эту ночь на полу, не раздеваясь, сунув под голову пиджак вместо подушки. Это надо запомнить, подумал он, засыпая. Формально — беженец, по сути — вернувшийся домой. Наконец-то дома, то есть: в бесконечной дали от мира, от его банальных потребностей, от обывательского обустройства личной жизни.

Сначала Лео подумал о том, не завести ли письменный стол. Без этого о работе нечего и думать. Он раздраженно огляделся вокруг. Он не отказался бы сейчас сесть или лечь, но куда? Снова на пол? Ночь, которую он провел на полу, отзывалась затекшими конечностями и болью в мышцах. Он позвонил Левингеру и спросил, нельзя ли попросить обратно его старую кровать, которую он отдал, когда Юдифь переехала к нему.

Левингер обещал доставить ее сегодня же. Не нужно ли ему еще чего-нибудь из прежней мебели? Нет, ничего, сказал Лео, разве что шкаф для белья, больше ничего. Письменный стол? Нет, но, может быть, кухонный стол и стулья. Спасибо, сказал Лео, больше действительно ничего не нужно. Почему Лео не захотел забрать свой прежний письменный стол? Ведь тогда он мог бы сразу приняться за работу. Нет, только не этот стол. Ему нужен, подумал он, невинный письменный стол. Не тот, на который он только смотрел в апатии, ожидая, когда наконец Юдифь к нему переедет и даст ему возможность работать. А вдруг его прежний письменный стол, как только он на него посмотрит, вновь пробудит в нем прежнее чувство полной неработоспособности. А вот поиски и покупка нового, подходящего для него письменного стола будут первым шагом к началу работы. Он должен создать себе абсолютно рациональные условия труда. Лео решил превратить гостиную в свой кабинет. Это была самая большая и самая светлая комната, единственная, где были два окна. Зачем ему гостиная? Он хотел работать, а не жить; жить — что это вообще означает, чем занимаются, когда живут? К тому же эта комната была первой, куда входишь, когда переступаешь порог дома. Если это будет кабинет, то сразу станет ясно: здесь работают. Комната, конечно, должна быть обставлена строго функционально, только необходимый минимум, ничего такого, что не служило бы работе. Только в помещении, ничем не загроможденном, сосредоточенный дух сможет, ни на что не отвлекаясь, свободно развиваться. Лео попытался, вращая плечами, размять затылок. Боли в мышцах были так мучительны, с каким удовольствием он лег бы сейчас на удобный диван, чтобы расслабиться. Но дивана больше не было. Не было ничего, кроме этой скульптуры. Почти с завистью посмотрел он на страстотерпца, который покоился на коленях Богоматери. Лео сделал над собой усилие, он должен немедленно заняться добыванием письменного стола. Где лучше всего поставить новый письменный стол? Посреди комнаты? Это было бы внешним знаком того, что теперь работа бескомпромиссно стоит в центре его жизни. Вообще-то комната тогда станет меньше, и, возможно, это будет стеснять его во время работы. Или поставить стол к стене? Тогда придется все время упираться взглядом в стену. Стены. Они выглядели ужасно, повсюду крюки, на которых раньше висели зеркала; Лео показалось даже, что он видит их контуры в виде более светлых пятен на стене. Невольно перед его внутренним взором они вновь превратились в зеркала, от которых он избавился. Он пытался напрячь зрение, чтобы они исчезли, но ничего не получалось. В любом случае нужно прежде всего заново покрасить стены, подумал он, несомненно. Он взял телефонную книгу и стал звонить малярам, которые жили поблизости, пока не нашел одного, который согласился сейчас же прийти и составить предварительную смету. Лео был доволен собой. Какая активность. Даже крайне тяжелое физическое состояние не могло погасить его энергию. Так он бесспорно сможет быстро продвинуться в своей работе. В ожидании маляра он курил паломитас. От курения у него закружилась голова, ведь он еще ничего не ел. Пепел он стряхивал на пол. То, что вместе со всей обстановкой исчезнут и пепельницы, было для Лео неожиданностью. Это не играло никакой роли. Он в любом случае больше не будет спать на полу, ведь после ремонта его все равно еще придется мыть.

Маляр пришел. Лео сознательно разговаривал с ним повелительным тоном, чтобы не выставить себя снова дураком. Он решил не повторять свою ошибку. Никаких церемоний, никакого великодушия. Чтобы никакой трудяга не ухмылялся ему больше так гнусно, как тот водитель фургона. Ему необходимо было восстановить утраченное чувство собственного достоинства. Лео коротко объяснил маляру, что от него требуется, спросил о цене, презрительно отверг ту сумму, которую тот назвал, установил свою плату, гораздо ниже названной, и потребовал начать работу сегодня же.

Сразу после этого ему пришлось снова звонить, чтобы найти другого маляра.

И снова ждать.

Между тем ситуация начинала казаться Лео абсурдной. Шедевр, который созрел у него в голове, он не мог перенести на бумагу, потому что у него в кабинете не было ничего, кроме этой ужасной деревянной скульптуры. Его произведение должно изменить мир, но он не мог его написать, потому что мир был таким, каким он был. Был наполнен наглыми рабочими, от которых он при создании условий своего труда полностью зависел, тогда как сам был бессилен что-либо изменить.

Под конец Лео так ослабел от голода, так был измучен болями в мышцах и испытывал такую тошноту от курения, что беспомощно отдался во власть потоку речи того маляра, который пришел.

Сеньор не должен забывать, как подорожал один только материал, но он, так и быть, несмотря на инфляцию, сделает для сеньора работу по старой цене, но за материал сеньору все-таки придется кое-что доплатить, он предлагает сеньору действительно хорошую цену, особую цену, за первоклассную работу, сеньор останется доволен, говорил он, не глядя на Лео, непрерывно что-то осматривая в комнатах, то скреб что-то ногтем, то поглаживал рукой стену, потом с озабоченной задумчивостью покачал головой, трудная работа, что и говорить, но он ее сделает. Сразу начать никак невозможно, сказал он, у него заказы, на него спрос, он ведь делает все отлично, но через три недели он гарантирует — ну если это поздно, он понимает сеньора, может быть все же что-нибудь удастся сделать, всегда можно jeito, суметь, работы здесь не так много, можно сделать за один день, он может кое-что отодвинуть, тогда — послезавтра, в воскресенье, и в воскресенье же вечером все будет готово, но только если не надо заново перекрашивать двери, на двери уходит много времени, ну и конечно, это будет уже дороже. Лео потерял терпение и принял предложение маляра. Хорошо, в воскресенье, а двери не надо. Споры о цене Лео прекратил, когда маляр упомянул о своих многочисленных детях, которых он должен кормить, поэтому не может же он работать бесплатно, но он входит в положение сеньора и поэтому назначает особую цену.

Лео оставалось только радоваться тому, что удалось договориться о цене, лишь ненамного выше той, которую предложил первый маляр.

Наконец можно было заняться письменным столом. После жадно проглоченного завтрака снова появились рези в желудке и раздуло живот, Лео поехал в центр, на улицу Сан-Жоан. Совсем рядом с гостиницей, где он жил первое время, когда приехал в Сан-Паулу, бросился ему тогда в глаза большой комиссионный магазин, самый большой, какой он когда-либо видел. Он был уверен, что найдет там для себя за умеренную цену подержанный письменный стол хорошей работы, который ему понравится.

Комиссионный магазин Оликсаньо представлял собой огромный пропыленный склад, где, казалось, был любовно собран весь скарб всех жителей некоего вымершего городка средней величины. Лео пробирался по коридорам и штольням среди нагромождений мебели и завалов домашней утвари, шарахаясь от этого хлама и наполняясь унынием от его убогости, и уже собрался было уходить, когда к нему подошел продавец и предложил свою помощь. Может быть, сказались ломота во всем теле и усталость, усиленная смятением, когда он оказался в столь неприятном месте, но Лео пробормотал что-то об удобном кресле для чтения, и, возможно, найдется диван, или даже — гарнитур, с диваном, повторил Лео, почти умоляюще, он хотел сейчас только одного — уйти отсюда, оказаться на улице, сесть где-нибудь и при свете дня прийти в себя. Продавец с торжествующим видом повел его к гарнитуру, обитому кожей, в великолепном состоянии и дивной красоты, как он утверждал, хотя тот был погребен где-то под перевернутым обеденным столом и придавлен объемистым платяным шкафом. Того кусочка неровной простецкой скамьи, обтянутой грязным черным дерматином, было достаточно, чтобы Лео, поблагодарив, отказался и сделал попытку уйти. Но продавец этого не допустил. Опыт подсказывал ему, что Лео принадлежал к тому разряду покупателей, которые, если от них не отставать, способны выпутаться из подобной ситуации, только если что-нибудь купят. Внезапно объявились два помощника, которые по команде продавца принялись разбирать мебельную гору, а продавец многословно объяснял Лео, что он должен увидеть весь гарнитур целиком, он будет в восторге, им несложно его показать. Лео стало дурно от пыли и затхлого запаха мебели, от запаха пота, который исходил от продавца; матово-желтый, коричневатый свет, в его лучах кружились пылинки и струями расплывался дым сигарет, которые курили рабочие, этот свет подавлял его. Опасаясь, что рабочие, снимая мебель, его заденут, Лео старался отойти в сторону и все время натыкался на что-нибудь, и в конце концов почувствовал себя запертым, словно в камере, стены которой надвигались прямо на него. О покупке этого бесформенного гарнитура, обитого дерматином, разумеется, не могло быть и речи, впрочем, во время разгребания мебели промелькнули два кресла, к которым Лео проявил интерес только для вида, чтобы отвлечь продавца от этого ужасного гарнитура, навязывание которого превратилось в настоящий террор. Лео попробовал сесть в одно из кресел, оно оказалось на удивление удобным; облегченно вздохнув, он вытянул ноги и положил руки на мягкие подлокотники. Лео закрыл глаза, ему вообще больше не хотелось вставать. Оуро Прето, услышал он голос продавца, эти стулья из Оуро Прето, городка в Минас-Жерайс, настоящее бразильское барокко, услышал Лео, они составляют дивный гарнитур в комплекте с двуспальным диваном в том же стиле, он тоже стоит где-то здесь — Лео слышал голос продавца, слышал стук, грохот и треск, когда мебель снова начали двигать, слышал негромкое, напряженное кряхтение рабочих, короткие команды, звуки становились все тише, они тонули, как в вате, из которой, казалось, состояло теперь его сознание, услышал, наконец, громкое, торжествующее: Вот он, вот он, ну разве не красота! Лео открыл глаза, перед ним стоял диван, он долго смотрел на него, словно пытаясь вспомнить, где он его раньше видел, он надел очки, теперь он снова пришел в себя. В кабинете, даже если он оборудован строго функционально, обязательно должен быть такой гарнитур, подумал Лео, для чтения и для того, чтобы немного передохнуть после нескольких часов напряженной работы. Этот гарнитур в стиле барокко начинал ему нравиться, не только потому, что он, как ему казалось, гармонировал со скульптурой, — естественно, если быть не особенно придирчивым к чистоте стиля, — но и потому, что благодаря своему изяществу эта мебель не будет выглядеть громоздкой в его комнате. К тому же мебель довольно хорошо сохранилась, во всяком случае, обивка из красного шелка порвана нигде не была. Лео поинтересовался ценой. Продавец подсел к письменному столу, чтобы произвести какие-то замысловатые расчеты с помощью карманного калькулятора, — но Лео не стал следить за ними, потому что все его внимание переключилось на письменный стол. Это был секретер с выпуклой отодвигающейся крышкой, именно то, что ему, собственно говоря, было нужно, как он теперь понял. Вне всякого сомнения, он нашел свой письменный стол. Радуясь находке, он вдруг вспомнил цитату, которая его трогала и воодушевляла: Нравственный герой достигает цели, даже если он не идет к ней, потому что она дана ему в непосредственной очевидности. Ведь приблизительно в таких выражениях он писал об этом несколько лет назад, в одной своей работе о нравственности и образовании, тогда, когда думал, что Юдифь мертва. То, что он считал утраченным, списанным со счетов, возникло снова, и на это он мог опираться. Все это означало, что он снова может работать.

Я беру этот письменный стол, сказал Лео. А гарнитур? спросил продавец. Лео встал, с благодарностью посмотрел на кресло, в котором сидел, он чувствовал себя отдохнувшим, и сил у него прибавилось. Конечно, тоже беру, сказал он.

Охваченный внезапной эйфорией, он присмотрел еще маленький круглый столик с оправленной в металл столешницей, который довольно удачно гармонировал с гарнитуром. За небольшую доплату, с готовностью уверил продавец, мебель, разумеется, будет доставлена на дом. Договорились на ближайший понедельник.

Стены сияют белизной, они снова невинны. Мебель доставлена, в ящиках письменного стола лежит все необходимое. Испытывал ли Лео жажду деятельности? Да. Он решил устроить себе праздник. Приниматься сейчас за работу было уже слишком поздно. Начинать надо рано утром, подумал Лео, сразу после завтрака, день тоже должен быть невинен. Он стал кочевать из бара в бар и находил как нельзя лучше подходящим случаю, что начало его празднования пришлось на то время, которое в питейных заведениях обычно называют «happy hour», когда напитки отпускаются по льготной цене. Он выбирал только все самое изысканное, начал с шампанского, потом пил импортный багасо, вместо своей обычной бразильской пинги. Он пил слишком много, как человек, который хочет забыться. Юдифь. Ему вовсе не приходило в голову поддаться внезапной грусти, необъяснимой туманной депрессии. Он не хотел забывать, скорее он старался удержать в сознании тот факт, что у него сегодня праздник, и непрерывно помнить об этом и не забывать причину праздника, он пытался выучить наизусть, и чем больше напивался, тем больше упорства проявлял, одну фразу, которую потом, когда совершенно оглушил себя алкоголем и все забыл, он все-таки помнил. Торжествующе произносил он эту фразу, как пароль, который открывал врата рая: Завтра начинается значимая жизнь.

Ночной портье в маленькой гостинице в центре уже знал Лео, он не понял, что Лео сказал, да это его и не интересовало, он молча протянул ему ключ от комнаты и снова углубился в карточки футбольного тотализатора.

Когда Лео на следующий день вернулся домой, у него страшно болела голова. Ни в коем случае нельзя было сейчас себя жалеть. В этом отношении он был к себе очень строг. Он заставил себя заняться подробным анализом ситуации. Без сомнения, подумал он, ему придется пожертвовать этот день для восстановления формы, чтобы завтра, отдохнув, в полную силу приняться за работу.

Ему пришлось принести в жертву еще не один день. Все вновь и вновь выяснялось, что условия еще не вполне соответствовали идеальной рабочей атмосфере и необходимы были новые затраты времени и денег. Его книги до сих пор лежали на полу в прежнем кабинете. Он должен был разместить их в теперешнем кабинете. Но где? Снова на полу? Так он работать не мог. Какой же это порядок. Он будет непрерывно спотыкаться о разложенные книги, не находя того, что ему в данный момент нужно. Сначала надлежит отделить его книги от книг Юдифи. Их давным-давно уже пора было разделить. Беря в руки очередную книгу Юдифи, Лео всякий раз поражался, как он мог когда-то так идеализировать эту женщину. Декадентская литература, вроде Стерна, Пруста, Кафки, или эпигоны, вроде Мачадо де Ассис,[24] или декадентские эпигоны вроде Эрику Вериссиму. Это было чудовищно. Лео казалось, что он перелистывает страницы внутренней жизни Юдифи, где истина была написана черным по белому. Ему потребовалось много времени на эту работу, целая неделя, потому что он сразу начинал листать, а потом читать книги Юдифи, и всякий раз чувствовал себя словно отравленным самими этими текстами, теми фразами, которые Юдифь подчеркнула, и воспоминаниями о Юдифи, причем настолько, что вынужден был прерываться, выходить на улицу, проветривать мозги, что-нибудь выпивать и продолжать только уже на следующий день. Наконец все книги Юдифи были отобраны, запакованы в ящики и поставлены в прежнем кабинете. Но и теперь в его новом кабинете не было настоящего порядка. Его книги до сих пор лежали на полу. Он сознавал, что проблему валяющихся на полу книг надо решить разумно и окончательно, всякие половинчатые решения совсем собьют его с толку. Он вспомнил о магазине на улице Ибирапуера, где ему тогда, когда он сопровождал Юдифь, одержимую страстью к покупке мебели, бросился в глаза необычайно богатый выбор книжных шкафов и полок. Он должен, думал Лео, проявить настойчивость и поехать в этот магазин. Как-никак он находился на историческом рубеже своего развития: он наконец был свободен, чтобы работать. Теперь он мог все делать только совершенно правильно или совершенно неправильно. И вовсе не случайно его работа — в каком-то смысле идеальный философский труд — заставляла его создавать идеальные условия для работы. Он не мог противостоять этой тенденции только из соображений личного удобства. Кроме того, подумал он с каким-то особым чувством, это была наполовину эйфория, наполовину грусть, кроме того, теперь действительно конец был не за горами: ведь это должна быть последняя необходимая покупка. Итак, он поехал в этот мебельный магазин и выбрал там два книжных шкафа, которые, как и его письменный стол, были из красного дерева и поэтому, как он считал, хорошо подходили к письменному столу. У шкафов были застекленные дверцы, которые предохранят его книги от пыли. За стеклами был натянут зеленый шелк, что Лео считал в высшей степени разумным: благодаря этому книги не будут у него на виду и не смогут его подавлять и лишать энергии, поскольку они представляют собой уже законченные произведения, а он над своим произведением только работает. В этих шкафах книги будут знать свое место и свою цену, они будут здесь закрыты, убраны, пока ему не понадобится консультация. Он купил эти шкафы, уже на следующее утро они были доставлены. Остаток дня Лео провел за расстановкой своих книг. Некоторые из книг, которые он обтирал от пыли и собирался поставить на место, он открывал и начинал читать, сначала стоя, потом — удобно расположившись на диване, положив ноги на стул, и тогда в какие-то моменты бывал так счастлив, что внезапно терял способность читать дальше, а начинал любовно разглядывать книгу, которую держал в руках. Наступила ночь, ни одной книги на полу больше не оставалось, в кабинете был наведен законченный функциональный порядок. Лео расхаживал по комнате, покуривая паломитас и воображая, как он завтра с утра начнет писать свою работу. Деревянный пол скрипел. Это раздражало Лео. Вдруг этот скрип будет мешать ему сосредоточиться. Его работа. Он не может допустить никаких помех. Он попытался полностью сосредоточиться только на работе. «Система науки», подумал Лео, автор — Леопольд Иоахим Зингер. «Последняя часть», думал он, «Феноменология бездуховности. История исчезающего знания», думал он, возвращаясь к этому мысленно с такой интенсивностью, что в своем воображении увидел этот заголовок уже напечатанным на обложке завершенной книги. Он должен был думать дальше, этот процесс доставлял ему наслаждение. Теперь он видел эту книгу в витринах книжных магазинов, видел корешок книги — Зингер «Феноменология» — на всевозможных книжных полках и в книжных шкафах: каких только шкафов и полок здесь не было, целый арсенал, который он видел накануне в магазине, где купил свои шкафы. Полки всевозможных стилей, мифическая сборная всемирная библиотека, все полки пусты в ожидании его книги, которая делала ненужными все остальные книги, вот все полки наполнились его книгами и тут же снова опустели, потому что все люди стали читать его книгу, с напряженной сосредоточенностью, которая, возникнув у многих людей разом, была так сильна, что в мире царил один только звук — звук шелеста страниц и скрипа. В разных местах доски скрипели по-разному. Лео в раздражении остановился. Он так и знал. Этот скрип будет его отвлекать и наталкивать на посторонние мысли. Теперь он стал методично ходить по комнате, на каждом шагу надавливая ногой на доски, чтобы проверить, какие из них особенно опасны и скрипят громче всего и где у него под ногами надежный пол, который мало или совсем не скрипел. Он хотел найти идеальный путь по этой комнате, по которому он мог спокойно шагать, погрузившись в мысли, не опасаясь, что его сосредоточенность что-то разрушит. Через некоторое время он в отчаянии прекратил свои попытки. Оптимального пути не было. В глубоком раздумье он вознамерился выглянуть в окно, как обычно поступают главные герои художественных произведений, — и увидел себя самого. Этого он не предусмотрел. Ночью окна превращались в зеркала, неприятное обстоятельство, которое может полностью разрушить его работоспособность, к тому же именно в те важные вечерние и ночные часы, в которые его вдохновение, как у всех людей творческого труда, максимально. Требовалось незамедлительно найти решение, иначе о работе нечего было и думать. Без промедления он отправился в бар, пока не напился и не устал до такой степени, что заснул сразу.

На следующий день Лео поехал в «Иотапетес», где был самый большой выбор тканей во всем городе, убежденный в том, что найдет там нужный материал для портьер. Он чувствовал себя вымотанным и лишенным сил. Почти всю свою энергию он уже израсходовал, еще не успев воплотить ее в работу. Он снова ехал в магазин, снова занимался оборудованием жилья. Он, призванный написать труд о конце истории, не мог справиться с созданием условий для его написания. Он чувствовал себя как белка в колесе, которая бежит изо всех сил, но не двигается с места. Конечно, в этом была виновата Юдифь, без сомнения. С ее мебельного безумия все и пошло. Это она заставила его крутиться в колесе. Теперь он вынужден безостановочно мотаться по магазинам, чтобы закончить оформление интерьера. Нет, решительно подумал он, еще одно последнее усилие, портьеры, которыми он сможет завесить зеркальные стекла своих окон, и тогда он выскочит из колеса Юдифи, и его работа начнет продвигаться вперед. Огромный выбор так сбил с толку Лео, что он, беспомощно отдавшись в руки продавца, излучающего дружелюбие, позволил навязать себе баснословно дорогой красный портьерный шелк. Пусть, думал он, эта ткань по цвету и фактуре подходит к моему гарнитуру. Потом он купил толстое покрытие для пола, тоже красного цвета, потому что соответствие цвета казалось ему единственной опорой для быстрого решения. На раскрой и подготовку портьер, а также на укладку покрытия требовалась неделя. Лео провел это время в ресторанах и барах, где сидел, как в залах ожидания.

Когда он, наконец, оказался в своем кабинете, то пришел в ужас. В этой комнате было слишком много красного цвета. Напрашивающиеся ассоциации он от себя гнал. Конечно, он к этому привыкнет, думал он. Вскоре подавляющая доминанта красного цвета перестанет его пугать, через короткое время она будет казаться ему естественным, вдохновенным выражением его мира. Только он ни в коем случае не должен думать при этом об адском огне, или о крови, лучше всего вообще ни о чем не думать, скорее уж об утренней заре и о прогрессе. О том прогрессе, который определенно принесет его работа. Зато пол больше не скрипел. И в окнах Лео уже не отражался. И вообще, когда он будет отрывать взгляд от работы, пусть сосредоточивает его на невинной гладкой белизне стен. Стены. Вот новая проблема. Лео заметил, что стены покрылись трещинами, которые он немедленно исследовал, сильно встревожившись. Краска вздулась и начинала отслаиваться целыми кусками величиной с тарелку, как только Лео слегка нажимал на поверхность. Маляр наверняка неаккуратно снял или вообще оставил старую краску, поэтому подсыхающая новая краска вообще не держалась. Это была катастрофа. Мысль, что нужно все красить заново, была для Лео непереносима. Но и оставить все так, как есть, нельзя. Целыми днями Лео смотрел на стену и спрашивал себя, что делать. Наконец он пригласил обойщика. Он выбрал обои в тонкую зеленую вертикальную полоску, зеленое должно было служить противовесом обилию красного в комнате, к тому же этот цвет гармонировал с зеленым шелком в книжных шкафах. Лео пристально следил за работой обойщика и его помощника, чтобы избежать новых казусов. Когда они закончили, он, как ни странно, почувствовал не облегчение, а даже какую-то печаль. Если бы и его труд был так же осязаем, как труд обойщиков! Лео было приятно смотреть, как они работают, и вскоре он начал завидовать им, что они могут ухватить руками то, с чем работают, и что их приемы и технология сразу дают видимый результат. Если бы он мог черпать из своих мыслей, как обойщик черпает клейстер, если бы его тезисы могли разворачиваться так же просто, как рулоны обоев, если бы его теории мира так убедительно и естественно могли быть представлены на всеобщее обозрение, как эти безукоризненно оклеенные обоями стены. Лео старался себя урезонить и посмотреть на эти стены холодным взглядом человека, который должен приступить к важной работе. А что если его будут раздражать эти бесконечные зеленые полоски на стенах? И вообще — полоски. Не напоминает ли это тюремную решетку? Было ли такое сравнение надуманным, или это действительно мешало? После нескольких дней раздумья и поисков он нашел в антикварном магазине красивый большой гобелен, который повесил в комнате на ту стену, где стоял гарнитур. Безусловно, это улучшение, но еще не завершение оформления. Потолок, который, конечно, обоями заклеен не был, казался голым и был весь в трещинах. Лео купил люстру в венецианском стиле, и хотя он был не уверен в том, что воспоминания о Венеции для него приятны, эта люстра в любом случае сразу привлекала к себе внимание, как только Лео смотрел вверх. Тем самым проблема растрескавшегося потолка была отчасти решена. Мог ли он приступить к работе? Еще нет. Доминанта красного цвета в комнате по-прежнему доставляла ему хлопоты. В этой комнате было слишком много красного, портьеры, пол, обивка стульев. Когда Лео глядел на кровь, выступавшую, словно крупные гроздья, из ран Христа, ему всегда казалось, что вся комната в крови. Это был полный абсурд, и оставаться так не могло. Он купил толстый зеленый ковер, под цвет обоев, и положил его поверх красного покрытия пола.

Комната имела теперь весьма своеобразный вид. Совсем не так представлял себе Лео свой идеальный кабинет. С другой стороны, он никогда в конкретных деталях и не представлял себе свой идеальный кабинет. Он сам все так обставил, развил собственную динамику, которой все его покупки только покорно подчинялись. И вот Лео стоял и не знал, радоваться ли ему, что он наконец-то покончил со всем этим делом, или же горевать, потому что результат оказался вот таким. Если эта комната обладает идеальными условиями труда, создать которые вынудила его предстоящая работа, то он не знал… он мучительно подыскивал слова, в любом случае он хотел уйти от мысли, что тогда он не знает, придает ли он теперь прежнее значение своей работе. Тут зазвонил телефон. Это была Юдифь.

Лео мгновенно замер, услышав ее голос. Он застыл, словно оледенел от волнения, и любое неосторожное слово могло разбить его вдребезги. Как он поживает? Он был настолько вне себя, что и ответ тоже принялся искать вне себя. Он огляделся. С этой комнатой действительно ничего больше нельзя было поделать. Он увидел залитого кровью мученика на коленях Богоматери.

Ты же знаешь, каких мучений стоит мне моя работа, сказал он. Но подготовку я завершил, осталось только переписать все начисто. Лео еще не признался себе в этом, но он уже предчувствовал, что все это неправда.

Юдифь хотела забрать свои книги. Она нашла маленький домик в Бруклине, поблизости от оружейного завода, где Лео жил раньше. Она, как она сказала, в общем и целом уже устроилась, и единственное, чего ей не хватает — это книг.

Лео предложил привезти ей книги на машине.

Дом Юдифи. В гостиной не было ничего, кроме двуспального дивана, на самой середине комнаты, прямо под свисающей с потолка лампочкой без абажура. На полу проигрыватель и несколько пластинок. В спальне только кровать и шкаф. Во второй спальне, которую Юдифь использовала как кабинет, стояли письменный стол и стул. И все. Поставь ящики просто вот здесь на пол, сказала Юдифь, я потом достану книги, которые мне нужны. Лео огляделся и хотел было воскликнуть: Да, вот здесь бы я остался. Он ни за что на свете не хотел возвращаться к себе домой. Его собственный кабинет казался ему теперь полным абсурдом. Он хотел уничтожить в своем доме все следы Юдифи и тем самым создал условия, которые не подходили ему самому. Здесь же, напротив, все было так, словно…

Хочешь cafezinho, Лео?

Да, не откажусь, Юдифь вышла, и Лео сел к письменному столу. Да, так он себе это и представлял, все было точно так, если он вообще в состоянии был что-либо конкретно представить. В то же время и представлять ничего было не надо. Разве в самом начале, когда он приехал в Бразилию, он не жил так? В таких вот подходящих ему спартанских условиях, в которых вне всякого сомнения мог развиваться его дух, чего тогда не получилось только потому, что он должен был поначалу заниматься продажей земельных участков. И запах пороха. Запах Юдифи. Лео готов был заплакать. Глаза его действительно увлажнились, он несколько раз быстро моргнул. Здесь он был дома — и никогда не будет иметь право на этот дом. Он снова вернулся к началу, но не для того, чтобы получить право еще раз начать все сначала, но только для того, чтобы увидеть, что он все делал неправильно. Если бы Юдифь не переселилась к нему, а, наоборот, он сейчас переселился бы к Юдифи…

Ты совсем не хотела забрать свою мебель? спросил Лео, когда Юдифь принесла кофе, поставила поднос на письменный стол и, поскольку сесть больше было не на что, встала рядом с ним.

Нет, зачем, сказала Юдифь, мне одной вполне достаточно того, что здесь есть. Это та мебель, которая была у меня в комнате, в доме моих родителей, так сказать, мебель моего детства, больше мне ничего не надо.

Лео ощутил усталость и подумал, что ему никогда больше от нее не избавиться, потому что это — последняя великая усталость. Дома он бы погулял в саду — что ему еще делать? — там, припоминал он, было убежище, когда он играл в lampião, а вот дерево Обломова, под которым я лежал, мечтая об академической карьере. Приходя к Юдифи, я сидел бы в этом по-спартански обставленном доме в Бруклине среди запаха пороха. Здесь началась моя взрослая жизнь, впервые вдали от матери, возвышенные мечты о великой любви и великой удаче. Юдифь тоже вернулась сюда, по сути это тоже комната ее детства, перенесенная из родительского дома, здесь она мечтала о Вене и обо всем таком прочем, о чем они там еще вместе мечтали, — все это тогда им еще предстояло, а теперь было позади, потому что они жили только воспоминаниями о том времени, когда это в действительности им еще предстояло. Не хватало только кафе «Спорт».

Недалеко от дома Юдифи, на улице Адольфо Пиньейро, недавно открыли новый бар. Бар Эсперанса. Она хотела сходить туда с Лео. Там они могли бы немного выпить и поговорить.

О старых временах?

Почему бы и нет?

Вот именно, почему нет?

Бар Эсперанса принадлежал выходцу из Вены, поэтому он очень скоро стал местом, где собирались австрийцы, живущие в Сан-Паулу. Он был чем-то вроде кафе «Спорт» в Вене, представляя собой его антипод, потому что его посещали в основном иностранцы. Завсегдатаев можно было разделить на две группы, одну составляли австрийские предприниматели, дельцы, служащие международных концернов. И совсем другую — художники и интеллектуалы, что объяснялось тем, что Освальд, владелец бара, был известным в Сан-Паулу художником. Вырученные с продажи картин деньги после одной из его выставок, имевшей большой успех, и позволили ему купить этот бар. Между обеими группами — после некоторого количества принятого спиртного, что в конечном счете выливалось в грандиозные попойки — устанавливалось гармоническое взаимопонимание и согласие относительно собственного превосходства над местными, которых презрительно называли «бразильяшками». С увеличением количества выпитого гармония нарушалась, и стороны переходили к взаимным насмешкам и оскорблениям. Художники обвиняли дельцов в эстетической и интеллектуальной неосведомленности, которая превосходила необразованность неграмотных «бразильяшек». Они насмехались над дурным тоном нуворишей, которые принялись ввозить из Австрии крестьянские дома, чтобы произвести впечатление на «бразильяшек», или радостно откликались на приглашение ополоумевшего австрийского консула посетить концерты Венского хора мальчиков, чтобы потом выслушивать от супруг бразильских миллионеров комплименты австрийской культуре. Предприниматели же потешались над непрактичностью и наивностью художников, которым давно пришлось бы переселиться к «бразильяшкам» в favelas, если бы не пособия и стипендии, которые они получали из Австрии; они называли интеллектуалов тунеядцами и болтунами, поддерживающими вздорные теории, абсолютно несостоятельные на практике, которую они, предприниматели, конечно, знали лучше художников. Напряженность дискуссий колебалась в диапазоне от «Послушай, приятель» до «Ах ты, ублюдок». По мере поглощения спиртного, которое подавал сам Освальд, восстанавливались братские отношения, все громче звучали взаимные заверения в том, как все-таки сильно они превосходят «оставшихся там» в жизненном опыте и насколько провинциальны их земляки, которые до сих пор еще живут в Австрии. И к моменту закрытия бара устанавливалась, наконец, атмосфера своего рода всеобщей эйфории, которая питалась умильным и сладостным осознанием того, что пусть нет им нигде пристанища, но они везде — элита. Одним словом, это были абсолютно нормальные конъюнктурные эмигрантские бредни, которые в баре Эсперанса находили питательную почву, и всякий здравомыслящий человек сразу убрался бы отсюда подальше.

Лео стал в этом баре завсегдатаем.

Для него атмосфера бара таила в себе нечто соблазнительное, от чего он никак не мог отказаться. Этот бар был, как ни странно это звучит, прямо-таки создан для него. Впервые в жизни он получил всеобщее признание. Превратности и перипетии его жизни выстроились в этом баре в картину триумфа, который он отмечал здесь ежедневно до самого закрытия бара. Он был единственным посетителем, которого признавали оба лагеря, а значит, в каком-то смысле, весь мир этого заведения. Предприниматели чтили его как протеже старейшины банковского дела Левингера, который и сам достиг определенного уровня богатства. А интеллектуалы чтили в нем не только личного друга легендарного коллекционера Левингера, но и как старого рубаку «Критической теории», который, как в этих кругах отлично помнили, в прежние времена приобрел некоторую известность благодаря авангардистскому толкованию Гегеля и который сегодня без труда может сделать основательный доклад на любую тему.

Очень скоро за Лео в баре Эсперанса закрепилось прозвище «профессор», в котором выразилось признание интеллектуалами его духовного уровня, а предпринимателями — его деловой карьеры.

Для одних он был свободным гением, для других — человеком, достигшим экономического процветания, и Лео ничего не оставалось, кроме как радоваться этому счастью, однако счастливое чувство испарялось сразу, как только бар закрывался и он возвращался домой, но это заставляло его теперь постоянно стремиться в этот бар.

Однажды, когда он пьяный, но еще с принесенным из бара задором, переступил рано утром порог своей квартиры и вошел в кабинет, настолько запыленный, что на столешнице письменного стола он мог спокойно писать пальцем, ему пришло в голову, что этот кабинет — единственный его труд, который он довел до конца. Произведение всей моей жизни, подумал он. Собственно говоря, надо было бы показывать его посетителям за небольшие деньги как овеществленное воплощение апорий[25] существования интеллектуала. Или, подумал он, наливая себе водки, после которой он должен сразу заснуть, или можно попытаться продать эту комнату музею современного искусства.

На следующий день, на трезвую голову, он уже не считал эти свои утренние мысли остроумными, но, к счастью, тут же снова о них забыл.

С Юдифью произошло то самое ужасное, что Лео мог предвидеть заранее: между ними установились отношения старых друзей, и все прошлое, все то, что приводило к непрерывным размолвкам, служило теперь надежной смазкой. Для Лео бар Эсперанса стал действительно средоточием его жизненных интересов, Лео и Юдифь воспринимали здесь как старую супружескую пару, хотя супругами они на самом деле никогда не были, союз двух пенсионеров, решивших уступить, наконец, место молодежи, успехи которой они обсуждали, не теряя при этом постоянно поддерживаемой бодрости, дававшей им возможность в любой момент взять штурвал в свои руки. Обманчива она была, эта видимость прочного союза, они слишком хорошо знали, что ни один из них никогда не держал в руках штурвала, что давало повод к взаимным циничным упрекам, которые, если они становились слишком близки к истине и слишком задевали за живое, перерастали в печальные объяснения в любви.

Иногда они даже спали вместе и, раздеваясь, с горячим пристрастием выспрашивали друг у друга, кто из молодых посетителей бара им сегодня понравился, после чего в обиде и гневе поворачивались спиной друг к другу, пытаясь заснуть. Юдифь начала нюхать кокаин, она быстро попала в зависимость от этого наркотика, который вводил ее в состояние эйфории и, самое главное, казалось, на какое-то время освобождал ее ото сна, которого она так боялась. Лео упрекал ее за это, а она в ответ обвиняла его в пристрастии к алкоголю. Юдифь начала сильно худеть от кокаина, Лео — от пьянства, было такое впечатление, будто они решили постепенно, килограмм за килограммом, исчезнуть с лица земли.

Юдифь потеряла надежду найти хоть какую-нибудь работу по своей специальности, она зарабатывала на жизнь уроками немецкого на курсах иностранных языков. Между делом, ни на что не претендуя и не связывая с этим никаких надежд, она начала писать исследование о Лоренсе Стерне, может быть, чтобы сохранить уважение к себе, или в качестве активной терапии, чтобы заполнить часы бессонницы. Лео, естественно, находил в этом историко-логическую закономерность: Вернувшись в комнату своего детства, говорил он, она как раз и должна стремиться перечесть книгу, которую больше всего любила в детстве.

Лео отказался от мысли писать продолжение «Феноменологии» Гегеля, ему достаточно было должности профессора в баре, которая, во всяком случае, давала ему чувство, что он в каком-то смысле исполнил свой замысел. Жаль, сказала Юдифь, пятнадцать лет мир напрасно ждал, когда Лео усовершенствует его.

Это был союз двух гибнущих, которые, губя себя, вкушали от своей гибели.

Прощание на улице перед баром, после закрытия. Юдифь погладила Лео по голове и спросила, ходит ли он до сих пор на массаж. Да, сказал Лео, и, целуя ее, прижал свое лицо к ее шее, так, чтобы не видеть ее сейчас, но чтобы перед глазами всплыл образ той, прежней Юдифи. На этом все могло бы и закончиться, если бы в баре Эсперанса не появилось новое лицо.

Знакомство Юдифи и Лео с этим человеком сопровождалось взрывным эффектом. Это был выстрел, но в конечном счете — взрывной эффект. Сначала вечер в баре проходил относительно спокойно, если не считать того, что Лео и Юдифь спорили. Юдифь уже вдохнула в туалете щепотку кокаина, и, когда она вернулась к стойке, Лео сразу это заметил. Она казалась очень возбужденной, и Лео приходил от этого в чрезвычайное раздражение. Это было состояние опьянения, которое нельзя было сравнить с опьянением от водки, какая-то нервозная вибрация, подпольное опьянение. Он собрался было отчитать ее, когда дверь распахнулась и в бар ворвался оборванец лет тридцати с оружием в руках. Всем оставаться на месте! заорал он. Он встал, широко расставив ноги, медленно водя во все стороны пистолетом в вытянутой руке. На нем были застиранная футболка, рваные джинсы, кеды. Свалявшиеся волосы. Его кожа, по-видимому смуглая, приобрела грязно-серый оттенок, какой бывает на фасадах тесно стоящих домов в центре города.

Такие налеты в последнее время в крупных бразильских городах стали случаться все чаще и чаще. Нужда росла. Многие не имели никакой надежды получить работу и постоянный заработок. Любой заработок, большего не требовалось. Пособий по безработице не было. Налеты на рестораны были не так опасны, как налеты на банки. Эти отчаявшиеся люди, desesperados, которые в ресторанах отнимали у посетителей деньги и украшения, да вдобавок прихватывали что-нибудь из съестного на кухне, не считали, что наносят этим кому-нибудь ущерб. Ведь жертвы после этого снова сядут в свои автомобили и отправятся в свои роскошные дома или квартиры, а на следующий день, если им захочется, снова пойдут в ресторан. Это не жертвы. Вот он, этот парень — жертва.

В баре наступила мертвая тишина. Хотя все уже слышали или читали об этих налетах, все, как они потом друг другу признавались, были застигнуты врасплох. Этот налет был необычным вдвойне: во-первых, потому что дело происходило в таком квартале, где не было почти никаких злачных мест, и, во-вторых, потому что нападающий был один. Он один просто не в состоянии был непрерывно держать под прицелом всех посетителей. Он потребовал выложить бумажники, часы и украшения. Он поставил на стол пластиковый пакет: бросайте все туда, живо! Он отступил на несколько шагов назад, к стойке, сделал рукой с пистолетом энергичный сметающий жест, требуя, чтобы все, кто стоял у стойки, ушли оттуда и встали рядом с остальными. Люди медленно, один за другим, стали проходить мимо него, как вдруг он, возможно, привлеченный каким-то звуком, нервно обернулся и направил пистолет на столики. В этот момент он стоял прямо перед Юдифью, спиной к ней.

Я бы никогда в жизни этого не сделала, рассказывала она потом, если бы прямо перед этим не приняла кокаин. Я действовала слишком быстро, чтобы себя контролировать, сама идея, ощущение непобедимости и поступок, все это произошло сразу. Она превратилась в кающуюся героиню. Потому что ей было жаль этого человека, и потому что она только потом сообразила, какой опасности подвергла остальных посетителей.

Она взяла со стойки бутылку пинги и ударила налетчика по голове.

Дальше все тоже происходило, казалось, одновременно: бутылка разбилась, раздался выстрел, человек упал, один из посетителей вскрикнул и тоже упал. Поднялся всеобщий крик.

Налетчик был уже не опасен. Окровавленный, он без сознания лежал на полу. Освальд взял пистолет и вызвал полицию. Все окружили раненого посетителя, это был молодой человек, которого никто не знал, он пришел в бар впервые. Он лежал навзничь, упершись головой в стену, подтянув одну ногу к животу и скрестив на животе руки. Казалось, он спит в какой-то неудобной позе, изо всех сил сдавливая низ живота. Предполагали, что пуля попала ему в живот. Юдифи стало дурно, она села.

Он жив! услышала она чей-то голос. Он жив! Он жив! Его надо положить по-другому, он может захлебнуться, когда голова у него так закинута. Ради Бога, не надо, это очень опасно, если есть внутренние повреждения! Верно, верно, его надо оставить так, пока не приедет полиция! Ему не нужна полиция, ему нужна скорая помощь, скорую уже вызвали? Он у нас захлебнется, я закончил курсы первой помощи, и, нет, перестаньте, пожалуйста, сами будете отвечать. Крови не видно, кровотечения у него нет. Это голос Лео. Юдифь встала и принялась пробираться сквозь толпу. В это мгновение молодой человек открыл глаза и улыбнулся, наполовину удивленно, наполовину застенчиво. Удивленные возгласы. Он осторожно встал и принялся осматривать себя. Стало так тихо, как в начале налета. Никто не шевелился. Вас ранило? спросил наконец Лео.

Не знаю, сказал молодой человек, раздался выстрел, потом я почувствовал удар вот сюда, в бедро, ох, что у меня с головой, сказал он, массируя затылок. Он отвернул полу пиджака и стал разглядывать свое левое бедро, вот сюда, сказал он, но ничего не было, ни дырки от пули, ни крови. Странно, сказал он, я думал, что… и… и потом меня так отбросило, он снова потер затылок, и я, наверное, ударился головой о стену, и дальше я уже ничего не помню. В крайнем случае, сказал он, разглядывая пиджак, она попала вот сюда. Нет, вы только посмотрите! Нет, это просто невероятно! В кармане его пиджака была видна маленькая, почти незаметная дырочка, он сунул руку в карман и вынул книгу, в которой, как все сразу убедились, и застряла пуля. Книгу Лео сразу узнал. Это была «Феноменология духа» Гегеля. Издание в черном переплете с объемистым комментарием, такое же было и у Лео.

Общий шок и немое удивление разрешились облегченным, почти истерическим хохотом, и в этот момент как раз подъехала полиция. Через некоторое время причина столь своеобразного настроения, царившего здесь, стала понятна и ей. Недоверчиво покачивая головой, полицейский, тот, что помоложе, рассматривал пулевое отверстие в книге. А этот самый Гегель, спросил он наконец, ухмыляясь, он и другие книги писал? Может быть у него есть еще что-нибудь от сердца? Я имею в виду, я всегда боюсь, что пуля угодит мне в сердце.

По рации вызвали полицейский автобус, который доставил всех, кто был в баре, в ближайший полицейский участок, где они должны были дать buletinho de ocorrencia — свидетельские показания. В полицейской дежурке, освещенной мертвящим неоновым светом, перед двумя полицейскими, которые сидели за шаткими столами и строчили на допотопных пишущих машинках, настроение у всех быстро испортилось. Через открытую дверь было видно, как по коридору грубо волокут или, подталкивая в спину, ведут каких-то покачивающихся людей, пьяных и полуголых трансвеститов. Юдифь все время посматривала на эту дверь, ей казалось, что она смотрит на экран и камера с громким стрекотом крутит пленку, на которой появляются и вновь исчезают небритые подбородки, рты с выбитыми зубами, синяки под глазами. Лео стоял рядом с Юдифью и, стараясь успокоить ее, то и дело сжимал ее руку. Он испытывал страх, ведь полицейские могли обнаружить, что она накачалась кокаином. Казалось, в этом помещении стоит абсолютная тишина, хотя все время звучали то вопросы, то ответы и оба полицейских стучали по клавишам машинок. После бара Эсперанса это местечко для нас — бар Безнадежность, сказал тот самый паренек, которого чуть не подстрелили. Несколько человек ответили ему на его вымученную шутку вымученными улыбками.

Когда всех допросили и все подписали свои показания, каждый постарался поскорее уйти.

Внезапно Лео, Юдифь и этот молодой человек оказались одни на ночной улице возле полицейского участка. А не пойти ли нам куда-нибудь промочить горло? спросил Лео. Ничего не имек против, сказал молодой человек, я как раз не знал, чем мне сейчас заняться. Это было начало — нет, не дружбы, это было начало их отношений.

Они обнаружили маленькую забегаловку совсем рядом, что-то вроде гаража, с обыкновенной в таких случаях хромированной стойкой и привинченными к полу табуретами, а перед ними, на бетонированной площадке, несколько складных металлических столов и облезлых, бурых от ржавчины стульев с остатками желтого лака. Кафе находилось напротив большого, ярко освещенного универмага «Иотапетес», но Лео не обращал на него внимания. Заказали полдюжины перепелов и пиво.

Юношу звали Роман Гиланиан, он был из Вены. Ему было двадцать шесть лет, несколько больше, чем предполагал Лео. Он был талантливым молодым человеком, «Феноменология» Гегеля в кармане — о чем тут говорить! Но в голове у него явно гулял ветер.

Страшно подумать, что было бы, сказала Юдифь, если бы у вас в кармане не оказалось книги. Тогда я была бы виновата в том, что вы…

Как знать, может быть появится и другая возможность для меня стать вашей жертвой, сказал Роман и поклонился Юдифи, по-детски вытаращив глаза.

Ну что ж, сказал Лео, он нервно откашлялся, так вот что я хотел сказать. Лео проявлял нетерпение. Он хотел узнать о Романе побольше, чем он занимается, как объяснить то, что он носит в кармане «Феноменологию» Гегеля.

Роман рассказал, что приехал в Сан-Паулу совсем недавно. Он работает в университете.

Вы преподаете философию? спросил Лео.

Нет, сказал Роман, австрийскую литературу, я преподаватель на кафедре германистики.

А Гегеля вы читаете для удовольствия? недоверчиво спросил Лео.

Нет, но я был бы вам очень благодарен, если бы вы показали мне, как надо читать Гегеля, чтобы получать удовольствие, сказал Роман. В общем, это странная история, продолжал он, я боюсь, вы мне не поверите. С другой стороны, после всего, что случилось…

Расскажите, сказал Лео. Да-да, рассказывай, сказала Юдифь.

Ну хорошо, сказал он, вся эта история произошла не так давно в Вене, прямо перед моим отъездом, и задела меня самого только отчасти. Раз в неделю я играл в футбол в одной компании любителей. Естественно, в контактных линзах, сказал он, заметив, что Лео и Юдифь бросают удивленные взгляды на его очки с толстыми стеклами, кроме того, как я уже сказал, это были игры исключительно для удовольствия и развлечения, там собирались одни только любители, бить по мячу как следует никто не умел. Было одно лишь исключение: это наш вратарь. Блох — так его звали — был раньше знаменитым вратарем в одном из клубов высшей лиги, но он был слишком нечестолюбив, чтобы сделать настоящую спортивную карьеру и разбогатеть. Он был блестящим вратарем с великолепной реакцией, но — и об этом нужно обязательно сказать заранее — я никогда не замечал, что он был человек с фантазией. Наоборот. Все, кто был с ним знаком, знали, что ему никогда не придет в голову себя как вратаря сравнить, скажем, с тигром. Тигр из Шпенадльвизе, или что-нибудь в этом роде. Ничего подобного.

Для него тигр был тигром, а вратарь вратарем. Вообще по профессии он был монтер. Тоже деятельность, которая, прямо скажем, фантазию не будит. Знаете ли вы, чем, собственно, монтер занимается? Вот видите. Даже само название профессии не дает пищи воображению. Ну хорошо. История началась после одного матча, который мы выиграли только благодаря тому, что Блох не пропустил ни одного мяча. Ему удавалось брать или отбивать самые верные, самые каверзные мячи. Хотя, как бывший профессионал, он был, так сказать, образованным вратарем, гораздо лучше тех, которые обычно играют за любительские команды, но, с другой стороны, в любительских матчах вратарь значительно чаще попадает в безнадежные ситуации, потому что защитники, как правило грузные и неповоротливые игроки, непрерывно допускают ошибки и то и дело дают нападающим соперника шанс забить, который может использовать даже самый неопытный любитель, а защита вратаря не прикрывает. Я рискну утверждать, что ни один из самых лучших современных вратарей, таких, как Дино Зофф, или Зепп Майер, или Фридль Консилиа, не смогли бы защитить нашу команду от гола в этом матче. После игры мы, как обычно, пошли еще посидеть в кафе. Пошли с нами и несколько игроков из команды соперников. Вы можете себе представить, что виртуозная игра Блоха обсуждалась и восхвалялась достаточно. Вдруг Блох сказал: какое же это искусство, ловить рукой кожаный мяч. Мы подумали было, что он из скромности хочет принизить свои достижения, как он вдруг начал говорить что-то о духе и материи, о том, что действительность не может устоять перед духом, и так далее, я тогда удивился его выражениям, когда он сказал, что мол, следовательно, абсолютное знание должно абсолютно подчинять себе реальность. Все в мире функционирует по одному и тому же принципу, говорил Блох, это, так сказать, один-единственный дух, который одинаково проявляет себя как в политике, так и в религии, искусстве, нравственности, общении, торговле, промышленности — и в спорте. Абсолютный дух производит все объективное из себя самого и держит все в своей миролюбивой власти. Другими словами, говорил Блох, если материальный мир управляется духом, то дух, продвигаясь по пути к абсолютному, может делать с материей все, что захочет. Он может даже самую агрессивную материю удерживать в своей миролюбивой власти. Он может это запросто доказать, сказал он, и не только с помощью кожаного мяча. В это мгновение Блох встал, вынул револьвер и поднял его. Вы не можете себе представить смятение в кафе. Смотрите, сказал Блох, сейчас я поймаю зубами выпущенную в меня пулю. По воле случая он стоял рядом со мной, поэтому он сунул мне в руку револьвер, отошел на несколько шагов и крикнул: Стреляй в меня, давай, нажимай курок. Конечно, я не мог этого сделать, я просто не мог в него выстрелить. Я беспомощно держал в руках оружие, когда игрок из команды соперников крикнул мне, чтобы я спокойно нажимал на курок, потому что револьвер, по всей видимости, вообще не заряжен. Ах, не заряжен, крикнул Блох, подскочил ко мне, вырвал у меня из рук револьвер и выстрелил в висящую на стене картину, на которой был изображен трубящий олень в лесу. Пуля сделала в картине дырку, как раз в том месте, где было изображено туловище оленя. Пожалуйста, сказал Блох тому парню, который сомневался, что оружие заряжено, он заряжен! Но, как известно, ни олень, ни картина духом не обладают, я боюсь, что и ты против пули шансов не имеешь, парень. Теперь он сунул револьвер в руки тому парню и сказал: Наберись храбрости и стреляй, прямо мне в лицо. Он развернулся и пошел в конец того зала, где мы сидели. И как все-таки ужасно люди реагировали, в том числе и я. Одни хотели просто интересного зрелища и кричали: Стреляй! Стреляй! Другие, которым все это было не по душе, просто сидели, застыв, не шевелились и ничего не говорили. Никто не сделал попытки отнять у парня оружие или разрядить его, успокоить Блоха и тех, кто с ним спорил. Царила атмосфера предвкушения чего-то страшного, как будто все это происходило в кино. Блох стоял, высоко подняв голову, руки по швам. Безумец нажал курок. Блох сделал хватательное движение ртом и затем подошел к нашему столу с сильно растянутыми губами, как будто судорожно пытался изобразить улыбку перед фотографом. В зубах он держал пулю. Он обошел нас всех и всем улыбался той же улыбкой, показывая пулю. Потом вынул пулю изо рта, прокричал: Мелкие душонки! и вышел.

После этого, конечно, разгорелась жаркая дискуссия. Возможно, предположил кто-то, боевым был только первый патрон, второй был холостой, и Блох, незаметно для нас, пользуясь нашим волнением, положил в рот пулю, которую носил при себе. Но, возражали ему, Блох же не мог знать, что в него не выстрелят сразу по первому требованию, ведь тогда пуля после первого выстрела, которая угодила в картину, досталась бы ему. Дискуссия могла длиться бесконечно, наконец Петер, самый медлительный и задумчивый из всех нас — во время игры мы обычно ставили его в защиту, и именно благодаря ему у нашего вратаря Блоха было столько хлопот, по вине Петера Блоху в этот день пришлось брать даже одиннадцатиметровый, — итак, Петер сказал, что он вполне может представить себе, что материальный мир вдруг потерял для Блоха всякое значение и все, что касается этого мира, превратилось просто в слова, которые вне самих себя потеряли для него всякое значение. Блох не пулю поймал зубами, сказал Петер, он поймал ртом слово. Слово «пуля». Посмотрите, сказал он, я так тоже могу. И он вынул из кармана пиджака шариковую ручку — отсюда у нее и название такое — шариковая! сказал он, и написал слово «пуля» на картонном кружке, который после этого зажал в зубах. С картонкой во рту он испуганным взглядом посмотрел на нас. Тут все с облегчением разразились хохотом. С этим трюком ты можешь выступать в цирке, Петер, воскликнул кто-то, отчего веселье еще больше разгорелось. Тогда, значит, револьвер — это шариковая ручка, прокричал кто-то, а другой добавил: а олень — это картонный кружок, каждый старался превзойти другого и сострить посмешнее. Однако пора и честь знать, сказал хозяин заведения и потребовал возмещения убытков — за испорченную картину и стену. Ну дальше я подробно рассказывать не буду. Я, во всяком случае, не мог отделаться от пережитого одними шутками, которыми остальные шумно пытались заглушить свою растерянность. Эта история не выходила у меня из головы, и через несколько дней я пересказал ее одному коллеге из Института философии, с которым мы частенько беседовали. Разумеется, он мне не поверил. Ловко придумано, сказал он, действительно остроумно. Я клялся ему, что это произошло на самом деле, что я все видел своими глазами, и снова спросил, что он об этом думает при условии, что эта история произошла на самом деле. Ну, в таком случае я бы сказал, что это был трюк, заявил он. Он задумчиво посмотрел на меня и спросил: Вы не выдумали эту историю? Нет, сказал я. А знаете ли вы, что во всем этом особенно странно? спросил он. Что человека зовут Блох. Вы знаете немецкого философа Эрнста Блоха? Он как-то написал, что есть всего два автора, а именно Карл Май и Гегель, все остальное только помесь. Вот так, а историю о человеке, который мог поймать зубами пулю, я знаю от Карла Мая, из его рассказа «Волшебная вода», а эти пояснения по поводу абсолютного духа, конечно, напоминают мне о Гегеле, о его «Феноменологии духа».

Можете себе представить мое замешательство. Именно по этой причине я и купил Гегеля, и, конечно, Карла Мая тоже. Для меня все это было какой-то загадкой. То, что Блоха действительно звали Блох, я знал совершенно точно. У Карла Мая я прочитал, как делается этот трюк с пулей, зажатой в зубах, и решил в следующее воскресенье, когда мы снова будем играть в футбол, поговорить об этом с Блохом. Но он не пришел. И через неделю тоже не пришел. Никто не знал, почему его не было, никто не знал и его номера телефона. Я уже думал, что больше ничего никогда о нем не услышу, но спустя несколько дней прочитал о нем в газете. Монтер Блох, писала газета, зверски убил кассиршу кинотеатра. «Злодей оказался безработным», писала газета, характерным языком нашей прессы. Через несколько дней о Блохе кричали заголовки всех австрийских газет. Блох бежал из Вены, но где-то его опознали, началась погоня, усиленному наряду полиции удалось окружить его в Регельсбруннере, под Веной. Он хотел укрыться в подлеске. Полиция, которая прочесывала местность, наконец обнаружила его, с помощью нескольких предупредительных выстрелов полицейские пытались заставить отчаянно убегавшего Блоха остановиться и сдаться. Газеты писали, что Блох, несмотря на безнадежность своего положения, не прислушался к призывам полиции сдаться и даже пытался отстреливаться. Наконец один из полицейских сделал прицельный выстрел, которым Блох и был убит. Когда полицейские перевернули лежавший лицом вниз труп, чтобы его осмотреть, они увидели, что губы его были растянуты в подобие улыбки. А между зубами была зажата смертоносная пуля. Блох был убит выстрелом в голову, пуля прострелила затылок, вошла в ротовую полость и застряла между зубами. Полицейский, сделавший так называемый выстрел на поражение, согласно утверждению газеты, оправдывался тем, что выстрел был произведен из соображений вынужденной обороны, ибо, как он заявил, Блох был вооружен до зубов. Ну вот, сказал Роман, с тех пор я и пытаюсь читать Гегеля, и в каком-то смысле эта история настигла меня сегодня. На Лео этот рассказ произвел, конечно, большое впечатление, хотя он и не был уверен, стоит ли этому всерьез верить. Так или иначе, сегодняшние события в баре доказывали, что в действительности может произойти самое невероятное. Лео хотелось верить во все это. К тому же со временем появлялось все больше оснований верить Роману, потому что он явно был мастер попадать в самые невероятные истории. Однажды он сидел на табуретке у стойки в баре — и упал. Он даже не был пьян. Он просто качался на этой табуретке и вдруг потерял равновесие. Через несколько дней после этого он, выйдя из бара, на этот раз действительно сильно выпивши, стал перебегать улицу прямо перед машиной, да так неосторожно, что шоферу пришлось резко затормозить, чтобы не наехать на него. Машина остановилась в полуметре от Романа, который, в состоянии шока, сделал прыжок в сторону, в то время как другая машина, которая ехала сзади, с грохотом наехала на первую. Свидетелями сцены были два посетителя, которые тут же вернулись в бар, чтобы об этом рассказать. Потом Роман с одной своей сослуживицей поехал на выходные к морю — и их машина сорвалась с моста в реку. При этом с ним ничего не случилось. После своего возвращения он показал Лео снимок разбитой машины. Вскоре после этого несколько дней Роман не появлялся, и Лео напрасно его ждал. Куда запропастился Роман, спросил он Юдифь. Я ему звонила, сообщила Юдифь, он сказал, что у него сифилис и ему нужно принимать пенициллин…

Быть этого не может, сказал Лео, он считал, что такого не может быть, чтобы Роман принимал пенициллин, для Лео сифилис относился к ауре гениальности, от которой медикаментами защититься нельзя.

Да, сказала Юдифь, он с одной из этих дешевых проституток, что толкутся перед университетом, ну, попробовал завязать отношения. Так или иначе, он говорит, что ему не очень-то нравится стоять у стойки бара и не иметь возможности выпить.

А почему ты сегодня пьешь одну только минеральную воду? спросил Лео.

Потому что не хочу пить каждый день, сказала Юдифь, я ведь не такой алкоголик, как ты.

Прекрати, сказал Лео.

Оттого, что не было Романа, Лео теперь беспокоился куда больше, чем если бы в бар как-нибудь не пришла Юдифь. Больше всего в Романе его привлекало то, что он преподает в университете. Тот факт, что теперь, когда военный режим ослабил гайки, приглашен молодой человек из Вены, чтобы читать лекции в университете, тогда как у него самого не было никаких перспектив снова попытаться сделать университетскую карьеру, сорванную военными, занимал все мысли Лео. У него появилась идея фикс — сделать Романа своим учеником. Он чувствовал почти пьянящее удовлетворение при мысли, что он, неудавшийся профессор, сможет повлиять на формирование того поколения, которое сейчас приходит ему на смену, найти действенный метод влияния хитрым путем, вопреки диктату истории. В связи с этим он, конечно, считал все те противоречия, которые ему мешали в Романе, его странности и незрелость необходимыми и соответствующими задаче. Роман еще не сложился как человек, а ведь ученик именно таким и должен быть, чтобы учитель мог сформировать его и наставить на путь истинный. Главная проблема заключалась в том, что Роман при всех своих выдающихся интеллектуальных задатках был не в меру жизнелюбив, он просто сам искал на свою голову приключений. Те переплеты, в которые он непрерывно попадал, не прилагая к этому никаких усилий, явно не утоляли его страсть. Так, например, в один прекрасный день он пожелал познакомиться поближе с favela. Он просто вошел на территорию одной из них, под выразительным названием «Buraco quente» — «Горячая дыра».

Нет, сказал Лео, когда Роман поведал ему об этом, он смотрел на него растерянно, словно сомневался в том, что Роман еще жив и сам, во плоти, стоит у стойки.

Да, ответил Роман. Он рассказал, что был даже приглашен на churrasco — нечто вроде шашлыка. Для Лео оставалось загадкой, как Роману удалось развеять недоверие faveleiros. Он покачал головой. И представьте себе только, профессор, мы запиваем еду питой, этой ядовитой дешевой водкой из бутылок с откидными пробками, и я уже пьян в стельку, как вдруг до меня начинает доходить, что я съел кошку. Ведь мяса они купить не могут, поэтому ловят и жарят кошек, которых вокруг полно.

Churascinho de gato, сказал Лео, шашлык из кошки, ужасно, ну и что, вас, конечно, вырвало?

Нет, сказал Роман, зачем, и никого вокруг не рвало, и…

При близком предметном знакомстве с нищетой, сказал Лео, не достигаешь никакого нового качества, которое выходило бы за пределы всеобщего чувства сострадания, а им обладает любое нравственное создание. А причины нищеты при посещении конкретной favela также остаются скрытыми. Так что это было совершенно бесполезно. Я думаю, вы извлекли из этого урок.

Да я, право, не знаю, профессор, сказал Роман, в любом случае это было очень интересно.

Рассказы Романа о любовных похождениях тоже сильно выводили Лео из себя. Не потому что в том виде, как Роман их рассказывал, они были наивны, они принципиально противоречили представлению Лео о духе, аскетично преданном учению.

Роман рассказывал, что он уже несколько раз был в Бока. Я никогда не ходил к проституткам, я имею в виду — в Вене, я никогда бы до этого не додумался. Но здесь, сияя, говорил он, любая проститутка гораздо нежнее, чем все мои прежние, так сказать, обычные подружки, которые были у меня в Вене.

Сколько их еще у него будет, думал Лео, мельком вспоминая, как он сам проводил время в Вене.

Бесспорно, восхищение Романа кварталом Бока представляло собой не что иное, как потребность нагнать упущенное, но теперь, когда речь шла о том, чтобы углубить философские познания Романа, эту потребность надо было отставить в сторону.

О том, что он может как-нибудь случайно встретиться с Романом в Бока, он и думать не хотел. Он громогласно порицал склонность Романа идеализировать девушек из Бока, практически скатываясь тем самым к принципиальной лжи. Он изложил свою концепцию значимой жизни, которая представляла собой радикальную противоположность эпикурейской и легковесной жизни.

Я вовсе не монах, сказал Лео, но…

Вот почему ты так активно борешься с монашеской «тонзурой», сказала Юдифь.

Юдифь, ну перестань.

По счастью, Роман, в этих очках с толстыми стеклами, со своими угловатыми, неуверенными движениями, не выглядел как любимец женщин, считал Лео. Либо Юдифь по-другому его воспринимала, либо она, просто чтобы позлить Лео, делала вид, что считает иначе. Во всяком случае, иногда она проявляла к нему явную благосклонность, открыто флиртовала с ним — и тогда полностью подчиняла его себе. В такие моменты Лео приходил от ревности в бешенство. Он тут же пытался полностью переключить внимание Романа на себя, даже брал его за руку, втолковывая что-то. Но Юдифь постоянно прерывала монологи Лео едкими замечаниями, вроде: Этот тезис, Лео, ты так часто излагаешь, может быть ты наконец его запишешь?

Юдифь, прекрати, прошу тебя.

Романа, которого читать Гегеля заставил случай, Лео все время старался склонить, вопреки жизни, к систематическому изучению Гегеля. Лео показал Роману немецкую книжную лавку в Сан-Паулу, где он мог приобрести новый экземпляр «Феноменологии». Лео постоянно произносил в баре целые доклады о Гегеле, он пытался показать Роману, что Гегеля действительно можно читать с удовольствием, причем это удовольствие возникнет тогда, когда при чтении Гегеля Роман будет мысленно сочетать прочитанное с теорией Лео. Теория Лео выйдет в мир по лестнице академической карьеры Романа, станет действенной, как бомба с часовым механизмом. Лео был одержим этой идеей. Уже вполне вообразив себя учителем, он даже продумывал уроки, которые регулярно задавал Роману на дом.

Сравните главу о состоянии права в «Феноменологии» с выписками Карла Маркса из Джеймса и Милля, и скажите мне завтра, что вам при этом бросилось в глаза!

Поначалу эти отношения развивались в высшей степени благополучно. Роман был человеком полностью лишенным ориентировки. Все свои школьные годы, как он однажды поведал Лео, он провел в Вене в интернате. Это было все равно что двенадцать лет тюрьмы, сказал он. После выпускных экзаменов, то есть после того, как его выпустили на волю, он оказался совершенно неподготовленным к жизни и, соответственно, до нее не дорос. Ему было уже восемнадцать лет, но у него от волнения начинало бешено биться сердце, когда в кафе он должен был сам заказать чашку кофе с молоком. Он краснел, когда с ним кто-нибудь заговаривал. В восемнадцать лет он впервые сел в трамвай. От боязни заблудиться он заранее навел справки о дороге и узнал, что ему нужно ехать до кольца, а потом пересаживаться на другой трамвай. Чтобы уж точно не ошибиться, рассказывал Роман, он, садясь в трамвай, спросил у кондуктора: Скажите, пожалуйста, я доеду до кольца?

Годы учебы в университете были временем, которого как раз хватило на то, чтобы эту учебу закончить и понять, что он ничего не знает, но что он должен все знать и понимать, чтобы быть более защищенным, чтобы вести себя уверенно и самостоятельно. Поэтому Лео действительно мог быть для Романа авторитетом, дававшим ему ощущение, что он может обучиться разумному взгляду на мир, которым этот авторитет владеет по крайней мере в такой степени, что имеет для каждого феномена разумное объяснение, которого не встретишь в газетах.

Уже очень скоро о Романе никто не отзывался иначе, как о «любимом ученике профессора». Он восхищался Лео, слушал его охотно и с восторгом, а если в чем-то и возражал, то только по недоразумению, например, если он рассказывал какую-то историю, а он это очень любил, то, к ужасу Лео, всегда начинал ее словами: Представьте себе, профессор, что со мной вчера приключилось…

Лео не сразу заметил это, а уж понять ему вообще не довелось: отношения учитель — ученик все в его жизни поставили с ног на голову. Но сначала казалось, что Лео наконец-то стоит обеими ногами на твердой почве реальности и при этом даже в какой-то мере счастлив.

Его спокойная дружба с Юдифью. Его реалистически смиренная удовлетворенность ролью профессора из бара. Ныне с этим было покончено. С Юдифью он спорил теперь непрерывно. Ее иронические замечания, которые раньше были для него знаком их особой близости, в присутствии Романа приводили его в ярость. Научно-педагогические задачи, к выполнению которых Лео чувствовал себя призванным, порождали у него состояние эйфории. Что бы Юдифь ни говорила, Лео воспринимал это как попытку разрушить его эйфорию, принизить его в глазах Романа, подорвать его авторитет, отвлечь на себя внимание Романа. Лео не мог этого перенести, особенно в тех случаях, когда стрелы Юдифи попадали в цель.

Бедный Лео, сказала как-то Юдифь, у тебя теперь даже ученик есть, а книги все нет.

Она высмеивала его за то, что он не знал, как ему поступать с той независимостью и той свободой, которые достались ему вместе с богатством, он и книгу свою не пишет, и не способен жить в свое удовольствие. Твое единственное удовольствие, Лео, заключается в том, чтобы говорить об этой книге.

У Юдифи вечно не хватало денег. Уроки немецкого не покрывали ее расходов на кокаин. Хотя она всегда утверждала, что человек не попадает в зависимость от кокаина, но по крайней мере психологическая зависимость от него вскоре стала так сильна, что она просила денег даже у Лео. Лео, зная, для чего ей нужны деньги, из принципиальных соображений, чтобы не сказать — из любви к ней, денег ей не давал. Но теперь он стал регулярно оказывать ей великодушную помощь. Потому что знал: когда у Юдифи были деньги и она могла купить порошок, то целыми днями не показывалась в баре. Если раньше ее отсутствие его тревожило, то теперь он был этому даже рад: только бы она оставила его в покое и не сбивала с толку Романа. В полное замешательство он приходил лишь тогда, когда и Роман не являлся. Тогда он чувствовал себя обманутым всем миром, лишенным своей основной функции, своего влияния, и был охвачен чувством бессмысленности жизни, от которого этот бар еще недавно его надежно ограждал. Он быстрее, чем обычно, напивался, раздраженно реагировал на идиотские разговоры и дрязги в баре и из общепризнанного средоточия всех интересов, которое примиряло разные лагеря, превращался в брюзгу, который одинаково агрессивно обругивал всех.

Однажды Лео узнал, что Юдифь и Роман встретились в каком-то другом баре и по этой причине оба не пришли в Эсперансу. На следующий день он устроил Юдифи сцену, — конечно, не в присутствии Романа — заявив, что Юдифь не должна забывать: она годится Роману в матери.

Ты говоришь так только потому, что очень хотел бы стать его отцом, сказала Юдифь, не так ли, Роман — твой сын, твое творение, твое произведение. И одновременно, как это бывает с сыновьями, он — твой продолжатель, твой представитель, который обязан доделать то, что ты не доделал.

Юдифь, пожалуйста, прекрати. Ни слова больше, закричал он так громко, что все в баре на мгновение притихли.

Когда пришел Роман и, наивно глядя на Лео сквозь толстые стекла, с восторгом стал рассказывать о том, что с ним вчера приключилось, Лео был настолько выбит из колеи, что ему лишь с большим трудом удалось вновь направить разговор на разумные предметы и продолжить изложение своей теории.

Если Лео и обладал когда-нибудь представлением о реальности, то теперь он утратил его полностью. Его стариковская мудрость была, как вспыхнувшая солома. Вот она прогорела, и все без сожаления смотрят на золу. Не только Юдифь окончательно устала от него. В баре его положение тоже пошатнулось. То, как Лео вился вокруг Романа и как отгонял Юдифь, стало предметом шуток и насмешливых комментариев. А разнузданная манера буйствовать и ругать всех и вся, когда он бывал в баре один, привела к открытой враждебности. Прозвище «профессор» приобрело отчетливо иронический, если не презрительный оттенок.

Лео пора было заметить, что таким образом он в какой-то мере разрушил эмоциональные основы своей жизни. Но у него был Роман. Роман воплощал надежду Лео на реабилитацию того, о чем он размышлял всю жизнь, надежду на последующее воздействие его теории на весь мир. Какое дело было Лео до настроений в баре Эсперанса? Сначала Роман будет преподавать в университете в Сан-Паулу, находясь под влиянием теории Лео. Потом он вернется в Вену, чтобы преподавать там. И это только начало. В душе Лео полагал, что рано или поздно одна страна за другой, одно любознательное поколение за другим заразится его идеями. Перед ними весь свет не устоит.

Роман действительно находил интересным то, как Лео объясняет ему мир. Его легко было увлечь. Но он находил интересным и многое другое, его увлекали и другие, увлекала Юдифь со своим кокаином, соблазняло все, что попадалось ему на пути, на что он натыкался, нечетко различая детали сквозь толстые стекла. У него пропало желание ходить каждый вечер в бар Эсперанса, когда вокруг было еще так много интересного, к тому же профессор как-то слишком уж сильно наседал на него.

Лео, находясь теперь в баре почти в полной изоляции, пристраивался у самого края стойки. Он размышлял. Проблема, думал он, бесспорно заключается в том, что он не может дать Роману никакого письменного изложения своей теории. Не могло быть сомнений в том, что Роман — серьезно мыслящий и трудолюбивый человек. Поэтому он, конечно, привык к академическим правилам игры. Это означало, что каждый тезис должен существовать в такой форме, чтобы его можно было проверить, чтобы каждую цитату могли прочесть и другие. И это вполне разумно, думал Лео; ему было мало, чтобы теория действовала, ее действенность должна была быть связана с его именем. Из этого следовало, что он все-таки должен написать свой труд. Никакого другого выхода не было. Его труд. Он отчетливо видел его перед собой.

Благодаря докладам, которые Лео регулярно читал Роману, он на самом деле существенно продвинулся вперед. Он стал конкретнее и пластичнее, яснее в деталях. Лео подумал, что не случайно именно теперь он сможет его написать. Ему надо было прежде освободиться от своей сосредоточенности на Юдифи, в том числе и в негативном плане. Его труд, чтобы возникнуть, нуждался в такой объективации.

Счет! крикнул Лео. Прошло так много времени, пока ему, наконец, принесли счет, что из смеси его нетерпеливой ярости и мании величия на мгновение родилась мысль о том, чтобы просто-напросто купить этот бар и закрыть его насовсем. Ему самому он больше никогда, по всей видимости, не понадобится.

Он даже не стал вытирать пыль с письменного стола, из страха, что за одним потянется другое и в конце концов это приведет к многодневному переустройству его кабинета. Он на самом деле хотел только одного: писать. Но после стольких лет, в течение которых он не писал, он утратил тот навык и привычку, без которых он скатится на уровень наивного и неискушенного новичка. Он приступил к скурпулезной отделке первой фразы, пока не сделал ее такой запутанной и сложной, что отказался от нее. Он решил начать цитатой, длинной цитатой, и очень скоро впал в эйфорию, переписывая ее: белый лист бумаги заполняли строчки, он писал. Но не успел он закрыть кавычки, как прежняя беда снова посетила его. Возможно, вопреки всему что-нибудь и возникло бы, если бы Лео потратил на это время, если бы у него было терпение. Но как раз времени-то у него, как ему казалось, и не было. Ему хотелось просто перенести свою работу из головы на бумагу. Она требовалась срочно, пока у него под рукой был Роман. Время — этого у него было достаточно в течение предшествующих пятнадцати лет. Теперь времени больше не было. В этой работе речь шла о целом. Эта работа означала, что он хочет взяться за целое. Он ни секунды не хотел думать ни о чем другом, кроме целого. Он не мог сформулировать ни одного предложения, потому что это было всего лишь предложение, но не целое. Он не мог написать ни одной фразы, не пытаясь сразу сказать в ней все. Поэтому он не мог написать вообще ничего.

К тому же он заболел. Хроническое вздутие кишечника перешло в регулярные сильные колики, от которых его иногда просто скручивало. В своем стуле он обнаружил кровь. Он снова сидел в залах ожидания, на этот раз — в приемных врачей. Неделю необходимо было провести в клинике, с целью наблюдения и обследования. Это совершенно исключено. Строгий запрет на алкоголь. Это совершенно исключено. Сначала он должен написать свою работу. У него были выписки и конспекты — и больше ни одной фразы. Он говорил врачам, что для завершения одной крайне важной работы ему нужно еще немного времени, совсем немного, чуть-чуть. Госпитализация была отложена. Ему прописали лекарство, большие капсулы, одна половинка красная, другая прозрачная, и было видно, что капсула наполнена крупинками разного цвета. Эти капсулы выглядели, как прозрачные хлопушки с конфетти. То, что Лео делал, было несерьезно, и в то же время серьезно в том смысле, что было убийственно. Он глотал эти капсулы, пил водку, как в бреду стоял посреди кабинета и боролся с первой фразой.

Он подумал о своих выступлениях в баре. По сути дела он уже всю свою работу продиктовал, только, к сожалению, никто не конспектировал. Почему ему сейчас не удавалось написать ее так, как он ее в свое время в устном виде представил публике? У него появился парализующий страх смерти. Ему нет еще и пятидесяти, но он выглядит, как старик, хотя и красит по-прежнему свои совершенно седые волосы в черный цвет. В бумажнике у него хранилось направление в клинику. Потерпеть на этот раз крах и не написать работу означало для него смерть. Все равно, сколько он после этого еще проживет. Он подумал, что на протяжении многих лет мысль о загробной жизни была кокетством. Теперь это было всерьез.

Вероятно именно страх смерти заставил его во внезапном приступе безумия выбежать из дому, сесть в машину и отправиться к Юдифи. Этому решению не предшествовали никакие рассуждения, поэтому он даже предварительно не позвонил, чтобы узнать, дома ли она вообще и можно ли к ней зайти. Когда машина тронулась с места, он даже не был уверен, не поедет ли он в бар. Он поехал к Юдифи.

Медленно проехал он вниз по проспекту Морумби, мимо каменных стен, которые отделяли владения богатых, поселившихся здесь, высоко над городом, между дворцом губернатора и мостом Морумби. Он миновал незастроенный участок по левую руку, откуда внезапно открылся вид вниз, на море огней города. Машины с влюбленными парочками вереницей стояли у обочины, обрамляя эту панораму, рядом — освещенный лоток торговца воздушной кукурузой.

Лео ехал медленно, механически крутя руль, его голова была пуста, как чистый лист бумаги. Он миновал развилку, правая дорога вела к кладбищу Морумби, переехал через мост к Бруклину. Он пересек улицу Санто-Амаро, но не свернул направо, хотя, чтобы попасть к бару, достаточно было двигаться дальше по Вереадор Жозе Динис. Но туда он не поехал все равно, он доехал только до Барао де Триунфо, остановился перед домом Юдифи.

Во всех окнах горел свет, Юдифь была дома. Скрипнула садовая калитка. Звук его шагов гулко раздавался по каменным плитам маленького палисадника. Дверь в дом не была заперта. В гостиной Юдифи не было. Лео пошел в кабинет. Юдифь стояла, склонившись над письменным столом, спиной к двери, облокотившись на стол. Через футболку видны были позвонки. Юдифь подскочила с резким криком, она так испугалась, что Лео тоже сильно вздрогнул, словно не только он, но вместе с ним еще кто-то незаметно от него пробрался в дом.

Что ты здесь делаешь? Лео и сам себе не мог ответить. Почему он пришел сюда? Лео сам этого не знал. Она думала, что все кончено, раз и навсегда, она хочет, чтобы ее оставили в покое, в покое. Лео сразу заметил, что она нюхала кокаин. Ее непрерывно шмыгающий нос, нетерпение, нервное беспокойство, резкость движений. Что ему здесь нужно? Лео подошел к ней. Ой, Лео, сказала она, ты меня до смерти перепугал. Она отвернулась от него и вновь склонилась над столом. Лео все еще пытался найти слова, какое-то объяснение, почему он пришел сюда. Но казалось, не было больше никакой необходимости это объяснять. На письменном столе Юдифи лежали кипы исписанных листков, папки, раскрытые книги. На одной из книг — маленькое зеркало, белый порошок и бритвенное лезвие. Вот Юдифь разминает лезвием кокаин, ритмично и сосредоточенно, не обращая в этот момент никакого внимания на Лео. Юдифь, я — беспомощно сказал он. Ты тоже хочешь? спросила она, потом свернула в трубочку денежную купюру и ею поднесла порошок к носу, потом выпрямилась и протянула купюру Лео, сама еще раз с силой втянув в себя воздух через нос. Ах да, ты не хочешь, и никогда не хотел, мне еще и лучше, у меня его не так много, и если я завтра не достану порошок, придется собирать всякие остатки, вот может быть что-нибудь с тарелки упало, или я выдохнула несколько крупинок на стол, а может быть и на пол? Было что-то гнусное, отвратительное и вместе с тем — трагически самоиздевательское в том, как она ползала на коленках, смачивала подушечку указательного пальца слюной, проводила пальцем по полу и потом массировала этим пальцем десны. Она была невменяема. Вот она снова стоит перед Лео. Какое белое у нее лицо, какие остекленевшие глаза. Отражался ли Лео в ее глазах? Доносилось чуть слышное посвистывание с короткими перерывами. Ее дыхание. И все время это выражение нервозного беспокойства на лице. Она непрерывно облизывала губы, кусала их, проводила языком по деснам, терла нос тыльной стороной ладони. Какие впалые у нее щеки. Призрачная жизнь среди развалин.

Лео, у тебя есть с собой деньги? Мне нужны деньги. У меня больше ничего нет, буквально ничего, ни единого tostão. Я тебе отдам. Правда. Ты должен мне помочь.

Да-да, помочь, конечно, я…

Убирайся, вдруг закричала Юдифь, пойди вон! Лео замер. Я думаю, будет лучше, если я — сказал он, и тут Юдифь вытянула руку, мимо Лео, в направлении окна, и стала издавать какие-то шипящие звуки. Вон, убирайся, кричала она, уставившись в окно и по-прежнему вытянув руку, замахала ею, опять зашипела, наконец, даже топнула ногой. Уйдешь ты или нет! Лео повернулся и тоже посмотрел в окно. Прогони эту кошку, Лео, закричала она, вот она сидит, за окном. Она уставилась на меня. Почему эта кошка так на меня смотрит? Что она знает? Убирайся, исчезни! Лео попытался взять Юдифь за плечи, тряс ее, Юдифь! кричал он, Лео! кричала она, вырываясь, пожалуйста, прогони кошку! Там нет никакой кошки. Там, сказала Юдифь, она там. Грудь Юдифи высоко поднималась и опускалась, казалось, она сейчас разорвется. Здесь царил такой ужас, что Лео совершенно утратил выдержку. Он пришел за спасением. А теперь тоже был готов увидеть за стеклом кошку, два горящих косых глаза. Юдифь видела кошку, он тоже видел кошку, если он прогонит ее, они спасены. Но он не видел никакой кошки. Спасения не было. Он медленно подошел к окну, открыл его. Там нет кошки.

Юдифь боязливо подошла ближе. Она выглянула наружу, потом закрыла окно, посмотрела сквозь стекло, снова открыла окно.

Лео!

Да.

Если там не было кошки…

Там никакой кошки не было.

Тогда это, наверное, был тот куст. Вот эти два листочка, видишь? Это уши, а вот эти два — глаза.

Да, это глаза.

Правда? Видишь, когда я закрываю окно, он отражается, потому что на улице темно, а там куст, совсем вплотную к стеклу, он мелькает, я хотела сказать, он мерцает в свете, который падает из окна. Поэтому все так и выглядит, похоже на… значит, это был куст.

Да, обман зрения.

Да.

Она помотала головой, повернулась и тут же, вздрогнув, резко повернула голову и посмотрела через плечо. Но Лео, ведь куст не может следить, а за нами следили, я точно знаю. Голос Юдифи, который постепенно становился спокойнее, тише, теперь снова стал громким и пронзительным. Лео опять напрягся. Кто-то заглядывает сюда, я же чувствую, кричала она, я этого не выдержу, пойдем, Лео, мы выйдем и посмотрим. Юдифь взяла свою сумочку, которая валялась на полу возле письменного стола, и вынула из нее маленький пистолет. Скорей, пойдем на улицу. Лео не верил своим глазам. Как у нее оказался пистолет, почему у нее в сумочке пистолет? Пожалуйста, убери оружие, почти беззвучно сказал он, мягко удерживая ее руками. Юдифь казалась безумной, и Лео действительно опасался, что она начнет палить во что попало. Что он здесь делал? Сколько времени прошло? Десять минут? Полчаса? А он боялся, что надо оправдываться, зачем он пришел.

Он словно находился в каком-то фильме ужасов, в котором обыкновенный человек попадает в критическую ситуацию и должен превзойти самого себя. Публика, затаив дыхание, гадает, справится ли он. Лео сам одновременно представлял и публику. Но ему не приходило в голову ничего другого, кроме слов «Прошу тебя, Юдифь» и «Послушай, Юдифь». Юдифь была невменяема, она не сознавала, что делает. В сравнении с ней Лео был, что называется, «вменяем». Но на самом деле и он уже был не в себе. Это только так казалось, потому что не он истерично кричал и не он размахивал пистолетом. Растерянно и беспомощно смотрел он на Юдифь, как будто между ними было темное стекло, волшебное зеркало, в котором отражались его собственый страх смерти и саморазрушение Юдифи, и они сливались воедино. Юдифь, я прошу тебя! Она вдруг совершенно обессилела и впала в апатию. Едва слышно сказала, что он, наверное, прав, и кошка была обманом зрения. Юдифь снова положила пистолет в сумочку. Лео облегченно вздохнул. Она сказала, что плохо себя чувствует. Она не знала, почему ей так плохо. Он попробовал объяснить ее состояние кокаином, которого она наверняка приняла слишком много, но Юдифь медленно покачала головой. Нет, сказала она, это не может быть от кокаина, от кокаина ей всегда хорошо, но у нее его больше нет. А как ей было хорошо до того, до прихода Лео, он пришел, и тут вдруг ей стало плохо. Как она устала. Она не хочет быть усталой, если голова все равно работает и никак нельзя ее отключить.

Юдифь вновь склонилась над письменным столом, над зеркалом с кокаином, Лео видел, как она подносит к носу свернутую купюру, она сделала движение головой вперед, потом назад, потом, подняв плечи, она жадно и резко повторила это движение, Нет! закричал он, это тебя убьет, он хотел подойти к ней и стал пробираться среди стопок книг, лежащих на полу, тут она обернулась, они стояли друг к другу лицом, она опиралась на стол, ее грудь вздымалась и опускалась, как грудка птенчика, выпавшего из гнезда. Они оба тяжело дышали, еще никогда они не дышали в таком одинаковом ритме.

Лео, оставь меня, пожалуйста, одну. Ты приходишь, и мне становится плохо. Я устала. Я не хочу уставать. Прошу тебя, Лео…

Лео взглянул в глаза Юдифи, он видел, как она на него смотрит. На мгновение у него перед глазами всплыл образ Юдифи, который он хранил в своей памяти, этот старый, переживший годы идеал, но теперь он начал растворяться, словно его облил кислотой какой-то злоумышленник, проявились складки, морщины, пятна, тени, контуры расплылись, рот Юдифи раскрылся, словно разламывающаяся, расползающаяся краска. В это мгновение она почти беззвучно сказала: Останься! И вдруг начала носиться по комнате, туда, обратно, уперев руки в бока, глубоко, панически дыша, открытым ртом вбирая воздух в легкие, вот прижала руки к груди, потом опять оперлась на бедра, вскидываясь при каждом вдохе. Она побежала из кабинета в гостиную, там было больше места, пыхтя, она бегала туда и обратно вокруг дивана, раздавались безостановочные короткие вскрики, это она пыталась вдохнуть воздух. Вот она села на диван, но тут же снова вскочила и опять забегала по комнате, и все время эти панические вздохи, которым она пыталась придать более спокойный ритм. Лео стоял, охваченный ужасом, который передался ему, в беспомощном порыве помочь — но как?

Пожалуйста, останься, сказала Юдифь, чего-то было слишком много. У меня разрывается что-то внутри, это сердце. Я думаю, да-да, правда. Это… я этого не выдержу. Это нельзя… сердце… оно не выдержит. Мне кажется, я умираю. Проклятье. Она прошептала это, и слова ее то и дело прерывались попытками вдохнуть. Такая бессмысленная смерть, нет, Лео, помоги.

Лео не имел понятия, что надо делать. Тут Юдифь побежала в ванную, он за ней. Она наклонилась над умывальником и плескала холодную воду себе в лицо. Указательным пальцем она ковыряла в носу, словно хотела добыть несколько крупинок кокаина, которые, может быть, еще не растворились, застряв в слизистой оболочке носа, добыть, пока не поздно, а то доза может оказаться слишком велика. После этого она даже прочистила нос ватным тампоном и несколько раз высморкалась, подставив лицо под струю воды. Лео беспомощно наблюдал за этими явно бессмысленными действиями. Затем Юдифь побежала обратно в гостиную, села на диван, тут же снова вскочила, задыхаясь, прижала руки к груди и тут же опять помчалась по комнате, как одержимая.

Если я… остановлюсь, сердце тоже… остановится.

Что мне делать, чем я могу помочь?

Останься со мной. Какая бессмысленная смерть.

Вызвать скорую?

Да. Нет. Отвези меня… в клинику. Нет. Лео, что ты болтаешь. Только не надо врача, он сразу поймет, в чем дело. Сейчас… все пройдет.

Лео не мог больше стоять и ничего не предпринимать. Он подумал, что может приготовить для Юдифи теплое молоко с медом. Молоко действует, как противоядие, а мед успокаивает. У Юдифи и молоко, и мед были. Она пила, сосредоточившись, маленькими глоточками, но ее состояние все еще пугало Лео, хотя она, по крайней мере, перестала, задыхаясь, бегать по комнате. Она отпивала глоточек из стакана, а потом отчаянно старалась набрать воздуха в легкие, это напоминало последние судороги умирающего тела. Лео пошел в кабинет и взял с ее письменного стола пакетик с кокаином. Потом он вернулся в гостиную, Юдифь сидела, скрючившись, на диване. Юдифь! Она подняла голову. Это все? спросил он, она смотрела на него, не понимая, глазницы как пустые штольни. Или у тебя еще где-нибудь спрятан кокаин? Она медленно покачала головой. Хорошо. Лео спустил содержимое пакетика в унитаз, вместе с бритвой, которую завернул в туалетную бумагу, даже купюру, которой она пользовалась. Потом он вымыл и вытер маленькое зеркало и положил его на полочку возле умывальника. Он взял полотенце и начисто вытер письменный стол на тот случай, если там остались крошки кокаина, маленькие пылинки, которых экспертам будет достаточно, чтобы доказать наличие следов. Сияющий письменный стол, никаких следов жизни или смерти, одни только следы работы. Следы. Разве, если Юдифь, может быть, найдут здесь мертвой, не будут проводить расследование, не установят интоксикацию — и тогда будут рассматривать версию, что ей кто-то дал яд? И разве тогда не будут искать возможного убийцу, пытаясь выяснить, кто еще в этом доме бывал? Лео, поразмышляв над этим, понял, что совершенно сбит с толку, но во всем, что он делал, чувствовалась своеобразная система, основательность, даже предусмотрительность. Он протер полотенцем все места, которых в этом доме касались его руки, ничего не упустил, ничего не забыл. Он уничтожал следы, еще ничего не совершив. Его охватила маниакальная боязнь, что преступление будет раскрыто, и тот факт, что этой боязни никакое преступление не предшествовало, не мог от нее избавить, наоборот, этот страх наталкивал на преступление. Но в тот момент Лео этого еще не думал или не знал. Теперь он все время поглядывал в окно, не смотрит ли кто-нибудь с улицы и не увидят ли его здесь. Кто-то заглядывал внутрь и следил за происходящим. Лео чувствовал это совершенно определенно. Чушь. Внушение. Он спросил Юдифь, как она себя чувствует. Плохо, сказала она, но становится лучше. Что он там делает? Ничего особенного, просто небольшая уборка, сказал он преувеличенно громко — и чуть потише: а что мне еще остается делать? Он все теперь делал с учетом того, что за ним кто-то может наблюдать, пытался вытирать все полотенцем как бы между прочим, как будто делал что-то само собой разумеющееся, не возбуждающее никаких подозрений, и даже дверную ручку вытирал так, словно занимался самым обычным делом.

Кризис миновал. Когда Лео снова взглянул на Юдифь, она лежала на диване и дышала уже ровнее. Кажется, все проходит, сказала она. Не уложить ли ее в постель? Юдифь отказалась. Она хотела лежать так, как лежит. И попросила побыть с ней еще немного, на всякий случай. Говорила она тихо и сдавленно, потом закрыла глаза. Лео стоял рядом и наблюдал за ней, он видел, как ее грудная клетка поднимается и опускается, и глаза его словно загорелись каким-то огнем при виде этого безжизненного, брошенного на диван манекена с восковым лицом и как-то странно подвернутыми под себя ногами.

Лео, на удивление, не ощутил никакого облегчения, видя, что она успокоилась. А что, собственно, могло принести ему облегчение? Это гадкое тощее тело? Эта руина страсти? Которая была разрушена, как его надежды, которые она сама разрушила, как свою красоту, как себя саму? Совершенно естественным казалось ему ее плачевное состояние, в которое она, не имея на это ни малейшего права, привела себя сама. Никакого сочувствия, одно только отвращение и испуг. Она выспится, думал Лео, немного придет в себя, завтра снова подкрепит свой организм едой и постарается как можно скорее достать этот яд, она продолжит все с того самого момента, на котором чуть было навсегда не сломалась, у нее опять появятся сумасшедшие мысли, и она опять будет неспособна воспринимать окружающий мир, думал Лео, ни его, ни себя саму, ставшую самой малостью в этом мире, никто больше не будет ее страстно желать, никто не будет мечтать о том, чтобы заключить ее в объятия, но она предпочтет разрушить свою собственную жизнь, нежели жить с ним, думал Лео, куча дерьма, которая по-прежнему считает себя лучше других, нетленной и благородной, как алмаз среди угольев. Нет, никакого сострадания, только…

Он посмотрел на шею Юдифи, на сонную артерию, которая слегка пульсировала, Лео пришлось замереть и сосредоточиться, чтобы заметить это биение, влажные от пота волосы Юдифи курчавились на висках, нежные, почти прозрачные веки, словно застывшие слезы, легли на ее глаза, теперь Лео чувствовал умиление, которое снова принял за любовь, умиление той бережностью, на которую он оказался способен, разглядывая ее. Юдифь открыла глаза, в течение нескольких невыносимых секунд она, не моргая, отвечала на его взгляд, потом медленно села и спросила: Почему ты, собственно говоря, пришел?

Я тосковал по тебе, сказал Лео.

Она улыбнулась, вздохнула всей грудью. Лео, мне кажется, я опять выкарабкалась. Она хлопнула ладонью по дивану рядом с собой, иди сюда, сядь рядом со мной.

Лео сел, ощущая скованность, он не решался прикоснуться к ней, вывести ее из себя своей телесной близостью, какой-нибудь неудачной фразой, застыв, он смотрел на нее, но ничего не видел, только, кажется, какую-то желтоватую поверхность, как пожелтевший листок, и посреди нее — более светлое пятно, но больше ничего. Он хотел бы снова смотреть на нее тем взглядом, каким смотрел, когда стоял перед нею, к тому же он не хотел видеть изменения и разрушения, отпечатавшиеся на ее лице, он хотел видеть ее прежний образ, лицо, которое он видел, когда думал о ней; под тем предлогом, что хочет действительно увидеть ее сейчас такой, он мысленно вызывал в памяти ее образ, словно фотографию из альбома. Но образ пропал, его больше не было, и только светлое пятно на пожелтевшей поверхности его сетчатки говорило: он когда-то был здесь.

Лео потерял способность что-либо понимать, он не понял, почему Юдифь вдруг притянула его к себе, он даже не сразу понял, что она это сделала, она тянула его к себе совсем слабо, незаметно, положив руку ему на плечо, рука становилась тяжелее, она словно проникла в его тело, сломила его скованность, которая исчезла под ее мягким давлением, он больше ничего не чувствовал, только близость конца — к чему это приведет? Его голова уже лежала у нее на коленях, Юдифь машинально гладила его по голове, ее пальцы ныряли в его волосы и зачесывали их назад. Напряженное, грустное ощущение счастья охватило Лео, он не решался расслабиться и отдаться наслаждению, он опасался, что малейшее его движение испугает ее и она уберет руку. Так и лежал он, весь напряженный, затаив дыхание, и боязливо ждал, вернется ли ее рука, дойдя до затылка, обратно ко лбу и начнет ли вновь это поглаживающее движение. И снова ее рука шла назад и проводила по его волосам, и вот опять, и — нет-нет, все продолжалось, она только устроилась немножко поудобнее и поэтому на мгновение остановилась. Она поглаживала его в таком однообразном ритме, так безучастно, самоуглубленно и бесчувственно, что через некоторое время это стало невероятно раздражать Лео. Это была слепая моторика, возможно — последние судорожные проявления действия яда, который еще бродил в ней и который вырабатывала она сама. Лео лежал, положив голову ей на колени, в странной позе, согнувшись углом, и заставлял себя испытывать счастье, оттого что она его гладила. Брюки на талии давили, к тому же у него ныла спина и та нога, которая была подвернута, а дыхание он затаил, боясь, что зажатый в животе воздух выйдет из-под контроля. Лео вспомнил, что должен принять лекарство. Он забыл захватить его с собой. Сильных колик можно было ожидать в любую минуту. Лео вдруг рассердился на Юдифь, потому что она не замечала, как пальцы начинают запутываться в его волосах, как она вырывает клочья волос, она уже не гладила, она тянула, запутывала и рвала, и это вызвало у него ощущение страха. Он сомневался в том, понимала ли она, что гладит его, его, Лео, которого можно гладить по голове только очень нежно и осмотрительно, да и то исключительно в направлении роста волос. Она вырвет мне последние волосы, подумал он, и кожа на голове у него словно заискрилась, заряжаясь электричеством для сопротивления. Лицо его запылало, под ее рукой он ощутил нестерпимую боль, и одновременно — как будто что-то ее полностью заглушило, уничтожило, но что? какой-то образ, какой? — а-а, он — мученик, лежащий на коленях этого женского изваяния с примитивно нарушенными пропорциями.

Поглаживания Юдифи становились все более вялыми, рука отяжелела и наконец замерла. Юдифь уснула. Она была вне опасности.

Лео встал. Что ему теперь делать? Ехать домой? Он не мог поехать домой. Рядом с дверью виднелось окно гостиной, которое, из-за сумерек, темневших за ним, превратилось в зеркало, в глубине которого отражалась гостиная. Если Лео выйдет из комнаты в эту дверь рядом с окном, он опять войдет в ту же комнату. А в зеркальном отражении этой комнаты, в свою очередь, опять было окно, в котором она отражалась, в которую ему пришлось бы войти, и так далее до бесконечности. Стоило сделать шаг наружу — и его жизненным предназначением оказалось бы кочевать, не зная покоя, по бесконечному коридору, состоявшему из вечной вереницы комнат Юдифи. В нерешительности он принялся бродить по дому, зашел в кабинет Юдифи и сел за письменный стол, не вынимая рук из карманов. Опасность, что Юдифь умрет, казалось, уже миновала, но он оставался настороже, стараясь ничего не трогать и не оставлять отпечатков пальцев. Это напоминало какой-то внутренний приказ, который сделался неоспоримым и которому он, не задавая самому себе лишних вопросов, отныне слепо подчинялся. Он склонился над письменным столом, который совсем недавно начисто вытер, над исписаными листками бумаги и папками, лежавшими здесь, и принялся читать. Сначала — вскользь, пробегая глазами текст и перескакивая через строчки, не трудясь расшифровывать небрежно и неясно написанные слова и фразы.

Потом он встал, пошел на кухню, надел резиновые перчатки, которые заметил там раньше, и снова сел к столу. Он хотел перелистать страницы, привести в порядок бумаги, раскрыть папки.

Руки в резиновых перчатках, казалось, уже не принадлежали Лео, они выглядели, словно орудия некоей объективной необходимости. Лео был лишь бесчувственной каменной глыбой; тот остаток физического, что, таясь где-то между его руками и глазами, был необходим, чтобы дышать и управлять внутренними органами, чтобы объективное знание уместилось в одной голове. Он не ощущал ничего, и он ощущал все в высшей степени, когда просматривал эти листки и папки.

В одной из папок хранился труд Лео о нравственности и образовании. Юдифь никогда ни словом не обмолвилась об этой работе. Но она сохранила ее и, кроме того, явно ее читала. Когда Лео наугад раскрыл рукопись, он нашел фразу, выделенную светящимся желтым маркером: «Долженствование убивает жизнь». Три другие папки были до отказа набиты листками, представлявшими собой смесь записей разговоров, дневниковых записей, выписок из книг и мыслей по поводу ее любимой книги, «Тристрама Шенди» Лоренса Стерна. По-видимому, бесчисленными бессонными ночами Юдифь записывала все, что пережила, все, что слышала, маниакально, в форме как можно более точных протоколов по памяти, как минимум — в подробном описательном изложении. Записи она начала вести немногим меньше года назад, то есть как раз в то время, когда начала нюхать кокаин. Все, что Лео в течение этого времени говорил ей, все, что излагал ей и Роману в баре, он обнаружил здесь, все свои методичные попытки внушить Роману свою трактовку Гегеля — все они были запротоколированы здесь, иногда дополнены цитатами из литературы, на которую Лео ссылался и которую Юдифь потом отыскала. «Сегодня Лео говорил о… Роман спросил… на что Лео ответил…» Это были блестящие протоколы. Там, где чего-то недоставало или обнаруживались ошибки, легко было внести дополнения или исправления. Разве еще сегодня Лео не мучился в поисках первой фразы для своей книги? Казалось, с тех пор прошли годы. Здесь, по сути дела, был готовый черновой вариант его книги. Разве Юдифь не высмеивала его постоянно за то, что он только говорит и ничего не делает? Но вот это все сделал он. Это была его книга. Лео был объективной инстанцией, которая видела перед собой объективацию собственного мышления. Теперь ему будет несложно завершить свой труд. Нужно лишь отшлифовать, сгладить, дополнить, убрать бессмыслицу. Соображения Юдифи о Тристраме Шенди. Для Лео оставалось совершенной загадкой, как удавалось Юдифи с его теории все вновь и вновь переходить к Тристраму Шенди, к тому, как Тристрам уклонялся от задачи, которую сам перед собой поставил. Вычеркнуть все это, совершенно ясно. Беседы с Романом о Тристраме Шенди — тоже. Но с Романом Юдифь не только дискутировала. У них была любовная связь. Мало утешало то, что она скоро кончилась. Роман смотрит на каждого, как на раструб граммофона, он — та собачка, которая слушает His Masters Voice — голос своего Хозяина. Скурпулезные описания этой авантюры. Приступы эйфории, которую Юдифь испытала с другим. Кокаин как выразитель и усилитель этой эйфории. Каждое слово нанизывалось одно на другое, и постепенно Лео пришел в такое состояние, что фразы начали расплываться у него перед глазами и загудели, порождая звук, звуковой след, голос Юдифи. Лео слышал голос Юдифи во время чтения, словно она сама обо всем этом возбужденно рассказывала, а когда Лео заметил, что во время чтения в ушах у него звучит голос Юдифи, голос как будто заметил, что Лео его слышит, потому что Лео вдруг услышал фразу, которой в записях не было, фразу, обращенную к нему: Ты приходишь, и мне сразу становится плохо.

Этот голос должен замолчать. Все эти отступления нужно вычеркнуть, совершенно ясно. Тогда останется только одно-единственное — его произведение. Руки в резиновых перчатках собрали обратно листки, засунули их в папки, стопкой сложили их. Орудия объективной необходимости взяли все, что ей принадлежало.

Лео достал из сумочки Юдифи пистолет и пошел в гостиную. Он склонился над лежащей на диване Юдифью, всунул ей в раскрытую руку пистолет, осторожно сомкнул ее пальцы вокруг рукояти. Она не проснулась. Он не чувствовал жалости и ни секунды не колебался. Он был совершенно вне себя и в то же время никогда еще так не владел собой, как сейчас. Она должна умереть. Она должна умереть, если его жизни суждено еще получить какой-то смысл, если ему предстоит оправдать и искупить бессмысленность своей прежней жизни. Ведь в конце концов Юдифь сама хотела умереть. Она предпочитала разрушить себя, чем жить с ним. И высмеять его в записках, которые служат свидетельством его поражения. Но он мог вернуть своей жизни смысл, удачу, ведь она была скрыта в самом поражении, ее просто нужно было высвободить оттуда. Он поднес ее руку с пистолетом к виску и посмотрел ей в лицо. Он не мог представить себе, как это лицо можно разрушить больше, чем оно было разрушено. Он ненавидел ее без всякой страсти, холодно и спокойно. Что такое разрушение надгробной статуи? Ничто иное, как ускорение того процесса обветшания и распада, который ей предназначен. И восстановление соответствия с тленом, среди которого она безжизненно существует. Душа Лео была пуста и свободна от какого бы то ни было психологического содержания, чистый белый лист, на котором судьба начертала свой абсурдный приговор, и этот приговор будет слепо, жестоко, с безумной дерзостью исполнен. Лео воспринимал свою слепоту как ясновидение, жестокость — как доброту, а свою способность это исполнить — как благодать. Он нажал на спуск. Выпрямился и прислушался. Ничего не было слышно, даже ни одна собака по соседству не залаяла. На портативной пишущей машинке Юдифи он, не снимая резиновых перчаток, напечатал прощальное письмо от ее имени. Потом с пишущей машинкой в руках подошел к мертвой и несколько раз прижал ее безжизненную левую руку к клавишам, чтобы на них можно было обнаружить отпечатки пальцев Юдифи, если полиция захочет обследовать машинку. Он взял ее папки, вышел из дому, бросил папки в багажник машины и поехал домой. Он принял душ и переоделся. Потом поехал в полицию, чтобы заявить о случившемся. Он сказал, что приехал к Юдифи и нашел ее мертвой, явно самоубийство. Почему он поехал к ней в столь ранний час? Она всегда ночью работала, как, впрочем, и он. Они часто виделись вот так, на рассвете. Не был ли Лео здесь, в полицейском участке, не так давно, в качестве свидетеля после налета на бар, который находится поблизости? Да. Мертвая — это не та ли самая сеньора, которая тогда бутылкой… Она, наверное, не в себе. Да, она непредсказуема. Трогал ли он что-нибудь в доме, после того как ее нашел? Нет, сказал Лео, я ничего не трогал.

Полиция ничего не заподозрила. Никаких дополнительных расследований не проводилось. Отныне Лео стал воплощением скорбящего вдовца. В баре он снова оказался в центре внимания, но из соображений чуткости и деликатности окружающие ограничивались проявлением чисто внешних знаков внимания. Все восхищались тем, какой это «сильный человек», с какой «железной выдержкой», с каким «каменным спокойствием» стоял он у края стойки, молча потягивая пиво или пингу. Он не говорил ни слова, и с ним никто не заговаривал. Но его то и дело угощали стаканчиком пинги, выражая солидарность, похлопывали по плечу, кивали с сочувствующим выражением. Лео не приходилось притворяться. Ощущение трагичности и глубины собственного существования полностью соответствовало его внутреннему состоянию, и теперь у него появилась возможность выражать его в чистом виде, практически неподдельно. Все трагедии его жизни были историей, они избороздили его лицо, которое он наклонял над рюмкой в упорном молчании. У него больше не было причин болтать языком, у него было его произведение. И то, что он, ни разу не начав его писать, теперь мог его уже закончить, не сделало его подозрительно возбужденным и болтливым, наоборот, это углубило ощущение глубокой значительности, отмеченное ледяным молчанием.

Он сделал только одно исключение однажды, когда беседовал с Романом. Ему он сообщил о скором завершении труда, над которым работал долгие годы. Этим он обязан Юдифи, сказал Лео и чуть не выдал себя, рассказав, что среди рукописей Юдифи, у нее на письменном столе, он нашел записи, в которых она оспаривает его теорию. Последствия наших долгих дискуссий, быстро добавил он, которые вплелись в ее работу о Тристраме Шенди, кстати, очень интересный литературоведческий опыт, какая жалость, что она не смогла его ни завершить, ни опубликовать. В целом же он разговаривал с Романом холодно. На вопрос Романа, очень ли он любил Юдифь, Лео ответил встречным вопросом: разве сам Роман не любил Юдифь? Он холодно наслаждался тем, как Роман начал изворачиваться. О многом, по мнению Лео, говорило поведение Романа на похоронах: он заплакал и убежал.

Когда некоторое время спустя Роман явился к Лео прямо домой, потому что непременно хотел с ним поговорить, Лео попросту вышвырнул его вон. Ему не о чем было больше говорить с Романом. Он хотел быть один и работать.

Последующие недели Лео полностью посвятил завершению своего труда. Он вычеркнул все пассажи о Тристраме Шенди, постарался вытравить все личное из записок Юдифи, с каким-то особенным хладнокровием он уничтожал эти страницы, он полностью обратился в объективную необходимость, для которой личное ничего не значит. Остался лишь экстракт его теории, в том варианте, который он постепенно изложил Юдифи и Роману, это собрание мыслей он распределил по главам, а главы переработал. При этом он не мог отказать себе в чувстве личного, затаенного, по сути дела, триумфа над Юдифью и Романом. Работа быстро принимала конкретные очертания. Дополнять пришлось немного. Отсутствующие фразы сами рождались из тех, что уже были. Ему казалось, что он может откинуться на спинку кресла и наблюдать, как работа пишется сама собой. Пассажи, которые Юдифь слишком сократила, он мог одним махом переписать заново. Нужные концы фраз выскакивали сами собой, как молнии из грозовой тучи, перелетая от одной выверенной части текста к другой, и были всегда на месте. Он считал, что не может больше писать? Ерунда. Вот его книга. Она изменит мир. Предлагая миру осознание самого себя. Мир не мог остаться таким, каким он был, если он осознал самого себя. Это ясно. С воодушевлением, которое породила эта мысль, Лео с ходу написал еще три страницы. В конце, когда работа в общих чертах была завершена, он написал еще и предисловие. Потом он еще раз прошелся по всей книге от первой страницы до последней, кое-что подправил и навел последнюю ретушь. Его труд был завершен. Он был не очень обширен, но, думал Лео, это лишь повысит силу его воздействия.

Следующий день Лео провел еще за письменным столом. Эта книга содержала только то, что было важно в их с Юдифью времена. Все остальное кануло, словно его и не бывало. Определенная издевка, связанная, правда, и с любовью Лео расставлять все точки над «и», заключалась в том, что он захотел посвятить эту книгу Юдифи, тем самым словно возвращая ей ее труд. Он набросал бесчисленное множество вариантов посвящения, подробные, двусмысленные, пошлые, холодно-героические, поздним вечером, уже в полном изнеможении, он решился, наконец, на окончательную формулировку: «Юдифи Катц, с благодарными воспоминаниями».

У Лео не хватило терпения разослать свою рукопись во всевозможные издательства и вечно ждать ответа. Он обратился в маленькое, но надежное научное издательство, которое готово было выпустить книгу, если Лео возьмет на себя типографские расходы. Лео заплатил семьсот двадцать тысяч крузейро за первый пробный тираж в две тысячи экземпляров. Он удивлялся, до чего дешево обходится завоевание мира.

Заболел Левингер. Лео проводил целые дни у прикованного к постели дядюшки Зе, которому с восторгом рассказывал о том, что первая часть его философской системы выйдет в свет в самое ближайшее время. Впрочем, Левингер был уже почти неспособен беседовать, он быстро угасал — и умер, так и не дождавшись выхода в свет книги Лео. Лео достались в наследство усадьба Левингера и его состояние, вложенное в надежные предприятия, причем проценты с ценных бумаг представляли собой сумму, более чем достаточную для покрытия расходов на содержание дома и жалованье прислуге. Коллекцию картин передали общественному фонду, которому Левингер завещал и большую денежную сумму.

Лео переселился наверх, в большой дом. Для прислуги ничего не изменилось. Приходилось по-прежнему обслуживать пожилого господина, который, сгорбившись и волоча ноги, брел по коридорам этого слишком большого дома, слава которого давно угасла, или бродил по парку. Через несколько недель Лео впервые спустился вниз, к домику привратника, и зашел в свой прежний кабинет.

Там было слишком много шелка, винно-красного, пурпурного шелка: шелковыми были портьеры и обивка мебельного гарнитура, расположенного напротив второй двери, у стены, почти полностью затянутой гобеленом. Это были кресла в стиле барокко, с мягкими подлокотниками, стоящие вокруг оправленного в металл столика, позади которого был диван в том же стиле с горой подушек, обтянутых шелковым плюшем. Книжные шкафы стояли вдоль стен у той и другой двери. Они, как и письменный стол, который был скорее секретером с гнутой выдвижной крышкой, были из красного дерева, со стеклянными дверцами, за которыми натянут зеленый шелк. В углу, слева от дивана, виднелось некое произведение искусства, это была большая, возвышающаяся на обтянутом красной тканью цоколе, деревянная тонированная скульптурная группа, нечто, вызывающее внутреннее содрогание, скульптурная группа, выполненая в примитивной, но впечатляющей манере, близкой к гротеску: Богоматерь в чепце, со сдвинутыми бровями и с горестно перекошенным приоткрытым ртом, и мученик у нее на коленях, безжизненно повисшая голова, торчащие колючки тернового венца, лицо и тело — в пятнах и каплях крови, подтеки густой крови из раны на боку, кровь, проступающая из ран на руках и ногах. Зелень продольных полос на обоях — та же, что и зелень ковра, положенного поверх красного паласа, покрывающего пол. Голый, в трещинах, потолок. С него свешивалась маленькая венецианская люстра.

Лео сдвинул очки на лоб. Эта комната тоже должна уйти в забвение. Он развернулся и медленно пошел к большому дому. Велел принести телефонную книгу, нашел телефон агентства по сносу зданий, позвонил туда и попросил снести домик привратника.

Домик исчез, на том месте, где он стоял, садовник начал уже какие-то посадки, и тут вышла книга Лео. «Феноменология бездуховности. История исчезающего знания». Он проводил недели в напряженном напрасном ожидании, но ни одной рецензии не появилось. Наконец он сам написал заметку, в которой останавливался на содержании и значении книжицы, и опубликовал ее в специальном журнале «Leia Livros» — «Читайте книги», в редакционном разделе, хотя сам за это заплатил. Несколько экземпляров этого номера журнала он положил в баре Эсперанса.

К концу года Лео получил первую информацию от издательства. Было продано пять книг. По одной книге заказали университеты в Сан-Паулу и Порту-Алегри, три экземпляра куплены были, очевидно, через торговую сеть.

Через четыре месяца он узнал, что его издательство обанкротилось.

Лео не мог понять, почему он не умер. С той ночи у Юдифи он ни разу не принимал лекарство. Он прошел обследование. Ему сказали, что он здоров. Лео больше не понимал этого мира: когда он читал газеты, смотрел телевизор, ходил в кино, прислушивался в баре к разговорам, он непрерывно убеждался в том, что мир точно таков, каким он его описал. Но мир его не заметил.

Ну что ж, оставались наслаждения. Он поехал в Бока. Бара «Локомотива» больше не существовало. Но по сути дела он просто сменил имя. Ночной клуб назывался теперь «Ваганьо». Молодая девушка, подошедшая к его столику, когда он попросил позвать Регину, была ему незнакома. А ту Регину, которую он имел в виду, никто не мог вспомнить. В результате пришлось идти в номера с этой Региной, которая то и дело весело смеялась, глядя на него. Имя осталось прежним, по сути дела изменилась только сама женщина. Но наслаждения ему испытать не довелось. Не успела Регина его обнять, как в его памяти всплыли описания его сексуального поведения, которые он нашел в бумагах Юдифи и уничтожил. Он пришел в бешенство и чуть было не избил девушку. Он сдержал себя. Убирайся! заорал он, живо, уматывай!

Нет, ее нельзя отпустить ни в коем случае, ведь тогда он останется наедине с такими воспоминаниями, которых ему будет не одолеть.

Останься! сказал он, и теперь уже оказался окончательно беспомощен.

Чтобы как-то развеяться, Лео совершил турне по Европе. Возможно, думал он, ему удастся попутно завязать контакты с европейскими университетами, с Сорбоннским институтом философии в Париже, с Институтами философии при Свободном университете в Берлине, при Венском университете. Конечно, ничего у него не получилось. Приехав в Вену, он тут же отправился в седьмой район, на свою прежнюю квартиру. Войдя во двор, он удивленно замер. Ангелов больше не было.

От хозяйки Лео узнал, что Заградник умер. По-видимому, у него были такие большие долги, что все ангелы были конфискованы и отправлены на аукцион. У Лео было такое впечатление, что хозяйка, рассказывая об этом, с грустью и сожалением оглядывала пустой двор. Хотя бы одного ангела, сказала она, они могли нам оставить. Ей особенно нравился один, с раскинутыми крыльями. У него был такой взгляд, будто он способен видеть будущее. Теперь он, возможно, тоже стоит на могиле, сказала она, и охраняет покой мертвых.

Лео пошел прочь. Поднялся сильный ветер. Пока людям нужны ангелы на могилах, подумал Лео, история не закончилась. Не закончилась.

Примечания

1

Витгенштейн, Людвиг (1889–1951) — знаменитый австрийский философ, представитель аналитической философии.

2

Гимараенс Роза, Жоан (1908–1967) — бразильский писатель.

3

Портинари, Кандидо (1903–1962) — бразильский художник левой ориентации.

4

Вилла-Лобос, Гейор (1887–1959) — известный бразильский композитор и дирижер.

5

эвфемистически — описательно, завуалированно

6

Вийон, Франсуа (ок. 1431 — после 1463) — выдающийся французский поэт, биография которого была насыщена бурными событиями.

7

Керуак, Джек (1922–1969) — американский писатель, представитель поколения битников.

8

Стерн, Лоренс (1713–1768) — крупнейший английский писатель эпохи Просвещения, представитель сентиментализма, автор романов «Жизнь и мнения Тристрама Шенди» (1760 — 67) и «Сентиментальное путешествие» (1768), оказавших глубокое воздействие на развитие европейского романного жанра.

9

Зиммель, Иоганнес Марио (род. 1924) — австрийский писатель, живущий в Швейцарии, автор многочисленных романов-бестселлеров.

10

Оно, Сверх-Я — категории человеческого Я, введенные в научный оборот австрийским врачом и ученым-психологом Зигмундом Фрейдом (1856–1939).

11

Пратер — парк и площадка атракционов в Вене, излюбленное место отдыха горожан.

12

Джорджоне (наст. имя Джорджо Барбарелли да Кастельфранко, 1476 или 1477–1510) — итальянский живописец венецианской школы, один из основоположников искусства Высокого Возрождения.

13

«Зеленый Генрих» — роман Готфрида Келлера (1819–1890), классика швейцарской литературы.

14

…сифилис, входной билет в гениальность… — аллюзия на судьбу и суждения немецкого философа Фридриха Ницше (1844–1900) и на героя романа «Доктор Фаустус» (1945) немецкого прозаика Томаса Манна (1875–1955).

15

Кабрал ду Мело Вето, Жоао (род. 1920) — бразильский поэт, один из важнейших представителей «неомодернизма».

16

Понтоппидан, Хенрик (1857–1943) — известный датский писатель-натуралист.

17

эксегеза — толкование, объяснение.

18

Салазар, Антонио де Оливейра (1889–1970) — видный португальский политик националистической ориентации, с 1933 по 1966 гг. — глава диктаторского режима.

19

Франко, Франческо Багамонде (1892–1975) — испанский генерал и политик правого толка, с 1936 до конца жизни — глава диктаторского режима в Испании.

20

Лукач, Дьердь (1885–1971) — один из крупнейших венгерских литературоведов, автор многочисленных философских работ марксистской ориентации, в том числе работ о философии Гегеля.

21

Франциск Ассизский (1181 или 1182–1226) — один из отцов христианской церкви, основатель ордена монахов-францисканцев.

22

Климт, Густав (1862–1918) — австрийский художник и график, представитель венского «югендстиля» в живописи.

23

пьета — скульптурное или живописное изображение скорбящей девы Марии, держащей на коленях тело мертвого Иисуса Христа.

24

Мачадо де Ассис, Жоакин Мария (1939–1908) — известный бразильский прозаик.

25

апория — философская проблема, не имеющая разрешения.

Content

Менассе Роберт Блаженные времена, хрупкий мир

Примечания