Дмитрий Иванов

Артефакт

…Как сказано мудрецами, сотворил

Творец мир, чтобы насладить творения.

Бааль Сулам. Предисловие к книге «Зоар»

Глава первая

Говорят, судьба никогда не закрывает одну дверь, не позаботившись открыть другую. Врут, похоже. Или кому-то жить веселее с надеждой на такой расклад? Не знаю. Только, по-моему, судьбе до фонаря все эти правила… И потом… Те, перед кем она все двери захлопнула, – где и кому теперь жалуются?

Когда дело вдруг закрыли и меня выпустили – вот это был подарок! Я насчет торжества справедливости никаких иллюзий не питаю. Если в эти жернова попал, то перестаешь быть человеком и становишься абстрактной, но заведомо отрицательной величиной – «презумпция виновности». Мало, что ли, у нас по тюрьмам безвинных мается? Благодарить нужно судьбу за такие подарки.

Вышел я – и угодил прямо на похороны Кегли: тем же утром его хоронили. Я даже переодеться не успел, так в джинсах и свитере Кеглю в последний путь и провожал. А у них там, надо сказать, очень чинно было – все в черном, костюмчики с иголочки, даже у челяди. Один я не по форме. Предки у Кегли – люди на деньгах, так что похороны им удались.

Вообще-то, я к нему прохладно относился, каюсь… Но он почему-то упорно считал меня своим другом. Странная блажь… Вроде ничего хорошего в жизни я ему не сделал, хотя и плохого тоже. Ну, вписался за него разок: увидел – морду знакомую бьют, и вписался… скорее рефлекторно, чем сознательно. Тогда мы с ним, собственно, и познакомились на самом деле, а до того даже не здоровались.

Приглашение мне передали через Тимыча. Мать Кегли об этом позаботилась, она тоже считала меня его другом. Вот только откуда она узнала, что меня сегодня выпустят…

Девчонка там одна довольно симпатичная была, на похоронах… Хотя, после шести месяцев в камере, наверно, и гоблин симпатичным покажется. Если он самка, конечно.

Девочка сама ко мне подошла:

– Вы, наверно, Валентин? Вы с Виталиком вместе учились…

– Учился, – сказал я, – какое-то время… А вы ему кто будете?

– Я Ольга, его невеста.

– Мои соболезнования… – смутившись, пробормотал я: не ожидал, что у Кегли такая милая невеста обнаружится… овдовевшая, если можно так выразиться.

Тимыч сказал, что Кегля умер от передозировки героина. Похоже на Кеглю: он во всем норовил добиться законченности. Эстет. Если б не папа, он бы давно плохо кончил. Но папины деньги у Кегли не переводились, заботливо выстилая все неровности на его извилистом пути. Хотя дороги, которые выбирал Виталик, упорно уводили его в сторону от этого грешного мира. Я ему говорил, что он может проскочить точку возврата, но кого это останавливало? Видно, на этот раз Кегля не рассчитал, и дорожка, которую он втянул своим любопытным алчущим носом, привела его прямиком в рай.

– Спасибо… – печально кивнула Ольга. – Очень жаль, что он вас так и не дождался.

Похоже, ее сведения обо мне не ограничивались студенческим периодом.

– Здравствуйте, Валечка, – подошла к нам мать Кегли. – Хорошо, что вы пришли… И хорошо, что вы, наконец, снова с нами… Правда, в такой тяжелый час… – Ее губы задрожали, и она приложила платок к покрасневшим от слез глазам. – Мы все за вас очень рады. Мой мальчик так хотел вам помочь, но… видите, как вышло…

Я не совсем понял, что она имела в виду, но в подобных обстоятельствах задавать вопросы не очень-то удобно, и я оставил их при себе, до более подходящего случая. Я снова неловко выразил свои соболезнования, и мы двинулись вслед за процессией.

Пока батюшка причитал и размахивал кадилом, стал накрапывать дождь, а когда гроб, наконец, опустили в землю, зарядил всерьез. Вокруг защелкали, раскрываясь, большие черные зонты – словно гигантские траурные поганки стремительно прорастали возле свежей могилы…

У меня зонта не было, но Ольга подняла надо мною свой и встала совсем рядом.

– Вы не подержите? – спросила она.

– Конечно. – Я взял у нее зонтик, прикрывая нас обоих.

Четверо могильщиков дружно орудовали лопатами, не обращая на дождь никакого внимания. Работали они бойко – через десять минут могила заполнилась землей, и на месте ямы возник небольшой холмик. Отец Кегли обвел присутствующих потерянным, опустошенным взглядом, кивнул и направился к выходу. Все последовали за ним. Возле парковки народ уже слегка оживился. Скорбное молчание, в конце концов, было нарушено, и приглушенные голоса своими интонациями чем-то неуловимо напоминали движения человека, разминающего затекшие мышцы. Бодро захлопали дверцы машин, и стало ясно, что далеко не все присутствовавшие на церемонии не представляют себе дальнейшей жизни без Кегли. Как ни прискорбно, я тоже принадлежал к этому циничному большинству.

– Тебя подвезти, Оленька? – спросил мою спутницу отец Виталика, приоткрыв дверцу своей холеной «БМВ».

(Мою машину откупил Тимыч, когда мне понадобились деньги на адвоката, так что я, к сожалению, не мог предложить девушке подобной услуги.)

– Спасибо, я лучше прогуляюсь, – ответила «прикованная» ко мне зонтом спутница. Уж не знаю, жертвовала ли она собственным комфортом, чтобы спасти меня от дождя, или в самом деле желала пройтись…

– А вас, Валентин?

– Провожу даму, – пожал я плечами.

Он кивнул и уселся за руль. Через несколько минут публика разъехалась.

Мы с овдовевшей невестой пошли по тропинке через парк. Дождь вскоре прекратился, и я сложил зонтик, хотя с деревьев по-прежнему капало. Вообще-то я не люблю зонтов и не пользуюсь ими без крайней необходимости. Вероятно, потому, что сокращается обзор, а у меня к обзору трепетное отношение, особенно после моих сомалийских гастролей. Помню, как-то выдали нам широкополые панамы – незаменимая вещь в пустыне, можно даже без очков обходиться… А потом перебросили на юго-запад, в лесистый район. В первый же день двоих наших снайпер уложил – они там не хуже обезьян по веткам лазают. Мы его, конечно, потом сняли… но панамы тоже пришлось снять, а то, пока ты в такой панаме голову задираешь, в ней может лишнее отверстие образоваться… так что обзор иногда имеет значение.

– Виталик говорил, что вы служили где-то в Африке? – подняла девушка на меня глаза, будто прочла мои мимолетные мысли. Я заметил в этих глазах проблеск живого любопытства – хотя она, по-моему, довольно искренне оплакивала своего бедового жениха.

С подобным любопытством я уже сталкивался, если речь заходила о моей службе в Африке. Тут все думают, что это романтика. В общем-то, я тоже имел подобные соображения, когда контракт подписывал. На самом деле романтики там было не больше, чем воды в той Сахаре.

– Верно, – кивнул я. – Только я оттуда сбежал, он не говорил?

– Говорил… Но, мне кажется, вы правильно поступили. Рисковать жизнью ради денег – это же ненормально… Вы это поняли…

Я усмехнулся.

– Это зависит от того, сколько за жизнь платят.

– Жизнь бесценна.

– Только иногда очень хочется ее кому-нибудь сбагрить… и даже не особо дорого.

– Зря вы так… – нахмурила она свои чудные брови. – Виталик очень гордился, что вы его друг. Подумайте: сколько людей бы огорчилось, если бы вы погибли…

Наивные слова. Наивные, но приятные… Хотя, если бы я воспринял их всерьез и принялся перечислять этих людей по пальцам – одной руки бы точно хватило… А кое-кого я бы своей смертью даже порадовал, имелись у меня и такие знакомства.

– Виталик-то сам, похоже, жизнью не сильно дорожил, – заметил я. – И выходит, не больше моего.

– Ну что вы говорите! – возмутилась Ольга. – Вы, наверно, думаете, он случайно умер?

Я пожал плечами, не зная, что и сказать. По мне, так если это и была случайность, то из той же оперы, что и проигрыш в русской рулетке. Если имеешь дело с наркотиками, такие случайности тебя рано или поздно достанут.

– А вы? – спросил я: она ведь знала, от чего он умер… или нет?

– Его убили.

Я не поверил своим ушам. Что же Тимыч-то мне голову морочил?.. Или он сам не знал?

– Как это случилось? – настала моя очередь хмуриться.

– Передозировка.

– Знаю. Тогда о чем вы…

– Он никогда не кололся. Он боялся иголок как огня: это же СПИД и все такое… Он только нюхал… Денег на это у него хватало.

– Это понятно…

– А ему сделали укол. Они же не знали, что он боялся…

– Укол?

– Да.

– Люди меняются. А наркотики меняют людей очень быстро. Он запросто мог начать колоться.

– Нет. Он был очень принципиальный в этом смысле, – упрямо возразила она. – И я бы знала…

Я остановился.

– Ну, положим… А кто эти «они»?

Ольга пожала плечами.

– Если б это было так просто выяснить… В милиции даже отказались заводить дело об убийстве. Все знают, что он наркоман, – зачем им?.. Его отец дал денег, но они все равно ничего не делают, потому что не верят. И мне не поверили…

– И кому же понадобилось его убивать, да еще таким изощренным способом?

– Я не представляю… – Ольга беспомощно покачала головой, и мне показалось, что она вот-вот заплачет.

Я задумался. Вот так новости! Неужели она всерьез? Этого беспутного, безалаберного, безобидного сукина сына, прожигателя жизни и папиных денег, кто-то хладнокровно отправил на тот свет? За что, спрашивается?..

– А папа не пытался нанять кого-нибудь из… Частным образом?

– Он нанял.

– И?

– И ничего.

– Понятно… – Я закурил и протянул сигареты ей, но она отказалась. – У меня есть кое-какие связи. Попробую проконсультироваться.

– Спасибо, – кивнула Ольга.

– Да пока не за что. Это может иметь какое-то отношение к наркотикам? Проблемы с дилерами?

– Вряд ли. Он же был у них почетным клиентом. Какие с ним проблемы…

Тут она, пожалуй, была права.

– А вы сами-то как?.. – спросил я.

– Что?

– С наркотиками.

– Нет, – каким-то вдруг севшим голосом сказала она. – Почти нет… Теперь точно нет.

– Ясно.

Мы вышли за ограду парка, и Ольга подняла руку, останавливая машину.

– Вы знаете, у кого он брал героин?

Она помолчала, потом достала из сумочки авторучку, листок бумаги, написала телефон и протянула мне:

– Спросите Толика. Скажете, что от меня.

– Спасибо. – Я сунул записку в задний карман джинсов.

Возле нас остановился частник.

– Если что – звоните Виталику. Я там живу. – Она забрала у меня зонтик, попрощалась и села в машину.

Глава вторая

Дома я принял душ, переоделся и пропылесосил квартиру – из накопившейся за эти полгода пыли можно было бы скатать небольшого серого снеговика. Потом заглянул в холодильник и понял, что его, видимо, придется выкинуть: там сгнили даже заросли плесени, процветавшей на заброшенных продуктах.

«Вот, Ирка, идиотка! – выругался я про себя. – Ни черта в голове нет, кроме секса… Ну бросила каторжника, ну не вынесла одиночества – понимаю… Но могла бы хоть продукты с собой прихватить!»

Удостоверившись, что дома мне поесть не суждено, я достал из заначки пару сотен баксов (хорошо, что Ирка не все мои секреты знала), надел приличный костюм и отправился побродить по злачным местам. Раз уж мне так подфартило, что я опять на свободе, нужно же как-то это отметить – ублажить Фортуну, а то ведь не дай бог эту даму разочаровать…

Поужинал я в одной кафешке – почти на Невском, но цены все же божеские. Однако пусто там было, как зимой в Сочи. Выпил, посидел, покурил – никакой жизни вокруг. А мне на жизнь хотелось поглядеть – полгода меня от нее прятали…

Прошелся по городу, полюбовался его вечной красотой и завернул в какой-то клуб. Назывался клуб довольно странно: «Мальма», кажется. Я такого слова не знаю, потому и заинтересовался.

В «Мальме» народу было полно. Музыка лупила по ушам со всей дури. Щуплый диджей пытался в паузах острить, но получалось у него не очень. Даже свет тут жил своей собственной жизнью, хаотично пятная стены и бледные лица. В общем, жизнь в «Мальме» кипела…

Продравшись к стойке сквозь джунгли вьющихся тел, я попросил виски, расплатился, сосчитал сдачу и понял, что долго такой жизнью мне не прожить: пожалуй, сегодня все и закончится, учитывая, что я, наверно, безработный. Правда, Тимыч еще был должен мне кое-что за машину, но я знал, что у него сейчас финансовые трудности, и не особенно на него рассчитывал.

Опустошив стопку, я повернулся лицом к залу и погрузился в ленивое созерцание бурлящего праздника жизни, в бессознательной надежде, что и я имею к нему какое-то отношение. Но всем было по барабану, что я вернулся в их мир, полный сил и желаний, и я это знал: у меня просто не закончился период адаптации.

Тем не менее «кто-то там наверху» позаботился, чтобы я не скучал. Иначе как объяснить тот факт, что в огромном городе, в первом же попавшемся клубе ты сталкиваешься лицом к лицу со старой подружкой?

Ирка была пьяна и весела. Она танцевала с длинным носатым типом, бритым наголо, и что-то бубнила ему в самое в ухо – иначе было бы просто не слышно. Я отвернулся, но поздно: она меня заметила.

– Валечка! – воскликнула Ирка, добравшись до меня и подтащив с собой своего лысого спутника. – Откуда ты взялся? Боже мой! Как ты похудел… Давно?..

– Только что.

– Очень рада за тебя… Ты извини… Я не могла туда ходить – я бы там с ума сошла…

– Тебя бы и не пустили, ты же не родственница, – утешил ее я.

– Я так и думала… Хотя мы ведь с тобой почти год прожили. Это, по-твоему, не в счет?

– Там это никого не волнует.

– Ну ладно… Как ты?.. Познакомься – это Тимур.

Тимур склонил свою мраморную лысину в горделивом кивке:

– Наслышан, – сказал он.

– О чем? – удивился я.

Он пожал плечами:

– Я и сам сидел…

– Вот как.

– По нормальной статье, – заверил он.

Я вежливо покивал.

– Хочешь вмазаться? – предложил Тимур.

– Нет, спасибо.

– А то смотри. Могу раскумарить.

– Я лучше выпью, – снова уклонился я и попросил бармена налить мне еще виски.

– Слышь, – предложил Тимур, – давай я заплачу. Я ведь вроде как проставиться должен…

– С чего это?

– За нее, – кивнул он на Ирку.

– Ты что, сдурел? – заорала Ирка. – Я тебе что, шлюха?!

– Тихо, тихо, – успокоил ее я. – Он просто не так выразился…

– Я не выражался… – в полном недоумении возразил Тимур.

– Козел… – продолжала возмущаться Ирка.

– Сама ты… коза, – обиделся Тимур.

– Валька, ты меня обратно возьмешь? – с надеждой поинтересовалась Ирка.

Я улыбнулся и помотал головой: она была смешная…

Тут к Тимуру подошел парень в искрящейся рубахе – наверное, модной, – потянул его в сторону и принялся в чем-то тихо, но очень эмоционально убеждать, подкрепляя свои доводы выразительными жестами.

– Сейчас он его пошлет, – меланхолично сказала Ирка, наблюдая за этой сценой.

– Кто кого?

– Он ему должен, – не стала она заморачиваться с разъяснениями.

Видимо, Ирка угадала, потому что Тимур вдруг тоже принялся махать руками и в конце концов домахался: искристый съездил ему по роже, правда, довольно вяло. Я думал, они легко разберутся, но тут к искристому подтянулись еще двое товарищей, и они повели Тимура куда-то в сторону.

– Помоги ему, – попросила меня Ирка. – Он дурак – думает, ему это с рук сойдет!

– Дураков учить надо, – заметил я.

– Они его так научат, что мне придется с ним в больнице сидеть… Ты же знаешь, как я все это ненавижу… К одному – в тюрьму, к другому – в больницу, – смахнула она горючую пьяную слезу.

Я посмеялся:

– Еще кого-нибудь найдешь.

– Ну пожалуйста! – заныла она.

– Он же наркоман, зачем тебе такой? – проявил я почти отеческую заботу: все же не чужая.

– Ну и что, не человек, что ли? – парировала Ирка.

Ладно. «Светлой памяти Кегли посвящается»… – решил я и, вздохнув, отправился вслед за «похитителями наркоманов»: уличать меня в дискриминации было подло – я сам в Африке хлебнул этого дерьма.

Направление понятное – уборная. В туалете света было больше, чем во всем клубе, и ничего не мерцало, так что зона боевых действий была как на ладони, и она уже окрасилась кровью… И без того выдающийся нос Тимура разбух и кровоточил. На белом кафельном полу появились красные пятна.

– …Ну, ты всосал, пидор? – услышал я обрывок нравоучительной проповеди. – Я не мальчик за тобой бегать. Ты понял?

– Господа, – корректно вмешался я, – мне кажется, на этом экзекуцию можно закончить…

На самом деле я, похоже, вмешался напрасно: экзекуция и без меня подходила к концу… Но я же не мог просто стоять и смотреть.

Трое экзекуторов разом обернулись ко мне.

– Тебе че надо, мужик? – не особенно агрессивно поинтересовался искристый.

Я пожал плечами. Казалось, все должно было благополучно рассосаться: Тимура поучили уму-разуму – он явно все понял. Мне не было резону вписываться, если они на этом закончили…

– Ну так и иди отсюда, – сказал искристый.

– Это его дружбак, – заметил другой, глядя на меня совсем недобро.

– Дружбак? – оживился третий. – Ну так пусть он тогда денег даст… За дружбака.

– Господа, – примирительно поднял я раскрытую ладонь. – У меня нет враждебных намерений. Понимаю – у вас свои разборки, я тут только для подстраховки… Но принимать в ваших делах финансовое участие не намерен, предупреждаю сразу.

Они переглянулись. Может, конечно, я переусердствовал с лексикой, и они приняли меня за идиота, но у меня не было ни малейшего желания общаться с людьми на том языке, которым меня последние полгода пичкала окружающая среда. Я от него устал.

– Чего ты там гундосишь? – с брезгливой угрозой спросил один из них – коренастый, с выпуклым белесым шрамом над бровью. Несмотря на этот выразительный шрам, с чутьем у парня явно было плохо.

– Пойдем, Тимур, – бодро окликнул я своего полового наследника, предпринимая последнюю попытку мирно разрешить ситуацию.

Тимур что-то промычал в ответ и шагнул к раковине.

– Тебя никто не отпускал, – сказал коренастый и пнул его ногой в бедро. Тимур поскользнулся на красных пятнах, размазав их по полу в кровавый полумесяц, и повис на раковине.

– Так, что ты там вякнул? – подошел ко мне экзекутор. – Предупреждаешь, да?..

Я кивнул. В то же мгновенье он ударил. Я уклонился и встретил его левой, потом сделал подсечку и добавил с ноги. Он энергично пополз к окну: голова у него оказалась крепкая.

Двое других стояли не двигаясь и не искали моего взгляда: они все делали правильно.

Тимур, наконец, одолел раковину, поднялся на ноги и включил воду. Я подождал, пока он умоется, и мы пошли.

Глава третья

Ирка повезла Тимура к себе. Мне кажется, нос у него был сломан, но это не смертельно.

Я пошел домой пешком. Стояли белые ночи, и народ гулял напропалую. Тучи исчезли бесследно, хотя еще два часа назад кружили над городом, как стая голодных волков. Погода явно налаживалась, завтрашний день обещал быть ясным. Настроение у меня могло бы быть сказочное: Я свободен!.. Но одолевали дурацкие мысли. Из головы не выходила эта история с Кеглей… Завтра нужно сходить на работу – узнать, что там делается. Может, сохранили место за мной? Хотя вряд ли. На мою должность в любом случае кого-то выдвинули и обратно задвигать не станут. Да о чем я!.. После тюряги-то они меня точно не возьмут, даже простым охранником…

Кегля, Кегля… Значит, ты действительно был моим другом? Я и не думал, что мне будет тебя не хватать. Я тебя, парень, ни во что не ставил. Вот так…

Я свернул с Маяковской на Кирочную и дружелюбно отсалютовал встречному курсанту медицинской службы. Он недоуменно посмотрел на меня, но я ему подмигнул, и мы счастливо разминулись.

Возле самой парадной я услышал шум за спиной, и через мгновение рядом резко затормозил автомобиль. Повернув голову, я увидел, как стекло задней двери плавно опускается, а за ним темное лицо – трикотажный шлем с дырками для глаз и… легко узнаваемый высокий прицел «калаша»… Думать было некогда. Я успел скосить глаза вправо – рядом никакого укрытия, впереди тоже… Вот оно, мое трепетное отношение к обзору… Выход оставался один. Прежде чем «калашников» начал отбивать свое отрывистое «та-та», я нырнул к машине – прямо к той самой двери, за которой изготовился стрелок.

Он все же выстрелил. Потом попытался открыть дверь, к которой я прижимался телом, втискиваясь под днище.

– Отъедь! – зло крикнул он водителю.

Двигатель взревел, машина рванулась вперед. Я откатился самую малость – лишь бы не попасть под колесо. Тут он, конечно, дал маху: если б он крикнул что-нибудь вроде: «Сдай назад!» – у меня не осталось бы никаких шансов, но пока они елозили туда-сюда по асфальту, я вскочил и успел добежать до ближайшей подворотни.

Они пытались меня догнать, но здесь уже была моя территория. Дворы в этом районе я знал отлично. Большинство из них были проходными. Пока преследователи с визгом покрышек метались по дворам, я выскочил на улицу через соседнюю арку и добрался до своей парадной. Поднявшись в квартиру, я, не включая света, подошел к окну: из подворотни задумчиво выехала темно-синяя девятка – та самая… Постояла полминуты, потом сорвалась с места и стремительно умчалась в сторону Литейного.

Я снял трубку и набрал 02. Женщина-оператор выслушала мое заявление с олимпийским спокойствием. Она задала несколько вопросов, идентифицируя мою личность и уточняя координаты, затем пообещала, что направит по адресу машину. Правда, не сказала, когда.

Через два часа я, наконец, сообразил, что вооруженное нападение не настолько серьезный повод, чтобы реагировать немедленно: видимо, у милиции есть гораздо более серьезные дела в этом городе.

Побродив по темной кухне, я рассеянно открыл холодильник, и оттуда на меня вновь пахнуло смертью…

Хватит на сегодня, – решил я и, не включая света, расстелил постель.

* * *

Разбудил меня телефонный звонок. Звонила Ольга:

– Вы получили вчера мое послание?

Я подскочил на кровати: сон как рукой смело.

– И как это понимать? – деревянным голосом спросил я.

– На автоответчике. Я вам вчера звонила.

Я облегченно перевел дыхание и потянулся за сигаретами: чего только спросонья в голову не взбредет…

– Нет. Я не проверял автоответчик.

– Понятно… Ну… Я просто просила вас позвонить.

– Что-нибудь случилось?

– Нет, но я вчера перебирала вещи и кое-что нашла… У Виталика в бумажнике… Фотографию.

– И что?

– На ней вы и Виталик.

– Такое возможно…

– Вы оба в форме.

– В смысле?

– В военной форме.

– В военной?..

– В такой пятнистой.

– В камуфляже?

– Наверно.

– Не помню… Ну, может быть. И что?

– Разве он?.. Он ведь не служил в армии.

– Совсем необязательно служить в армии, чтобы носить камуфляж, – пожал я плечами.

Я не понимал, что она от меня хочет, хотя… Я совершенно не помнил подобной фотографии, да и Виталика в камуфляже. Но какое это теперь имело значение?..

– Может быть, вы заедете, посмотрите?

Я вздохнул: что-то меня не тянуло ехать – умиляться старым фотографиям.

– Ладно, – сказал я. – Только попозже. Мне нужно с работой разобраться. Да и… другие дела есть.

– Хорошо, – согласилась она. – Я все равно никуда не собираюсь.

На улице, как ни странно, шел дождь: мой вчерашний прогноз не оправдался.

Почистив зубы и одевшись, я решил еще раз позвонить в милицию: что-то опергруппа уж больно задерживалась… Мне пришлось повторить вчерашний диалог с оператором с самого начала. Проверив сводки, она заявила, что у нее нет никаких данных по поводу вчерашнего нападения. Я разозлился:

– Знаете что! С таким отношением к работе вы рискуете потерять всех своих клиентов. Вас это не пугает?

– Что? – растерялась она.

– Ладно, не берите в голову. Шутка… Так что мне делать?

– Ждите на месте, – сказала она.

Еще через два часа терпение мое закончилось: на меня охотятся моторизованные убийцы с «калашниковым», а я сижу дома голодный, без припасов, и никому из правоохранительных органов нет до меня ни малейшего дела…

Я плюнул на договоренность с оператором и отправился позавтракать в кафе, а затем на работу. Стоит ли обращать внимание на такие мелочи, как вооруженное нападение, если тебе угрожают голодная смерть и безработица?..

* * *

Добраться до Гельмана оказалось не так просто – даром, что ли, он безопасностью заведовал. А уж под ним я – службой охраны…

Вход в административный отдел сторожили два парня, которых я не знал: кадры без меня явно дали течь.

– Михалыч на месте? – бодро спросил я.

– Михалыч?

– Гельман.

– Вам назначено?

– Нет. Так он у себя?

Охранник долго буравил меня бычьим взглядом, очевидно, пытаясь угадать – достаточно ли во мне «весу», чтобы я мог требовать от него однозначного ответа на такой сложный вопрос.

– У себя, – наконец определился он с весовыми категориями.

Я кивнул и подошел к местному телефону.

– Валентин! – сразу узнал меня Гельман. – Выпустили тебя… Слава Богу! Ты где?

– Догадайся с трех раз.

– А, ну да, конечно… Так поднимайся.

– А не застрелят твои орлы?

– Что? А кто там сегодня? Передай трубку.

Через пару минут я сидел в его кабинете, угощаясь добротным кофе.

– Понимаешь, Валя… – виновато объяснял Гельман, нервно приглаживая жиденький чуб. Мужик он был неплохой и явно чувствовал себя неловко, управляясь с рычагами бюрократической машины. – У нас, конечно, никто не верит, что ты виноват… Все думают, что тебя подставили… Уж не знаю, кто и как, но… В общем, мы очень надеялись, что тебя оправдают…

– …но обратно вы меня взять не можете, – помог ему я.

– Да, – кивнул Гельман. – Мне очень жаль…

– Ясно.

Я, конечно, на что-то надеялся – скорее всего, на то самое «авось», которое в России иногда все еще прокатывает, но в принципе был почти уверен, что меня тут не ждут, так что Гельман напрасно так мучился, пытаясь смягчить удар.

– Есть у тебя соображения – кто меня подставил? – поинтересовался я. – Кому я дорогу перешел?

– Думал я на эту тему, Валя… думал… И не только я… Тут и друг твой приходил, пытался что-нибудь выяснить. Но, сам понимаешь, концы не здесь нужно искать… Здесь у тебя врагов нет, только друзья… И я в их числе.

– Это какой друг? – удивился я.

– Воевали вы с ним вместе… Виталий, кажется.

– Что?..

– Ну, может, я напутал чего, может, и не Виталий, – засомневался Гельман.

– Давно приходил?

– Давно. Месяца три назад, а что?

– Да так, ничего…

Никаких других знакомых по имени Виталий, кроме Кегли, у меня не было. Час от часу не легче… Кегля в роли частного детектива! С пачкой денег в одном кармане и с дозой героина в другом… Виталик, конечно, мог для убедительности приврать, что мы с ним вместе воевали… вот только зачем ему все это понадобилось? Может быть, мать Виталика именно это имела в виду, когда мы разговаривали с ней на кладбище? То есть… Виталик сунул нос, куда не следовало, и поплатился… Так, что ли?

– Меня вчера убить пытались, – сказал я Гельману, аккуратно примостив пустую чашку на краю стола.

– Убить?.. В каком смысле?

– В самом прямом. Из автомата.

– Да ты что… – недоверчиво покачал головой Гельман. Он встал, прошелся туда и обратно по кабинету, остановился возле окна и приоткрыл его, пустив внутрь звуки с улицы. Прохлады от этого не прибавилось, но все равно дышать стало легче: мы сами иногда не понимаем, чего нам не хватает…

Я смотрел на его крепкий затылок и тупо думал о том, что долго прятать лысину под зачесом Гельману вряд ли удастся. Она прогрессировала слишком стремительно. Вероятно, скоро ему придется побриться наголо, чтобы хоть как-то ее скрыть: клин клином… Дурацкие мысли… Очень своевременные…

– И что же все это значит?.. – негромко спросил в окно Гельман.

– Вот и я понять не могу. Какие-то профессионалы меня ухлопать хотят, а за что – один Бог ведает… Конечно, кому-то я могу просто не нравиться, но не до такой же степени.

– Может быть, из-за этого Завадского? Он, говорят, был как-то связан с криминальными кругами.

– Ну так, а при чем здесь я? Я ведь его не убивал – дело-то закрыли…

– Дело закрыли потому, что с доказательствами у следствия проблемы, – возразил Гельман. – А тем, кто на тебя охоту открыл, доказательства не нужны.

– Что ты еще знаешь? – усмехнулся я.

– Ничего я не знаю, – с ответной ухмылкой возразил он, – просто размышляю.

– Так знаешь что-нибудь или нет?

– Нет, – вздохнул он. – Если узнаю, обязательно тебе сообщу.

Гельман перебрался в частный бизнес из ГБ, видно, там он и нахватался этих примочек – совершенно невозможно было прочесть по его лицу, что у него на уме, даже если дело яйца выеденного не стоило. А уж если что-то серьезное… Короче, в покер я бы с ним тягаться не стал.

– Ладно. У тебя вроде парень какой-то был, консультант по криминалу. Телефончик не дашь?

Гельман написал телефон и протянул мне:

– В милицию-то заявил? – спросил он.

– Пытался… – кивнул я.

Глава четвертая

Обнаружив поблизости банковский терминал, я положил деньги на счет и оживил, наконец, свой телефон. За полгода разлуки я так от него отвык, что протаскал в кармане два дня, прежде чем он мне понадобился, а ведь когда-то, помнится, я был без него как без рук. Все-таки удивительно, насколько мы способны погрязнуть в комфорте…

Позвонив по номеру, который дал мне Гельман, я представился его знакомым и попросил о встрече.

– У меня почасовая оплата, – сиплым голосом предупредил гельмановский профи. Звали его Александр.

– Я что-то уже должен? – поинтересовался я.

– Пока нет, но консультация будет стоить денег, – пообещал профи.

– Ладно, – согласился я, и мы договорились встретиться через полчаса.

До Владимирской я дошел пешком и, приобретя в киоске «опознавательную» газету, принялся ожидать «человека лет сорока, в синих джинсах, коричневой куртке и зеленой бейсболке».

Александр нарисовался точно в назначенное время: вероятно, ему так было удобнее начислять свой гонорар. А может, пунктуальность просто была частью его имиджа.

– Валентин? – вяло пожал он мою руку. – Пойдемте где-нибудь приземлимся. Я сегодня с утра на ногах.

В это с натяжкой верилось, поскольку я легко застал его дома своим неожиданным звонком. Но я не решился уличать профессионала: в конце концов, кто кому понадобился?..

Мы быстро подыскали посадочную площадку – небольшой подвальчик с пивным уклоном. Пришлось купить по кружке пива.

– Я практически не пью, – сурово заявил Александр. – Так что пары кружек мне хватит, чтобы выслушать любую историю. Не теряйте времени: время – деньги.

– Да, конечно…

Я вкратце обрисовал ситуацию вокруг скоропостижного ухода из жизни моего друга Кегли и ее сомнительные стороны, а затем поведал о собственных неприятностях. К тому моменту, как я начал о себе, он уже подозвал официанта и заказал еще пива, поскольку его запасы иссякли, а сидеть с пустой кружкой в питейном заведении он, видимо, считал занятием неправомерным.

Когда я закруглился, Александр какое-то время помолчал, переваривая загруженную информацию и очередную порцию напитка.

– И что вы хотите от меня? – наконец спросил он, пощипывая пшеничные усы.

– Вообще, я хотел бы понять, что произошло и… происходит, – пояснил я. – Потому что, на мой взгляд, происходит нечто странное, и без специалистов тут явно не разобраться. Сначала я планировал проконсультироваться с вами насчет смерти моего друга, поскольку обещал кое-кому прояснить этот вопрос… Однако с тех пор, как вы понимаете, многое изменилось. И, если честно, мои собственные проблемы беспокоят меня теперь гораздо больше… Хотя я все же надеюсь, что это просто недоразумение… Как вы думаете?

(У меня самого не было никаких оснований думать, что я настолько лакомая жертва для кого бы то ни было, чтобы открывать на меня охоту с автоматом.)

– Вы плохо знаете жизнь, – снисходительно возразил Александр. – У вас есть деньги?

– Вы имеете в виду ваш гонорар?

– Нет. Я имею в виду сумму, из-за которой могут убить.

Этот ответ меня несколько обнадежил: видимо, его тариф все же был доступен для простых смертных, вроде меня. В противном случае, он сам плохо знал жизнь и плохо ориентировался в ценах на нее.

– Нет у меня денег. По крайней мере таких, ради которых убивают профессионально, – заверил я Александра.

– Хорошо… – кивнул он.

Ну, это кому как… – усомнился я в таком заключении.

– А что насчет убийства Завадского? – поинтересовался Александр.

– Я же говорил – дело закрыто.

– Я знаком с делом. Как вы, наверно, догадываетесь, я работаю в органах. А дело было громкое.

– Да? И что?

– Насколько я помню, там фигурировал окурок, оставленный на месте преступления… И этот окурок был ваш, так?

– На окурке были мои пальцы, – кивнул я, – но откуда он там взялся, я понятия не имею.

– Да, я в курсе. Однако по несчастливой для вас случайности ваши отпечатки оказались в базе данных МВД. Вы имеете доступ к служебному оружию. А вот алиби у вас как раз не было.

– Не было.

– Но не было и других улик.

– И не могло быть.

Он усмехнулся, а я, соответственно, нахмурился.

– Все бы ничего, – сказал он, – но как ваш окурок оказался у чердачного окна, из которого стрелял снайпер? А рядом винтовка… чистенькая…

– Откуда я знаю? – сердито сказал я. – По-вашему, я протер винтовку, а про окурок забыл?

– Всякое случается… Это же нервная работа – могли и забыть.

– Я никого не убивал, – решительно отрезал я: не хватало еще перед ним оправдываться – не для того я ему деньги платить собирался, чтобы он «выводил меня на чистую воду».

– Может, не все так думают, оттого и ваши проблемы.

– Может быть. А вам не приходит в голову, что окурок там оставили специально?

– Чтобы сбить следствие с толку? – снова ухмыльнулся он.

– А что, разве плохо у них получилось?

– Ну, вы же на свободе…

– Да. Только полгода отсидел, – мрачно напомнил я. Он вздохнул:

– Благодарите Бога, что только полгода. Этот ваш окурок ненамного безобиднее винтовки, уж поверьте. Еще бы самую малость – одну только косвенную улику, – и вас бы упрятали пожизненно.

– Я благодарю… Только Он, похоже, все равно мной не особенно доволен. Так и норовит в могилу свести.

– Это не Он, – меланхолично покачал головой Александр, словно речь шла о его личном знакомом. Мне даже показалось, что мои слова его слегка задели: вероятно, Александр симпатизировал Господу больше, чем мне.

– Так вы займетесь этим? – спросил я.

– Попробую… – без особого энтузиазма отозвался он.

– Только сначала скажите, во сколько мне это обойдется.

Александр озвучил цену. Сумма и в самом деле оказалась не такой уж убийственной, даже с учетом пива.

– Не забудьте про Кеглина, – напомнил я.

– Ладно… А что говорит наша милиция?

– Она меня игнорирует.

– В каком смысле?

– Я звонил в милицию по поводу нападения – и вчера ночью, и сегодня утром. Мне оба раза обещали выслать по адресу машину, но никто так и не приехал.

– Вы сообщили правильные данные?

– Конечно.

– Так не бывает, – с сомнением покачал он головой и осушил до дна очередную кружку.

– Мне тоже так казалось.

– Ничего не напутали?

– По-моему вы только что задавали мне этот же вопрос, только другими словами… Я не настолько туп, как, может быть, кажется.

Александр вздохнул, достал мобильник и набрал номер. Минуту он любезничал с какой-то Леночкой, затем задал несколько вопросов по делу, выслушал ответ, поблагодарил Леночку, посмотрел на меня ничего не выражающим взглядом… и выключил трубку.

– Никаких заявлений от вашего имени не зарегистрировано, – холодно сказал он.

– Занятно, – ухмыльнулся я. – Хотите сказать, что я вам голову морочу?

– Похоже на то.

Я пожал плечами: мне и самому все это казалось подозрительным.

– Ладно, – сказал Александр, не дождавшись от меня покаяния. – Тогда вы разберитесь с милицией, а я пока займусь вашим другом… Какие у нас есть зацепки?

Я вытащил записку с телефоном, которую мне дала Ольга, и протянул ему:

– Это наркодилер Кеглина. Еще могу познакомить вас с его невестой и родителями, если необходимо. Это все… Мы не были с ним особенно близки.

– С другом? – удивился Александр.

– Я никогда не лез в его дела, – уклонился я от подробностей.

– Наркодилер – это неплохо… Это уже что-то… – деловито заметил Александр и переписал номер в записную книжку.

– Если будете ему звонить, скажите, что вы от Ольги, – с сомнением порекомендовал я: не очень-то мне верилось, что женское имя способно вызвать у наркодилера приступ доверия к кому бы то ни было, а уж тем более к менту.

– Я не собираюсь с ним общаться, – разрешил мои сомнения Александр, – я не частный детектив. Деньги я беру с вас за консультацию, – с вызовом он посмотрел на меня, но я не стал оспаривать это священное право на халяву.

– Если я что-нибудь выясню по своим каналам – дам вам знать. А там посмотрим, – заключил Александр.

– Еще кое-что… Пока я был в тюрьме, Кеглин пытался мне помочь.

– То есть?

– Кажется, он был уверен, что я не убивал Завадского, и пытался сам вести расследование.

– Ясно, – усмехнулся Александр. – А теперь, значит, вы идете по его стопам… И далеко собираетесь зайти?

– Не так далеко, как он.

Я вручил Александру аванс, заплатил за пиво, и мы распрощались. Теперь я мог с чистой совестью ехать к Ольге, любоваться старыми фотографиями.

Глава пятая

– Извините, что я вас этим достаю… – с порога принялась оправдываться Ольга. – Проходите, обувь можно не снимать… Но, понимаете, когда я нашла фотографию, то сначала подумала, что такого просто не может быть. Я никогда его раньше в форме не видела – ни в жизни, ни на фотографиях… А тут и вы вместе с ним. Вы-то должны знать… Это, конечно, никакого отношения к его смерти не имеет, но я решила, что вам надо взглянуть…

«Любопытство», – понял я. Что ж… Весь человеческий род страдает этим недугом. Даже близкое дыхание смерти не способно заглушить в нас эту болезненную страсть.

Мне и самому стало любопытно, хотя я по-прежнему был уверен, что загадка разрешится самым банальным образом. Однако мой скепсис мгновенно улетучился, едва я взглянул на фото.

– Вот… – сказала Ольга, выложив передо мной на стол небольшую стандартную карточку, некогда живорожденную одним из представителей славного семейства вечно беременных «Поляроидов».

Я сразу узнал ее. У меня такая тоже была. Только одна деталь отличала мою карточку от лежащей на столе. И деталь немаловажная, особенно для человека мыслящего: голова… На моей карточке, на белесом фоне африканской пустыни, под выгоревшим тентом цвета хаки двое солдат сидели за столом, наслаждаясь холодным «Будвайзером». Справа сидел я, а слева мой приятель Насим. На фотографии, которую выложила передо мной Ольга, вместо Насима, облаченный в камуфляжную форму Французского Иностранного легиона, пивом наслаждался мой почивший друг Кегля…

«Отличный фотомонтаж», – констатировал я про себя, внимательно изучив фотографию: никаких дефектов. Хотя – ничего удивительно, при нынешнем развитии технологий. На шее Кегли висел тот же медальон, что был у Насима: золотой логотип «Мерседеса». У этого медальона имелась своя, особая история, и видеть его на загорелой шее Виталика было особенно нелепо.

– Медальон… – показал я Ольге, невольно улыбнувшись. – Вы знаете кого-нибудь, кто бы так чтил немецкий автопром?

– Этот медальон был на нем, когда он умер, – кивнула Ольга. – Мы решили оставить его… Так и похоронили.

– Что? – поразился я. – Этот медальон?

– Ну да…

Я хмыкнул: похоже, Виталик и в своих чудачествах умудрился перейти все разумные границы…

– Такой медальон был у моего друга, француза… В Африке. Наверно, Виталик позаимствовал у меня фотографию, отсканировал, сделал копию и вставил в нее свою нахальную морду… Простите… – опомнился я, сообразив, с кем имею дело.

Она неопределенно пожала плечами, но, кажется, не обиделась.

– Вы хотите сказать, что… это не настоящая фотография? – удивленно спросила она.

– Виталик… при всем моем уважении к покойному… в Африке со мной не служил. А снимок сделан там. Это монтаж.

Ольга взяла фотографию и внимательно вгляделась в пересвеченный жарким африканским солнцем пустынный пейзаж за обвисшим тентом.

– Еще и медальон по фотографии заказал… – вздохнул я.

– А зачем? – недоверчиво спросила она.

– Понятия не имею. Возможно, ему хотелось там побывать.

– Он мог бы съездить…

– Наверно, ему хватало его воображения, – пожал я плечами. – И в чем-то он, видимо, прав: так легче избегать разочарований…

– Кофе хотите? – предложила Ольга, сделав нерешительный шаг в сторону кухни. Предложение выглядело чертовски соблазнительным. Как, впрочем, и она сама: в домашнем халате она казалась такой… доступной, что ли?.. У меня даже внутри что-то екнуло, как тогда, на кладбище, когда я впервые ее увидел, еще не зная, кто она… Или это у меня крыша едет от воздержания?.. Как ни прискорбно, но я поймал себя на таких мыслях, что Кегля, наверно, перевернулся бы в гробу, если хотя бы половина из того, что рассказывают о покойниках, было правдой… Да, неловко как-то с такими мыслями тут кофе распивать. Эти мысли следовало гнать… Пока, по крайней мере…

Стоило мне пошевелить извилинами в нравственную сторону, и я сразу обратил внимание, что халат на девушке траурно черного цвета. Так что… как бы соблазнительно она ни выглядела, цвет этот приходилось уважать… Хотя я никогда прежде не слышал о траурных домашних халатах. Может быть, это просто ее любимый цвет?..

– Честно говоря, даже пообедал бы с удовольствием, – вздохнул я. – Пригласил бы вас куда-нибудь. Но… Мне пора.

– Жаль, – сказала она. – Я бы тоже с удовольствием куда-нибудь сходила. Проветриться. А то сижу целыми днями одна. Все почему-то думают, что… В общем, я даже не знаю. Может, это и правильно… Только это ведь не я умерла… Так тоскливо тут без него, в этой квартире. Вот и вас из-за ерунды приехать заставила. Извините…

– Ну что вы, Оля! – возразил я. – Я очень рад, что вы позвонили. Если еще какую-нибудь забавную фотографию найдете – звоните обязательно… А можете и просто так звонить – я с удовольствием вас навещу.

– В самом деле?

Я улыбнулся:

– Сегодня у меня просто дела срочные, а завтра мы обязательно куда-нибудь сходим. Согласны?

– Согласна, – кивнула она и тоже улыбнулась.

Глава шестая

В милицию я решил больше не звонить: к телефону у меня доверия не осталось. Пошел сам. Отыскал районное УВД и нагрянул лично.

Заявление у меня приняли: «Легко… Приносите еще». Потом снова проверили сводки и снова попытались мне втереть, что я к ним раньше не обращался. Менты косились на меня и многозначительно переглядывались. Я тоже посматривал на них подозрительно, но на своем слишком активно не настаивал: еще не хватало записаться к ним в штатные сумасшедшие.

– Кроме вашего заявления у нас нет свидетельств о стрельбе в городе, – вежливо сообщил мне вызванный по такому случаю оперуполномоченный.

– Каких еще свидетельств? – нахмурился я. – Вам что, покойник нужен для убедительности?

– Нет, покойники нам не нужны, – серьезно возразил он. – Но и на беспочвенные заявления мы тоже время тратить не можем.

– Вот как, – усмехнулся я. – Значит, все-таки не обращаться, пока не застрелят. Ладно…

– Вы вчера много выпили? – поинтересовался опер.

– Не очень.

– Но выпили…

– Я похож на алкоголика?

Он вздохнул и некоторое время молчал – видимо, тщательно анализировал мой вопрос.

– Мы проведем расследование, – наконец, заключил он. На том и порешили.

К дому я подбирался с великими предосторожностями: все норовил за кем-нибудь укрыться, жался к попутным прохожим, так что народ от меня шарахаться начал. А в парадной меня и вовсе накрыло – я вдруг почувствовал острую нехватку оружия в руках. До дверей собственной квартиры я буквально крался, прислушиваясь к каждому шороху в гулкой лестничной клетке. «Вот и паранойя…» – сообразил я, захлопнув за собой стальную дверь и закрывшись на оба замка. Но какой бы диагноз я сам себе ни ставил, повод для «паранойи» у меня имелся основательный, с этим никакой доктор не поспорит…

* * *

Ирка разбудила меня своим утренним мурлыканьем. Она всегда по утрам ластилась, словно кошка, прежде чем сбежать от меня в душ, едва я начну подавать признаки жизни. Вероятно, этот ритуал помогал ей позитивно начать новый день. Но сегодня у меня не было никакого желания просыпаться.

Когда я все же продрал глаза и зевнул, прислушиваясь, как она напевает в душе под музыку льющейся воды, то сразу вспомнил, что вчера вечером никакой Ирки тут не было. Потом сообразил, что когда-то оставил ей ключи. Неужели она своего носатого бросила? Ведь предупреждал же, что обратно не пущу! А ей – хоть бы что… Да и сам я ночью, кажется, не очень-то привередничал: трудно организм моралью обуздывать, когда он столько времени силы копил.

Я поднялся с постели и натянул халат. По квартире витал терпкий аромат Иркиных духов. Все окна были занавешены, и утро с трудом угадывалось за плотной тканью. «Паранойя», – вспомнил я и впустил утро в дом, оставшись под защитой тюли. Потом прошел на кухню, отыскал сигареты и закурил.

Ирка появилась, замотанная в полотенце, оставляя на кафеле мокрые следы босых ног – типичная Афродита, одним словом.

– Привет, – сказала она. – Завтракать будешь?

– Привет… Было бы неплохо, – откликнулся я.

Ирка распахнула холодильник. Я ничего не успел ей сказать и только сморщился в предвкушении запахов смерти. Однако случилось чудо: продукты распада из холодильника куда-то бесследно исчезли – холодильник был полон обычных продуктов. Видимо, в мое отсутствие Ирка позаботилась об этом зловонном ящике Пандоры. А я уже собирался покупать новый…

– Как там твой Тимур? Нос на месте? – поинтересовался я.

– Какой Тимур? – невинно спросила она.

– Ладно… Забыли, если тебе так больше нравится.

Она пожала плечами.

Мы позавтракали и выпили кофе.

– Я побежала на работу, – стремительно одеваясь, сказала Ирка и чмокнула меня в щеку. – Больше не пропадай так долго, – предупредила она, уже стоя в дверях, – Тогда никакие Тимуры мне не понадобятся…

Я только поднял бровь, собираясь высказать что-нибудь нравоучительное для такого случая, но она уже хлопнула дверью.

И что за отношения складывались у меня с Иркой? Но это пока не тяготило…

* * *

Пора и мне было искать работу. Деньги заканчивались. В рекомендациях мне Гельман вряд ли откажет, а зарекомендовал я себя вроде не плохо. Тюрьма, безусловно, мой рейтинг подпортила, но дело-то закрыли, да и специалистом я остался, а специалисты всем нужны…

Утреннее солнце благотворно сказывалось на моей паранойе, и на улицу я вышел без особых опасений. Осмотрелся, конечно, по сторонам, но пугать прохожих больше не собирался. Однако далеко зайти по тропе излечения мне так и не дали. Едва я бодро направился в сторону метро, кто-то уверенно положил руку мне на плечо. Я обернулся и встретился взглядом с человеком, лицо которого было мне незнакомо, но имело характерное выражение: это было лицо человека, исполняющего служебный долг. И точно – другой рукой он раскрыл перед моим носом милицейское удостоверение.

– Янин Валентин Викторович? – бесстрастно спросил меня человек долга.

Я кивнул.

– Капитан Смолин… Нам нужно задать вам несколько вопросов. Пройдемте, пожалуйста, со мной. – Он отпустил мое плечо, как бы выказывая мне доверие, и указал рукой в сторону скромной черной «Волги», стоявшей неподалеку.

– Ладно, – согласился я и шагнул к машине, проворачивая в голове возможное развитие разговора. Судя по всему, мое заявление наконец-то восприняли всерьез и выслали по адресу долгожданную машину.

Смолин любезно распахнул передо мною заднюю дверцу. Я поблагодарил его кивком и с легким сердцем залез в салон. Капитан уселся рядом. С другого боку от меня потеснился на сиденье еще один оперативник. Спереди обернулись еще двое: я со всеми поздоровался. Машина тронулась и развернулась к Литейному. «Неужели прямо в Большой дом»? – почтительно подумал я, однако вскоре мы пронеслись мимо легендарной цитадели правопорядка и махнули через Литейный мост.

– А куда мы едем? – вежливо уточнил я.

– В управление, – небрежно бросил капитан Смолин, все с тем же «должностным» выражением лица, которое ему так удавалось.

– Какое управление? – уточнил я: насколько мне было известно, все соответствующие управления – и районное, и городское – остались позади…

Такая настойчивость вышла мне боком.

– Сиди спокойно, – раздраженно бросил капитан, и я почувствовал, как в мой бок уперлось что-то твердое. Я опустил глаза и увидел ствол.

Другой оперативник заерзал на своем месте, вытянул из кармана наручники и попытался пристроить их на мои запястья. Несмотря на ствол, я все же отказался надевать эти браслеты: с какого перепугу?.. И снова упрямство вышло мне боком. Последнее мое ощущение было довольно ярким – что-то вроде локального ядерного взрыва в области затылка…

Глава седьмая

Голова раскалывается, глаза не видят, уши не слышат, пошевелиться невозможно, даже рта не раскрыть… И каков диагноз? Уж точно не паранойя…

Спустя какое-то время глаза вроде привыкли к темноте, и что-то стало проясняться. Туманная полоска света в той стороне, куда указывали мои ноги, помогла сориентироваться в пространстве. Да и звуки кое-какие появились, точнее – звук. Похоже на ветер… В общем, уши тоже функционировали. А вот пошевелиться по-прежнему не удавалось.

Память у меня не отшибло, так что я примерно представлял себе, что произошло. Меня чем-то ударили по затылку, и я отключился… а теперь валяюсь в темном помещении, связанный по рукам и ногам.

Я попробовал раскачиваться из стороны в сторону и понял, что плотно обмотан – вероятно, скотчем. И рот заклеен – удобная штука, скотч… Руки в наручниках, вывернуты назад… Так. Диагноз более-менее ясен: просто похищение, ничего летального… пока.

Постепенно я привыкал к своему новому диагнозу, тщетно пытаясь соотнести его с предыдущими осложнениями, но ничего не получалось: не было никакой логики в подобном развитии событий. Насколько я знал, в классическом варианте киднеппинга жертву сначала похищают, а уж потом убивают. Меня же почему-то наоборот – сначала пытались убить, а теперь похитили. Где логика?! Да еще эти менты… Фальшивые или настоящие? И кому все это надо?

Пока я ломал свою больную голову над криминальными парадоксами, откуда-то снаружи донеслись новые звуки – кажется, хлопнула дверца автомобиля. Затем послышались и голоса. Как я ни старался, слов разобрать мне не удавалось. Наконец, голоса стали приближаться, и я уже начал их почти ясно различать, когда железный лязг свел на нет мои усилия: в той стороне, где я видел туманную полосу, распахнулась дверь, и яркий дневной свет на секунду совершенно меня ослепил.

– Вот он, красавец, – услышал я голос капитана Смолина. Судя по тону, капитан наконец-то удовлетворил свое маниакальное чувство долга.

– Да, он самый, – подтвердил другой голос, показавшийся мне знакомым. Я присмотрелся, щурясь от солнца. Слух меня не обманывал – это и в самом деле был Гельман.

Смолин ухватил меня за ноги и выволок из помещения наружу, на гравиевую дорожку. Вокруг царило зеленое буйство запущенного сада. Похоже, мы находились за городом.

– Где деньги, Валя? – ласково спросил Гельман, когда капитан протащил меня по гравию метра три и оставил, наконец, в покое.

Я помычал в ответ.

Смолин наклонился и сорвал скотч с моих губ: крайне неприятное ощущение, даже на фоне боли в затылке.

– Михалыч, ты что, спятил? – воскликнул я.

– Какой я тебе Михалыч? – нахмурился Гельман. – Ты, парень, сам, кажется, спятил… Где деньги, я спрашиваю.

– Какие деньги?..

– Те самые, которые ты из сейфа помыл, – спокойно пояснил Гельман. – Думал, я тебя не найду?

– А я что, прятался?.. Михалыч, я тебе точно говорю, ты спятил! Какой сейф? Какие деньги?

Он покачал головой и взглянул на капитана. Тот махнул рукой кому-то, кто был вне поля моего зрения, поскольку я лежал на боку. У меня за спиной послышались шаги. Я напрягся, и не зря: этот невидимый «кто-то» с лету вбил мне в ребра свой тяжелый ботинок, словно посылая мяч в ворота. Вероятно, он был неодинок в любви к футболу, потому что удары тут же посыпались на меня градом. Подключился и капитан Смолин: он начал обрабатывать меня анфас, тщательно выбирая уязвимые места.

Нельзя сказать, что меня часто били в этой жизни. Если откровенно, чаще бил я, поскольку прилично владел вопросом. В каком-то смысле, я даже стал профессионалом и неплохо зарабатывал на умении «обращаться» с людьми… но чтобы так нагло злоупотреблять своим положением (вернее, чужим), как эти легавые… Они просто выводили меня из себя…

Говорят, злость плохой помощник. Однако только она дала мне силы молча дождаться окончания процедуры.

– Стоп, – сказал наконец Гельман. – Пока хватит. Ну как, Валя, ты мне что-нибудь скажешь?

– Скажу… – сплюнул я кровь на гравий. – Я твоих денег не брал… Но если ты, сука, не прекратишь и не попробуешь разобраться по-человечески… я тебя убью.

– А ты выжить, что ли, надеешься? – усмехнулся он. – Валя, да за те деньги, что ты взял, такого, как ты, можно убить раз триста. Сам-то подумай… Так что напрасно ты надеешься. Хотя… Если прямо сейчас честно скажешь, где они, – я еще могу о чем-то таком поразмышлять… Ну…

– Давай так… – предложил я, старательно сдерживая кипящую во мне злость – теперь уж она точно не была мне помощницей, – мы с тобой десять минут говорим как люди. Безо всей этой херни и мордобоя. Просто: ты задаешь вопросы, и я задаю вопросы. Я отвечаю, и ты отвечаешь. Если после такой беседы у тебя еще вопросы останутся – делай со мной что хочешь.

Он задумался. Кажется, я его зацепил. Гельман ведь был далеко не дурак – психологию в университете изучал, прежде чем в гэбэшники податься…

– Ладно, – сказал он, – десять минут роли не сыграют… Развяжите его, никуда не денется.

Меня подняли на ноги и размотали на мне скотч. Оставили только на ногах.

– Браслеты снимать? – спросил Смолин.

– Сними, – благодушно позволил Гельман.

Капитан расстегнул наручники, и я принялся массировать кисти рук, восстанавливая кровообращение.

– Пойдем, – сказал Гельман, направившись в сторону небольшой деревянной беседки, увитой плющом, – там стояли круглый стол и несколько плетеных кресел. Несмотря на преклонный возраст, походка у Гельмана оставалась легкой, он постоянно поддерживал форму. Молодец, ничего не скажешь… А вот мне пришлось скакать за ним со связанными ногами, так что достоинства в моей походке было немного. По пути я успел оглядеться по сторонам. Мы и в самом деле были за городом. Добротный новенький коттедж из калиброванного бруса на каменном цоколе стоял посреди соснового бора. Гараж, в котором меня хранили в упакованном виде последние несколько часов, находился в цоколе дома. За высоким кирпичным забором, к воротам которого вела гравиевая дорожка, пространство светлело и ширилось. Я видел в той стороне только небо, но, по всей вероятности, за забором скрывался какой-нибудь водоем – река или озеро…

– Ну, я тебя внимательно слушаю, – сказал Гельман, когда мы устроились в креслах друг напротив друга.

– Можно сигаретку? – попросил я.

Гельман посмотрел на Смолина. Тот протянул мне сигарету и дал прикурить: надо же, как Мыхалыч его вымуштровал…

– Почему ты думаешь, что я украл эти деньги? – задал я первый вопрос согласно нашему паритетному договору. Наверно, это было не самое оригинальное начало, и я сильно рисковал утратить завоеванные позиции, но этот вопрос казался мне ключевым.

Гельман помолчал. Он явно ожидал услышать нечто более весомое, и его честолюбие профессионального психолога было уязвлено. Кажется, мой проницательный шеф уже пожалел о том, что пошел у меня на поводу… Но договор есть договор, и он смирился.

– О деньгах знали четыре человека, включая тебя. Но ты – единственный, кто мог их украсть. Остальные вне подозрений, – категорично заявил Гельман и замолчал, ожидая реплики с моей стороны.

А что я мог ответить? Я не имел ни малейшего понятия, о чем он говорит! О каких деньгах хотя бы?… Однако я прекрасно понимал, вернее, ощущал кожей, что стоит мне заикнуться о своем неведении (я ведь уже пробовал), и наш договор рухнет… Гельман определенно был уверен, что мне прекрасно известны все детали. Я зацепил его любопытство и заставил сомневаться только потому, что повел себя не совсем ожидаемо. Он ведь достаточно хорошо знал меня и вряд ли видел во мне хорошего актера. Наверное, именно поэтому он и допустил мысль, что я не прикидываюсь. Однако этого явно было мало. Чтобы убедить Гельмана в моей невиновности, мне необходимо было выложить перед ним неоспоримые факты.

– Что еще?.. – спокойно спросил я, очень рассчитывая на то, что в процессе разговора всплывет что-нибудь такое, за что я смогу зацепиться и выкарабкаться из этой безумной западни.

– Это основная причина, – отрезал Гельман, и мне стало понятно, что подсказки не будет.

«Четыре человека… Я и трое неизвестных», – уныло соображал я, словно двоечник перед грозным учителем. Только учитель был уж слишком суров, да еще и сам не знал ни хрена… Похоже, мне придется поискать какого-то неучтенного Гельманом «пятого», раз он этого сделать не удосужился: для него в этой его задачке с тремя неизвестными ответом был я…

Гельман внимательно смотрел мне в глаза:

– Есть и другие причины, – продолжил он, будто смилостивился. – Ты знал, как отключить сигнализацию. Знал, как проникнуть в помещение. Ты отлично ориентировался в том, как функционирует охрана, – еще бы, ты ведь сам налаживал работу охраны…

Я молчал. Все было правильно. Но от этого легче не становилось. Мои надежды таяли – ни малейшей зацепки я не видел. Зато теперь я хоть сообразил, о каких деньгах вообще идет речь.

По роду службы я действительно был в курсе, что здоровенный сейф, оборудованный новейшим швейцарским замком, стоит в кабинете генерального не просто для солидности. Временами в стальное брюхо этого монстра попадали лакомые куски – как правило, там ненадолго оседал черный нал, предназначенный для каких-то мутных операций, которые на российском финансовом поле вынуждены проводить даже самые солидные компании. Какие суммы там оседали, я, конечно, не знал, но, судя по сегодняшней выходке Гельмана – суммы были немалые…

– Ну, так тебе есть что сказать? – поторопил Гельман. Его терпение иссякало, а сомнения и любопытство все более рассеивались под гнетом моего молчания.

– Когда пропали деньги? – спросил я.

– Ну что еще за дерьмо… – нахмурился он. – Ты знаешь, когда.

– И все-таки.

– Месяц назад, – вздохнул он. – Что ты хочешь мне втереть?

– Месяц назад я был в тюрьме, – напомнил я удивленно и сразу понял, что мне не стоило этого говорить.

Гельман бросил взгляд в сторону Смолина, стоявшего у входа в беседку, и тот махнул рукой своим парням: аудиенция была окончена…

Меня били еще минут десять, предусмотрительно залепив рот. Это продолжалось до тех пор, пока капитан Смолин, расположившись неподалеку на гравии, не закончил возиться с паяльной лампой. Он пытался добиться от лампы эффектной огненной струи, но лампа явно была не расположена к дешевым эффектам. Она долго чихала, испуская хилые струйки черной копоти, прежде чем заработала как надо.

– Все, готово, – сообщил, наконец, капитан. – Давайте-ка его сюда.

– Погоди, – вмешался «сердобольный» Гельман. – Зря, что ли, старались? Надо дать ему последнее слово… Коля, сними пластырь.

Один из коллег Смолина снова сорвал скотч с моих губ.

– Есть новости? – наклонился ко мне Гельман.

– Ладно… – сплюнув, сказал я, в полной мере оценивая ситуацию: нужно было что-то срочно придумывать, иначе все это печально закончится. Они меня изуродуют и в конце концов убьют, уверенные, что я должен расколоться. Какой у них еще есть выход?.. А у меня?..

– Что, ладно? – уточнил Гельман.

– Я покажу, где деньги.

Глава восьмая

Меня снова упаковали и погрузили в багажник. Следуя моим ценным указаниям, мы отправлялись в Псковскую область – в ее самую что ни на есть глубинку, так что в качестве багажа мне предстояло провести несколько часов. У меня не было больших надежд на то, что где-нибудь по дороге нас остановят на одном из постов и проверят багажник: удостоверение капитана Смолина наверняка хранило меня от подобных счастливых случайностей. Ментов Михалыч, видно, настоящих подключил, но своих – «гибридных». И все же рассчитывать я мог только на счастливые случайности. Никакого определенного плана у меня не было: только тянуть время. Именно потому мы так далеко и отправлялись. Чем дальше – тем лучше. Им еще повезло, что я не потащил их за кубышкой куда-нибудь на Таймыр: я плохо знал восток страны…

Гельман с нами не поехал – не мог бросить дела. Об этом я услышал, уже лежа в багажнике, и, честно говоря, порадовался: одну умную голову они теряли.

* * *

До места мы добирались часов пять, так что у меня было время поразмыслить обо всем. Однако мысли мои текли словно песок сквозь пальцы, не оставляя в голове никакого вразумительного осадка. Тому, что кто-то почистил у генерального сейф, особенно удивляться не приходилось. Утечка информации – дело житейское, и, если Гельман говорил о четверых осведомленных, это могло означать, что каждый из этих четверых (даже сам генеральный) был способен стать источником утечки, возможно, и ненамеренно… Насколько я понимал, в эту четверку Гельман включил себя, меня, генерального и… кого-то еще. О четвертом я мог только гадать, но, скорее всего, именно он сейчас и должен быть на моем месте. Какого лешего я за него отдуваюсь?.. Если бы Гельман удосужился выслушать все мои вопросы, а не ждал, что я тут же выложу ему безукоризненную оправдательную версию, может быть, вместе мы и докопались бы до истины. Однако он предпочел иной путь…

Почему тюрьма не стала для меня алиби, вот что странно… Конечно, бывают исключительные варианты – и из тюрем некоторые индивиды делами ворочают – но неужели Гельман считает, что я настолько крут? Смешно… Да о чем я вообще думаю! Буквально вчера мы мило беседовали у него в кабинете, и ни о каких предъявах с его стороны не было и речи, а теперь оказывается, что он уже месяц считает меня вором. Я правильно понял?.. Может, у меня что-то с головой? Или у него? Похоже на то… Уж не знаю, кто сошел с ума, я или Гельман, но за несколько часов, проведенных в багажнике, ни одна здравая мысль, способная прояснить ситуацию, мою голову так и не посетила…

* * *

– Вылезай, – сказал Смолин, подняв крышку багажника. Двое его молчаливых помощников вытащили меня и бросили на землю, словно мешок. Только скотч позволил мне удержаться в рамках цензуры: могли бы и понежней, я ведь каких денег теперь стоил…

– Давай, показывай дорогу, – объявил капитан.

«Интересно, как?» – подумал я.

Проявив чудеса сообразительности, он самостоятельно пришел к той же мысли и протянул руку к моим губам. Я, сморщившись, замычал.

– Садись в машину, – велел Смолин, когда они сняли с меня путы и помогли встать.

Машина стояла на обочине у кромки леса, возле той самой развилки, которую я указал им на карте в качестве ориентира. Шассе местного значения просматривалось далеко в обе стороны и было пустынным, словно дорога в рай после Армагеддона. Зато воздух тут был изумительный. Говорят, перед смертью не надышишься, но если уж мне предстояла эта неприятная процедура, то лучшего места я выбрать не мог.

Впрочем, я вовсе не собирался умирать, по крайней мере именно тут. Конечно, если уж совсем припрет – то куда денешься, но пока нас еще ожидало небольшое путешествие по проселочным дорогам. Хотя я сильно сомневался, что найду среди них ту самую, которая приведет к цели.

– Сними наручники, – попросил я капитана.

– Переживешь, – буркнул он.

– Да брось… Отлить надо.

Перспектива подержаться за чужой член Смолина, очевидно, не вдохновила, и он пошел навстречу моим скромным пожеланиям. Однако снова надеть мне браслеты не поленился. Ну хоть застегнул спереди.

Еще два часа мы тряслись по проселкам. Пару раз им пришлось выталкивать машину из луж: я помогать не собирался. Они, наверно, уже начали подозревать, что меня вдохновили на подвиг лавры Сусанина, когда мы, наконец, добрались по едва заметной, заросшей лесной дороге до места назначения: покрытый мхом, приземистый, подслеповатый сруб с узкими, словно бойницы, окнами, стоял на берегу лесного озерца, темного, как нефтяная лужа. Глухое местечко…

Сруб некогда приобрел по дешевке Тимыч. Он обожал охоту и каждый сезон выбирал время, чтобы побродить по лесам с ружьишком. Я бывал тут с ним пару раз и знал, где Тимыч прячет охотничью амуницию. Если мне повезет и все пойдет так, как мне бы хотелось, – уж я свой шанс не упущу… Однако пока мне не особенно везло: от наручников избавиться не удалось.

– Ну что? Приехали, что ли? – спросил Смолин.

Очень мне не хотелось ставить точку – я бы еще чуток подышал этим чудным воздухом… но тянуть дальше было нереально.

– Приехали, – подтвердил я.

– Ну так пошли за бабками, дорогуша, – подмигнул он, сразу повеселев. – И если их там нет… Я уж не знаю, что мы тогда с тобой сделаем.

Все выбрались из машины и двинулись к дому.

Неожиданно прогремел выстрел. Я вздрогнул, но шарахаться не стал – не на того напали, уроды… Если они думают позабавиться, то я им такого удовольствия не доставлю…

– Ложись, баран! – послышался возмущенный голос из темного окна сруба, и от этого голоса я с превеликим удовольствием шарахнулся в сторону и со всей дури забурился в кривобокую поленницу, обрушив на собственную голову дровяной град: Тимыч!..

Снова послышался выстрел. Потом еще один – это уже отстреливался Смолин, заползший за куст смородины. Оба его компаньона лежали на земле неподвижно. Тимыч был хорошим стрелком. Вот с ним-то мы как раз вместе служили, хоть и не в Африке… И как он здесь оказался так вовремя?..

Смолин отстреливался недолго – куст смородины был ненадежным укрытием. Лежа в куче разваленных дров, я с мстительным удовольствием наблюдал, как Тимыч «играет» с капитаном. Для начала он отстрелил Смолину ухо (хотя, возможно, это было просто случайностью…). Затем капитан, пытавшийся спастись бегством, получил пулю в ногу – и это уже точно случайностью не было. Потом Тимыч разоружил его, раздробив руку. Жесть…

Тимыч вышел на убогое подобие крыльца и щелкнул затвором карабина, досылая патрон в патронник. Его тронутая ранней сединой борода придавала ему благонравный вид. С бородой он здорово смахивал на священнослужителя… М-да. Куда уж благонравнее – уложил троих и глазом не моргнул…

Я кое-как выкарабкался из поленницы и поднялся на ноги.

– Здорово, Валька, – сказал Тимыч.

– Здорово, Тимур, – кивнул я. – Спасибо за встречу.

– Всех сюда притащил? – укоризненно помотал он головой. – Или еще гостей ждать?

– Я не думал, что ты здесь.

– А где ж мне еще быть? – искренне удивился он. – Ты сказал здесь сидеть – я и сижу… Ты ж командир.

«Мило, – подумал я. – Похоже, не только с Гельманом у меня разногласия по поводу моего „жизненного пути“… Это уже даже не паранойя, это больше на шизофрению смахивает…»

– Браслеты снять не хочешь? – поинтересовался он. – Или так и будешь модничать?

– Помог бы лучше.

– Сейчас поможем.

Тимыч подошел к капитану и посмотрел на него довольно холодно:

– У тебя ключи от моего друга? – строго спросил он.

– В кармане, – увядающим голосом сказал капитан, баюкающий раненую руку. Он весь дрожал, но, кажется, не от страха, а от холода. Губы у него были совершенно синие. Капитан потерял слишком много крови – она пульсирующими толчками струилась из перебитой артерии на его руке.

Тимыч наклонился и вытянул ключи от наручников из кармана его брюк. Смолин смотрел на него ничего не выражающим взглядом: видимо, он уже плохо соображал… во всяком случае, глубоких эмоций не испытывал. Мне было знакомо это странное чувство, похожее на сон, когда вместе с кровью тебя покидают эмоции…

– Он должен нам что-нибудь рассказать? – озабоченно спросил меня Тимыч, у которого тоже имелся некоторый опыт: было ясно, что капитан долго не протянет.

Я неопределенно пожал плечами. Однако реакция Тимыча исключила всякую неопределенность. Я не успел и рта раскрыть, как он приставил свой карабин к голове Смолина и спустил курок.

* * *

Я был очень осторожен в высказываниях. Пожалуй, еще более осторожен, чем в последней беседе с Гельманом: тогда я еще только начинал подозревать, что с головой у меня не в порядке, теперь я был в этом практически уверен. Судя по всему, я очень многого о себе не помнил… а точнее – просто не знал. И, откровенно говоря, пока я не знал, я был о себе гораздо лучшего мнения.

Это оказалось довольно неприятно – скрывать свои мысли от лучшего друга… тем более после того, что Тимыч для меня сделал. Наверно, мне надо было сразу признаться ему в своей полной психической несостоятельности, но я решил повременить: сначала хотел сам до конца удостовериться.

– Паспорта готовы? – спросил меня Тимыч, когда мы закончили перетаскивать тела «его» жертв в утлую деревянную лодку, черную от смолы, которой он латал на ней дыры.

– Паспорта?.. – переспросил я и закашлялся, прикуривая сигарету.

– Так что?

– Готовы, – кивнул я наобум.

«Паспорта… Похоже, мы собрались куда-то за кордон?»

– С деньгами все нормально? – не унимался Тимыч.

– С деньгами?.. – продолжал тормозить я.

– Здорово они тебе башку стряхнули, – посочувствовал он. – Ты хоть помнишь, где деньги?

– А ты? – глупо усмехнулся я.

– Я-то помню. Только ключ все равно у тебя. Ключ не потерял?

Он накидал в лодку камней и посмотрел на меня выжидающе. Я молчал, тупо пытаясь вспомнить, не терял ли я в последнее время какие-нибудь ключи. Это в тюрьме-то?..

– Что с тобой, Валя? – спросил он озабоченно.

– Все нормально, – натянуто осклабился я, но его эта гримаса, видимо, успокоила.

Тимыч сходил в дом, принес несколько плотных полиэтиленовых мешков, забрался в лодку и оттолкнулся веслом от берега. Мы принялись грести к середине озера.

– Знаешь, какая тут глубина? – взглянул он на меня, ухмыляясь. – Я на веревке камень опускал – метров тридцать веревка… Так и не достал.

Я буркнул в ответ, что, мол, не всякому камню на дне лежать охота. Но Тимыч заверил, что у него еще ни один камень самостоятельно не всплывал – камни тут надежные, так что за жмуриков я могу не беспокоиться. А я, вообще-то, за них и не беспокоился, я за нас беспокоился…

Уложить троих ментов, хоть и продажных… Да и есть ли теперь совсем-то непродажные? Ну и эти вроде не такие уж кровососы, просто халтура им неудачная подвернулась… В общем, добром это все явно не закончится.

На середине озера Тимыч остановил лодку. В нее уже набралось воды по щиколотку. Я стал вычерпывать воду ржавой консервной банкой, которая валялась на корме, а Тимыч занялся нашим тяжким грузом. Он укладывал камни в толстые полиэтиленовые пакеты, привязывал их к ногам покойников и сваливал за борт.

Мои недавние конвоиры один за другим, с распростертыми руками и бессмысленным выражением на лицах, шли ко дну. Мутная торфяная вода озера быстро окутывала их непроглядным ржавым туманом, и уже через несколько секунд светлые пергаментные пятна лиц пропадали из виду, словно растворялись в ней. Последним отправился в путь капитан Смолин…

Безмолвный, призрачный уход капитана из этого солнечного мира в иной – холодный и темный – вызывал содрогание. На миг я представил себя на его месте. Темная бездна внизу дышала безысходностью. Ей было безразлично, жив ты или мертв, – она готова была поглотить все что угодно, все, что ей позволят…

Я тревожно огляделся вокруг. Казалось, молчаливый, застывший в безветрии лес по берегам озера наблюдает за нами, беспристрастно оценивая тяжесть преступления… Хотя этот древний лес наверняка повидал и не такое на своем веку. Да и мне приходилось прежде убивать, и с этим, наверно, уже ничего не поделаешь. Однако, видит Бог, я пытался… Я даже стал дезертиром – позорно бежал, нарушил контракт и все такое прочее… Если же говорить на том высокопарном языке, который для меня что-то значил прежде, когда во мне еще теплились романтические иллюзии, – я просто-напросто обесчестил собственное имя. Можете поверить, мне это дорого обошлось… И сделал я это по одной-единственной причине: я больше не хотел убивать. Никого и ни при каких обстоятельствах. «Не убий» – все мое оставшееся достоинство я отдал на растерзание этой древней заповеди.

Насим тогда решил, что у меня башню снесло. Он не думал, что я трус, но мы к тому времени уже плохо понимали друг друга. Вернее, он плохо понимал меня: я-то знал, о чем он думает. Он решил, что миссионеры промыли мне мозги, и надеялся, что это скоро пройдет. Он был неправ. Я никогда не прислушивался к проповедям, меня это не цепляло. На то была другая причина, гораздо более убедительная…

И что теперь?.. Не смог совладать с обстоятельствами?.. Инфантильный детский лепет духовного импотента – слабые оправдания, не стоящие ровным счетом ничего.

Пока мы гребли к мосткам, воды набралось чуть ли не по колено – лодка текла безбожно. Выбравшись на берег, я снял ботинки и отжал носки. Тимычу такая процедура не потребовалась, он был в болотниках.

– Еще кто-нибудь знает про это место? – спросил он, вытягивая лодку из воды.

– Только приблизительно.

– Рано или поздно найдут… Нужно в город возвращаться. Только машину эту куда-нибудь отогнать.

Я взглянул на видавшую виды черную «Волгу», застывшую на подъезде к дому с распахнутыми настежь дверьми.

– Садись в нее, – сказал Тимыч. – Поедешь за мной…

Он открыл скрипучую створку прогнившего деревянного сарая, и я узрел хромированный бампер моего «Тахо»… Вернее, теперь уже его «Тахо».

Мы бросили «Волгу» у развилки, в том самом месте, которое я указал Гельману на карте. Теперь вряд ли кому-то придет в голову искать ее пропавших пассажиров на дне лесного озера. Я пересел в «Тахо», и Тимыч вырулил на пустую трассу.

Глава девятая

Меня разбудила тишина. Я открыл глаза и огляделся – машина стояла возле моего подъезда. Двигатель был выключен. Город казался нарисованным в неправдоподобной хрустальной ясности раннего утра.

– Все, иди досыпай, – ухмыльнулся Тимыч. – Не слабо поохотились, да?.. – удовлетворенно добавил он и потянул с заднего сиденья какой-то сверток. – Возьми – позавтракаешь…

Я смотрел на него в полном недоумении: это был цинизм, или он так нелепо бодрился?.. И какого черта он меня домой привез, спрашивается?!

– Думаешь, мне удастся тут выспаться? – спросил я.

– А в чем дело?

Я нахмурился.

– Поехали отсюда, пока целы. Они нам больше шансов не дадут…

Тимыч захихикал, как идиот.

– Тебе кошмар приснился? – посочувствовал он и пригладил свою благообразную бородку.

Я смотрел ему прямо в глаза, и он не отводил взгляда. И чем дольше я смотрел, тем сильнее крепло во мне чувство, что Тимыч вовсе не намерен издеваться надо мной: похоже, он в самом деле не понимает, о чем я толкую. Но Тимыч никогда не был тупицей… И что же тогда это значит? Теперь и он, что ли, тронулся? Эпидемия? Заразная амнезия? Я переносчик неизвестного вируса?

– Короче, – заключил Тимыч, зевнув. – Иди досматривай свой кошмар. Завтра с утра заеду. Машина нужна?

Что я должен был еще ему сказать? По большому счету, я даже не был уверен, по пути ли мне с ним. Вчерашний кровавый кошмар и в самом деле стоял у меня перед глазами. Несмотря на то что Тимыч из-за меня – больше того: ради меня – так удачно «поохотился», я не разделял его охотничьего азарта. Слишком тяжким был груз «добычи». Я понимал, что его вины тут меньше всего, но уж больно легко он сам смирился с этим своим чудовищным жребием. Тимыч всегда был другом, на которого можно положиться, и всегда поступал, как настоящий друг. Все было правильно… Все, кроме того, что я, как выяснилось, совершенно не знаю этого человека…

Тимыч смотрел на меня выжидающе, нетерпеливо отбивая пальцами дробь на руле. Ему явно мечталось побыстрее оказаться дома и самому завалиться в кровать. И глаза у него были невинные, как у агнца… А борода, как у апостола.

Я вздохнул, сунул под мышку сверток, который он мне всучил, и открыл дверцу машины: в конце концов, какая теперь разница, куда мне идти, если весь мир сходит с ума. Завтра, возможно, по городу будут бродить армии зомби. Апокалипсис, короче…

Тимыч уже перестал терзать руль и переключился на педали: он словно плясал на них чечетку от нетерпения, и двигатель послушно подвывал ему в такт, и это после ночи в пути. Ну не сумасшедший?

– Ехать только по зеленому, – на всякий случай напомнил я.

– С каких это пор? – осклабился он в ответ.

Я выбрался из машины, и Тимыч тут же рванул, чтобы успеть под красный на ближайшем перекрестке.

«Кретин… – подумал я. – А может, он прав, и мне в самом деле просто приснился кошмар?..»

Я посмотрел на окна своей квартиры: они были занавешены тюлем. Вряд ли, конечно, меня уже ждали, но задерживаться там надолго явно не стоило. Все же я решил зайти. Нужно же собрать документы, вещи, раз уж Тимыч предоставил мне такую возможность.

Дверь в квартиру взломана не была. Это меня не удивило и не обрадовало. Радоваться было рано – соответственно, и удивляться нечему. Даже Гельман в такой час не станет затевать оперативные мероприятия.

Я прошел на кухню, положил сверток на стол и закурил.

Лучи утреннего солнца вызолотили пыльные окна в доме напротив, пуская в мою кухню зайчики. Тюль был для них слабой преградой.

Не хотелось ни о чем думать. Размышления по-прежнему никуда не приводили, протекая сквозь решето абсурдных фактов – точь-в-точь как эти солнечные зайчики просачивались сквозь тюль, пятная светом мою сумрачную кухню. Но в них была сама жизнь, а в моих мрачных воспоминаниях оседала лишь ее нелепая, бессмысленная жестокость.

Я посмотрел на сверток, который отдал мне Тимыч. На бумаге кое-где проступили бурые пятна. Что это он мне подсунул?! Охотник…

Затушив сигарету, я развернул покрытую кровавыми потеками бумагу. Внутри оказалась отрубленная, покрытая жестким бурым волосом ляжка… Кабанья… Впрочем, будь она человеческой, я бы, наверно, и глазом не моргнул: оборотись Тимыч людоедом – меня он жрать не станет. Мы друзья как-никак.

Господи… О чем я? Что со мной происходит?! Что вообще происходит?!!

Я снова завернул ляжку в бумагу, открыл холодильник… и отшатнулся. Меня чуть не вырвало. Холодильник вновь был полон гнили и плесени…

Это оказалось последней каплей, переполнившей чашу моего терпения, потому что походило на розыгрыш – на идиотский розыгрыш… Кто-то хотел свести меня с ума?

Я захлопнул холодильник, бросил окровавленную ляжку на стол и принялся мерить шагами кухню.

И кто же мог организовать столь изысканный розыгрыш?.. Все эти бесконечные розыгрыши? Фокусы с холодильником; душку Гельмана, переродившегося в чудовище; явление хладнокровного спасителя Тимыча в нужный момент; ментов-оборотней… ну, может быть, полуоборотней…

Стоп… Ментов-то мы с Тимычем отправили на дно – уж в этом-то у меня никаких сомнений не было… Не крутовато ли для розыгрыша?

Ладно. Начнем сначала. Допустим, я украл эти деньги в неадекватном, невменяемом состоянии, а Тимыч мне в этом помог. Предположим, он руководствовался моими указаниями из тюрьмы – теоретически такое возможно. Хотя – убей меня бог – никаких указаний я ему не давал! Неужели память способна на такие выкрутасы? Ну, предположим… А Гельман только вчера выяснил, что это моих рук дело, и повел себя соответственно.

Дальше… Тимыч высаживает меня у моего дома, нисколько не заботясь, что сюда может нагрянуть Гельман со своими головорезами. Мне даже показалось, что он просто куражится надо мой… Ну, предположим, он был уверен, что меня тут никто искать не будет – в голову никому не придет, что у меня хватит глупости вернуться в эту квартиру… Да просто дурака валял – с ним такое случается. Хотя… в подобных обстоятельствах… Не очень-то правдоподобно, но все же допустимо.

Так… А вот с холодильником все равно накладка: вчера его Ирка вычистила и набила нормальными продуктами, а сегодня они уже все сгнили, что ли?..

В общем, никто меня не сводит с ума, это все-таки я сам с него схожу… Обычные галлюцинации, видимо. И, кстати, где деньги, которые я украл? Если украл, конечно…

«Ключ», – припомнил я. У меня должен быть какой-то ключ, про который говорил Тимыч. И это связано с деньгами… Если что и нужно прихватить с собой в подобных обстоятельствах вместе с документами и сменой белья, так это ключ к богатству, нажитому ценой потери рассудка. Хоть что-то…

Я принялся обшаривать собственную квартиру, методично проверяя все потаенные места, где можно было бы спрятать предмет размером с ключ. Мне долго не везло, и я уже едва не бросил это занятие, когда меня посетила счастливая мысль еще раз заглянуть в смердящий холодильник, а конкретнее – в морозильную камеру, в которой, я надеялся, дела обстояли не настолько фатально. Это, конечно, форменное дилетантство – прятать ключ в холодильнике… Но, кто знает, что могло взбрести мне в голову в том «отсутствующем» состоянии, в котором я наломал столько дров, что у меня об этом даже память отшибло…

Заранее морщась, я решительно распахнул невинную белую дверцу, охранявшую мир от продуктов распада… и замер в оцепенении.

Нельзя сказать, что продуктов там было много, но вид у них был довольно свежий… И бесследно исчез этот ужасный запах, вызывавший у меня приступы дурноты.

Вероятно, мне следовало перекреститься, воздеть руки к небу и поблагодарить Господа за то, что Он удостоил меня таким вниманием – показал один из своих фокусов. Но я этого делать не стал…

До чего же мерзкая штука, человеческий нигилизм! Я собственными глазами видел чудо – целый набор только что воскресших продуктов – и не удосужился даже помолиться после этого. И знаете почему? Я не верил, что Господь станет заниматься такой фигней, вот почему… Все же продолжительное материалистическое воспитание отложило отпечаток на мои отношения со Всевышним, да и вообще – на веру в сверхъестественное.

Между тем морозильная камера открылась без особых хлопот: там лежала пачка пельменей и еще кое-что… Да, там лежал небольшой ключ, завернутый в прозрачный полиэтиленовый пакет.

Я достал его из пакета и принялся рассматривать. На ключе был выгравирован номер и отчеканен логотип в виде нескольких переплетенных букв.

Так это он? Заветный золотой ключик? Похоже, Тимыч должен знать, к какой дверце этот ключик подходит… Ладно, там видно будет…

В конце концов, выкурив полпачки сигарет, я пришел к мысли, что идти отсыпаться куда-нибудь в гостиницу у меня нет никакого желания. Я был совершенно опустошен, выбит из колеи и изрядно утратил интерес к своей дальнейшей судьбе: судя по всему, как бы ее дальше ни вывернуло, – я был не в состоянии хоть сколько-нибудь повлиять на этот процесс. Я не знал, кому мне верить и кого опасаться. Я словно бы выпал из собственной жизни на какое-то время, за которое в ней произошла масса событий. Будто кто-то подменил меня. Какой-то другой «я», совершенно другой, который успел столько дел наворотить, что впору за голову хвататься. А теперь я снова вернулся в эту свою – теперь уже совершенно чужую жизнь и безуспешно пытаюсь чем-то в ней управлять, хотя не имею ни малейшего представления, что тут на самом деле происходит… Бред…

Короче говоря, я плюнул на все и улегся досматривать свой ночной кошмар, как посоветовал Тимыч. Я провалился в сон часа на три, однако, проснувшись, так и не смог вспомнить – снилось мне что-нибудь или нет.

Был почти полдень. За окном привычно текли потоки машин. Я включил кофеварку и покосился на холодильник: удастся ли мне сегодня позавтракать или он снова не в настроении? Любопытно, по какому графику происходят эти превращения…

Увы, на этот раз холодильник меня не порадовал: все тот же застарелый запах смерти и гниющая плесень по углам. Кажется, я понемногу привыкал к его причудам, и даже этот мерзкий запах меня уже не шокировал. Правда, кому-то об этом рассказывать, вероятно, все же не стоит: могут неправильно понять… Не хватало еще, чтобы меня в «дурку» упекли. Хотя, возможно, самое время – как бы потом поздно не было, учитывая непрерывный прогресс заболевания…

Побрившись, я надел чистую рубашку и отыскал в шкафу самый приличный пиджак. Еще раз внимательно изучив надпись на ключе, я задумался: некоторые соображения по поводу этой надписи у меня были. В любом случае их стоило проверить, учитывая, что речь шла о деньгах. И о деньгах немалых, если мне правильно объяснили… Интересно все же, из-за какой суммы Гельман так усердствовал?..

Я вышел на улицу и подозрительно огляделся. Прохожие-зомби невозмутимо спешили по своим делам. Никому из них не было дела до меня – одинокого шизофреника.

Однако, стоило мне сделать лишь несколько шагов «по пути к богатству и успеху», как я призрачно надеялся, неумолимая рука судьбы вновь легла на мое плечо. Такой фамильярный жест меня покоробил, но, обернувшись, я растерял все свои претензии, а заодно и речевые навыки: «Неумолимая рука» принадлежала никому иному, как капитану Смолину – здоровому и невредимому. Даже выражение лица капитана было в точности таким, как при первой нашей встрече. Это было все то же клиническое выражение служебного долга, которое ему так удавалось.

Мои мысли беспомощно метались над руинами примитивной человеческой логики: капитан не оставил от нее камня на камне своим «вторым пришествием». Но ситуация требовала хоть каких-то объяснений, и я упорно их искал. Однако версия, которая только и могла уместиться в моей гудящей как колокол голове, в отличие от капитана, была совершенно нежизнеспособной. Смолин же по этой версии оказался настолько живуч, что сумел-таки увернуться от неумолимой старухи с косой. Он только притворился трупом, а сам… с простреленной головой и «гарантийными» камнями Тимыча на ногах проплыл несколько десятков метров под водой и благополучно выбрался на сушу под прикрытием кустов на дальнем берегу озера… Затем он (если продолжать следовать этой стройной гипотезе) добрался до ближайшей станции пешком, приехал в Питер, переоделся в чистый костюмчик и, как ни в чем не бывало, явился утром к моему подъезду…

Такая вот гипотеза… Другой нет… Разве что архангел Гавриил сподобился, наконец, судебные повестки разослать, и теперь повсюду мертвые из могил расползаются?.. Недаром мне с самого утра вокруг зомби мерещились.

– Янин Валентин Викторович? – бесстрастно задал свой козырный вопрос капитан Смолин, что сразу перечеркнуло с таким трудом притянутую мной гипотезу. Похоже, воскресший капитан уже не был со мной знаком. Какой-нибудь «день сурка»?.. Или все гораздо проще… То, что происходило с моим холодильником, судя по всему, было лишь первой ласточкой. Галлюцинации – вот что это такое…

Я кивнул, не сводя глаз с совершенно реального лица капитана, которое ни единым штрихом не выдавало его иллюзорной природы.

– Капитан Смолин, – любезно представился он. – Документы предъявите, пожалуйста.

Я достал паспорт. Смолин изучил документ и посмотрел на меня испытующим взглядом.

– А что у вас с лицом? – слегка отступил капитан от вчерашнего сценария.

И у меня возникло почти непреодолимое желание доходчиво объяснить ему – что с моим лицом, но я сумел сдержать этот порыв.

– Ерунда, – поморщился я. – В футбол поиграли.

– Нам нужно задать вам несколько вопросов, – продолжил Смолин, вернувшись к сценарию, словно где-то внутри его пуленепробиваемой головы включилась прерванная запись. – Пройдемте, пожалуйста, со мной, – указал он в сторону автомобиля – скромной черной «Волги», стоявшей неподалеку…

В тесноте машины, сдавленный с двух сторон ожившими трупами, я неожиданно ощутил приступ клаустрофобии, чего со мной раньше не случалось.

– Мы собирались подняться к вам, но один из моих сотрудников заметил, как вы вышли из дома.

Я поднял глаза и встретился взглядом с оперативником, который проводил со мной профилактическую беседу в отделении, куда я обратился за помощью. Теперь этот тип сидел на переднем сиденье «Волги». Интересно, он тоже глюк? И как мне на все это реагировать? Как себя вести? Забиться в припадке? Попросить вызвать «скорую»? Или делать вид, что ничего не случилось?.. Пока что я плыл по течению.

– Тут, в процессе расследования, обнаружились данные о том, что вы имели отношение к убийству гражданина Завадского, и… мы решили все-таки вас навестить… Нам кажется, что в подобной ситуации ваше заявление может иметь под собой почву… Кроме того, есть и другие неприятные обстоятельства… – сказал опер.

– Я не имею никакого отношения к убийству Завадского, – нервно заметил я. – Сколько можно?!.

На самом деле я был на грани истерики, так что эта легкая нервозность далась мне с большим трудом…

– Имеется в виду только ваша причастность к делу, – мирно пожал плечами оперативник.

– Валентин Викторович, – строго вмешался капитан Смолин, – вчера, между прочим, к нам также поступила информация, что вас уже нет в живых, так что благодарите Бога, что это не так.

В его устах подобное заявление звучало особенно интригующе.

– Вчера?.. Меня не было в живых? – переспросил я. – Меня? Вы ничего не путаете? Вы сами-то вчера были в живых?.. Вы, вообще, часто в живых бываете?

Я нес околесицу и прекрасно это сознавал, но что мне оставалось, если вся моя жизнь превратилась в околесицу. Все в этом мире (или в моей голове) теряло логическую основу, искажалось, буквально выворачивалось наизнанку…

– Вы что, мне угрожаете? – ледяным тоном осведомился Смолин, продолжая выворачивать мой мир наизнанку, будто черпал из моих судорожных мыслей правомерность и жизненную энергию для своего собственного иллюзорного существования…

– Ну что вы! Упаси Бог! Наоборот… – искренне заверил я капитана. – Очень за вас рад…

Смолин долго сверлил меня взглядом, но, в конце концов, успокоился. Для глюка капитан держался довольно стойко…

– Ваш труп в морге, – коротко заметил он.

– Ничего удивительного, – пожал я плечами. – Где же ему еще быть.

– Острить будете после, а сейчас… – Капитан вдруг смолк и задумался.

Я, в отличие от него, задумываться перестал: сколько можно задумываться над головоломками, которые не имеют решений? Ну что от того, что у меня теперь еще и собственный труп в морге имеется? Я-то что могу с этим поделать?.. Болезнь…

– Нужно снова провести опознание, – подсказал ему другой оперативник, заметив, что пауза затянулась.

– С кем?.. С этим? – кивнул на меня Смолин. – Гражданин Янин подтвердит, что это не его труп находится в морге, так, что ли? Вам это не кажется… бредом?

Что касается «бреда», то тут я бы мог внести немалую лепту в их разговор, но мне приходилось сдерживаться: не было уверенности, что эти «призраки» лояльно ко мне отнесутся, если пронюхают о наших вчерашних разборках.

– Но все другие свидетели его уже опознали, – заметил оперативник.

– И что? Значит, это он?

– Видимо, нет… Но тогда нам нужен свидетель, который… опровергнет или… Я не знаю.

– Я могу позвонить знакомым, и они подтвердят, что это не я, – любезно предложил я.

– Ваших знакомых мы уже опросили, – хмуро сказал Смолин. – По крайней мере тех, чьи номера были в телефоне.

– В каком телефоне?

– В вашем.

– А где вы взяли мой телефон? – насторожился я.

– У покойного в кармане. Это стандартная процедура.

Я сунул руку в карман пиджака и вытащил собственный телефон.

Смолин бесцеремонно забрал его у меня и принялся просматривать записную книжку:

– Номера те же… – сказал он спустя некоторое время, – многие… хотя и не все… Как это понимать? Что еще за мистификация? – Во взгляде капитана читалось не просто любопытство или подозрение: похоже, он примерялся к тому, чтобы обвинить меня в чем-то.

– А как погиб тот… человек? – спросил я без особого интереса: я все больше убеждался, что общение с собственными галлюцинациями вряд ли может быть продуктивно.

– Несчастным случаем это назвать трудно… Две пули в спину и одна в голову – контрольный… Его нашли утром в подворотне, но никто ничего не видел и не слышал… Что скажете?

– Вы меня в чем-то подозреваете? Я такими делами не занимаюсь. Да у меня и лицензию отобрали.

– Лицензию? – выпучил глаза капитан.

– Дурацкая шутка… – признал я. – Просто до того, как меня посадили, у меня была лицензия на оружие. Служебное…

– Шутка… – Казалось, еще чуть-чуть, и глаза капитана вывалятся и шлепнутся мне на колени.

Я неловко заерзал на месте.

– Значит, продолжаем шутить… – сурово заключил он. – А дело-то не шуточное.

– Похожую историю, правда, со счастливым концом, вы описали в своем заявлении, – любезно подсказал оперативник с переднего сиденья.

– Да, я помню.

– И как вы это объясните?

– Никак.

– Но кто этот человек?

– Понятия не имею… Ну, поехали в морг, посмотрим, – устало пожал я плечами. – Может, мне там что-нибудь в голову придет.

Не то чтобы у меня было большое желание им помогать, просто я хотел побыстрее закруглиться со всеми этими галлюцинациями, каким-то образом «выпасть» из них, что ли… Ведь не вечно же это должно продолжаться…

В первом судебном морге, на Миргородской, нас встретили радушно – видно, Смолин тут был частым гостем. Патологоанатом предложил выпить чайку, поскольку у него как раз образовался «перерыв на ланч», как он выразился. Смолин это соблазнительное предложение отверг… А меня начал занимать вопрос: входит ли и весь первый судебный морг в число моих галлюцинаций? Или капитан Смолин на самом деле вовсе не капитан Смолин, а совершенно другой человек, представший в моем воспаленном мозгу «капитаном Смолиным», и поездка в морг является частью реальности, в отличие от капитана? Тогда, пожалуй, мне следует вести себя еще осторожнее…

Воздух, насыщенный запахом формалина, ел глаза. Я даже прослезился, хотя мой изуродованный труп мне еще не показали. Зато других трупов я насмотрелся вдосталь… Поскольку мы находились в судебном морге, куда свозят все бесхозные тела, пиетета к покойным местный персонал явно не испытывал. Обнаженные трупы были сложены в огромных холодильных камерах чуть ли не штабелями. Я всякое повидал, но меня такое зрелище все же прибило… Зато на галлюцинацию это очень даже смахивало.

Доктор проводил нас вниз, в подвальный этаж, и подвел к одному из металлических столов. Стол был застелен простыней.

– Надежда! – позвал доктор.

К нам подошла молоденькая сестричка в марлевой повязке.

– Куда его унесли?

– Я не знаю, – пожала она плечами.

– А кто знает?

Надежда вышла в соседнее помещение, голося на весь подвал: «У кого пятьсот четвертый»?

Мы ждали. Минут через десять она вернулась и помотала головой:

– Никто не знает…

– Это еще что значит! – рассердился доктор. – Я что, один тут за всем следить должен?! У Власова спрашивала?

Сестра торопливо кивнула.

– Знаешь что, Надежда… – негромко сказал он. – Если ты мне его не найдешь, я переведу тебя в ночную смену.

Сестричка испуганно заморгала, и на глаза ее навернулись слезы.

– Сергей Карлович! – взмолилась она. – Я у всех спросила…

– Ну не мог же он исчезнуть! Иди, ищи… Извините, – обернулся он к нам, – это недоразумение. Сейчас мы его найдем. У нас тут еще никто не пропадал… Вы родственник? – посмотрел он на меня.

– Не думаю, – покачал я головой.

– Странно… Просто одно лицо, – заметил он, прищурившись. – Хоть и… несколько помятое… Кто это вас так?

– Ерунда, – поморщился я.

– Вы точно не родственник?

– Это его двойник, – хмуро вмешался Смолин.

Я промолчал.

– Здорово похож, – удивленно покачал головой доктор.

– Похож, похож… – кивнул Смолин. – Ну ладно. Будем считать факт установленным: это не вы.

– А кто? – спросил я.

– Джон До… в пальто – криво усмехнулся капитан. – Можете быть свободны. Пока что…

– У него были с собой какие-нибудь вещи? – спросил я.

– Были, – подтвердил патологоанатом. – Мелочь всякая, часы… Что вас интересует?

– А нельзя на них взглянуть?

– Ради бога, – пожал плечами доктор. Он окликнул молодого человека – судя по возрасту, практиканта – и послал его за вещами.

Смолин испепелил меня взглядом: ему явно не нравилась моя свидетельская активность.

В личных вещах моего двойника ничего необычного не было: носовой платок, зажигалка и тому подобное. Разве что часы его меня порадовали – хорошие часы. Я давно хотел купить такие, только все не решался. А вот украшение, которое носил покойный, буквально приковало к себе мой взгляд: это был медальон на цепочке, золотой логотип «Мерседеса» – брат-близнец того, что таскал на шее мой боевой товарищ Насим в солнечном Сомали…

Я взял медальон в руки.

– Что-нибудь знакомое? – сразу насторожился Смолин.

– Да нет, просто забавная вещица, – криво усмехнулся я. – Похоже, он был фанатом немецкого автопрома.

– Ну все, хватит, – решительно заявил капитан и обернулся к практиканту: – Отнесите вещи на место.

Я без возражений отдал вещи парню, но при этом проделал маленький трюк, которому меня научили в юности знакомые валютчики, и медальон в процессе передачи незаметно оказался в моей ладони, а затем перекочевал в карман. Практикант проморгал этот нехитрый фокус.

– Идите, гражданин Янин, идите, – раздраженно бросил Смолин. – Вам тут больше нечего делать.

Пожав плечами, я двинулся в сторону выхода. Никто меня не провожал. Я брел словно сквозь туман в затхлом, пропитанном формалином воздухе морга, да и в голове моей туман стоял непроглядный…

По дороге мне встретилась давешняя сестричка, занимавшаяся поисками трупа. Она молча стояла в коридоре и смотрела сквозь меня.

– Тяжелая у вас работа, – улыбнулся я, пытаясь ее подбодрить.

– Нету его здесь… – рассеянно откликнулась девушка: похоже, она была в прострации.

– А где же он?

– Пропал… – Она отвернулась и украдкой перекрестилась.

– Найдется, – неуверенно возразил я.

Сестричка помотала головой:

– Негде ему тут быть, я у всех спросила… – упрямо повторила она.

Глава десятая

Что-то слишком часто попадались на моем пути медальоны с логотипом «Мерседеса». Один такой похоронили вместе с Кеглей, другой, вероятно, до сих пор таскает на шее Насим где-нибудь у себя в Марселе, а третий был изъят у моего покойного «двойника». И что это? Изощренная рекламная кампания концерна «Мерседес-Бенц»?

Однако, каким бы странным ни казался этот внезапный наплыв медальонов, на фоне преследующих меня гораздо более странных обстоятельств он выглядел вполне безобидно. Так стоит ли переживать по этому поводу?

Слава богу, мои глюки наконец оставили меня в покое, и я решил прогуляться по свежему воздуху, чтобы окончательно выветрить их из головы и немного прийти в себя. Это подействовало. В голове моей прояснилось: я наконец-то четко осознал, что мне требуется медицинская помощь. Самому тут не справиться… Я просто-напросто болен, по-настоящему болен – вот в чем моя проблема. Хотя больным я себя совершенно не чувствовал, тем более психом… Но недаром же говорят, что настоящие психи никогда себя психами не считают. Я-то хоть немного сомневаюсь – может, со мной не до такой степени все плохо? Может, меня еще можно спасти?

Правда, лечиться от таких болезней бывает рискованно. Если бы я пошел сдаваться в психушку, там бы меня, конечно, приняли. Но оттуда, я слышал, потруднее бывает выбраться, чем из тюрьмы… Вообще-то, был у меня знакомый хирург, Леша, которому я когда-то помог решить одну проблему. Он тогда сказал, что я твердо могу на него рассчитывать, если меня вдруг здоровье подведет… В любом случае, он мог мне хотя бы что-то посоветовать, и я решился ему позвонить – благо его телефон был записан в моем мобильнике.

– Ну, и что ты от меня хочешь? – вздохнул Леша в ответ на мои жалобы и сбивчивые пояснения. – Чтобы я вскрыл тебе череп и посмотрел, что там не в порядке? Судя по всему, Валентин, тебе надо к психиатру.

– Понимаю, – согласился я, – но у меня нет знакомых психиатров.

– Я тебя познакомлю, – усмехнулся он. – Записывай телефон. Скажешь, что от меня.

– А это безопасно? – засомневался я. – В смысле – на меня смирительную рубашку не наденут?

– Ну, ты же вменяем? Зачем тебе смирительная рубашка? Просто сходишь к нему на прием, расскажешь о своих проблемах, а дальше видно будет. Может, это плевое дело.

– Плевое?

– Ты наркотики в последнее время не принимал?

– Нет.

– Точно не принимал?

– Точно.

– Ну, может, отравился чем-нибудь. Грибы не ел?

– Какие грибы, Леша! Я в последнее время вообще ничего не ел – не до того было…

– Ладно, не переживай. Он хороший специалист, разберется…

Меня эти слова обнадежили. Телефон психиатра я записал, но решил повременить со звонком, исподволь теша себя надеждой, что все еще как-нибудь само образуется… Вместо этого я позвонил Ольге. Во-первых, я обещал еще вчера сводить ее куда-нибудь пообедать, и надо было хотя бы извиниться за динамо, а еще лучше – искупить свою вину. Во-вторых, я и сам ужасно хотел есть. Но главная причина была, конечно, не в этом. Просто мне вдруг страшно захотелось ее увидеть, причем немедленно… С чего бы это? Наверно, я все-таки настоящий псих.

– Это опять ты? – закричала Ольга, не успел я сказать и двух слов. – Если ты от меня не отвяжешься, я позвоню в милицию!

– Что случилось?.. – оторопел я.

– Что случилось?! Да ты просто ненормальный!

Она повесила трубку.

Я стоял посреди улицы, растерянно глядя на свой мобильник, будто можно было что-то выведать взглядом у этого бездушного устройства.

Она сказала – «ненормальный». Неужто слухи могут распространяться с такой скоростью? Да и на кого мне грешить, на дружественного хирурга? Так она с ним вроде не знакома… Или тут что-то другое? Может, все уже давно от меня шарахаются, а я ничего не замечаю?..

Короче говоря, я поймал машину и поехал к ней. Даже если мне дали от ворот поворот, это еще не значит, что я не имею права хотя бы узнать причину отставки. А там посмотрим…

Дверь она не открыла.

– Оля, – сказал я, – чем я тебя обидел? Объясни, я ничего не понимаю.

Пробиваясь сквозь стальную преграду, мой голос вряд ли звучал убедительно.

– Вчера ты не был таким вежливым, – все же откликнулась она из-за двери.

– Вчера? – переспросил я. – Разве мы вчера виделись?..

– Уходи! – сказала она и вдруг разрыдалась.

Я молчал, совершенно не представляя, что делать, а она рыдала за дверью.

– Объясни… – попросил я, когда рыданья утихли и превратились в негромкие всхлипывания.

– Издеваешься?

Я вздохнул:

– Со мной вчера много чего произошло, да и сегодня тоже… Кроме того, я не совсем уверен, что был в здравом уме. Но даже если и не был – я бы скорее разбил себе голову о стену, чем обидел тебя. Здесь что-то не то…

Она молчала.

– Человек, которого ты видела вчера… был не я.

Это заявление вырвалось у меня прежде, чем я успел его обдумать. Достаточно ли я знал о теперешнем себе, чтобы утверждать такое?.. Все же надо было сразу звонить психиатру… Но если не я, то кто тут побывал? Мой двойник? Тот исчезнувший из морга труп? Хорошая отмазка… Я ведь даже тела его так и не увидел, хотя – что толку? Разве я мог доверять собственным глазам после всего, что со мной произошло?..

Она молчала долго, очень долго, однако спустя несколько минут я услышал тихое клацанье замка, и дверь распахнулась…

Глаза ее были красными от слез.

– Зачем ты морочишь мне голову? – Она смотрела на меня так, словно ожидала какого-нибудь подвоха.

– Оля, я вовсе не собираюсь морочить тебе голову, – сказал я. – Я просто не знаю, о чем ты говоришь… Расскажи, что вчера произошло? Пожалуйста…

Кажется, моя искренность подействовала. Ольга еще некоторое время напряженно вглядывалась в мое лицо, но затем отвела взгляд и отступила в сторону, пропустив меня в квартиру.

– То, что ты был пьян или наглотался каких-нибудь «колес», нисколько тебя не извиняет. Почему ты пришел после этого ко мне? Потому что я была замужем за наркоманом? Это что – карма такая?..

Ее слова напомнили мне недавний разговор с Гельманом о деньгах – то же «глубокое взаимонепонимание». Я решил, что пока мне не стоит заикаться о моих платонических отношениях с наркотиками. Казалось, кто-то наверху продолжает методично выворачивать мою жизнь наизнанку. И я вроде бы даже начал ощущать некую связность – некую единую нить в этих ущербных изнаночных переплетениях…

– Что у тебя с лицом? – спросила вдруг она.

– Ерунда… – отмахнулся я. – Расскажи мне, что было вчера. Я же должен хотя бы знать, за что вымаливать прощенье.

– Ты ворвался ко мне в квартиру, – сказала Ольга, и в голосе ее вновь прорезались нотки возмущения. – Ты… Ты вел себя очень грубо – чуть не сломал мне руку, когда я пыталась сопротивляться. Ты… ты угрожал убить меня, если я буду кричать…. – Лицо ее каменело с каждым словом, будто она проживала все это заново. Зато ее голос, наоборот, истончался и в конце концов стал рваться почти на каждом слове. – Ты… Это и в самом деле… как будто был… вовсе не ты, а кто-то другой… И этот другой «ты»… по-моему, настоящий психопат… Тебе мало?

– Немало, – признал я. – И что же я от тебя хотел?

– Что ты хотел? Ты меня изнасиловал.

– Что?! – воскликнул я, осознав, наконец, о чем она говорила.

– Получил удовольствие? – Ее губы истерично скривились.

– Я не мог этого сделать…

– Еще ты требовал отдать тебе медальон, который мы похоронили с Виталиком, – продолжила Ольга. Теперь ее голос был уже спокоен, словно она миновала критическую черту, после которой волна эмоций пошла на спад. – И ты просто взбесился, когда я сказала, что медальон в могиле, хотя прекрасно знал об этом…

– Вот видишь! Это не мог быть я!

– Конечно, я просто перепутала…

– Погоди… Ты сказала ему, где медальон?…

– Еще бы! Я сказала ТЕБЕ, где медальон. Ты же размахивал пистолетом у меня перед носом! Так романтично – в этом тебе не откажешь…

– Я? Размахивал пистолетом?

– У тебя что, раздвоение личности? – настороженно покосилась она на меня.

– Не то слово… У меня, похоже, не только раздвоение личности, но и раздвоение тела… – вздохнул я.

– Тела?..

– Я с самого начала только об этом и толкую.

Она усмехнулась и помотала головой.

– Значит, сегодня ты доктор Джекил, да?

– Сегодня я участвовал в опознании этого типа, моего двойника, – сказал я. – Его убили. Возможно, это тебя утешит.

– Ты все еще под кайфом? – нахмурилась Ольга.

– Говоришь, ему нужен был медальон?.. Ну так он его получил.

Я вытащил из кармана золотой логотип и показал ей.

Она закрыла лицо руками, и я понял, что сейчас у нее снова начнется истерика. Удивляться было нечему: удивительно было то, что она открыла мне дверь.

– Оля, я только хочу понять, что происходит… – вернулся я к тому, с чего начинал, чувствуя себя совершенно беспомощным. – Поверь, я не знал, что было с тобой вчера. Этот медальон я взял в морге.

Она всхлипнула.

Про морг это я удачно ввернул… В морге, в могиле – какая ей, собственно, разница…

Пора было заканчивать этот разговор.

Действительно: почему я явился со своими идиотскими проблемами именно к ней?

А почему «он» пришел к ней?

Так «он» или «я»?..

Все это напоминало какой-то жуткий, бессвязный ночной кошмар, в котором события связаны не логикой, а иррациональным поступательным движением, способным привести куда угодно… Ну ладно я – я уже начал привыкать, но как она-то оказалась в это втянута? Неужели это моя вина?.. Ну конечно! Именно я, собственной персоной, и втянул ее в этот кошмар… Навел на нее своего убогого «мистера Хайда» – мнимого или реального – не имеет значения… Она совершенно права! Мне нужно немедленно убираться и забыть сюда дорогу, если я желаю ей добра…

– Простите меня, Оля, если можете, – сказал я. – Я не должен был сюда приходить, простите… Я сейчас же ухожу.

Я зачем-то расстегнул воротник рубахи и надел медальон на шею, словно этот нелепый жест мог упорядочить мою жизнь.

Она подняла на меня взгляд: доверия к моим словам я в этом взгляде не заметил…

Затем она вдруг шагнула ко мне и отвернула в сторону край воротника на моей рубашке.

Это легкое прикосновение заставило меня вздрогнуть.

Теперь Ольга смотрела на медальон, и я видел, как в ее глазах что-то меняется. Ее зрачки расширились:

– На тебе ничего нет… – растерянно заметила она.

– В каком смысле? – удивленно переспросил я и, неловко прижав подбородок к груди, уставился на медальон: он был на месте…

– Вчера я поцарапала тебе шею, когда ты…

Я неуверенно потрогал шею: никаких царапин на ней действительно не было… Хотя, на мой взгляд, этот недостаток с успехом компенсировали ссадины и кровоподтеки на моем лице. Да и на теле, если уж на то пошло…

– Так, значит, это… это правда был не ты?..

Я пожал плечами.

Ольга расстегнула еще одну пуговицу на моей рубашке, очевидно, желая окончательно удостовериться в том, что на мне не осталось никаких следов вчерашнего преступления.

– Не ты, – вынесла она окончательный вердикт. И на этот раз ее голос звучал, пожалуй, не менее безумно, чем мой собственный, когда я пытался убедить ее, что «я» это не «я».

Однако обследование странным образом затягивалось. Она не торопилась убирать руку с моей шеи. Она гладила мою кожу, проверяя ее на ощупь, словно хотела развеять последние сомнения. Закончилось это совершенно неожиданно: она прильнула ко мне и снова зарыдала, почти беззвучно, хотя я ощущал каждую конвульсию ее содрогающегося в рыданиях тела. Я обнял ее и прижал к себе… Затем поцеловал. Она ответила на мой поцелуй с такой же страстью, с какой еще недавно возмущалась тем, что я посмел сюда явиться: понять, что у женщины на уме, – практически невозможно, я только лишний раз в этом убедился.

Не знаю, насколько логично было то, что после всего этого мы оказались в постели, но мне было не до логики. Если у тебя есть шанс вырвать у жизни несколько мгновений блаженства, на которые она так скупа, логику можно вообще пустить побоку: потом она сама как-нибудь приложится – логика штука гибкая.

Делиться впечатлениями не стану: описывать подобные моменты – привилегия поэтов, а я вовсе не поэт. У меня бы, наверно, получилось какое-нибудь убогое порно, хотя… Нет, порно все же получилось бы классное…

* * *

Потом мы сидели на кухне, лакомились жареными каштанами, которые ей прислала тетка из Крыма, и пили красное вино. Мы оба устали до изнеможения, и оба находились в том полуобморочном эйфорическом состоянии, в котором прощать миру его мелкие и даже некоторые крупные недостатки бывает легче легкого. Впервые за последние несколько дней я чувствовал себя в своей тарелке. Более того, я даже начал воображать себя хозяином собственной жизни, по крайней мере, этого ее маленького кусочка. Эта моя новая жизнь казалась такой уютной и сладостной, такой достаточной, защищенной от внешнего мира толстыми кирпичными стенами маленькой квартирки… У нас двоих вдруг появился свой собственный мир, и нам не нужен был больше никто в нашем мире – вот до каких мыслей о жизни я докатился…

– И что ты собираешься теперь делать? – спросила Ольга, после того как я, размякнув от постели и выпитого вина, вкратце посвятил ее в свои странные проблемы.

– Понятия не имею, – пожал я плечами. – Пока вроде все затихло… Может, мне уже полегчало?

– Тебе все же надо сходить к врачу, – мягко сказала она.

– К врачу? Теперь? Ну уж нет! Ты же видела его собственными глазами!

– Кого?

– Этого мерзавца.

– Вы с ним так похожи… – задумчиво посмотрела она на меня. – Может, он твой родственник?

– У меня нет ни братьев, ни сестер, – заверил ее я.

– Всякое случается. Может, это какой-нибудь твой дальний родственник.

– Брось, – отмахнулся я. – Это не мексиканский сериал.

Она вздохнула.

– Главное, я убедился, что проблема не просто в моей в голове – тут что-то совсем другое…

Я разлил по бокалам остатки вина, поднял свой и посмотрел через него на свет настольной лампы: просачиваясь сквозь вино, свет становился кроваво-красным. Это был очень красивый оттенок. Интересно, почему кровь, имея такой же притягательный цвет, не кажется красивой? Только потому, что мы знаем, что это кровь? Или я ошибаюсь, и широкая публика, наоборот – прется от вида крови?..

По крайней мере один из участников моей шизофренической эпопеи, вероятно, даже основной ее участник – мое второе «я», – оказался реально существующим человеком. Так это за ним, что ли, охотился Гельман, когда поймал меня?.. А капитан Смолин? Существует ли такой человек в реальности? И если да, то кто был более реален – сегодняшний капитан Смолин или капитан Смолин на дне озера?.. Да и мой погибший двойник казался мне личностью не то что загадочной, а просто мистической. Но в мистику я не верю…

– Почему ты не вызвала милицию, когда он тебя изнасиловал? – задал я Ольге болезненный вопрос. И хотя задал я его, прямо скажем, поздновато, однако он все это время не давал мне покоя. Просто я никак не решался спросить.

– А ты догадайся, – сказала она.

– Испугалась?

– Я тебя не боюсь, – усмехнулась она лукаво.

– А его?

– Для меня это был ты…

– Ты хочешь сказать, что… Ты не заявила потому, что приняла его за меня?

Она промолчала.

– То есть… Ты была готова простить мне такое?

– Простить… – с сомнением вздохнула она. – Больше уж точно не прощу – имей в виду…

Я рассмеялся, а она надулась.

– Оля, я не хотел тебя обидеть. – Я встал, подошел к ней, сел рядом и чмокнул в шею. – Но согласись – это же странно, что ты не заявила.

– Никто другой не смог бы со мной этого сделать…

– Вот как?

– Вот так.

Она усмехнулась.

– И что это означает? То, что ты…

– Я люблю тебя, – просто сказала она, и я смолк, хотя собирался высказать еще кое-что…

– Я влюбилась в тебя сразу, как только увидела. Мне было очень стыдно… Но я ничего не могла с собой поделать. Помнишь, я позвонила тебе из-за той фотографии? Знаешь, как долго я искала повод… чтобы ты не подумал, что я идиотка или… или шлюха.

– Мне и в голову такое не пришло, – заверил ее я. – Но…

– Что – но?

– Но тебе ведь наверняка это было отвратительно и… наверно, больно… Тот тип… Я не понимаю, как ты…

– Тот тип был для меня – ты. И я хотела этого… Я только не предполагала, что это случится таким образом, и это единственное, что было отвратительно… Ты думаешь, мы смогли бы с тобой сегодня заниматься любовью, если бы он действительно меня изнасиловал?..

Я нахмурился. Теперь я, кажется, понял, что она имела в виду, но это понимание нисколько меня не обрадовало. Наоборот, меня теперь буквально скрутило всего внутри: ведь, по сути, она сказала, что ей было хорошо с ним! С кем?! С этим ублюдком! Она ведь даже не была с ним знакома!

– Успокойся… – прильнула ко мне Ольга, прочитав мои черные мысли. – Я люблю тебя, только тебя!

Но я высвободился из ее объятий, встал и принялся мерить шагами кухню. Не так-то просто было мне примириться с «самим собой», насилующим любимую девушку… Все ее объяснения меня никак не устраивали… Зато я, кажется, догадался, что происходит со мной: это было не что иное, как ревность – старая добрая ревность. Вот уж не думал, что я на такое способен… И к кому!.. Кто же он такой, в конце-то концов – этот мой совершенно немыслимый мистический «дубликат»?

– А что такого ценного в этом медальоне? – невинно поинтересовалась Ольга.

– В медальоне?..

Я остановился: и в самом деле… В этом стоило разобраться. Ведь если подумать, все те странности, что произошли со мной за последнее время, начались именно с медальона, который зачем-то скопировал Кегля… С этой нелепой поддельной фотографии, на которой он его себе «присвоил»… Вроде бы ерунда, но дальше этот медальон всплывает снова… Причем совсем не факт, что это тот самый медальон… Мой двойник требует отдать ему поддельный медальон Кегли, угрожая Ольге оружием, – ну полная ведь фигня!.. Хотя – вся эта история сплошная фигня, однако она произошла, и еще неизвестно, закончилась ли… Явно с этими медальонами что-то нечисто.

– Ты не хочешь об этом говорить? – напомнила о себе Ольга.

– О медальоне?

– Да. Что в нем такого особенного?

В медальоне, безусловно, было нечто особенное, но только теперь, впервые задумавшись об этом всерьез, я вдруг понял, что именно. У медальона была довольно любопытная история…

– Ну что ты молчишь, расскажи, – попросила Ольга.

И я рассказал.

Глава одиннадцатая

Медальон достался Насиму от одного туземца. Мы сопровождали колонну беженцев из Джибути, когда на нас напали партизаны. Бой был короткий. Это даже боем нельзя было назвать: они просто обстреляли колонну из засады и тут же скрылись в чаще. Лес в тех местах рос сплошной стеной – почти джунгли, и для маленького отряда углубляться в него было слишком рискованно. Партизан мы преследовать не стали. Из наших никто не пострадал, а вот беженцам досталось. Четверо были убиты и с десяток ранено. Среди раненых был один старик, кажется, эфиоп – долговязый такой, седой, хорошо одет (ну, это по их понятиям). На старике висело столько украшений, что у нас новогоднюю елку редко так угораздит. Ему пуля попала в живот…

Когда мы с Насимом подошли к старику, чтобы помочь, он снял со своей шеи этот медальон, протянул нам и принялся что-то объяснять. Ему было очень больно, пот лил с него градом, но он и думать ни о чем не хотел, кроме этого медальона. Говорил он, по-моему, на суахили, так что мы все равно ничего не понимали. Однако, когда глаза у него стали закатываться, и мы сообразили, что дело совсем плохо, а он все тянулся к нам с этой безделушкой, Насим взял у него медальон, и старик тут же дал дуба, словно только того и ждал…

Медальон был золотой и выглядел точь-в-точь как логотип «Мерседеса»: три расходящихся луча, забранных в кольцо. «Мерседес», машина, конечно, неплохая, есть у нее и свои фанаты, но я и не предполагал, что в Джибути имеется такой культ… Судя по одежде, старик явно был кем-то вроде местного жреца или колдуна.

По кольцу медальона шла надпись, но, на каком языке, мы не смогли разобраться. Буквы были скорее похожи на схематичные рисунки. Кажется, это называется пиктограмма, хотя я в таких вещах не разбираюсь…

Ольга выслушала историю не перебивая. Когда я закончил, она попросила дать ей посмотреть медальон.

– Тут тоже есть надпись, – сказала она, внимательно изучив мое новое украшение.

– Да, я заметил… А на медальоне Виталика?

– И там была, – кивнула Ольга.

– Зачем же вы его… закопали? – покачал головой я.

– Я подумала, это его талисман. Разве талисманы можно забирать?

– Не знаю. Кажется, этот можно было… Старик эфиоп, так тот уж точно не желал эту штуку уносить с собой в могилу.

Она подошла к холодильнику, и я рефлекторно замер, вспомнив о собственном чудо-рефрижераторе, щедром на гадкие сюрпризы. Однако ее «хранитель продуктов» функционировал вполне тривиально. Ольга достала сыр, нарезанный тонкими ломтиками, и попросила меня открыть еще вина.

– Я больше не буду, – сказал я.

– А я выпью, – заявила она, протягивая штопор.

– Можно от тебя позвонить за границу? – спросил я, откупорив бутылку.

– Звони, – пожала она плечами.

Я наполнил ее бокал, потом снял трубку и набрал номер. На другом конце долго не отвечали. Я уже собирался было дать отбой, когда гудки наконец прервались, и женский голос довольно резко спросил у меня по-французски, что мне нужно. Судя по интонациям моей собеседницы, я позвонил не в самый подходящий момент.

– Это Валентин, – представился я. – Простите за беспокойство, мадам. Могу я поговорить с Насимом?

– Насима больше нет… – вздохнула она, и резкости в ее голосе заметно поубавилось. – Насим умер.

– Примите мои соболезнования, мадам, – сказал я в растерянности. – Как это случилось?

– Благодарю вас, месье, – ответила она совсем тихо. – Насима убили… Всего вам доброго…

– Погодите… – воскликнул я, но она уже повесила трубку. Звонить еще раз я не стал.

– Что случилось? – спросила Ольга. По-французски она вряд ли понимала, но ей достаточно было взглянуть на мое мрачное лицо.

– Моего друга убили. Того самого, у которого медальон.

– Ну вот… – сказала Ольга обреченно.

Что она имела в виду, я не стал уточнять, но, кажется, ее это известие напугало.

– Это произошло в Марселе, – пожал я плечами. – Далеко отсюда…

– Я понимаю, – кивнула она. – А как это случилось?

– Не знаю. Не успел расспросить.

– Все это очень странно… У Виталика был медальон – его убили, у твоего друга был – убили… Да и этого мистера Хайда ведь тоже…

– Ты хочешь сказать, что дело в медальоне?

– А по-твоему, это просто совпадения?.. Ты ведь и сам так не думаешь. Но знаешь… Этот твой двойник, он…

– Что еще?

– Я почему-то до сих пор сомневаюсь… – задумчиво сказала она. – Просто не верится…

– Во что?

– Что это был не ты. – Она внимательно посмотрела мне в глаза. – Эти царапины… Может быть, мне просто показалось, что я тебя сильно исцарапала…

Она отвела взгляд и задумчиво выпила глоток вина: здорово ее кидало… Но я ведь и сам в себя еще не слишком-то уверовал.

– Я тоже об этом думаю, – признался я. – Но тогда получается, что… я законченный псих. Тебя это больше устраивает?

– Ты мне его покажешь? – не очень решительно спросила она.

– Ну, поехали… – пожал я плечами: мне и самому не мешало убедиться, что хотя бы морг мне не пригрезился…

* * *

В морге мы пробыли недолго. Хватило и пяти минут, чтобы удостовериться: хладнокровные обитатели этого заведения иногда проявляют удивительную живость: моего почившего альтер эго так нигде и не нашли. Когда мы вернулись на улицу и вдохнули свежего воздуха, Ольга вдруг принялась креститься.

– Извини, – сказал я, – не надо было тебя сюда тащить.

– Нет-нет. Все в порядке, – натянуто улыбнулась она. – Это я так… о своем.

– Ты по-прежнему считаешь меня психом?

– Нет, теперь я тебе верю.

– Это почему? Он же исчез.

– Ну, раз исчез, значит, он, по крайней мере, тут был. А этот доктор на тебя так странно поглядывал все время. Может, он тебя подозревает?

– В чем?

– Думает, что ты вампир, – усмехнулась Ольга. – Отлежался немного и смылся.

– Точно, – осклабился я, демонстрируя клыки. – Ты меня боишься?

– Еще бы!

– Только все равно непонятно, куда он подевался.

– Какая разница? Он ведь тебе не родственник.

– Ладно, раз ты так считаешь…

Она поднялась на цыпочки и поцеловала меня в щеку:

– Все, давай забудем это ужасное место…

У меня зазвонил мобильник. Я взглянул на экран: номер был незнакомый.

– Слушаю, – сказал я.

– Валентин?

– Да.

– Добрый день, это Каргопольский, Игорь Моисеевич.

– Очень приятно. Чем могу?

– К сожалению, я ничего не нашел.

– А вы что-то искали?

– Ну конечно. Вы же просили меня разузнать про медальон.

– Я?..

– Вам неудобно сейчас говорить? Давайте я перезвоню позже…

– Нет-нет!.. Игорь Моисеевич, мне удобно, просто… Возможно, я чего-то не помню…

– Бывает. Ну так вам это еще интересно?

– Конечно.

– Что ж. Как я уже сказал, никаких упоминаний об этом медальоне нет, и никаких документов с такой печатью тоже.

– С какой печатью?

– Разве я не говорил, что это печать?

– Да-да… – пробормотал я.

– Надпись зеркальная, – мягко напомнил Игорь Моисеевич.

– Понятно…

– Я вижу, вы и правда ничего не помните, – настороженно заметил Игорь Моисеевич.

– Это после травмы, – нашелся я: очень мне не хотелось заканчивать такой любопытный разговор.

– А что случилось? – Его настороженность мгновенно исчезла, сменившись искренним сочувствием, так что мне даже стало неловко.

– Попал в аварию, – выкрутился я.

– Господи… Извините…

– Нет-нет! Ничего страшного, уже все в порядке. Вот только с памятью проблемы, так что вы не удивляйтесь.

– Конечно, конечно…

– Вы не расскажете о медальоне поподробнее? – попросил я, понимая, что ему нельзя давать времени на раздумья, иначе он вполне может разоблачить меня. И в этом случае у меня есть все шансы вообще ничего не узнать. А объяснять, что происходит на самом деле, я, разумеется, не собирался.

– Подробнее? Что именно?

Знать бы – что именно…

– Вы говорили про надпись, – припомнил я. – Она что-нибудь означает?

– Да, конечно… Вы и этого не помните? «Весь мир в твоих руках», – примерно так я перевел. Хотя такой короткий текст сложно интерпретировать однозначно.

– А что, длинный было бы проще? – удивился я.

– Конечно… В контексте, – сами понимаете, – все становится ясней.

– А на каком языке эта надпись?

– На шумерском, – вздохнул Игорь Моисеевич, и я вновь ощутил в его тоне оттенок недоумения.

– На шумерском? – переспросил я: в моем тоне недоумения явно было не меньше. – На этом логотипе?..

– Что вы имеете ввиду? На каком логотипе?

– Этот медальон… Или мы говорим о разных вещах? – разочарованно уточнил я. – Я имею ввиду логотип «Мерседеса»… Золотой медальон.

– Забавно… – сказал он. – Действительно… Только этот символ несколько древней, чем логотип любого автомобиля. И даже чем любой логотип вообще… Этот символ означает единство трех стихий. Хотя и не совсем ясно, какая тут связь с надписью. Но это не подделка, не беспокойтесь… Собственно, именно надпись и определяет возраст.

– Чей возраст?

– Возраст медальона, разумеется. Ему не менее трех-четырех тысяч лет.

– Сколько?.. – недоверчиво переспросил я. – Вы шутите?

– Возможно, и больше. Такими вещами я не шучу, молодой человек, – холодно заметил Игорь Моисеевич. Очевидно, он очень почтительно относился к «пожилым» логотипам.

– Понятно… – сказал я, пытаясь звучать как можно более уважительно. – А что за документы, которые вам не удалось найти?

– Документы, на которых имелась бы подобная печать… И по поводу мифов тоже ничем не могу вас порадовать. Этана, конечно, упоминается в эпосе, но речь там идет о камне родов или траве рождения, как я вам и говорил. Правда, конец этого мифа утрачен.

– Этана? А кто это?

– Этана – один из аккадских царей… – уже совсем безнадежно вздохнул Игорь Моисеевич. – Знаете, Валентин, поскольку я ничем вам больше помочь не могу, да вы и сами, как я понимаю, утратили интерес к вопросу… Давайте на этом пока и остановимся.

– Хорошо, – смиренно согласился я. – Спасибо вам огромное, Игорь Моисеевич. Ничего, если я вам как-нибудь еще позвоню?

– Буду рад, – буркнул Игорь Моисеевич, но, кажется, это была обычная вежливость.

Мы распрощались, и на всякий случай я забил его номер в память.

– Кто это? – спросила Ольга.

– Понятия не имею, – пожал я плечами. – Какой-то Каргопольский. Рассказал про медальон.

– Я поняла. Так что рассказал-то?

– Древний он… Шумерский.

– Шумерский? Не может быть.

– Почему?

– Тогда ему несколько тысяч лет должно быть.

– Четыре, – кивнул я.

– Четыре тысячи?

– Ну да.

– Очуметь… А почему он тебе позвонил?

– Я же говорю – не знаю. Хотя он-то меня как раз знает.

– Интересно…

– Слушай! – Я остановился. – Так это, наверно, мой двойник ему звонил… Только почему он дал мой номер?.. И где он его взял?

– Может, у вас и номер один? – усмехнулась Ольга.

Я посмотрел на нее без тени улыбки:

– Знаешь, – сказал я, – видимо, так и есть…

С самого начала моих злоключений у меня возникло чувство, будто какой-то «монтажер» нарезал мою жизнь, как кинопленку, а потом склеил заново. Только некоторые куски пленки почему-то оказались совсем из другого фильма. И этот «другой фильм» тоже был про меня, но его сценарий заметно отличался. Я гнал от себя эту абсурдную мысль – просто-напросто отказывался сходить с ума, что ж тут удивительного… Однако теперь я уцепился за нее: похоже, именно эта безумная мысль только и могла защитить меня от безумия… Руки бы этому «монтажеру» оторвать!..

Одним лишь моргом наши визиты к усопшим не ограничились. Ольга уговорила меня сходить к Виталику на могилу – очень уж ее беспокоило, где мой двойник откопал медальон. Меня этот вопрос тоже интересовал.

– И что ты думаешь? – беспомощно спросила она, скрупулезно осмотрев новенькое надгробье, у подножья которого лежали увядающие цветы. Никаких следов того, что надгробие пытались сдвинуть с места, не было, не говоря уже о «раскопках». Однако надгробие ведь установили совсем недавно, так что отсутствие следов еще ни о чем не говорило…

– А когда бы он успел? – усомнился я. – Вчера он побывал у тебя, выяснил, что медальон в могиле, – и вчера же нашли его труп… Любой на его месте, по крайней мере, дождался бы ночи.

– Он же был не в себе.

– Он бы был не в себе, если бы это был «я», – скорчил я кривую ухмылку. – Но и я не решился бы посреди бела дня вскрывать могилу: тут же охрана какая-никакая… Да и народ ходит.

– Так у него был свой медальон, а он еще от меня что-то требовал?! – искренне возмутилась Ольга. – Да вы, ребята, действительно чокнутые.

– Я-то тут при чем? – улыбнулся я.

Она только покачала головой.

Глава двенадцатая

В центр мы вернулись только к вечеру.

– Давай где-нибудь поужинаем, – предложил я. – Мы ведь с этого и хотели начать, если мне память не изменяет.

– Начать?.. А, в этом смысле… – рассеянно откликнулась она.

Мы нашли небольшой китайский ресторанчик неподалеку, полупустой по причине раннего вечера, и устроились за уютным столиком на двоих возле окна.

– Знаешь, – сказала Ольга, – если этому медальону столько лет, то он, наверно, стоит огромных денег. Может, поэтому все эти убийства?

– И еще он такой не один… – напомнил я. – Думаю, могилу Виталика все-таки никто не вскрывал.

– И этот тип… тоже всякую чушь молол, – хмуро кивнула Ольга.

– Тоже?

– Извини.

– А конкретнее?

– Я имею в виду, что… Я тогда вообще не понимала, о чем он говорит… И мне все это, естественно, казалось бредом…

– А что теперь?

– Теперь я, кажется, понимаю, что он имел ввиду… Но не очень помню – мне не до того было, чтобы разбираться в его проблемах.

– Попробуй вспомнить.

– Ну, поскольку его убили… Он вроде говорил… Да, он сказал, что его могут убить, если он не разберется с медальонами.

– Как видишь, не обманул, – вставил я.

– Что… ему надоела вся эта муть и что ему нужны медальоны, чтобы «с этим» покончить, – удивленно припомнила Ольга, словно содержание собственной памяти стало для нее откровением. Мне бы ее способности: мои провалы в памяти так легко не восстанавливались…

– Ну, вот… – бодро сказал я.

– Так я и говорила, что все это, видно, из-за денег!

– Да я не об том. Я о том, что медальонов два! Ты же сама сказала – ему нужны были медальоны. И почему ты раньше молчала?

– А что это меняет?

– Ну хоть какая-то зацепка. Значит, ему нужен был второй медальон… – соображал я. – Может, и мне тоже пригодится?.. Ясно, что ему было известно больше, чем мне… И мы могли бы проверить…

– Ну нет! Ты с ума сошел? Не полезу я в могилу! Ни за какие деньги!..

– Да пойми ты, речь не о деньгах, – вздохнул я. – Здесь что-то совсем другое. Он же сказал, что хочет разобраться с «этой мутью»…

– С какой мутью?

– Боже ты мой! Ну неужели не ясно? Он имел в виду ситуацию, в которой мы с ним оказались.

Она настороженно прищурилась:

– Уж не хочешь ли ты сказать, что сам медальон в этом виноват?

– Есть у меня такая мысль.

– Мистика, да? – усмехнулась Ольга. – И ты в это веришь?

– Не хотелось бы, – пожал я плечами. – Только как еще объяснить появление моего двойника, к примеру? Заметь – точной моей копии, с номерами моих знакомых в телефоне и даже с моим номером мобильника!

– Может быть, это какой-то особенный розыгрыш? – предположила она, направляясь след в след по моим стопам. Только я уже побывал в тех краях…

– А все остальное как? – поинтересовался я.

Пожилая китаянка принесла наш заказ и пожелала приятного аппетита. Аппетит у меня сегодня и без того был отменный, несмотря на то что большую часть дня я провалялся в постели. Ольга, как видно, тоже проголодалась.

– Выглядит неплохо, – улыбнулся я.

Она кивнула, улыбаясь в ответ, но вдруг резко посерьезнела, прикрыла глаза, словно ей стало нехорошо, и торопливо перекрестилась.

– Все нормально? – забеспокоился я.

– Да, да… – рассеянно кивнула она и принялась за еду. Я еще некоторое время озадаченно поглядывал на нее, но она снова вела себя совершенно естественно.

– Никогда бы не подумала, что это рыба, – сказал Ольга. – Но вкусно.

– Ты не ответила на мой вопрос, – напомнил я, напряженно оперируя палочками. Мне это никогда толком не удавалось – пожалуй, редкий хирург был способен оперировать с таким напряжением.

– Какой вопрос?

– Про все остальное. Даже если отбросить в сторону историю с моим двойником и этот наш «любовный треугольник»… Как быть с остальным?

– А что остальное? – возразила она. – Все то, что ты мне рассказывал, если честно… Это действительно какая-то ахинея. Почти бессвязная… Как сон. У тебя точно что-то с головой – ты же сам признаешь. Тебе приснился сон, а ты воспринял его как реальность. Не похоже?

– Ты все время так думала? – поразился я.

– А что мне было думать? Что ты убил нескольких человек, а на следующий день повстречал их живыми и невредимыми?.. Или что твой холодильник мотается взад-вперед во времени, чтобы испортить тебе аппетит?

– Хм… Такое мне в голову не приходило, – признался я. – Однако, я думаю, фокус с холодильником легко продемонстрировать. Тогда ты мне поверишь?

– Смотря насколько чистым будет эксперимент, – глубокомысленно изрекла Ольга и тут же рассмеялась. Она смеялась так заразительно, что я тоже невольно улыбнулся, и мне на мгновенье представилось, что она совершенно права – все это было просто дурным сном…

– Сейчас вернусь, – сказал я.

– Угу, – кивнула она, увлеченно сражаясь палочками за каждый кусочек пищи. Выходило у нее ненамного лучше моего, но, по крайней мере, без такого напряжения…

Пока я мыл руки, неодобрительно разглядывая в зеркале многочисленные следы чужих ног на моем лице, мне вдруг почудилось, что это и вовсе не мое лицо. Я даже дотронулся до него рукой, пытаясь ухватить ощущение тактильным способом. Но через мгновенье странное чувство улетучилось… Я презрительно усмехнулся своему двойнику в зеркале.

Вернувшись в зал, я увидел, что народу в ресторане заметно прибавилось. За нашим столиком сидела какая-то пожилая пара. Я нахмурился и подозвал официантку.

– Присазиватесь, позалуста, – по-азиатски приторно улыбнулась она и стряхнула скатерть на соседнем столике.

– А где девушка? – поинтересовался я.

– Девуска? – эхом откликнулась она с вежливой неопределенностью.

Я вздохнул, а она пожала плечами и пытливо посмотрела на меня:

– Вы хотите девуску?

Это начинало раздражать.…

– Валька! – окликнул меня кто-то.

Силясь вспомнить, где мне приходилось слышать этот голос, я медленно обернулся и увидел его сияющее лицо…

Глава тринадцатая

Виталик выглядел на удивление живым, я бы даже сказал – «оживленным»… Как ни в чем не бывало, он пожал мою одеревеневшую руку, бодро похлопал меня по плечу и потащил за собой, словно мы не виделись максимум пару дней, а собственные похороны он просто прохлопал…

Кегля усадил меня за свой столик, щелкнул пальцами и заказал бутылку какого-то местного зелья. Я вел себя словно сомнамбула, даже не пытаясь сопротивляться или поддерживать «светскую» беседу. Так что говорил в основном он.

– Тут слух прошел, что тебя подстрелили. Я сначала даже поверил, но потом подумал, что брехня все это… хе-хе… – усмехнулся Виталик. – Представляешь, а я с наркотой завязал! Совсем… Что-то со мной в последнее время неладное твориться стало: провалы в памяти, даже глюки какие-то начались. В общем, я понял: это сигнал – пора завязывать. Так что… вот уже неделя, как ни грамма, веришь, нет?.. Теперь, правда, пить стал много, но это временно – нужно же как-то переломаться, без этого дерьма я б не выдержал.

Ну, как твои-то дела? Разобрался ты с этим Гельманом? А то он и ко мне наведывался – справки наводил. Я, конечно, не сказал ему ничего. Да и что я скажу?.. Но и знал бы – не сказал. В этом смысле я могила, ты меня знаешь…

– Могила?… – эхом откликнулся я, словно у меня в голове, наконец, что-то замкнулось, и я снова мог говорить. – Слушай, Виталик… – склонился я поближе к нему, – а как ты из нее выбрался? И вообще… Ты уверен, что живой?

Я смотрел на него во все глаза и все пытался понять: что же это, в самом деле, такое? Кто передо мной – очередной продукт моего больного сознания или нечто иное? Допустим, двойник моего погибшего приятеля? Со мной-то такая история случилась, а чем он хуже? Смолин, на мой взгляд, гораздо меньше подобной участи заслуживал, однако ж воскрес, сволочь…

– Знаешь, Валя, – сразу скис Виталик, – это ты верно заметил… То-то и оно, что я в последнее время совсем себя живым не чувствую… Не знаю… Может, из-за того, что с наркоты слез, а может, просто жизнь такая пошла. Но, скорее, тут дело в другом: я себя частью этой жизни почему-то не ощущаю – вот какая хрень-то… Понимаешь? Как будто кто-то вдруг взял и подменил… и не пойму: то ли меня, то ли жизнь… Странно я говорю, да? Знал бы ты, как мне самому все это странно.

– Я почему тебя об этом спросил, Виталик, – продолжил я, чувствуя, что наткнулся на что-то важное. Если уж и Кегля не был галлюцинацией, значит, вся моя безумная история (в смысле, история болезни Янина Валентина Викторовича) окончательно превращается в безумную историю, происходящую в реальном мире. То есть, видимо, что-то изменилось в самом мире, а не во мне… Уж не знаю, радоваться мне этому или горевать, но на данный момент, каюсь – я почувствовал некоторое облегчение.

– Друг мой, – сказал я Виталику, – похоже, у нас общие проблемы.

– Да ну… – недоверчиво покосился на меня Кегля. – Чтобы у тебя нервы сдали? Это ты брось!.. У тебя ж их и не было никогда.

Я огляделся по сторонам: Ольга в зале так и не появилась. Это меня по-прежнему беспокоило. Я набрал ее номер и тут сообразил, что прямо передо мной сидит ее усопший жених.

Она взяла трубку.

– Оля… куда ты подевалась? – спросил я.

– Кто это? – уточнила она.

– Да я это, я… У меня тут… Я кое-кого встретил неожиданно, так что… Когда вернешься…

Я вдруг понял, что совершенно не представляю себе, что такого «успокоительного» ей можно сказать, чтобы уберечь от нервного срыва при виде ожившего Кегли, поэтому я не стал петлять дальше:

– Со мной тут Виталик, – бодрым тоном доложил я.

– Вы не туда попали, – недовольно сказала Ольга и сбросила звонок.

Чертыхаясь, я снова набрал ее номер, но она, похоже, выключила телефон…

– Кому это ты звонил? – насторожился Кегля.

– Твоей подружке.

– Ольге? Откуда ты ее знаешь?.. Вообще-то, она больше не моя подружка, она меня отшила.

– Ну… в ее положении… Разве у нее был другой выход?

– Она завела себе нового парня. – Кегля выпятил губы, как ребенок, у которого отобрали игрушку.

– Неудивительно. Ты был таким холодным… Кстати, ее новый парень сидит перед тобой.

Я нарочито распинался в легкомысленном тоне, но, откровенно говоря, это стоило мне огромных усилий: мало того что я вынужден был нанести едва ожившему другу душевную травму, так я еще и выглядел в этой ситуации как последняя свинья… Да и чувствовал себя в точности, как выглядел…

– Не пудри мне мозги, – недоверчиво усмехнулся Виталик. – Знаю я ее нового парня… Он музыкант, играет в какой-то забегаловке. Теперь она со мной даже не здоровается. Сучка…

– Поаккуратнее. На твоем месте я не стал бы так выражаться. Если бы ты не был моим другом…

– Что? Что бы ты со мной сделал? – осклабился Кегля.

– Знаешь, Виталик, – вздохнул я, – если ты разок выбрался из могилы, это еще не значит, что тебе постоянно будет так фартить. Веди себя прилично.

– Надо же, как забавно… Только я твои шутки совсем догонять перестал, уж извини… Что ты заладил про эти могилы?

– Какие уж тут шутки… Кстати, славные был похороны. Столько народу тебя проводить собралось – я сам чуть не прослезился.

– Валя, ты что, принял что-нибудь? – склонился ко мне Кегля с неподдельной тревогой в глазах. – Может, тебя лучше домой отвезти, а? Что-то ты неважно выглядишь. Давай-ка я тебя провожу, а то, не дай бог, попадешь в какую-нибудь историю, потом проблем не оберешься…

– Виталик, попадать в истории – это мое нынешнее амплуа, если ты не в курсе, – вздохнул я. – Да и кто бы говорил! Сидит тут, понимаешь, дохлый наркоман и разглагольствует о моих проблемах…

– Я ж тебе говорил – я завязал, – обиделся Кегля.

«Ну все, хватит, – подумал я. – Так мы ни к чему не придем. Похоже, у него есть собственная версия происходящего, и мне придется ее выслушать».

– Хорошо, Виталик, – смиренно кивнул я. – Давай рассказывай.

– Что рассказывать? – удивился он.

– Откуда ты взялся для начала…

Он пожал плечами:

– С самого начала? Ты об этом?.. Одно время мама говорила, что нашла меня в капусте, но потом, когда мне стукнуло лет семь и я начал интересоваться девочками, она выдала мне свою страшную тайну… Это тебя интересует?

– Прекрати увиливать! – нахмурился я. – Если ты не привидение, то должен понимать, о чем я говорю… Что это была за тема с похоронами? Кого хоронили? Твоего двойника? Откуда берутся эти двойники? При чем тут медальон, и почему медальонов два?.. Если их два… И зачем медальон понадобился моему двойнику? Ты что-нибудь об этом знаешь или нет?

– Валентин, ты меня правда пугаешь… – смущенно покачал головой Виталик.

– Последняя неделя твоей жизни ничем не отличалась от предыдущей, и ничего странного с тобой не происходило? – упорствовал я.

– Я же сказал… неделю назад я завязал с наркотиками, – снова затянул он. – Это, сам понимаешь, серьезный удар по психике, и последняя неделя стала для меня адом кромешным… Но то, что плетешь ты… Я просто не представляю, о чем разговор, и мне кажется… Ты, конечно, извини, но мне кажется, что у тебя не в порядке с головой, брат… – Кегля виновато пожал плечами и уставился на свой стакан.

Опять мне пеняли на проблемы с головой! И кто! Как минимум – человек, который инсценировал собственные похороны, а как максимум – очередной ходячий труп из коллекции моих глюков!

– Не оборачивайся! – вдруг тихо предупредил меня Виталик. – Он здесь…

– Кто? – удивленно обернулся я и встретился взглядом с каким-то парнем, стоявшим у выхода из зала. Парень смотрел прямо на меня, и его лицо трудно было назвать приветливым.

– Кто это? – спросил я Виталика.

– Этот тип приходил ко мне вместе с твоим шефом. Наверно, они тебя выследили…

– С Гельманом?

– Да.

Чувство самосохранения у меня еще не атрофировалось, несмотря на явные тенденции к иллюзорному восприятию окружающих.

– Что ты про это знаешь? – уточнил я.

– То, что они мне сказали.

– А что они тебе сказали?

Кегля нахмурился.

– Не думай, я здесь ни при чем, – озабоченно заметил он. – Ты же мне ничего не рассказывал, так? Они сами на тебя вышли.

– И чего они хотят?

– Вернуть свои деньги, – пожал плечами Виталик. – А ты думал, они вокруг тебя попляшут и разойдутся?

– Я обнес контору, да?

– Это ты у меня спрашиваешь?

– Не ерничай. Не все так просто, как ты думаешь.

– Конечно… Ты же не нарочно, правда? – усмехнулся он.

– Это сделал не я.

– Он идет сюда…

Я обернулся. Парень неторопливо, но целеустремленно двигался к нашему столику.

– Добрый вечер. Я присяду? – нарочито вежливо поинтересовался он, взявшись за спинку стула.

Я кивнул: было любопытно, к чему все это приведет.

Усевшись рядом, он приблизил ко мне свое тщательно выбритое лицо:

– Поговорить нужно.

– Ну, говори… – слегка отодвинулся я: от парня так разило одеколоном, словно он только и делал, что брился.

– Дмитрий Михайлович очень беспокоится по поводу своих пропавших знакомых… И по поводу денег, которые вы ему должны.

– Вот как… Понятно… Его пропавших знакомых я видел сегодня утром в полном здравии, так что беспокоится он напрасно… А что касается денег, то… Я о них ничего не знаю, я ему уже говорил.

Он демонстративно вздохнул:

– Зря вы так, Валентин. Видимо, нам придется пообщаться в другом месте…

– Это уже было… – заметил я.

– Может быть, вы не станете возражать и пойдете со мной в добровольном порядке?

– В добровольном не пойду. В добровольном порядке у меня больше с Гельманом дел нет.

Тут же я почувствовал, как мне в бок уперлось что-то твердое: чего же еще можно было ожидать от этого пижона?

– Ну, стреляй, – сказал я, заглянув ему в глаза. Он поупрямился секунды три, потом сокрушенно покачал головой и убрал ствол.

– Жаль, что не хочешь мирно. Тогда извини…

Пока он там настраивался, елозя ногами по полу, и трепался попусту, я сгруппировался как надо, и его правый хук прошелестел над моим затылком. Кажется, удар у парня действительно был неплохо поставлен, но я оказался быстрее. Вынырнув из-под его локтя, я заехал ему слева в челюсть. Он только покачнулся на стуле. Однако заминка дала мне немного времени. Я успел вскочить и добавить ему с правой. Его голова откинулась, а под носом появился тонкий ручеек крови. Теперь его глаза помутнели. Я вытащил пистолет у него из-за пояса, сунул себе в карман и потянул за рукав застывшего с открытым ртом Кеглю.

– Идем, – сказал я, напоследок еще раз оглядевшись: Ольга так и не появилась.

Пока посланец Гельмана пребывал в нокауте, мы с Кеглей успели выбраться из ресторана, и я тут же поймал машину.

– У тебя есть где залечь? – спросил я Виталика.

– Диван на кухне… – растерянно пожал он плечами.

– Квартира… – уточнил я. – Мне нужна квартира, о которой никто не знает, понимаешь?

– А… Ну да, конечно! – сообразил он. – Конечно, есть… Хотя… Нет. Такой квартиры нет. Но есть комната в коммуналке, моего приятеля. Он там не живет…

– Отлично. Адрес?

Кегля вспомнил адрес, и мы поехали на Лиговку. По дороге я еще раз позвонил Ольге: она не брала трубку.

– Есть мобильник? – спросил я Кеглю. Кегля кивнул. – Набери-ка ее номер.

– А что я ей скажу?

– Что хочешь… А потом передашь трубку мне.

Виталик выполнил мою просьбу.

– Оль, – мрачно сказал он в трубку, – я по делу. Тут с тобой поговорить хотят.

Я взял у него мобильник и услышал голос Ольги – она посылала Кеглю куда подальше.

– Оля, – сказал я, – это Валентин. Что случилось, ты успела со мной поссориться?

– Я не знаю никакого Валентина, – сердито перебила меня Ольга. – Зачем вы мне звоните?!

Прозвучало это вполне искренне… Да и зачем ей было лгать?

– Извините меня, Оля… Только не бросайте трубку, пожалуйста! У меня всего лишь пара вопросов, я вас не задержу…

– Хорошо… – смилостивилась она. – Что вы хотите? Я просто не понимаю…

– Так у вас нет знакомых по имени Валентин?

– Нет.

– Ладно… Последний вопрос: вы были сегодня вечером в китайском ресторане?

– Нет. Это все?…

– Пожалуй, да. Извините еще раз…

Она повесила трубку.

Кегля посматривал на меня как на полоумного.

– Если я и схожу с ума, – сказал я, не глядя на него, – то это не значит, что я совсем ничего не понимаю…

На самом деле я бессовестно врал, да еще и неизвестно кому – Кегле или себе. В то, что я сошел с ума, я по-прежнему не верил и при этом совершенно ничего не понимал.

– Зато когда я в последний раз был твердо уверен в своем рассудке, ты был трупом, – язвительно добавил я.

– Что ты заладил про эти трупы! – возмутился таки Кегля.

Водитель настороженно покосился на нас.

– Ладно, поехали на кладбище, – предложил я.

– На какое кладбище? Ты точно спятил!

– На кладбище не поеду, – предупредил водитель.

Я показал ему пистолет, и он согласился… Мне осточертело бороться со всеми этими бесконечными препонами, расставленными на каждом шагу: судя по всему, относительно меня Всевышний больше никаких правил не соблюдал (если, конечно, это было Его рук дело. Если же нет – тем лучше). Тогда почему я должен играть по правилам?..

До кладбища мы добрались уже в сумерках. Вокруг было безлюдно и тихо. Водитель высадил нас и с визгом покрышек умчался. Я его понимал…

– И что теперь? – спросил притихший Виталик.

– Пойдем искать твою могилу.

– Не надо, Валя… – охрипшим голосом попросил он.

– Надо…

– За что? Что я тебе сделал? Я же говорю – они тебя сами вычислили, они даже меня не спрашивали ни о чем… Я тебя не сдавал! – затараторил он.

– Кегля, – сказал я устало, – я тебе ничего плохого не сделаю, я просто хочу убедиться, что здесь есть твоя могила, или…

– Или что?

– Или – что ее тут нет. Тогда мне хоть что-то станет понятнее… может быть.

– А откуда ей здесь взяться?

Я промолчал и решительно направился в глубь огороженной территории по тропинке, которую мы с Ольгой выбрали в тот дождливый день…

Поскольку ориентировался на местности я прилично, уже через несколько минут мне стало ясно, что место, где должна была быть могила Кегли, еще не было ничьей могилой: заросший лебедой клочок земли между двух «заселенных» участков в этом году точно не вскапывали…

– Это здесь? – робко спросил Кегля.

– Здесь, – кивнул я.

– И что?

Я взглянул на него: он явно был напуган, и понятно чем – моим поведением. Я представил себя на его месте, и подумал, что уже давно потихоньку вызвал бы «скорую».

– Виталик, – сказал я. – Я понимаю – ты считаешь меня сумасшедшим.

– Нет… – помотал он головой.

– Неважно. Ты встречался со мной на этой неделе?

– Да.

– Тогда я тоже показался тебе странным?

– Да.

– Что я тебе говорил?

Он пожал плечами:

– Ну… Если отбросить твое маниакальное желание меня похоронить, то примерно то же, что и сегодня: про медальон и все такое прочее… Тебя довольно трудно было понять, но ты был очень злой, и… Я подумал, что это из-за… той истории у тебя на работе…

– А поподробнее?

Он задумался, старательно пытаясь вспомнить:

– Ты сказал, что этот медальон поможет тебе решить все проблемы… Еще, что этот медальон – какой-то ключ… И что если я отдам тебе второй медальон, то ты сможешь все уладить, и даже круче…

– Что значит – круче?

– Я не знаю, – пожал он плечами.

– Так ты отдал ему медальон? – невинно поинтересовался я.

– Кому – ему?.. Какой медальон?.. Я же тебе сказал, еще тогда – я ничего не знаю ни про какие медальоны! И в Африке я тоже с тобой не служил, ясно?

Я заметил, что его слегка колотит. Не знаю – то ли так из него выходили наркотики, то ли я его настолько напугал своими «причудами», то ли он просто замерз…

– Ладно, пойдем. – Я обнял Кеглю за плечи, и мы двинулись по тропинке обратно.

Глава четырнадцатая

Проснулся я в объятиях мужчины. Это был пожилой, потрепанный жизнью человек с клочковатой неухоженной бородой. Он обнимал меня за талию – иначе я спал бы уже на полу, поскольку только его могучая рука удерживала меня в подвешенном состоянии на краю узенького диванчика. Судя по мощному храпу и запаху перегара, спал он крепко.

Я попытался вспомнить, как меня угораздило оказаться в таких стесненных обстоятельствах.

Кегля привез меня в коммуналку, где квартировал его приятель, крадучись провел по темному коридору в нужную комнату, оставил наедине с литровой бутылкой виски, а сам ретировался к себе домой под предлогом отсутствия в комнате свободных спальных мест. Меблировка в этом заброшенном жилище действительно была скудной: журнальный столик и узкий продавленный диван такого неопределенного цвета, который можно получить только путем длительного применения различного рода жидкостей, сигарет и прочих художественных средств из арсенала бомжей.

Неподалеку валялась пустая бутылка из-под виски. Всю я, разумеется, осилить не смог бы. Вероятно, к ней основательно приложился и мой заботливый сосед по койке… Я осторожно попытался выскользнуть из-под его мощной руки, и это мне почти удалось, но тут он издал сонный хрип, прижал меня покрепче, чмокнул в щеку и пробормотал что-то нечленораздельное. Затем, с умиротворенной улыбкой на опухшем лице, другой рукой он принялся лапать мою грудь. Нащупал он, видимо, вовсе не то, что ожидал, поскольку перестал улыбаться и открыл глаза.

– Ты кто? – спросил он простуженным басом.

– А ты кто? – задал я встречный вопрос.

– Серега… – представился он. – А что ты тут делаешь?

– Ночую.

– А… Извини.

Он, наконец, оценил ситуацию и торопливо отдернул руку. Я тут же скатился на пол.

Серега с кряхтеньем сел, спустил на пол босые ноги, поросшие седым волосом, почесал бороду и уставился на меня, подозрительно щурясь:

– Надеюсь, у нас ничего не было?

– Я не помню, но думаю – это маловероятно.

– Маловероятно?..

– Я бы этого не допустил, – заверил я.

– Тогда ладно, – кивнул он и принялся натягивать носки. – Ты извини… Я подумал, это Тонька…

– Да, ничего, с кем не бывает, – ободряюще улыбнулся я. – А вы… тут живете?

– Да нет… Просто Андрюха уехал, просил иногда заходить, за комнатой приглядывать – мало ли что… А ты как сюда попал?

– Меня Виталик привел переночевать.

– Виталик? Какой Виталик? – насторожился он.

– Кеглин.

– Когда?

– Вчера ночью.

– Ну-ка не вешай мне лапшу, братан! – поднялся он во весь рост, и росту того было метра два, не меньше. – Кегля уже с неделю, как на кладбище переехал. Как ты сюда попал?

Я молчал, соображая, как выпутаться. Судя по всему, мои мытарства не закончились.

– Он мне ключи оставил… перед смертью, просил Андрюхе отдать.

– Ну, так бы и сказал! – покачал головой бородач. – А то – Кегля его привел… Звать как?

– Валентин.

Мы пожали друг другу руки. Моя ладонь утонула в его широкой лапе.

– Ладно, пойду кофе сварю, – сказал он, натянув брюки, и вышел из комнаты.

В этот момент меня посетила одна затасканная, но упорная мысль. Я достал мобильник и набрал Ольгин номер.

– Куда ты пропал?! – воскликнула она, услышав мой голос. – Валя, я все больницы обзвонила, автоответчик твой уж заикаться стал… Ну нельзя же так, ты ведь мог хотя бы позвонить!

– Я звонил.

– Не ври!

– Ты сказала, что знать меня не знаешь.

– Что за чушь?.. Валя, ты меня разыгрываешь?

– Нет.

Она некоторое время молчала.

– Это что, все твои галлюцинации?

– Похоже, это все-таки не галлюцинации.

– А что?

– Я вчера видел Виталика.

– Валя, прекрати сейчас же!.. Что ты такое несешь? Ну хочешь, я позвоню моему знакомому психиатру, а, Валь?..

– У тебя есть знакомый психиатр?

– Есть. Так мне звонить? Ты к нему сходишь?

Я вздохнул, представив, насколько трудно ей поверить мне, если я сам насилу верил в то, что со мной творится. Стоит ли пытаться что-то объяснять?

– Можно, я приеду к тебе, и мы поговорим на эту тему? – спросил я.

– Конечно! – обрадовалась она. – Только приезжай скорей.

– Сейчас буду.

– Валя…

– Что?

– Я люблю тебя, – сказала она и повесила трубку.

Кому не приятно такое слышать?.. Однако это заставило меня задуматься: а как, собственно, я-то к ней отношусь? Уж точно не с той исключительной, ни к чему не обязывающей легкостью, которая присутствовала в наших отношениях с Иркой, это понятно…

* * *

Ольга с порога бросилась мне на шею, и мои рассудочные выкладки о наших с ней отношениях, которые я обдумывал по дороге, тут же вылетели из моей головы. Я прижал ее к себе и почувствовал, как все мое тело словно пронзило током. Голова моя пошла кругом от запаха ее духов и тела. Ноги уже не подчинялись мне – они самостоятельно нащупывали дорогу в спальню, в то время как она на ходу сдирала с меня одежду…

* * *

– Ну, рассказывай, что там опять с тобой стряслось, – сказала Ольга, когда мы, наконец, утихомирились. Она лежала поперек кровати, положив ноги на меня, и курила, стряхивая пепел в пачку из-под сигарет. Она сказала это таким легкомысленным тоном, словно ей уже наскучило делать вид, что она воспринимает всерьез мои «странные» истории.

– Я тебе надоел? – уточнил я.

– Ну что ты! – улыбнулась она. – Но ты же пойдешь к врачу? Мы же договорились…

– Тебе не страшно иметь со мной дело?

– Страшно?.. Почему?

– Ну, я же псих.

– Нет, – помотала она головой, – ты не псих… Ты просто устал, тебе нужно прийти в себя. Это стресс.

– Стресс?

– Конечно. Ты же полгода провел в тюрьме… Еще и ни за что… Это, наверно, очень сильный стресс.

– А почему ты думаешь, что я не псих?

– Это понятно, – пожала она плечами. – Ты адекватен. По крайней мере, пока ты рядом со мной… Странно только то, что ты рассказываешь… Ну и… когда ты…

– Когда я тебя изнасиловал? Она кивнула, отведя взгляд.

Я молчал. Кажется, я потерял единственного слушателя, с которым готов был делиться.

– Не обижайся, – сказала она виновато. – Может быть, эти твои истории были…

– Чем?

– Ну, некоторые люди выдумывают всякие вещи для… развлечения. Чтобы заинтересовать девушку, например.

Я рассмеялся.

Она посмотрела на меня удивленно.

– Неплохая версия, чтобы все уладить, да? – улыбаясь, сказал я.

– А что? – оживленно поддержала она. – Очень даже неплохая… И как? Так оно и есть, да?

– Нет, – вздохнул я. – Мне не хочется тебя огорчать, но…

– Все это правда?

– Боюсь, что да.

– Я помню, ты рассказывал про свой «чудесный» холодильник…

– Рассказывал. Уж про него-то вряд ли можно сказать, что он адекватен.

– Ну, поехали тогда, посмотрим, – бодро предложила она. – Надеюсь, этого будет достаточно.

– Достаточно для чего?

– Я поверю во все остальное, если твой холодильник действительно поведет себя настолько эксцентрично, насколько ты рассказывал…

На этот раз холодильник-оборотень меня подвел. Мало того что он напрочь отказывался демонстрировать свои традиционные фокусы (мы открывали и закрывали его в течении полутора часов), так еще этот стервец демонстрировал гостье самую свою непотребную и отвратительную внутреннюю сущность. Мне было ужасно неловко перед девушкой, а она только подливала масла в огонь, то и дело порываясь заняться уборкой. Я подкрадывался к холодильнику в самый, казалось бы, неожиданный момент, резко открывал дверцу, но это не помогало. В конце концов я уступил уговорам Ольги. Она героически выгребла из нутра этого двуличного чудовища смрадный отвратительный субстрат, и я в нескольких пакетах вынес его на помойку. Когда я вернулся, холодильник был уже чист и сиял изнутри первозданной пластиковой белизной.

Не знаю, почему именно на помойке меня осенило – возможно, вид отбросов как-то прочищает мозги, но вернулся я назад другим человеком.

– Ну, как? Ты начинаешь выздоравливать? – хитро прищурившись, поинтересовалась Ольга.

– Более того: я практически здоров, – искренне сознался я и не солгал. Теперь-то я был совершенно уверен, что к врачу мне не надо…

Я метался, не имея ни малейшего представления о том, что со мной творится, но только до тех пор, пока в голове моей не сложилась цельная картина – система, в которую укладывалось все происходящее.

Прежде я видел только куски, фрагменты, сталкиваясь с которыми, естественно, впадал в ступор. Теперь же, когда я увидел в них систему, все фрагменты встали на свои места. Я не был болен – я просто-напросто попадал в другую реальность, как бы фантастично это ни звучало. Причем попадал не только я один. У меня были серьезные подозрения, что и мой друг Кегля не миновал этой участи. А похоронили его двойника, погибшего в тот самый момент, когда они временно поменялись с Кеглей местами. Точно так же, как и мой двойник погиб здесь, пока я отдувался за него перед Гельманом… Вот к каким выводам я пришел. И древний медальон, который я носил теперь на шее, определенно имел к этому делу какое-то отношение. Недаром мой двойник с таким упорством разыскивал второй такой же… Только вот был ли хоть один из этих медальонов – медальоном Насима?..

– Так что, мне звонить психиатру? – прервала Ольга мои размышления.

– Не надо, – усмехнулся я и поцеловал ее. – Лучше поживи пока у меня, а то мой холодильник снова от рук отобьется…

* * *

Поскольку вся эта лавина мистических недоразумений, обрушившаяся на мою скромную персону, заставляла меня без конца изворачиваться, чтобы хоть как-то выжить, я совершенно забыл о договоренности с консультантом, которого сосватал мне Гельман. Поэтому, когда он вдруг разбудил меня ранним звонком, я сначала даже не понял, о чем идет речь. Но он оказался напористым парнем и через пару минут уже договорился со мной о встрече. Он предложил пересечься в том же самом пивном подвальчике, где я поил его в прошлый раз.

Александр появился в назначенный час. Мы с ним столкнулись нос к носу у дверей заведения.

– Рад видеть вас живим и невредимым, – усмехнулся он в усы.

– Спасибо на добром слове, – кивнул я, и мы прошествовали к его любимому столику. Он, как обычно, заказал пару кружек пива и только после этого перешел к делу.

– Вы, конечно, в курсе, что недавно был убит ваш двойник? – спросил он.

– В курсе.

– И, вероятно, знаете, что он во всем досконально вас копировал?

– Знаю.

– И что вы на это скажете?

– Я?.. Я думал, вы мне что-нибудь про это скажете.

– Странная история… Вы же не политик, чтобы иметь двойников. Да и для розыгрыша как-то сложновато… Есть мысли на эту тему?

– Есть.

– Поделитесь?

– Нет, – покачал я головой. – Свои мысли я оставлю при себе, с вашего разрешения. А вот ваши хотелось бы услышать, поскольку вы все-таки работаете на меня, и не бесплатно.

– Ладно, – согласился он и отхлебнул с четверть кружки пива, – Я вам скажу, что я думаю… В общем, у меня есть веские причины утверждать, что ваш двойник и был тем самым снайпером, из-за выстрела которого вы полгода просидели в тюрьме… Труп, к сожалению, исчез, и у нас нет возможности провести дактилоскопию. На его личных вещах полно отпечатков, но все они ваши… Сначала я, конечно, был здорово удивлен, но выяснилось, что они действительно побывали в ваших руках, когда вас возили на опознание.

– Стечение обстоятельств, – пожал я плечами. – Чем-то напоминает историю с окурком, верно?

– Напоминает, напоминает, – согласился Александр. – Ну, так как вам, вообще, весь этот расклад?

– Любопытно, – кивнул я, не проявляя особых восторгов.

– И только?

– Спасибо, что помогли разобраться.

Александр разочарованно вздохнул. Вероятно, он ожидал более высокой оценки проделанной работы.

– Что ж, – сказал он задумчиво, – в конце концов, для вас важно лишь то, что ваш двойник убит, и, вероятнее всего, вас больше не будут беспокоить люди с автоматами – они своей цели достигли. Так что ваша главная проблема снята с повестки дня. Согласны?

– Видимо, так.

– Теперь мы можем поговорить о вашем товарище. Тут тоже не все безоблачно – вы оказались правы…

– Ну-ка, ну-ка, – живо заинтересовался я, – что вы там про Кеглю нарыли?

– В последние дни своей жизни он вел себя довольно агрессивно, хотя, насколько я понял, прежде ваш друг не отличался такими качествами. Он перессорился с большинством знакомых, даже с теми, у кого брал героин. Мне удалось выяснить… кстати, все-таки пришлось воспользоваться телефоном наркодилера, который вы дали, чтобы уточнить кое-какие подробности. Неофициально, конечно… Так вот. Мне удалось выяснить, что у господина Кеглина случился большой скандал с его поставщиком, и дело даже дошло до драки. В результате Кеглин прекратил всякие отношения с дилером, оставшись должен ему значительную денежную сумму, это подтверждают и другие источники… Так что, сами понимаете, чем это могло закончиться… Однако это еще не все.

– Вот как?

– Да… Суть в том, что некоторые очевидцы совершенно безапелляционно утверждают, что ваш друг в последнее время кололся героином, а не нюхал, как вы меня уверяли. Так что… Ваша версия об убийстве, несмотря на все вышеперечисленные обстоятельства, скорее всего несостоятельна. Хотя… Можно сказать и иначе: его убили наркотики.

– Ясно. Спасибо за помощь.

Я отсчитал заранее оговоренную сумму и протянул ему деньги.

Он посмотрел на купюры с прохладцей, но после секундной заминки все же забрал их и тщательно пересчитал.

– Если возникнут вопросы, обращайтесь. Мой телефон вы знаете, – заключил Александр, допив пиво. – Однако вот что я вам скажу, уважаемый… Чувствую я, нюхом чую – все же я мент как-никак – что-то вы от меня скрываете… Что-то важное и, возможно, имеющее отношение к нашему общему делу.

– Общему? – удивился я. – Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду дело Завадского… Я тут полистал его на днях. В связи с тем, что обнаружились новые детали, я решил, что это может быть полезно.

– Завадского? Разве вы имеете к нему какое-то отношение?

– Теперь имею…

– Так ведь дело же закрыто… Разве нет? Поставлено на полку.

Александр воздохнул и посмотрел на меня укоризненно:

– Серьезные дела так просто на полках не оказываются… – заметил он. – Так что… Могли бы ведь и мне помочь, в продвижении по службе. Я бы в долгу не остался: пивка бы еще попили, то-се…

– К сожалению, Александр, у меня для вас ничего нет, – вежливо закончил я этот разговор…

Глава пятнадцатая

Я медленно шел в сторону Невского, безотчетно поглощая сигарету за сигаретой: на фоне разваливающейся на части вселенной грозные предупреждения Минздрава выглядели совсем уж смехотворно.

Насколько проще, оказывается, было свыкнуться с мыслью о собственном безумии, о раздвоении собственной личности, – как бы трепетно ты к ней ни относился, – чем принять тот факт, что это болезненное раздвоение постигло не тебя, а весь остальной мир… Тот мир, который казался абсолютно незыблемым, реальность которого никогда не вызывала сомнений – вот в чем дело-то… Меня так и подмывало наплевать на здравый смысл и вернуться к утешительной идее собственного сумасшествия – холить ее и лелеять… Тем более что, кроме меня, никто вроде бы ничего и не замечал… Правда, те, кто непосредственно имели со мной дело, сталкивались с некоторыми странными обстоятельствами, которые трудно было объяснить с точки зрения здравого смысла, но никто этим вроде бы не заморачивался: мало что ли странностей случается в нашей жизни. Уж какое количество самых загадочных историй выплескивает в мир желтая пресса, однако кто обращает на это внимание? Чудеса нынче не в чести. Если уж у самого Господа Бога на Земле имеются проблемы с достоверностью имиджа, что говорить о моей скромной персоне? Кому я интересен со своими тараканами? По сути, я оказался совершенно одинок в своем «знании». И это, опять же, здорово смахивало на безумие. Но могло ли мое безумие принять такую вычурную форму, что я чуть не вывихнул себе мозги, пытаясь понять, что происходит, уже изнутри этой самой «формы». Сумасшествие внутри сумасшествия… Не слишком ли мудрено для психа? При всем моем психиатрическом невежестве, я очень сомневался, что какая-нибудь психическая болезнь способна на подобный выверт…

Оставалось одно: смириться с реальностью. А точнее, с двумя. Не так уж и много, в конце концов – можно потерпеть…

Кажется, помимо меня, по крайней мере, еще один человек находился в сходных обстоятельствах. Этим человеком был Кегля. Каким-то образом параллельные реальности пересеклись именно на нас. Может быть, он пока не понял, что к чему, но скоро поймет – не идиот же он, в конце концов. Просто ему не приходилось мотаться между этими реальностями так часто, как мне. Он лишь переехал в «другую вселенную» и по-тихому завязал там с наркотиками – видно, почуял неладное и испугался… Только пока не осознал, что именно его напугало, – решил, все дело в наркотиках. Людям не меньше, чем лошадям, свойственна потребность в шорах… Впрочем, ему это только на пользу: он-то с наркоты слез, а вот «дублеру» его не повезло. Да и моему тоже…

С удвоением реальностей вдвое возросло и количество моих проблем – это я уже вполне на своей шкуре ощутил. Очень мне не нравилось и то, что от этой истории буквально разило мистикой. Я негативно относился ко всякого рода мистике в принципе – по складу ума. Однако трудно было отрицать влияние таинственного шумерского медальона (или медальонов) на мою «историю болезни». Складывалось впечатление, что именно медальон был каким-то «ключом», отпирающим двери в иную реальность. И мой двойник, и двойник Кегли – оба носили эти странные украшения, с виду – точные копии того, что достался Насиму от старика эфиопа. Видимо, поэтому мы с Кеглей и были втянуты в «миграционный» процесс между двумя мирами и оказались в ситуации, из которой вообще можно было хоть что-то наблюдать. Мистика это или нет – но не принимать в расчет столь очевидную связь было бы просто глупо.

Теперь наши двойники мертвы, но медальоны продолжают функционировать. Во всяком случае тот, что достался мне, работает исправно… Возможно, Кегля застрял в другом мире именно потому, что «его» медальон похоронили, кто его знает. Может, и мне стоит закопать свой и забыть все это, как страшный сон?..

Смена реальностей происходила вроде бы спонтанно, по крайней мере мой холодильник-оборотень был совершенно непредсказуем. Однако я ведь понятия не имею, чем занимался в это время мой двойник, может быть, он умел контролировать процесс с помощью медальона?.. Но сейчас медальон был в моих руках, и, если это действительно «ключ», то нет ли и у меня такой возможности?..

С другой стороны, пока еще перемещение ни разу не произошло на глазах свидетелей, наоборот: обычно я и сам не сразу замечал, как это случилось, особенно вначале, пока совсем ничего не понимал. Похоже, в процессе каким-то образом учитывалась и окружающая обстановка, чтобы не привлекать лишнего внимания… Выходит, это точно не случайность, не какой-то системный сбой в «механизме» реальности, а продуманная схема? Так, что ли?..

Не могу сказать, что это предположение меня шокировало, но я потянулся за очередной сигаретой. Наверно, каждый хоть раз в этой жизни задумывался о том, действительно ли он хозяин своей судьбы, как талдычат энергичные здравомыслящие реалисты. Возможно, нам только кажется, что мы принимаем какие-то решения, уверенно движемся к поставленным целям, играем с этой жизнью на равных… У меня такой «здоровой» уверенности не было никогда. Но и к альтернативным суждениям я особого доверия не питал. Я вообще не погружался в какие бы то ни было метафизические течения. Мне всегда казалось, что любое течение – это уж точно отсутствие твоего собственного выбора: плывешь себе по течению, доверившись ему безоглядно, а решения за тебя принимает кто-то другой. Хорошо, если этот кто-то чист на руку, не говоря уже о том – верен ли путь, по которому ты «течешь»…

Так, стоп.

Если я стану погружаться в эти мутные течения сейчас, я точно пойду ко дну. Надо бы сосредоточиться на конструктиве. Если у меня получится контролировать процесс перемещения, вероятно, неприятностей вполне можно избежать. Не исключено, что мне даже удастся обернуть ситуацию в свою пользу…

Едва я посмотрел на проблему с этой стороны, как мне в голову полезли крамольные мысли. Мой двойник мертв; украденные им деньги спрятаны где-то в иной реальности; у меня в кармане «золотой ключик» из морозилки, возможно, имеющий отношение к этим деньгам; а в моей собственной реальности до этих денег никому нет ни малейшего дела…

Только бедолага Гельман из параллельной Вселенной небось ночами не спит с тех пор, как я дал дуба, не сказав, куда спрятал деньги. Жаль Михалыча, конечно, однако после нашего памятного разговора на лоне природы я уже не готов на благородные шаги в его сторону… Да вряд ли и сам он, встретив мой «благонамеренный» призрак, удержится от повторной расправы…

К тому моменту, когда я целиком ушел в эти прагматичные мысли, мутное течение жизни, словно прислушавшись к ним, вынесло меня прямиком к современному зданию из стекла и мрамора – одному из перлов уплотнительной застройки в центре города. Это было здание банка. Над его порталом сияла на солнце объемная стальная конструкция – логотип в виде трех витиевато переплетенных букв, в точности такой же, что был выгравирован на «золотом ключике», который лежал в моем кармане. Похоже, сегодня провидение благоволило ко мне. В любом случае это стоило проверить.

Я вошел в холл банка и направился к массивной мраморной стойке. Охранник у дверей смерил меня оценивающим взглядом, но пропустил молча. За мониторами по ту сторону стойки сидели лощеного вида клерки, защищенные толстым прозрачным стеклом, способным, вероятно, выдержать автоматную очередь.

– У вас есть ячейки для хранения ценностей? – поинтересовался я у одного из клерков.

– Конечно, – любезно подтвердил он. – Хотите арендовать ячейку?

– Не совсем… Вот, – показал я ему ключ.

– Какой номер? – покосился он на ключ из-за стекла.

Я прочитал ему номер.

Клерк поколдовал на клавиатуре, и налет любезности мигом улетучился с его лица.

– Где вы взяли этот ключ? – строго спросил он.

– А что там с ячейкой? – вопросом на вопрос ответил я, подозревая, что разговора не получится.

– Эта ячейка свободна. Где вы взяли ключ? Если он от нашей ячейки, вы обязаны его вернуть.

– Я пока ничем вам не обязан, молодой человек, – возразил я.

Однако клерк придерживался другого мнения. Он бросил взгляд в сторону охранника, и тот, нарочито не спеша, двинулся в мою сторону.

– Извините за беспокойство, – сказал я и уверенно направился к выходу. С охранником мы пересеклись примерно посередине пути.

– В чем дело? – спросил охранник, преградив мне дорогу.

– У него ключ от одной из наших ячеек, – подоспел клерк, невесть как успевший выбраться из-за стен своей пуленепробиваемой крепости. – Она никем не зарезервирована.

– Верните ключ, – приказным тоном сказал охранник.

Я помотал головой. Он удивился:

– Почему?

– Это мой ключ, вы мне его не давали.

– Вы его нашли? – вмешался клерк.

– Это вас не касается, – спокойно пожал я плечами.

– Отдайте, – примирительным тоном предложил охранник. – Зачем он вам? А нам замок менять…

– Нет.

Охранник вздохнул.

– Придется вызывать милицию, разбираться… Вам это надо?

– Мне по барабану, – сказал я, – закон я не нарушил.

Они оба были явно озадачены, поскольку своих мотивов я не приводил, но и на идиота вроде не смахивал.

– Откуда он у вас? – еще раз попытался вернуть беседу в конструктивное русло клерк.

– Если я скажу, что этот ключ не имеет к вашему банку никакого отношения, вас это удовлетворит? – сделал я шаг к сотрудничеству.

– Мы должны убедиться, – хмуро возразил он, а охранник бросил нетерпеливый взгляд на одну из служебных дверей – вероятно, я казался ему не слишком легкой добычей, и он ожидал подкрепления.

– Вы просто проверьте – все ли ключи на месте, – невинно предложил я.

Идея пришлась клерку по душе: ни он, ни я не хотели скандала.

Мы с охранником подождали, пока клерк сходил проверить наличие ключей.

– Все на месте, – вернувшись, вынужден был признать он.

Охранник посмотрел на меня испытующе. Я был невозмутим. В конце концов он, видимо, решил, что связываться со мной не имеет смысла, и мы мирно разошлись…

На улице я набрал Ольгин номер.

– Да, милый, – тут же откликнулась она. – Ты где?

– Скоро буду.

– Приходи быстрей, я столько всего вкусного наготовила!

– Отлично, я голоден как волк…

Я выключил трубку и бодрым шагом двинулся в сторону дома – отсюда до него было минут пятнадцать ходу.

Теперь я точно знал, где искать деньги…

* * *

Поесть мне так и не удалось. А жаль, в ближайшее время о моем желудке уже вряд ли кто-то позаботится. Да и заботы у меня теперь совсем другие… Слишком я расслабился на этот раз: предаваться мечтам – дело пустое, а вот по сторонам поглядывать иногда не мешает.

Меня подловили у самого парадного. Двое одновременно подхватили меня под руки, приложили лбом к косяку, приставили к ребрам что-то колкое и поволокли в подворотню – там стояла синяя «девятка» с заляпанными грязью номерами. Мне связали руки за спиной и запихнули в багажник. Что тут скажешь? Мне не привыкать к подобному обхождению…

Завывая форсированным движком, «девятка» понеслась по городу, круто забирая на поворотах. Летели они километров сто, не меньше. И ведь не боялись, суки, что гаишники привяжутся… Совсем безбашенные, что ли? Или снова менты?..

Остановились мы минут через сорок, где-то на трассе. Заехали в лес и заглушили двигатель – это я на слух определил.

– Ну что, падла, добегался? – поинтересовался один из похитителей, открыв багажник. – Нас из-за тебя чуть не уволили, а ты в курсе, что это значит… Подставного твоего завалили… Если б я лично контрольный не сделал – точно б решил, что ты снова выкрутился. Вы с ним – как с конвейера… Родственника подтянул для подстраховки?

– Что? – зажмурился я от яркого солнца.

– Челн в пальто… вылезай.

Он помог мне выбраться из багажника, и я огляделся по сторонам: местечко было не то чтобы глухое, но и не людное. Неподалеку по трассе то и дело проносились машины, однако лес вокруг рос довольно густо, и с дороги нас вряд ли кто увидит. Эти двое совсем не были похожи на ментов. Скорее они напоминали тех ребят с «калашом», о которых менты знать не желали, когда я УВД своими заявами закидывал. Прежде эти ребятки щеголяли в черных трикотажных шлемах с прорезями для глаз, но отсутствие такой характерной приметы с толку меня не сбило. Их «располагающие» лица и без того были вполне убедительны. Располагали они, правда, не столько к себе, сколько к размышлениям о скоротечности земного существования, а еще, вероятно, всем необходимым арсеналом для доказательства этой нехитрой истины. Один выглядел лет на сорок – бритый наголо, с очень ровным бронзовым загаром на черепе и полным отсутствием эмоций во взгляде. Другой – помоложе лет на десять, с круглым ребячьим лицом и маленькими колючими глазками. Вряд ли их клиентам приходилось жаловаться на жизнь, во всяком случае долго…

– Что вам от меня надо? – спросил я и получил по зубам.

– Больше ничего не надо, – заметил бритый, разминая руку. – Мы даже денег за тебя не возьмем: ты наш должок…

– Денег я вам дать могу, – бодро заметил я и снова получил по зубам, теперь уже посильнее: кажется, один зуб он мне сломал…

– Мы бы взяли, – усмехнулся бритый, – только тебе все равно каюк, извини… Так что, если добром поделиться хочешь – валяй, рассказывай, где лавэ. Может, в аду и сочтемся.

– Без меня вам до денег не добраться, – сказал я, сплюнув кровь.

Он задорно рассмеялся, словно я удачно пошутил.

– А ты расскажи, мы понятливые.

– Это с какого перепугу?

– Ну… Если добром не расскажешь – сам понимаешь… у нас много способов тебе язык развязать.

– Меняю деньги на жизнь, – пожал я плечами.

– Извини, братан, такие условия не принимаются. Тут уже профессиональная честь замешана, да и самим пожить охота. Точно, Пупс? – обернулся он к напарнику.

Я думал, «Пупс» обидится на такое обращение, но он только кивнул – видать, покладистый парень. И зачем в киллеры полез? В таких делах зубы нужны…

– А чего вы такие злые? – невинно поинтересовался я. – Кому я дорогу-то перешел?

– Только не втирай мне, что ты фраер. Я знаю, кто ты такой.

– И кто же я? В двух словах, если не трудно…

– Ну, отчего же… Можно и в одно слово уложиться. Ты, парень, – снайпер. Мне твое дело показали, не боись: невинной жертвой тебя точно не назовешь.

– Ну, положим, был я когда-то снайпером. Так теперь, что, разнарядка на снайперов вышла?

– Да не парь ты мне мозги, братан. Заказ получил – получил. Деньги взял – взял. Работу не сделал и смылся… Все ясно, как божий день. Еще вопросы есть?

– Да вопросы-то есть… – вздохнул я. – Только что-то вы уж больно разговорчивые, даже странно как-то…

– А тебе не нравится? Мы ведь жизнь тебе продлеваем. Ты типа как у доктора: доктор скажет в морг – значит, в морг, – ухмыльнулся он. – А пока живи, разговаривай…

– То-то и оно, что вы время тянете. Значит, что-то вам от меня все-таки нужно.

Бритый помолчал, покосился на своего круглолицего помощника и посмотрел мне в глаза – глубоко так заглянул, будто в колодец. Я бы даже отшатнулся, наверно, если б он меня к дереву не прижимал.

– Я о тебе наслышан, снайпер, – сказал бритый. – Знаю, что тебе все козырные контракты доставались, ну и бабло, соответственно… Так что ж ты вдруг соскочить-то решил? Интересно…

Бритый, похоже, даже мне симпатизировал – во какие дела… Судя по всему, речь шла об убийстве Завадского, из-за которого я полгода чалился. А убил его тот, кого эти ребятки искали. Более того: они ведь его даже нашли и дело свое сделали, только почему-то вдруг решили, что это не он Завадского завалил… Видно, про меня что-то разнюхали и подумали, что…

Стоп. Они же о другом говорят. Наоборот: кого-то я (а вернее, он, мой двойник) должен был убрать, но не убрал, деньги за работу взял и решил смыться…

И тут до меня дошло. Вот, значит, в чем дело! Завадского-то он убил в моей «родной» реальности, оказавшись там случайно и совершенно в неподходящий момент, а «его» Завадский, видно, в это время спокойно уселся в машину и уехал… Живой.

Вот я идиот! Сразу можно было сообразить, что если он там, «у меня», стрелял по Завадскому, а я в его «вотчине» прохлаждался, ни о чем таком даже не подозревая, то в этой реальности его жертва осталась в живых… И за это мы оба теперь расплачивались.

– Вот что, мужики, – сказал я. – Я не тот, кто вам нужен. Того вы уже… нашли… А я не при делах.

Конечно, надеяться, что они после моих откровений сокрушенно покивают, извинятся за беспокойство и отвезут меня туда, откуда взяли, было бы верхом глупости, но я-то должен был перед смертью им правду сказать? Так ведь вроде принято?…

Бритый в ответ просто расхохотался.

– Ну ты и артист! Вид у тебя сейчас такой был, будто ты исповедаться решил… Молодец… Только знаешь, что мне перед смертью тот парень, родственник твой сказал? Он мне могилой матери поклялся, что ни денег, ни контракта, ни клиента в глаза не видел. Слово в слово. И тоже на тебя все валил… И кому же из вас мне верить, братцы-смертники? Я ведь почему тебя и искать дальше стал – уж больно убедительно он распинался. И тоже ведь понимал, что ему конец…

– Лысый, да мочи ты его уже! – поморщился круглолицый. – Чего ты, в натуре, тянешь? Знаешь ведь – все проколы от лишней болтовни случаются.

– Погоди, Пупс, – отмахнулся тот. – Я все-таки понять хочу… Нутром чую: что-то в этом деле нечисто…

Пухлый, стоявший чуть позади него, потянул из-под свитера ствол: ствол был импортный, модный, толсторылый – из легкого металла… «Вальтер». Пупс оттянул затвор, досылая патрон в патронник, и направил ствол мне в грудь. Бритый обернулся на звук, но ничего не сказал – возможно, взвесил все за и против и решил свое любопытство оставить при себе. А у меня в груди захолонуло… Правда, не от того, что предстояло встретить лощеную немецкую пулю, а от того, что многоуважаемый господин Пупс, видно, был еще плохо знаком со своей импортной «игрушкой». Зато я хорошо знал эту престижную марку: все ее последние модели после досылки патрона в патронник автоматом соскакивали на предохранитель – дополнительная примочка бюргеров в борьбе за сокращение несчастных случаев… на производстве… Пухлый на предохранитель даже не посмотрел, а мои руки к тому моменту, путем неимоверных измывательств над собственными суставами, наконец-то были свободны…

– Ладно, кончай с ним, – кивнул бритый и повернулся ко мне спиной: видно, кровь не очень жаловал, даром что профессионал.

Тут-то я и прыгнул. Мы с Пупсом кубарем покатились в небольшой овражек. В партере он оказался не особенно прытким – через две секунды ствол перекочевал ко мне. Я поднялся на ноги и снял его с предохранителя.

Бритый лихорадочно шарил по карманам, но я его опередил: как только он вытащил оружие, я прострелил ему плечо. Он взвыл, выронил пистолет и метнулся к машине. Пухлый, тяжело дыша, лежал неподалеку и жалобно таращился в небо: наверно, грехи замаливал. Я не стал его добивать, поднялся к машине и выволок бритого из-за руля.

– Меня больше не ищите, – предупредил я, – в следующий раз таким добрым не буду… Я тебе правду сказал – я к вашим делам отношения не имею. Понял?

Он кивнул. У меня были большие сомнения, что он мне поверил, но я не стал привередничать, сел в машину и покатил по горбатой лесной дороге в сторону трассы.

Глава шестнадцатая

Удивительное дело – эти типы гоняли по городу как оголтелые, и никто их не трогал. Я же ехал по шоссе примерно, как школьник – не больше восьмидесяти, а на посту ДПС выдернули именно меня. Пришлось подчиниться: не устраивать же гонки с ментами на этой заезженной «девятке», которая и без того наверняка в розыске. Уж как-нибудь выкручусь: закон вроде на моей стороне…

Сержанту Мережкину так почему-то не показалось. Отсутствие у меня документов на машину и мои живописные объяснения по этому поводу он воспринял совершенно невозмутимо, но, как только у него по сводкам всплыла моя «девятка» (о чем я его честно предупреждал), сержант, видно, решил, что должен получить за меня орден, ну или лычку, на худой конец.

– Выйти из машины, медленно… руки на капот! – рявкнул он грозно, а его напарник решительно передернул затвор автомата.

Ну, я вышел, он меня обшарил, нашел, конечно, ствол (Вот я, дурья башка! Совсем с этими параллельными мирами голову потерял…) и положил меня на землю, лицом вниз – все как в книжке прописано. Снова на моих запястьях защелкнулись наручники.

– Сержант, – сказал я. – Без толку это все… Пистолет не мой, я его у бандитов конфисковал – сдавать вез.

– Ага… И машину по дороге увел, чтоб быстрее до милиции доехать, да?..

– Типа того.

Меня подняли, отвели в дежурку и пробили мой паспорт по ЦАБу. Уж не знаю, что они там обнаружили, но после этого все стали на меня поглядывать с каким-то особым выражением – примерно как на гигантского таракана. Потом приехал оперуполномоченный из моего райотдела – тот самый, с которым мы уже дважды общались, – но меня, конечно, не узнал. Я понял, что обижаться на него не стоит, поскольку это вовсе не тот опер – тот в параллельном мире вместе с привидением Смолина что-то нарыть пытается, а с этим мы и вправду незнакомы. Чувствовал я себя снова как во сне. Иногда бывают такие сны, замкнутые… Ходишь в них по кругу, уже даже понимаешь, что это сон, а проснуться не можешь. Думаешь, что проснулся, а оказываешься на новом витке, и так без конца…

– Ваша фамилия, имя, отчество? – завел он свою стандартную байду.

Я представился.

– Отлично, – угрюмо кивнул он. – Что же вы так неосторожно, Валентин Викторович? Оружие, машина краденая – и мимо поста раскатываете, словно вам индульгенцию выдали…

Я попытался упростить ему работу чистосердечным признанием:

– Лейтенант, пистолет и машину я у преступников конфисковал. Я за вас вашу работу сделал – вы что ж, меня за это посадите теперь?

Я особо не парился, что ему сказать, поскольку воспринимать все это всерьез у меня уже не хватало эмоций. Мои эмоциональные ресурсы явно не были рассчитаны на такую нагрузку – обслуживание сразу двух параллельных потоков реальности. Это же полный бред для любого нормального человека, поэтому я, наверно, и чувствовал себя словно во сне…

Опер взглянул на меня искоса, закурил сигарету и ухмыльнулся:

– Вы этих преступников где взяли-то? На дороге нашли?..

– Это они меня нашли, – поправил я. – Они меня убить собирались.

– Вполне возможно, – кивнул он с напускным добродушием. – Наслышан я о вас: многие за вами охотятся, это точно… Ничего удивительного тут нет. Только уж больно трудно вообразить вас жертвой…

– Многие? – заинтересовался я. – А что ж я такого натворил?

– Лучше вы мне расскажите. Оно и вам полезней будет – глядишь, на суде и зачтется… – все так же добродушно предложил он.

– Не знаю, что вы имеете в виду, но эти ребята, у которых я машину и пистолет забрал, все еще на свободе, и кое-какое оружие у них осталось…

– И вы хотите, чтобы я в это поверил? – раздраженно нахмурился он: ненадолго хватило его напускного добродушия с таким упертым типом, как я.

– Дело ваше, но они сейчас прогуливаются по шоссе, километрах в двадцати отсюда. Один ранен, а второй малость помят. Я бы на вашем месте поторопился, пока они другую машину не угнали. Да еще с какими-нибудь тяжкими последствиями…

Он посмотрел на меня с глубокомысленным видом, – вероятно, взвешивал меру своей ответственности, если я все же не вру, – помолчал, тарабаня пальцами по столу, и позвал дежурного:

– Возьмите двоих ваших, сержант, – проедемся немного по трассе…

Я одобрительно кивнул.

Вернулись они через полчаса и привезли с собой обоих моих преследователей, уже в наручниках. Я бы за них, конечно, порадовался, если бы и сам не красовался в браслетах. Еще не хватало, чтобы нас в одну камеру пихнули, тогда бы уж эти гаврики точно свое «дело чести» до конца довели.

Как в воду глядел: посадили нас всех троих в одну машину. Этот любознательный кретин с бритым черепом всю дорогу на меня такие взгляды бросал, словно в графы монтекристо собирался заявление подавать. Круглолицый, наоборот, в мою сторону даже головы не поворачивал: видно, опостылела ему моя рожа – как-никак он меня уже один раз «убрал», во второй раз ему не пофартило, и, кажется, больше он со мной связываться не горел желанием. Оно и к лучшему… «Мало ли нас таких еще – кто теперь знает», – кисло усмехнулся про себя я.

* * *

Лейтенант оставил меня одного – писать заявление, даже наручники снял. Не представляю, как там выкручивались бритый с Пупсом, но я их покрывать не собирался: писал все, как было, мне терять нечего. Однако лейтенант явно придерживал какой-то козырь в рукаве – все намеками меня донимал, про то, какой я на самом деле нехороший. Может, капитан Смолин все-таки всплыл, несмотря на надежные камни Тимыча? Вот тогда уж мне точно хана, даже если я чистосердечно во всем сознаюсь…

Через пять минут лейтенант заглянул в кабинет:

– Что вы тут делаете? – строго спросил он.

– Заявление пишу, – пожал я плечами.

– А… Так… А почему здесь? Ну-ка, выходите.

Я вышел в коридор.

– Вон столы стоят, – показал он, – садитесь там и пишите, сколько угодно.

Я послушно направился, куда он указал, а он нырнул в кабинет и захлопнул дверь. Расположившись за одним из столов, я попытался восстановить прерванный полет эпистолярной мысли, но дело у меня не шло: я уже понял, что что-то не так. Мимо деловито курсировала разномастная публика и персонал учреждения, никто не обращал на меня внимания. Я с сожалением вспомнил о мобильнике, который у меня забрали.

Лейтенант вышел из кабинета и торопливо направился к лестнице. На меня он даже не взглянул. Когда он спустился вниз, я поднялся из-за стола, скомкал свой неоконченный канцелярский шедевр и бросил его в корзину с мусором.

Я был совершенно уверен в том, что нахожусь в своей «собственной», или, выражаясь скромнее – в «материнской» реальности. Поэтому, когда я в таксофоне набрал Ольгин номер, поздоровался и услышал холодное, заспанное «Кто это?», то подумал, что она просто не узнала меня спросонья.

Но ничего подобного… В конце концов она меня, правда, вспомнила – «того ненормального, который звонил ей на днях и задавал совершенно идиотские вопросы»…

Вот этого я уж никак не ожидал… Что это значило? Как я снова оказался во второй реальности, если меня только что выкинуло оттуда?.. Не могли же эти «контрактники» на «девятке» преследовать меня на «чужой» территории! Или могли?.. Тогда получается, что они тоже свободно перемещались между реальностями, а в мою «схему» это совершенно не вписывалось… Если это так, то моя схема больше вообще ни на что не годится. Невозможно даже представить, чем все это может обернуться…

Я стал прикидывать, кому еще можно позвонить в этой совершенно чужой мне злокозненной реальности номер два… Первая мысль была о Гельмане (сила привычки), но я тут же вспомнил, что здесь Гельман мне не товарищ… Ирка? Но она, кажется, сменила номер мобильника, пока я сидел, а новый я не знал…

Однако был у меня тут один очень верный друг. Настолько верный, что звонить ему я даже слегка побаивался: смогу ли я соответствовать его безрассудной верности?

Я набрал номер Тимыча и, отчего-то затаив дыхание, принялся слушать длинные монотонные гудки. Тимыч не отзывался.

И что, я теперь тут один как перст? Даже поговорить не с кем?.. «Кегля! – додумался я. – Кегля-то тут живой, стервец!..»

Я набрал его домашний номер.

– Алло? – послышался в трубке расхлябанный говорок Кегли.

– Привет, Виталик, – сказал я. – Узнаешь?

Он некоторое время молчал, затем шепотом спросил:

– Это опять ты?…

– А что? Я не могу позвонить другу?

– Я же видел твой труп! – взволнованно заявил Виталик. – Меня возили на опознание…

– Мой труп? – выразил я вежливое удивление. Откровенно говоря, это уже стало надоедать. Если уж мой «параллельный» труп завел обыкновение компенсировать мое отсутствие в текущей реальности, то ничего не попишешь. Скорее всего, он продолжал подчиняться тем же правилам, что и при жизни, то есть – замещал меня по какому-нибудь «закону сохранения тел» в том мире, из которого я убывал.

– Виталик, я все тебе объясню, – выдал я Кегле обещание с того света.

– Чего ты от меня хочешь? – спросил он.

– Пообщаться.

– Ладно, – сумрачно согласился Виталик: кажется, ему не очень-то хотелось поддерживать отношения с усопшим другом. Ну ничего – тут мы, брат, квиты…

Мы договорились о времени и месте «потустороннего» контакта, и я оставил таксофон в покое.

Через пятнадцать минут Кегля появился в «зоне контакта», с бледным, как и положено покойникам, лицом. Вероятно, я и сам выглядел не лучше после всех моих мытарств, во всяком случае Виталик разглядывал меня с большим подозрением.

– Не переживай, я не вампир, – ухмыльнулся я, пожав его безжизненную руку.

– Да я и не переживаю, – угрюмо возразил Виталик. – Вампир ты или нет… Но уж точно и не Иисус Христос… С чего тебе воскресать-то? И вообще… Ты же знаешь, я во всю эту потустороннюю хрень не верю.

– Мне тебя тоже хоронить приходилось, если ты помнишь, – заметил я примирительно.

– Помню, помню… Хорошо, что тебя тогда на кладбище отпустило…

– Ладно… Не буду морочить тебе голову, Виталик, – вздохнул я. – Но объяснить все это совсем не просто.

– Охотно верю. Так что?.. Это шутка такая? Сейчас из кустов появится скрытая камера, и мне дадут сто баксов за моральный ущерб?

– Сначала и мне такие мысли в голову приходили, – кивнул я. – Но все оказалось намного хуже.

– Короче… Не томи.

Я вздохнул: более неправдоподобных объяснений мне еще не приходилось давать, но надо было как-то двигать этот разговор…

– Ты, Виталик, попал в чужую реальность, – с подобающей моменту торжественностью объявил я.

– Чего?

– Твое место занял двойник из этой реальности, – невозмутимо продолжал я. – У него был медальон, из-за которого, как я понимаю, вся эта ерунда и происходит… Точно такой же есть и у меня, хотя сначала медальон был у моего двойника, которого убили… Мне медальон достался по наследству.

– Так-так… – с умным видом откликнулся Виталик. – Теперь все понятно…

– Уже? – наивно порадовался я.

– Ты точно псих, – заключил Кегля.

– Поначалу мне тоже так казалось, – снова кивнул я.

– Правда? И что же заставило тебя передумать?

– Обстоятельства заставили, – усмехнулся я. – Однако переубедить тебя, надеюсь, будет проще. Я пока только обрисую суть проблемы, а к доказательствам перейдем чуть позже, хорошо?

– Хорошо, – легко согласился Виталик. – Может, выпьем?

Я не возражал.

Мы устроились в летней кафешке, под большим полосатым зонтом. Кегля заказал водки, два салата и горячее. Пока он общался с официанткой, я бдительно осматривал окрестности: кто знает, какие еще напасти готовит мне эта гнилая реальность под номером два… Или уже не два? Я почему-то больше не ощущал себя как во сне – видимо, нервная система постепенно адаптировалась к новым условиям моего странного существования. А жаль: ощущение было не то чтобы приятным, но, по крайней мере, освобождало от нервного напряжения, которое я испытывал в бессильном старании понять, что происходит, где я, и как мне тут выжить…

– Давай, – сказал Виталик, наливая мне стопку водки. – Выпьем за твое воскресение.

– С удовольствием, – согласился я.

Водка мгновенно растеклась по жилам, растопив во мне кровь, стынущую от нервного озноба. Кегля полагал, что нервы у меня железные, но на самом деле я просто умел скрывать свои чувства.

Виталика водка тоже слегка расслабила, и он, кажется, был уже готов воспринимать мои объяснения с меньшим скепсисом.

– Ну продолжай, – благожелательным тоном предложил он, – пока у тебя складно получается. Мне даже любопытно стало…

– Наверно, это действительно любопытно, – согласился я, – если смотреть со стороны… Только ты, Виталик, не обольщайся, ты не в стороне, ты внутри этой «божественной» затеи. Как и я. А изнутри, я тебе скажу, мне почему-то все больше неприятные моменты открываются.

За десять минут я полностью изложил Кегле диагноз раздвоения реальности, подкрепив теоретические выкладки рассказом о собственных проблемах. Затем я поведал ему то, что узнал о загадочных древних медальонах, похожих на логотип «мерседеса» и каким-то образом причастных к шизофреническому сдвигу нашей бедной реальности. И, наконец, подвел разговор к его личному участию в этой истории.

– То есть я умер от передоза… – вздохнул Кегля. – Что ж, этого следовало ожидать: не зря я всегда держался подальше от иголок – идиоту понятно, к чему это может привести…

– Вероятно, он все-таки здорово от тебя отличался, – предположил я. – Не был таким чистоплюем… Наверно, и в легион со мной записался по той же причине.

– По какой причине? Хочешь сказать, что я трус?

– Я такого не говорил. Просто он был более решительным и, видимо, еще более беззаботным, чем ты… хотя это трудно себе представить.

– Мне моя жизнь нравилась.

– А теперь?

– Теперь… Теперь уже и не знаю… Трудно без кайфа. Ломки – это все фигня, дело временное, можно и потерпеть. Тут другое… Такое чувство, будто батарейки из тебя вынули. Ходишь, чего-то делаешь, говоришь о чем-то, а энергии во всем этом нет. Словно пустой внутри. А энергия-то нужна, иначе сам себе покойником казаться начинаешь. И тут еще ты про мои похороны плетешь… У тебя крыша протекла – хочешь и меня за собой утянуть?

– Да, с батарейками это ты здорово придумал… Чего же ты хотел? Сели твои батарейки.

– И что теперь?

– Да ничего… Жди, пока зарядятся. Сам, что ли, не понимаешь?

– Долго?

– Слушай, Кегля, – вздохнул я. – Ты про наркоту больше моего знаешь. Я не доктор. И вообще – привыкай… Многие всю жизнь без этих твоих батареек обходятся, и ничего – живут и радуются.

– Живут, говоришь?.. – с сомнением покосился на меня Кегля.

Мне бы не пришло в голову воспринимать этот вопрос буквально – кто же воспринимает буквально риторические вопросы? Однако последние события в моей жизни заставили меня иначе относиться к привычным понятиям. Кроме того, Кегля умудрился вложить в этот вопрос столько искреннего чувства, что у меня закрались сомнения – действительно ли его «батарейки» в таком уж плачевном состоянии.

– Ты бы стал об этом задумываться под кайфом? – поинтересовался я. – Жизнь – штука не простая, требует усилий. Ты просто протрезвел, Виталик. Теперь живи…

Он вздохнул и налил нам еще водки. Мы выпили.

– Значит, он был лучше меня… – вывел заключение Виталик.

– Я его не знал, – пожал я плечами.

– Ты же говорил, вы вместе служили? – поднял он бровь, и я осознал, что батарейки у Кегли все же сдохли. То ли он туго соображал, то ли отказывался воспринимать мои слова буквально, вообразив, что я впал в какой-нибудь метафорический стиль и веду с ним философскую беседу… Видно, зря я поддержал разговор про эти батарейки, будь они неладны…

– Виталик, – нахмурился я, – хочешь, я, как дважды два, докажу тебе, что все, о чем я тебе рассказывал, – правда?

– Мне недавно доказали, что дважды два – пять, – мирно заметил он. – Один друган, математик… Правда, я так до конца и не понял, в чем фокус, но излагал он очень убедительно.

– Позвони Ольге, спроси ее: не знает ли она, где твоя африканская фотография в камуфляже… Под тентом.

– В камуфляже?

– Звони.

Он нехотя достал телефон и набрал номер.

– Оля? Это я… Виталик… – смущенно пробубнил он в трубку: ему явно было неловко задавать такой идиотский вопрос. – Ты случайно не знаешь, где моя… э… африканская фотография… в камуфляже под тентом.

Пока Кегля выслушивал Ольгу, выражение его лица постепенно менялось. Если сначала он выглядел слегка смущенным, то под конец разговора его лицо выражало полное недоумение. Судя по всему, на свой идиотский вопрос он все же получил вразумительный ответ.

– Она сказала… – Виталик выключил трубку и настороженно посмотрел на меня.

– Что?

– Сказала, что фотография у меня в бумажнике. Интересно… Еще сказала, что я, наверно, совсем сторчался, если этого не помню. Сказала, что я… – Он осекся на полуслове и нахмурился.

– Ну, что еще?

– Что я псих… Это все.

– Ну и как тебе? – ухмыльнулся я, глядя на его озадаченное лицо.

– Ты с ней сговорился… – неожиданно парировал Виталик. Недоумение на его лице сменилось гримасой подозрительности, а затем сарказма.

– Хорошо, – сказал я, – давай попробуем по-другому. Вспомни что-нибудь сугубо личное, о чем знаете только ты и она. Позвони и спроси.

– А где гарантия, что ты не договорился с ней и об этом?

– Ну, во-первых, насколько ты в курсе – мы с ней практически не знакомы, и уж явно не настолько, чтобы вдвоем тебе голову морочить… А во-вторых, даже если мы решили тебя разыграть, то всего предусмотреть невозможно. Придумай что-нибудь, ты же не дурак…

Виталик напряженно думал с полминуты: эта игра его явно увлекла. Затем его лицо просветлело, и он снова набрал Ольгин номер:

– Оленька, – приторным голосом сказал он, – тут со мной сидит Валя, тот парень, с которым вы договорились меня разыграть… Он уже во всем сознался, так что можешь больше не прикидываться… Скажи мне только одно: с нашим осликом все в порядке?

Не знаю, что за «интимный» ослик был у них с Кеглей, о котором он так беспокоился (при случае, конечно, спрошу, на «той стороне»), но лицо моего друга стало темнеть с той же стремительностью, с какой оно осветилось вспышкой разума с минуту назад. Он выключил трубку и спрятал ее в карман.

– Ну что? – поинтересовался я.

Он налил себе водки, молча выпил и поднял на меня глаза:

– Это не она, – сказал Кегля, и в данном случае он явно имел ввиду буквальный смысл сказанного.

– …То-то я думаю, чего это меня народ узнавать перестал… – озабоченно покачал головой Кегля и метко бросил окурок в попутную урну. Мы не спеша шли к моему дому. Кажется, Виталик не собирался теперь со мной расставаться. Куда ж ему – одному в чужой-то вселенной!.. – Не все, конечно… Некоторые помнят, особенно старые знакомые… И наоборот, кстати! – оживился он. – Последнее время со мной и незнакомые люди иногда здороваются, представляешь?

– Чего ж тут удивительного? – пожал я плечами. – Это его знакомые.

– Понятно… – снова понурился Кегля: до него все яснее доходило, что мои безумные «россказни» имеют к нему самое прямое отношение.

– А у меня так мало осталось старых знакомых… Вообще – не только тут… – вздохнул он. – Куда-то рассосались все. Кто уехал, кто просто сгинул… Что поделать – текучка…

– В башке у тебя текучка, – заметил я.

– Не без этого, – согласился Кегля. – Но ведь даже обратиться мне тут не к кому… За помощью, я имею в виду.

– За какой помощью?

– А что нам делать-то?

– Ты что, еще не понял, что, кроме нас, об этом никто знать не знает? Да и не поверит никто… И ты бы не поверил, если б сам не влип. Думаешь, я смог бы тебе что-то доказать и объяснить, если б ты продолжал сидеть в своей реальности и никуда бы из нее не вылезал?.. Помощи нам ждать неоткуда, Виталик. Разве что от Господа Бога, если, конечно, его авторские права тут действительны. Он ведь одну реальность произвел, насколько я в курсе… Так что, боюсь, придется нам самим выкручиваться.

– Ясно… И что ты намерен предпринять? У тебя есть какой-то план? Собираешься склеить мир обратно?

– Ничего смешного в этом нет, Кегля. Мне тут «у тебя» совершенно не нравится: многие мои хорошие знакомые здесь превратились в каких-то монстров… Даже я сам, кажется… Несколько раз меня тут чуть не убили, и, если дальше так пойдет, они своего рано или поздно добьются… А меня сюда регулярно закидывает, и я ничего не могу с этим поделать.

– Да, закидоны у тебя конкретные…

– Виталик, ты пойми: тебя ведь это тоже касается.

– От реальности не спрячешься, – флегматично пожал плечами Кегля. – Все мы смертные, когда-нибудь придет и мой час…

– Твой час уже разок пришел.

– Так это он там, в твоей параллельной вселенной пришел, а здесь у меня все под контролем… – криво усмехнулся он.

За разговором мы и не заметили, как оказались на Кирочной. Кегля вошел в подъезд следом за мной. Поскольку в этом мире я числился покойником, Гельмана некоторое время можно было не опасаться. Я поднялся на свой этаж и беспечно отпер дверь в каком-то смысле совершенно чужой квартиры. Виталик, продолжая что-то бормотать о своих невнятных планах на будущее, вошел в прихожую, а я замешкался на пороге, поняв, что в квартире кто-то есть… На вешалке висел длинный кожаный плащ и какая-то розовая стеганая курточка, выйти в которой на улицу лично я бы постеснялся… Плащ, конечно, можно было бы списать на щегольской вкус моего усопшего двойника, хотя в период активных «миграций» моего стервозного холодильника, когда я наверняка не раз оказывался в этой квартире, таких шмоток тут не было. Мы явно не слишком различались с двойником во вкусах. Однако помимо плаща и легкомысленной розовой курточки обнаружились и другие признаки чужого присутствия: из кухни доносились голоса. Один голос принадлежал мужчине и был мне незнаком, а другой я узнал сразу – Иркин…

«Не успел еще остыть в морге мой изрешеченный пулями труп, а она уже притащила сюда очередного хахаля, – удрученно подумал я. – Ну до чего же беспутное создание».

Кегля тоже услышал голоса и вопросительно обернулся ко мне. Я прижал палец к губам и, стараясь не шуметь, двинулся по коридору к кухне. Виталик следовал за мной по пятам.

Посетители были настолько увлечены разговором, что в нашу сторону даже не взглянули, а Ирка сидела к нам спиной, так что просто не могла нас увидеть. Худощавый тип стоял у моей плиты и следил за вскипающей туркой. Другой – поплотнее и повыше ростом – расхаживал взад-вперед возле окна, то и дело поглядывая на улицу. Эта непринужденная атмосфера и отсутствие внимания к нашим скромным персонам дали мне некоторое время, чтобы трезво оценить обстановку…

А ошибался я насчет обстановки довольно грубо: Ирка не просто сидела на стуле, а была к нему привязана, и, судя по всему, ее это здорово бесило, так что о каких-то «шашнях» с ее стороны явно не было и речи…

– …был бы жив, он бы тебе голову открутил, ублюдок! – услышал я окончание ее гневной тирады. Вела она себя, надо признать, отчаянно, у меня даже сердце екнуло: моя храбрая девочка, привязанная к стулу, дерзит двум отъявленным головорезам…

– Был бы жив, – снисходительно ухмыляясь, пояснил ей один из головорезов – тот, что неутомимо дефилировал возле окна, будто замыслил вытоптать тропинку в кафельном полу, – до моей головы он бы вряд ли дотянулся – руки коротковаты. Но мы бы с ним, конечно, перетерли. Порасспросили бы его кое о чем, а потом… Потом бы ему все равно ничего не светило – уж слишком он деньги любил. Больше жизни, видимо… Тут ведь каждый сам свою судьбу устраивает. Это только кажется иногда, что кто-то незаслуженно пострадал… Но… Раз уж он откинулся и оттуда нам его не достать, придется тебе, лапушка, за дружка своего отдуваться. Он ведь знал, чем рискует, сучонок… Не мог он тебе не сказать, куда деньги спрятал. Кому еще-то? Родни у него не осталось, так? Выходит, одна ты у него за близкого человека. Так что давай колись, иначе тебе тоже ничего не светит, сама понимаешь…

В этот момент он, наконец, заметил меня и замер с перекошенным в усмешке ртом. Это был тот самый благоухающий одеколоном красавчик, который «любезничал» со мной в китайском ресторане с подачи Гельмана… У которого я ствол конфисковал… Ствол, который теперь лежал в ящике кухонного стола… жаль, только не на этой кухне…

Какое-то время мы стояли и молча смотрели друг на друга. Затем я услышал какое-то бормотание и, бросив взгляд на его «партнера по бизнесу», увидел, что тот отчаянно крестится.

– Господи Иисусе, прости раба Твоего неразумного!… – неожиданно взвыл партнер по бизнесу, так что у меня даже мурашки по телу пробежали. Он рухнул на колени, а затем еще и лбом в пол воткнулся. Выглядело это так, будто из него стержень выдернули.

Сначала я даже не понял, что это он со мной говорит, – подумал, припадок у него какой-то, – но этот тип на карачках пополз в мою сторону и вцепился мне в ногу. Тут до меня, наконец, дошло, в чем дело… Я ведь был для них покойником со стопроцентной гарантией: они наверняка побывали в морге, «порыдали» над моим окоченевшим трупом и на всякий случай небось даже документик у патологоанатома заверенный получили: Гельман страшно не любил, когда кто-нибудь халатно относился к его поручениям…

Однако образ воскресшего мученика меня не особенно вдохновлял, да и актер я неважный. Поэтому я отринул от себя кающегося грешника и сделал это не очень-то деликатно – ударом ноги…

Грешник отлетел метра на полтора и упокоился, привалившись спиной к холодильнику.

Его напарник проявил большую устойчивость к религиозным предрассудкам и, адекватно оценив финальный акт нашей маленькой оккультной церемонии, потянулся рукой за спину. Я заметил это вовремя и провел аналогичный маневр…

– Не успеешь, – покачал я головой.

Он замер, глядя на меня испытующе.

– Помнишь, там, в кабаке? Ты думал, что успеешь, и не успел… – почти благосклонно улыбаясь, я перенес вес на левую ногу. – А теперь не успеешь выстрелить, и что тогда?..

Он напрягся, заподозрив неладное, и потянул-таки ствол из-за пояса, однако поздно: я обрушился на него и сбил с ног. Он ударился головой о край столешницы, но это его не вырубило. Я навалился сверху, выкручивая руку, в которой он держал пистолет.

Кегля позади меня развязывал Ирку, которая от нетерпения подпрыгивала вместе со стулом.

– То-то я думаю: как это твой труп в морге затерялся. Мне это сразу подозрительным показалось… – послышался хорошо знакомый мне голос.

Я обернулся: Гельман стоял в дверях, направив на меня маленький аккуратный «браунинг», однако в его руке эта игрушка стоила многого.

Оставленный без присмотра «красавчик» живо вывернулся из-под меня, вскочил на ноги и, злорадно ухмыляясь, ткнул пистолетом мне в ухо.

Виталик так и не успел развязать Ирку и теперь покорно стоял, сложив руки на затылке. Лицо его было безучастным – вероятно, «истощенные батарейки» все же сказывались на его эмоциональном восприятии…

Глава семнадцатая

В очередной раз меня везли за деньгами… Я знал, где деньги, – теперь действительно знал. Ячейка в банке, которая не сработала в моей реальности, здесь просто обязана открыться – ключ-то был от нее…

На этот раз меня не стали запихивать в багажник, и на том спасибо. Кеглю с Иркой усадили в другой автомобиль, и наш кортеж отбыл в сторону Литейного.

В банк мы вошли втроем: я, Гельман и его новая правая рука, надушенный красавчик Галис – так его звали.

Тот же клерк, укрытый за бронированным стеклом ресепшен, встретил нас идеальной пластмассовой улыбкой и вежливо поинтересовался целью нашего визита.

Гельман объяснил, что мы хотим забрать содержимое арендуемой нами ячейки, естественно – с соблюдением всех необходимых формальностей.

Формальности оказались не слишком сложными – надо было всего лишь предоставить документ, удостоверяющий личность арендатора ячейки, ну и самого арендатора, конечно. Однако тут вдруг выяснилось, что ячейка под номером шестьсот шестнадцать арендована вовсе не Яниным Валентином Викторовичем, а кем-то другим…

Клерк вежливо, но неприступно улыбнулся Гельману, тот ответил ему не менее лучезарной улыбкой. Они оба развели руками, Гельман извинился за возникшее недоразумение, и мы несолоно хлебавши покинули гостеприимный банковский офис.

На улице Гельман улыбаться перестал и зашипел на меня как змея:

– Ты что ж делаешь, гаденыш! Хочешь, чтобы я сразу тебя пришил? Не выйдет, парень. Я из тебя эти деньги калеными клещами вытягивать буду!

– Не получится, Михалыч, – безнадежно вздохнул я. – Больше у меня никаких вариантов нет. Это правда.

– Посмотрим… – буркнул он, и меня снова запихнули в машину.

Гельман хозяйничал в моей квартире, как у себя дома. Ирку он запер в спальне, а нас с Кеглей, в наручниках, закрыл в ванной, вероятно, чтобы мы, не дай бог, в окно не выпрыгнули. Дверь чем-то подперли снаружи. Мы оказались в полной темноте.

– Что он с нами сделает? – флегматично поинтересовался Кегля.

Я снова был приятно удивлен: оказывается, Виталик в критических ситуациях умел сохранять самообладание. Кажется, я начинал уважать этого беспутного сукиного сына… Хотя, возможно, это все еще давали себя знать севшие батарейки.

– Меня он, видимо, будет пытать, а тебя… даже и не знаю, на что ты ему сдался.

– Что, серьезно? Пытать?

– Он уже пробовал.

– И что?

– Неплохо.

– Что неплохо?

– Неплохо у него получается.

– Но ведь это незаконно! – возмутился Виталик. – Он же не бандит все-таки, ты же можешь и в милицию заявить.

– Если жив останусь…

– Надо тебе спасаться, – вздохнул Виталик. – Как твой медальон работает?

– Понятия не имею. Похоже, как ему вздумается, так и работает. Мои пожелания его не волнуют.

– Можно посмотреть?

Я снял с шеи медальон:

– Вряд ли ты тут что-то разглядишь…

– На ощупь приятный, – заметил Виталик. – Жалко только, что он один, а не два, – так бы мы могли вместе смыться…

– Размечтался. Второй у тебя в могиле. Неплохо было бы его оттуда достать – возможно, тебе бы удалось тогда вернуться.

– Куда? – возразил Кегля. – Меня же там похоронили уже. Хочешь, чтобы за мной с кольями осиновыми охотились?

Я усмехнулся:

– А меня тут, если ты заметил, к другому сословию причислили… Может, и у тебя будет шанс нимбом обзавестись. Не паникуй раньше времени.

Кегля молчал – видно, задумался о перспективах двойной жизни.

– Ладно, давай сюда. Это все же не игрушка. Может и правда сработать.

Кегля молчал.

– Эй! – позвал я, протянув руки в его сторону: Кегли рядом не было… «Ну что за дурацкие шутки!»

Ванная у меня была не настолько шикарная, чтобы играть в прятки, и очень быстро я убедился, что Кегли в помещении нет. По крайней мере в данном измерении…

Я остался один. Стало совсем тоскливо, но утешала мысль, что хотя бы Кегля выбрался из этой передряги. Вот только не угодил бы он тут же в другую – не думаю, что его с нетерпением ждут там, куда он отправился… Минут двадцать я провел в тишине, прислушиваясь к звукам за дверью. Гельман, кажется, опять куда-то умотал – ему ведь нужно было и легальными делами заниматься, не все же с нами, подонками, возиться… Охранники были тут, сидели на кухне и разоряли мой холодильник, сволочи… С кухни доносились их оживленные голоса и смех. Из спальни время от времени раздавались какие-то стуки. Похоже, Ирка все еще сражалась со стулом…

Я лег на пол, положив под голову свернутое полотенце, и попытался расслабиться: неизвестно, когда мне еще представится случай отдохнуть. Может статься, что и никогда – в зависимости от того, что Гельман надумает со мной сделать. А мозги у него неутомимые, наверняка что-нибудь экстравагантное родит…

* * *

Кажется, наступило утро. В кромешной темноте было не понять, но, судя по затекшим мышцам, я довольно долго проспал на кафельном полу. В квартире было тихо. Я размялся и еще разок проверил дверь: заперто…

Безмолвием я наслаждался еще минут двадцать, пока тишину вдруг не разорвали в клочья выстрелы и крики. Еще через минуту дверь в ванную распахнулась, с грохотом ударившись о стену, и в проеме я увидел силуэт человека с автоматом, в маске и в пятнистом камуфляже.

– Есть кто?.. Выходи! – взахлеб рявкнул он.

Я поднялся на ноги и неторопливо вышел в коридор. Спецназовец посторонился, давая мне дорогу, но по-прежнему держал под прицелом.

– Заложник? – уточнил он, взглянув на браслеты у меня на руках.

– Типа того, – кивнул я.

– Ладно… Разберемся. Двигай к выходу, там тебя проводят к машине.

Я с удовольствием подчинился.

Меня и Ирку посадили в милицейский «газик», а выжившего охранника заперли сзади, в узкой клетушке, отгороженной решеткой. (Это был не Галис, а тот, другой, который на меня молился. Потом, правда, отрекся, стервец…) Гельмана, как я и предполагал, в квартире не оказалось.

– А где Виталик? – спросила меня Ирка.

– Ускользнул, – невинно стушевал я мистический аспект ситуации, но она не стала вдаваться в подробности: вероятно, стресс заглушил в ней природное любопытство.

Нас повезли в отделение. По дороге Ирка рассказала, как ей удалось освободиться и вызвать милицию. Ее отволокли в спальню прямо со стулом, к которому она была привязана, и заперли там: они ведь не знали, с кем имеют дело. Ирка всю ночь упорно расшатывала стул, и в конце концов он просто развалился. Она выпуталась из скотча и отыскала в комоде свой старый мобильник… к счастью, вместе с зарядкой.

* * *

В отделении я назвал свои паспортные данные, и дежурный буквально вытаращился на меня.

– В чем дело? – спросил я. – У меня что-то с лицом?

– Ты просто вылитый покойник, парень… – усмехнулся он в усы. – Знаешь, если бы твой труп не нашелся, я бы, возможно, уверовал в зомби.

– Мой труп? Нашелся? – не слишком искренне удивился я. Короче, по второму кругу все пошло…

– Почему бы тебе не поделиться секретом бессмертия, парень? – Дежурный встал из-за стола и подошел ко мне поближе. Говорил он вроде бы в шутку, но лицо было серьезным, и за этим угадывалось его явное замешательство.

– Все просто, – бодро пояснил я и улыбнулся, – у меня слишком типичная внешность…

– Кто же ты такой? – уже совершенно серьезно спросил он. – Учти, я своими глазами видел твой труп…

Без визита в морг, слава богу, обошлось: мне просто показали фотографии. Это было явно вне протокола, но они не смогли удержаться – очень уж были заинтригованы. И, поскольку им самим не удалось родить никакой вразумительной версии происходящего, они, вероятно, рассчитывали, что я в этом помогу.

– Ну? – с надеждой спросил у меня очередной капитан, на этот раз, к счастью, не Смолин. – Что скажете?

Я молчал, разглядывая аккуратный шрам на левом предплечье покойного, удивительно похожий очертаниями на летящего журавля. Фотография была сделана с профессиональным качеством, и журавль получился как живой. У меня на предплечье красовался точно такой же шрам – некогда наспех заштопанная рана… Память о шальной пуле. И что я мог им сказать? Хорошо, капитану не пришло в голову попросить меня раздеться.

– Вы его знаете?

– Не знаю, но похож… – выдавил я из себя.

Капитан выглядел разочарованным, но предъявить ему было нечего – не вменять же мне в вину сходство с покойником. По делу, которое теперь завели на Гельмана, я проходил как пострадавший, и задерживать меня не было никаких оснований…

На улице я вдруг понял, что идти мне некуда. То есть идти-то было куда, только все это не имело никакого смысла… Я впервые ощутил себя так, как, вероятно, должен был ощущать себя здесь Кегля, не имея возможности выбраться (хотя он вроде ничего такого не ощущал, оболтус)…

Значит, дело действительно только в медальоне. Мой медальон остался у Кегли, и теперь он вместо меня благополучно перемещался между реальностями, а я, благодаря ему, вынужден буду торчать тут, – то ли до ближайшей оказии, то ли до скончания времен, в зависимости от того, удастся ли мне вернуть медальон… или добыть другой, если он существует…

Я надеялся, что Кегля в конце концов появится, ведь меня то и дело швыряло из реальности в реальность… Но вот вопрос: захочет ли Виталик вернуть мне медальон? Ему ведь здесь явно не понравилось…

Целый день я бродил по городу – по совершенно чужому мне городу, в совершенно чужой мне реальности, но такому же красивому, как мой… Это внушало определенный оптимизм. Красота всегда внушала мне оптимизм: если в этом, «другом» мире было место красоте, значит, и люди тут должны водиться – люди, а не монстры, я имею в виду… Да и вообще… Что я себе вообразил? Чем этот мир для меня плох? Если мне суждено застрять тут навеки, это вовсе не значит, что моя жизнь закончилась. Все недоразумения когда-нибудь уладятся, забудутся, и я заживу тут не хуже, чем жил там… Вот только не чувствовал я уверенности в этом, хоть убей…

Перекусить я зашел в интернет-кафе. Если бы кто-то еще оказался в ситуации, подобной моей, то глобальная сеть была, наверно, самым действенным способом заявить о себе.

Я заказал кофе и горячий бутерброд и для начала просто набрал в Яндексе: «Раздвоение реальности». Ссылок вывалилось много. Час я убил на просмотр самых обнадеживающих, но ничего, кроме фантастических или метафорических вариантов, не отыскал. Тогда я попробовал использовать синонимы, но, чем дальше я уходил от прямого смысла, тем пышнее разрасталось древо бесполезных ссылок. На всякий случай я разместил объявление сам – на русском, французском и английском: «Если кто-нибудь знает что-то конкретное о раздвоении реальности, прошу откликнуться». Звучало, конечно, нелепо, но меня это волновало в последнюю очередь.

Затем я набрал в поисковике «удвоение личности», в надежде, что эта формулировка не будет связана с таким трюизмом, как «раздвоение личности», и не утонет под лавиной левых ссылок. Выяснилось, что и такой термин существует, но описывает он вовсе не мой случай. Пытаясь обойти подводные камни, я набрал «Удвоение Я», и тут, несмотря на то что мне не удалось вырваться из темы единой реальности, я все же обнаружил кое-что интересное, а именно – «парадокс неудвоимости Я».

Это было чисто философское построение, и мне, как «практику», показалось любопытным, что думают по этому поводу теоретики. Суть парадокса было довольно трудно ухватить, он даже не выглядел парадоксом до тех пор, пока ты размышлял о нем как о само собой разумеющемся факте. А суть заключалась в следующем: копия твоего «я», если бы такое копирование было возможно, переставала быть тобой уже в момент копирования. То есть с одной стороны – вроде бы «ты», а с другой – уже не «ты». Такое вот противоречие. Ты уже не мог сказать про свою копию: «Это я». Если копию уничтожат – ты остаешься в живых. И наоборот: если уничтожали тебя, ничего утешительного в том, что где-то по свету бродит твоя точная копия, для тебя не было – уж скорее наоборот…

Из того, что у копии могла быть совершенно иная, независимая судьба, получалось, что при копировании «я» из нее как бы выскальзывало. Отсюда и делался вывод, что всякое «я» неудвоимо, а значит, уникально. То есть теоретически его можно было «пересадить» на другой «носитель», но никак не скопировать. Предполагалось, что этот парадокс возникает в связи с тем, что внутренне содержание «я» бесконечно, поскольку только бесконечный объем информации принципиально невозможно скопировать. Косвенно это предположение подтверждалось тем, что именно внутренняя неограниченность сознания и обусловливала свободу воли. Правда, у меня этот парадокс вызвал совершенно противоположные подозрения: если при копировании «я» менялась его судьба, и оно таким образом «выскальзывало», то не значило ли это, что сама судьба и являлась содержанием «я», а тогда ни о какой свободе воли не могло быть и речи, так вроде?..

В любом случае это были лишь философские размышления, далекие от объективной доказательности, и, вероятно, не стоило на них особо зацикливаться, однако я подумал, что, если бы люди восприняли всерьез то, что всякая личность уникальна, а значит, по существу – незаменима, они бы… Да нет… О чем это я… Кого это вообще когда-нибудь интересовало, кроме самих «незаменимых»? Проблема, видно, в том, что для каждого незаменимо только собственное «я», и ничего тут не попишешь…

Зато у меня появилась уверенность, что мой двойник не мог быть моей точной копией, по крайней мере теоретически… В чем-то он необходимо от меня отличался…

Вечером я вернулся в свою разоренную спецназовским штурмом квартиру и застал там Ирку, старательно отмывающую кровь с кафеля на кухне. Вероятно, это была кровь красавчика Галиса. Замок на входной двери штурма, естественно, не пережил, но Ирка сказала, что уже вызвала мастера. Я рассеянно кивнул, мучительно соображая, кого или чего еще мне стоит опасаться в этой реальности… Гельмана? Вряд ли… Он сам теперь в розыске. Надеюсь, ему хватит ума оставить меня в покое.

Ирка всплакнула, назвала меня негодяем, заявила, что я испортил ей жизнь (хотя, если разобраться, «этой» Ирке жизнь уж точно испортил не я), но потом бросилась ко мне на шею и разразилась горючими слезами. Все это окончилось тем, что она затащила меня в спальню и, пока не добилась своего, не отстала…

Мастер явился в самый неподходящий момент, но не могу сказать, что это меня сильно огорчило. Ирка накинула халат и отправилась на переговоры с мастером, а я включил телевизор и, лежа на кровати, рассеянно наблюдал, как обстоят дела с экономикой. Параллельно я размышлял о том, почему в этот раз мне так тяжело далась эта постельная «сцена» с Иркой…

Я обратил внимание, что новости по телевизору показывают не то чтобы скверные, но они были какими-то удручающе безжизненными, словно все, что происходило, имело какой-то подозрительный искусственный душок… Это вселило в меня смутные подозрения: похоже, разница между реальностями не увенчивалась моим интимном фиаско. Тут угадывалось нечто более обширное… Прежде всего, программу вели какие-то совершенно неприятные дикторы, у которых были патологически неискренние голоса – этого одного было достаточно, чтобы любая, даже вполне приличная новость обратилась во что-то непотребное… Впрочем, могло статься, что во всем виновато лишь мое унылое настроение, но мне было не уйти от мрачных мыслей. А самое главное… Самое главное – некуда было бежать от мыслей об Ольге. О той Ольге, моей Ольге, которой здесь никогда не было и быть не могло…

Видно, я все же зацепился за растяжку этой хитроумной мины, которую называют «любовь». Обычно я старался обходить подобные ловушки, но мне приходилось наблюдать, как в них попадали другие: чуть зазевался, и – бах! – нет человека… В том смысле, что это уже совсем не тот человек, которого ты знал. Не смертельно, конечно, но легкую контузию напоминает, со стороны по крайней мере… И даже неважно, порождает этот взрыв чувств взаимность или нет, но иногда его силы вполне хватает, чтобы напрочь снести человеку башку…

Господи, какой чушью я набил себе голову! Всякие нелепые циничные словечки… Делаю вид, что могу относиться к ней несерьезно… А слова должны быть другими: я люблю ее – вот какие должны быть слова, простые и честные. Только обращены они теперь в пустоту… И это невыносимо…

Глава восемнадцатая

Кегля явился утром как ни в чем не бывало. Бог мой, кто бы знал, как я рад был его видеть! Выглядел он, правда, не ахти: всклокоченный, небритый, круги под глазами.

– Теперь меня точно в вампиры зачислили, – сообщил он. – Я тебе говорил, что этим кончится…

Ирка застыла в дверях немым вопросом – историями про вампиров она интересовалась значительно больше моего.

– Дай нам поговорить, – попросил я.

Она недовольно фыркнула и прикрыла дверь, правда, не очень плотно.

– Где тебя носило, Кегля? – настороженно поинтересовался я, натягивая штаны (рановато все же Виталик нагрянул).

– Дома…

– Дома… И там тебя приняли за вампира?.. Хотя – ничего удивительного. Ты в зеркале себя видел? Глаза красные, щетиной зарос… Вот-вот клыки полезут…

– Издеваешься?

– Я тебя предупреждал насчет наркотиков – сели твои «батарейки». Ты чего наглотался-то?

– Ничего подобного, – возмутился Кегля. – Какие наркотики! Не до них мне… А все из-за тебя, между прочим!

– Из-за меня?

– Тебя же пытать собирались. Если б я знал, что ты сам выкрутишься, я бы туда ни за что не полез!

– Куда?

– В могилу…

– Погоди… Так ты меня, что ли, спасти хотел? Второй медальон достать?.. – растрогался я: вот уж не ожидал от Кегли… Кажется, я вообще к людям слишком недоверчиво отношусь, а они – вон какие…

– Хотел, – скромно потупился Виталик.

– Ну, спасибо, брат… Так достал?

– Нет, – сокрушенно покачал головой Кегля. – Не было его там.

– Ты уверен? Куда же он делся?

– Меня там тоже не было, – уточнил Виталик.

– В смысле?.. Трупа твоего?

Он болезненно поморщился:

– Не надо так… Думаешь, это приятно? Я пока могилу раскапывал, чуть не свихнулся. Думал, открою гроб, а там… я… Знаешь, как это страшно?

– Представляю, – сочувственно кивнул я. – Значит, не было… Ну, это можно объяснить… Ты же в курсе, что с моим трупом происходит, – твой-то хоть похоронить удалось.

– Можно и по-другому объяснить, – хмуро возразил Кегля. – Могилу кто-то до меня раскапывал.

– С чего ты взял?

– С того. Перепахано там все. Я еще днем заметил.

– А ты ночью копал?

– Конечно. Днем-то люди…

– Видел кого-нибудь? Ольгу?

– Да ты что! Я наоборот старался никому на глаза не попадаться. Не дай бог… У них там и так сумасшедший дом. Толпы с крестными знаменами по улицам ходят. Ты когда-нибудь такое видел?

– Вообще-то видел. На Пасху такое случается.

– Какая Пасха! – возмутился Кегля. – Середина лета!

– Погоди, Виталик… – задумался я. – А ты уверен, что побывал именно «у нас»?

– А где же еще? – удивился он. – Ты сам сказал, что две реальности… Про другие ничего не говорил.

– Ладно, – вздохнул я, – расскажи толком, чем ты там занимался, кроме того, что могилы вскрывал.

– Да ничем я не занимался. Увидел, что тебя нет, дверь открыта, и понял, что медальон твой на меня переключился… Сначала с наручниками пришлось разбираться. Знаешь, как трудно было от них избавиться? У тебя ведь никаких нормальных инструментов в доме нет. Хорошо хоть напильник нашел… Утром на кладбище съездил – посмотрел. Лопату купил… А сегодня ночью раскопал – пусто… Хотел обратно зарыть, а тут менты: видно, кто-то меня засек и вызвал. Фонарями в глаза светят, орут: наверно, и самим страшно – кладбище все-таки… Убежал я от них.

– Это хорошо.

– Да уж конечно… Поймали б они меня – неизвестно, что бы со мной сделали. Гроб-то пустой… А если бы еще узнали, чья могила, – тогда что?

– Да ничего бы они тебе не сделали, – заверил я его. – Двадцать первый век – никто всю эту чушь про вампиров всерьез не воспринимает. Иначе на меня давно бы уже с серебряными пулями охотились.

– Я тебе говорю – у них там все не так, как здесь, – не желал успокаиваться Кегля. – По-моему, они там здорово в религию ударились, а религиозный фанатизм штука опасная, особенно для таких, как мы теперь…

Похоже, Виталик всерьез примеривался к образу вампира.

– До чего ж ты, Кегля, впечатлительный, – ухмыльнулся я. – Только учти: мы с тобой вовсе не бессмертные.

– То-то и оно, – вздохнул Виталик. – Осторожными нам надо быть.

– Верно мыслишь, – кивнул я. – Когда ты обратно-то вернулся?

– Понятия не имею, – задумался Кегля. – Я до утра в каком-то склепе просидел, прятался. Менты кладбище обшарили, потом вроде ушли, но я еще долго вылезти боялся. Утром сюда поехал… А куда еще? Ты говорил, Ольга в моей квартире живет. Не к родителям же… Я бы их до инфаркта довел.

– Мне ничего не слышно!.. – капризно заявила Ирка, распахнув дверь и сложив руки на груди. – Виталик, ты что, могилы грабишь? До чего же ты докатился… Все кайфа тебе мало?

– Ирочка, ты не так поняла, – смутился Кегля. – Я ничего не грабил, это…

– Это могила его знакомого, – подсобил я Кегле. – Ее вскрыли, а Виталик обнаружил.

– Ну-ну… – сказала Ирка. – А что он делал ночью на могиле знакомого? Слезы лил?

От моей Ирки отмазаться было не трудно, однако эта Ирка проявила неожиданную настойчивость. Она приставала к нам с расспросами до тех пор, пока я не разозлился и не нагрубил ей. Но стало только хуже: в ответ она принялась материться… В общем, это была явно не моя Ирка.

Тут меня осенило. Если это не моя Ирка, а моего двойника, она должна хоть что-то знать о его делах. А мой двойник явно больше меня понимал в происходящем, да и медальон достался мне в наследство от него.

Вылив на меня ушат помоев, Ирка немного успокоилась. Я взял у Кегли медальон и улыбнулся Ирке во всю ширь, на какую был способен:

– Солнце мое! Ты когда-нибудь видела эту вещицу?

Конечно, не слишком дипломатичное начало, но ничего другого мне в голову не пришло.

– Опять медальон… – Она подбоченилась и презрительно посмотрела на меня. – Мне казалось, мы с этим покончили…

– Покончили? – насторожился я.

– Ты же поклялся мне избавиться от него!

– Зачем?

– Зачем?.. Издеваешься? Тебе мало того, что ты уже натворил?.. Сам ведь сказал, что проклинаешь тот день, когда я его нашла.

– Ты его нашла? – искренне удивился я.

– Ну… У тебя в кармане, – смутилась вдруг Ирка.

Я мог лишь гадать, о чем она… А это ее заявление о «карманной» находке вообще как-то странно звучало…

– Ирка… – прибегнул я к избитому приему, замечательному только своей простотой, – что-то у меня, видно, с головой… После всех этих захватов и штурмов, наверно…

– Врешь ты все! – неожиданно проницательно парировала Ирка. – Постоянно врешь…

– Постоянно?

– А что, не так? – ухмыльнулась она. – Только и делаешь, что врешь! И надо, и не надо – все равно врешь… Кажется, я даже заразилась от тебя этим… – Ирка шмыгнула носом и отвела взгляд.

– Это еще что значит? Не мели чушь – такой болезни не существует.

– Сама не пойму… – отрешенно заметила она.

– Ладно, – кивнул я. – Раз уж мы оба заврались, давай попробуем честно разобраться.

– Не хочу, – капризно надула губы Ирка.

– А мне нужно, милая. – Я обнял ее. Она отзывчиво прильнула ко мне, и я почему-то почувствовал себя последней свиньей… – Ты нашла медальон у меня в кармане?

– Честно? – хитро прищурилась она.

– Если можно.

– Если честно, – вздохнула Ирка, – я нашла его в твоем тайнике, на кухне, вместе с бумагами.

– В моем тайнике?..

– Я знала, где ты прячешь доллары, – призналась она.

– И что?

– Ничего… Долларов там не было, зато лежали этот медальон и бумаги. Я решила, что медальон ты купил какой-нибудь своей девице и припрятал, чтобы он мне на глаза не попался. Поэтому я сунула его тебе в карман вместе с бумагами, чтобы тебе было не отпереться.

– Вот как?

– А ты не догадался, что это я. Наверное, решил, что сам переложил… Но врал безупречно!

– И что я врал?

– Ты сказал, что это его медальон, – кивнула она на Виталика. – И откуда он у тебя – ты понятия не имеешь.

– А ты мне не поверила?

– С какой стати?

– И что потом?

– Потом он пришел, и ты у него про медальон стал спрашивать, – снова покосилась Ирка на Виталика. – Но он, естественно, ничего не знал, и ты разозлился…

– Было такое дело, – кивнул Виталик в ответ на мой подозрительный взгляд.

– Что же ты молчал?

– Я тебе говорил…

– Про этот разговор ты ничего не сказал.

Виталик вздохнул:

– Откуда мне было знать, что тогда… – Он смолк, заметив, с каким жадным вниманием слушает его Ирка.

– …что тогда у меня тоже крыша съезжала, – торопливо закончил за него я: он был прав – в подобных обстоятельствах выпутаться из разговора с Иркой и так-то было не просто, а нам ведь еще нужно получить у нее хоть какие-то ответы.

– Я же говорю – ты постоянно врешь! – нахмурилась Ирка. – Или темнишь.

– Ничего подобного, – заверил я. – У меня на самом деле плохо с головой… И что было дальше?

– Ладно… – плотоядно ухмыльнулась она. – Я тебе все расскажу… Дальше ты стал копаться в этих бумагах и заявил, что это полный бред… Что их можно выкинуть… Но… Если б это не было бредом, ты бы придумал, как на этом заработать. И еще… Ты пообещал купить мне машину и шубу… Тоже забыл?

– Насчет шубы что-то такое было вроде…

– Ага! – просияла она. – Вот видишь, кое-что все-таки помнишь… Ну, слава богу!.. И еще.

– Что?

– Ты сделал мне предложение.

– Врешь, – покачал я головой.

– Честно! Ты сказал, что…

– Погоди, – оборвал я ее. – А что в этих бумагах было?

– Честно?

– А как еще? – раздраженно пожал я плечами. – Ну придумай что-нибудь… Ты сама-то знаешь, что там было?

– Действительно какой-то бред, – вздохнула она. – Я почти ничего не поняла: что-то про этот медальон… Миф или сказка.

– Но что именно?

– Да не помню я… Ерунда. Какой-то царь, Этана, кажется. На небо он летал, на орле, хотел ребенка завести…

– И что?

– Ну, там ему долго голову морочили, отговаривали… Потом что-то дали, вроде чтобы он смог… Это же ты мне сам рассказывал, я их и не читала.

– Виагру, что ли? – усмехнулся Кегля.

– Ну вот… Он, наверно, лучше помнит, – снова надулась Ирка, недовольно посмотрев на Виталика.

– Ириша, ну постарайся вспомнить, – попросил я, испепелив Кеглю взглядом. – Про медальон-то что там было?

– После того как ты начитался этих сказок, у тебя крыша съехала, и ты решил ограбить фирму, в которой работал… – заметила она. – Хочешь наступить на те же грабли? Тебе мало всего, что с нами было?.. Хорошо еще, что пока все так удачно сложилось, но я думаю – это еще не конец… Тебя наверняка посадят.

– Ладно, ладно… А где сейчас эти бумаги?

– Сдурел?! Ты же их сжег.

– Е-мое!.. – покачал я головой. На этом мое расследование, похоже, заканчивалось.

– Из-за тебя эти гады и меня чуть не убили, а тебе наплевать! Но мне-то ты голову не заморочишь! Я знаю, что деньги у тебя, так что поделиться тебе все равно придется. Я от тебя не отстану, пока не получу свое. А иначе – сдам тебя Гельману за вознаграждение. Он мне обещал, между прочим…

Я смотрел на нее и не то чтобы не узнавал, – это мягко сказано, – передо мной была совсем не Ирка, передо мной был другой человек… От моей Ирки в ней не осталось ничего, кроме смазливой мордашки. Моя Ирка ангелом, конечно, не была, но была мне хорошей подругой, а эта женщина говорила и вела себя, будто героиня дешевого сериала…

– Чего уставился? – с издевкой спросила она. – Думал, я буду тебя ублажать, пока тебе не надоест, а потом ты свалишь с деньгами и какой-нибудь сопливой моделькой?

– Значит, знаешь, что деньги у меня… – прищурился я. – И про медальон все знаешь?

Я уже не боялся запутаться и выдать себя – в сложившейся ситуации это не имело никакого значения.

– Про медальон? Сказки эти? – холодно усмехнулась она. – Ты их сжег и правильно сделал. Чудес на свете не бывает… Или что, хочешь сказать – у тебя выгорело? – глаза ее блеснули. – Ты… Припрятал деньги где-то там?

– Где – там? – невинно поинтересовался я.

– Да ладно… Я видела твой труп. Ты что, убил этого бедолагу? Хотел перебраться на его место, да?

– Нет, – покачал я головой, – наоборот… Этот бедолага – я.

У нее буквально отвисла челюсть.

– Ты?.. Не может быть… Так это ты его… Ты его убил? Его?

– Я его не убивал. Его убили люди, которые хотели убить и меня, – принялся оправдываться я. Мне действительно было очень неловко.

Она разрыдалась и присела на кровать. Вот уж не ожидал я такой реакции после всего того, что от нее услышал. Ни черта я в женщинах не понимаю…

– Может, пойдем? – тихо спросил Кегля. – У меня квартира пустая… здесь…

– Видишь ли, – сказал я, – это, конечно, не совсем моя квартира, но уж точно не ее.

Возможно, это было некрасиво с моей стороны так обращаться с чужими дамами в чужой квартире… Но я почему-то не чувствовал угрызений совести, и мне было странно и непривычно видеть себя таким. «Я никогда прежде не поступал так…» – осознал вдруг я. И тут до меня вдруг дошло: это не я так поступаю! НЕ Я!.. Я вздрогнул и испытующе посмотрел на Кеглю: заметил ли он происходящие со мной перемены. Пока что Кегля вроде ничего не подозревал…

– Ладно, Виталик, – сказал я. – Что ты там говорил насчет квартиры? Диван для меня найдется? Тогда пошли…

Глава девятнадцатая

– Кегля, ты ведь давно тут живешь, – заметил я, когда мы вышли на улицу. – Как на твой взгляд – люди здесь другие?

– Люди как люди, – пожал он плечами. – У нас, что ли, свиней мало? Ну, не ангелы, конечно… Хотя…

– Что?

– По-моему, тут гонят побольше нашего. Да и… Ты же в курсе, я людей всегда сторонился. У меня своя жизнь, у них своя. Так что мне обижаться не на что, но… Ты знаешь, вот как ты меня спросил, и я об этом задумался, почему-то сразу в голову полезли всякие неприятные вещи… Да и сам я, честно говоря, последнее время ощущаю, что становлюсь каким-то… не таким, понимаешь?

– Что значит – не таким?

– Что-то я все хуже и хуже о людях думаю… – вздохнул он. – Раньше я был уверен, что несмотря на изобилие всяческих моральных уродов, хороших людей все равно больше, они просто боятся показать, что нормальные, – маскируются… Так и привыкают жить, а иначе просто трудней: хороший человек – это же лох, даже если и понимает все. Ему приходится приспосабливаться, играть по чужим правилам, а то невозможно с ними конкурировать…

– С кем?

– С кем?.. – задумался Кегля. – С теми, у кого карты крапленые. Но это не главное… Главное, они считают, что умение обращаться с крапленой колодой – это наивысший этап человеческого развития, это над законом, понимаешь? Все остальное – атавизм.

– Да ты, я смотрю, моралист, Кегля! – усмехнулся я. – Ну а дальше?

– Что дальше?

– Ты сказал, что нормальных людей все равно больше, – напомнил я.

– Да… – понуро кивнул он. – Мне так казалось… Однако в последнее время что-то они мне все реже и реже встречаются. И особенно, по-моему, здесь…

– Вот, значит, как… Ну а ты сам? Хороший человек?

– Не мне судить, – поджал губы Кегля. – Но, наверно, я становлюсь хуже, раз веру в людей теряю.

Я не стал больше донимать его расспросами, но для себя кое-какие выводы сделал. Видно, Кегля действительно был слишком апатичен, чтобы называться «хорошим» или «плохим» парнем. Завидная черта, надо сказать. Мне это никогда не удавалось… И все же у меня осталось определенное впечатление – и от этого разговора, и от разговора с Иркой: если некие неведомые силы могут заставить меня ощущать и вести себя совершенно не свойственным мне образом, то это не просто проблема… Это чревато потерей самого главного – собственного «я», вот о чем я подумал… Того самого ускользающего «я», которое вроде бы незаменимо. Так что, похоже, мистические превращения мистера Хайда и доктора Джекила все еще оставались на повестке дня…

* * *

Дома у Кегли меня вдруг пробило на сантименты… Бог ты мой!.. Совсем недавно здесь все было совершенно по-другому – мило и уютно. Здесь мы с Ольгой провели наши лучшие дни и ночи, здесь мы были вместе, всего лишь несколько дней назад… На этой кровати… Только не на этой изжеванной, почерневшей простыне… Казалось просто невозможным за несколько дней «реального» времени довести квартиру до такого запустения… Черт, о чем я опять думаю…

– Кегля, – я достал медальон, – ты делал с ним что-нибудь, когда оказался там?

– Ничего такого, – пожал он плечами, – просто вертел в руках… ощупывал… Темно было.

Это уточнение вселило в меня надежду. Мне уже приходила в голову мысль, что если медальон является ключом от дверей в другую реальность, то, по логике вещей, должна быть возможность управлять им. И то, что в кромешной темноте Кегля, будто слепой, ощупывал медальон, видимо, привело в действие какой-то механизм. Какой бы природы ни был этот механизм – физической или мистической, – неважно… Важно, что такой механизм существует…

Я вертел медальон в руках, тщательно ощупывая его поверхность, каждую деталь. Потом сжал пальцы со всей силы – мне даже показалось, что я погнул его. Но ничего не происходило. Я обернулся к Виталику, но Кегля уже куда-то смылся – не иначе, отправился на кухню найти что-нибудь пожрать. Я вздохнул, повесил медальон на шею и снова бросил взгляд на кровать.

Сердце замерло у меня в груди. На кровати, разметавшись среди белоснежных простыней, безмятежно спала моя возлюбленная…

С минуту я смотрел на нее не двигаясь, боясь спугнуть это чудесное видение. Вероятно, она все же что-то почувствовала, потому что вдруг беспокойно завертелась и открыла глаза.

– Милый… Ты уже здесь?

– Возможно… – прошептал я. Губы у меня пересохли.

– Иди ко мне, я соскучилась… – томно потянулась она.

Долго уговаривать меня не пришлось. Я быстро скинул с себя одежду и нырнул в ее белую заводь, выстланную из накрахмаленных, благоухающих шафраном простыней. Дальше наше неожиданное свидание проходило в полном молчании. Ни я, ни она не говорили ни слова – слова нам сейчас были не нужны…

Когда мы «спустились на землю» и тяжело дыша раскинулись на простынях, она сразу потянулась за сигаретами, прикурила и для меня. Я отказался жестом руки – раньше слова были мне не нужны, теперь у меня не осталось на них сил.

– Ну как, нашел? – спросила она. У нее, как ни странно, были и силы, и слова.

– Что? – переведя дыхание, спросил я.

– Как что? Деньги, конечно!

– Деньги? Ты о чем?..

Она вскочила с постели будто ужаленная. Встретившись с ней взглядом, я был ошеломлен: в ее глазах клокотала холодная ярость. Я и не подозревал, что моя возлюбленная способна на подобные эмоции, не говоря уже о том, что мишенью для ее ярости могу оказаться я. Всего лишь минуту назад мы наслаждались друг другом, и она одаривала меня таким блаженством, о котором только можно мечтать, а теперь я мог поклясться, что она готова разорвать меня на куски, словно самка скорпиона своего бедового партнера…

– Надеюсь, ты помнишь, что обещал мне? – ледяным тоном поинтересовалась Ольга.

Я усердно пытался вспомнить. Но при чем тут деньги? Какие деньги она имела в виду?.. Из сейфа? Но я ведь не видел ее с тех пор, как… Что-то уже изменилось тут, пока меня не было? Или она о чем-то другом?

– Я тебе что-то должен? – осторожно уточнил я.

Это буквально взорвало ее: она заметалась по комнате, как раненая тигрица. Высокая хрустальная ваза с увядающими лилиями сорвалась с ее туалетного столика и разбилась вдребезги, сметенная полой халата. И она материлась… Она ругалась так, что у меня рот открылся от изумления.

– Я знала, что ты мерзавец! – заключила, в конце концов, она. – Но я думала, что наши с тобой отношения хоть что-то для тебя значат… Выходит – нет… Учти, ты еще пожалеешь об этом…

Ольга собрала с пола мою одежду и бросила в меня:

– Убирайся! – взвизгнула она истерично. – Убирайся отсюда и не смей больше никогда появляться здесь!..

Я находился в полной растерянности. Молча собрав свои вещи, я оделся и направился к выходу, чувствуя себя как побитый пес.

– Ненавижу! – крикнула она мне вслед.

Оказавшись на улице, я вдохнул свежего воздуха, и мне немного полегчало, однако я по-прежнему ничего не понимал. Безусловно, не всегда людьми движет рассудок, – уж скорее наоборот, – но ведь любой поступок должен иметь хоть какое-то основание. Нам еще никогда не было так хорошо вместе, я буквально побывал на небесах, и вдруг – полный распад, хаос, злоба и бог знает что еще… Я так и не разобрался, о каких деньгах, о каком обещании она говорила, и теперь спрашивал себя: почему же я не остался и не добился ответа… Хотя совершенно ясно, что любой мой вопрос был бы встречен еще большим возмущением… Это вдруг напомнило мне ту безысходную ситуацию с Гельманом, когда он обвинил меня в краже. Но какая тут может быть связь, ведь я знаком с Ольгой только тут, только в этой «первородной» реальности… А если нет? Если эта Ольга знакома вовсе не со мной? Тогда получается, что… Бездна, в которую я проваливался, много глубже, чем я думал…

Пока я предавался этим мрачным судорожным мыслям, бессознательно перебирая ногами ночной город и уничтожая сигарету за сигаретой, сам город – возможно, совершенно не мой город – пытался подступиться ко мне, вращая калейдоскоп уличных звуков и огней. Но я целиком ушел в себя, совершенно игнорируя все эти признаки жизни, словно на мне был невидимый скафандр, ограждающий меня от мира.

Впрочем, «скафандр» этот продержался на мне не долго: я отгородился от мира, я не доставал мир, но в конечном итоге мир достал меня. Видно, так уж он устроен…

– Эй, черножопый! – донеслось сзади.

Я обернулся: группа худосочных юнцов, бритых наголо и сплошь затянутых в черную кожу, подтягивалась ко мне, словно стайка утят, спешащих за своей мамой-уткой. Правда, они ощерились на меня и старались глядеть воинственно: кто исподлобья, кто наоборот – нарочито задирая голову в надменном кураже… Так трогательно… а в руках у них были стальные прутья…

– Интересуешься расцветками задниц? – вполне доброжелательно спросил я у самого рослого из них, который остановился чуть впереди остальных – видно, главный…

– Интересуюсь, – напористо откликнулся он.

Кто-то из его свиты хохотнул, но тут же заткнулся под его яростным взглядом.

– Шутник, да?.. – снова повернулся он ко мне. – Посмотрим, как ты будешь шутить, когда я тебе этот прут в задницу засуну.

– Да не черножопый он, Колян, – примирительно вмешался один из его приближенных. – Завязывай – наш он, сам не видишь, что ли?

Но Колян, похоже, не желал признавать свою ошибку, и, сдается мне, тут он был прав: «нашим» я для него не был. Судя по всему, претензии ко мне заключались в том, что я не был блондином, однако Коляну казалось, что этого достаточно, да и мне, в общем-то, тоже. Я ведь таких ублюдков, ориентирующихся в жизни по цвету задниц, и в Сомали встречал, только белоснежные ягодицы Коляна там бы не прокатили за элитные…

– Че-то я сомневаюсь… – раздумчиво сказал Колян, глядя на меня в упор и, как ему, вероятно, казалось, пронизывающе.

Я знал, чего он добивался. Он рассчитывал увидеть мой страх – это был бы отличный знак для его «проницательной» натуры. Тогда бы он смог принять верное решение: оно бы в любом случае было верным, как бы он тогда ни решил. Но я не давал ему повода принять решение. Наверно, я был слишком самоуверен или слишком отстранился от реальности, которая рвала меня на части…

Я смотрел на этих мальчишек и думал совсем о другом. Непримиримость нашего маленького противостояния пролегала для меня гораздо глубже, чем для них, и глубже, чем они могли себе вообразить. Однако я видел в них все то, что прорастало когда-то и внутри меня, когда во мне бушевал первозданный огонь юности, неутолимая жажда быть, стать, определиться в этом запутанном и противоречивом мире, погрязшем во лжи, беззаконии и равнодушии. Эта кипящая энергия новой жизни, порожденная неприятием такого мира, готовая в любой момент вырваться наружу, – проложить своим огнем новый, честный, ясный, справедливый путь и… устаканиться через пару-тройку лет, застыть в какой-нибудь нелепой форме вечного злобного бормотания, сгинуть в тюремной мясорубке или иногда – прийти к чему-то настоящему…

Пока это лирическое отступление проигрывалось в моей опустошенной безумной ночью голове, и я едва не пустил слезу по поводу своей безвозвратно ушедшей юности, эта самая голова едва не оказалась раздробленной банальным железным прутом: им же не видно было снаружи, что за чудесные, полные умиления мысли в ней прорастают…

Они обошли меня с тылу, и один из них – вовсе не тот, на ком я сосредоточил свое внимание, – с размаху засадил ржавым прутом в мою дурную голову. Я услышал характерный звук рассекаемого воздуха и успел уклониться: удар пришелся по левому предплечью. Моя рука повисла, как плеть. «Что-то жестковато для таких пацанов», – промелькнула у меня растерянная мысль. Все же не ждал я от них подобной решимости – я ведь такие вещи чувствую… Но на этом дело не закончилось, а только началось. Удары тут же посыпались на меня со всех сторон. Стальные прутья мелькали в воздухе со свистом, впиваясь в мое тело, словно я разворошил осиное гнездо, и рой неумолимых насекомых вонзил в меня сотни ядовитых жал. Я защищался как мог, но силы были не равны. В конце концов, им удалось повалить меня на землю, и они принялись орудовать ногами в тяжелых армейских ботинках. Я понял, что они не остановятся – они будут пинать меня до тех пор, пока я не «остыну»…

Левая рука не действовала, но правой-то я еще мог двигать, и я потянулся к медальону: похоже, у меня оставался только один выход из этой «гостеприимной» реальности… если медальон сработает…

Впервые я увидел воочию сам момент перехода… Это было невероятно. Забыв о жгучей боли во всем теле, я завороженно наблюдал за происходящим: вокруг все мгновенно изменилось, хотя я лежал на том же месте. Словно оборвался кадр в киноленте, и к обрывку подклеили другой – снятый из той же точки, но в другое время. Мои истязатели растворились в воздухе, как туман, но затем материализовались снова и совсем неподалеку…

Они стояли и трепались о чем-то, не глядя в мою сторону. Вдруг я испугался: а если ничего не произошло, если я никуда не переместиться? Тем более что феерическое ощущение перехода, похожее на сон, тут же стало меркнуть, стираясь из памяти. И мне по-прежнему гораздо привычнее было предположить, что это те же самые парни, из той же самой реальности, а я лишь на время потерял сознание; сейчас они немного передохнут и снова примутся за меня… А на мне уже и так живого места нет…

Но этого не случилось. Когда один из них обратил-таки внимание на мою донельзя скромную персону, распластанную на асфальте в ожидании своей участи, он издал неопределенный возглас и указал на меня остальным. Они дружно двинулись в мою сторону, но в их глазах я прочитал лишь любопытство, да и стальных прутьев в руках у этих парней не было…

– Где ж ты так нарылся, мужик, – спросил самый рослый, даже вроде бы с ноткой участия в голосе. – Мятый какой-то… Под машину, что ли, попал?.. Жека, ну-ка, глянь – есть у него бабло… Откуда ползешь-то, мужик?

Я молчал.

Тот, кого назвали Жекой, деловито обшарил мои карманы. Воспротивиться этому я был не в состоянии. Деньги они тут же поделили, а бумажник швырнули в урну. Потом Жека потянул за ворот моей рубахи и увидел медальон:

– Рыжье, кажется, – заметил он.

Я из последних сил вцепился в медальон, но он уверенно разжал мои скрюченные пальцы и сорвал медальон с моей шеи. Я беспомощно глядел на него снизу вверх. Парень выпрямился, и я краем глаза уловил, как он замахивается ногой, обутой в тяжелый ботинок, но ничего с этим поделать я уже не мог…

Глава двадцатая

– Наконец-то! – сказал Кегля, сияя, как начищенный медяк, только искренней. – Я думал, ты меня бросишь…

– Брошу? – с трудом выговорил я, испытывая совершенно явственное ощущение, будто губы мои оклеены шершавой бумагой.

– Я тут уже второй день торчу, – пояснил Виталик. – Сказали, ты вряд ли скоро очнешься, но обещали сделать все возможное… Я их очень просил.

– Уговорил, значит… – поморщился я, косясь на белую кафельную стену справа от кровати и металлическую стойку капельницы, вьющейся змеей к моему запястью. Голова моя добросовестно раскалывалась, а левое предплечье сковывал гипсовый панцирь. И очень хотелось спать…

– А ты как здесь оказался? – спросил я, покончив с рекогносцировкой.

– Мне Ирка позвонила – сказала, что тебя сюда привезли. А ей менты сообщили. Она же все еще у тебя живет… Но говорит, чтобы ты ее не ждал.

Я и не ждал…

– Говорят, у тебя с печенью проблемы, – вздохнул Виталик. – Больше ничего не говорят – я же не родственник… Иголка у тебя выпала.

– Иголка?

Кегля кивнул на капельницу: игла действительно вывалилась из катетера, прилаженного пластырем к моей руке.

– Сейчас сестру позову, извини, я сам не умею, ты же знаешь.

– Чего тут уметь… – буркнул я. – Ладно… Дай пока сигаретку.

– Спятил? Тут нельзя.

– Окно открой – лето на дворе.

Виталик приоткрыл окно и снова уселся на стул.

– А сигарету?

– Не дам, – решительно отрезал он. – Мало ли что там у тебя с печенью – помрешь еще…

– Далась тебе моя печень! – попытался разозлиться я, но – не получилось. Слабость, словно губка, впитывала избыточные эмоции, и голос меня совсем не слушался. Кажется, я говорил с интонациями обиженного ребенка: праведную решимость Кегли это вряд ли могло сломить… И точно – он и бровью не повел.

– Болит? – сочувственно поинтересовался Виталик.

– Нет… – Я собрался с духом и сел, спустив ноги с кровати: голова кружилась, и меня здорово мутило.

– Куда! – всполошился Кегля. – Тебе лежать нужно, ты же в коме!

– Сам ты в коме, – вяло откликнулся я, по-прежнему чужим, капризным голосом: однако туман в моей голове постепенно оседал… Но слабость была убийственная. – Дай сигарету, – снова потребовал я как можно более решительно.

– Не дам, – огрызнулся Виталик, правда, укладывать меня перестал.

– Медальон у меня увели, – сообщил я Кегле.

– Знаю, – кивнул он, – с ментами разговаривал. Они взяли этих козлов, которые тебя отделали, – кто-то из окна увидел, что тебя кантуют, и ментам позвонил. Правда, эти ублюдки малолетние уверяют, что тебя не трогали… Но здесь, Валя, я тебе скажу – народ совсем заврался… Этих-то хоть понять можно, а другие просто так гонят, без причины…

– Эти правду говорят… Так, может, разок добавили.

– В смысле?

– Потом расскажу… – отмахнулся я.

– Правильно, не напрягайся, – одобрительно заметил Кегля.

– Слушай, Виталик, мы когда с тобой в последний раз виделись? – на всякий случай уточнил я, пытаясь синхронизировать свое внутреннее время с текущим.

– Последний раз? Это когда ты из спальни не вернулся?

– Верно…

– С медальоном экспериментировал?

– Ага.

– Два дня назад это было… И как там у нас?

– Ты знаешь, по-другому. Совсем не так, как раньше… Что-то странное происходит.

– Я же говорил, – кивнул Виталик. – Крестные ходы, да?

– Крестных ходов не видел, но вот Ольга…

– Что – Ольга?

– У Ольги, похоже, что-то с головой.

Я не решился сказать ему больше, поскольку, хоть он кое-что и знал о наших с Ольгой отношениях, лишний раз травмировать его психику мне не хотелось. Виталик ведь, наверно, тоже любил ее…

– Ну, с головой-то у нее и раньше было не особо хорошо, – высокомерно заметил Кегля «со своей колокольни».

– Тебе видней… – смиренно согласился я: он ведь раньше меня на этом любовном фронте в пострадавшие попал.

Дверь приоткрылась, и в палату заглянула молоденькая шатенка в белом халате.

– Ложитесь немедленно! – испуганно воскликнула она. – Вам нельзя вставать!

Я пока едва сидел на кровати и встать еще не успел… хотя и планировал… Так что она явно опережала события.

– А в чем дело, сестричка? – зевнул я. – Я нормально себя чувствую, не выспался только…

– Ложитесь! – повторила сестра. – Вам может стать плохо в любой момент. Вы вообще должны быть в коме.

Забавно она выражалась… И тут я кому-то должен оказался.

– А что это с капельницей? – нахмурилась сестра, подходя к моей кровати.

– Выпала, – услужливо подсказал Виталик. – Леночка, я сам не умею, вставьте ее обратно, пожалуйста.

Голова моя между тем все больше прояснялась: я даже к Леночкиным ногам присмотрелся – очень, между прочим, недурственные ноги для младшего медперсонала: стройные, загорелые…

– Давно выпала? – спросила Леночка у Виталика, ловко воткнув иглу на место и подкрутив регулятор капельницы: руки у нее тоже были красивые. Или это я по слабости так умилялся?

– Не знаю, – пожал плечами Кегля.

– Милый у вас халатик, – непринужденно вставил я, хотя уж халат-то у нее точно был самый обыкновенный.

– Видно, недавно, – прищурившись, внимательно посмотрела на меня Леночка. – Ну-ка, давайте ложитесь потихоньку…

Она попыталась мне помочь, но я остановил ее жестом руки: что-то было не так…

– Ложитесь, ложитесь, а то еще свалитесь на пол, – озабоченно настаивала сестра.

Я вырвал иглу из катетера и вцепился рукой в спинку кровати: все плыло у меня перед глазами.

– Что это вы делаете? – нахмурилась Леночка.

– Кегля, не давай им ничего колоть, – сказал я и провалился в темноту…

Впрочем, на этот раз очнулся я быстро: Виталик не подвел.

– Сейчас врач придет, – доложил Кегля. – Только я не знаю, хорошо это или плохо. Здесь теперь трудно понять, как лучше. Стоит только кому-нибудь довериться – сразу же начинают парить! А как за ними уследишь, если они профессионалы, а ты лох… А тебе ведь еще вылечиться надо…

– Ничего, как-нибудь выживу, – вяло откликнулся я.

– Я ее допросил. Она созналась, что транквилизаторы тебе вливают.

– Допросил?

– Ну, наехал слегка… Понты небольшие развел. Сказал, что ты человек авторитетный, и за тебя спросят, если что… Тут иначе теперь нельзя, давить нужно, напором брать – иначе увязнешь.

– А в чем дело-то? – продолжал недоумевать я: все это выглядело довольно нелепо. Зачем вообще кому-то могло понадобиться держать меня в бессознательном состоянии?

– Понятия не имею, – вздохнул Виталик. – Но ты не напрягайся, возможно, все это просто чушь какая-нибудь.

Такое пояснение, конечно, здорово утешало… Но сестричка-то какова!.. А эта ее забавная оговорка, по поводу комы – прямо по Фрейду, хоть я его и недолюбливаю… Фрейд, конечно, был практичный малый, но все эти его погружения в свинские стороны человеческой натуры уж больно безоглядны…

– Дай сигарету, – снова потребовал я.

Кегля с тяжким вздохом достал из кармана пачку и протянул мне: то ли мой голос уже достаточно окреп, то ли Виталик круто поменял свои приоритеты…

– Врач сейчас придет, – на всякий случай напомнил он, снимая с себя ответственность.

Я закурил, но сразу закашлялся. И курить-то было противно… Я выкинул сигарету в окно.

В палату вошел мужчина лет пятидесяти – седой, тучный, но довольно бодрый.

– Курим в реанимации? – поморщился он.

– Бросили уже, – откликнулся я.

– Ясно… А что тут у нас за проблемы с назначениями? – Доктор взял свободный стул и присел рядом с кроватью. – Я Геннадий Владимирович, – представился он, – ваш лечащий врач.

– Усыпить меня хотите, Геннадий Владимирович?

Доктор помедлил с ответом, что-то обдумывая и разглядывая меня так, словно я высказал нечто неприличное.

– Ну вот видите… – сказал он в конце концов, – если бы вы назначений придерживались, так и вопросов бы никаких не было.

– Это точно, – согласился я. – Но теперь-то вопросы возникли.

– Возникли, возникли… – вздохнул доктор: смущен он явно не был, так что никаким «заговором» тут, очевидно, и не пахло. Оставалось только получить вразумительное разъяснение…

– Мой друг – очень серьезный человек, – неожиданно вмешался Кегля. – Если с ним что-нибудь случится… – многозначительно покачал он головой.

Тактика Виталика уже была мне известна, однако сам я не был склонен все так драматизировать: в конце концов, медицина – область довольно специфическая.

– Мне уже передали, – снисходительно улыбнулся доктор. – Но я вам никак не враг, так что все эти угрозы бессмысленны.

– Очень хорошо, – кивнул я с готовностью довериться медицине. – И все же: зачем было меня усыплять?

– Завтра утром операция, – сказал доктор. – Вам сейчас волноваться ни к чему.

– Ничего себе… – выдохнул я. – Так вы меня резать собрались?

– Я?.. Не-е-т… – открестился от «мокрых дел» доктор. – Я терапевт…

– Что еще за операция? – подозрительно нахмурился Кегля, хотя он, кажется, тоже несколько присмирел.

– Пересадка печени, – прозаично пояснил Геннадий Владимирович.

– Что?!! – подскочил я.

– Успокойтесь, успокойтесь, – бережно придержал меня Геннадий Владимирович, усадив обратно на кровать. – Вот видите, как вы завелись… А так спали бы себе спокойно и проснулись бы уже с новой печенью.

– Что с моей печенью?

– Повреждена, – вздохнул доктор.

– Так… Ну, все, хватит! – снова вмешался Кегля. – Что значит – повреждена? Это же ахинея какая-то… Вы мне голову не морочьте, я знаю, что такое печень!

– Да что вы переживаете? – удивился доктор. – Кто после операции это выяснять станет?.. А у человека будет отличная новая печень, и страховка все расходы оплатит… Он еще и деньги получит.

– Какая страховка? – оторопел я: пожалуй, Кегля все же оказался прав со своими подозрениями… Да и страховка моя была давно просрочена…

– У вас отличная коммерческая страховка, – успокоил меня Геннадий Владимирович, словно прочитал мои мысли. – С этим у нас все четко организовано.

Я уже готов был разочаровать доктора, и тут мне вдруг пришло в голову, что страховка-то моя здесь, возможно, и в силе: я же полгода в тюрьме совсем в другой жизни проторчал… А фирма платила за страховые полисы своих служащих очень неплохие деньги…

Я тревожно прислушался к своим внутренним ощущениям: мне, конечно, здорово намяли бока, но в области печени я никакой боли не чувствовал… Если, конечно, она была на прежнем месте…

– Так что с моей печенью, Геннадий Владимирович? – настаивал я.

– Ушиб, – невозмутимо пожал он плечами.

– Без пересадки не обойтись?

– Трудно сказать.

– Вранье это все! – воинственно заявил полный решимости Кегля. – Не слушай его, Валя! Я же тебе говорил, что они тут все гонят…

Доктор молчал, проигнорировав выпад Виталика, однако я вдруг почувствовал, что он все же растерян. Впрочем, человек впечатлительный действительно мог растеряться от такого нелепого выпада. Однако что-то в глазах доктора мне не понравилось… Кажется, в них отсутствовало совершенно естественное в подобной ситуации желание понять, что происходит, тем более – если происходит что-то нелепое… Это выглядело более чем странно, учитывая тот факт, что доктору понять суть наших претензий было явно проще, чем нам разобраться в медицинских хитросплетениях, если проблема заключалась в них…

– Похоже, я выживу и без операции, да, доктор? – мягко подтолкнул я Геннадия Владимировича в нужное русло.

– Может быть, – деревянным голосом сказал он, безо всяких эмоций.

– Да или нет? – ультимативно поставил вопрос Кегля.

– Возможно, – стоял на своем Геннадий Владимирович.

– Зачем же вы меня так пугаете? – укорил я безумного эскулапа, инстинктивно предпочтя веру в друга.

– У нас очень хорошие хирурги, – слегка оживившись, возразил он.

Доктор явно распространялся на какой-то своей волне, и я этой волны, честно говоря, не улавливал…

– Зачем это все? – спросил я Кеглю, все более укрепляясь в направлении своей веры.

– Вы напрасно так легкомысленно относитесь к своему здоровью, – вставил доктор.

– Легкомысленно?..

– Не ведись… – авторитетно проинструктировал меня Кегля.

– Может, вы мою печень кому-нибудь сбагрить хотите, – ухмыльнулся я, в надежде разрядить обстановку.

– Ну почему сразу сбагрить? – обиженно откликнулся Геннадий Владимирович. – Наоборот…

– Это как это наоборот? – насторожился я.

– На вашу печень у нас есть кандидат, но он проходит по социальной программе – совершенно бесплатно…

Мы с Кеглей переглянулись: похоже, сомнения отпали у нас обоих… свою печень мне лучше оставить при себе.

Выписался я через пару дней. Удержать меня никто не пытался: после того как я отказался от «хитроумной» операции, медперсонал вообще потерял ко мне всякий интерес, хотя моя страховка и в самом деле исправно оплачивала все расходы. Виталик на всякий случай договорился с УЗИстом где-то на стороне, чтобы проверить мою печень.

– Только ничего ему не говори про больницу, – предупредил он. – Бог его знает, как у них в мозгах все эти завихрения образуются – лучше пусть не знает… и про страховку тоже…

– Ты думаешь, совсем, что ли, нормальных врачей не осталось? – усомнился я. – У меня приятель есть, хирург. Неплохой вроде парень. Правда, тут я с ним еще не сталкивался…

– Причем здесь врачи… – пожал плечами Кегля, – Я же тебе говорил – у всех теперь мозги набекрень. Только если просто мозги набекрень – это еще не страшно. Плохо, когда со специалистами дело приходится иметь – когда ты сам ничего не понимаешь и проверить не можешь. А так – иногда даже неплохо…

– Неплохо?

– Я тебе покажу… – заверил меня Виталик.

– А в чем это выражается?

– Ты же видел.

– Видел, но не совсем понял…

– Я пока тоже не совсем понял… Сначала были просто какие-то маленькие странности, и я не обращал на это внимания. У всех ведь свои тараканы имеются. Но за последние несколько дней все так изменилось, что это уже настоящая лавина странностей, да и маленькими их не назовешь.

– Но суть-то в чем?

– Погоди… Все не так просто. Мне самому только недавно в голову пришло, что все это может значить.

– Конец света близится? – усмехнулся я.

Виталик насупился.

– Ничего смешного в этом нет, уж поверь мне. Когда люди – все поголовно – начинают гнать… а самое прикольное…

– Прикольное?

– Самое прикольное, что они при этом и сами готовы поверить чему угодно, если только ты не засыплешься на какой-нибудь чепухе, которая им не понравится… Понимаешь?.. Но даже если и засыплешься, то тут же можно придумать любую более-менее связную чепуху взамен… Как будто они потеряли способность что-то такое… чувствовать, что ли… Не знаю… Вот так теперь тут живут.

– По-моему, люди всегда грешили подобным легковерием.

– Тебе мало показалось? Ты считаешь, что такое в порядке вещей? Так вот… Вещам теперь далеко до порядка. Сам увидишь. Очень все странно… Такое ощущение, словно правды больше не существует – обычной, элементарной, сермяжной правды, я не говорю о высоких материях… Осталась только какая-то механическая логика, что ли… Вернее, даже не механическая, а бессмысленная, неизвестно из чего вытекающая, будто во сне, понимаешь?.. Имитация логики, суррогат какой-то… Еще немного, и…

– Что – и?

– И логики не останется. Логика ведь тоже должна на что-то опираться, на какую-то основу, нет разве?.. Что-то тревожно мне, Валя, – уныло покачал головой Кегля. – Представляешь, какой может хаос начаться, если не останется даже логики? Это же хуже, чем… чем…

– Чем?

– Не знаю…

– Может, ты перегибаешь?

– Еще скажи, что я сам гоню, – криво усмехнулся Виталик. – Мне уже говорили…

– Кто?

– А что, ты думаешь, они сами могут сказать, если ты пытаешься кого-нибудь в себя привести?.. Все с ног на голову переворачивается, причем видно, что у них это даже не нарочно выходит.

– Совсем ты меня запутал, – поморщился я. – Ладно, разберемся как-нибудь… Где этот твой УЗИст работает?

– На Ваське, – вздохнул Кегля. – Может, в другой раз?

– Не беспокоит тебя моя печень?

– А тебя?

– Меня не беспокоит, – пожал я плечами. – Ну, поехали тогда домой.

– Короче, реальность теперь не имеет никакого значения, – заключил вдруг ни с того ни с сего Кегля. – Понимаешь?!

– Нет… – сознался я.

– Скоро поймешь, – мрачно пообещал Виталик и поднял руку, останавливая попутного частника.

– До Кирочной подбросишь? – спросил он у водителя.

– До Кирочной? – поморщился лысоватый коренастый мужчина за рулем потрепанного «Ауди». – А как насчет денег? – покосился он на меня, что показалось мне вполне здоровой реакцией с его стороны, поскольку мой костюм, который выдали из больничной химчистки, свидетельствовал явно не в пользу нашей кредитоспособности. Удивил меня скорее ответ Кегли.

– Денег полно, – заявил Виталик, вальяжно похлопав старую спортивную сумку, набитую продуктами, которых он натаскал в больницу, дожидаясь моего выздоровления.

На углу Литейного и Некрасова нам горел зеленый, и водитель прибавил скорости, чтобы успеть проскочить перекресток. Мы с Кеглей сидели на заднем сиденье, но я по привычке наблюдал за дорогой впереди, и поэтому, когда нам под колеса бросился какой-то тип в расстегнутом плаще и развевающемся на худой шее ядовито-оранжевом галстуке, я сумел разглядеть даже выражение его лица, прежде чем яростно завизжали тормоза и раздался омерзительный, глухой звук удара.

Машина остановилась. Водитель, раздраженно матерясь, отправился выяснять, что стало с атаковавшим автомобиль камикадзе в оранжевом галстуке. Я вышел вслед за ним. Человек лежал перед капотом «Ауди», широко раскинув руки, и смотрел в небо пустыми глазами. Выражения на его лице просто не было… никакого… В точности как тогда, когда я из машины увидел это лицо, промелькнувшее за лобовым стеклом. Это было мертвое лицо – лицо мертвеца… и вдруг оно исказилось гримасой боли: камикадзе был жив…

Патрульная машина ГИБДД подрулила к нам, развернувшись со встречной полосы. Никто их еще не вызывал, видно, просто ехали мимо…

Инспектор не спеша подошел к месту ДТП, склонился над самоубийцей, поинтересовался, как тот себя чувствует, выяснил – что плохо, и переключил свое внимание на понурого водителя. Посмотрел его права, положил к себе в карман, смерил коротким взглядом меня и, наконец, спросил у водителя:

– Что у вас случилось?

– У меня? – откликнулся водитель.

– Ну не у меня же, – резонно заметил инспектор. – Вы человека сбили. Зачем?

– Это не я, – помотал головой водитель, – он сам.

– Он вас сбил?

– Он под колеса бросился.

Инспектор с сомнением посмотрел на пострадавшего. Тот уже более-менее пришел в себя и даже попытался встать, но пока сумел только сесть.

– Гражданин, – обратился к нему инспектор, – вы бросились под колеса? Сами?

– Сам, – кивнул пострадавший.

Инспектор вздохнул:

– Вам придется заплатить штраф… Обоим, – заключил он.

– Штраф? – возмутился водитель. – А я-то за что?

– За то, что сбили, – спокойно пояснил инспектор. – Ездить надо медленней.

– Но я ехал не…

– Хотите оформлять протокол? Оформим… – угрожающе пообещал инспектор.

– Сколько с меня? – быстро сориентировался водитель.

Он рассчитался с инспектором, забрал свои права и нырнул за руль. Кажется, никто не собирался вызывать «скорую» для пострадавшего, что, впрочем, не особенно меня озадачило, учитывая мой собственный удручающий опыт пребывания в здешней здравнице. Мне тоже пришлось вернуться в машину, хотя было любопытно, чем эта история закончится для камикадзе. Жалости он у меня не вызывал: было бы как-то неестественно жалеть человека, стремившегося к своей цели, какой бы она ни была, и добившегося определенного результата. Или он стремился к чему-то большему?..

В полном молчании мы доехали до Кирочной, и водитель обернулся к Виталику в ожидании обещанного гонорара. Кегля не спешил расплачиваться:

– Послезавтра… – поморщившись с умным видом, пообещал он водителю.

– Послезавтра? – напряженно сощурился в ответ водитель.

– Послезавтра, здесь, – решительно подтвердил Кегля, открыл дверь, неторопливо вылез из машины и жестом поманил меня за собой.

– А деньги? – нерешительно напомнил водитель.

– Послезавтра, – непринужденно пожал плечами Виталик. – Сейчас не могу, извини.

Водитель сидел с приоткрытым ртом, глядя на меня безо всякого выражения. Я еще некоторое время всматривался в его стеклянные глаза, пытаясь прочитать в них что-нибудь, а затем молча выбрался следом за Кеглей. Водитель, так ничего больше и не сказав, включил передачу и поехал своей дорогой…

– Ну, как тебе? – спросил, ухмыльнувшись, Виталик.

– Нас двое… – заметил я, сознавая, что это не слишком убедительное объяснение: водитель был довольно крепкого телосложения и должен был бы, по крайней мере, возмутиться.

– Я и один справляюсь, – заверил меня Кегля.

– А почему «послезавтра»?

– «Завтра» хуже работает, – авторитетно пояснил Кегля, – проверено… Они начинают сомневаться, приходится дополнительные усилия прилагать.

– Это какие?

– Да так… фуфло всякое, – отмахнулся Кегля. – Лучше «послезавтра» использовать – для них это почему-то гораздо убедительней звучит. Железно проходит.

– И когда же ты успел так навостриться?

– К этому быстро привыкаешь.

– Так тут все такие? – хмуро поинтересовался я. Мне не очень импонировали новые замашки Виталика; я все-таки склонялся к мысли, что в одиночку он вряд ли вел бы себя так развязно.

– Как я или как он? – уточнил Кегля.

– А есть разница?

– Разница есть… Только в том случае, если ты способен ее замечать, – пожал он плечами. – Я ж тебе говорю – сумасшедший дом… Зомби вокруг.

– А ты этим пользуешься…

– Приходится. А как еще жить?

– Ну… Дал бы ему денег.

– У меня нет. Да они теперь особо и не нужны… Как и там, наверно.

– Где – там?

Кегля устало посмотрел на меня:

– Не думаю, что нам есть куда возвращаться.

Я ничего не ответил, но в том, что Виталик прав, у меня сомнений почти не было.

Глава двадцать первая

Устроившись на диване, я рассеянно тыкал кнопки пульта. Почти по всем программам шли сериалы. Ничего больше не показывали, даже новостей будто никаких не было – только какая-то бессмысленная тягомотина…

Довольно трудно было понять или даже вообразить себе, что же такое случилось с этим миром за то время, пока я был без сознания. Во всяком случае, телевизор оказался в этом смысле совершенно бесполезен. Однако то, что изменения происходят, и более того – ускоряются, было очевидно.

– Допустим, граждане теперь у нас стали доверчивы, как дети. Вроде не так уж плохо звучит… Но с какой стати они тебе верят, если сами, как ты говоришь, врут без запинки и только этим и занимаются? – спросил я Кеглю.

– Наоборот, – возразил Виталик, – вовсе не как дети. Как раз ничего детского в них и не осталось – никакой непосредственности… Они совсем не доверчивые – это что-то другое. Да, они иногда могут лгать без запинки, только для чего им все это на самом деле нужно, они, кажется, и понятия не имеют. Словно просто играют – кто кого переврет… Безо всякой задней мысли. Вернее, нет… задняя мысль все же присутствует. Видимо, какая-то своя причина для вранья у всех имеется – иногда корыстная, иногда нет, иногда совсем непонятная, – но сама эта причина, как будто условная… неживая какая-то, словно по инерции все происходит. Но если я, например, несу какую-нибудь околесицу – просто говорю, что первое в голову взбредет, но убежденно, – то они верят. Всему… Словно у них эти «батарейки» сели, о которых мы с тобой как-то говорили… Как будто какая-то программа, по которой они жили, вдруг дала сбой. То есть она пока еще действует, но очень слабо… И сбоев все больше и больше. Вот они и живут по привычке, а привычка постепенно угасает. Я же тебе говорил вроде… – Он помолчал. – Я раньше об этом не задумывался, но теперь…

– Ну? – нетерпеливо окликнул его я.

– Мне кажется, что «правда», как мы ее ощущаем, сама по себе не существует. Она словно должна быть еще «чем-то» наполнена, чтобы правдой стать. И если этого «наполнения» нет, то неважно – правду ты говоришь или ложь, – все кажется ложью. Но есть, видно, и обратная сторона, как это ни странно… Я имею в виду, что если ложь «искренняя» или «вдохновенная», что ли… то заранее уже нельзя сказать – ложь это или нет. Понимаешь, о чем я?

Я кивнул, правда, не очень уверенно: Кегля тут без меня, очевидно, здорово мозги себе выкрутить успел…

– В общем, очень неприятные у меня мысли от всего этого, – добавил он. – Даже страшно становится…

– А мы? – задал я сильно беспокоящий меня вопрос. – Мы-то как? Мы тоже становимся такими или что?

– Не думаю, – обнадежил меня Кегля. – Иногда мне кажется, что я тоже на это поддаюсь… Да, наверно, я немного от них нахватался, но… Все же я так себя не веду, – покачал он головой.

– А я?

– Ты? – Он посмотрел на меня прищурившись. – Да кто тебя разберет…

Ирка сидела в кресле, болтая ногой, и скучающе поглядывала на нас. Будто бы и не было нашего последнего разговора, когда она рыдала о своем погибшем возлюбленном. Она тоже заметно изменилась. Когда мы с Кеглей заявились, Ирка сухо напомнила, что я обещал на ней жениться и купить ей шубу. Я только рассеянно кивнул, и она тут же потеряла ко мне всякий интерес.

– В общем, если все так и дальше пойдет, то… что бы ты там ни думал, а конец света до нас доберется… – заключил-таки Виталик.

Я ухмыльнулся… Как иначе мог «здравомыслящий» человек реагировать на подобные заявления? Однако в данной ситуации мои здоровые рефлексы меня явно подводили…

– Что тут смешного? – поднял брови Кегля. – Допустим, мы с тобой остаемся в здравом уме: разве нам это чем-то поможет? От этого только хуже, по-моему.

– Ничего смешного, – согласился я. – Однако вспомни: стоило мне пошутить, как доктор все карты слил про свои бредовые махинации. Значит, есть в этом резон…

Я хотел лишь подбодрить Кеглю, но он, похоже, совершенно утратил чувство юмора.

– О чем ты говоришь! – раздраженно воскликнул Виталик. – Это просто случайность. Да и какое это имеет значение, если для них тут ничего смешного нет, если для них все это – реальность…

Кегля запнулся на последнем слове и смолк: очевидно, это понятие в последнее время слишком уж сильно себя дискредитировало.

А я подумал о том, что суть юмора не так уж и проста, как кажется в свете нашего легкомысленного восприятия этого увеселительного «продукта». Ведь понимание юмора вовсе не равнозначно пониманию причин его воздействия, наоборот – всерьез мы совершенно не в состоянии понять, почему что-то смешно, а что-то нет. Мы просто искренне радуемся чему-то, а чему – не способны даже объяснить вразумительно. Возможно, того загадочного «наполнения», о котором вещал Кегля, в юморе еще и побольше, чем в «правде»…

– Значит, чего-то тут не хватает, в этой реальности, – глубокомысленно констатировал я.

– Так ты, наконец, заметил! – криво усмехнулся Кегля. – Ну, слава богу…

– В той тоже что-то не так, – добавил я.

– Знаю, – кивнул он.

– Возможно, их больше, чем две.

– С чего ты взял? – насторожился Виталик.

Я напомнил, как повстречался со своими киллерами на «неопознанной территории», а потом вкратце, стараясь не задевать его чувств, изложил содержание последнего разговора с Ольгой. В заключение я привел в пример две неудачные попытки «освоения» банковских ячеек.

– Логично, – не особенно охотно согласился он. – И сколько тогда их может быть? Три?

Я пожал плечами.

– Может быть и тридцать три. Почему нет?

– Потому, что тогда бы мы встречались намного реже… Ведь это же ты?.. – подозрительно покосился он на меня.

– Не знаю, – покачал я головой. – В прошлый раз у тебя тут все попроще было…

– Но я-то тоже это заметил, – недоверчиво усмехнулся Кегля. – Ты мне голову не морочь…

– Хорошо, – согласился я, – не будем усложнять… Давай лучше попробуем сопоставить все это с родословной медальонов – ведь с них все началось…

– Это понятно, только что еще за родословная?

– Их происхождение… В каждом случае – со мной, с тобой и с Насимом.

– С Насимом?

– Я своими глазами видел две одинаковых фотографии: на одной из них Насим с медальоном на шее, на другой ты… Старик, который всучил Насиму медальон, – тут же на месте отдал Богу душу… То есть в каком-то смысле можно сказать, что Насим стал его наследником. Правильно?

– Ну, я бы не рискнул делать такие произвольные выводы… Я понимаю – на войну можно многое списать – но уж если твой Насим забрал золотой медальон у умирающего старика, то честнее было бы назвать это мародерством…

– Ты идиот, Кегля! – разозлился я. – Ты что, думаешь, мы туда наживаться поехали? Ты за кого меня принимаешь?

– Ну не ты же взял этот медальон… а Насим… – хладнокровно парировал Кегля. – Я же тебя ни в чем не обвиняю.

– Если бы Насим повел себя как мародер, он бы тут же перестал быть моим другом и получил бы от меня по морде… А если бы я не был русским, вообще пошел бы под трибунал…

– Ну ладно, извини. Я не хотел никого обидеть, – скорчил виноватую мину Виталик. – Я же не знаю, что там у вас в Африке за порядки.

– Но меня-то ты знаешь! – фыркнул я. Виталик промолчал. – Кроме того, ты и сам получил точно такой же медальон, из рук того же самого старика…

– Я?! – выпучил глаза Виталик. – Ах да… Точно… Ты же говорил, – вспомнил он. – Но это ведь не я – это тот, другой, с которым вы вместе воевали…

– Я с ним не воевал, – вздохнул я. – Но с ним вместе воевал мой двойник из этой реальности. И у него тоже каким-то образом оказался медальон… Этот медальон достался по наследству уже мне, но я его, к сожалению, упустил.

– Тебе его действительно отдали как наследнику? – удивился Кегля.

– Нет… В данном случае я забрал его сам.

– Забрал… – обличительно сощурился Виталик. – У трупа… Значит, говоришь, дал бы своему дружку французу по морде за такие дела…

– Кегля! – взмолился я. – Не мешай ты Божий дар с яичницей! И откуда в тебе столько сарказма, наркоман хренов! По-твоему, мне нужно было медальон ментам оставить? Чтобы они его на складе похоронили или сбагрили по-тихому какому-нибудь скупщику?

– Я этого не говорил…

– Ладно, так ты будешь меня слушать или тебе это все не интересно?

– Я тебя слушаю.

– Так вот… учитывая то, что реальностей не две, а три (если, конечно, все на этом заканчивается), по идее и медальонов должно быть три: один Насима, другой твой и третий, видимо, мой – иначе как бы я в это дело вообще оказался замешан?

– Ты имеешь в виду, что твой «двойник» или, как теперь будет правильно – «тройник»?.. тоже у старика медальон забрал? То есть было три старика и трое «нас»?

– Думается мне, что старик был один. Я, конечно, не специалист в таких делах, но начало-то у всего этого должно быть какое-то… Мы же замечаем, как все изменилось, но только с тех пор, как старик медальоны роздал, – всегда так не могло быть, иначе и говорить было бы не о чем.

– А как же «я» в Африке оказался?

– Понятия не имею, – пожал я плечами. – А по-твоему, тут все непременно должно быть связано железной логикой? Это все же мистика, а не бином Ньютона.

– Мистика… – неприязненно поморщился Кегля.

– Виталик, я от этого тоже не в восторге, – заверил я его, – но, если мы мистику отбросим, у нас вообще ничего не останется. И, потом… вполне можно считать «твою» версию реальности просто запасной: старику понадобилось кому-то всучить третий медальон, он и подтянул тебя, с твоей виртуальной версией.

– Ладно, – согласился Виталик. – Но мощный старик…

– А то. Я тут, кстати, пообщался с одним специалистом, он надпись на медальоне перевел. Знаешь, что там написано?

– Три в одном флаконе? – ухмыльнулся Кегля.

– Я вижу, мистика тебя все-таки не особенно беспокоит, – заметил я.

– А чего они мне теперь-то сделают? И так все хуже некуда… – беззаботно пожал плечами Виталик.

– Кто – они? – поинтересовался я.

– Старики твои, с медальонами… Так что там написано-то было?

– «Весь мир в твоих руках», что-то в этом роде.

– Скромненько.

– В других обстоятельствах я бы, конечно, такому пафосу значения не придал: мало ли какие у этих шумеров мули были, да еще четыре тысячи лет назад… Но, учитывая, что действительно со всем миром что-то происходит, от этой надписи не отмахнешься.

– Ты хочешь сказать, что с этими побрякушками нам еще и весь мир обломился? То есть мы теперь тут рулим, что ли? – уточнил Кегля. – Только как-то не особенно заметно, что он теперь наш… Спасибо им, конечно, большое, но Александром Македонским я себя все равно не чувствую. Да и на что он теперь годится-то, в таком разодранном виде?

– Не думаю, что эти слова стоит понимать буквально, – успокоил я Виталика.

– А как их понимать?

– Ну, может, они имели в виду, что этот бардак, который теперь происходит, мы каким-то образом должны исправить, раз уж именно нам медальоны достались…

– Очень романтично, – фыркнул Кегля. – А каких-нибудь инструкций – как это сделать, они тебе не оставили?..

– Вот что, – отрезал я. – Во-первых, это только мои предположения. Можешь меня с ними куда-нибудь подальше послать и сидеть на заднице ровно, дожидаясь своего конца света, если тебе так больше нравится. Во-вторых, если мои предположения тебя чем-то не устраивают, я с удовольствием выслушаю твои.

– У меня нет никаких предположений, – признался Кегля. – Я вот только хотел спросить… А что с третьим-то медальоном?

– Должен быть у Насима. Во Франции. Но Насима убили.

– Нас тоже убили, – напомнил Виталик.

– Верно, – согласился я. – Надо бы еще раз во Францию позвонить… А с другой стороны, нам бы хоть свои-то найти…

– И что с ними делать?

– Не знаю. Старик этот был не то жрецом, не то колдуном… Там в Африке такие специалисты еще в ходу.

– Понятно… Так, может, с этого и начать? У нас, между прочим, такие специалисты с некоторых пор тоже в ходу.

– У нас я только шарлатанов встречал.

– Это ты думал, что они все шарлатаны. Теперь тоже так думаешь? Чем Африка-то лучше?

– Старик все равно умер…

– Можно родственников его найти, знакомых каких-нибудь. Наверняка они что-нибудь знают.

– Как ты себе это представляешь? Я этого старика всего раз в жизни видел, и он тут же умер. Я ни имени его не знаю, ни языка, ни национальности… Это невозможно…

– И времени у нас, по-моему, немного осталось, – уныло констатировал Виталик.

– Кстати, – вспомнил я, – серьезные изменения в реальности мы стали замечать совсем недавно, хотя после моего возвращения из Африки прошла уйма времени.

– И что?

– А то, что эти изменения по-настоящему начались или, по крайней мере, заметно усилились только тогда, когда мы, наконец, осознали, что что-то неладное творится. До этого я полгода отсидел в тюрьме, ни о чем таком даже не подозревая… Может, мы сами как-то на процесс влияем?

– Конечно влияем, – авторитетно заявил Кегля. – Ты что, про квантовую теорию не слышал? Присутствие наблюдателя влияет на результат эксперимента…

– Какого эксперимента?

– Любого.

Я промолчал, поскольку не был близко знаком с квантовой теорией, но решил, что погружаться в нее все равно не стану. Во всяком случае, в ближайшее время.

– Если реальностей три, – продолжил задумчиво Виталик, – то и нас с тобой не двое осталось…

– Логично, – кивнул я. – Вот почему Ирка медальон в тайнике нашла, а мой двойник его не признал…

– Точно, – согласился Кегля. – В этой реальности медальон же мне достался…

– Вот видишь, и ты у нас в мародеры угодил, – усмехнулся я.

Виталик поморщился, но ничего не сказал.

Я снова вспомнил о Тимыче: ведь, если мой двойник взял его в долю, значит, тут они были достаточно близки, и Тимыч мог что-нибудь знать о медальоне. Со слов Ирки, именно необычайные свойства медальона натолкнули моего двойника на мысль об ограблении… «Стоп… – сообразил я. – Так ведь он, наверно, хотел сделать все наоборот: обнести фирму там, „у меня“, обладая всей необходимой информацией, и вернуться сюда – с „чистыми“ деньгами. Вполне логичная комбинация, если знать, как пользоваться медальоном… Да видать не срослось…»

– Ты чего задумал? – поинтересовался Кегля.

– Пока ничего, – пожал я плечами и потянулся за телефонной трубкой: мобильный Тимыча я помнил.

На этот раз ответа я дождался:

– Здравствуй, Валя, – раздался в трубке неожиданно приветливый голос Гельмана. То, что приветливость эта была деланая, сомневаться я не стал, однако вездесущность моего любимого босса произвела на меня впечатление.

– Ты, Михалыч, в секретари подался? – насмешливо спросил я, хотя у меня кошки на душе скребли от неприятного предчувствия.

– А куда деваться, коли ты мою карьеру под откос пустил, – в тон мне откликнулся Гельман.

– Тимур где?

– Кончился твой Тимур, – спокойно сообщил Гельман. – И у тебя перспективы те же.

– Не сомневаюсь… – вздохнул я. – Деньги-то нашел?

– Так он знал? – встревожился Гельман, и, впервые за этот разговор, я почувствовал в его голосе действительно живую эмоцию.

– Это вряд ли, – поспешил заверить его я: вдруг с Тимычем не все так бесповоротно, как он мне тут втирает.

– Чего ж он тогда пальбу устроил? – буркнул Гельман.

– Какую пальбу? – нахмурился я, невольно провернув в голове кошмарную сцену хладнокровной расправы Тимыча над опергруппой капитана Смолина: похоже, эта мрачная «версия» моего прошлого все же не могла обрести в моем сознании чисто виртуального статуса… Несмотря на всю дьявольскую неуязвимость капитана.

– Двое моих ребят в больнице после свидания с твоим другом, – милостиво вернул меня в настоящее Гельман.

– А Тимыч?

– Они же не лохи. Он свою пулю тоже получил… Увидеться не хочешь?

– Со своей пулей?

– У тебя все еще есть шанс выжить, – не очень убедительно заверил меня Гельман.

– Подумаю на досуге.

– Упрямый ты… Все равно ведь достану.

– Да ты меня давно достал!

– Знакомые-то наши где? – помолчав, поинтересовался он. – Менты ведь, не иголка.

Значит, пока не всплыли… Не подвели камни Тимыча… – констатировал я про себя, однако легче мне от этого не стало.

– Теперь-то они тебе зачем? – вздохнул я и выключил трубку.

Весь вечер я прилежно пытался дозвониться Насиму во Францию, но там никто не подходил к телефону.

Глава двадцать вторая

На следующий день мы с Виталиком отправились в милицию – разузнать о тех ребятках, которые забрали у меня медальон. Нам повезло – их еще не выпустили. Мне предложили написать заявление, но я сказал, что не стану ни на кого заявлять, если мне вернут вещи. Ментов это вполне устроило. По такому случаю они даже позволили мне переговорить с задержанными. Однако парень, который сорвал с меня медальон, уперся как баран и не желал ни в чем сознаваться, даже при условии «отпущения грехов». Он твердил, что знать меня не знает, видеть не видел, а медальон ему подарила бабушка на день рождения, которая, к сожалению, недавно умерла…

– А что на нем написано? – спросил я.

– Не помню, – парировал он.

– Это бабушка тебе такую надпись на медальоне сделала – «Спи спокойно»?

– Ага! – обрадовался он дешевой наживке. – Я в детстве спал плохо.

– На шумерском?

– Что?

– Твоя бабушка была шумеркой?

– Ага.

– Древней?

– Ага, восемьдесят ей было…

– Братишка, надпись эту сделали шумеры четыре тысячи лет назад. Означает она вовсе не то, что я тебе сказал, и у меня есть эксперт по таким вопросам, он мне и надпись перевел. А бабушка твоя, какая бы древняя ни была, четыре тысячи лет все же вряд ли могла протянуть, так что… Выбирай: либо мы с тобой мирно расстанемся – я заберу медальон и сажать тебя не стану, либо – сам понимаешь…

Короче, убедил я его. То ли врать они пока не очень наблатыкались, то ли, действительно, «батарейки» у них сели, как Кегля утверждает… Ну, ему видней: он здесь дольше моего барахтается… Менты ребят отпустили и отдали мне злосчастный медальон.

Мы с Виталиком решили обмыть это дело, благо деньги для этого теперь были Кегле не нужны: он так навострился расплачиваться своими дешевыми байками, что я поражался, как ему до сих пор еще никто нормально «сдачи» не дал. У меня эти трюки никакого энтузиазма не вызывали, и я предпочитал скромно наблюдать за маэстро… пока, по крайней мере. Хотя думаю, что щедрость Виталика все же каким-то боком находила опору в моем молчаливом присутствии.

Выпили мы изрядно. Да и поели хорошо. Мало ли когда еще теперь придется от души посидеть, учитывая мрачные прогнозы Кегли о конце света…

– Ну, что дальше делать будем? – бодро поинтересовался захмелевший Виталик, утирая сальные губы. – Заклинание подбирать?

– Заклинание?.. – взвесил я эту не лишенную очарования идею. Видимо, мои вчерашние мистические комментарии легко усвоились расшатанной психикой Кегли. Я-то, честно говоря, все еще был полон сомнений на этот счет, а он уже, кажется, целиком отдался вере в сверхъестественное.

– Так а что еще? – пожал плечами Виталик. – Клин клином вышибают.

– Ты считаешь, нас кто-то заколдовал?

– Старикан этот ваш… Колдун, которого вы обчистили… И не нас, а весь этот чертов глобус… С досады, что его тут шлепнули.

– Ладно, – вздохнул я, – давай рассчитывайся и пошли.

– О'кей… – Виталик плеснул себе еще рюмку коньяку, выпил и посмотрел на меня с превосходством. – Иди, подожди меня на выходе, – вальяжно распорядился он, – я догоню…

В холле я закурил сигарету и уселся в кресло, наслаждаясь послеобеденным дремотным покоем и терпеливо поджидая спонсора. Однако минуты через три из обеденного зала послышались крики. Я узнал голос Виталика, надрывно требующий директора, бросил окурок в пепельницу и поспешил спонсору на выручку. Кеглю уже начали метелить: двое официантов и охранник навалились на него, пытаясь усадить на место. По ходу дела они проверяли на прочность его ребра, и не только: правый глаз Виталика уже заплыл…

Я не стал испытывать отработанную Кеглей «разговорную» тактику, а воспользовался старыми проверенными методами. Поскольку моя левая рука была в гипсе, мне пришлось потрудиться. Сначала я оттащил в сторонку одного официанта – того, что был покрепче, и попросил посидеть спокойно. Он на удивление легко согласился: видимо, понял, что я правша. Второй оказался менее сговорчивым, и мне уже пришлось доказывать ему, что я правша – и неплохой правша. Охранник был настолько увлечен своим делом, что даже не обратил внимания на утерю численного преимущества. Не знаю, что уж такого он собирался сотворить с Кеглей, но к тому времени, когда я утихомирил официантов, охранник сидел на Виталике верхом и с перекошенным лицом пытался то ли оторвать ему руку, то ли содрать с нее часы. Я столкнул его на пол. Он сразу же вскочил и кинулся на меня. Я попал ему точно в подбородок и, бережно придерживая, усадил на ближайший стул. Кегля к тому моменту тоже успел подняться на ноги, правда, его слегка пошатывало. Я подхватил Виталика за локоть и быстро повел к выходу. Официанты очень решительно преследовали нас взглядами, но дальше этого дело, слава богу, не пошло.

По улице мы почти бежали, пока не свернули на ближайшем перекрестке и не остановились перевести дух.

– Спасибо, Валя, – искренне поблагодарил меня Виталик, вытирая платком кровоточащую скулу. Синяк под его правым глазом налился как слива.

– Ты зачем драку-то устроил? – поинтересовался я.

– Это они, – помотал головой Кегля. – Они мне не поверили, представляешь?..

– Значит, не все еще к твоей лапше пристрастились?

– Хорошо, – удовлетворенно вздохнул Виталик.

– Чего хорошего-то? – удивился я.

– Что не все. А то я уж думал – одни мы с тобой остались…

Я усмехнулся: оказывается, Виталик вовсе не был таким уж циничным малым, каким пытался выглядеть.

Я снова наведался в Интернет – проверить, не откликнулся ли кто на мое объявление, а заодно посмотреть – что все-таки за тип был этот Этана, который со своими интимными вопросами аж до небес достучался. И что такого он мог там натворить, из-за чего нас с Кеглей теперь так скрутило, не говоря уж про остальной род человеческий. Впрочем, роду человеческому все это, кажется, было до фонаря…

Над моим объявлением публика, конечно, прикололась, но никаких серьезных отзывов не последовало, на что я в общем-то и не рассчитывал. Однако среди всякого трепа я обнаружил и одно довольно заманчивое предложение: «Позвоните мне в солнечный день, нужно поговорить», – написала мне в личке некая Юлия и оставила номер мобильника… Если бы не этот «солнечный день», я бы, конечно, серьезнее отнесся к ее предложению, но такое погодное условие меня смутило – кажется, тут угадывалось что-то слишком легкомысленное… Но на всякий случай я переписал телефон и даже выглянул в окно: небо сегодня было образцово пасмурным…

А вот Этана и вправду оказался парнем известным, по крайней мере, эпос о нем действительно сложили. Однако содержание эпоса меня разочаровало – о медальоне в нем не было ни слова.

Также об Этане упоминалось в «Царском списке», насколько я понял – одном из самых официозных документов той поры. Там говорилось, что Этана был двенадцатым правителем династии Киша, правившим после потопа, а еще – «Пастырем, что поднимался на небеса и утвердил все страны». Если первый титул вопросов не вызывал, то второй, вероятно, стоило расценивать как некое фигуральное выражение… дабы окончательно не впадать в мистику. А впадать в мистику окончательно мне не хотелось: я предпочитал обходиться минимумом мистики, если уж ее никак было не избежать.

Эпос вполне внятно описывал визит Этаны на небо. История эта звучала примерно так: орел, заключивший союз о дружбе со змеей, предательски нарушил его, сожрав одного из ее детенышей. Змея, по совету некоего Шамаша – бога солнца и хранителя договоров, – подкараулила орла, напала на него, ощипала перья, вырвала когти, сломала крылья и сбросила в глубокую яму, чтобы он умер в муках от голода и жажды…

«Жизнеутверждающее начало»… – подумал я. Сразу было ясно, что добром эта история не закончится…

В это самое время Этана, как было сказано, – «муж, наделенный отвагой и силой, но не имевший детей для продления рода», обратился к Шамашу с молитвой. Изобретательный Шамаш посоветовал Этане освободить орла. Царь отыскал пропащую птицу, вытащил из ямы, напоил, накормил и залечил раны. В благодарность орел отнес Этану на небо – к богу Ану, где царь надеялся раздобыть то ли «траву рождения», то ли «камень родов» (вероятно, в зависимости от варианта перевода), дабы его супруга смогла разродиться наследником.

Ниже следовало пояснение, что конец мифа утрачен, а завершающая часть оставшегося текста сильно фрагментирована и из-за этого почти непереводима. Однако имелось мнение, что речь в ней идет о снах Этаны… Тем не менее «трава рождения», видимо, была добыта, поскольку в хрониках упоминался сын Этаны, по имени Балих. Считалось, что полетов было два или даже три, и последний закончился гибелью царя. Современные исследователи полагали, что сказание о полетах передает в трансформированном виде рассказ о поисках шаманом-знахарем духа покровителя в образе животного. Из чего они вывели такое заключение, я, откровенно говоря, не понял…

Я смотрел на это буйство древнего фольклора в ясном понимании, что мне не дано извлечь из данной истории какой-то скрытый смысл, если он там и есть. Душераздирающие подробности сложных отношений двух друзей с явными тотемными признаками – представителя пернатых и представительницы пресмыкающихся – еще можно было как-то привязать к моральному кодексу ранних цивилизаций, но что касается полетов на небо, то тут явно просматривались какие-то галлюциногенные факторы, тем более что в тексте упоминалось о снах. Имел этот эпос отношение к медальонам или нет, учитывая, что конец его был утрачен, оставалось неясным. Однако Иркина версия текста видимо отличалась от того, что удалось найти мне.

«Может ли быть, чтобы содержание эпоса менялось в зависимости от текущей реальности?.. – подумал я. – Или в какой-то из реальностей просто нашлась его утраченная часть?» В принципе, ничего более сверхъестественного, чем то, что уже случилось с реальностью, в подобном предположении не было: минимум мистических «издержек», если можно так выразиться, – то, к чему я и стремился.

– Может, это и есть камень родов? – выдвинул предположение Кегля, ознакомившись с моими изысканиями. – Во всяком случае, на траву рождения он точно не похож…

Виталик пытливо прищурился, вперившись взглядом в золотой логотип, висевший у меня на шее: примерно так люди всматриваются в облака, выискивая очертания какого-нибудь сказочного животного.

– Рожать я все равно не намерен, – пожал я плечами. – Еще идеи есть?

– Надо бы тебе к специалисту обратиться.

– К акушеру? – усмехнулся я.

Кегля вздохнул и с озабоченным видом откинулся в кресле, заложив руки за голову.

– Ты говорил, с тобой какой-то ученый связывался по поводу медальона… Может, стоит с ним еще пообщаться?

– Может быть, – согласился я. – Не знаю только, как его теперь найти… Трубка в милиции осталась.

– В милиции?

– Не здесь… – пояснил я. До этого момента я едва ли испытывал какие-то неудобства от того, что мой мобильный сгинул в одном из «параллельных» отделений Министерства внутренних дел, – звонить мне было практически некому…

Глава двадцать третья

Мобильник я купил новый, и пока в нем был забит единственный номер – телефон Кегли. А городской номер Каргопольского мне удалось раздобыть в обычном справочном, благо фамилия была не слишком распространенная. Я не был уверен, простирается ли мое знакомство с ним на эту ветку реальности, но надеялся, что он, по крайней мере, меня выслушает.

– Здравствуйте, Игорь Моисеевич, это Валентин, – представился я.

– Валентин?.. – Он явно был удивлен, но, кажется, не тем, что впервые слышал мое имя, во всяком случае, мне так показалось…

– Как ваши дела, Игорь Моисеевич?

– Так вы живы?..

– Выжил, Игорь Моисеевич, – слегка приукрасил я местную действительность.

– Уверены?

– Не понял?..

– В последнее время никому нельзя верить, – холодно сообщил мне Игорь Моисеевич.

– Это точно, – по-житейски аморфно согласился я, хотя меня слегка насторожило это проницательное заявление: исходя из опыта, кроме нас с Виталиком, никто тут больше вроде бы не затачивался над подобными банальностями.

– В том числе и себе, – добавил Каргопольский. – Вы действительно Валентин?

Тут у меня возникли трудности с ответом – это ведь смотря кого он имел в виду…

– Мы можем встретиться? – спросил я.

– Хотите показать медальон? – откликнулся Каргопольский после недолгой паузы.

– А вы разве не видели?

– Каким же образом?..

«Не в этой жизни, – заключил я. – Может, оно и к лучшему…»

Через полчаса я уже был у него дома, на Моховой. Игорь Моисеевич обитал в огромной обветшалой комнате, в коммуналке. Квартира тоже была огромная – комнат двенадцать, не меньше – и такой несуразной, извилистой планировки, что, повстречайся нам по пути Минотавр, я бы не сильно удивился.

Сам Игорь Моисеевич выглядел вполне под стать своей архаичной обители – благообразный, седовласый, бородатый старик с крючковатым носом и ясными голубыми глазами.

– Ну, показывайте ваше сокровище, – снисходительно вздохнул он, усадив меня за стол, заваленный пыльными стопками книг и бумажных папок. – Чаю хотите?

– Спасибо, не беспокойтесь, – отказался я и расстегнул ворот рубашки. Не очень-то мне хотелось выпускать медальон из рук, но я сделал над собой усилие и выложил его перед Каргопольским.

– Так-так-так… – оживился Игорь Моисеевич, вооружившись лупой. Его снисходительность мгновенно улетучилась. Глядя на его взволнованный вид, я даже пожалел, что так долго оттягивал свой визит: было совершенно очевидно, что если кто и может мне что-то рассказать о медальоне – так это он.

Несколько минут Игорь Моисеевич в полном молчании исследовал медальон, потом положил его на стол и строго посмотрел на меня:

– Откуда он у вас?

– Из Африки, – пожал я плечами.

– Невероятно… – сокрушенно покачал головой Каргопольский. – Вы знаете, что это?

– Шумерская печать, – бесстыдно козырнул я своей двуличной осведомленностью.

– Верно… Вы кому-то ее уже показывали?

И что я должен был на это ответить?

– Мой приятель кому-то показывал.

– Ясно… А что вы хотите от меня?

– Это ведь символ трех стихий?

– Совершенно верно… Единства трех стихий, если точнее.

– А надпись переводится как «Весь мир в твоих руках»?

– Зачем же я вам понадобился, если вы и так все знаете? – недоуменно спросил он.

– Да нет… не все, – смутился я. – Вернее, это как раз все, что я знаю, а хотелось бы узнать больше.

– Что именно?

– Да что угодно – все, что возможно.

Игорь Моисеевич задумался.

– Можно поискать такой оттиск среди копий сохранившихся текстов, по ним есть приличная база данных. Больше, к сожалению, ничего не могу предложить… Кстати, а почему вы решили, что надпись переводится именно так?

– Я?.. Я ничего не решал… А что, тут что-то другое написано?

Видимо, мне не удалось сдержать невольный протест против такого откровенного передергивания со стороны реальности – слишком уж это было неожиданно, и Игорь Моисеевич уловил мое настроение.

– Я вас ни в чем не обвиняю, просто эту надпись можно перевести двояко, – мягко пояснил он, – поскольку этот клинописный символ имеет не только значение «все», но и значение «целое», или «единство», – он протянул мне лупу, чтобы я сам убедился. Но я поверил ему на слово.

– Так что я бы все же перевел данное выражение как «единство мира», или «целостность мира», тем более что и символ самой печати тематически роднее такому толкованию. Вы не находите?

– Я-то нахожу. Это уже явно ближе к делу.

– В каком смысле?

– В том смысле, что больше похоже на правду, – выкрутился я. – Можно еще кое о чем вас спросить? Извините, если что не так, я все же дилетант…

– Спрашивайте, – пожал плечами Игорь Моисеевич.

– Был такой древний аккадский царь, Этана. Вы о нем что-нибудь знаете?

– Что-нибудь знаю.

– А эта печать не может иметь к нему отношения?

– Вы действительно странные вопросы задаете, – покачал головой Игорь Моисеевич. – У вас что – есть какие-то сведения на этот счет?

– Нет, – сознался я.

– Тогда почему вы об этом спрашиваете?

Вероятно, Игорь Моисеевич удивился бы значительно больше, если бы я сказал ему, что в определенном смысле он сам меня спровоцировал.

– Мне говорили, что про Этану есть эпос, и там упоминается какая-то печать, – сказал я.

– Эпос есть, – подтвердил Игорь Моисеевич. – И я довольно хорошо помню, о чем там речь. Однако ваша печать, увы, не имеет к этому эпосу никакого отношения. Текст вполне доступен, могли бы поинтересоваться… Кто вам сказал про Этану?

– Один знакомый.

– Знаете, молодой человек, – хмуро заметил Игорь Моисеевич, – в последнее время я встречаю все больше людей, склонных выдумывать всякие небылицы. Впрочем, меня такие поступки всегда приводили в недоумение, так что уж не обессудьте…

Не иначе, Игорь Моисеевич каким-то образом сумел избежать пагубного влияния местного морального климата… В таком случае не было ничего удивительного в его упреке, учитывая то количество тумана, которое я тут перед ним напустил.

– Вы тоже это заметили? – кротко поинтересовался я.

Он внимательно посмотрел мне в глаза:

– Я заметил, что вы чего-то недоговариваете. Я всегда вижу, когда человек что-то скрывает, уж извините за прямоту.

– Верно, недоговариваю, – кивнул я. – Но у меня есть на то причины, честное слово.

– Причины? – скептически откликнулся он.

– Бывает ведь, что просто невозможно сказать правду, – тебе все равно не поверят.

– Некоторые считают, что ложь можно использовать как инструмент для достижения цели. Особенно если это так называемая «ложь во спасение», – сказал он задумчиво. – Но это неверно. Если б человек был способен охватить разумом все последствия лжи, он бы споткнулся на первом же кривом слове.

– Даже если я расскажу вам всю правду, это ничего не изменит, и, скорее всего, вы действительно мне не поверите. Решите, что я, наоборот – совершенно заврался или вообще сошел с ума, – беспомощно пожал я плечами. – Что же мне в таком случае делать?

– Верные слова подбирать, – коротко заметил он.

– Так вы мне поможете?..

– Чем?

Я вздохнул.

– У меня есть информация, что эта печать все же как-то связана с Этаной. А кроме того… вы как к мистике относитесь?

– Я ученый.

– Понимаю.

– Вряд ли понимаете правильно. Я историк, культуролог… лингвист. А вся история человечества буквально пронизана мистикой, во всяком случае, та ее область, которую мы называем культурой. Это и религии, и предания, и мифы.

– Но для вас это просто научный материал, вы же не станете всерьез воспринимать сюжеты мифов, к примеру. Ясно же, что это всего лишь фольклор – игра воображения. Тем более что мифы иногда бывают такие нелепые, что вообще непонятно, в чем заключается их смысл и кому подобное могло прийти в голову… Я другую мистику имею в виду.

– Я понял, что вы имеете в виду, – возразил Игорь Моисеевич. – То, что мы воспринимаем мифы как выдумку и не видим в них явного смысла, вовсе не означает, что его там нет. Это только расхожее мнение, что мифы порождены человеческой фантазией. Основным источником мифотворчества всегда служили трансцендентные состояния сознания – трансы или сны, – так что содержание мифов скорее спонтанное, чем рациональное. Поэтому они и кажутся нам иногда загадочными или вообще нелепыми.

– Сны? – без энтузиазма переспросил я: такая трактовка и в самом деле многое объясняла. Да и в аннотации к эпосу об Этане упоминалось о снах. Только это вряд ли могло мне помочь.

– Юнг, к примеру, считал, что сны – это послания коллективного бессознательного, во всяком случае, некоторые, – заметил Каргопольский.

– Бессознательного?.. – снова флегматично откликнулся я.

– Юнг посвятил анализу сновидений шестьдесят пять лет своей психиатрической практики, – подлил масла в огонь Игорь Моисеевич.

– Ясно… – вздохнул я. Похоже, куда бы я ни сунулся, все мои поиски упорно приводили меня прямиком к психиатрам.

– Вижу, вы плохо представляете себе, что имел в виду Юнг под коллективным бессознательным, – улыбнулся Каргопольский. – Я поясню… Юнг выдвинул гипотезу, что есть некая область сознания, недоступная нам в состоянии бодрствования, поскольку наш разум почти полностью блокирует ее. Однако во время сна она заметно активизируется. Юнг провел большие исследования и пришел к выводу, что эта область содержит информацию, которая проявляется в виде снов на протяжении всей истории человечества. Совершенно независимо от культурной, социальной или бытовой среды, эта информация методично всплывает из нашего подсознания в качестве устойчивых символических конструкций – так называемых архетипов. Из этого Юнг заключил, что на уровне бессознательного мы все каким-то образом связаны, поэтому он назвал эту область «коллективным бессознательным». На основе архетипов и формируются мифы.

– Видно, я не вхож в этот бессознательный коллектив, – заметил я. – Что-то не припомню, чтобы мне хоть раз приснился миф… Или… архетип?

– Вряд ли вы уделяли столько внимания своим снам, чтобы категорично это утверждать, – усмехнулся Игорь Моисеевич. – Архетипы расшифровать непросто, поэтому без углубленного интуитивного анализа они часто представляются нам бессмыслицей.

– И для чего все эти сложности?

– Это наши собственные сложности… Наше поверхностное сознание рационально, и мы настолько прониклись его манерой восприятия, что уже не способны ощущать непосредственно. Но более глубокие слои сознания содержат информацию, которая рационально невыразима. На таком уровне доступен лишь язык символов, и чрезвычайно редко подобная информация облекается в слова.

– Но все же случается? – полюбопытствовал я: кажется мы отвлеклись от темы, однако мне было интересно.

– Случается, – подтвердил старик. – Юнг писал, что во сне вербальные послания бессознательного обычно доносит до нас некий посредник, чаще всего – в образе противоположного пола. Вероятно, это связано с тем, что человеческая душа изначально двупола, и ее скрытая часть пребывает в области бессознательного. Поэтому у мужчин в роли такого посредника выступает женщина, и наоборот… Юнг назвал эту посредницу анима, от латинского «душа». Обычно анима высказывает не очень приятные вещи – те, которые человек не желает о себе знать.

– Но это не очень-то похоже на науку, – осторожно заметил я.

– Одно из направлений психиатрии… – удивленно поднял брови Каргопольский, – хотя Юнг, конечно, стоит особняком в этой отрасли… Однако он помог сотням, если не тысячам пациентов вернуть психическое здоровье.

– Да, я понимаю.

– Но мы говорили о мифах… Мифы несут в себе информацию различного уровня доступности, – неторопливо продолжил Каргопольский. – Легче всего мы воспринимаем эстетическую составляющую, ведь эстетические переживания доступны любому человеку, хотя бы просто на уровне «нравится – не нравится»… Довольно часто мы обнаруживаем в мифах и этическую сторону – обычно в том случае, если наша собственная этическая платформа более-менее соответствует содержанию мифа. Но это лишь верхушка айсберга…

– А что под ней? – вежливо поинтересовался я, поскольку Игорь Моисеевич театрально прервал свой монолог, явно ожидая реплики с моей стороны, и мне пришлось ему подыграть.

– А вот тут и начинается мистика, – удовлетворенно вздохнул он. – Дело в том, что и этика, и эстетика рациональны лишь до какого-то предела. Именно поэтому мы не способны понимать красоту рассудком, хотя и не прекращаем попыток «конструировать» ее, опираясь на рациональное постижение. На самом деле красота – это лишь поверхность – неотъемлемый элемент чего-то гораздо большего. И это касается не только искусства. Вы никогда не слышали такого выражения – «если теория не красива, то она не верна»?

– Да, конечно… Правда, еще я слышал, что красивые теории, как и красивые женщины, часто бывают неверными.

– Это эхо, – поморщился Игорь Моисеевич. – Но и у него есть право на существование.

– Да, но… мы ведь говорили о мистике.

– А это, по-вашему, не мистика?

Я пожал плечами.

– Вы знаете что-то, чего не знаю я, но из-за предрассудков не можете говорить откровенно, – констатировал он.

– Но я… я бы мог рассказать, просто…

– Не надо, – без намека на позу отмахнулся Игорь Моисеевич. – Так вы будете чай или нет? – ультимативно вопросил он.

– Буду, – смиренно согласился я.

Старик включил небольшой электрический чайник и полез в буфет за чашками.

– Я же не утверждал, что готов вам поверить, – заметил он при этом. – До тех пор, пока вы не найдете верные слова, вам никто не будет верить, а вы их еще явно не нашли.

– Почему вы так думаете?

– Опыт, – пожал он плечами. – Я примерно понимаю, что происходит. Вы столкнулись с каким-то необычным явлением, вероятно, впервые… Это выбило вас из колеи. Вам пришлось поверить во что-то совершенно невероятное – у вас просто не было альтернативы. Но вы прочно стоите ногами на земле, и терять эту надежную почву вам вовсе не хочется.

– Верно.

– Вы цепляетесь за здравый смысл, но он в этом случае совершенно бесполезен.

– Почему?

– Потому что здравый смысл ограничен своим полем деятельности. Там, где начинается мистика, царят совсем другие законы восприятия. Вам кажется, что я демагогию тут развожу – красоту зачем-то приплел, да?..

– Просто я не совсем понимаю, какая тут связь.

– А связь простая… Некоторые явления – такие как красота, в частности, – кажутся само собой разумеющимися и вроде бы не требуют никакого объяснения. Мы не ощущаем, что за ними стоит, и видим только форму, но совершенную форму… Это совершенство и привлекает нас. То, что создано природой, всегда совершенно, до мельчайших деталей. Человек пытается бороться с природой, даже властвовать над ней, забывая при этом, что и сам он – лишь ее создание. С какой стати мы вдруг решили, что сила, которая создала все вокруг, включая нас самих, может быть глупее, чем мы?.. Впереди нас ожидает еще много сюрпризов, учитывая, насколько умело эта сила скрывает свои цели, позволив нам ощутить мнимую самостоятельность…

– А у нее есть цели?

– А вы видели что-нибудь, созданное природой бесцельно?

Я задумался: временами у меня возникало ощущение, что природа перестаралась – по-моему, иногда не стоило так усердствовать над какой-нибудь чепухой, от которой никому нет пользы…

– Но временами то, что скрыто, все же пробивается на поверхность, и тогда мир перестает казаться плоским, – продолжил Каргопольский, очевидно, расценив мое молчание как отсутствие возражений. – Если это личное переживание, ты остаешься с ним один на один. Однако никто уже не может рациональным объяснением сбить тебя с толку. В то же время и ты не в состоянии никому объяснить, что с тобой произошло, потому что на обычном, рассудочном языке это звучит нелепо, неправдоподобно. Не удается найти правильные слова, чтобы тебе кто-то поверил – тот, кто сам подобного не пережил. Вы понимаете, о чем я?

– Еще бы… – кивнул я.

Чайник вскипел.

– Мы начали с мифов и сейчас к ним вернемся, – заверил меня старик. – Сахар у меня закончился…

Я поставил на стол пакетик с пирожными, который принес с собой и про который совершенно забыл.

– Своевременно… – отметил Игорь Моисеевич. – Так вот… что бы там с вами ни случилось, вы убедились на собственном опыте: реальность устроена иначе, чем кажется. Но главное, вы поняли, что существует информация, достоверность которой определяется только личным переживанием, и передать ее кому-то другому без потерь практически невозможно – достоверность исчезает…

– Понятно… – неуверенно вставил я.

Кое-что мне это действительно напомнило… А именно – тот самый «парадокс неудвоимости „я“», который меня так заинтриговал, когда я пытался нарыть что-нибудь в Интернете по моему «делу». Там вроде бы в точности так же исчезала достоверность копируемой информации…

– А потери или искажения возникают из-за того, что у каждого из нас имеется свой собственный фильтр восприятия, – пояснил старик. – Это защитный фильтр. Он оберегает нас от информации, которую мы пока не в состоянии усвоить, – иначе она может просто раздавить человека, свести его с ума. И такое случается…

– Что значит – пока? – осторожно уточнил я.

– А вы считаете, эволюция закончилась? – пожал плечами Каргопольский. – С чего вдруг?.. Естественный процесс развития имеет совершенно определенный алгоритм: сначала накапливается критическая масса скрытых изменений, а затем происходит очередной скачок… Но все начинается с малого. Некоторые люди оказываются способны увидеть и выдержать больше других, и у них появляется такая возможность. Число этих людей растет.

– Интересная гипотеза… – заметил я, но Игорь Моисеевич меня будто и не слышал.

– Главное – не упустить новый фокус восприятия, – наставительно заметил старик, – не поддаться на уловки привычного мышления, иначе полученное знание исчезнет, как будто его и не было. Вы сами себе перестанете верить.

«Похоже, старик Каргопольский просто-напросто методично лепит из меня сумасшедшего… – вдруг одурело подумал я. – Этак можно далеко зайти… по тропе то эволюции…»

– Вот так люди и сходят иногда с ума… – ухмыльнулся Игорь Моисеевич, глядя на меня своими чистыми голубыми глазами. – Но именно тогда они начинают видеть то, что скрыто за фасадом реальности.

Я даже вздрогнул от неожиданности. Если старик еще и читает мои мысли, то я точно умываю руки… Хватит с меня…

– Не всегда это так печально заканчивается, не переживайте, – утешил меня Игорь Моисеевич.

Утешение было слабым: по мне так то, что случилось со мной, было куда печальней, чем он мог себе вообразить.

– Вообще, мистических событий в жизни гораздо больше, чем принято думать, – продолжал старик. – Мы просто всякий раз отмахиваемся от них, предпочитая не замечать, или видеть в них стечение обстоятельств. Хотя, на мой взгляд, в этом мире вообще ничего не происходит случайно.

– Но тогда абсолютно во всем должен быть смысл…

– Совершенно верно.

– Однако происходят и вещи явно бессмысленные.

– Это только точка зрения, – заметил Игорь Моисеевич, и я и не понял – согласился он со мной или нет, но переспрашивать не стал.

– Разберемся все-таки с мифами, – бодро заключил старик, разливая чай по чашкам. – В мифах используется метафорический язык. Дело в том, что информация, которую нельзя достоверно передать обычным способом, может быть обличена в язык метафор, символов… И это приемлемый выход, хотя и не совершенный. Помните, что я говорил вам про верные слова? Это из той же оперы. Так вот… Метафоры ничего не приукрашивают, наоборот – они гораздо точнее передают суть явления, чем бытовой язык, способный обезличить все что угодно… Вы улавливаете? – обеспокоенно поинтересовался Игорь Моисеевич, очевидно, заметив мой изнуренный вид.

– Более-менее, – сказал я. – Правда, я всегда считал, что метафоры – это как раз способ возвышенно описывать обыденные вещи.

– Ну, так вы все переворачиваете с ног на голову, – возразил Каргопольский. – Нам только кажется, что метафоры звучат чересчур возвышенно, приукрашивают тусклую обыденность, но на самом деле обыденности вообще не существует. Мы просто искаженно воспринимаем реальность, фильтруем ее – лишаем красок… Я же вам говорил: все пронизано мистикой – если под мистикой понимать не какие-то ярмарочные фокусы, а более глубокие пласты действительности.

– То есть вы хотите сказать, что если со мной происходят мистические события, то мне не стоит волноваться – ничего особенного, все в порядке…

– Я хотел сказать, что иногда от мистики просто не укрыться, как бы вы ни старались натянуть одеяло на голову.

Временами мне казалось, что старик все же «гонит», выражаясь словами Кегли, – только уж очень изощренно, и я напрасно возомнил, что его не затронуло это местное поветрие. Однако я смутно чувствовал, что в его витиеватых рассуждениях есть все же нечто большее, чем просто плетение словесных кружев.

– Ну хорошо… – решительно настроился я довести наш разговор до вразумительного окончания. – Я понял: мифы – это вовсе не сказки, а серьезный источник информации о реальности… В таком случае, научная картина мира никуда не годится?

– Научная картина мира объективна.

– И чем это плохо?

– Она не плоха, она принципиально недостаточна. Научная картина мира обусловлена внешним восприятием и ограничена нашей неспособностью заглянуть в себя. А мы чувствующие существа, и именно наши ощущения являются для нас реальностью. Более того – каждый из нас ощущает себя центром мироздания, в то время как объективные данные свидетельствуют о том, что мы лишь ничтожные песчинки в бездонном океане Вселенной. Объективность – это лишь договор между нами, причем договор лицемерный, поскольку мы вовсе не чувствуем того, о чем нам удалось договориться. В каком-то смысле науке не хватает субъективности, хотя это не совсем то слово, которое бы тут подошло…

Я усмехнулся: наверно, самый распространенный упрек, которым все пользуются, пытаясь добиться своей цели, – упрек в недостатке объективности. Но Игоря Моисеевича это, похоже, нисколько не смущало.

– Выходит, любой сумасшедший имеет больше права судить о мире, чем ученый? – поинтересовался я.

– Ученые тоже бывают сумасшедшими… – хищно прищурился в ответ старик. – Но вот вы, например, сумасшедшим себя не считаете? Как, по-вашему, устроен этот мир? Не покажется ли кому-нибудь ваша точка зрения сумасшествием?

Это он удачно ввернул. И возразить нечего…

– Что-нибудь необычное случается с каждым, – утешительно заметил старик. – Любой человек – это действительно целая вселенная.

«Только во мне их, по меньшей мере, уже три, – подумал я. – Что бы он, интересно, на это сказал»?

– Но наивысшая степень субъективности – это все же объективность, только более глубокая, чем мы можем сегодня воспринять. А иначе говоря – это абсолютная достоверность, – сказал Игорь Моисеевич, – но достигается она слиянием субъекта и объекта – ощущения и знания… человека и Вселенной…

– Слияние со Вселенной? Звучит красиво, еще бы понимать, что это означает…

– А означает это только одно – осознание данного факта… Вселенная и без того едина.

«Только не в моем случае», – скептически констатировал я про себя.

– Вы интересовались мифами… – невинно пожал плечами Игорь Моисеевич.

– Не до такой степени… – усмехнулся я. – Вообще, меня интересовал один конкретный миф, вернее – эпос.

Я чувствовал внутреннее сопротивление тому потоку идей, в который пытался затянуть меня оказавшийся таким словоохотливым Игорь Моисеевич. Все это было, конечно, интересно, но моих проблем никак не решало.

– Эпос об Этане? – уточнил старик.

– Именно… На самом деле я читал его перевод, но… не обнаружил ничего такого, что могло бы пролить свет на… Короче говоря, если эта печать не имеет к нему отношения, то он для меня бесполезен. Однако у меня есть основания полагать, что печать все же как-то с ним связана. Кроме того, как я понял, конец мифа утрачен. Возможно, именно там и идет речь об этом медальоне, как вы думаете?

– Все может быть. Но это зависит еще и от того, насколько можно доверять вашей информации.

Если речь шла о том, насколько можно доверять Ирке, тем более здешней Ирке, то у меня, похоже, не было никаких оснований считать подобную информацию «доверительной». Однако ведь дыма без огня не бывает?…

– А что, по-вашему, может означать такая фраза: «Пастырь, тот, что взошел на небеса и утвердил все страны»? – поинтересовался я. – Она не связана с эпосом?

– Вы имеете в виду запись в Царском списке?.. Очевидно, что связана.

– Ну хорошо, давайте тогда опустим ее первую часть, раз это очевидно. Что означает вторая?

– Трудно сказать однозначно, но некоторые соображения я могу предложить… Только не обольщайтесь – чисто научные, сухие соображения.

– Это меня вполне устроит, – с облегчением заметил я.

– Извольте… – сказал Игорь Моисеевич, ловко исторгнув на свет выражение, не менее обветшалое, чем его жилище. Однако после этого тон старика действительно стал сухим и скучным, словно все, что он теперь говорил, его самого мало интересовало.

– До вхождения в Вавилонское царство Киш был городом, владение которым давало возможность царям Нижней Месопотамии называть себя «Царь всего света», – начал свой рассказ Каргопольский, – титул, который в дальнейшем носили все цари Месопотамии. Вероятно, подобные амбиции выражали стремление утвердить более прогрессивное общественное устройство и новый взгляд на мир. Шумерская цивилизация сформировалась на общинной основе, и такие политические процессы, как централизация власти, экспансия, возникновение династических традиций, – не находили в ней почвы для развития, да и культовые устои нуждались в реформации. Шумерский пантеон был весьма обширным: каждое поселение имело своего бога-покровителя, которому возводился храм. Унаследовав шумерскую культовую традицию, аккадская цивилизация, очевидно, стремилась к ее переосмыслению. А уже в период Вавилонского царства Мардук – главный бог пантеона – вобрал в себя признаки и функции всех других шумеро-аккадских богов. В нововавилонское время другие божества стали рассматриваться как проявления сложного и противоречивого характера Мардука. И в конечном итоге уже семиты довели этот принцип до тотального монотеизма… Таким образом, Этана, возможно, являлся провозвестником монотеистических идей…

– Ну вот, вроде все понятно, – порадовался я, – и никакой мистики…

– Таким языком говорит наука, но не мифы… – лукаво усмехнулся Игорь Моисеевич, возвращая меня к кошмарам реальности.

– Спасибо вам большое, – поблагодарил я старика на прощанье, хотя, если откровенно, продравшись сквозь этот длинный изнурительный разговор, я ни на шаг не продвинулся к своей главной цели – выяснить хоть что-нибудь о медальоне. Мне так и не удалось обнаружить никакой вразумительной связи между настырным древним царем, одержимым инстинктом размножения, и медальоном, способным расколоть вселенную на части…

* * *

Оказавшись на улице, я бросил рассеянный взгляд в небо и, натолкнувшись на привычную серую хмарь, вдруг почувствовал укол смутного подозрения… Что-то давненько я не видел тут солнца… Моя рука невольно потянулась за мобильником. Я торопливо отыскал клочок бумаги с номером телефона некой солнцелюбивой «Юлии», которая, как мне показалось, просто флиртовала со мной в Интернете. Возможно, я напрасно не придал этому «знойному» флирту серьезного значения… Несмотря на капризы питерской погоды, Юлия ответила на мой звонок.

– Здравствуйте, Юля, – сказал я. – Вы просили меня позвонить в солнечный день, но мне никак не дождаться хорошей погоды…

– Кто это? – дружелюбно, но без намека на лукавство спросила она. Голос у нее был удивительно красивый – спокойный и глубокий.

– Это Валентин, – представился я. – Вы оставили мне свой телефон на форуме… в Интернете.

– Разыгрываете, – усмехнулась она.

– Если бы… – вздохнул я, все отчетливее понимая, что и с погодой здесь что-то не так.

– Наверно, это какая-то ошибка, – предположила она.

– А вы случайно ничего не знаете о раздвоении реальности? – бухнул я.

– О раздвоении?..

– Ну… или о растроении.

Юлия засмеялась:

– Это такая уловка? Вы хотите со мной познакомиться? Смех ее тоже был удивительно приятным…

– Не в этом дело… – замялся я, потому что неожиданно поймал себя на том, что действительно хочу с ней познакомиться. Странный и нелепый порыв – учитывая обстоятельства моей теперешней жизни, в том числе и личной…

– А в чем же? – участливо поинтересовалась Юлия.

– Знаете, кажется, я на самом деле ошибся, – пробормотал я: ее голос просто завораживал, и это пугало.

– Ну, тогда всего доброго, – сказала она – то ли сочувственно, то ли с сожалением, я так и не понял.

– До свидания, – сдавленно попрощался я и поспешно выключил мобильник: таких сумбурных чувств я, пожалуй, еще не испытывал ни разу в жизни.

Глава двадцать четвертая

– Фигня все это, – сказал Виталик, хмуро вглядываясь в небо, и небо флегматично отвечало ему взаимностью. – Чего ты хочешь? Это же Питер.

Я рассказал ему о своих «климатических» подозрениях, как только мы встретились, правда, упустил некоторые нюансы моего разговора с Юлией: не стал морочить Виталику голову своими непонятными душевными переживаниями – самому бы в них разобраться…

– А почему тогда она ничего про «солнечный день» не знает? – вяло возразил я. – Телефон-то тот самый, и зовут ее Юля.

– Да мало ли почему… Может, пошутил над ней кто-то. Ты же в курсе, как сейчас с этим: лепят все, что попало… Или сама она…

– Не похоже, – задумчиво помотал я головой.

– Не похоже? – скептически посмотрел на меня Виталик.

– А что, если это наш человек?

– У нее есть медальон? – ревниво возразил Кегля.

– У тебя его тоже нет.

– Ну, значит, жди солнечного дня, – пожал он плечами.

Я закурил и снова посмотрел в унылое индифферентное небо.

– Да брось, – отмахнулся Кегля. – Лучше расскажи, как ты с этим ученым пообщался. Знает он что-нибудь?

Я вздохнул. Из того, что наговорил мне ученый, очень непросто было сложить вразумительный пересказ для Кегли, но я все же постарался…

– Этот мужик, хоть и гонит, но очень в тему, – выслушав мой неуклюжий отчет о мифах, метафорах и Юнге, уважительно констатировал Виталик. – Жаль только, про медальон ты ничего не узнал…

* * *

«Солнечный день» застиг меня за совершенно не свойственным мне занятием: одурев от вынужденного безделья, я сидел на скамейке в парке и здоровой рукой кидался в голубей кусочками хлебного мякиша. Голуби были жирные и наглые – меня они нисколько не боялись. Даже если я попадал в них, они не улетали, а только подпрыгивали на месте и удивленно косились по сторонам.

Солнце разлилось по парку очень медленно, словно с трудом продираясь сквозь обволакивающую пелену туч, поэтому я ничуть не насторожился. Только когда я поднял взгляд и обнаружил стерильное голубое небо без единого облачка, меня пробила нервная дрожь: тучи не могли рассеяться так стремительно. В парке почти не было народу, и это определенно скрадывало признаки изменения реальности, поэтому я, видно, и не заметил, как подкрался ко мне «солнечный день».

Я судорожно стал шарить по карманам в поисках мобильника, боясь упустить момент…

И снова на меня обрушился этот глубокий пронизывающий голос, на этот раз еще и печальный…

– Сегодня солнечный день, – сказал я безо всяких прелюдий.

– Это вы? – так же лаконично поинтересовалась она, и я знал, что никакой двойственности тут быть уже не могло.

– Вы хотели со мной о чем-то поговорить?

– Да…

– О том, что меня интересует?

– О том, что необходимо сделать.

Такой ответ слегка выбил меня из колеи, но я подумал, что мне не стоит привередничать.

– Ладно… – согласился я.

– У меня недавно погиб друг, – сказала она, – так что… я немного не в себе, не обращайте внимания.

Я промолчал.

– Но… Я говорила с ним, – продолжила Юлия.

– Вы имеете в виду, что… – У меня перехватило дыхание: кажется, я все-таки был прав насчет того, что она наш человек. – Вы встретили его живым? – взволнованно спросил я, уже предвидя ответ… Однако я ошибся.

– Нет, – сказала она. – Но он настаивал, чтобы я связалась с вами… Хорошо, что вы позвонили, я почему-то не смогла снова найти ваше объявление в Интернете, сколько ни искала. Но… мой друг сказал мне, чтобы я связалась с вами в пасмурный день, и тогда было пасмурно, а теперь все время светит солнце…

Я не знал, что и думать. Что тогда означал этот «разговор с погибшим другом»?.. Впрочем, она ведь призналась, что немного не в себе… Я просто не придал этому значения, поскольку и меня окружали схожие проблемы.

– Он просил передать вам, что время истекает, – продолжила она, поскольку я молчал. – И договор должен быть пересмотрен окончательно.

– Договор?.. – Я все больше утверждался во мнении, что произошла ошибка, и мы говорим о разных вещах.

– У вас должна быть печать… – нерешительно заметила она.

– Верно, – облегченно перевел я дыхание: значит, ошибки все же не было. – Вы что-нибудь о ней знаете?

– Знаю, но не могу ничего сказать, – вздохнула Юлия.

– В каком смысле?

Буквально каждая ее реплика становилась для меня сюрпризом. Она обращалась с моим рассудком, как обращаются на корте с теннисным мячом, а ее странный завораживающий голос только усиливал этот ошеломляющий эффект.

– Я не знаю как, – «пояснила» Юлия. – Но вы должны мне помочь.

– Помочь? Что я должен сделать?

– Вы должны научиться делать выбор, – сказала она, и в трубку ворвались истеричные короткие гудки, а вокруг резко потемнело.

Я выключил телефон и поднял взгляд к небу: его уже заволокла серая пелена.

«Что еще за выбор? – раздраженно подумал я. – За кого она меня принимает? Это я не умею делать выбор? Нет, она действительно не в себе…»

Сняв с шеи медальон, я задумчиво уставился на него, тщетно пытаясь понять – что же это все-таки за хрень…

* * *

Несколько дней с реальностью ничего не происходило. Сам я тоже не предпринимал никаких попыток что-то изменить: я не тревожил медальон, и он не тревожил меня. Эта утешительная стабильность будто обволакивала мои нервы, и постепенно я расслабился. Мне даже стало казаться, что мой затянувшийся кошмарный сон наконец закончился. Признаки аномальных изменений в этом мире, которые вначале были совершенно очевидны, теперь видимо сглаживались привычкой восприятия и не выглядели такими уж вопиющими. Если я и замечал их, то не настораживался, а скорее просто недоумевал, как обычно недоумевают люди, сталкиваясь с несуразностями жизни. Я уже не пытался связать их с той абсурдной картиной мира, которую навязывал мне древний медальон. Да и сами эти несуразности вроде бы вполне укладывались в рамки обыденного. Я не понимал, почему прежде относился ко всему вокруг с такой болезненной подозрительностью. Только твердая уверенность в том, что события, произошедшие со мной, ни в какие обыденные рамки уж точно не лезли, поддерживала во мне некоторое тревожное ощущение. Но неужели все это действительно со мной происходило?..

Я много гулял, бесцельно слоняясь по городу – восстанавливал форму, – и свежий ветер выдувал из меня остатки тревоги. Я заметил, что все реже задумываюсь о чем-либо. В голове вообще было как-то странно пусто, будто кто-то тайно подсыпал мне транквилизаторы. Во время этих оздоровительных прогулок ко мне время от времени обращались незнакомые люди, пытаясь выманить у меня деньги душещипательными байками, и, хотя рассказы их были насквозь пронизаны фальшью, я все же не мог с полной уверенностью сказать, что они лгут, поскольку мои выводы основывались на субъективных ощущениях. А объективным было только то, что таких людей мне встречалось подозрительно много. Однако стало ли их больше, чем прежде, я тоже не мог утверждать однозначно, ведь я никогда так много не шлялся по улицам без дела. Но кто были эти люди, оттачивающие на мне свое искусство убеждения с такой безжизненной и убогой настырностью? Потерявшие голову жертвы вселенского катаклизма или идейные последователи Кегли, способные отличать зерна от плевел? Я уже ни черта не понимал… Или мое непонимание тоже было воздействием катаклизма?..

Но иногда меня наоборот охватывали жуткие приступы мнительности, причем на каком-то животном, физиологическом уровне, как будто организм подсознательно сопротивлялся моему неуклонному вживанию в этот обманчивый мир. Я ужинал в хорошем ресторане, утвержденным Кеглей в качестве надежного источника бесплатного питания, и пища вдруг начинала казаться мне пресной и безвкусной, буквально вставала комом в горле. Напитки вызывали отвращение, и даже обычная вода не приносила того утоления, которого я жаждал…

Кегля предпочитал отсиживаться дома, причем у меня. Своей квартирой он пользовался только в тех случаях, когда снимал какую-нибудь девицу в баре: с недавних пор это стало его новым хобби, поскольку он открыл, что его нынешние «магические» способности к убеждению распространяются и на половую сферу. Однако он жаловался мне, что не получает никакого удовольствия от секса…

Периодически я звонил Насиму во Францию, но там по-прежнему никто не брал трубку. Я не представлял, что еще можно предпринять, тем более что все вроде бы и так налаживалось. Я опять стал подумывать – не устроиться ли мне на работу, ведь жизнь, несмотря ни на что, шла своим чередом и, вопреки мрачным предсказаниям Виталика, явно не собиралась останавливаться.

К моему знакомству с загадочной Юлией Кегля почему-то упорно относился скептически, его не убеждали никакие мои доводы.

– Гонит она… И ты туда же, – хмурился он. – Солнечное голодание у вас…

– Но она ведь знает про печать, – возражал я.

– И про договор… – кивал он. – И с покойниками советовалась, как вам лучше все устроить.

– С покойниками мы с тобой тоже общались.

– Это разные вещи…

Меня сбивало с толку его нарочитое предубеждение. Мне даже казалось, будто он специально меня дразнит. Или на него так влияла местная атмосфера? Не мог же он в самом деле быть настолько непрошибаемым… А может, это я стал слишком впечатлительным? Впрочем, он ведь никогда не слышал этого изумительного голоса…

Ее голос до сих пор звучал в моей голове, словно какой-нибудь привязчивый мотив. Я просто не понимал, что со мной творится. Меня будто рвало на части: я постоянно испытывал соблазн набрать ее номер, пускай даже здесь – в этой «пасмурной» вселенной… Просто снова услышать ее… И в то же время меня смущала и даже пугала такая возможность. Ощущения, которые пробуждал во мне этот голос, странным образом переплетались с мыслями об Ольге… Но это никак не было связано ни с вожделением, ни с чувством измены, скорее наоборот: голос Юлии обострял во мне все то светлое, что я испытывал к Ольге, и я понимал, что тут кроется какое-то противоречие. Этот голос словно магнит вытягивал со дна моей души самое трепетное из того, что только может присутствовать в отношениях между мужчиной и женщиной… Я совершенно не представлял, что это значит, и не мог ничего объяснить даже себе. Была в этом какая-то неуловимая смущающая двойственность. Смущающая, но волнующая…

– Она знает намного больше, чем мы, – сказал я Кегле, – я это просто чувствую…

Кегля мрачно хмыкнул.

– Колдунья какая-нибудь, – неожиданно заключил он. – Таких и раньше хватало… Не думаю, что стоит с ней связываться.

– Как тот старик эфиоп?.. – напомнил я.

Глава двадцать пятая

…Утром я проснулся в абсолютно ясном сознании, что уже само по себе было неплохо, хотя и будоражило во мне тревожные мысли: не знаю, таким ли уж подарком был наш с Кеглей «иммунитет» против дурного влияния реальности, но сейчас я бы, наверно, предпочел умереть, чем его лишиться. Хотя, почему мне было так важно сознавать, что происходит, даже в отсутствие возможности повлиять на происходящее, я не совсем понимал. Ведь если бы я не сознавал ничего, то и проблемы бы никакой не было. Чем же лучше моя теперешняя жизнь, полная неразрешимых проблем?

Но тут я, конечно, лукавил… Преимущество моего положения заключалось именно в знании, и, каково бы ни было это знание, оно давало мне некоторую степень свободы, недоступную другим, – свободу знать. Это была утешительная «медаль», с которой невозможно расстаться, никому нельзя показать, но она же и греет твое сердце. Однако мне очень не хотелось сводить «преимущества» своего положения к оборотной стороне этой медали – к ответственности. Ведь как ни крути, никто, кроме нас с Кеглей, не знал о происходящих с реальностью изменениях, по крайней мере, достоверно. И достоверность нашего знания заключалась не только и не столько в иммунитете, сколько в нашей возможности просто поверить в это знание, по настоящему допустить его, то есть – «быть внутри знания». Со стороны ведь оно было практически непроницаемо: я очень легко мог представить себе ситуацию, когда кто-нибудь рассказывает мне нечто подобное – поверил бы я ему, не пережив такого сам? Явно нет… Я и себя-то чуть в сумасшедшие не записал.

Но если никто, кроме нас, не был в это посвящен, то и вся ответственность за происходящее обрушивалась именно на нас – ей просто не на кого было больше обрушиться. Так что обольстительная надпись на медальоне не врала… но она вовсе не сулила нам власть над миром, а только ставила перед очень неприятным фактом: несмотря на нашу очевидную беспомощность мы обязаны были что-то предпринять, потому что только у нас была сама возможность предпринять хоть что-то. Помощи нам было ждать неоткуда…

Я застелил постель и отправился в душ, завернув по пути на кухню, где устроился ночевать Виталик, но его там не оказалось. Это меня насторожило: Кегля никогда не вставал раньше меня. Поэтому я прошелся по квартире и заглянул в комнату, где теперь жила Ирка, но и она пропала.

Предположить можно было что угодно – они оба были взрослые, вполне самостоятельные люди и могли исчезать, когда им вздумается. Однако наибольшие подозрения в связи с этой пропажей почему-то вызывал у меня древний кусок презренного металла, который невинно болтался на моей шее…

Я отдернул штору, выглянул в окно и замер. Вид мне открылся поистине фантастический. Улица была пустынна – ни одной машины, и лишь парочка пешеходов, не спеша бредущих по тротуару. Но меня больше заинтриговала финансовая сторона дела: вся улица за моим окном была усыпана деньгами. Ветер нехотя ворочал купюры, мел вдоль тротуаров, крутил и подбрасывал, как осенние листья. Глядя с третьего этажа, я, конечно, не мог поручиться, что это настоящие деньги: в наши дни любой недоумок, овладевший принтером, способен устроить подобное светопреставление. Но что-то мне подсказывало, что деньги все-таки настоящие. Так могли бы, вероятно, выглядеть последствия внезапной финансовой реформы, на фоне тотальной забастовки дворников… А еще за окном светило солнце… Вот только сигнал сети на моем мобильном напрочь отсутствовал…

Натянув джинсы и свитер, я спустился на улицу, подобрал несколько купюр и внимательно их рассмотрел. Деньги были настоящие. Я бы, конечно, решил, что все еще сплю, если бы не принимал подобных успокоительных решений уже раз пятнадцать за последние несколько недель.

С минуту простояв в оцепенении, я, наконец, опомнился и повел себя как подобает: принялся набивать карманы деньгами. В основном вокруг валялись сотенные, но встречались купюры и покрупнее. Иногда попадалась валюта, что напрочь перечеркивало идею о реформе, разве что реформа была интернациональной… Мимо меня прошел мужик, одетый вполне прилично, но почему-то босой. Глядя, как я распихиваю по карманам утренний урожай ассигнаций, он остановился, загадочно усмехаясь в усы, и елейным тоном процитировал вслух строку из Писания: «Удобнее верблюду пройти сквозь игольное ушко, нежели богатому в Царствие Небесное»…

– Да я пока туда не собираюсь, – пожал я плечами. – У меня еще тут кое-какие дела…

Он насмешливо покачал головой и пошел дальше.

– Эй! А вы уже Туда, что ли? – окликнул я его.

Он обернулся, осенил меня крестом и двинулся своей дорогой.

«Значит, вот как теперь у нас», – подумал я, вспомнив, что рассказывал мне Кегля про крестные ходы в родной реальности. Тут, похоже, еще почище все оборачивается, чем у «адептов лжи». Здесь, видно, даже Истина имеется, только уж больно высокая… не дотянешься. По крайней мере с моим духовным ростом. Значит, и дома отсидеться не выйдет: «Пришла беда – отворяй ворота». Прав был Кегля… и насчет денег угадал…

А что делать-то?! К апокалипсису готовиться? Молиться? Каяться? Что?.. Здесь, похоже, все уже подготовились. Мужик этот босой определенно готов…

Я высыпал на асфальт только что нажитое состояние, и оно разлетелось по ветру, кружась и оседая на землю, – никому не нужный бумажный мусор… Мои грезы о затерянной в катакомбах реальности, позабытой всеми банковской ячейке, набитой сокровищами, – что могло теперь выглядеть нелепее?

«Ольга…» – вспомнил я и нахмурился: эта реальность совсем не походила на то, с чем я столкнулся в свою прошлую «вылазку»… А вот Кегля, когда в могиле своей копался, побывал, похоже, именно тут. По крайней мере в плане «идейного» направления этот мир полностью соответствовал его рассказам… Выходит, точно должна существовать еще одна реальность.

Рассеять мои сомнения могла только Ольга, если она, конечно, захочет меня видеть…

Я побрел по пустынной улице к перекрестку с Литейным: уж там-то должно было быть какое-то движение, не все же здесь ошалели от святости – любое правило должно иметь исключения… Однако Литейный оказался столь же пустынным и недвижимым, как и Кирочная, правда, тут кое-где стояли автомобили. Один из них был припаркован неподалеку от перекрестка. Я подошел к машине. Она была не закрыта. В замке зажигания торчал ключ – ну просто утопия! Я открыл дверцу и пару раз нажал на клаксон. Несколько прохожих обернулись на звук, но никто не бросился на меня с кулаками. Я уселся за руль и включил зажигание. Двигатель завелся с полоборота. Что ж, если меня остановит какой-нибудь бдительный архангел из местного ДПС – уж как-нибудь откуплюсь, благо деньги теперь всегда под ногами…

Коробка передач была автоматическая. По-настоящему оценить ее преимущества мог лишь такой человек, как я, – с рукой на перевязи… Не сильно разгоняясь, я покатил по пустынному Литейному в сторону Невы. Не разогнаться было трудно: движок оказался прытким. Только тут я осознал, что еду на новехоньком «Порше». Еще я осознал, что меня колотит крупная дрожь – вероятно, вид опустевшего города так на меня подействовал. Чем-то этот город напоминал мне другой – утренний… в очень ранний час, когда мы с Тимычем вернулись из его лесного логова. Оглушительная тишина и отсутствие машин – вот что в этих двух городах было общее. Но еще сильнее сближало их ощущение неминуемой катастрофы. В первый раз это была моя личная катастрофа – мой личный апокалипсис, перед которым я застыл в оцепенении, а молчаливый город взирал на меня равнодушно в своем вековом величии. Теперь же это был апокалипсис города, и уже сам город оцепенел, а я взирал на это почти равнодушно… Вернее, чувства мои настолько притупились равномерным и неумолимым приближением катастрофы, что я был практически спокоен… Вот только дрожь…

Все-таки по пути мне попался еще один участник дорожного движения – обычный рейсовый автобус, битком набитый бородатыми мужиками. Мы благополучно разминулись, но вскоре я услышал взрыв позади – именно взрыв, уж в таких-то вещах я разбирался. Обернувшись, я увидел, как горящий автобус въехал в витрину кондитерской на углу. Из его окон валил густой черный дым и вырывались языки пламени. Я резко развернулся на пустынном проспекте и рванул обратно, вдавив педаль в пол. Однако на месте стало понятно, что торопился я напрасно. Выбраться из этого пекла не удалось никому: окна автобуса напоминали доменные печи, словно в салоне было сложено столько горючих материалов, что хватило бы на десяток погребальных костров… Определенно, они хорошо подготовились, так что вряд ли взрыв стал для них сюрпризом…

Кем были эти отчаянные бородачи? Сектантами? Или так теперь принято улаживать все проблемы?

Пока я раздумывал над этой загадкой, завороженно вглядываясь в дышащие пламенем окна автобуса, с примыкающей улицы на перекресток вылилась целая процессия. В первых рядах шествовали люди, гордо вздымающие над головами золоченые кресты и хоругви, вышитые скорбными ликами святых. Однако настроение у них было неплохое, и это еще мягко сказано: такой самозабвенно ликующей толпы я давненько не видел. Можно было подумать, что где-то поблизости с разгромным счетом закончился футбольный матч, если не вглядываться в укоризненные лики на знаменах «болельщиков». Колонна пересекла улицу. Ее участники безо всякого интереса скользили взглядами по пылающему автобусу и моей одинокой машине, пригревшейся возле этого адского костра: горячие новости их определенно не волновали. В отличие от Кегли никакой опасности я не почувствовал. Мне показалось, что эти христианские болельщики вряд ли способны закидать кого-нибудь камнями или затеять охоту на вампиров – уж слишком они были увлечены собственным действом. Похоже, Виталик напрасно беспокоился…

Я снова развернулся и поехал своей дорогой. Вскоре мне встретилась еще парочка крестных ходов, так что возможность влиться в это всенародное ликование была у меня теперь в любой момент. Кроме того, я обнаружил по пути несколько настоящих финансовых «кладбищ», где громоздились пестрые денежные кучи, вроде тех куч осенних листьев, которые сгребают дворники осенью…

Лифт не работал, и мне пришлось подниматься пешком. Ольга открыла дверь почти сразу. Она нисколько не рассердилась и не удивилась моему приходу, хотя еще совсем недавно просто вышвырнула меня на улицу… Да о чем я! Конечно, это была другая Ольга… После того как я проехался по городу, у меня уже не осталось сомнений, что мой старый добрый мир развалился вовсе не пополам… Да и с какой стати, собственно? Таких миров могло быть тысячи, почему нет?.. Другой вопрос – знаком ли я с этой женщиной, которая открыла мне дверь, или с ней знаком другой «я»?.. Или она ни с какими моими «я» вообще не знакома?..

– Здравствуй, Валечка, – сказала она тихо, и мои вопросы отпали сами собой: она «нас» знала…

Ольга улыбалась такой ясной и светлой улыбкой, что мне вдруг захотелось опуститься перед ней на колени и обнять… Обнять ее за ноги, как в далеком детстве я обнимал ноги матери, чтобы она утешила и приласкала меня… Мне отчетливо вспомнилось это восхитительное ощущение, когда мама нежно теребила волосы на моей голове, а я приникал к ней всем телом, вжимаясь в нее, и это было такое блаженство… Удивительно… Подобные воспоминания не посещали меня настолько давно, что… или вовсе никогда не посещали… Кажется, я просто не подозревал, что они еще живут во мне…

– Заходи, угощу тебя кофе. – Ольга оставил дверь распахнутой передо мной и прошла на кухню. Я нерешительно шагнул в прихожую, оглядываясь по сторонам: тут все было по-старому… Кто же она? На шею мне эта женщина не бросилась, но и не швырнула в меня сковородкой…

– Что с рукой? – наконец заметила Ольга мою перевязь.

– Ерунда, – отмахнулся я.

Больше она про руку не спрашивала – видно, я ее убедил… Но мне показалось, что как-то не по-женски отнеслась она к этому вопросу. Даже обидно мне как-то стало за свое «героическое ранение». Хотя, если сравнивать эту ее легкую безучастность с тем приступом ярости, которую «она» обрушила на меня при нашем последнем свидании, на что же мне теперь-то обижаться?…

Ольга налила кофе и поставила чашку на стол.

– А ты? – спросил я.

– Извини, я больше не пью кофе.

Я пожал плечами.

– Я выпью воды, если хочешь, – улыбнулась она.

– Понятно… – вежливо покивал я. – И давно ты так?

– Что?

– На воду перешла… Деньги тебе, наверно, тоже больше не нужны?

– Деньги? – Она рассмеялась. – Почему ты спрашиваешь?

– Они так обесценились? – осторожно поинтересовался я.

– Обесценились? Разве они когда-нибудь чего-то стоили?

Я вздохнул, не представляя, о чем мне говорить с ней дальше. У меня было такое ощущение, будто я просто опоздал… Словно, приди я на час-другой пораньше, и все бы сложилось иначе, и она была бы совсем другой… Но я не успел вовремя, и сказать мне уже нечего…

– Ты любишь меня? – выпалил я, решившись разом перемахнуть разделивший нас обрыв времен, который, казалось, ширился и ширился с каждой пробегающей секундой.

– Конечно! – сияя, воскликнула она. И ничего больше – ни малейших признаков той прежней безудержной страстности, которых я ожидал с нетерпением и надеждой.

– В самом деле любишь? – хмуро переспросил я.

– Естественно… Как же я могу тебя не любить! – умиленно посмотрела она на меня. – Я всех люблю. И тебя, конечно!

Этого я и опасался… «И тебя, конечно!» Даже не «тебя и всех», а «всех и тебя»… Вот какой у нас теперь веселый хоровод…

– Ты чем-то расстроен?

– Нет… Я за тебя рад.

– Спасибо. А как твои дела?

– Мои?.. Да так, ничего… Могли бы быть и получше.

Она сразу же изменилась в лице. Морщинка пролегла меж ее чудных бровей, а уголки губ опустились вниз, выражая искреннее соучастие.

– У тебя что-то случилось? Я могу помочь? – забеспокоилась она. – Что у тебя не так? Разве ты не счастлив?

– Счастлив? – растерялся я, хотя уже прекрасно понимал, куда тут у «нас» все катится. – Нет… Ты не понимаешь… Я хочу остановить все это. Ты разве ничего не помнишь про медальон?

– Про медальон?.. – переспросила она и посмотрела на меня с ласковой иронией. – Ах это… Мистика, да?

– Ну, допустим… А что? Ты знаешь об этом что-то, чего не знаю я?

– Конечно! Никакой мистики нет, любимый мой. Есть только одна мистическая вещь в этом мире – Любовь… – И она снова лучезарно улыбнулась, буквально заливая этими самыми «волшебными лучами любви» все пространство кухни, даже, наверно, коридор зацепило… Ну и мне немного перепало: так, самую малость – не смертельная доза.

– Так ты любишь меня… – еще раз взвесил я эту опустошенную словесную конструкцию: похоже, она была теперь ни о чем, как и те несметные бумажные сокровища, которые ветер мел по улицам.

– Жизнь за тебя отдам, если захочешь, – твердо сказала Ольга, и эта фраза прозвучала словно оплеуха моему ревнивому болезненному эгоизму…

– Вот как… Но мне нужна ты, а не твоя жизнь. Вернее, нет… Ты меня совсем запутала. Я хочу, чтобы ты была моей, понимаешь? Мне не нужны от тебя никакие жертвы – только ты сама… Нет, я, конечно, тоже, если что… Но… – окончательно сбился я.

– Не переживай, это не жертва, – успокоила меня Ольга и снова радостно засмеялась, хотя это выглядело совсем уж придурковато.

– В смысле?

– Смерти нет, – сказала она. – Есть только жизнь.

– Понятно…

– И у тебя тоже.

– Ну да, само собой… А как все-таки насчет любви? Что она теперь значит, если даже жертвовать больше нечем?

– Любовь правит этим миром, – уверенно заявила Ольга. – Бог – это Любовь… Неужели ты не понимаешь?

– А к сексу это имеет какое-то отношение? – робко поинтересовался я, все еще надеясь на чудо… вернее, на то, что чудо все же помилосердствовало и не до такой степени обуяло мою любимую, что она забыла о том, как нам было хорошо лишь вдвоем – безо всех этих… «остальных», которых она теперь «тоже любила».

– Глупый! Ну при чем здесь секс?

– А что, это плохо?

– Конечно, нет, но… Это просто уже не нужно. Мы ведь не животные, правда?

– И кто мы?

– Мы люди, – пожала она плечами. – Тебе что, нравилось быть животным?

– А я был животным?… – удивленно поднял я бровь, но тут же осекся, вспомнив о «многоликом» опыте наших свиданий. – Что ты имеешь в виду?

– Валя, из меня плохой пастырь, – наконец-то перестала улыбаться Ольга, – ты зря ко мне пришел, если у тебя такие вопросы. Пойди погуляй по городу – там тебе все объяснят добрые люди.

– Ага… Сейчас схожу. Найду себе пастыря. А ты-то что делать собираешься?

– Я уезжаю.

– Куда?

– В монастырь.

– Здорово… Так ведь транспорт не ходит вроде…

– Пешком пойду, – пожала она плечами, глядя на меня, как на бестолкового ребенка.

– Ладно, – угрюмо сказал я. – Я тебя еще найду.

– Увидимся, – кивнула Ольга. – Доброго тебе пути…

* * *

Оказавшись на улице, я не стал садиться в машину. Куда мне было торопиться? Да и мрачное мое настроение вдруг бесследно улетучилось. У меня давно не было так спокойно на душе, несмотря на этот совершенно безумный разговор с Ольгой. Она явно спятила, но кому от этого плохо?.. Секс? Разве мне действительно был нужен от нее секс? А может, плюнуть на все и остаться здесь?.. Навсегда… Забыть про эти дурацкие медальоны… Закопать… В конце концов, у Кегли же получилось? Я взглянул на прохожего, который неторопливо шел мне навстречу. Он тоже поймал мой взгляд и улыбнулся, и я сразу понял, что этот человек готов отдать за меня жизнь…

«Стоп… – сказал я себе, тщетно пытаясь разозлиться на этого придурка, пялившегося на меня с идиотской улыбкой. – Этого мне еще не хватало!.. Сейчас я возлюблю его, и мы с ним начнем петь псалмы на два голоса… Он меня научит, я уверен… Хватит…!» – Я дернул себя за волосы. Это дорого обошлось моей шевелюре, но боль все же привела меня в чувство. Я повернулся и, не оборачиваясь быстро пошел по улице.

На перекрестке возле метро, которое, конечно же, не работало, я в очередной раз наткнулся на большую денежную свалку. Немного поразмыслив, я снова принялся набивать карманы, высматривая купюры покрупнее: вот я наконец и дождался случая использовать преимущества своей «двойной» жизни. О такой удаче можно было бы только мечтать, если бы вся эта шизофреническая эпопея в конце концов закончилась, и моя жизнь вошла в привычную колею.

Парочка местных бессребреников остановилась неподалеку. Эти двое несколько минут молча наблюдали за мной, а затем один из них надумал поговорить… Идиоту стало бы ясно, что он сейчас скажет, этот «пастырь». Откуда же ему было знать, что мне сейчас совсем не по пути ни с верблюдами, ни с праведниками… Я только зыркнул на него, и парень попятился, проглотив свои наставления. Они молча переглянулись и пошли своей дорогой – пусть хоть прямо в рай, мне было наплевать… Я подобрал еще несколько крупных купюр и подумал, что пора все же остановиться: мои карманы были битком набиты деньгами.

Сотовая связь не работала, так что я, похоже, опоздал на свидание с обладательницей чарующего голоса. Может, и хорошо? Наверно, Кегля был прав – как-то мутновато выглядели эти ее разговоры с покойниками… Особенно после всего, что я тут увидел.

Прежде чем манипулировать с медальоном, я на всякий случай свернул в подворотню, хотя это явно была излишняя предосторожность. Вряд ли тут кого-то удивит, если я вдруг растаю в воздухе, – появится только лишний повод возвести глаза к небу… В этой просветленной до беспредела реальности чудеса точно не нуждались в укрытии. И в самом деле: бросив из подворотни прощальный взгляд в безукоризненно ясное небо, я увидел коренастого розовощекого малого в голубом тренировочном костюме, бороздящего это самое небо на далеко небезопасной высоте. Раскинув руки, он с перекошенным от восторга лицом планировал в нескольких метрах над фонарными столбами. Прямо картинка из комикса…

Я тряхнул головой, избавляясь от наваждения, и покрепче сдавил медальон в руке…

Мгновение спустя вокруг стало людно и гулко. На этот раз медальон сработал безотказно. Непонятно, отчего он вообще проявлял самостоятельность. Какого лешего, к примеру, он устроил мне сегодняшний утренний сюрприз? Может, я просто случайно надавил на него во сне?..

Глава двадцать шестая

Я шагнул из своей «оперативной» подворотни в людскую толпу, суетливо текущую в сторону метро. Это зыбкое, но упорное течение понесло меня, словно щепку, будто за несколько часов, проведенных в «ином» мире, я совершенно разучился принимать осознанное участие в отлаженных коллективных процессах. Но, в конце концов, я взял себя в руки…

Метрополитен исправно трудился, переваривая толпу в своей бетонной утробе. Я покорно влился в это прожорливое чрево, и только уже на эскалаторе сообразил, что лучше было бы поймать машину, учитывая мои полные денег карманы…

Я рассчитывал застать Кеглю у себя в квартире, хотя не был абсолютно уверен, что попал в нужную реальность, и он меня тут дожидается. Наверно, стоило сначала позвонить, но я уже был почти рядом с домом.

Оказалось, я не напрасно беспокоился – Кегле дома не сиделось: я увидел его на перекрестке Чернышевского и Кирочной. Он как раз переходил улицу, опасливо озираясь по сторонам. В наше время осторожность, конечно, нелишняя добродетель, но переходил Виталик на зеленый, так что мог бы вести себя и поспокойнее. Я окликнул его, и он застыл посреди улицы как столб, несмотря на то что зеленый глаз светофора уже прощально мигнул и потух. Кегле самое время было поторопиться, если уж он так осторожничал на дороге. Я стоял, поджидая его на углу перекрестка. Раздраженный водитель, которому Кегля преградил путь, яростно надавил на клаксон. Кегля вздрогнул и обернулся на взревевшую автомобильную реку, которую он почти миновал. Я помахал ему рукой, но на него это подействовало так, будто в моей руке он разглядел, по меньшей мере, гранату. Вызвав омерзительный рев гудков, Кегля метнулся обратно – на противоположную сторону улицы. Рискованно лавируя, он прорвался сквозь поток машин и нырнул в ближайшую подворотню.

«Видно, тут мы с ним здорово не ладим», – удрученно подумал я.

* * *

– Не надо… – помотал головой Кегля: понуро скукожившись на стуле, он своим отчаянно-жалостным видом напоминал пойманного в ловушку зверька. В баре было довольно людно, и Виталик нашел себе не самое укромное местечко, так что я без труда его тут обнаружил.

– Что – «не надо»? – поинтересовался я, прикурив сигарету и усевшись напротив.

Хоть я и разыскал его, руководствуясь исключительно охотничьим чутьем, охотником я стал непреднамеренно и уж точно не планировал набить из Кегли чучело. Поэтому его реакция меня скорее позабавила, чем разжалобила. Что мне было делать? На мои настойчивые звонки он не отвечал – вот и пришлось пуститься по следу, благо заповедные тропинки подобного рода «млекопитающих» были мне известны.

Вместо ответа Кегля покосился куда-то вбок – видимо, просчитывал, можно ли проскочить мимо меня к дверям. И, судя по выражению его лица, скрупулезные расчеты траектории надежд Виталика не оправдали.

– Зачем тебе это? – уныло спросил он, глотнув из своего стакана какой-то желтоватой субстанции, и подобострастно заглянул мне в глаза. Его взгляд был мутным, но искренним.

– Что – «это»? – снова повторил за ним я. – Чего ты от меня бегаешь? Что случилось?

– Действительно… – пожал он плечами. – Ты всего лишь убить меня хочешь. Чего я от тебя бегаю!..

– Ты спятил?

– Я спятил?

– Ты гонишь… – Я пощелкал пальцами у него перед носом, прельстившись расхожим образом психиатра. Виталик в испуге отдернул голову.

– Это ты гонишь… – подозрительно сощурился он. – Скажешь, ничего не было?

Кажется, мы оба были настроены списать инцидент на тлетворное влияние «окружающей среды».

– Чего не было? – уточил я.

– Еще утром ты гонялся за мной с пистолетом.

– Вот как?.. – задумался я. – Ты уверен?

– Еще бы!

– Расскажи…

Кегля некоторое время смотрел на меня испытующе и, видимо, пришел к выводу, что влияние окружающей среды не единственный фактор, способный испортить наши отношения. Одновременно та же мысль пришла в голову и мне. А ведь я мог бы сразу сообразить, что тут произошло, опыт-то у меня был приличный…

– Ты в меня стрелял, – обиженно заявил Кегля.

– Ты же знаешь, что это не я.

– Возможно, – согласился он. – Но мне от этого не легче.

– Ну, теперь-то легче? – улыбнулся я.

Виталик всхлипнул, смахнул слезу и залил в себя остатки желтоватой субстанции.

– Ну-ну… – похлопал я его по плечу, опасаясь, что сейчас мне придется принимать приступ истерики, а я был неумелой повитухой в подобных делах. Но Виталик уже взял себя в руки. Он тряхнул головой, помахал рукой официантке и заказал себе еще порцию текилы. Я последовал его примеру и сразу же расплатился – и за себя, и за Кеглю, дабы избежать его обычной практики «сводить счета».

– Деньги? – удивился Виталик.

– Полно… – кивнул я и показал ему толстую пачку купюр, собранных на улицах родного города.

– Клад нашел? – ухмыльнулся Кегля: он явно уже оправился от удара многоликой судьбы.

– Вроде того.

– Бабки Гельмана?

– Нет.

– Нет?

– Я был у нас… там, где крестные ходы.

– И как?

– Как видишь – деньги прямо на дороге валяются.

– Здорово.

– Да уж конечно… Только не думаю, что это продлится долго. Они там вообще на мирскую суету забили: к вечной жизни готовятся. Скоро, наверно, переедут.

– Куда?

– На небеса, куда же еще.

– Что, действительно так все серьезно?

– Серьезней некуда, можешь мне поверить – там все по-честному, не то что тут… Да я и сам чуть было не остался.

– Шутишь?

– С трудом вырвался, – усмехнулся я. – Очень уж соблазнительная атмосфера… Ну так что у тебя здесь случилось? Выкладывай.

Виталик тяжко вздохнул:

– Проснулся утром – тебя нет. Пошел прогуляться… Только из дому вышел, смотрю – ты навстречу. Ну, я обрадовался, конечно, иду, улыбаюсь… А ты вдруг вынимаешь ствол и… Народ вокруг разбегается, а я стою, как идиот, и думаю, что это шутка.

– И что?

– Ты сказал: «Давай сюда брелок, сука…» – и выстрелил…

– Я промазал?

– Думаю, нарочно. Но я перепугался всерьез… Потом из подворотни тачка вырулила, прямо между нами, ну я и воспользовался моментом… Ломанулся назад и за угол… Бежал от тебя, как от чумы, не оглядываясь. Потом снова выстрел за спиной услышал… И мимо моей щеки что-то нежно так просвистело, будто пискнул кто-то на ухо.

Виталик смолк: похоже, слишком глубоко погрузился в свои наполненные адреналином воспоминания.

– А дальше что? – вывел я его из оцепенения.

– Дальше?.. – встрепенулся он. – Дальше я бежал, и бежал, и бежал… Пока не столкнулся с каким-то мужиком, который меня подрезал.

– На машине?

– Да нет, пешком.

– А я тебя не догнал?

– Нет… Ты уже давно отстал, наверно. Я очень долго бегал.

– Ясно.

– Он ведь умер… – неуверенно заметил Виталик.

– Ты тоже… – напомнил я.

– Значит, все-таки еще одна реальность?

– Мы же с тобой это обсуждали… Когда я в прошлый раз с Ольгой встретился – она совсем не такая была, как… Сегодня я в этом окончательно убедился, так что можешь не сомневаться – есть еще одна «ветка». И, боюсь, не самая пушистая, судя по тому, что со мной там сделали, – кивнул я на свою перевязь.

– Думаешь, он поэтому и гонялся за мной с пистолетом?

Я пожал плечами.

– По идее, влияние его реальности не должно на нем сказываться… хотя я теперь ни в чем не уверен. Даже в себе.

– Ты меня так лучше не пугай, – покачал головой Виталик. – Мне от тебя деваться некуда – сам видишь…

– Не волнуйся, я совсем не агрессивен – у нас там вообще народ умиротворенный.

– Что делать-то будем? – помолчав, тревожно взглянул на меня Кегля. – Ты знаешь, я тут подумал… и понял, что нельзя нам больше сложа руки сидеть. Ведь мы одни здесь понимаем, что у нас проблемы, но проблемы-то не только у нас…

Готовность Виталика ступить на героическую стезю «спасителей человечества» меня, конечно, умилила, но скептической усмешки не вызвала, поскольку параллельные морально-нравственные процессы давно успели свить себе гнездо в моей собственной голове, так что я и не пытался возражать…

Однако чем мы располагали для подобного демарша? Инструментальной базой в виде магического приспособления, висевшего на моей шее? Это приспособление обладало сомнительным достоинством, позволяющим кочевать с ветки на ветку болезненно разветвившейся реальности, и что с того?…

– Помнишь, Ирка говорила, что нашла медальон в моем тайнике, и я тогда удивился? – спросил я.

– Удивился?

– Ну, мой дублер… Видимо, медальоны и сами по себе могут перемещаться, если их без присмотра оставить. Иначе как это объяснить? Третий «я», который получил медальон от старика, спрятал его, а «второй» нашел. И сразу же коллекционером заделался… Жалко, что он бумаги сжег.

– Какие бумаги?

– Сопроводительные, – ухмыльнулся я, сделав хороший глоток текилы. – По-моему, нам нужно собрать все медальоны.

– Зачем?

– Во-первых, это просто логично – если на каждую реальность свой медальон приходится, то, возможно, собрав их вместе, мы что-то изменим: такая идея сама собой напрашивается. Ольга видела моего двойника почти перед самой его гибелью. Она говорила, что он очень хотел получить твой медальон – либо у него возникла такая же идея, либо он знал больше, чем мы… А он мог знать – у него же были те бумаги… Да и этот, «третий» – тоже, кажется, медальоны собирает: он же хотел у тебя «брелок» отобрать.

– Но у меня же нет!

– А откуда ему об этом знать? Он, как и мы, может только догадываться. Хотя знает он, наверно, больше всех, раз у него в тайнике бумаги были припрятаны.

– Так он же… Это ведь он, наверно, медальон из могилы выкопал?.. Больше вроде некому, если три реальности… Или это «я»?..

– Ты?.. Теоретически возможно… Только как бы «тебе» до медальона добраться удалось? Смотри! Один медальон – «мой». Если я куда-то перемещаюсь, то перемещаются и мои дубли. Твой медальон лежал в могиле. Третий – у Насима. Каким образом твой третий дубль мог навестить могилу второго? Допустим, воспользовался медальоном Насима… Ты ведь с моим медальоном свинтил тогда из ванной – значит, они взаимозаменяемы… Теперь… Что мы знаем о «Насимах»? Один вроде бы мертв. Про двух других нам ничего не известно. Надо бы еще разок во Францию позвонить… Ну, положим, попал в руки твоему дублю медальон Насима, и он добрался до «вашей» могилы. Тогда, по идее, ты бы тоже переместился в другую реальность, но ты ведь, кажется, никуда не перемещался после своих похорон? Кроме того случая, когда экспериментировал с моим медальоном… Получается, что твой дубль не мог забрать медальон из могилы. Его мог забрать либо Насим, либо мой дубль… либо вообще кто-то посторонний. Зачем кому-то постороннему лезть к вам, оборотням, в могилу – я себе плохо представляю…

– Я мог и не заметить, что перемещался, – возразил Кегля. – Ты ведь тоже поначалу не замечал… Или ночью, например.

– Мог, – вздохнув, согласился я: моя логика легко трещала по швам под давлением банальных неопределенностей. Неопределенностям вообще свойственно нарастать, как снежный ком, стоит только допустить хотя бы одну из них в рассуждения. А логике и в одной-то реальности сильно доставалось от диалектики, а уж трех для нее явно было многовато. Но я больше полагался на интуицию и в более связные времена. Логика ведь только ее служанка… хотя и не только ее.

– И все же это маловероятно, – рассудил я, заглушая сомнения текилой. – В любом случае, надо бы навестить этого охотника, который тут пальбу устроил…

– Что-то мне не хочется, – поежился Кегля.

– Я тебе и не предлагаю, – пожал я плечами. – Но помни – если я отсюда убываю, то кто-то прибывает…

«И кого же я, в таком случае, навещать-то собираюсь?» – сообразил я.

– Придется мне тогда на это время где-нибудь укрыться, – параллельно поделился своими заботами Кегля. – Хотя от тебя трудновато укрыться…

«А может, оно и к лучшему, что меня не будет дома, когда я заявлюсь к „себе“ в гости? – продолжал соображать я. – Наверно, не очень приятная вышла бы встреча…» Легкий холодок пробежал у меня по спине от этой шизофренической идеи…

И все же стоило рискнуть ради информации. Она ведь нынче самый ценный товар, или уже нет? Почем, интересно, можно сплавить хотя бы то, что мы с Кеглей знаем?.. И кому?.. И что нам, собственно, известно, если не брать в расчет тот наивный лепет, из которого мы с Виталиком сплели себе новую «концепцию» бытия, в котором теперь и обитали, как умели?..

Как бы паршиво ни был устроен этот мир, человеку почему-то всегда требовалось иметь при себе его сокровенную концепцию – пусть самую нелепую, лишь бы хоть как-то сходились концы с концами. И нелепости обычно громоздились в самых ключевых местах, там, откуда берут свое начало таинственные истоки бытия.

На самом деле человеку, естественно, хотелось бы видеть простую и ясную картину мира, но почему-то до сих пор ему так и не удалось добиться этой заманчивой ясности.

Подкупающий своей определенностью материализм, очень эффектно разгонявший поначалу туманы мистики, в погоне за ускользающим смыслом и сам постепенно втянулся в такую же недоступную простым смертным концептуальную мглу. Простым смертным оставалось только верить в него, не понимая уже почти ни слова из того, о чем вещают ученые, – точно так же, как раньше им приходилось верить в Бога, полагаясь на слова священников и оставляя на их разумение таинственную суть противоречивых, а иногда и попросту немыслимых догм. Но если каббалистические формулы физиков могли хоть как-то ограничить потоки домыслов, то чем ограничивались эти потоки в менее рациональные времена? Таким ограничителем могла стать разве что эстетика, и, вероятно, неспроста: красота теории – свидетельство в пользу ее истинности, так ведь? Во всяком случае, подобного мнения придерживался господин Каргопольский…

Когда-то люди взвалили свое мироздание на спины трех гигантских китов. Вряд ли это обрадовало несчастных животных, но определенная эстетика тут угадывалась. Я, собственно, всегда так и думал, что это лишь красивая картинка – потуги первобытных эстетов. А если обозвать эту картинку метафорой? Вроде вполне безобидное словечко, но насколько оно утяжеляет «конструкцию»… Форма, наполненная содержанием, – как, наверно, выразился бы Каргопольский… К метафорам Игорь Моисеевич относился более чем серьезно… Трудяги киты явно несли на себе еще и символическую нагрузку. «Наш с Кеглей» расколотый мир тоже ведь имел в своем основании некий «стихийный» триумвират, собранный печатью в кольцо. Только эти киты вдруг взбунтовались, и каждый рванул в свою сторону… Однако, в каком-то смысле, это действительно был только «Наш с Кеглей расколотый мир», поскольку все остальные его обитатели благополучно дрейфовали в избранных китами направлениях, не чуя беды, и только у нас беспомощно «разъезжались ноги» над пропастью. Откуда же тогда кому-то стало известно про «китов»? Из ночных кошмаров?.. Архетипы?

– Помнишь, я тебе про эксперимент и наблюдателя говорил? – спросил вдруг Виталик, понуро прокручивая на столе свой стаканчик с текилой.

– Смутно, – сознался я, удивляясь, как Кегле еще удается думать о всякой чепухе…

– Это нас напрямую касается, – укоризненно взглянул на меня Виталик.

– Какой еще эксперимент? – вздохнул я. – Типа мы с тобой лежим, пристегнутые к койкам с пучками проводов в головах? Очень заманчиво…

– Да я не о том, – отмахнулся Кегля. – Я тут про квантовую физику кое-что почитал…

– Молодец… И как? Легче стало?

– Кажется, наш случай вполне можно объяснить и с научной точки зрения, – заявил Виталик.

– С научной точки зрения? – скептически откликнулся я. – И никакой мистики?

Похоже, я успел настолько проникнуться мистическими обстоятельствами нашего положения, что от материализма меня потихоньку начинало коробить: удивительная метаморфоза…

– Мистика тоже укладывается в концепцию, – пояснил Кегля.

– Ну расскажи.

– Оказывается, есть такая гипотеза в квантовой физике – многомировая интерпретация Эверетта. И она, вроде бы, наиболее внятная на данный момент. Во всяком случае, не противоречивая. Но и самая радикальная, относительно привычного восприятия.

– Красивая? – поинтересовался я.

– В смысле? – не понял Кегля.

– Ладно, проехали…

– Суть в том, что квантовый мир… – начал было Виталик и осекся: потрепанного вида мужичок в синей рабочей спецовке с двумя полными кружками пива в руках остановился возле нашего столика.

– Сяду, ребятки, – заявил он и решительно опустился на свободный стул, водрузив кружки перед собой.

– Зачем?.. – удивился Кегля, оглядевшись по сторонам: но свободных столиков в зале действительно не осталось.

– Пообщаться, – невозмутимо пожал плечами мужичок. – Бутырский, – представился он, протянув Виталику сухую жилистую руку землистого оттенка.

– Кеглин… – назвался слегка опешивший Виталик, пожав протянутую руку.

Мне тоже пришлось пройти через эту процедуру: рука у Бутырского оказалась на удивление крепкой…

Некоторое время мы сидели молча, но наш новый знакомый, кажется, и не собирался развивать свою инициативу.

– Так вот… – решился наконец досказать свою мысль Кегля. – Суть в том, что квантовый мир – это фундаментальная основа реальности, – деревянным голосом поведал он. – Квантовый мир первичен по отношению к нашему, обычному… – Взмахом руки Виталик небрежно очертил пространство бара, дав понять, насколько наш «обычный мир» ничтожен в таком сравнении. Вероятно, он рассчитывал, что и Бутырский осознает – в квантовом мире ему уютно не будет…

Однако Бутырский оказался не так прост. Он с видимым наслаждением осушил полкружки пива, закурил папироску и принялся молча слушать, что излагает Виталик, не выказывая никаких признаков скуки.

Кегля на какой-то момент сбился с мысли, но сосредоточился и продолжил:

– В квантовом мире потенциально содержится бесконечное количество таких миров, как наш. …Из которых мы и выбираем себе наиболее подходящий. Причем миры эти могут быть и совершенно фантастическими, главное, чтобы они были вообразимы, даже с нарушением привычных нам физических законов… Поэтому и мистика становится возможной.

Бутырский оставался невозмутим…

– Стоп… – сказал я, осознав, что оппонент Виталику все же необходим. – Что значит выбираем?

– Это не я придумал. За что купил – за то и продаю… – напомнил Кегля. – Но принцип такой: сознание наблюдателя определяет, в каком мире он оказывается в каждый последующий момент.

– А наблюдатели – это мы?

– Наблюдатели – все… Любое сознание – это наблюдатель.

– Тонко подмечено, – одобрительно кивнул Бутырский, пыхнув папиросой: он явно никуда не торопился.

Кегля посмотрел на него, умиротворенно щурясь: похоже, наш «ненавязчивый» собеседник сумел подкупить его этой короткой ремаркой.

– И как мы выбираем эти миры? – вернул я Кеглю в русло ущербной реальности.

– А на этот вопрос ответа пока нет, – пожал он плечами. – Хотя есть версии… Есть предположения, почему нам кажется, что мы ничего не выбираем. Или, по крайней мере, не выбираем какие-то необычные миры… А могли бы выбрать себе какой-нибудь чудесный мир, – мечтательно вздохнул Кегля.

– Так нам только кажется, что мы ничего не выбираем? – поинтересовался я. – А на самом деле все-таки выбираем…

– Все миры существуют одновременно – значит, одновременно существуют и все варианты выбора… – пояснил Виталик. – И наше сознание присутствует во всех мыслимых вариантах. Но «оживляем» мы только один.

– Что-то ты мудришь, – покачал я головой. – Зачем тогда вообще было городить этот огород со многими мирами, если все равно выбираем мы только один… Получается та же хрень, только с перламутровыми пуговицами… И зачем такая концепция могла понадобиться физикам? К чему все так усложнять? Это еще в нашем случае могло бы быть актуально, но они-то с такой ситуацией не сталкивались.

– В том-то и дело, что они эту гипотезу подтянули совсем по другим причинам: иначе им не удается разрешить противоречия между квантовой механикой и классической. А кроме того, получается вовсе не то же самое: если бы мир был один, у нас бы не было возможности попасть в какой-то другой мир, с другими «параметрами».

– Так ведь и не было такой возможности, – заметил я. – Во всяком случае, пока это с нами не случилось… Только я все равно ничего не выбирал – тут уж ты меня никак не убедишь… То, что параллельные миры существуют, я и так уже понял. По крайней мере теперь.

Я покосился на Бутырского, но его мое заявление, похоже, ничуть не смутило, и я расслабился.

– Но то, что мы их сами выбираем, – тут неувязочка выходит, – заключил я.

– Да в этом-то вся и суть, – возразил Виталик. – На этом концепция и построена. Просто, как правило, наше сознание выбирает привычный мир, с привычными параметрами – видимо, ему так легче… Но все это, естественно, должно еще и выглядеть связно для нас. Привычка восприятия, понимаешь?

– Понимаю, чего ж тут не понять… Не понимаю только, каким образом мы оказались в такой заднице. Привычка восприятия подвела? И почему именно так все получилось – какие-то «отростки» аномальные повылезли… Почему нас кидает из одного мира в другой? И при чем тут медальоны?

– Я не говорил, что эта концепция объясняет все детали, – заметил Кегля, – я только сказал, что она может объяснить все с научной точки зрения. Наше сознание каким-то образом выбирает себе миры – вот что самое главное. А уж как оно это делает и почему – вопрос отдельный.

– Все так запутанно… – вмешался таки Бутырский, участливо покачав головой, и снова основательно приложился к своей кружке.

– Что-то не понятно? – вежливо откликнулся Кегля: видимо, наш покладистый собеседник настолько подкупил его своим кротким вниманием, что он позабыл о сложностях местных «контактов».

– Да нет – просто запутанно… – пожал плечами Бутырский. – Таков уж квантовый мир.

– Вы имеете в виду… квантовую запутанность? – удивленно уставился на него Кегля.

Бутырский кивнул.

– Запутанные состояния? – недоверчиво переспросил Кегля.

– Они, родимые, – подтвердил тот. – Все так неопределенно, а тут – бац! – измерение… Вот тебе и редукция волновой функции… И такая вот хрень… – явно подражая Виталику, Бутырский пренебрежительно очертил пространство бара кружкой с остатками пива. – И все мы тут по сути одинокие коты Шредингера – ни живы, ни мертвы…

– Простите, а вы кто? – окончательно растерялся Кегля.

– Бутырский… – мягко напомнил наш мимолетный знакомец. – Игнат.

– Игнат!… – послышался радостный голос откуда-то из дальнего угла бара, где пировала оживленная компания. – Иди к нам!

Бутырский махнул компании рукой, допил кружку, подхватил вторую и поднялся из-за стола:

– Так что наш мир, парни, – это химера, – заключил он. – Результат наблюдения. Да и то предвзятого… Удачи на дорогах.

Мы с Кеглей молча проводили его взглядами, пока он ловко петлял с кружкой между столиков, добираясь до своих.

– Гонит? – поинтересовался я у Кегли, как у специалиста.

– Нет, – покачал головой Кегля, – он все правильно говорит.

– Да ладно… – отказался верить я. – Он же ахинею какую-то нес… А ты его еще и подначивал.

Но Виталик проявил настойчивость:

– Ты просто не знаком с вопросом, – заметил он.

– С каким вопросом?.. – Я нахмурился: очень мне не хотелось думать, что я теряю своего единственного друга здесь, но Бутырский с Кеглиным определенно спелись…

– С квантовой физикой.

– А коты тут при чем? – возмутился я. – Шредингера…

– Был такой, – спокойно подтвердил Кегля.

– Шредингер?.. Или кот?

– Оба.

– А редукция?

– Волновой функции?

– Вот именно…

– Если я стану тебе объяснять, – вздохнул Кегля, – это может затянуться надолго.

– А сам-то понимаешь? – ехидно спросил я.

– Все, что я хотел тебе сказать, я сказал, – отрезал Виталик.

– Не похож он на физика…

– Много ты физиков знаешь? Тем более местных… Давай лучше выпьем.

На это у меня возражений не нашлось.

Глава двадцать седьмая

Я оценил проделанное Кеглей исследование, но этот ликбез по квантовой физике, кажется, только еще больше все запутывал. Если Виталик был прав, то физика вовсе не избавляла нас от мистики, зато великодушно отменила все ограничения на количество реальностей, с которыми мы могли столкнуться…

Так где же теперь искать истину, пусть не научную – обыкновенную правду, на которую можно опереться? Здесь правды нет – это мы вроде как выяснили… Ну а там, где Истина теперь повелевала? Имелись ли там ответы на мои вопросы?.. Очевидно, имелись… на все вопросы. Один ответ на все вопросы и, видимо, правильный… Там уже никого не интересовали мелочи – такие как информация. Информация и Истина все же разные вещи. Но мне пока нужна была просто информация, с истиной я торопиться не хотел: из «зоны» Истины, кажется, не было возврата, пусть даже никому и в голову не приходило возвращаться оттуда… Меня эта «мелочь» настораживала.

Был, конечно, еще вариант… Наверно, не самый сладкий, но правда ведь бывает и горькой. Так, может, на другой стороне правды больше?

Господи, как же я увяз в этом мистическом болоте… Я совершенно не понимал, во что можно верить, а во что нет. Но решать-то все равно нужно было чисто практическую задачу – как склеить обратно этот расколовшийся мир, вот и все… Мне нужен просто «клей», а не его загадочная формула…

Я выпил немного текилы, взглянул на Виталика и чуть не поперхнулся… Хорошая текила… Лицо моего друга так исказилось…

Я даже стопку не успел поставить, как его кулак взмыл у моей скулы. Я попытался уклониться, но он все же зацепил меня, опрокинув навзничь вместе со стулом: масса у него была приличная, да и внезапность сыграла свою роль. Я хотел встать, но он уже навис надо мной, оскалившись и угрожающе сжимая кулаки. Его искаженное лицо дыбилось недельной щетиной, и разило от него так, что никакая текила не могла нести за это ответственность. Я ударил его ногой в пах, откатился в сторону и поднялся на ноги. Он взвыл и бросился на меня снова, но теперь уж я был готов и благополучно встретил его с правой, хотя он так и норовил поднырнуть со стороны моей перевязи. Он грузно осел на пол, хватаясь руками за столик. Тот покосился под его весом и с грохотом упал набок. Конечно, это был не Кегля, да и откуда бы в Кегле столько прыти… Куда-то меня опять занесло… С чего только этот тип на меня бросается? Чем я ему-то не угодил?..

Не знаю, насколько эффектно выглядела моя экстренная посадка за столик этого психа, и заметил ли тут, вообще, хоть кто-нибудь, что я прибыл из «другой вселенной», но возгласов удивления я не слышал. Какие-то совершенно немыслимые свойства медальона продолжали хранить меня от публичного разоблачения, ведь даже атаковавший меня сосед скорее был чем-то разъярен, чем озадачен…

Но наш поединок все же не остался без внимания, и взгляды публики были прикованы ко мне, хотя аплодисментов я так и не дождался. Народу в баре явно поубавилось, и ни одного мало-мальски приветливого лица я не увидел. Может, тут все симпатизировали этому славному малому, моему соседу по столику?.. Вот это я «выбрал» себе мирок, если верить квантовым изыскам Кегли. И как это меня угораздило?

Я поставил на место стол и поднял с пола стопку из-под текилы: судьба подарила ей вторую жизнь. Мимо прошмыгнула разбитная официантка с подносом, смерив меня презрительным взглядом…

Мужчин в баре было значительно больше, но дамы все же присутствовали, хотя это нисколько не смягчало той напряженной атмосферы, которая здесь явственно ощущалась. Кроме того, тут, кажется, не очень-то чтили кодекс: у парня, оседлавшего барный стул возле стойки, из-за голенища сапога торчала рукоять ножа, а тип, который в одиночестве гонял шары на бильярде, откровенно носил за поясом револьвер. Остальные посетители вроде бы не выставляли ничего напоказ, но почему-то у меня было такое чувство, что они скромничали… «И куда же меня на этот раз забросило? – подумал я. – Уж точно не в мой утренний святочный сон…»

Парни, которые тут угрюмо напивались, попасть в рай определенно не рассчитывали, зато, наверно, с удовольствием бы туда кого-нибудь отправили… В общем, обстановка здорово смахивала на вертеп. Однако я вроде именно сюда и собирался наведаться?..

Сунув руку за пазуху, я нащупал медальон – возможно, мне стоило отложить визит и выбрать более подходящее место… и время. Однако медальон, похоже, снова не желал мне подчиняться. Странно, в последнее время он вел себя довольно покладисто…

Было бы, наверно, забавно понаблюдать за местными ковбоями, имея надежный путь к отступлению. Они и в самом деле выглядели колоритно. Не только мой агрессивный сосед по столику щеголял недельной щетиной – большинство присутствовавших тут придерживалось этой брутальной моды. Насколько же нарочито ощетинилась жизнь в этой гостеприимной реальности – прям кино. Разве что ковбойских шляп не хватает…

Никто пока не сказал мне ни слова. У меня даже закралась надежда, что кино это немым и останется. Очень хорошо… Пусть этот выразительный безмолвный кадр сохранится в моей памяти яркой романтической картинкой…

Я покосился в сторону выхода, и тут же вспомнил, как еще каких-то полчаса назад похожий маневр просчитывал Кегля, в надежде избавиться от моего общества…

– Эй… – окликнул меня из-за стойки бармен, разрушив мои надежды на бессловесный формат «вестерна». – Ты забыл заплатить за выпивку… и стакан…

Насчет выпивки вопрос был, конечно, спорный, а вот спасенный мной стаканчик откровенно красовался на краю стола. Однако затевать спор в подобной ситуации, тем более – с рукой на перевязи, показалось мне неразумным. Зато карманы мои были битком набиты деньгами, собранными в более благонравных местах, так что я решил вести себя примерно.

– Сколько с меня? – бодрым тоном уточнил я.

– А сколько не жалко? – ухмыльнулся бармен. – Ты вроде текилой угощался. Пойло недешевое…

– Сколько?.. – повторил я, подходя к стойке, и сунул руку в карман.

– Что там у тебя? – настороженно прищурился он и приподнял над стойкой ствол дробовика, демонстрируя огневую мощь.

– Все в порядке, – кисло улыбнулся я, вытащив мятую пачку денег.

– Да ты у нас на бобах, – повеселел он. – Так бы и сказал…

Дробовика я, кажется, мог больше не опасаться, а вот среди публики явно возник нездоровый интерес к моей наличности. Даже одинокий бильярдист прервал свою игру. Они все переглядывались между собой, и стало ясно, что посторонних в заведении нет, кроме меня, конечно…

Я положил на стойку купюру, а остальные деньги сунул обратно в карман. Купюра тотчас исчезла под прилавком, и сдачи мне не предложили. Я безропотно вздохнул и направился к выходу, стараясь выглядеть как можно более раскованно.

– Эй, мужик! – окликнул меня кто-то. – А че ты нас не угостил?

– Во-во! – с энтузиазмом присоединился еще один голос. – Нехорошо получается… Драку устроил, испортил вечер… А как насчет компенсации?

До дверей мне осталось лишь несколько шагов, и я не намерен был останавливаться…

– Оглох, что ли? – рявкнули сзади. Меня так и подмывало обернуться, но я не стал этого делать. Я упрямо двигался к выходу, пестуя иллюзорную надежду, что за порогом я вдруг окажусь недосягаем. Тешить себя иллюзиями не в моих правилах, но уж больно не хотелось принимать участие в той мутной игре, которая тут намечалась, да еще и брать на себя роль, которую они мне готовили.

Грохот разбитого стекла и лавина осколков, осыпавшихся на керамический пол, встретили меня у самых дверей. Я рефлекторно пригнулся, прикинув, что следующая пуля вряд ли будет такой же неуклюжей, но оказалось, что никто в меня не стрелял: сквозь разбитую стеклянную дверь внутрь ввалились двое. Сцепившись в яростной схватке, они покатились по усеянному осколками полу. Трудно было что-либо разобрать в стремительном мельтешении их тел и конечностей. Послышался отчаянный, пронзительный визг, и я понял, что, по крайней мере, одно из тел в этом неистовом торнадо, бушевавшем на полу, принадлежит даме. Кажется, спарринг-партнер дамы так вовсе не считал: он явно был убежден, что тело дамы принадлежит ему, и яростно отстаивал свое право собственника…

Пока завсегдатаи, увлеченные этим захватывающим поединком, сгрудились вокруг поля боя, я незаметно скользнул на задний план и оказался за спиной у бильярдиста. Он стоял, опираясь на кий, и сладострастно ухмылялся. Я чуть навалился на него, будто через его плечо пытался получше разглядеть происходящее, и тем временем аккуратно потянул за ручку револьвера, торчащего у него из-за пояса. Он, кажется, ничего не заметил, но мне уже было все равно: оружие попало ко мне в руки, и теперь уж я его не выпущу…

Дама в конце концов выбилась из сил, и кавалер сумел оседлать ее и схватить за руки. Она теперь только крутила головой из стороны в сторону, разметав по грязному полу гриву волнистых каштановых волос. Все ее лицо покрывали синяки и ссадины, но я обратил внимание, что на нем нет ни малейших следов макияжа. Однако, и в отсутствие характерной для слабого пола боевой раскраски она была привлекательна. Пока эти эстетические подробности отстраненно фильтровались в моей голове, я вдруг осознал, что как-то странно на все это реагирую. Я понял, что наблюдаю за этой жуткой сценой в таком ракурсе, словно она меня вовсе не касается: словно я, действительно, сижу где-нибудь в кино, равнодушно просматривая второсортный триллер с вымученным сюжетом. Но дело-то обстояло вовсе не так! У меня на глазах какой-то ублюдок избивал женщину и, похоже, намеревался ее изнасиловать… А завсегдатаи бара собрались вокруг поглазеть на этот спектакль: они стояли, ухмыляясь, и, вполне возможно, сами были не против в нем поучаствовать… А я-то как затесался в их ряды?..

Меня охватил озноб, как тогда – в обездвиженном призрачном городе.

В моей руке теперь был револьвер, и я почувствовал необычную, почти эйфорическую легкость во всем теле, когда навел его на ублюдка, словно искушение убить его возбудило во мне какой-то болезненный азарт, наполнивший меня свежими силами… И только эта подозрительная эйфория, которой я никогда прежде не испытывал, заставила меня сбросить палец, готовый спустить курок. Я сообразил, что не просто не владею собой – мною пытается завладеть что-то еще… И это уже не в первый раз.

Пронзительная боль в спине вывела меня из ступора. Я приглушенно охнул и обернулся: мой неугомонный застольный противник вновь ожил… Словно кукла-неваляшка, этот тип, покачиваясь, стоял позади меня. С довольным оскалом, он медленно вытянул нож из моих ребер. Нож был тупой – обычный, столовый, – но этот кретин вогнал его в меня со всей дури, и, судя по довольному виду, его вполне устроило такое садистское оружие. Он замахнулся снова, намереваясь довести дело до конца, но я с разворота саданул его гипсом в лицо и еще раз – уже револьвером. Это помогло…

Ощущая горячую липкую влагу, пропитавшую рубашку, я схватился за медальон – и опять напрасно. Видно, Фортуна окончательно отвернулась от меня…

Никто ничего не заметил: все были поглощены происходящим на полу. Их колоритные, заросшие щетиной лица больше не вызывали у меня наивных романтических ассоциаций: у ковбоев ведь имелся какой-никакой, но кодекс чести. Они могли даже блеснуть благородством, если подвернется случай. И уж точно – они бы вступились за даму…

Здесь все обстояло иначе. Я видел вокруг лишь пускавших похотливые слюни самцов да нескольких азартных, кровожадных самок, готовых сделать ставку на победителя.

А «победитель» рвал на девушке одежду. Девушка больше не сопротивлялась и не кричала. В этот момент мы впервые пересеклись с ней взглядами, и она сразу же «вычислила» меня… и больше не сводила с меня глаз… Мгновенная перемена, которую я наблюдал, ошеломила меня: отчаяние в ее глазах вдруг сменилось какой-то совершенно непостижимой отрешенностью, словно происходящее больше ее не касалось… зато касалось меня, раз уж она меня обнаружила… Вот это действительно была ставка… Она ставила на «аутсайдера»… У нее, конечно, не было выбора, но похоже, она нисколько во мне не сомневалась…

«Откуда она тут?!» – поразился я и направил револьвер в голову «победителя». Никакая эйфорическая легкость меня больше не смущала, и я спустил курок безо всякого «принуждения».

Пуля прошла навылет, вышибив из «победителя» изрядную порцию его звериных мозгов… Он медленно завалился набок, и девушка тут же выскользнула из-под него. Она вскочила на ноги, тревожно озираясь по сторонам. Но на нее никто уже не смотрел: все смотрели на меня…

В том суетном и бестолковом, но вполне безопасном мире, где мы с Кеглей нашли себе пристанище, я изо дня в день видел вокруг тысячи пустых глаз. Мы трепыхались там, словно две злосчастные рыбешки, выброшенные на берег, но никто нас будто и не замечал… Зато тут меня заметили сразу… И глаза этих ковбоев пустыми вовсе не были. Они определенно знали, что я отличаюсь от них, и, видно, знали еще до того, как я сам «отличился». Похоже, это знание коренилось в них на инстинктивном уровне. Они только не знали, чем именно я от них отличаюсь, и это их явно беспокоило… Я стоял, окруженный стаей хищников, готовых разорвать меня, но что-то их сдерживало. И я вовсе не был уверен, что только револьвер в моей руке…

Глава двадцать восьмая

Нас все же выпустили без боя… Может, я плохо разбирался в повадках хищников? Ведь они не хотели нас отпускать, совсем не хотели… Они высыпали вслед за нами на улицу и молча наблюдали, пока мы не повернули за угол на ближайшем перекрестке. Девушка шла рядом со мной, глядя себе под ноги, но, как только мы скрылись с глаз, она судорожно вздохнула, словно вынырнула из воды, и пристально посмотрела на меня.

– Я сделаю для вас все, что захотите, – тихо сказала она, и сказала таким тоном, что я испугался, – ее слова мне придется воспринимать буквально. И речь явно не шла о плотских материях, в качестве безыскусной женской благодарности. Однако не было в ее словах и никакой сентиментальности – уж слишком истово они прозвучали, словно клятва. Похоже, девушка решила целиком вверить свою судьбу в мои руки… А готов ли я к такому повороту?..

На вид ей было лет двадцать пять. Вероятно, она одевалась со вкусом, только теперь одежда свисала с нее клочьями. Однако ни рваная одежда, ни кровоподтеки на лице не могли скрыть ее привлекательности: просто удивительно, насколько трудно исковеркать ниспосланную Богом красоту. У нее были широкие скулы и довольно резко очерченный рот, словно «художник», писавший это лицо, был категорически уверен в своем таланте. Еще он размашисто добавил ей выступающий подбородок, а глаза нарисовал большие, пепельно-серые. Волосы она, конечно, могла бы покрасить и сама, но думаю, что и этот глубокий каштановый цвет выбрал все тот же живописец. Не уверен, есть ли в небесной канцелярии подобные должности, но если да, то ей явно повезло с этим парнем – у него уж точно был талант от Бога…

Небо тут хмурилось не меньше «нашего», но улицы были почти безлюдны. Неподалеку дымился остов сгоревшего автомобиля. В общем, обстановка в городе здорово смахивала на ту, что я обнаружил в «обители праведников», если только тучи разогнать… Очень похожее запустение. Однако к переезду на небеса тут явно не готовились – скорее рассчитывали поспеть на вечеринку в аду…

– Как вас зовут? – спросил я.

– Юлия, – сказала девушка, и по моему телу прошла мгновенная дрожь: я, наконец, понял, отчего мне так знаком этот голос, и почему он так волнует меня… Она, конечно, слегка охрипла после всех этих отчаянных визгов, но интонации… И как это я не догадался сразу…

– Валентин… – несколько напряженно представился я. – А что тут у вас происходит, Юля?

– У вас?.. – покосилась она на меня. – Вы приезжий?

Юлия определенно не учитывала квантовые эффекты… Во всяком случае, эта Юлия.

– Можно и так сказать, – кивнул я.

Она печально вздохнула:

– Беспорядки.

– В связи с чем?

– Не знаю… Как-то все неожиданно началось…

– А что милиция?

– Милиция? – Она взглянула на меня как на ребенка. – Они вооружены лучше всех… только военные ужаснее… Но военных тут пока мало. Говорят, в Москве военные правят.

– Правят?.. Хунта, что ли?

Юлия пожала плечами:

– Объявили мобилизацию.

– Порядок хотят наводить? – заинтересовался я.

– Да вы что… – Она снова удивленно покосилась на меня. – Воевать они собираются. Из какой это глуши вы, интересно, приехали?..

Я оставил этот вопрос без ответа.

Вскоре мы добрались до Кирочной. Тут движение было активнее – то и дело мимо проносились автомобили, хотя их все равно было на порядок меньше, чем раньше. Светофоры не работали. Прохожих тоже было немного, и все они куда-то отчаянно спешили, но при этом явно старались держаться от нас подальше, некоторые даже переходили на другую сторону улицы. Однако никаких «сбившихся в стаи голодных волков», как можно было бы вообразить… Никто даже глаз не поднимал. В общем, забавно все это выглядело, будто игра какая-то… Но я понимал, что забавного тут явно ничего нет, уж скорее что-то зловещее…

В нескольких сотнях метров впереди я разглядел группу из нескольких человек, которые двигались в том же направлении, что и мы. У одного из них на плече висел автомат, хотя все они были в гражданском.

– Не будем спешить, – предложила Юля: она тоже заметила эту группу. Мы пошли медленней. Никто нас не обгонял, и, учитывая то обстоятельство, что все тут вроде куда-то торопятся, это показалось мне немного странным. Однако, обернувшись, я обнаружил, что за нами плетется целая вереница прохожих с отсутствующими взглядами – совсем как стая крыс, зачарованных волшебной дудочкой Нильса… Только тут до меня дошло, что я все еще держу в руке револьвер, и смиренная вереница сограждан, похоже, зачарована именно этой шестизарядной дудочкой.

Я сунул револьвер в карман, и обстановка немного разрядилась. Пожилой мужчина из числа моих невольных провожатых даже печально улыбнулся мне, но тут же отвел взгляд, испугавшись, что позволил себе лишнее. Они все дружно засуетились и быстро прошмыгнули мимо нас. Я понял, что мой запоздалый миролюбивый жест никого из них не успокоил. От людей буквально веяло страхом, и во мне вновь всколыхнулись сомнения: действительно ли я делаю то, что необходимо? Мне ведь опять пришлось убить человека… Я опять, в который уже раз, умудрился походя нарушить свою клятву… Но был ли у меня выбор? Выбор?.. – Я подозрительно покосился на Юлию. – Этому, что ли, выбору я должен был научиться?..

Девушка смотрела на меня доверчивым взглядом. Она явно не ведала ни о моих сомнениях, ни о наших с ней телефонных переговорах… Да и погода к этому не располагала… Однако и насчет «выбора» я, кажется, зря переживал – не было у меня никакого выбора… Здесь точно не было…

* * *

В подъезде стояла оглушительная тишина, словно дом был давно заброшен. Может, так оно и есть? Подсознательно стараясь не нарушать этой устоявшейся тишины, мы поднялись на второй этаж и остановились у дверей моей квартиры. Юлия не спрашивала, куда мы идем, – видимо, она и вправду решила во всем полагаться на меня. Такое доверие, конечно, трогало, но… Разве я способен ей помочь? Не говоря уже о том, что в любую минуту я мог просто исчезнуть – и не только из ее жизни, но и из ее мира… И это будет выглядеть как форменное свинство, по крайней мере, с ее точки зрения…

Дверь я открыл без хлопот: моего воинственного двойника, видимо, не особенно беспокоило, что у меня есть ключи от квартиры. По сути, он был прав: я ведь мог попасть туда, и не выходя из дома…

– Вы тут живете? – спросила Юлия.

– Не совсем, – сказал я, с интересом окинув взглядом гостиную. Все было почти так же, как у меня, разве что порядка побольше. Правда, на месте ниши с книжными полками тут на стене висела картина. Ее кричащие тона могли бы посоперничать в насыщенности с рекламным постером, но это не напрягало… наверно, потому, что в ней не ощущался тот продажный дух времени, которым обычно разит от рекламных постеров… От этой яркой как летний полдень картины веяло чем-то совсем другим – наивным и искренним, способным пробудить в человеке радость, не замешанную на навязчивом желании потреблять. Это была копия Клее – он мне всегда нравился… Хотя я не настолько разбираюсь в живописи, чтобы отличить копию от оригинала. Однако в моей гостиной таких картин не было. Впрочем, у меня вообще не было картин…

– Вы военный? – спросила Юлия.

– Почему вы так решили?

– Не знаю… Мне почему-то кажется, что вы воевали. Нет?

– Совсем чуть-чуть… Что меня выдало? След от фуражки? – насмешливо поинтересовался я.

– Нет, – улыбнулась она, – просто вы ведете себя так…

– Как военный?

– С оружием умеете обращаться. Хотя вроде не бандит. Действуете уверенно, опасность трезво оцениваете… Знаете, как на улице себя вести.

– А как нужно вести себя на улице?

Она вздохнула.

– Вы ведете себя как профессионал, как будто вам привычна такая обстановка.

Я пожал плечами.

– Может быть, вы и правы, не замечал за собой…

– Боже мой! – воскликнула вдруг она. – Вы же весь в крови! – И, задрав на мне фалду пиджака, принялась изучать мою спину.

Едва не вывернув себе шею, я попытался сделать то же самое, но ничего не разглядел, кроме бурого пятна на рубашке.

– Что там, серьезные проблемы?

Как ни странно, чувствовал я себя совсем даже неплохо и боли в спине практически не ощущал. Вероятно, доза адреналина, полученная мной за сегодняшний вечер, послужила отличным обезболивающим.

Она резким движением разорвала рубашку и склонилась к ране.

– Колотое ножевое… не очень глубокое… внутренние органы, видимо, не задеты, но все же рана опасная… – уже более спокойно сообщила она.

– Откуда вы знаете? – удивился я. – Вы бывший военный?

Она усмехнулась.

– У вас найдутся перевязочные материалы и… йод? Или хотя бы водка?

– Надо посмотреть в аптечке, – пожал я плечами и тут же ощутил боль, которая так благосклонно и долго о себе не напоминала…

Юлия нашла аптечку и вытряхнула все ее содержимое на стол. Хотя аптечка была не моя, но в ней хранилось все то же самое, что я держал в своей: несколько рулонов бинта, жгут, одноразовые шприцы, обезболивающее, йод и даже перекись водорода.

– Отлично, – бодро сказала Юлия, вскрыв флакон с перекисью.

Действовала она уверенно. Сняла с меня пиджак и рубашку, тщательно обработала рану, а затем принялась накладывать повязку.

– Значит, вы травматолог? – уточнил я.

– Хирург.

– Здорово. Ни за что бы не подумал.

– В госпитале, кроме меня, еще восемь хирургов – все мужики. А вы в этом смысле женофоб?

– Ну что вы! Наоборот, я ярый феминист!

Она засмеялась и ловко завязала бант у меня на животе.

– До сих пор я слышала только о феминистках, – сказала она. – Но я уважительно отношусь к нетрадиционным социальным ориентациям.

Юлия села в кресло и попросила сигарету. Я тоже закурил.

– А что у вас с рукой? – поинтересовалась она.

– Перелом.

Юлия вопросительно подняла брови и тут же скривилась от боли: ее лицо тоже нуждалось в лечении, как же я не подумал?.. Поэтому я не стал углубляться в подробности моей богатой травмами жизни, а немедленно занялся ее ссадинами. В общем, у нас неплохо выходило это взаимное ухаживание…

– Это вы написали? – спросила она, разглядывая картину, пока я заканчивал с медицинскими процедурами.

– Вряд ли, – с сомнением покачал я головой, ревниво подумав о том, что мой двойник – ну, пусть даже «тройник» – который, очевидно, тоже был неравнодушен к Клее, мог до такой степени превосходить меня в талантах: я-то не сумел бы и «Квадрат» Малевича по-человечески срисовать…

– Что значит – «вряд ли»?

– Я имею в виду, что я вряд ли так бы смог.

– А кто это?

– Клее. Швейцарский художник начала прошлого века.

– Мне нравится… Это подлинник?

– Не думаю… – сказал я и подошел к полотну. Картина висела странно – совершенно отвесно, хотя между ней и стеной по всему периметру темнела едва заметная щель миллиметра в два толщиной. Я взялся за раму и осторожно потянул картину на себя: она оказалась намертво приделанной к стене… И тут я вспомнил, что когда-то и сам собирался сделать нечто подобное – сейф в нише, прикрытый картиной, – только руки так и не дошли… Идея, конечно, затасканная, но я и не претендовал на оригинальность.

– Все еще сомневаетесь? – лукаво поинтересовалась Юлия.

– В чем?

– В подлинности.

Ее, должно быть, позабавила моя попытка отодрать картину от стены – не совсем стандартный метод экспертизы, конечно…

– Я не вешал эту картину, – пояснил я.

– Но как она висит, вам явно не нравится.

– Наоборот. Отлично висит… Только вот…

Я стал припоминать, как собирался устроить этот тайник, и в голове с легкостью всплыли подробности: лично у меня была идея поставить в сейфе электрический замок и вывести кнопку куда-нибудь под столешницу… Неужели и он так сделал?

Обогнув стол, я заглянул под столешницу: там действительно была кнопка.

– Стол тоже не на месте? – улыбнулась Юлия.

Я нажал кнопку – послышался негромкий щелчок, и край картины слегка отошел от стены…

– Это тайник? Здорово!

– Сейчас посмотрим…

Я вернулся к картине и распахнул стальную дверцу сейфа, на которой она крепилась.

– Ничего себе… – сказала девушка, поднявшись из кресла.

Я и сам, честно говоря, не ожидал увидеть подобного: сейф был битком набит оружием.

– Так вы террорист, – насмешливо протянула Юлия за моей спиной: очевидно, она вовсе не была шокирована.

– Ну что вы!.. Как вы могли такое подумать! – поддержал я ее насмешливый тон, с интересом разглядывая арсенал. Здесь было с десяток пистолетов различных марок, пара новеньких промасленных «Узи», коробки с патронами, взрыв-пакеты, гранаты, две дорогие винтовки с оптическими прицелами и даже помповое ружье… Уж не знаю, кому могло понадобиться держать в доме такую коллекцию, но если мой двойник был киллером, то вел он себя не очень-то профессионально… Слишком раскованно, пожалуй…

«Куда же тебе столько железа, родной, – думал я, – неужто понты одолели?.. Или это мания?»

Юлия подошла поближе и тоже принялась рассматривать арсенал через мое плечо:

– Тут много полезных вещей… – заметила она. – Дашь что-нибудь?

Я недоуменно обернулся, но снова встретил ее уверенный взгляд, и мне стало ясно, что она понимает, о чем говорит.

– Бери что хочешь, – пожал я плечами, отходя в сторону.

Она некоторое время разглядывала полки с оружием.

– Вот этот, – решила она и потянулась за небольшим, но вполне убедительным девятимиллиметровым «Смит-Вессоном».

«Хороший выбор», – чуть было не ляпнул я, словно ретивый продавец из модной лавки, но сдержался…

Она тут же нашла коробку с подходящими патронами, без каких-либо затруднений вынула из пистолета обойму и принялась ловко заряжать ее. У меня глаза на лоб полезли: кто же она-то такая?…

– А ты не террористка? – на всякий случай уточнил я.

– У меня парень был влюблен в такие игрушки, – пояснила Юлия. – И меня стрелять научил…

– А где он теперь?

– Погиб.

– Извини…

– Ничего, это не сегодня случилось. Но теперь такие времена настали, что его уроки мне пригодятся.

Я кивнул.

– Вам не кажется, что нужно уезжать из города? – спросила вдруг она, снова почему-то отступив на «вы».

– Да, наверно…

– Думаете, там не так опасно?

– Где?

– За городом… Вы ничего не слышали?

– Боюсь, что там ненамного лучше, чем здесь.

– И что же делать?

Ну что я мог ей ответить?..

– Вы ведь меня не бросите? – подняла на меня глаза Юлия.

Она закончила с обоймой, вставила ее на место, ловко оттянула затвор, дослав патрон в патронник, щелчком поставила оружие на предохранитель и сунула его за пояс – блестящая подготовка…

– Боюсь, я в любой момент могу тебя бросить, – признался я.

– Хм… Мне показалось, вы джентльмен…

– Это не от меня зависит.

– Джентльмен вы или нет?

– Юля, я бы тебе все объяснил, конечно, но ты все равно не поверишь, – уныло сказал я.

– Вот как?.. Что-нибудь про летающие тарелки? Марс? Сатурн?.. Откуда вы прибыли? – усмехнулась она.

– Почти угадала.

– Знаете… – Ее бодрая улыбка медленно погасла, и я увидел, насколько она вымотана. В глубине ее глаз затаилось неподдельное отчаяние… Я понял, что она вот-вот разрыдается. – Я подумала, что… что осталась совсем одна, а тут вы… Вдруг снова человека встретила… Почему-то решила, что тоже вам нужна… ведь тяжело одному…

– Я бы взял тебя с собой, если бы мог, – с трудом выдавил я из себя смехотворную в своей избитости фразу – совсем из другой жизни.

– Очень туманно… – с сарказмом заметила Юлия. Глаза ее уже были сухими. – А на вашей планете охотники есть?

– Охотники?.. – переспросил я и тут же вспомнил, откуда цитата. Она снова шутила, что ж… Это радует.

– Я не буду вам обузой в дороге, – хитро прищурилась она.

– Ладно… Мы можем попытаться. Вдруг получится…

– Серьезно?

– С моей стороны – да, но подобных экспериментов я еще не ставил.

– Я готова на все, я же вам говорила… – напомнила Юлия.

Что будет с ней, если она останется здесь – в этом обезумевшем мире, где люди кубарем катятся вниз по крутым ступеням эволюции, стремительно превращаясь в животных? Ведь именно так все это выглядит… Хотя, пожалуй, животные никогда не вели себя настолько омерзительно… Но кто тут окажется вместо нее, если мне удастся вытащить Юлию отсюда? И не станет ли это еще большим преступлением с моей стороны?.. «Вам необходимо научиться делать выбор», – сказала мне как-то по телефону одна странная девушка, и я тогда подумал, что она плохо меня знает – нерешительность вряд ли была в числе моих недостатков… И что бы я теперь сказал этой девушке?..

– Учти, шансов на успех у нас мало, – угрюмо предупредил я. – Если ничего не получится, и я… уйду без тебя, тебе будет лучше…

Я запнулся, поскольку плохо понимал, что для нее в таком случае будет лучше. Мой двойник, с учетом «иммунитета», мог оказаться вполне сносным парнем. Не станет же он обижать девушку, хотя… один наш очень общий знакомый успел зарекомендовать себя не с лучшей стороны…

– Тебе надо уходить отсюда. У тебя есть куда пойти?

– У меня есть это, – взялась она за рукоять «Вессона», тревожно глядя мне в глаза: ей явно не очень нравились мои туманные высказывания. Скорее всего, она думала, что я так дурачусь, и решительно прощала мое убогое «чувство юмора».

– Так ты готова? – заключил я.

– Еще бы… – прищурилась она.

– Тогда, я думаю, нам стоит обняться. Тебя это не смутит?

– Если вы имеете в виду секс, то – нет, не смутит. Вы мне нравитесь.

А меня она смутила…

– Вы меня неправильно поняли, – торопливо пояснил я, тоже отступив на «вы». – Нам нужно обняться, чтобы… это сработало… Так, во всяком случае, происходит с неодушевленными предметами.

– Чего вы хотите? – снова усмехнулась она. – Ведь вы же не сумасшедший… Нет?

– Вы мне не верите.

– А это необходимо?

– Не верите, но попробовать сможете?

– Обняться с вами?

Она подошла ко мне вплотную и обхватила руками за шею:

– Поехали?

Я просунул руку к медальону, стараясь не коснуться ее груди, хотя Юлию это явно не беспокоило. Второй рукой я обнял ее за талию и наткнулся на рукоять пистолета, который она у меня позаимствовала.

Медальон как будто дрогнул… Мы находились в той же комнате, и, кажется, ничего в ней не изменилось, хотя сейф моего альтер эго находился у меня за спиной, и я не мог его видеть… Зато я увидел кое-что другое: в двух шагах от нас воздух потемнел и сгустился в мутное дымчатое пятно, и это пятно стремительно приобретало человеческие очертания. На какой-то миг я будто отразился в зеркале в этом темном тумане, успев различить даже собственное хмурое лицо. И оно тут же растаяло… А рука моя обнимала лишь воздух.

Я обернулся. Вместо сейфа мирно теснились в нише книжные полки, а рядом, через всю стену, ядовито синей краской по обоям была выведена размашистая надпись: «Положи брелок на место, идиот»!

Почерк был мой.

«Ага… – зло подумал я, – и ключ от квартиры…»

Глава двадцать девятая

Кегля отсиживался в том же баре, где я отловил его в прошлый раз, – феноменальный разгильдяй, он даже сидел за тем же самым столиком. На этот раз он меня не испугался: вероятно, в мое отсутствие ничего плохого тут не случилось – и то слава богу…

– О… привет! – радостно осклабился Виталик.

Похоже, он тут здорово накачался, пока меня не было: язык у него заплетался. Напротив Кегли сидела какая-то девица.

– А вот и Валентин! – театрально взмахнул рукой Виталик.

Девица обернулась ко мне, улыбаясь, и от этой улыбки у меня по спине вновь пробежали мурашки…

– Валя – это Юля… – представил ее Кегля.

– Вижу… – кивнул я, опустившись на стул, который он заботливо пододвинул.

Не знаю уж, насколько параллельными были все эти реальности, но на этот раз нас с Юлией определенно запараллелило.

– Хотел угостить девушку шампанским, пригласил за столик, – пьяно хихикнул Виталик. – Ты ведь не сказал, что вернешься… А она, представляешь, спрашивает: «А куда делся тот парень, который с вами сидел?» Понравился ты ей, видать…

Юлия смотрела на меня с выжидательной улыбкой, словно нас с ней связывал некий негласный договор, а слов Виталика будто и не слышала.

– Она за тобой наблюдала и не заметила, как ты ушел, понимаешь ли… Никто тут не заметил, как ты ушел, – надо же, какой пассаж… Даже я не заметил. На секунду отвернулся – а тебя уже и след простыл. Только никого это не заинтересовало, представляешь? А вот девушку заинтересовало… Она меня спрашивает: «Куда он делся?» А что я ей сказать могу? Я и сам не знаю. Я ей сказал, что ты фокусник… Ты же фокусник?

– Еще какой, – сумрачно подтвердил я.

– Вы, действительно, так быстро ушли, – сказала Юля, – будто испарились… А я все время за вами наблюдала. Это что, правда какой-то трюк?

– Я бы, конечно, объяснил ей… что ты на самом деле вытворяешь, но кто ж поверит… – вставил Виталик. – Тем более здесь… – разочарованно махнул он рукой. – Это тебе не фокус с «послезавтра».

Юля улыбнулась ему и снова посмотрела на меня:

– А что за фокус с «послезавтра»?

– Это мой фокус, – ревниво откликнулся Виталик, – но тебе я его показывать не буду – ты для этого слишком… хороша… – Кегля, несомненно, вынашивал интимные планы на этот вечер.

– Это точно, – улыбнулся я.

– Что? – подняла брови Юлия.

– Вы слишком хороши для его фокусов.

– Но я тоже хорош… – самодовольно ухмыльнулся Кегля.

– Хорош, хорош, – согласился я. – Давно хорош. Пора бы тебе к дому…

– Не-е-е-т… – покачал головой Виталик, – один я отсюда не уйду…

– Мы тебя проводим, – заверил я его, поднимаясь из-за стола.

Мы взяли такси и отвезли Виталика. Потом я проводил Юлю, благо в этой реальности провожать дам было не настолько опасно. Она жила на Загородном.

– Ты поднимешься? – спросила она меня, остановившись у подъезда.

– Э-э-э… – замялся я. – А это необходимо?

Ничего более идиотского я, конечно, придумать не мог… Но она тоже хороша – никаких тебе прелюдий. Или все прелюдии мы уже отыграли «там»?..

– Нет, конечно, – улыбнулась Юлия.

– А что будем делать? – спохватился я, но, кажется, снова отыскал не те слова… Господи, да я просто вел себя как девчонка! Что она со мною сделала?!

– Покажешь мне какие-нибудь фокусы?

Ее улыбка могла бы соблазнить самого папу римского, но мне было так муторно, что я и думать не мог ни о каких таких фокусах; к тому же мой бок и спина разламывались от боли: наверняка пора было сменить повязку.

– Слушай, – сообразил вдруг я, – ты же вроде хирург…

– Откуда ты знаешь? – удивилась она.

– Фокус такой, – сказал я устало, но, кажется, мне удалось-таки переломить ситуацию – я перестал чувствовать себя идиотом, хотя это был и нечестный прием.

– А еще?

– Ты умеешь обращаться с оружием.

– Верно, – прищурилась она.

– Парень твой погиб.

Мгновенно посерьезнев, Юля молча смотрела мне в глаза, пытаясь, очевидно, разгадать секрет фокуса.

Однако меня роль оракула в сложившихся обстоятельствах совершенно не прельщала, и ни выкручиваться, ни, тем более, морочить девушке голову у меня не было ни малейшего желания.

– Извини… Все очень просто, – вздохнул я. – Мы с тобой знакомы в другой жизни.

Правду действительно было говорить просто, просто и легко… Даже с учетом того, что все от этого выворачивалось наизнанку, и я выглядел человеком, морочащем девушке голову… Захочет ли девушка иметь дело с таким человеком или пошлет его подальше?

Но нет… Ее проницающая серьезность снова растаяла, обернувшись такой уже привычной, доверчивой улыбкой.

– Ладно, – сказала она. – А близко мы знакомы в другой жизни?

– Перевяжешь мои раны? – спросил я.

– Ты о руке?

– Нет, с рукой все в порядке, – усмехнулся я. – Только спину…

Юлия жила в небольшой, но очень уютной квартирке на последнем этаже, с окнами на Загородный. Пока она бинтовала мне спину, цокая языком, но не задавая вопросов, я смотрел сквозь распахнутое окно на вечерний проспект, по которому все еще неслись машины… Странно было сознавать, что этот зыбкий лживый мир, утерявший, казалось бы, все свои ориентиры, существующий лишь по инерции, – оказался более надежным пристанищем, чем прочие «царства» (как высоких, так и низменных истин), увязнувшие в своей призрачной автономии и стремительно идущие ко дну. Здесь, во всяком случае, сохранялась хотя бы видимость жизни. Чем он был, этот мир? Какая стихия хозяйничала здесь?..

Юлия повернула меня к себе лицом и завязала белый бант у меня на животе.

– Ты замечаешь, что здесь что-то не в порядке? – спросил я.

– Что?… – Она беспокойно окинула взглядом комнату. – Утром делала уборку…

– Я пошутил, – сказал я.

* * *

Кегля снова куда-то пропал, и у меня не было в этот раз никаких оснований подозревать в очередном самоуправстве медальон: различия между реальностями в последнее время стали слишком уж очевидными, чтобы я мог обмануться. Но мобильный Виталика был выключен, а домашний телефон отделывался длинными гудками. На всякий случай я заехал домой к родителям Кегли, но – без толку. Тогда я добросовестно прочесал ближайшие забегаловки, из расчета, что Виталиком с утра управляло жестокое похмелье, однако и среди страждущих его не оказалось. Что мне было думать?.. Может, конечно, у Кегли вдруг появились какие-то очень важные дела, и он отключил трубку, чтобы я его не доставал своими «инородными» заботами, но мне в это не верилось. Существовало ведь и еще одно объяснение пропажи Виталика: мог, наконец, «оживиться» похороненный медальон. Все это меня сильно тревожило, но, что еще предпринять, я не знал и решил пока заняться другими делами.

В травме, куда я обратился с просьбой снять с меня гипс, никто не стал углубляться в мою историю болезни – мне просто назвали цену, и я оплатил услугу. Меня не удивил этот оголтелый прагматизм, только я уже не мог вполне трезво оценить – является ли он следствием ущербных изменений реальности или так было всегда… На всякий случай я проявил инициативу и сделал рентген. Если у местного травматолога не было причин морочить мне голову, то моя рука действительно была в порядке. Впрочем, я склонен был в это верить: на мне всегда все заживало как на собаке.

Кегля нашелся сам – позвонил мне на мобильник.

– Как дела? – поинтересовался он как ни в чем не бывало.

– Где ты был? – спросил я.

– Дома. А что?

– Я заезжал к тебе домой.

– Серьезно?.. Вообще-то, я только что проснулся.

– А трубку зачем отключил?

– Не знаю… Я вчера здорово надрался?..

Мы встретились у Чернышевской и зашли пообедать в кафе. Тут деньги брали авансом, и у Кегли не возникало искушения демонстрировать персоналу свои потребительские фокусы, а у меня все еще было полно денег. Я рассказал ему о своих вчерашних похождениях, и он, кажется, проникся чувством глубокого патриотизма к своему «нынешнему» отечеству.

– Да, повезло нам, что мы тут оказались, – покачал головой Кегля, с наслаждением опустошив бутылку пива, призванную поправить ошибку в его вчерашних метаболических расчетах.

– Да уж, не всем так везет, как тебе, – согласился я.

– А что это с твоей рукой? – насторожился вдруг Виталик.

– В смысле?

– Ты же… Нет, ничего, – залепетал он. – В смысле… Извини, это я так…

Я рассмеялся: у Кегли явно усиливались признаки паранойи, но мне это было знакомо…

– Мне сняли гипс, – успокоил его я.

– Раз ты его видел, значит, и он мог тебя видеть, – сказал Кегля. – И может знать про твой гипс…

– Не стоит все так усложнять. Если тебе суждено погибнуть от моей руки – никуда не денешься, – ухмыльнулся я.

– Сволочь ты, – вздохнул Виталик.

Кегля опять напросился ко мне в гости: мы с ним превращались просто в каких-то неразлучных друзей, хотя, на мой взгляд, нас объединяло скорее вынужденное безделье, чем какие-то общие интересы: пользы от наших бессмысленных телодвижений по-прежнему не было никакой.

Мы шли по городу, и я рассеянно вслушивался в его неумолчное бурление. По сути, этот город ничем не отличался от того, который я знал прежде. В чем же заключалась его ущербность? В каких-то нелепых человеческих поступках и словах, произносимых кем-то без должного смысла? Но разве так не было и раньше? Если бы у меня отсутствовал опыт, позволивший мне взглянуть со стороны на эту хлопотливую реальность, выйти за ее пределы, – разве смог бы я давать подобные оценки? Большинство людских разговоров были пусты всегда, даже если нам хотелось думать иначе. Чаще всего мы говорили о делах, и это считалось достойным занятием, в отличие от праздной болтовни, но что происходило на самом деле? Наши дела требовали к себе внимания, и мы их усердно обслуживали: дела всегда были важнее разговоров, даже самые дурацкие из дел. И нам всегда казалось, что в них и кроется хоть какой-то смысл нашего скоротечного существование – ведь именно куцые сроки нашего пребывания в этом мире и заставляли нас лихорадочно спешить…

Сейчас мы с Кеглей психологически выпали из этой всеобщей захватывающей гонки – и вдруг выяснилось, что заняться-то нам совершенно нечем. И если бы не спонтанные развлечения, которые устраивал мне медальон, я бы, наверно, просто свихнулся от безделья… А все потому, что «дела земные», которыми я был так озабочен раньше, теперь не вызывали во мне ни малейшего интереса, и, честно говоря, я подозревал, что, вернись все теперь же на «круги своя», этот интерес во мне уже вряд ли пробудится…

Народу на улицах было немного, машин тоже. Или мне так только казалось? Может быть, сегодня просто воскресенье, потому и мало народу на улицах: все разъехались по дачам – у кого есть, – а остальные проводят законный выходной, наслаждаясь любимыми сериалами? Я ведь совершенно потерял счет времени…

В общем, этот мир выглядел совершенно нормальным, и все тут было в порядке. С чего я, собственно, взял, что он ненормален? С подачи Кегли, одержимого своими паразитическими выкладками? Но ведь не все же ему сходило с рук… А сколько раз я и раньше сталкивался с тем, что чьи-то идеи и выходки казались мне бредом сумасшедшего? Во всяком случае, явно помешанных граждан на улицах города нам еще не попадалось.

Однако я все же поспешил с выводами…

Уже на Кирочной, возле самого моего дома, я увидел человека, который определенно выбивался из заурядного течения жизни. Он стоял на бровке тротуара, вперившись взглядом в стену перед собой, и это самое «течение» зримо огибало его и льнуло к стене: прохожие буквально шарахались от этого человека. Не знаю, отчего так сносило прохожих, но я и сам убавил шагу.

– Ты чего? – насторожился Кегля.

– Гельман… – сказал я, остановившись в нескольких шагах от одинокой фигуры, вносившей такое смятение в ряды мирных граждан.

Гельман повернул голову и посмотрел на меня. Он так сильно изменился, что узнать его было трудно: лицо осунулось, волосы растрепаны, лысина, которую он всегда тщательно маскировал зачесом, блестела как лакированная. Но сильнее всего изменился взгляд. Раньше в этих глазах я неизменно отмечал ум и внутреннюю силу, теперь же они были мутны, как река в половодье…

Сначала я подумал, что Гельман пьян, однако, если оно и было так, то моих проблем это не умаляло. Он уже повернулся мне навстречу, и у меня возникло странное чувство, будто в этом человеке чего-то недостает. Хотя, скорее, в его облике было нечто лишнее, во всяком случае, на людной улице: в левой руке Гельман сжимал пистолет. Выглядело это, словно насмешливый шарж судьбы, куражившейся над моими вчерашними похождениями. Зато теперь мне стало ясно, почему от него шарахаются прохожие… И в то же время я сразу понял, что даже намека на угрозу не было в этом опущенном, понуро глядящем дулом вниз пистолете.

Передо мной стоял мой бывший друг и мой нынешний опаснейший враг – с оружием в руках, да еще и явно не в себе… По логике вещей, мне следовало бежать от него без оглядки – спасать свою жизнь. Но я уже знал, что человек этот пришел сюда вовсе не за моей жизнью. Я подошел ближе. Кегля взволнованно сопел за моим плечом, но не отставал ни на шаг.

– Что происходит, Валя? – спросил Гельман едва слышно. – Я ничего не понимаю…

Я не стал уточнять, что он имеет в виду. Я знал, что Гельман никогда не был обычным винтиком в какой бы то ни было системе – даже в системе ГБ. Он всегда жил своим собственным рассудком – именно своим, а не «штатным». И теперь я, кажется, понял, чего недостает ему в этой ущербной реальности. Мне было видно, как мучительно он борется за то, что было у него этой реальностью отнято… И что ему каким-то чудом все еще удается удерживать «это», не отдать «это» до конца… Я, кажется, теперь точно знал, что отнято здесь у всех… Знал… но попробуй я объяснить это кому-нибудь (возможно, даже Кегле), меня бы никто не понял – это звучало бы как бессмыслица…

В этой почти не отличимой от «подлинника» реальности не было главного – в ней не было самой ЖИЗНИ. Потому в ней не было и ПРАВДЫ – того самого «наполнения», о котором говорил Виталик. Потому что правда никогда не содержалась в обычных пустых словах, даже если в них и не было лжи. Правда всегда лежала где-то глубже. И жизнь, и ее правда – и уродливая, и самая распрекрасная – коренились в других, «оторванных» слоях реальности, какими бы жуткими или «нереальными» они мне ни казались.

– Знаешь, Михалыч, – сказал я так же тихо, как он сам заговорил со мной, – мы этот вопрос с тобой вроде уже пытались обсуждать. Тогда ты понимал, что происходит?

– Помню… – кивнул он угрюмо. – И я об этом… Ты должен что-то знать, я чувствую…

– Я знаю, – подтвердил я. – Только сделать ничего не могу.

– Что ты знаешь? – Глаза его блеснули, словно к нему на миг вернулась его былая неукротимая энергия.

– Михалыч, – безнадежно помотал я головой, – уж ты-то никогда в это не поверишь…

Он долго смотрел на меня молча, потом сказал:

– Если от тебя хоть что-то зависит, Валя, ты должен идти до конца.

Я даже вздрогнул: он будто внутрь меня заглянул… Этот «ходячий труп» заглянул туда, куда я сам побаивался заглядывать. И самое ужасное, что он был прав: даже если я не понимал, что должен делать, – я должен был делать хоть что-то… Вот только что?!

Теперь уже я смотрел на него молча, и он терпеливо ждал моего ответа. Это было так странно: он ведь даже малейшего представления не имел о том, что происходит. Он просто понял, что что-то «на самом деле» не так, и этого было достаточно, чтобы мы смогли говорить на одном языке. Это было за гранью понимания в обычном смысле слова, когда на все есть подходящие слова. Но это было понимание, которое каким-то непостижимым образом связывало нас «над» любыми словами, и, видимо, такое понимание – самое глубокое – вообще не могло существовать иначе – существовать словесно.

– Я сделаю все, что от меня зависит, Михалыч, все, что смогу, – пообещал я.

Он удовлетворенно кивнул, сунул пистолет за пазуху, повернулся и неторопливо пошел в сторону Литейного.

– Он хотел тебя убить? – завороженно спросил Кегля.

– Не думаю… – покачал я головой. – Возможно, он хотел убить себя.

Глава тридцатая

Я отпер дверь, и Виталик первым проскользнул в квартиру: выпитое пиво напористо искало в нем выход.

– Боже мой!… – тут же услышал я его изумленный возглас и поторопился следом.

Я бы, наверно, воскликнул то же самое, если бы не моя неприязнь к бесполезным восклицаниям: прихожая была превращена в руины. Пройдя на кухню, я обнаружил такую же удручающую картину. Вся мебель была сломана и перевернута вверх дном. Пол сплошным слоем покрывали осколки посуды и обломки вещей – будто кто-то чрезвычайно энергичный прошелся по квартире с бейсбольной битой. «Гельман!… – родилась у меня мысль. – Вот сука! И какого черта он морочил мне голову с этим своим „поникшим“ стволом!..» Однако эта мысль была уж слишком нереальной, даже на фоне всеобщего безумия, обуявшего нашу несчастную вселенную. Я вернулся в коридор. Кегля нерешительно переминался с ноги на ногу возле дверей туалета:

– Там все разбито, – сказал он, – и в ванной тоже… Я даже не знаю, как…

– Ссы куда хочешь, – раздраженно отмахнулся я и направился в гостиную. Ничего утешительного я там не увидел – весь мой скарб превратился в груду развалин. В углу, в единственном уцелевшем кресле, подобрав ноги и обхватив руками колени, сидела Ирка. Она выглядела испуганной.

– Что случилось? – выдохнул я. – Кто тут был?

– Что? – пролепетала она, глядя на меня круглыми глазами.

– Ты видела, кто это сделал?

– Видела, – кивнула она. – Можно, я домой поеду?

– Можно… – сказал я. – Так кто это был?

– Он… – беспомощно покосилась Ирка на возникшего в дверях Виталика.

Надо сказать, я не очень удивился такому ответу. Схожий ответ пришел и мне в голову, едва я отбросил свои нелепые подозрения относительно Гельмана… Со вчерашнего дня я не отлучался из этой реальности, зато Кегля где-то славно поспал…

– Когда? – уточнил я.

– Сегодня утром, – смиренно доложила Ирка.

– Да… Ничего себе… – сокрушенно покачал головой Кегля. Однако умиротворенное выражение его лица свидетельствовало о совершенно иных ощущениях: Виталик явно подыскал где-то в моей квартире местечко для свободолюбивого напитка.

– Значит, говоришь, высыпался? – хмуро взглянул на него я. – А милая тебе случайно не снилась?…

– Ты это к чему? – искренне удивился Виталик.

– Это я к тому, что ты, похоже, теперь во сне путешествуешь.

– Это не я! – возразил он. – С какой стати, ты что?!.

– С такой стати, что теперь ясно, у кого твой медальон похоронный.

– А… – сообразил Кегля. – Так это что ж, я… теперь в любой момент могу туда… – Ему этот факт, видно, не очень по нутру пришелся. А меня, наоборот, прямо-таки подмывало сдавить медальон в кулаке. Надо отдать должное этому недалекому «родственничку» Кегли – ему удалось вывести меня из себя.

– Зачем он это сделал?! Что ему нужно, «брелок» этот чертов? – с досады заорал я на ни в чем не повинную Ирку, выдернув из-за ворота злосчастный шумерский логотип.

– Кто? – переспросила Ирка: губы у нее тряслись.

– Извини… – виновато сказал я, взяв себя в руки: уж на кого мне не стоило орать, так это на Ирку… Да и злиться-то мне было не на кого, кроме как на самого себя, как ни крути… И я злился…

Я подыскал среди руин подходящую для такого случая вещицу – дубовую ногу, выломанную из моего же письменного стола. Потом проверил, на месте ли револьвер, и стянул с шеи медальон.

– Лучше сматывайтесь отсюда, – сказал я им и отправился на кухню, чтобы лишний раз не травмировать Иркину психику.

* * *

Понятия не имею, насколько досада способна влиять на сверхъестественные процессы, но медальон в этот раз избавил меня от своих капризов. Когда я вернулся в гостиную – все там уже было в ажуре – чинно, уютно и прибрано. Дом родной… Только копия Клее – картина из моих утопий – вызывающе ярким пятном на стене демонстрировала свою чужеродность. А в одном из кресел – в том самом, где только что сидела «проводившая» меня Ирка, – теперь устроилась Юля, и даже поза у нее была та же – эмбриональная. Синяки и царапины на лице Юли гораздо выразительнее живописи Клее свидетельствовали о том, в каком мире я оказался.

– Мне надо домой, – угрюмо взглянула она на меня: они с Иркой определенно сидели на одной волне…

– Ты меня узнаешь? – спросил я на всякий случай.

– Мне надо домой, – монотонно повторила она. – Почему ты запер дверь?

Что ж, этого следовало ожидать…

– Я не тот, за кого ты меня принимаешь, – сказал я. – Ты, видно, пообщалась с моим братом?

– С братом?

– Это я вытащил тебя вчера из того кабака.

Юля кивнула, продолжая подозрительно меня разглядывать.

– Он… плохо с тобой обошелся?

– Ты шизофреник? – склонила она голову набок.

Я и забыл, что она врач…

– Допустим, – сказал я. – Тебе это только сейчас пришло в голову?

– Нет…

– И когда это со мной началось?

– Вчера.

– В какой момент?

– Когда ты вылил на меня графин воды и спросил, кто я.

– Вылил на тебя графин воды?

– Я была без сознания.

– А что случилось?

– Не знаю… У меня закружилась голова, и я потеряла сознание.

– Когда мы с тобой обнимались?

Она промолчала.

– И что было потом?

– Потом ты отобрал у меня пистолет, который сам подарил, и перестал со мной разговаривать – просто не обращал на меня внимания. Я хотела уйти домой, но ты меня не пустил и запер дверь.

Она встала.

– Я подумала, что ты… превратился в маньяка – в последнее время со многими это случается… Но ты меня не тронул… Когда утром ты ушел, я пыталась выбраться из квартиры, но мне не удалось… Так ты меня теперь отпустишь? – спросила она мягко, но настороженно, очевидно, опасаясь спугнуть момент «просветления», которое на меня снизошло.

– Меня долго не было? – уточнил я.

– Несколько часов, – пожала она плечами, – или ты имеешь в виду… свою болезнь?

– А ты в психушку звонить не пробовала? – поинтересовался я.

– Смеешься?.. Ничего же больше не работает… Ты, действительно… – Она подошла ко мне ближе, внимательно всматриваясь в глаза. – Ты так спасаешься, да?.. – И в ее голосе прорезались нотки жалости к моей ранимой, блуждающей личности. Она видела в этом болезнь, но какая разница, если попала она в самую точку.

– Я-то ладно… – вяло отмахнулся я, мучительно сознавая собственное убожество перед этой хрупкой мужественной девочкой. Только ее жалости мне сейчас и недоставало!.. Она ведь не могла сбежать отсюда, как это делал я всякий раз, когда уж слишком «припекало». Она оставалась тут – один на один с этим кошмарным ошметком реальности, и она еще за меня переживала…

– Тебе-то это как удается? – спросил я с безысходной тоской: то, что она избегла общей участи и осталась такой же, какой и была, – не вызывало у меня сомнений. Как только сама она могла выносить все это, находясь в здравом уме? Вот ведь почему она думала, что я «так» сбегал… Гельману определенно было попроще – а вон как его скрутило…

– Думаешь, это конец?.. – спросила Юлия, так ничего и не ответив на мой вопрос: он явно был признан риторическим. А вот ее вопрос для меня риторическим не был, я знал обо всем этом куда больше ее…

– Нет… – покачал я головой. Потом подошел к столу и прислонил к нему его пятую ногу: моя злость улетучилась – от нее осталась одна только решимость, и это было хорошо.

– Тебе, наверно, действительно лучше пойти домой, – сказал я. – Со мной снова могут возникнуть проблемы… Я тебя провожу.

– Ты дашь мне пистолет? – бодро уточнила она.

Я нажал кнопку под столом, и картина отошла от стены.

– Там ничего нет, – сказала Юлия. – Ты все куда-то унес.

– Отдам тебе свой. – Я вытащил из кармана револьвер и протянул ей.

* * *

Стремительность, с которой тут развивался «сепаратистский» процесс, поражала воображение. Я отсутствовал всего лишь сутки, а местные «ковбои» за это время, кажется, успели сыграть в настоящую войну. Повсюду были разбитые, перевернутые и сгоревшие автомобили. Некоторые из них еще дымились. Их монохромные матово-черные остовы с выбитыми стеклами издали казались плоскими, словно декорации, – черный цвет предательски скрадывал объем. Но вблизи они были вполне убедительны: никакого обмана – чистейший натурализм. Прохожих не было совсем, только в самом конце улицы, возле Таврического сада, змеилась какая-то пешая колонна, сворачивая к Суворовскому. В направлении Литейного все было «чисто». Однако я заметил людей, лежащих на асфальте, и у меня к горлу подступил ком. Мне вновь привелось испытать старательно забытое и очень неприятное ощущение, которое однажды с такой же пронзительной остротой захлестнуло меня в Могадишо, когда я впервые столкнулся с последствиями уличных боев. Я тогда никак не мог взять в толк: как это так вышло, что «мирно» лежащие на тротуарах люди – совершенно обычные с виду мужчины, женщины и даже дети – мертвы. А ведь я принимал в их судьбе посильное участие, с самыми благими намерениями…

Юлия молча шла рядом. Я не решался взглянуть на нее: она ведь была одной из этих женщин, в судьбе которых я принимал участие… Но она, кажется, и не подозревала, насколько я был «участлив», – она принимала меня за простого сумасшедшего.

Я скользнул взглядом по окнам и понял, что мы не настолько одиноки, как могло бы показаться посреди этой пустынной улицы: с десяток блеклых пятен лиц за пыльными окнами тотчас отпрянули, растаяв во мгле темных квартир, как только я поднял голову. Будь вокруг многолюдная толпа, мы вряд ли удостоились бы столь пристального внимания.

Небо над городом было такое свинцовое и висело так низко, что казалось, только крыши домов не дают ему пасть окончательно. Но и сами крыши уже будто прогибались под этой неимоверной тяжестью. Такое небо давно бы разродилось проливным дождем, но дождя не было и в помине, будто тучи над нами готовились к чему-то более существенному, чем просто ливень. Под сумрачным небом дневные краски поблекли, и везде царили оттенки серого и грязно-серого, как будто эта тусклая грязь нагло присвоила себе полномочия всего солнечного спектра.

Выгоревшие остатки допотопного «Москвича», с развороченной взрывом крышей и покрытыми сажей дисками, грудились у края тротуара. Рядом с машиной ничком лежал труп седого как лунь старика в потертом рабочем комбинезоне. Под ним расползлось огромной бурой кляксой пятно запекшейся крови. Юлия замедлила шаг.

– Я слышала, как он кричал… Вчера… – сказала она. – И видела его в окно.

– Не смотри, – хмуро посоветовал я.

– Я врач, – сухо напомнила она.

Я не понял, что она имела в виду – то ли свою привычку к трагической стороне жизни, то ли профессиональные обязательства перед ней. Однако никому тут помочь она уже не могла…

Мы подходили к перекрестку, когда послышался негромкий рокот двигателя, и на перекресток вылетел «Хаммер», свежевыкрашенный в камуфляжные цвета. Он остановился на углу, перегородив нам дорогу, и из него вылезли двое омоновцев в бронежилетах и шлемах. Они буквально излучали бодрость и энергию, что выглядело совершенно неуместно на фоне того жуткого состояния, в которое погружался подотчетный им город.

– Куда движемся? – с блуждающей на губах загадочной полуулыбкой спросил один из них, нежно лаская цевье своего автомата.

– В направлении Литейного, – ухмыльнулся я: на мой взгляд, вопрос был поставлен некорректно и, скорее всего, был формальным.

– Дезертир, – сухо констатировал второй, подтвердив мои подозрения о формальной направленности нашего разговора.

– Зато девка классная, – заметил первый, продолжая удерживать на губах свою дебильно-значительную полуулыбку. – К стенке, – равнодушно приказал он мне.

– Деньги нужны? – без особой надежды поинтересовался я, чувствуя, что из формальной канвы мне все же не вырваться.

Вместо ответа омоновец выразительно передернул затвор.

С холодной ясностью сознавая безысходность ситуации, я шагнул к стене дома. Прощальный всплеск адреналина обрушился на меня лихорадочной волной, и я непроизвольно схватился за грудь, нащупывая сквозь рубаху злосчастный медальон… На самом деле я даже не мог принять решения: должен ли я воспользоваться им, или мне следует остаться и встретить, наконец, свою смерть? Сколько можно от нее бегать… В первом случае я мог бы выжить, позорно бросив на произвол судьбы несчастную девушку, которую взялся опекать, во втором – судьба девушки, скорее всего, не изменилась бы, но оправдывало ли это мое бегство?.. И не тот ли это был «выбор», который мне необходимо научиться делать?..

– Руки на голову, – разрешил мои сомнения омоновец, и я с облегчением последовал его спасительному приказу: да, я смиренно подставлял смерти затылок, и смерь эта была нелепой и жалкой – но, по крайней мере, хоть выбора у меня больше не было…

Выстрел прозвучал очень отчетливо, и мне подумалось, что смерть не такое уж безнадежное предприятие, если я еще могу что-то слышать… но эта мысль не задержалась надолго: обернувшись, я увидел, как омоновец, все с той же незыблемой полуулыбкой на лице, качнулся и рухнул ничком на тротуар, а «милостиво» презентованный мной старенький револьвер в руках Юлии меланхолично испустил в воздух тоненькую струйку сизоватого дыма. Не зря я, похоже, сохранил верность девушке… Лицо ее было совершенно бесстрастным, и сейчас уж скорее она была похожа на зомби, чем второй омоновец, лицо которого хоть немного «одухотворялось» выражением растерянности. Он даже забыл про «Калашников», висевший у него на плече. Юлия направила револьвер ему в голову, и он, наконец, очнулся, суетливо схватившись за автомат, но было уже поздно…

Еще один выстрел разорвал давящую тишину ирреально-безлюдной Кирочной, отразившись от каменных стен раскатистым дробным эхом. Однако это не был револьверный выстрел, и прозвучал он со стороны Литейного: метрах в сорока от нас человек в армейском камуфляже опустил карабин, и в этом человеке я узнал своего «обновленного» друга Кеглю.

Глава тридцать первая

Виталик не спеша направился к нам, и с каждым его шагом я все более уверенно констатировал отличия этого «воплощения» Кегли от так хорошо мне знакомого незадачливого эталона. Этот Кегля явно был парнем посерьезнее: в глазах его, во всяком случае, не было и намека на легкомыслие.

– Помог?.. – веско, с вкрадчивой учтивостью поинтересовался Виталик, остановившись возле тела убитого им омоновца, и брезгливо потыкал его носком ботинка, что, впрочем, было излишней предусмотрительностью: пуля попала точно в затылок.

– Спасибо, – не уступая в учтивости, скованно откликнулся я и бросил неуверенный взгляд на другого омоновца: однако и тут, несмотря на бронежилет, все было кончено – Юлия прострелила ему артерию на шее. Однако меткие здесь любители…

– Это она? – спросил Виталик, бесцеремонно разглядывая молчащую Юлию: девушка все еще держала револьвер в руке.

– Хочу отвести ее домой, – сказал я, уворачиваясь от прямого ответа.

– Зачем? – удивленно вскинул брови Кегля – видно, уворачивался я не особенно удачно. Однако Виталик продолжал смотреть на меня с искренним недоумением: похоже, он ни о чем не догадывался…

– Затем! – зло отрезал я, пустив в расход скопившийся во мне адреналин.

– Сердитый… – примирительно констатировал Кегля. – Ну, давай отвезем…

Я наклонился над омоновцем, забрал у него автомат и повесил на плечо. Кегля подхватил второй и направился к «Хаммеру».

– Времени все меньше остается, – нейтрально заметил он.

– Успеем, – нарочито бодро откликнулся я, взглянув на Юлию. Ее лицо по-прежнему не выражало никаких эмоций. Я кивнул, чтобы она садилась в машину.

Кегля включил двигатель и резко рванул с места:

– Французика нашего отпустили, – сказал Виталик. – Даже не представляю, как он вывернулся… Хотя Франции-то, считай, уже нет – какой из него теперь шпион…

– И где он? – лениво поинтересовался я, старательно скрывая волнение: «Неужто Насим тут нарисовался?..»

– Пока не знаю, – пожал плечами Виталик и, почти не снижая скорости, вывернул на Литейный. – Где-то гасится… Если оружие надыбает – а он надыбает, сам понимаешь, – к тебе придет. Но ты же готов…

Мы неслись по Литейному в сторону Загородного, стремительно лавируя между искореженных, обгорелых автомобилей и щербатых воронок, оставленных в асфальте явно не ремонтными службами, и Кегля проделывал эти маневры с таким невозмутимым видом, будто занимался подобным слаломом всю свою сознательную жизнь.

Повсюду я видел тела на асфальте, правда, из комфортабельного салона «Хаммера», сквозь тонированные стекла, они не казались такими уж реальными, словно пропадал эффект присутствия. Застывшие в нелепых позах трупы были похожи на брошенных кукол, и я вдруг подумал: «Как дети… Они ведут себя как дети, отрывающие куклам головы… Дети, ломающие свои игрушки… просто такие игры…»

Время от времени нам встречались и живые… Они двигались крадучись или замирали вовсе, когда к ним приближался «Хаммер»: вероятно, эта древняя повадка – замирать – связывала нас в истоках эволюции еще с насекомыми, только вряд ли она приносила большую пользу на улицах города…

Кегля уже подъезжал к Невскому, когда навстречу нам вывернула колонна бронетранспортеров с красными сигнальными флажками по бортам. Виталик выругался и с ходу въехал во двор Мариинской больницы, протаранив решетку ворот и протащив ее за собой с десяток метров. Сдав назад и избавившись от решетки, он снова надавил на газ, нырнул под арку во дворе, резко ушел вправо, перепахал пару газонов, окруженных скамейками, и снова вырулил на асфальт. На полном ходу он снес ворота и на другой стороне больницы, выскочив, в конце концов, на Маяковского.

– Не любишь пробки? – поинтересовался я.

– Это ребята из Москвы, нам в такой пробке не выжить, – пояснил Кегля.

Я посматривал на него искоса и отчетливо видел, насколько сильно этот «приблудный» Кегля отличается от моего, «домашнего». Не зря я, видно, тогда Виталика шпынял – вон ведь какой тореро из него образоваться мог, если бы в свое время этот папочкин сынок школу хорошую прошел… Меня так и подмывало задать ему парочку вопросов относительно наших общих интересов. Но я даже не представлял, с какой стороны мне зайти, чтобы себя не выдать, поэтому продолжал помалкивать.

– Возьми, – нарушил молчание Виталик, протянув мне связку ключей. – Дома его не было, но теперь-то он уж точно разозлится, так что скоро и тебя выдернет, а я его тут встречу…

– Милое дело, – кисло отозвался я, взвесив в руке ключи от своей квартиры. – А что ж ты его не дождался?

– Да так… Прогуляться решил… – как будто слегка смутившись, пожал плечами Виталик. – Тихо там у них, будто ничего и не происходит.

Это он в самую точку попал – мне и самому так казалось…

Кегля вылетел на Невский, по-прежнему не снижая скорости. Вероятно, он правильно делал: в такие смутные времена «Хаммер» наверняка был притягательной мишенью. Со стороны площади Невский был перегорожен баррикадой из развороченных автомобилей, и эта баррикада выглядела довольно оживленно: множество вооруженных людей копошилось в ее ржавых кишках, что-то деловито перетаскивая и кантуя. Когда Виталик в очередной раз свернул и ушел направо, по Марата – они проводили нас пристальными взглядами. Я услышал пару хлопков автоматных выстрелов, а затем что-то гулко ухнуло, и нас резко бросило влево. Позади пышно расцвел алый тюльпан разорвавшейся мины. Кегля выровнял машину и еще прибавил газу.

– Идиоты, – сказал он. – Здесь же никто не ездит…

Эти слова ни на йоту не прояснили мою картину мира. Хотя подобные нюансы вряд ли могли что-то всерьез прояснить. Я видел, что мой город здесь превращается в кипящий котел войны, но в этом ведь не было ничего оригинального: тысячи лет в тысячах городов на этой земле люди заваривали такую же бессмысленную кашу. И всякий раз потом упорно ее расхлебывали, обычно даже гордились этими своими подвигами… И что же, теперь эта каша варится только тут, и нечем ее подсластить? Больше никаких перемирий? Долгожданная последняя каша ненасытного человечества?.. Так, может, оно и к лучшему, что эту кашу варят теперь только здесь, в этой забытой Богом реальности?..

Мне и прежде приходилось встречать людей, которые упивались войной. Война, видимо, была единственным средством их самовыражения. Они врастали в нее, отдавались ей истово и без остатка. Эти бравые парни становились идеальными машинами для убийства: на войне для этого всегда находятся железные оправдания… А здесь, кажется, и оправдания никакие не требуются: просто это их мир, где они могут безоглядно играть в свои игры – отрывать головы «куклам»…

Мы проскочили Марата до самой Разъезжей без каких-либо новых приключений. Здесь я попросил Кеглю свернуть. У Пяти углов Виталик притормозил:

– Куда дальше? – спросил он.

– Все, приехали, – сказал я и обернулся к Юлии: она молча открыла дверцу и выбралась из машины.

– Сейчас вернусь, – прихватив на всякий случай автомат, я последовал за девушкой.

– У тебя хороший друг… – сказала Юля, когда мы зашли в подворотню. – Он тоже приезжий?

– Приезжий?.. – удивился я, но тут же вспомнил про свою местную легенду. – Нет… Он здешний… Но парень неплохой, ты права.

Юля остановилась:

– А он знает, что у тебя бывают эти приступы?

– Конечно, – пожал я плечами: мне даже не пришлось лгать – нужно было всего лишь воспринимать ее слова метафорически.

– Значит, если это случится, он за тобой присмотрит, не бросит тебя?

– Скорее наоборот, – беспечно усмехнулся я, прокрутив метафорическую ситуацию в голове, но не успев сообразить, куда она клонит.

– Не оставляйте меня… – мгновенно воспользовалась моей беспечностью Юлия. И у нее снова был тот же взгляд, который уже заставил меня однажды убить… Похоже, я опять ухитрился внушить ей какие-то надежды. Ее не пугало даже мое предполагаемое сумасшествие… если, конечно, друг за мной присмотрит… Впрочем, это была уже не первая девушка, готовая мириться с моим безумием. Только теперь мое безумие, пожалуй, выглядело детским лепетом по сравнению с безумием этого мира.

С мучительной гримасой на лице я покачал головой: она совершенно не понимала, о чем просила.

– Я хорошо стреляю, ты же видел, – сказала Юлия, пронзительно глядя на меня своими запавшими глазами, – и я врач… Поговори со своим другом…

«А почему, собственно, нет?» – подумал вдруг я. С чего это я так зациклился на собственной персоне? Чем этот Кегля хуже меня? И если он не сумеет «присмотреть» за мной, то уж за девушкой-то присмотреть сможет…

– Идем, – сказал я, поворачивая назад.

Виталик послушно дожидался меня. Он флегматично курил, выпуская дым в приоткрытую форточку. Сидя в только что угнанном пятнистом «Хаммере», в своей новенькой пятнистой униформе, с автоматом наперевес, смотрелся он вполне органично и, кажется, вовсе не нервничал. Я просто залюбовался своим уверенным другом…

Двое коренастых бородачей прошмыгнули мимо «Хаммера», плотоядно косясь на Кеглю: он даже не удостоил их взглядом, хотя вид у них был довольно хищный. Надеюсь, Кегля трезво оценивал свои возможности…

– Надо поговорить, Виталик, – сказал я, подойдя к водительской дверце.

Он посмотрел на меня прищурившись, потом перевел взгляд на Юлию, и я увидел, как вдруг сузились его зрачки. Не знаю, что его насторожило, но, кажется, притворяться дальше нужды уже не было.

– Не дергайся, – предупредил я, слегка тронув свой автомат. – Я не собираюсь с тобой воевать.

Он усмехнулся:

– Не держишь зла?

– Вы нашли второй медальон?

Некоторое время он смотрел на меня молча, вероятно, размышлял – имеет ли смысл откровенничать, потом порылся в кармане куртки и, вытащив связку ключей, потряс ею в окно машины: медальон – точная копия моего – болтался на этой связке.

– Не собираешься со мной воевать?.. – снова усмехнулся он.

– Зачем?

– Зачем?.. – подавшись вперед, Кегля слегка высунулся в окно, испытующе заглядывая мне в глаза. – А ты не в курсе?

– Нет…

– Останется только один… – нарочито мягко и даже как-то нараспев произнес он, улыбнувшись во всю ширь. И я заметил, что ствол автомата Кегли медленно опускается, норовя, как и его приветливый хозяин, заглянуть мне прямо в глаза. Я отскочил. Конечно, в данной ситуации я сам добивался доверительных отношений, но все же не был готов довериться «местному» другу до такой степени…

Виталик задорно рассмеялся:

– Это неизбежно, Валя. Тебе придется смириться…

Похоже, здешний Кегля не боялся ни меня, ни смерти, ни черта в ступе… Надо сказать, такого разнузданно бесстрашного Виталика я раньше и вообразить себе не мог, и эта дерзость вызывала определенное уважение.

– Нельзя ли поподробнее? – спросил я.

– Какие еще подробности тебе нужны?.. Иначе все бы просто остановилось, разве это не ясно? Нам нечего было бы делать. Это такая игра, ты еще не понял?

– Нет… – покачал головой я.

– Жизнь – игра, это еще Шекспир заметил… – насмешливо пояснил Кегля, и в его голосе я вдруг уловил какую-то наивную, буквально детскую интонацию. Или мне это только почудилось?..

– Шекспир… – нахмурился я. – И ты хочешь в этой игре выиграть?

– А иначе, какой смысл?

На подобный вопрос я не был готов ответить… Но и играть в такую жизнь мне совсем не хотелось. Пожалуй, я даже не был уверен, хочется ли мне вообще жить, учитывая обстоятельства…

– Я не хочу играть с тобой в эту игру, Кегля, – вздохнул я. – И не жизнь – игра, а война твоя – игра… Ты ведь не совсем тут рехнулся, у тебя же иммунитет есть, разве не так?.. У нас у всех иммунитет.

– А у тебя-то от чего иммунитет? – с невинным видом поинтересовался Виталик. – Не от морали, случайно?

– От морали? – недоуменно переспросил я…

И тут же, как ушат холодной воды, на меня обрушилось понимание. А он, кажется, прав… Я ведь даже себе объяснить не смог бы, почему, к примеру, убивать нельзя, особенно за дело, если естественный ход событий всегда доказывал обратное, и вполне убедительно. Реальность упорно игнорировала христианские заповеди… И от чего это я такой белый и пушистый, по сравнению с собственными двойниками, при всем нашем завидном иммунитете?

– Ты-то у нас из какой стихии? – уже издевательски допытывался Кегля. – Из ветреной?

– Я понимаю, что это давит, – угрюмо подтвердил я. – Но кое-что я знаю наверняка… Сам по себе… Всегда знал…

Виталик снова беззаботно расхохотался:

– А помнишь того мальчишку?.. Ведь он был прав, ты же сам это признавал. Забыл?..

Я вздрогнул: про того мальчишку я тут никому не рассказывал, а уж тем более этому раздолбаю Кегле… Если он, конечно, имел в виду именно того мальчишку… Еще бы я не помнил – этот мальчишка перевернул всю мою жизнь…

Да, там, в Сомали, я подстрелил ребенка… Хотя не совсем так… Говоря формально, я подстрелил снайпера, и никто меня за это не осуждал. Но снайпер оказался обычным мальчишкой, лет десяти. Он был еще жив, когда мы отыскали его внизу, в кустах, куда он свалился. Ранение было жуткое. Он умер у меня на руках. И я видел его глаза – глаза уходящего из жизни мальчишки. Эти глаза дочиста выжгли из меня те жалкие ошметки романтики, которые во мне еще тогда оставались.

Он не сказал ни слова, он не плакал, он просто смотрел на меня. В его взгляде не было ни укора, ни мольбы. Была только растерянность. Растерянность ребенка, который играл в хорошо ему знакомую игру, и вдруг эта игра сложилась совсем не так, как он привык. Игра заманила его в смертельную ловушку, и он оказался на земле, скованный болью и холодом, не способный пошевелиться.

Игра закончилась. Но он, кажется, так и не понял, что закончилась не только игра. Он просто не мог себе этого представить…

Зато я в тот момент совершенно ясно осознал, что ничем от этого мальчишки не отличаюсь. Никто из нас не отличается. С раннего детства мы все играем в одни и те же игры и только на каком-то этапе вдруг перестаем понимать, чем мы заняты, – думаем, что стали взрослыми, и игры закончились. А на самом деле просто взвинчиваем ставки в игре и иногда оказываемся настолько безумными, что бросаем на кон и саму жизнь – когда свою, а когда и чужую… Потому-то я и стал дезертиром – не хотел больше играть по этим правилам. Они стали мне отвратительны – они оказались обманом… И в первую очередь – самообманом. Причем же тут мораль, если все ясно как день?.. Просто правила должны быть другими. Если то же самое проповедовал Христос, я ничего не имею против…

– Ну, что, понял, на чем тебя поймали? – продолжал снисходительно усмехаться Кегля. – Ценится только то, что можно поставить на кон, а самая высокая ставка – жизнь.

Как-то подозрительно в унисон моим собственным мыслям изъяснялся Виталик, от этого мне стало совсем не по себе.

– Мораль – утешение слабых, – вещал Кегля. – Ее ты на кон не поставишь – она ничего не стоит… Ницше читал?

Шекспир… Ницше… Какого лешего он тут передо мной выпендривается – тоже мне, умник!..

– По твоим правилам я у тебя выиграю… – мрачно заметил я. Усмешка на его лице бесследно растаяла. Не знаю уж, насколько хорошо он знал моего брутального двойника и насколько «хорош» был сам этот двойник, но относиться к моим словам легкомысленно Кегля явно не был склонен.

– Может быть… – сказал он задумчиво. – На то и игра…

– Так говоришь, это неизбежно?

– Такие правила, не я их придумал, – скромно пожал плечами Виталик: видимо, мой двойник был все же достаточно «хорош».

– И откуда эти правила?

– Древние правила… Из договора…

– Что за договор?

– Так ты совсем ничего не знаешь? – удивился он. – Про Этану?..

– Про Этану знаю, – кивнул я, – но, видимо, не все… И что он такого натворил, чего я не знаю?

– Договор нарушил.

Я вздохнул: вытягивать из Виталика слова было делом нешуточным.

– Валентин… – окликнула меня Юлия. У меня совершенно вылетело из головы, что я должен ее «пристроить». Все это время она стояла у меня за спиной и, вероятно, пыталась понять, о чем мы говорим… Наверное, все-таки поняла, что не о ней…

– Слушай, ты не мог бы присмотреть за Юлей? – спросил я у Кегли.

– Посторожить тебе девочку? – На лицо Виталика мгновенно вернулась лукавая усмешка.

– Валентин! – снова окликнула меня Юлия, но на этот раз в ее голосе звучал страх. Я обернулся – и рухнул на асфальт: автоматная очередь разнесла вдребезги лобовое стекло «Хаммера», и на меня посыпалась крупа осколков. Рядом со мной уже лежала Юля. Я встревоженно покосился на нее, но, слава богу, она была в порядке и целилась из револьвера в сторону Загородного: один из его скандально известных пяти углов предательски подпустил к нам незваных гостей. Вероятно, это были «люди в черном»… то есть это точно были люди во всем черном. Скорее всего, так они себя и позиционировали, поскольку ни один предмет их траурного гардероба не дерзал выделиться из этого сдержанного стиля. Но сами они не были такими уж сдержанными, бодро двигаясь к нам и задорно кроша все перед собой из автоматов, словно дружная бригада косарей. Или это была метафорическая гримаса старухи с косой?.. В общем – жизнеутверждающее зрелище… Однако во мне теперь тоже проснулся задор, и я с размеренной методичностью уложил их одиночными – по очереди… Стрелял я все же лучше.

«Видимо, приличная порция иммунитета от морали мне теперь перепала», – подумал я, поднимаясь на ноги, и заглянул в окно «Хаммера». Глаза у Кегли были стеклянные, а на новенькой камуфляжной куртке добавилось два уродливых багровых пятна…

Юлия решительно распахнула дверцу машины и дотянулась до шеи Виталика:

– Умер… – сказала она.

– Иди домой, – нарочито строго велел я, протягивая ей автомат. – Больше у меня тут друзей нет…

Автомат она взяла, но уходить, кажется, никуда не собиралась. Я поднялся на подножку «Хаммера» и вытащил у Кегли из кармана связку ключей с прикрепленным к ним золотым брелком. Я тревожно вгляделся в тусклое мерцание медальона… и едва снова не сломал себе руку, растянувшись на асфальте: сиденье «Хаммера», на которое я опирался, просто исчезло… вместе с машиной, разумеется… я успел заметить, как шарахнулись от меня прохожие: Любопытно, все же, как это выглядело со стороны… Ну чем не терминатор? Хорошо, хоть не нагишом…

* * *

– Слава богу, что я его узнал, – покачал головой Виталик, взволнованно расхаживая по комнате. В квартире уже было прибрано – Ирка почему-то так домой и не ушла.

– И как же ты его узнал? – поинтересовался я.

– Скотина он… – описал Кегля основную примету моего альтер эго. Учитывая, что эта выразительная примета позволила Виталику быстро сориентироваться и, возможно, даже спасти себе жизнь, он, пожалуй, был чрезмерно критичен.

– …Чуть дверь не сломал от злости… – посетовал Кегля. – Я хотел милицию вызвать, но вовремя спохватился.

– Да, они бы удивились: чего это вы хозяина в квартиру не пускаете, – кивнул я. – А замок уже ломаный, хлипкий… Повезло тебе, что он этого не знал.

– Повезло, – согласился Виталик. – Но я ему сказал, что вызвал, и он ушел.

– Понятно. С ментами ему встречаться не резон – наверняка у него оружие с собой было.

– Ты меня нарочно, что ли, пугаешь? – возмутился Виталик.

– Считаешь, лучше тебе не знать?

Кегля обиженно смолчал в ответ.

– Да… француз твой звонил, – вспомнил вдруг он. – Только я ничего не понял…

– Откуда звонил? – насторожился я.

– Понятия не имею.

– Все равно хорошо…

– Живой, значит?

– Отчасти, видимо.

– Ты-то как? Ужасно там?

– Я-то ничего, а вот тебе туго пришлось.

– Мне?..

– Застрелили конкурента твоего.

– Почему конкурента? – удивился Кегля.

– Я с ним немного пообщаться успел… Кажется, неплохой парень был, жаль… Но он сказал, что мы вроде как должны друг друга перебить, что ли… Так что тебе, считай, и тут повезло.

– Как это?.. Зачем перебить? – опешил Виталик.

– Правила такие, – пожал я плечами. – Должен остаться только один.

– Кто?.. Ты?.. – пришел в ужас Кегля.

– Точно не знаю, – попытался успокоить его я. – Не успел подробности расспросить.

– И кто это придумал?! – возмущенно воскликнул Кегля. – Какие еще правила? Они там с ума посходили, что ли?

– Где там? – заинтересованно откликнулся я: знать бы, в самом деле, в какой канцелярии такими делами ворочают…

– Думаешь, у тебя медальон, так ты тут главный? – подозрительно прищурился Виталик. – У меня, между прочим, не меньше прав, чем у тебя!

Я вытянул из кармана связку ключей с золотым «брелком» и бросил ему:

– Бери – это твой.

Кегля рефлекторно поймал ключи, брезгливо взял их двумя пальцами за кольцо, посмотрел на брелок, как на таракана, и с отвращением бросил обратно:

– Мне не надо.

– Ты не бойся, – сказал я, подхватив связку, – я по их правилам не играю.

– Я тоже, – смягчившись, доблестно заявил Виталик.

Сняв медальон с Кеглиной связки, я прицепил его к собственным ключам, сунул в карман и снова бросил связку Виталику:

– Возьми. Может, пригодятся.

Он уселся напротив меня и закурил. Руки у него слегка подрагивали.

– Значит, все это действительно настолько серьезно… – словно бы мы впервые обсуждали эту тему, угрюмо сказал Виталик, рассеянно роняя пепел на пол.

Вязкая, мутная обыденность этого мира, в котором мы проводили большую часть времени, и его странная незыблемость, в отличие от остальных, – так стремительно менявшихся, – определенно сказывалась на наших мозгах… Отсюда – из этого мира, – остальные миры казались совершенно нереальными, и это ощущение было настолько мощным, что, если бы не мои постоянные отлучки, я бы, вероятно, давно ему сдался… Представляю, насколько труднее было Кегле продолжать во все это верить. А может, он уже и не верил?..

– Мне тут предъявили, что я моралист, – насмешливо заметил я, приглядывая за реакцией Виталика. Но он, похоже, совсем не был озабочен подобными материями.

– Местами ты нудноват… – апатично кивнул Кегля, погруженный в свои мысли.

– Как ты считаешь, мораль – это выдумки слабаков? – продолжал домогаться я.

– Ты что, Ницше начитался? – удивленно посмотрел на меня Кегля. – Тебе-то это зачем?

– Что значит – «зачем»? – обиженно нахмурился я: какого черта все эти «Кегли» так задавались?.. И почему это меня не может интересовать Ницше?

– Я думал, тебе все и так ясно… и без Ницше, – смиренно пожал плечами Виталик.

– А тебе ясно? – желчно поинтересовался я.

– Мне нет, – сознался Кегля. – Но я в тебя верю.

Это было несколько неожиданное признание… Я вздохнул и посмотрел на него с завистью: кажется, он гораздо охотнее меня верил в сомнительные вещи…

– Не обижайся, но Ницше тебе лучше не читать, – виновато сказал Виталик. – Он тебя только запутает… Он гораздо глубже, чем это может показаться.

Так деликатно меня тупым еще никто не называл… Только с чего это они все решили, что я не читал Ницше? Впрочем, в данном случае Виталиков, наверно, можно было рассматривать в «едином» лице.

– Твой двойник пытался внушить мне мысль, что мы не обладаем иммунитетом к влиянию собственной реальности, – сказал я. – И это логично, поскольку «мы все» явно отличаемся друг от друга…

– Действительно, логично… – согласился Кегля. – И как же мы с тобой…

Сообразив, в чем дело, он посмотрел на меня с пониманием:

– Так вот ты о чем…

– Об этом, – кивнул я.

– Ну… я не знаю… Возможно, это трудно осознать…

– Вот именно.

Виталик всерьез задумался: очевидно, анализировал уровень своей аморальности… Надо сказать, его халявные походы по ресторанам слегка подрывали теорию.

– Хороший человек тем и хорош, что удобен и никому не мешает, – сказал я. – Но это если смотреть на него со стороны… А изнутри он либо бессильный приспособленец, либо дурак, правильно?

– Так ты читал Ницше…

– Мораль – стадное чувство.

– Это совсем не то, что хотел сказать Ницше, – безнадежно покачал головой Виталик.

– Я не претендую на статус хорошего человека, – заметил я, – но я не стану делать некоторые вещи, даже если мне это очень выгодно и ничем не грозит.

– Я тебя понимаю, – морально поддержал меня Кегля.

– Одно из двух, – продолжил я, – либо человек, идя вопреки собственной выгоде, действительно знает, что поступает правильно, либо пребывает в иллюзии, что это так… И такая иллюзия позволяет ему оправдывать собственную слабость, не презирая себя… Или даже предаваться самолюбованию, что опять возвращает нас к исходной позиции – он вовсе не хорош, этот человек…

– Логика железная, – подтвердил Виталик.

– Иногда я совершенно уверен, что поступаю правильно, но очень редко до такой степени, чтобы знать наверняка…

– Ты в этом не одинок.

– Но и тогда нет никакой гарантии, что это не иллюзия, – добавил я.

– Само собой.

– Однако это меня вовсе не заводит…

– В каком смысле?

– Даже если буду знать, что мои представления иллюзорны и я могу совершить ужасную ошибку, некоторые вещи я все равно не стану делать. Особенно теперь…

– Теперь?

– Когда нас всех по полочкам расставили… Показали, что мы на самом деле из себя представляем – то есть ничего не представляем… Я все равно не буду играть по их правилам. Больше мне ничего не остается.

– Тогда это тупик, – заключил Кегля.

– А может быть, не тупик, а дно?

– Дно чего?

– Дно меня…. Я же не такой глубокий, как Ницше.

– Я имел в виду, что у нас действительно нет иммунитета, – уныло пояснил Виталик.

– Я тебя понял…

В комнату заглянула Ирка.

– Мальчики, вы будете ужинать? – как ни в чем не бывало спросила она: просто удивительно, с какой непосредственностью ей удавалось приспосабливаться к капризам реальности…

Глава тридцать вторая

Насим позвонил поздним вечером: если бы он заговорил не по-французски, я бы, наверно, не узнал его – такой он был осипший.

– Насилу вырвался, – сообщил Насим и надолго закашлялся.

– Ты заболел? – озабоченно спросил я.

– Ерунда… Это все тропики. Какая-то местная лихорадка.

– Где ты?

– Здесь… У тебя.

Я даже обернулся, так «близко» это прозвучало.

– В отеле, – пояснил он и снова закашлялся.

– В каком?

– Хочу заглянуть к тебе в гости…

– Конечно.

– Завтра.

– Почему не сегодня?

– Я устал… Лучше завтра… Так ты готов со мной встретиться?

– Еще бы! – оживленно откликнулся я, хотя оживление это было скорее данью вежливости: слишком неоднозначно он расставлял ударения… Готов ли я, на самом деле? И к чему?..

– Я приду с миром, – успокоил он меня, – нам все равно нужно поговорить, прежде чем что-то решать.

– Буду рад тебя видеть, – на прощание сказал я, и это действительно было сказано искренне.

* * *

Далекие раскаты грома разбудили меня среди ночи. На стене плясали огненные сполохи. Подойдя к окну, я увидел багровое зарево, вздымавшееся над крышами. Трудно было понять, насколько далеко пожар, но он явно подбирался ближе – ветер сразу же принес запах гари, стоило мне открыть окно. Звуки, которые я принял за раскаты грома, были канонадой, так что на дождь рассчитывать не приходилось. Внизу, словно ущелье, зияла погруженная в кромешный мрак Кирочная. Я обернулся: копия Клее, ожившая в красноватых отблесках зарева, разъедала темноту своими ядовитыми красками. Только что она делала в спальне?

«Они не остановятся»… – мрачно подумал я и поймал себя на том, что рассуждаю в точности, как Кегля. И кто же такие эти «они», в конце-то концов?..

– Вставай! – потряс меня за плечо Виталик, и я с удивлением открыл глаза.

– Твой друг пришел, – сказал он.

* * *

– Прости… – выдохнул Насим, справившись, наконец, с мучительным приступом кашля. На нем был осенний плащ, несмотря на теплую погоду, и он наотрез отказался снимать его даже в комнате.

– Все-таки тебе нужно выпить чего-нибудь горячего… – озабоченно заметил я.

Насим раздраженно отмахнулся.

– Это я втянул тебя в эту историю… – сказал он сбивчиво, словно боялся не успеть до начала нового приступа.

Кегля и Ирка с видимым любопытством вслушивались в его французскую речь, но только я понимал, что он говорит, так что его последняя фраза никого, кроме меня, не застала врасплох.

– Ты?.. – только и сумел выдавить я.

Сумбурный круговорот моих мыслей, так долго вращавшихся вокруг болезненного вопроса: «Кто же все-таки эти ОНИ?» – застыл в благоговейном предвкушении: наконец-то передо мной сидел человек, готовый дать на него ответ… и даже взять на себя ответственность…

– В точности такое же выражение было у моего отца, когда он увидел у меня на шее медальон, – меланхолично улыбнулся Насим и снова кашлянул.

– Что он говорит? – нетерпеливо встрял Кегля: очевидно, выражение моего лица его тоже впечатлило.

– Да… Почему ты не переводишь? – поддержала его Ирка.

– Я все расскажу, – пообещал я. – Дайте мне сначала самому разобраться, – и отправил Ирку на кухню приготовить для Насима отвар, тем более что она хвалилась каким-то волшебным рецептом…

– Мой отец родом из тех мест. Он был одним из послушников. Понимаешь, о чем я? – продолжил Насим.

– Пока нет.

– Наш род принадлежал к касте жрецов. Я никогда ничего об этом не слышал. Знал только, что отец бежал из Сомали под предлогом религиозных преследований, хотя он никогда не был религиозен, сколько я помню… Там ведь силен ислам, но… В общем, он был атеистом и меня воспитывал в том же духе. Мать иногда пыталась как-то повлиять на него – она католичка, ты знаешь, – но он был тверд… После того как я приехал домой с медальоном на шее, отец сильно изменился. Он ничего мне не сказал, но с тех пор целыми днями молился, хотя, кажется, так и не принял никакого вероисповедания, так что ему было совершенно все равно, где молиться. Потом он заболел… Перед смертью отец рассказал мне, что это за медальон, но я ему не поверил… Я подумал, что он бредит… Но потом, когда начался весь этот кошмар, и я понял, что медальон с ним связан, я переменил свое мнение…

Насим снова закашлялся, и Кегля выжидательно взглянул на меня, очевидно, рассчитывая, что я хоть что-то перескажу ему, но я только помотал головой.

– Как я уже говорил, – продолжил Насим, – отец был послушником – одним из троих, кого готовили к ритуалу. Они жили в небольшом монастыре, в глухой деревушке. Монастырь этот простоял там тысячи лет. Он ничем не выделялся, не обладал какими-то богатствами, и, похоже, это была одна из причин такой невероятной долговечности, но совсем не главная… За последние несколько месяцев я убедился, что в этом мире нет никаких случайностей, просто некоторые закономерности человеку не разглядеть… В общем, их никто не беспокоил. Горстка людей, объединенных некой священной миссией и сакральной тайной, из века в век скромно исполняющих свой долг. Они никому не мешали и не кичились своей тайной, они лишь берегли ее. Но у этой горстки всегда была поддержка, я думаю – в инстанциях настолько высоких, что любые другие инстанции просто не имели над ней никакой власти…

Ирка, наконец, принесла свой отвар и подала кружку Насиму. Он сделал несколько маленьких глотков горячего питья, от которого по комнате распространился запах мяты, и кивнул Ирке с благодарностью.

Мне, конечно, не терпелось услышать продолжение истории, которую он так живописно излагал, но я себя сдерживал – слишком уж непосредственно она меня касалась, чтобы торопить события…

Насим заговорил снова:

– Все бы, возможно, так и продолжалось, но до деревушки добралась современная цивилизация, и люди, которые хранили тайну, попали под ее сокрушительное влияние: некоторые из них вдруг засомневались в самом существовании тайны – ведь только непосредственное участие в священном ритуале давало истинное знание тайны, а вовсе не рассуждения о ней. Даже те, кому выпало быть свидетелями и соучастниками ритуала, не обладали достоверным знанием тайны – они могли лишь доверять избранным… А постороннему взгляду ритуал вообще казался бессмысленным и зверским – настоящим безумием… Особенно с точки зрения цивилизованного человека.

Насим смолк, посмотрел на меня испытующе и выпил еще отвара: вроде бы это зелье действительно ему помогало.

– Кое-что я об этом слышал, – сказал я, – и точка зрения цивилизованного человека мне пока ближе…

– Понимаю… – кивнул он, – только это не решение вопроса…

– Продолжай, – сказал я.

– Ритуал был примитивно прост, – продолжил Насим. – Всякий раз, когда очередной хранитель печати чувствовал, что вскоре ему придется оставить этот мир, трое избранных воспитанников выстраивались возле ложа умирающего, и он бросал печать к их ногам. Воспитанники были вооружены ножами, и между ними завязывался бой. Кто выходил победителем – тот становился новым хранителем печати. Вот и все… Но в живых должен был остаться только один.

Насим снова смолк.

– Действительно, совсем не сложно, – криво ухмыльнулся я.

– Что, что, что?.. – навострил уши Кегля: кажется, я заговорил по-русски.

– Твой дубль сказал правду, – сообщил ему я. – Мы просто обязаны перебить друг друга.

– Обязаны?…

– Если хотим, чтобы все было как положено.

– Как положено? – снова потерянно откликнулся Кегля.

Теперь уже Насим вопросительно глядел на нас.

– Моему другу не нравятся эти правила, – пояснил я. – А мое мнение ты уже знаешь.

– Не забывайте о том, что у каждого из нас теперь имеется, по меньшей мере, три мнения на этот счет – они могут и не совпадать… – заметил Насим. – Кроме того, трудно даже представить, куда нас может завести в такой ситуации следование собственному мнению…

– Это я понимаю, – согласился я.

– Отец не сказал мне, что в ритуале участвуют больше, чем трое, – пояснил он. – Да он и не мог этого знать… Хотя, возможно, при соблюдении всех правил ритуала реальность не успевала распадаться: древние боги вполне могли удовлетвориться жертвоприношением и не требовать дополнительной платы, которую они взыскивают с нас теперь… Но это только мое предположение…

Я побывал в тех местах… Совсем недавно. Там уже никого не осталось. Но мне удалось отыскать одного из бывших жрецов – он рассказал про обряд кое-какие подробности, однако сам, по-моему, был настроен по отношению ко всему этому довольно скептически. Так что, кроме нас, теперь вообще никто не заинтересован в продолжении традиции. Но даже если бы это было и не так – печать все равно уже сделала свой выбор, и никто не может этот выбор отменить, – заключил Насим и невозмутимо потянулся за кружкой с отваром.

Нарочитая торжественность, с которой он преподносил свой эпический рассказ, настолько не вязалась с тем его образом, который хранился у меня в памяти, – образом насмешливого, непрошибаемого скептика, всегда готового поглумиться над чужими предрассудками, – что я сам невольно усмехнулся, сопоставив все это с его нынешней высокопарностью. И в самом деле, что мы тут обсуждаем с таким серьезным видом? Нашу «заинтересованность в продолжении традиции»? Да это же просто абсурд!

– Я сказал что-то смешное? – искренне удивился Насим.

– Извини, я просто не могу поверить во все это… До сих пор не могу, – развел я руками. – Понимаю, что никаких других, более правдоподобных объяснений нет, но поверить…

Насим понимающе кивнул:

– Знаешь, я ведь хотел предложить, чтобы ты убил меня… – неловко пожал он плечами. – Мне казалось – это наилучший выход, и я к нему вполне готов. Тем более что медальон неспроста оказался у меня, и ты тут совершенно не при чем…

– Да… – покачал я головой. – Здорово тебе досталось… Это как в Библии? За грехи отцов, да?

Он сразу же стал очень серьезным, и я понял, что ляпнул лишнее.

– Не забывай, что нас больше, чем трое, – заметил он мрачно. – И если мы не способны на хладнокровное убийство, то остальные настроены не так благодушно, уж можешь мне поверить.

– Знаю, – кивнул я.

– И еще неизвестно, что лучше… Насколько я понимаю, мы трое находимся под влиянием Энлиля, хотя и застряли в чужих владениях… А те трое, кто принадлежал этому миру, очевидно, все мертвы?

– Очевидно… Ты знаешь еще какие-то подробности? Что за Энлиль?

– Энлиль – шумерский бог ветра. А ветер веет, где хочет, как известно… Возможно, это наше преимущество.

– И кто остальные?

– Инанна и Энки. Инанна – богиня войны и плотской любви. Позднее ее называли Иштар.

– Что-то такое слышал…

– Энки – бог мудрости и повелитель вод.

– Мудрости? – удивился я: трудно было сопоставить окружавшую нас тут атмосферу с мудростью… Хотя сохранялся этот расплывчатый «водный мир» явно лучше других – возможно, в этом и заключалось проявление его мудрости…

– Ну, мы тоже не настолько ветрены, насколько можно было бы рассчитывать, – грустно усмехнулся Насим.

– Так что же натворил Этана? Или он вообще тут не при чем?.. Ты слышал о нем?

– Этана?.. – сразу же оживился Виталик, который снова успел заскучать от нашего французского.

– Не волнуйся, я все расскажу, – утешил его я.

Насим тоже взглянул на Кеглю с сочувствием, хотя и бессильным: по-русски он знал всего несколько слов, и, как водится, не самых нормативных.

– Конец эпоса об Этане здесь утрачен, – сказал он мне.

– Я в курсе, – кивнул я.

– Но не везде так. В одной из ветвей он сохранился. И мне удалось до него добраться.

– Думаю, я знаю, где именно он сохранился.

– Теперь там не до эпосов, – подтвердил мои предположения Насим. – Если ты читал начало, то я не буду тебе пересказывать…

– Читал.

– Если помнишь, орел отнес Этану на небо, где Этана пытался уговорить верховного бога – Ану, чтобы тот дал ему траву рождения. Однако Ану отказал Этане, потому что в книге судеб такие вещи, как рождение и смерть, строго охранялись договором, заключенным между старшими богами, которым Ану доверил сущее, удалившись от дел…

Но одной из главных богинь была Инанна – сестра Шамаша, с самого начала принявшего участие в делах Этаны. Этана был сильным и храбрым воином, поэтому Инанна благоволила к нему, и Этана уговорил богиню помочь ему. С согласия Инанны Шамаш передал царю печать, скрепляющую договор, и Этана обрел статус хранителя. Таким образом, он формально стал контролировать соблюдение договора и, очевидно, предполагал, что может себе позволить маленькое нарушение. Чисто по-человечески… Речь-то шла о ребенке, все-таки – благое дело… Во всяком случае, такое толкование эпоса мне удалось найти, – пояснил Насим. – Как ты понимаешь, в оригинале я не мог его осилить.

– Толкование вполне доступное, – оценил я. – И что же дальше?

– Дальше случилось то, что должно было случиться. У Этаны родился незаконный сын, если можно так выразиться. Это было нарушением договора. А боги, как я понял, оказались упертыми формалистами, и договор потерял силу. Чтобы восстановить его, Этане пришлось пойти на искупительную жертву, и он отдал свою жизнь в обмен на жизнь сына – так у них было положено… – Насим пожал плечами, словно извиняясь за догматичность богов.

– А печать?

– Печать он передал очередному хранителю. В эпосе сказано, что с тех пор всякий новый смертный хранитель обязан был доказать богам свою способность блюсти принципы договора, и эта способность подтверждалась принесением жертвы… Правда, никаких описаний ритуала там не было.

– И почему было не вернуть печать Шамашу? – искренне посетовал я. – Насколько меньше было бы теперь проблем…

– Об этом ничего не говорится, – флегматично пояснил Насим, – но у меня есть некоторые соображения.

– Какие?

– Ты никогда не думал о том, что, как только человек открывал для себя иное толкование какого-либо явления, «изгоняя» из него бога, обратного пути у человека уже не было?

– Ты материализм имеешь в виду?

– Естественно.

– Но здесь ведь совсем другое, – возразил я. – Боги-то остались.

– Принцип тот же, – невозмутимо заметил Насим.

– Еще что-нибудь было в эпосе?

– Новый хранитель печати с группой доверенных жрецов отправился в Мелухху…

– Это куда?

– Точно не известно, но так шумеры называли отдаленную страну, с которой вели морскую торговлю. Оттуда везли медь, ценную древесину и слоновую кость. Так что, вероятно, она находилась где-то в Африке или в Индии.

– Ну, вроде бы все, наконец, встало на свои места, – бодро заключил я. – По крайней мере формально… Так, говоришь, боги жуткие формалисты?

– Не совсем… – задумчиво покачал головой Насим. – А вернее, совсем не так. Просто для них форма и содержание – тождественны.

* * *

Насим поехал к себе в отель, пообещав созвониться со мной завтра, а я обещал до завтра «все-таки подумать над его предложением», несмотря на то что делать этого не собирался. Я уже давно понял, что в некоторых ситуациях, чем больше ты думаешь, тем меньше у тебя шансов сделать правильный выбор. Насим убеждал меня, что рано или поздно мне придется принять решение, только он не понимал, что решение я уже принял… Давно… Я не собирался никого убивать, тем более ради соблюдения каких-то нелепых, пусть даже божественных, формальностей. Если этот мир так омерзительно устроен, что ради соблюдения формальностей тут требуется приносить человеческие жертвы, стоило ли бороться за него и его пресловутую целостность? Пускай катится ко всем чертям!.. И если боги этого мира так щепетильны в своем формализме, пускай сделают себе новый, где не будет таких, как я, – отступников, не готовых следовать букве их нелепого закона…

Кажется, я снова был близок к шизофрении – я одновременно и злился на богов, и не верил в них. Что может быть нелепее?

– Занятная история… – довольно вяло отреагировал Кегля, когда я посвятил их с Иркой в бюрократические тайны мироздания. – Наверно, этих жрецов можно понять… Когда перед тобой выбор – выжить и заодно спасти мир или исчезнуть вместе с развалившимся миром… Вполне оправданная жестокость…

Он выглядел совершенно успокоенным. У меня даже закралось подозрение, что он опять где-то разжился наркотиками.

– Ты так считаешь? – недоверчиво переспросил я.

– Возможно, при других обстоятельствах эта история даже могла бы меня вдохновить…

– При каких?

– При каких?.. – Кегля ненадолго задумался. – Если бы… это было для меня естественно, – наконец заключил он, глядя на меня с некоторой растерянностью: видимо, ему и самому такой ответ показался слишком расплывчатым. Однако я его понимал…

– Вам надо бросить жребий и пойти удавиться, раз вы такие слабаки, – вполне уместно высказалась Ирка. Не знаю, насколько адекватно она воспринимала ситуацию, с учетом «ограниченности» ее восприятия, но, надо сказать, такая мысль меня тоже посещала… Сдается мне, восприятие Ирки сейчас больше всего смахивало на ее апатичное отношение к футболу, во всяком случае, всерьез она за исход «матча» не беспокоилась. Хотя и мы с Кеглей воспринимали ситуацию слишком уж теоретически, даже со скидкой на усталость от нее.

– А если бы в живых остался только ты и… другой ты? – внес новое теоретическое построение Кегля. – И у вас у обоих печати?.. Вам бы пришлось встретиться? Или это невозможно? Как бы тогда все утряслось?

– Понятия не имею, – признался я. – Думаю, этого не знает и Насим… Кстати, еще одна печать оказалась у его двойника. И он теперь тоже здесь.

– Где здесь? – иронически огляделся по сторонам Кегля: у него явно прибавилось духу после того, как мы решились саботировать древние традиции. По-моему, это что-то да значило…

Глава тридцать третья

Утро опять застало меня врасплох. Оно вырвало меня из блаженного беспамятства и вновь погрузило в этот странный мутный бульон, который почему-то называют жизнью. Поднявшись с кровати, я подошел к окну и отдернул занавеску – мне вдруг так захотелось света… Но небо здесь было унылым, как консервный завод… Унылым и беспросветным. Особенно теперь, когда я точно знал, насколько безразличен этот мир к человеку… Я зажмурился и буквально почувствовал, как солнечные лучи ласкают мою кожу. Когда я открыл глаза, они пронизывали всю комнату, и комната была до умопомрачения чиста. Чистота вокруг просто бросалась в глаза. Город за окном тоже был призрачно чист. За исключением грязных денег, которые ветер все еще носил по его улицам…

«Замечательное ощущение», – подумал я и с благодарностью вспомнил о медальоне: наконец-то этот волшебный пропуск в иные миры меня порадовал… Кажется, я нашел-таки свой мир. И чего меня носило где ни попадя? И ведь он с самого начала был моим! Всегда!.. Зачем я беспокоился о том, чтобы вернуть этот отколовшийся мир в привычную колею? Чтобы смешать его с грязью?.. Ради чего? Угодить одержимым своей властью кровожадным богам?.. Богам, в которых я до сих пор не могу поверить? Зачем вообще нужен был этот договор? Здесь и без него великолепно. Как там Насим говорил: «Ветер веет где хочет»?

Звонок мобильного заставил меня скривиться: он прозвучал тут – среди этой блаженной тишины – словно предательский выстрел в спину. Я нехотя взял телефон.

– Валентин, вам нужно со мной поговорить, – заявил чей-то смутно знакомый голос.

– Мне?.. – поразился я.

– Это Игорь Моисеевич.

– Здравствуйте, – растерянно сказал я. – А как вы… Разве тут есть связь?..

Блаженный туман, окутавший мою голову, слегка рассеялся, я начал потихоньку соображать.

– Связь?.. – переспросил Игорь Моисеевич. – Все в этом мире связано.

– Ну конечно, – обрадовался я, удивляясь, как же я сам не додумался до такого простого ответа – это же элементарно!

– Приезжайте ко мне. Вы ведь знаете, где я живу? – предложил Игорь Моисеевич.

– Знаю.

– Только не отвлекайтесь по дороге. Найдите какую-нибудь машину, и прямо ко мне. Я жду…

– Ладно, – согласился я.

* * *

Залитая солнцем улица встретила меня свежим ветерком. Я вдохнул полной грудью и ощутил едва уловимый запах леса: как он сюда проник, было совершенно непонятно. Прохожих тут, как всегда, было немного. Я заметил только трех женщин, которые неторопливо направлялись в мою сторону. Я залюбовался ими, особенно той, что шла чуть впереди: она была необычайно красива. Жаль только, что я не мог видеть ее глаз – почему-то глаза ее были закрыты… Иначе я бы, конечно, сразу узнал ее… Даже любопытно, почему я так хорошо помнил именно ее глаза… И ее голос…

За Юлией, почтительно поотстав и не сводя с нее восторженных взглядов, шествовали две пожилые дамы, тоже очень приятные…

Молча улыбаясь, я дождался, пока они подошли достаточно близко, и окликнул Юлию.

Девушка вздрогнула и остановилась, но глаза так и не открыла.

– Ее тут нет, молодой человек, – благожелательно пояснила мне одна из дам. – Не надо мешать.

Я подошел ближе, пытливо вглядываясь в лицо Юлии: она казалась очень сосредоточенной…

– Я знаю, где она, – сказал я заботливой даме. – Она вернулась ко мне.

Видимо, это прозвучало достаточно убедительно, поскольку дамы посмотрели на меня с некоторым разочарованием, переглянулись и пошли дальше, оставив нас одних.

Звонок мобильного вновь вывел меня из равновесия. Это опять был Игорь Моисеевич.

– Вы про меня не забыли? – осведомился он.

– Иду, – вздохнул я.

Юлия повернулась ко мне: она будто бы смотрела на меня с закрытыми глазами.

Я положил телефон в карман, достал ключи от квартиры и вложил их в ее ладонь.

– Вот, возьми. Никуда не уходи, дождись меня, я скоро вернусь… Обязательно дождись, – сказал я.

Она сжала ключи в руке все с тем же сосредоточенным выражением на лице.

– Я вернусь, – настойчиво повторил я и поторопился в сторону Литейного.

* * *

Дорога оказалась долгой… До Моховой было рукой подать, так что машину я искать не стал. Видно, это меня и сгубило. Никогда прежде я не видел такого сказочно красивого города. Каргопольский звонил мне еще раза четыре, прежде чем я сумел к нему добраться.

– Надо было мне самому к вам идти, – посетовал Игорь Моисеевич, встретив меня в дверях квартиры. – Но вы могли за это время уснуть.

– Мог бы, – согласился я и сладко зевнул.

– Сейчас чайку, – сказал он, – крепенького…

– Отлично, – кивнул я, и мы отправились в путь сквозь коммунальный Лабиринт Минотавра, к величественной обветшалой комнате господина Каргопольского.

– Вам придется вернуться, – заявил Игорь Моисеевич, разлив чай и уютно устроившись в одном из потертых кресел, которых тут было два, так что я устроился не менее уютно.

– Вернуться? – вежливо откликнулся я, глотнув обжигающего, ароматного напитка. Я бы, конечно, рад был ему угодить, но он, кажется, не понимал, о чем говорит.

– Ясно, что тут с вами ничего плохого произойти не может… но вы ведь не только тут.

– В самом деле?

– Вы можете не сознавать этого, но проблема все равно остается.

– Вы ошибаетесь, – снисходительно заверил я старика. – Теперь-то я знаю – кто я, и где мне место, так что проблем нет. А там… Там делать нечего.

Мне совсем не хотелось спорить – все и так было замечательно, правда, господин Каргапольский снова норовил сделать из меня шизофреника…

– Вы ничего не видите… – огорченно заметил Игорь Моисеевич, бросив прищуренный взгляд в окно. – Свет ослепляет с непривычки, – пояснил он. – Можно даже совсем ослепнуть…

– А мне нравится, – сказал я, любуюсь лоскутом золотистого неба в обрамлении высокого старинного окна, распахнутого настежь.

– Я вас прекрасно понимаю, – не унимался старик. – Но это мешает вам осознать, кто вы на самом деле. Однако поверьте, там тоже есть кое-что ценное.

– Самое ценное там – это жизнь, – припомнил я, – однако это никого не останавливает… Там убивают.

– Жизнь потому и ценится там так дорого, что ее можно потерять.

– Тут не поспоришь, – согласился я, рассматривая огромную, с метр длиной, золотую рыбину, которая неспешно вплыла в комнату сквозь раскрытое окно и, махнув хвостом, направилась вдоль стены – в сторону изразцового камина. Она лениво шевелила плавниками и не обращала на нас никакого внимания.

Игорь Моисеевич покосился на рыбу с некоторой укоризной, но предпринимать ничего не стал, и я подумал, что мне, видимо, тоже не стоит беспокоиться.

– Пейте чай, что-то вы совсем засыпаете, – озабоченно заметил Каргопольский.

– Так о чем мы говорили? – вежливо осведомился я, послушно сделав пару глотков напитка.

– Видите ли… На самом деле мы просто не знаем, что такое жизнь. Сон, конечно, комфортное состояние, но, в общем-то, это небытие.

– Может, я и не знаю, что такое жизнь, но я сыт ей по горло. Эти игры не для меня… И, по-моему, у нас больше нет никаких перспектив, хотя те, кто там заправляет, совершенно этим не озабочены. Они манипулируют красивыми словами, за которыми ничего не стоит. В конце концов, все их благие начинания оборачиваются либо нелепостью, либо откровенным цинизмом. И, похоже, так было всегда, а тем более теперь…

– В этом легко запутаться, но если бы за красивыми словами никогда ничего не стояло, они бы очень скоро потеряли свою силу, – заверил меня Игорь Моисеевич.

– Видимо, это время пришло, – откликнулся я.

– Вы правы, время пришло… – неожиданно согласился Каргопольский. – Мы ведь уже давно изо всех сил пытаемся объективно взглянуть на мир.

– А это плохо?

– В каком-то смысле это все равно что пытаться укусить себя за локоть, – сказал Игорь Моисеевич. – Наш разум вроде бы рационален, но в основании мира лежат законы, настолько выходящие за рамки его рационального понимания, что разуму ничего не остается, как только заносчиво игнорировать собственную беспомощность. На самом деле человек знает о мире ровно столько, сколько он знает о себе, но он очень многого о себе не знает, ведь рациональность – это своего рода ограниченность. Поэтому мир вокруг нас и полон парадоксов. Но мы возвели наш ограниченный разум в сан верховного судьи и уже не способны смотреть на мир по-другому.

– Это что же, ода безумию? – скептически покосился я на старика: кажется, все наши разговоры сводились к одному – Каргопольскому не нравились здравомыслящие люди.

– Безумец иногда способен совершить невозможное, – охотно подтвердил мое подозрение старик.

– К чему вы клоните? – зевнул я.

– К тому, как плохо мы себя знаем, – повторил Каргопольский. – Вот вы, например, до сих пор уверены, что пребываете в здравом уме и способны принимать разумные решения.

– А это не так? – заинтересовался я.

– Посмотрим… Я хотел предложить вам сделку.

– Сделку?

– Вам ведь тут нравится?

– Еще бы… – откликнулся я, умиротворенно наблюдая за рыбой: рыба миновала камин, заплыла в угол комнаты, развернулась и двинулась вдоль другой стены. Она явно планировала обмерить все помещение.

– Я позабочусь о том, чтобы за вами сохранилось местечко тут.

– Отлично.

– Но для этого вы тоже должны кое-что сделать.

– Без проблем.

– Все что угодно?

– Конечно, – пожал я плечами: неужели он думал, что я еще буду торговаться?

– Хорошо… Вам придется убить вашего друга, – без малейших признаков смущения заявил Игорь Моисеевич: мне показалось, что я ослышался.

– Что?.. – потерянно переспросил я.

– Если откажетесь, то путь сюда будет для вас заказан, но ваш друг все равно погибнет… Да и сами вы, вероятно, тоже, – хладнокровно добавил старик. – Еще чайку?..

Я молча поставил чашку. Блаженное состояние, в котором я купался все это время, плавно отодвинулось куда-то на задний план, а у меня перед глазами вдруг заструилось марево, как это бывает в сильную жару над раскаленной землей. Солнечный свет, щедро заливающий комнату сквозь раскрытое окно, все же был немного резковат… Пожалуй, он даже резал глаза… И горячий чай в такую жару больше не казался мне соблазнительным напитком…

«Так вот как тут киллеров нанимают, – все еще отрешенно подумал я. – Славное местечко…»

Рыба забеспокоилась: она нервно закружилась на месте и, сделав резкое движение хвостом, стремительно скользнула обратно в окно. Меня обдало волной жара.

«И тут они меня достали… Значит, не мытьем, так катаньем… – с нарастающим отвращением сообразил я. – Жертвы… им нужны жертвы, они без этого не могут – так уж они устроены… Так устроен этот мир… Весь этот мир… Вот зачем нужна смерть…»

Старик буквально ошарашил меня, но остатки блаженства клубились где-то на дне моего сознания, не давая окончательно пробиться тому, что оттуда поднималось…

Я все сильнее ощущал, как накаляется атмосфера вокруг меня, в то время как я пытаюсь разобраться в собственных чувствах. Атмосфера накалялась в буквальном смысле слова – по моему лицу струился пот, и я расстегнул пару пуговиц на рубашке. Свет все сильнее резал глаза, и я закрыл их.

– Успокойтесь, – мягко сказал Каргопольский. – Я пошутил…

– Что?..

– Дышите ровно и постарайтесь ни о чем не думать, – посоветовал старик.

– Что происходит?

– Гнев… – прозаично пояснил Игорь Моисеевич. – Свет прекрасен, но рождается он в огне. Это одна из причин, по которой вам необходимо вернуться туда… Расслабьтесь… Не давайте волю чувствам, а то вас все-таки выкинет отсюда, несмотря на все ваши печати…

Сосредоточившись на дыхании, я принялся считать про себя, отгоняя прочь атакующие мою голову дурные мысли, и вдруг понял, о чем говорил Каргапольский, вернее, я каким-то образом нащупал это состояние… И жар сразу же отступил.

– Вот так, – подтвердил старик довольным тоном. – Теперь все в порядке.

Я вздохнул и открыл глаза: свет опять стал приятным и нежным. Игорь Моисеевич сидел напротив, участливо улыбаясь.

– Знаете, с юмором у вас не особенно хорошо, – хмуро заметил я. – Так что лучше бы вы больше не шутили… с огнем.

– Это был небольшой тест, – усмехнулся старик. – Ваша реакция очень показательна. Вы утверждали, что не верите в красивые слова… Я предложил вам то, чего вы, без сомнения, желали или думали, что желаете. Поставил вам такие условия, при которых вы просто не могли отказаться от сделки, если бы рассуждали разумно. Ваш отказ означал гораздо худшие для вас последствия и никак не изменил бы судьбы вашего друга. Заметьте – «условного» друга, я ведь даже не назвал его имени. Возможно, вы его таковым вовсе не считаете… Но чем вы руководствовались в своем выборе? Я ведь правильно понял – вы свой выбор сделали? Может быть, вы просто не способны убить?

Я промолчал: не очень-то мне хотелось отвечать на такие вопросы.

– А если бы я попросил вас убить совершенно постороннего человека? Или вашего недруга? Такие, надеюсь, есть?.. Реакция, насколько я понимаю, была бы та же?

Я угрюмо кивнул.

– Может быть, вы опасаетесь Суда Божьего? – с ноткой иронии в голосе предположил Каргопольский, и эта ирония мне совсем не понравилась. Его юмор мне вообще не нравился… Но тут дело было в другом – почему-то меня очень раздражал его насмешливый тон, пускай я и не собирался отвечать утвердительно. Что-то в этом было провокационное…

– А вам-то нечего бояться? – с вызовом откликнулся я. – Вообще-то я думал, вы на «Его» стороне…

– Все еще озираетесь по сторонам? – с прежней насмешливостью продолжал Каргопольский. – Ну хорошо… А на чьей стороне вы?

– Я пока не определился, – буркнул я и осознал, что именно так дело и обстоит: я вовсе не спешил куда-то определяться… И мой недолгий опыт участия в «божественных» затеях нисколько не приблизил меня к этому…

– Честно говоря, мне бы вообще хотелось, чтобы меня оставили в покое, – сказал я. – Не могу я быть как-нибудь сам по себе?

– Мы с вами до сих пор не выяснили, что вообще означает это ваше «я».

– А оно еще что-то означает?

– Мы как раз к этому шли, – заверил меня Каргопольский. – Но пока не закончили с предыдущим вопросом…

– С каким?

– С вопросом о ценностях. Я ведь предложил вам больше, чем жизнь… Надеюсь, вы понимаете? И после этого вы все еще готовы утверждать, что жизнь для вас самое ценное?

– Вам со мной просто не повезло, – апатично возразил я.

– Не сомневаюсь, – усмехнулся старик. – Наверняка нашелся бы кто-нибудь более благодарный. Но сейчас мы обсуждаем вашу кандидатуру.

– И что же со мной не так? – поинтересовался я. – Пресловутый моральный закон? Отсутствие «иммунитета»?

– Вы же, кажется, уже разобрались, что человеческая мораль – слишком рациональное построение, чтобы служить мерилом наших поступков в последней инстанции, – поморщился Игорь Моисеевич. – Морально было бы, к примеру, пожертвовать жизнью одного ни в чем не повинного человека ради всеобщего блага? Это очень старый вопрос… Как тут применить ваш моральный закон?

Он будто бы обвинял меня в том, что я отказался убить друга… Или мне показалось?

– Я не понимаю… – сердито сказал я. – По-вашему, мне нужно было согласиться?

– Посмотрите, насколько вы порабощены рассудком… А ведь отсутствие рациональных обоснований – это и есть свобода. Обоснованный выбор – это выбор вынужденный… программа, диктуемая обстоятельствами.

– Да, это любопытно, – признал я.

– И только? – разочарованно посмотрел на меня Каргопольский.

– Но это же частный случай. Я всего лишь человек, а не машина, и могу быть сумасбродным… Знаю, вам такое нравится… Но это ведь ровным счетом ничего не доказывает.

– Вот именно что не машина, – назидательно заметил старик. – Жизнь – это и есть частный случай, всегда частный случай… По крайней мере, если мы имеем в виду существование «я», а не работу «машины», которая фабрикует принятие решений под натиском инстинктов и обстоятельств. В том случае, если работает только счетная машина, «я» не существует – в этом нет ни смысла, ни нужды…

Игорь Моисеевич патетично развел руками и потянулся за чайником:

– Как вы себя чувствуете? – заботливо поинтересовался он.

– Нормально, – кивнул я, пододвинув чашку.

Мелькнула какая-то тень, и я поднял взгляд к окну: оттуда торчала рыбья голова. Ее огромный обсидиановый глаз смотрел прямо на меня, и, кажется, в этом взгляде было опасение, если, конечно, вообще можно что-то прочитать в рыбьих глазах.

– Ну… Теперь вы понимаете, что означает это ваше «сумасбродство»?.. – неутомимо продолжил свою лекцию Каргопольский. – Оно проясняет одно любопытное обстоятельство – наличие в вас некой сущности, превосходящей по своему статусу и природное эго, и рассудок, и даже инстинкт самосохранения.

Эта сущность и есть наше истинное «я», хотя до поры до времени оно в нас просто спит. Все остальные составляющие винегрета, которым является наше представление о самих себе, на самом деле только силы, данные в помощь «я». Эго – это желание поглотить, насладиться, впитать. Это свойство жаждущей земли, объятой пламенем желания. Эго создано из ничего – из пустоты, стремящейся наполниться чем-то реально существующим. Это неживая часть в нас – наша первичная природа… Эго позволяет «я» выделить себя из окружающего мира, ощутить свою индивидуальность. Пока «я» еще не сознает, кто оно на самом деле, «я» принимает себя за эго. Однако есть в нас и другие стихии…

– Стихии? – оживился я: наконец-то хоть что-то близкое моим «мирским» заботам забрезжило в нашем разговоре.

– Вода утоляет жажду земли, – пояснил Игорь Моисеевич, – она противоположна эго по свойствам. Вода – это желание наполнить, отдать, насладить. Это сила, которая развивает и поддерживает мир в равновесии. По сути, свойства воды, это истинные свойства Разума – нашей высшей природы. Вода несет в себе любовь и милосердие, изобилие и щедрость… Это мудрость мира, его порядок, гармония, связность…

– Что-то не очень сходится… – усомнился я, сопоставив с выкладками Каргопольского тот мутный «водянистый» мир, в котором застряли мы с Кеглей.

– Пока «я» отождествляет себя с эго, свойства Разума также обращаются в свою противоположность, они будто вывернуты наизнанку, – пояснил старик. – Все, что бы мы ни делали, оборачивается во зло и в конечном итоге – против нас же самих. Эго – это и есть злое начало в нас, но все мы пока только эго.

– По-моему, вы слегка преувеличиваете, – возразил я, сбитый с толку таким радикализмом. – Есть ведь люди, которые…

– Успели поменять точку зрения?.. – с ухмылкой перебил меня Каргопольский. – А стоит ли?..

– Но бывают же исключения.

– Можете мне поверить: если копнуть поглубже – вы всегда отыщете эго, даже в самых возвышенных и бескорыстных человеческих поступках.

– Возможно… – сказал я. – Ну а как же тогда та независимая сущность, которую вы во мне раскопали?

– Я снова вас обманул, – лукаво прищурился Игорь Моисеевич. – А вам понравилось, да?.. Эго падко на лесть.

– Эго?

– Эго, загнанное в угол, – подтвердил Каргопольский. – Эго, разочаровавшееся в собственных свойствах. Только в состоянии отчаяния эго может согласиться уступить бразды правления.

– Кому?

– А вот это трудный вопрос… Эго принципиально не способно осознать, что противоположные ему свойства на самом деле существуют. Я же говорил вам – это все равно что пытаться укусить себя за локоть.

– Вы меня совсем запутали, – сказал я. – Вы говорили про стихии, про какую-то «несуществующую сущность», а теперь зачем-то свели все к эго, да еще и загнали его в угол… Зачем все это?.. Кстати, вы так ничего и не сказали про третью стихию. Это ветер?

– Вы правы, ветер… Ветер веет где хочет… – неожиданно процитировал старик слова Насима. – Ветер свободен… Свободен, но бесплотен, и рождается он в противоборстве других стихий. Но пока ветра нет, – бросил он взгляд в окно, – пока еще тихо…

– И что это значит?

– Скоро ветер наберет силу… – пообещал Игорь Моисеевич.

– Но какое это имеет отношение ко мне?.. И к медальонам?..

– Это символы, – пожал плечами Каргопольский. – Но пока вы не ощутите сил, стоящих за ними, для вас это просто слова. Вас подводит эгоистический рассудок, он все еще пытается выстроить единую картину мира на рациональной основе. Но картина распадается, поскольку у него нет на это полномочий.

– Мой рассудок давно отказался от подобных претензий, – возразил я, – видимо, даже в ущерб себе, если я готов поверить в то, что со мной происходит в последнее время…

– Вы все еще понятия не имеете о том, что такое «поверить». Если бы вы по-настоящему поверили, то вас бы здесь не было, а стихии подчинились бы вам. Те люди, которые хранили печать прежде, знали в этом толк… У них не было сомнений в том, кому и чему они служат. Их боги были примитивны и жестоки, но уж точно не абстрактны. Для вас же они – просто фикция. Вы не хотите с ними знаться, и они отвечают вам взаимностью. Для вас их просто не существует.

– Подождите… Что вы хотите сказать? Что боги существуют, если в них бездумно верить? Опять вы переворачиваете все с ног на голову? Я давно приметил за вами такую манеру…

– Это не моя манера, это манера рассудка, – хладнокровно парировал Каргопольский. – Рассудку приходится прибегать к таким приемам, потому что он не способен удержать противоположности вместе.

– Да бог с ним, с рассудком, – поморщился я. – Так вы мне его совсем доконаете… Лучше объясните по-человечески.

– Вы еще не поняли? Боги – тоже только символы, за которыми стоит все та же единая сила – сила природы… нашей природы. Если вы будете бездумно верить в символы, это ничего вам не даст. Но если вы ощутите эту силу – ощутите внутри себя, – тогда и символы оживут. И в таком случае вам нет нужды во что-то верить – вы просто знаете…

– Вы правы, для меня это лишь слова, – разочарованно сказал я. – Может, кто-то и способен ощутить нечто подобное, но, по-моему, заставлять себя поверить во что-то – это самообман.

– Естественно, – с легкостью согласился Каргопольский. – Потому религии больше и не способны удержать человека – мы выросли из религий и уже не можем вернуться к ним.

– Что вы имеете в виду?

– Когда-то мы ощутили в себе эту силу, развивающую и наполняющую нас, удерживающую весь мир в равновесии. Мы назвали ее Творцом – вполне доступно для простого понимания. Это произошло несколько тысяч лет назад, в древнем Вавилоне. Именно тогда мы обрели разум – осознание того, что с нами происходит и кто мы есть на самом деле. Мы стали людьми. Истинный разум – это свойство любви и отдачи, изобилия, совершенства и безмятежного покоя, и это состояние, в котором совершенство становится ощутимым и явным… Мир совсем не таков, каким мы видим его теперь, сквозь призму нашего развитого эго – в ощущениях постоянно прогрессирующего недостатка. Мир совершенен, но мы не чувствуем этого. Мир существует вечно, а созданы только мы – желание наполниться им. Но недостатка в природе нет, наш недостаток создан искусственно, огромным усилием – только для того, чтобы мы смогли обрести собственное «я», свободу воли, самостоятельно преодолев свою животную, механическую природу. И поскольку никакого недостатка на самом деле нет, наше существование в этом мире иллюзорно, так же как и сам этот мир. Недостаток заключается лишь в том, что мы не чувствуем неразрывной связи между собой и миром. Эта связь вывернута в нас наизнанку – наружу, во «внешний» мир, который кажется нам чужим, хоть на самом деле это мы сами… Связь между нами – это и есть Творец – Отдающий. Мы ограничены нашим эго, но Отдающий ничем не ограничен. Это и есть Любовь, которая правит миром. Но Он Един и Всесилен, а мы раздроблены на миллиарды осколков и беспомощны.

– «Любовь, которая правит миром…» – скептически покачал я головой. – И куда же он подевался, ваш Творец из Вавилона?

– Только зрелый плод бывает сладок, – добродушно откликнулся Игорь Моисеевич. – Наша эволюция не закончилась Вавилоном, а только началась там. Мы получили от природы очередную, большую «порцию» эго и не смогли ее правильно усвоить. Эго поглотило нас вместе с зачатками Разума. Это и было «изгнание из рая». Но в то время у нас уже появились слова, в которые мы сумели облечь наши ощущения, и эти слова остались. Однако это были уже только слова – так и образовались религии… Правда, в этом мире всегда существовали люди, способные пробиться сквозь слова к ощущениям, и они хранили древнее знание для будущих поколений, передавая его из уст в уста, в ожидании назначенного срока.

– Назначенного срока?.. И когда же это?

– Скоро.

– Скоро?.. И что же, мы снова ударимся в религию?

– Это не поможет, – покачал головой старик. – Религии – всего лишь сладкие сказки для маленького эго, но оно уже выросло из таких сказок. Религии механически подавляли эго, чтобы человек мог чувствовать себя более-менее комфортно, утешаясь туманными намеками и обещаниями посмертной награды. Наше эго давно перешагнуло эти рамки, тогда и возникли науки… Эго подчинило себе разум и активно его использовало, но, смешавшись с ним, «заразилось» от него свойствами противоположной природы, потому мы и оказались теперь в такой путанице, повсюду натыкаясь на парадоксы и неразрешимые проблемы. В конце концов мы пришли к состоянию, когда жаждем принять истинные свойства Разума, но не можем – они неуловимы в нашей «изнаночной» природе. Поэтому все благие начинания либо терпят неудачу, либо оборачиваются во вред. А самое раздутое эго проявляется именно там, где оно тщательно замаскировано под свою противоположность. Человеку мало земных благ, и он претендует на небесные, наполняя свое эго религиозной гордыней. Мы занимаемся благотворительностью, теша собственное тщеславие или откупаясь от нечистой совести. Некоторые из нас, обладая большей врожденной примесью «добрых» свойств, способны даже искренне сопереживать и радоваться, помогая другим. И это самое изощренное укрытие для эго, потому что тогда эго почти неразличимо, но управляет и наслаждается по-прежнему именно оно.

– А в этом-то что плохого?

– Эго по своей природе не способно различать добро и зло. Оно воспринимает эти понятие только как «сладкое» и «горькое», но не как «правда» и «ложь». Поэтому для эго предпочтительней сладкая ложь, чем горькая правда. Из-за этого в нашей жизни возникает все больше двойственностей и неопределенностей, которые совершенно дезориентируют нас.

– По-моему вы все же перегибаете палку, – с сомнением покачал я головой. – Я, конечно, сам напросился, но… Иногда горькая правда всплывает, так что… можно сделать и правильные выводы.

– А вот это сладкая ложь… – ухмыльнулся старик. – «Правильные» выводы делаются только тогда, когда это выгодно эго. Потому правда у каждого своя. Вы и представить себе не можете, чем оборачиваются подобные заблуждения. Благими намерениями выложена дорога в ад, как известно. Но и это еще не все… Как ни парадоксально, «благие дела» опасны для нас именно потому, что внушают людям ложные надежды. Люди продолжают считать, будто в «мире эго» можно прийти к добру, а это в корне противоречит замыслу эволюции. И особенно опасно это теперь, когда мы подошли к заключительной стадии развития… Отсюда мы имеем еще одну любопытную поговорку: «Ни одно доброе дело не остается безнаказанным».

– Цинично… Значит, я все-таки прав, что не хочу туда возвращаться. Зачем же вы меня убеждали?

– Никто не даст нам спокойно уснуть, – заверил меня старик. – У нас все еще нет выбора… Эго подвело нас к краю обрыва: мы не можем остановиться в безудержной гонке потребления, потому что такова наша эгоистическая природа. Мы пожираем друг друга и собственную планету, словно раковая опухоль, и при этом лжем сами себе о своих добрых намерениях. Мы все сильнее нарушаем баланс, некогда установленный природными стихиями, и мы уже не понимаем, куда нам идти дальше. Мир погружается в кризис, а человечество – в депрессию. Но так и было задумано…

– Зачем? – поразился я.

– Я же говорил вам, мы просто еще не знаем, что такое ЖИЗНЬ. Мы еще не родились… Чтобы начать жить, мы должны обрести самостоятельность, для этого и создано эго – природный инкубатор, насильственно развивающий в нас нашу «самость». Только пока эта самость иллюзорна. Чтобы действительно стать самостоятельными, нам необходимо научиться делать свободный выбор, не ограниченный нашей животной природой – условиями «инкубатора». И самое трудное – сделать этот выбор впервые… Наш «инкубатор» стал нам тесен, на нас давит его тьма и ограниченность, заставляя нас принять решение. Но мы не хотим покидать эту привычную тьму. Только безысходное отчаяние способно толкнуть нас на это, и тогда мы, наконец, родимся и увидим настоящий мир… Так нам помогают…

– Но в чем тогда выбор, если нас заставляют принимать решение?

– Вы правы, – усмехнулся Игорь Моисеевич, – в этом смысле выбора у нас нет… Выбор заключается в том, чтобы наперекор собственному эго согласиться с той силой, которая развивает нас. Если мы согласимся, то ускорим процесс и избегнем болезненных ударов, которые сами же себе и наносим. Мы можем довериться материнской заботе этой силы и добровольно покинуть свое тесное «убежище». Тогда роды пройдут безболезненно…

Нас толкают к совершенству, а совершенство не нуждается ни в каком выборе, любой иной выбор – это уже не совершенство. Но чтобы прийти к совершенству осознанно, необходимо ощутить свою противоположность ему, иначе просто не с чем сравнивать. Это и есть «познание добра и зла», только зло – это мы сами, как бы нам ни хотелось считать иначе. Однако решение мы тоже должны принять самостоятельно, и только в этом состоит наш выбор. Правда, этот выбор настолько немыслим для нас, что кажется абсолютно невозможным.

– Да уж, рассудку тут делать нечего, – усмехнулся я.

– Вы сами породили эту историю с печатями, – пристально посмотрев на меня, сказал Игорь Моисеевич. – Ваша сущность втянула вас в нее.

– Моя сущность? Но вы же говорили, что…

– Ваша будущая сущность, – невозмутимо пояснил старик.

– Так она еще опаснее рассудка?

– Она способна принимать независимые решения, поскольку обладает истинной свободой выбора. Ей нечего опасаться – время не властно над ней. Она и создает вашу реальность.

– Это неприятно… – поежился я.

– До тех пор пока вы – это эго, или рассудок, обслуживающий эго… – возразил старик. – До тех пор она ваш кукловод, несмотря ни на какие ухищрения рассудка… Если вы отказываетесь существовать сами – вас «существуют» принудительно, ничего не поделаешь.

– Но я не отказываюсь! – возмутился я.

– Ну как же… – примирительно напомнил Игорь Моисеевич. – Вы все еще подчиняетесь природной машине – программе, ведущей вас по жизни. Где же тут ваш выбор?

– Но вы только что сказали, что всем заправляет моя сущность! Что же я могу сделать?

– Пока вы не слиты с ней, вы полностью ей противоположны. Тогда вы только эго – клочок жаждущей пустоты, узурпирующий рассудок и интуицию, но не ведающий о том, куда его ведут. Все дело в доверии: до тех пор пока рассудок не доверяет вашей сущности, она будет казаться вам роком. Но если вы сумеете довериться ей, она приведет вас к себе…

– К себе?..

– Это то, что вы ищете, – заверил меня Каргопольский. – Вот тогда ветер и наберет силу…

– Но чему я должен доверять? Я никогда не ощущал ничего такого…

– Вы никогда не ощущали рока?

Я покачал головой:

– Возможно, но… я не знаю…

Стало прохладно. Я посмотрел в окно: рыбы там уже не было… Я накинул куртку.

– Ваше сознание распадается, – сказал Каргопольский. – И вам необходимо вернуть его целостность… найти новый баланс сил. Наступает кризис… Времени у вас больше нет. Если вы останетесь здесь, вы в конце концов уснете, и вам придется все начинать сначала… А это очень длинная история, поверьте мне, старику.

– Но как? – уныло посмотрел на него я. – Раз этих богов не существует, если я в них не верю – то что я могу сделать? И что с этими печатями? Они все еще нужны кому-то… теперь?

Я смотрел на Каргопольского в ожидании четких указаний – расплывчатых я получил уже достаточно… В конце концов, раз уж меня посылали таскать каштаны из огня, то пусть хотя бы позаботятся дать вразумительную инструкцию.

– Инструкция есть… – сказал вдруг старик, вновь заставив меня поежиться. – В нашем мире существует четкая инструкция, еще со времен Вавилона… Мы только не можем правильно ее прочесть сегодня – ее символы устарели для нашего понимания… Но есть и инструкторы, способные перевести эти символы на современный язык, – добавил он невинно. – Позвоните мне как-нибудь… после…

– А что сейчас?..

– Сейчас?.. – Игорь Моисеевич ненадолго задумался и продолжил: – Эти печати обрели статус символов в вашем сознании, – пояснил он, – и за ними теперь стоит подлинная реальность, по крайней мере для вас. Так что от них вам уже не избавиться. В них-то вы верите безоговорочно…

Он снова замолчал, прикрыв глаза, и я подумал, уж не собирается ли он сам теперь уснуть…

– Так что мне делать? – окликнул его я.

– Вы свободны в своем выборе, – бесстрастно заявил старик, открыв почему-то только один глаз. – Рассудок беспомощен… – еще раз напомнил он. – Прислушивайтесь к сердцу, там есть ответ.

Каргопольский закрыл оба глаза, и я сообразил, что аудиенция окончена.

Глава тридцать четвертая

Совершенно не помню, как оказался на улице… Но все мои заботы тут же словно ветром унесло. Я быстро отогрелся на солнышке. Город был почти безлюден, но это вовсе не угнетало – это было спокойное, умиротворенное безлюдье, напоминающее дремотную послеобеденную сиесту в каком-нибудь маленьком южном городке. Оно было наполнено незримым, но ощутимым присутствием чего-то вечного и оттого безмятежного в своей незыблемой вечности. Этот мир был чудесен, зачем же кто-то вообще покидал его? Без крайней необходимости, конечно… такой, какую сосватали мне…

Летний ветерок метался по пустынным улицам, как резвящийся щенок. Похоже, он уже вымел из города весь мусор, в том числе и банкноты, так что пополнить финансовые ресурсы мне было нечем, но я не беспокоился… На обратный путь у меня ушло не так много времени. Больше я не останавливался на каждом углу поглазеть на чудную лепнину или живописное смешение архитектурных стилей этого божественного города. Теперь у меня был деловой настрой – у меня была задача… хотя я по-прежнему не понимал – что именно мне предстоит сделать…

Я чинно шествовал в сторону Кирочной, перекатывая в голове не мысли, а скорее невнятные ощущения – то, что осталось у меня после очередной изнурительной беседы с величавым стариком, усердно пестующим в людях безумие…

В какой-то степени я понимал, что наш разговор был довольно странным, даже на фоне всех остальных странностей этого мира. Мне пришло в голову, что старик вообще не мог знать историю с печатями, так как я ему про это ничего не рассказывал. Но он знал… И это меня почему-то нисколько не удивляло. Пожалуй, даже Кегля со своей квантовой «историей» не имел тут шансов меня удивить…

Подходя к своему дому, я увидел худощавого, заросшего щетиной человека в плаще, который вышел из моего подъезда. В руке у него был пистолет. Он остановился, беспокойно озираясь. Это был Насим.

Я улыбнулся, припомнив бедолагу Гельмана, от которого шарахались прохожие в подозрительно схожих обстоятельствах… Но Насим меня, кажется, не видел. Он вертел головой, словно пытался понять, где находится. Я подошел к нему почти вплотную – он посмотрел сквозь меня и отвернулся… Я окликнул его, и он снова уставился на что-то за моей спиной, напряженно прислушиваясь.

– Что случилось? – спросил я по-французски.

– Валентин? – хрипло откликнулся он. – Где ты?.. Что это за фокусы?

По его лицу струился пот, и вообще – похоже было, что он весь взмок.

– Что ты тут делаешь? – нахмурился я, заподозрив неладное.

– Ты знаешь… – осклабился он злорадно и выстрелил. Я едва успел уклониться, но он продолжал палить в прежнем направлении. Пули крошили штукатурку дома напротив.

«Юлия…» – испуганно вспомнил я и, оттолкнув Насима, вломился в двери подъезда. Он распростерся на асфальте, безбожно ругаясь на своем плохо пригодном для этого картавом языке…

Лестница неожиданно вскружила мне голову, словно я был сильно пьян. Пока я поднимался с лихорадочно бьющимся сердцем и тяжелым предчувствием в нем, солнце за окнами померкло: серая хмарь, будто грязная вата, мигом окутала небо. Я застыл на месте, протянув руку к медальону… И тут на меня навалилась вся та безумная мешанина, которую я только что «переварил». «Не-е-т… – сообразил я. – Это уж точно сон! Такого не случается ни в каких реальностях…» Только проснулся я, стоя на лестничной площадке, и у меня отчаянно колотилось сердце… «Рыба»… – одурело вспомнил я.

Сверху мимо меня пролетел окурок, и послышался звук захлопнувшейся двери… Моей двери. Это придало мне сил. Я поднялся еще на два пролета и вспомнил, что у меня нет ключей. Однако ключи и не понадобились – дверь не захлопнулась – щеколду кто-то заботливо прикрутил. Благодаря этому предусмотрительному курильщику я проник в свою квартиру почти бесшумно. С кухни доносились голоса, преимущественно мужские… Что-то слезливо вякнула Ирка…

Когда я появился на кухне, Ирка заметила меня первой.

– Вот он! – с надрывом в голосе воскликнула она, обличительно ткнув в меня пальцем.

А первое, что заметил я, был Кегля… Мертвый Кегля… Кажется, последний мертвый Кегля в этой треклятой вселенной… Он лежал на полу посреди кухни, широко раскинув в стороны руки, и на его белом как мел лице застыло изумление. На стареньком застиранном пуловере Кегли, на груди, красовалось уродливое багровое пятно впитавшейся крови – такое уже не отстирать… Не знаю, была ли смерть Виталика настолько «изумительна», насколько это увековечила его застывшая мимика, но что его могло так изумить, я знал точно, да и Иркин указующий перст был вполне красноречив: Кегля пал от руки своего лучшего друга… Того самого, кто божился ему, что не станет придерживаться каких-то дурацких, безумных древних церемоний… И церемониться не стал…

Зато этот друг проявил «недюжинное» коварство, и я даже знал, зачем он это сделал: ему очень хотелось достать меня. Кажется, его стихией была пылающая жажда земли?.. Ему явно не нравился ветер, который веет, где хочет. И он добился своего: подпалил мою грешную душу… Только это пламя было холодным, как здешняя вода, да и ветер его явно поддерживал…

В кухне было двое мужчин в штатском – видимо, опера – и один мент в форме. Тот, что в форме, направил на меня автомат, а один из штатских достал наручники.

– Будьте любезны, – протянул он их мне со странно заискивающим выражением на лице.

Я молча подошел к тому, что был в форме, взял автомат за цевье и отвел в сторону. Он смотрел на меня выжидающе, словно ему было еще что-то непонятно.

– Послезавтра… – отчего-то охрипшим голосом сказал ему я.

– Что? – растерянно переспросил он.

– Это был его любимый фокус, – кивнул я на распростертого на полу Кеглю.

– Фокус?

Я вздохнул и безо всяких усилий выдернул автомат из его ватных рук.

– Валите отсюда пока, – тихо сказал я. – Позже приходите… Послезавтра.

Они словно только того и ждали и гуськом потянулись в коридор.

– Что сказать-то? – на пороге обернулся ко мне один из штатских.

– Послезавтра, – словно заклинание, монотонно повторил я и бросил ему в руки отобранный «калаш».

Он неловко подхватил автомат, деловито кивнул и исчез вслед за остальными. В прихожей опять хлопнула дверь: щеколду уже кто-то «освободил» по пути.

«Оказывается, его фокусы работают», – отрешенно удивился я.

– Послезавтра? – недоуменно пробормотала Ирка.

– Дура, – постучал я по голове костяшками пальцев. – Могла бы догадаться.

– А… – сказала Ирка и опустилась на табурет, тут же сникнув, словно увядшая ромашка. Она вдруг заплакала навзрыд, как будто моя аномальная правда что-то меняла…

Похоже, боги, в которых я не верил, продолжали пожинать свою смертельную жатву, так что мне было о чем беспокоиться, несмотря на заверения старика.

Я обзвонил несколько гостиниц и выяснил, где остановился Насим: не очень-то трудно было найти в Петербурге залетного француза.

– А вы ему кто? – почему-то решил уточнить у меня портье.

– Друг, – сказал я. – Дайте мне, пожалуйста, его номер…

– Сожалею, но… он сегодня умер.

– Умер?.. А что случилось?

– Какая-то лихорадка, говорят… – сочувственно поведал портье. – Вроде бы он из Африки сюда приехал, да?

– Вроде бы да, – подтвердил я.

– Примите мои соболезнования… Сегодня прилетает его мать, вы с ней не знакомы?

– Нет.

Портье смолк – похоже, он не знал, как ему закончить этот разговор.

– Спасибо, всего доброго, – выручил его я и повесил трубку.

Слишком уж часто я теперь терял друзей, даже с учетом ситуации… Да еще эта странная лихорадка – вот уж чего я не ожидал. Ее вмешательство удивило меня больше, чем сама смерть Насима: она, насколько я понимал, была почти предрешена… Что там вещал старик? «Если вы откажетесь, ваш друг все равно погибнет». Может быть, всякий, кто приходится мне другом?..

* * *

Оружие мне было не нужно, это я знал точно. «Прислушивайтесь к сердцу» – так, кажется? На сердце у меня было муторно. Муторно, но совершенно спокойно… Не думал, что сердце способно так отрешенно страдать.

Пасмурная Кирочная как никогда соответствовала моему настроению. На солнышко меня больше не тянуло. Слишком уж ласковым было солнышко для моего заледеневшего сердца, и я не хотел, чтобы оно оттаяло. Я вышел прогуляться перед заключительной встречей с самим собой – одинокий шизофреник в беспросветном тумане «чистого» разума. Не было ни малейшего желания вонзить нож себе в спину – я хотел посмотреть «ему» в глаза… И он, видимо, тоже…

Я все еще не был уверен, что это возможно, даже если у него теперь есть печать, но интуиция подсказывала мне, что рано или поздно наше свидание состоится, раз уж он к этому так стремился…

Я остановился на ближайшем углу и повернул назад. Мне не пришлось даже касаться медальона: грозовой мрак опустился на город в единый миг. В ноздри ударил едкий запах гари и еще чего-то омерзительно приторного. Господи, как он мог тут жить? Ему, наверно, так хотелось отсюда выбраться… поскорее… А я все тянул и тянул.

Дверей в подъезде не было, они выгорели. Я поднимался по лестнице, словно по снежному насту, только угольно-черному – под ногами скрипела сажа. Странно, на этой девственно-черной саже не было других следов, насколько я мог различить при тусклом свете, едва проникающем в закопченные окна. Видимо, пожар случился совсем недавно. Или он больше не выходил из дома… Дверь в квартиру тоже была покрыта слоем сажи. По привычке я опять полез в карман за ключами, но они не понадобились: дверь распахнулась, и мне в глаза ударил резкий свет электрического фонаря. Я зажмурился.

– Молодец… – сказал он покровительственно. – А я думал, у тебя духу не хватит.

– Меньше думай, – осклабился я в ответ. – Рассудок беспомощен.

– Это точно, – одобрительно согласился он. – Заходи…

Я шагнул внутрь квартиры. Луч фонаря неотступно преследовал мое лицо.

– Убери, – поморщился я.

Он опустил фонарь, направив его в сторону гостиной, и я, как примерный мотылек, двинулся по световому лучу. В гостиной было не настолько темно: за окном ведь стоял божий день какой-никакой…

– Садись, – благосклонно сказал он, выключив фонарь, и сам расположился в одном из кресел.

– Хочешь поговорить? – спросил я, усевшись напротив.

– А ты – нет?

– Похоже, ты приготовил ответы?.. Но у меня нет вопросов. Теперь уже точно нет…

– Странно… Я думал, ты за ответами пришел.

– Хочешь поучить меня жизни перед смертью?

– Думаешь справиться со мной? – оживился он.

– Думаю, мне на это наплевать, – пожал я плечами: он, кажется, не брал в расчет, что я мог иметь в виду и собственную смерть…

– А вот это врешь! – с азартным огоньком в глазах возразил мой неотступный альтер эго. – Не делай вид, что ты выше этого… Повидал я в жизни вашего брата-скопца.

– У тебя печать Насима? – игнорировал я этот выпад. Он ухмыльнулся:

– Насим был крепким парнем, но сдал… Хворь его какая-то подкосила. Он сам отдал печать. Я его даже не тронул.

– Так он жив?

– Оставил напоследок… Может, он и тебе достанется, если ты в самом деле такой прыткий, как думаешь.

«Убить Насима?.. Неужели он думал, что это прозвучит для меня соблазнительно? Неужели эта абсурдная ритуальная игра настолько владела им?..»

– Только говорят, с самим собой потруднее бывает справиться, чем с кем бы то ни было… – многозначительно добавил он.

– Это если не знаешь – кто ты, – сдержанно заметил я, рассматривая стену с сейфом: картина там больше не висела, зато оголенная ниша была почти доверху заполнена аккуратно уложенными плоскими кирпичиками, отсвечивающими желтизной в сумраке гостиной.

– Золотой запас… – гордо сообщил он, проследив за моим взглядом. – Правда, теперь все обесценилось, но ничего, придет время…

– Твое время уже пришло, – сказал я. – Оно тебе не нравится?

– Разговор этот мне не нравится, – нахмурился он. – Ты тут мудрецом себя, что ли, вообразил?.. Наш с тобой «умник» первым спекся, так что не надо щеки надувать…

– Картина в спальне? – спросил я.

– Классная?..

– Зачем ты ее унес?

– Тут она больше не нужна. А там… Я люблю яркие цвета.

Его тон неожиданно переменился и стал каким-то слегка растерянным.

– А здесь все будто превращается в пепел, – пожаловался он. – Все краски… Блекнут с каждым днем.

Я кивнул:

– У нас ненамного лучше.

– Да, у вас не лучше, – согласился он, и мне вдруг почудилось, что нас это действительно сблизило.

– А там… Там, где теперь светит солнце… Ты бывал там? – спросил я.

– Солнце? – недоуменно посмотрел он на меня.

– Ты не бывал там?

– Там, откуда ты сбежал? – подозрительно прищурился он.

– Сбежал? – не понял я: вряд ли мой почти вынужденный уход можно было назвать бегством. Или он имел в виду что-то другое?

– Отчего же ты перебрался к «умнику»? – язвительно поинтересовался он, снова резко поменяв тон.

– Там было слишком… – замялся я, не зная, что и сказать.

– Да там же ни черта нет! – обличительно перебил он меня. – Пустота!.. Пустота и ветер! Один только ветер…

«Вот почему Насим тогда так странно себя повел, – догадался я. – Они там ничего не видели. Для них там один только ветер…»

– Ладно… Я убью тебя, и все встанет на свои места, – утешил меня мой последний наставник. – У нас больше никогда не будет этих дурацких… приступов… ты увидишь. Ты поймешь, что такое настоящая жизнь.

Он смотрел на меня почти по-отечески…

– Тебя нельзя оставлять в живых, – окончательно постановил он.

– А ты способен это сделать? – оценивающе взглянул я на его совершенно ребяческое лицо. – И ты уверен, что так будет правильно?

– Все станет как раньше! – убежденно заявил он: кажется, ему очень хотелось, чтобы я его поддержал.

– Это невозможно, – вздохнул я.

– Почему?..

С улицы послышались далекие раскаты грома. Он настороженно поднял голову:

– Давно собирается…

– Зачем ты убил Кеглю? – спросил я. – Да еще так подло… Прямо на глазах у Ирки… Под чужой личиной.

– Под чужой? – осклабился он.

– Виталик был совершенно безобиден.

– Хотел тебя расшевелить, – невинно пожал он плечами. – Вдруг бы Насим до тебя первым добрался… А мне хотелось лично тебе в глаза заглянуть. И потом… Тогда у меня еще не было печати – ты сам меня туда и затащил, я только воспользовался моментом… А он обрадовался, когда меня увидел. Стоило всего лишь улыбнуться ему. Прямо как дитя…

– Тебе все это нравится… – скривился я.

– Таковы правила игры, – возразил он.

– Я твоя последняя игрушка.

– Да…

– Ты останешься совсем один.

– Я всегда был один, – сдвинул он брови. – Сколько бы ты ни путался у меня под ногами… Но я всегда был первым.

– В чем это? – насмешливо спросил я. – Как-то не следил я за твоими успехами…

– Я принимал решения и совершал поступки, а ты только замаливал за меня грехи да подбирал объедки с моего стола, – надменно заявил он.

– Какие грехи, какие еще объедки? – изумился я: он однозначно проживал жизнь в какой-то другой реальности…

– Я шлепнул того парня, а ты отсидел… Нет?

– Вот ты о чем.

– А помнишь ту девку?

– Какую девку?

– С которой Кегля путался.

– Ольгу?

– И тут ты опоздал… – ухмыльнулся он.

– Так это ты изнасиловал Ольгу?

– А ты думал, «умник»? – На его лице было написано такое искреннее самодовольство, что мне даже стало немного жаль его – он совершенно не понимал, насколько нелепо это выглядело.

– Но у него была печать, – недоверчиво прищурился я. – У тебя печати не было, ты просто хочешь меня разозлить…

– Я оказался в том же месте и в то же время. Удивительно, правда? Жизнь полна таких неожиданностей. Я пришел навестить Кеглю… Эти печати очень вероломные штучки – так и норовят тебя подставить. Не замечал?

– Я не стану тебя убивать, – равнодушно сказал я.

– Я знал, что ты слабак, – сразу же посерьезнев, укоризненно заметил он.

Вспышка молнии вырвала его лицо из полумрака, и я вдруг отчетливо увидел в глубине его зрачков затаившийся древний ужас.

– Тебе придется все начинать сначала. – Я снял медальон со своей шеи и облегченно вздохнул: у меня было такое ощущение, что снял я с себя ярмо.

– Слабак… – повторил он. – Ты бросаешь меня, а мы могли бы…

– Больше нет, – покачал я головой, протянув медальон ему. – Теперь я свободен.

– Но мы должны… – окончательно потерялся он, даже не взглянув на печать.

– Кому?

Он что-то ответил, но докатившиеся до нас раскаты грома помешали мне его услышать. Зато я увидел нож в его руках – это было явно антикварное оружие.

– …Мне просто больше ничего не остается, я должен… У меня… у меня больше ничего не остается… – почти беззвучно бормотал он, словно творил заклинание.

– Собрались, мальчики? – послышался со стороны спальни до боли знакомый женский голос: в дверях, кутаясь в мой махровый халат, стояла Юлия. Она сладко зевнула, подошла к письменному столу и поставила на него высокую восковую свечу, которую держала в руке. Надо сказать, ее внезапное «явление» ошарашило меня почище всех этих громов и молний, которые нагнетали жути за окном: выглядела она совершенно обыденно, по-домашнему, и этот ее облик так контрастировал с ирреально сумрачным миром вокруг нас, что его ирреальность стала, наконец, вопиющей… И от нее веяло тем же самым спокойным, умиротворенным присутствием чего-то вечного… что было так безмятежно в своей вечности там – посреди залитого солнцем безлюдного города…

– Мы тебя разбудили, милая? – с неожиданной нежностью в голосе поинтересовался смертельно опасный осколок моего «я», трепетно лаская пальцами лезвие старинного кинжала.

– Я давно не сплю, – улыбнулась она в ответ и, чиркнув спичкой, зажгла свечу. – Только вы не хотите меня замечать.

– А ты не верила, что он придет…

– Я верила, – мягко возразила она. – Но он пришел не только к тебе.

Свеча разгорелась так ярко, что вся комната наполнилась теплым колеблющимся светом.

– Уж не к тебе ли?.. – В его голосе прорезались неприятно вибрирующие нотки.

– Вряд ли он на это рассчитывал, – сказала Юлия.

Мой болезненный «осколок» снова обернулся ко мне, глядя с вызовом:

– Я всегда был первым, – заносчиво напомнил он. – Но это не значит, что тут ты можешь стать вторым.

– На этот раз ты не был первым, – спокойно заметила Юлия. – Иначе мне было бы не собрать вас…

Кажется, это здорово выбило его из колеи: он подавленно молчал.

– Не нужно больше крови, мальчики, – сказала она. – Вы уже взрослые, неужели вы еще не наигрались в эти игры?.. Или вы доверяете мне, или ничего у нас не получится.

– Но ему не нужна эта жизнь! – с отчаянием в голосе воскликнул мой «товарищ по играм». – Он готов отказаться от нее.

– Только так он может остановить тебя. Ты ведь не хочешь провалиться в пустоту?

Я слушал их зачарованно, словно ребенок: подозреваю, что я даже сидел с открытым ртом. «Рассудок беспомощен», – вновь вспомнил я. Все же хорошо, что нашего «умника» сейчас не было с нами – он бы точно не вынес всего этого и свихнулся… Зато «потом» он бы все объяснил как надо – все бы расставил по полочкам… Мыслить вспять – это же его конек.

– Но как же закон? – продолжал артачиться мой загнанный в угол осколок.

– Ему не нравится этот закон, – терпеливо пояснила Юлия. – Значит, это больше не его закон…

– А я? – сердито нахмурился он.

– Ты исполняешь законы – в этом твоя сила, – ловко подсластила она пилюлю, и, похоже, он ее проглотил…

«Ну, в самом деле, просто детский сад какой-то…» – умилился я про себя.

– Да, в этом моя сила, – с важностью сказал он.

– Поэтому ты не можешь изменить закон.

– Не могу, – подтвердил он.

– А он может… Но сила закона в тебе, и ему без тебя не обойтись.

Он посмотрел на меня внимательно, словно впервые увидел. В его взгляде читалось превосходство, но… В то же время он, кажется, старательно пытался угадать – чем же я так отличаюсь от него, что «могу» менять законы, и эта моя загадка теперь явно вызывала у него интерес, а не гнев.

«Красиво сработано, ничего не скажешь… – подумал я. – И без рассудка тут все же не обошлось… Что же, как ни вода, способно утолить жажду? Может быть, это она теперь – наш новый „умник“?» – озадаченно покосился я на Юлию: девушка была безмятежна… слишком безмятежна для рассудка… И теперь она выжидательно смотрела на меня.

– Что?.. – с самым невинным видом, на который был способен, поинтересовался я: со мной-то ей потрудней придется – она ведь не знала, что вместо сердца у меня теперь кусок льда, и никаким «умникам» с этим уже не совладать.

– Тебе не жаль его? – спросила она.

– Он убил моего лучшего друга. Разве это возможно забыть?

– Ты убил своего лучшего друга, – сказала Юлия. – Разве это возможно забыть?

Я не сразу нашелся что ответить.

– Это я убил! – возмутился за меня ее подзащитный.

Но она даже не взглянула в его сторону.

– Вспомни его лицо… – сказала она. – Твой друг наверняка не ждал от тебя этого.

– Я помню его лицо, – мрачно кивнул я. – Но я не убивал его… Я отказался убивать его.

– Ты просто хотел избавиться от ответственности. Но вина лежит на тебе: когда-то ты принял этот закон, и ты принимаешь его до сих пор. А он… – Девушка, наконец, перевела взгляд на моего возмущенного соперника. – Он лишь исполнял закон, и на нем нет вины… У него нет даже чувства вины. Он был бы виноват, если бы нарушил закон, и он бы не вынес этого – это убило бы его. А ты способен вынести даже такую вину… и тебе придется нести ее до конца…

Мой соперник удовлетворенно вздохнул, а у меня мурашки пробежали по спине.

– А помнишь того мальчишку? – на удивление добродушно усмехнулся он. – Я ведь мог пощадить его, если бы ты позаботился об этом чуть раньше… Мне бы это ничего не стоило. В этом не было такой уж необходимости.

Я покосился на него и снова перевел взгляд на Юлию: она дожидалась моего ответа.

– Но я ненавижу этот закон! – воскликнул я: если у меня и не было нужного «иммунитета», это вовсе не значило, что она могла вить из меня веревки.

– Но ты допускаешь его… Он не сознавал, что этого можно не делать, а ты лишь сознаешь, что в этом не было необходимости. Этого слишком мало. Это разные вещи… Он прав – ты слабак. Ты должен принять новый закон, но ты не делаешь этого – ты продолжаешь допускать старый. А теперь ты хочешь еще и наказать его – оставить без закона. А закон – это его жизнь…

– Но я готов…

– Ты готов отдать свою жизнь потому, что уже знаешь – старый закон больше не годится. Но он был готов отдать жизнь всегда – ты не можешь обвинить его в слабости. И вам обоим больше не на что опереться… На самом деле, ты хочешь избавиться от вины – это тяжкая ноша, она копится очень давно…

– И чего же ты от меня ждешь?

– Доверия… – улыбнулась она. – Безграничного доверия… Это единственная опора. Тогда исчезнет ваш застарелый детский страх, и вы поймете, что бояться было нечего. И ваша вина – твоя тяжкая ноша – будет отпущена.

Это предложение звучало чертовски соблазнительно… Во всяком случае, это было гораздо соблазнительнее, чем убивать друзей… Я вспомнил, что говорил старик в моем чудесном золотистом сне: он тоже настаивал на доверии. Но почему я должен довериться именно ей?.. Здесь, в этом кромешном мраке? Если так выглядел мой рок, не слишком ли он напоминал ловушку с соблазнительной приманкой?

– Давайте сюда печати, – сказала девушка, и я увидел в ее руках ключи с массивным золотым брелком… Она отцепила брелок и, сунув ключи в карман халата, выжидательно посмотрела на нас.

«Вот оно как, – сообразил, наконец, я. – Вот как она сюда попала…»

«Прислушивайтесь к сердцу…» – сказал старик. «Вот оно, мое сердце…» – с нахлынувшим трепетом осознал я и, отбросив последние сомнения, протянул девушке свой медальон.

Она приняла его, как принимают ребенка из рук повитухи, – бережно и светло… И еще один – третий – смиренно лег в ее ладонь – как нож ложится в ножны.

Девушка нанизала все три печати на шнурок и погрузила их в пламя свечи. Пламя тревожно заколебалось, разметав по комнате хоровод пляшущих теней. За окнами внезапно возник нарастающий шум дождя. Сверкнула вспышка молнии – где-то совсем поблизости, – и раскаты грома не заставили себя ждать. Пляшущие по стенам тени призывно изгибались в своем сбивчивом танце, но я не обращал на них внимания – я смотрел только на мерцающее пламя. Золото печатей почти слилось с ним, и я услышал тягучий звенящий гул, словно зовущий меня куда-то…

Глава тридцать пятая

Телефон надрывался так, будто кто-то ему за это приплачивал… по выходным-то… Я прислонил трубку к уху, не открывая глаз: может, еще не стоило так напрягаться.

– Нашли мою машину, – как ни в чем не бывало, радостно сообщил мне Гельман: хоть глаз я и не открыл, но восьми еще точно не было. – …На стоянке, за городом… Целехонькая.

– Слушай, тебе это что, приснилось? – ворчливо поинтересовался я. – Или ты специально раннего утра дожидался, чтобы мне сообщить.

– Так… сегодня нашли, мне Женька и позвонил доложиться, – виновато пояснил Гельман. – А что? Ты спишь еще?

– На часы-то посмотри…

– Двенадцать…

Я все-таки открыл глаза, чтобы с фактами в руках опровергнуть такую неслыханную клевету, но на моих часах было семь минут первого.

– Ладно, извини, – сказал я, живо спустив ноги с кровати. – Тебя туда подбросить надо, что ли?

– Да нет… Женька и подбросит. Я так – радостью поделиться.

– А… Ну, тогда поздравляю. Обмывать-то в таких случаях принято?

– Я лучше обмою, – суеверно забеспокоился Гельман. – Вечерком позвоню.

Я повесил трубку и попытался сосредоточиться: в голове у меня сидела какая-то заноза по поводу Гельмана – кажется, я что-то еще хотел ему сказать и забыл…

Безмятежное лицо девушки с огромными пепельно-серыми глазами, колдующей над пламенем свечи, всплыло перед моим внутренним взором.

– Анима… – озадаченно пробормотал я, мучительно пытаясь вспомнить, откуда я вообще знаю это слово. Кажется, что-то такое было у Юнга…

Кадр за кадром, тяжело набирая обороты, маховик моего странного сна принялся раскручиваться вспять. Наконец я наткнулся и на образ Гельмана: растрепанный, отчаявшийся человек возле моего подъезда, с всклокоченным чубом и пистолетом в руке… от которого шарахаются в стороны прохожие…

Я невольно улыбнулся – так нелепо и даже забавно это выглядело… Но маховик крутился все быстрее и легче, набирая ход. И я уже наблюдал совсем другого Гельмана, который всерьез собирался поджаривать меня паяльной лампой… Ничего забавного в этом уже не было. Кошмар казался настолько насыщенным и ярким, что я даже немного забеспокоился, не отравился ли я чем-нибудь вчера. Да и не спал я еще никогда так долго… даже по выходным.

Машину Гельмана угнали в четверг. Сегодня была суббота – в общем-то, недолго искали…

Продолжая выуживать из пелены подсознания подробности кошмара, я отправился в душ. Девушку звали Юлия… или Ольга – вспомнил вдруг я, и постельная сцена, которых, похоже, было немало в моем сне, развернулась передо мной с необычайной экспрессией и детальностью… Я помнил даже картину на стене спальни: копия Клее, ядовитые цвета которой словно мироточили в багровых отблесках зарева за окнами. Интересно…

А вот кто такой этот «свирепый» Тимыч, хладнокровно отправляющий в ад моих конвоиров одного за другим? Не было у меня таких друзей… А жаль… Даже знакомых таких не было.

Я уже успел побриться, когда кто-то позвонил в дверь.

– Знакомься, это Оля, – сказал Кегля.

У меня вдруг перехватило дыхание. В смятении я взглянул на девушку, которая стояла рядом с ним, приветливо улыбаясь, и облегченно вздохнул: совершенно очевидно сон мой был не из «вещих», если, конечно, имена не были в этой жизни чем-то более значимым, чем их обладатели… Я узнал бы ее из тысячи, но это была не она.

– Проходите, – предупредительно распахнул я дверь.

– Одевайся, – категорично распорядился Виталик. – Я женюсь. Ты будешь моим шафером.

– Прямо сейчас?

– Послезавтра… – усмехнулся Кегля.

Я снова бросил взгляд на девушку: уж не слишком ли она была доверчивой для этого сукина сына.

– Идем отмечать помолвку, – деловито пояснил Виталик. – Одевайся…

Пока я переодевался, они устроились на кухне, и я краем уха слышал, как Кегля степенно бахвалился о наших с ним «делах» в Африке: вот ведь пижон хренов… На два дня он ко мне прилетал, пьяный… Улетел, так и не протрезвев, а впечатлений умудрился собрать на целую армию девиц.

– Все… – сказал я, появившись на кухне, и Кегля сразу примолк.

– Вы правда в Африке воевали? – с романтической поволокой в глазах посмотрела на меня Оля.

– Да слушайте вы его больше! – поморщился я.

– Ты чего такой мрачный? – удивился Виталик.

– Кошмары снились… – буркнул я.

* * *

Далеко мы ходить не стали: остановились на «Омнибусе», благо «помолвка» дело нехитрое – особых изысков не требует.

Виталик заказал девушке шампанское с мороженым, а нам с ним – текилы.

– Ключи-то дашь?… – шепнул он мне при первой же возможности.

– У тебя же теперь своя квартира, – удивился я.

– Ирка там… – досадливо поморщился он. – Мне ее не выставить никак.

Я вздохнул: вот уж кого ему не следовало брать на «послезавтра», так это Ирку. Теперь это «послезавтра» у него продлится вечно – Ирка девушка привязчивая…

– Здравствуйте… – услышал я голос позади себя и медленно обернулся, опасаясь, что грохочущие удары моего сердца сочтут за землетрясение в этом равнинном городе.

Одетая в легкий шифоновый плащ, она стояла, чуть склонив набок голову, и улыбалась. Наверно, ее улыбку можно было бы назвать стеснительной, если бы не эта глубокая безмятежность, на фоне которой все только ширма… Перед собой она держала плоский темно-коричневый портфель.

– Здравствуйте, – кокетливо откликнулся Кегля со своего места. – А мы тут празднуем… кое-что… Не желаете присоединиться?

– Спасибо, – кивнула она и, приставив портфель к ножке стула, села рядом со мной.

– Ты нас познакомишь? – все еще пытался рулить Кегля, но я взглянул на него так, что он поперхнулся текилой.

– Вы меня не помните? – спросила она.

Я молчал… Я просто не знал, что ответить: ее огромные пепельно-серые глаза были мне не просто знакомы… Когда-то я уже тонул в этих глазах… Но я боялся ошибиться, назвав не то имя.

Она достала из кармана связку ключей с большим золотым брелком и положила передо мной на стол. Брелок был довольно необычный: крест, забранный в кольцо… А ключи были мои.

– Твои ключи… – заметил мой ушлый друг Кегля.

– Мои, – кивнул я, подозрительно разглядывая связку: один ключ на ней все же был лишний… Это был небольшой никелированный ключ с выгравированным на нем номером и логотипом из сплетенных заглавных букв… похожий на ключ от какой-нибудь банковской ячейки…

«Но у них всегда была поддержка, в инстанциях настолько высоких…» – вспомнились мне слова одного моего старинного друга, которого уже не было в живых… Он умер… Подцепил какую-то хворь в Экваториальной Африке.

«Это что же – СОБЕС небесный?» – тоскливо подумал я и вновь заглянул в ее бездонные глаза: но оттуда меня окатило такой волной безмятежности, что все мои тревожные предчувствия растворились без следа.

– Вы дали их мне вчера на улице, – сказала она, по-прежнему улыбаясь. – Честно говоря, я не поняла… Сказали, чтобы я вас обязательно дождалась. Я, наверно, круглая дура, но я прождала вас сорок минут… И что все это значит?

Я вздохнул, отчаянно боясь ляпнуть что-нибудь не то… Хорошо снова вмешался Кегля:

– Давайте я налью вам шампанского, – бодро предложил он, нахально подхватив чистый бокал с подноса проходившей мимо официантки. – Не обращайте внимания: этот тип иногда так с девушками знакомится – интригует… Вас, извините, как зовут?

– Юля, – сказала она.

– Виталий, – представился Кегля.

– А вас? – снова обернулась она ко мне.

– Валентин…

– Очень приятно, – сказала Юлия.

Я смотрел на девушку, мучительно пытаясь осознать наконец – кто она мне?.. Кем или чем она была для меня в этом новом, чудесном, неделимом мире? Ее печать отличалась от нашей, но что это значило? В этом мире была еще одна стихия? Стихия, власть которой мы так упорно отказывались признавать?.. Она казалась нам слишком иллюзорной или бессильной? Чем была эта безымянная стихия? Как можно было назвать или описать ее? Могущественная, безмятежная волна созидания и беззаветной любви, скрытая под поверхностью сущего? Временами она все же пробивалась на поверхность, порождая невиданные чудеса в унылом, скованном кандалами необходимости мире, но как ее удавалось так ловко прятать от нас все это время? Это ей не досталось портфеля при хлопотливом разделе сфер поверхностного влияния?.. Может быть, именно из-за этой ее отчаянной, неколебимой безмятежности?..

Я опустил взгляд к ее стройным ногам: на этот раз портфель у нее был… Внушительный портфель…

«СЕРДЦЕ МОЕ…» – с трепетной нежностью подумал я про себя так громко, что стекла задребезжали в окнах… Вряд ли это могла сотворить какая-то проезжая фура…

Content

Дмитрий Иванов
Артефакт

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая