Дик Фрэнсис, Феликс Фрэнсис

Ноздря в ноздрю

Наши благодарности: доктору Тиму Брейзилу, ветеринару-хирургу, специалисту по лошадям; Аллену Хэнди, трубачу; Эндрю Хьюсону, литературному агенту; Джону Холмсу, другу и жителю Делафилда, штат Висконсин; ипподрому в Ньюмаркете; Гордону Рэмси, ресторатору, и Дебби, за название и за все.

Глава 1

Оставалось только гадать, умираю я или нет. Смерти я не боялся, а живот так болел, что хотелось, чтобы она наступила быстрее.

Пищевые отравления случались со мной и раньше, но не с такими мучительными спазмами и столь долгими приступами рвоты, как на этот раз. Большую часть ночи с пятницы на субботу я провел на коленях в ванной, сунув голову в унитаз, и в какой-то момент у меня возникли серьезные опасения, что спазмы такой силы просто сорвут слизистую оболочку желудка.

Дважды я принимал решение добраться до телефона и вызвать «Скорую», но обе попытки заканчивались одинаково: меня складывало вдвое в очередном приступе сухой рвоты. Неужели мои бестолковые мышцы не понимали, что желудок пуст, и давно? Почему эта пытка продолжалась, хотя рвать уже было нечем?

Между приступами я, весь в поту, сидел на полу, привалившись спиной к ванне, и пытался понять, что же навлекло на меня такую беду.

В пятницу вечером я присутствовал на званом обеде в павильоне «Эклипс» на ипподроме в Ньюмаркете.[1] Поел рыбы холодного копчения с чесночно-горчично-укропным соусом на закуску, за которой последовали ломтики куриной грудки, фаршированной черной вишней, с соусом из лисичек и трюфелей. Мясо с жареным молодым картофелем и сваренным на пару зеленым горошком подавалось как главное блюдо. Закончился обед десертом: ванильным крем-брюле.

Я точно знал, из чего состояло каждое блюдо.

Знал, потому что был не гостем, а шеф-поваром.

Наконец, когда с приходом зари окно ванной сменило цвет с черного на серый, тугой узел в моем желудке начал развязываться, а холодная липкость кожи — исчезать.

Но процесс, увы, не закончился: оставшееся содержимое пищеварительного тракта принялось стремительно его покидать с противоположной стороны.

А вот когда организм окончательно очистился, я с трудом добрался до кровати и распластался на ней: вымотанный донельзя, обезвоженный, но живой. Часы на прикроватном столике показывали десять минут восьмого, а в восемь меня ждали на рабочем месте. Только работы мне сегодня и не хватало.

Я лежал, пытаясь убедить себя, что очень скоро буду в полном порядке, а пять минут никакой роли не сыграют. Похоже, задремал, но пронзительный звонок (телефонный аппарат тоже стоял на прикроватном столике) развеял дрему, как дым. С того момента, как я первый раз посмотрел на часы, прошло ровно десять минут.

«И кто, — подумал я, — звонит мне в двадцать минут восьмого? Отстаньте. Дайте поспать».

Телефон молчал. Так-то лучше.

Но зазвонил вновь. Черт бы его побрал! Я повернулся, снял трубку.

— Да. — По голосу ясно чувствовалось, какую я пережил ночь.

— Макс? — Мужской голос. — Это ты?

— Он самый, больше некому, — ответил я более свойственным мне голосом.

— Тебя вырвало? — спросил голос.

Я сел.

— Не то слово. А тебя?

— Ужасно, не так ли? У всех, с кем я говорил, та же история. — Карл Уолш считался моим помощником, но фактически руководил кухней не меньше, чем я. Прошлым вечером я занимался гостями и срывал аплодисменты, тогда как Карл раскладывал всё по тарелкам и подгонял персонал кухни. Теперь, похоже, ждать аплодисментов не приходилось, только обвинений.

— С кем ты говорил? — спросил я.

— С Джулией, Ричардом, Реем и Джин. Все позвонили, чтобы сообщить, что на работу сегодня не выйдут. А по словам Джин, Мартину было так плохо, что они вызвали «Скорую помощь», и его отвезли в больницу.

Я знал, что он сейчас чувствует.

— Как насчет гостей? — спросил я. Карл перечислил только моих работников.

— Понятия не имею. Джин поехала с Мартином в больницу, и об отравлении там уже знали, то есть он не единственный, за кем в эту ночь выезжала «Скорая».

Господи! Отравить двести пятьдесят знаменитостей скакового мира накануне розыгрыша «2000 гиней».[2] Едва ли такое могло пойти на пользу моему бизнесу.

Да и какому шеф-повару понравится репутация отравителя. Обед на ипподроме был исключением из правил. Обычно я работаю в моем ресторане «Торба»,[3] расположенном на окраине Ньюмаркета, на Эшли-роуд. На ленч с воскресенья до пятницы обычно приходит шестьдесят человек, на обед каждый вечер — порядка сотни. Так, во всяком случае, было в последнюю перед отравлением неделю.

— Интересно, сколько еще сотрудников вышло из строя? — Голос Карла вернул меня в настоящее.

В пятницу я закрыл ресторан после ленча, и все одиннадцать моих постоянных работников отправились на ипподром обслуживать приглашенных на званый обед гостей. Там к ним присоединились еще двадцать человек, нанятых только на это мероприятие, помогать на кухне и разносить готовые блюда по столам. Все ели ту же еду, что подавалась гостям, пока последние слушали речи.

— Я попросил пятерых прийти сегодня на ипподром. — При мысли о том, что нужно приготовить ленч для сорока гостей спонсора, желудок вновь схватило, а на лбу выступил пот.

Мне предстояло приготовить и подать ленч из трех блюд в две большие застекленные ложи на Лобовой, главной трибуне. «Делафилд индастрис, инк.», транснациональная корпорация, производящая тракторы, со штаб-квартирой в американском штате Висконсин, стала новым спонсором первой классической скачки года, и за приготовление сваренной на пару спаржи с топленым маслом, традиционного английского стейка и пирожков с печенью и летнего пудинга на десерт мне предложили сумму, от которой я не смог отказаться. Слава богу, я сумел отговорить их от рыбы, чипсов и горохового пюре. Мэри-Лу Фордэм, одна из руководителей службы маркетинга, которая вела со мной переговоры, заявила, что гости из «висконсинской глубинки» хотят почувствовать «настоящую» Англию. А потому Мэри-Лу осталась глуха к моим рекомендациям: гусиной печени с бриошами и запеченной в тесте семге.

— Говорю вам прямо сейчас, — чеканила Мэри-Лу, — не хотим мы ничего французского. Нам нужна только английская еда.

Я саркастически спросил, не желает ли она, чтобы к ленчу вместо изысканных французских вин подали теплое пиво, но она не поняла моей шутки. В результате мы сошлись на австралийском белом вине и калифорнийском красном. Приготовление такого ленча характеризовалось одним словом — скука, но они платили, и платили хорошо. Тракторы и комбайны «Делафилд», похоже, с руками отрывами на Среднем Западе США, и теперь компания прилагала максимум усилий, чтобы получить свою долю на английском рынке. Кто-то сказал им, что Суффолк[4] — это прерии Соединенного Королевства, вот они сюда и прибыли. А то, что «Делафилд харвестер 2000 гиней» звучало не очень, совершенно их не волновало.

Но на данный момент ситуация складывалась так, что получить на ленч хоть какую-то еду гости спонсора могли лишь с большой долей везения.

— Я все узнаю и позвоню тебе, — пообещал Карл.

— Хорошо, — согласился я.

Он положил трубку.

Я понимал, что нужно вставать и собираться. Сорок стейков и пирожков с печенью сами приготовиться не могли.

Но все еще лежал на кровати, когда вновь зазвонил телефон. Без пяти восемь.

— Алло, — сонно ответил я.

— Мистер Макс Мортон? — спросил женский голос.

— Да.

— Я Анджела Милн. — Голос зазвучал официально. — В совете Кембриджшира ведаю охраной здоровья и окружающей среды.

Сон как рукой сняло.

— У нас есть веские основания полагать, что на мероприятии, для которого вы готовили еду, произошло массовое отравление. Это так?

— У нас? — переспросил я.

— У совета графства Кембриджшир, — уточнила она.

— Я действительно был шеф-поваром вчерашнего званого обеда, но мне ничего не известно о массовом отравлении, и я очень сомневаюсь в том, что ответственность за отравление, если таковое имело место быть, несет моя кухня.

— Мистер Мортон, заверяю вас, отравление было. Двадцать четыре человека этой ночью обратились в больницу Эдденбрука с признаками острого пищевого отравления, и семерых положили в инфекционное отделение из-за сильного обезвоживания. Все они вчера вечером присутствовали на этом званом обеде.

— Ох.

— Действительно, ох. Я требую, чтобы кухню, на которой готовились блюда для этого обеда, немедленно закрыли и опечатали для инспекции. Все кухонное оборудование и все остатки продуктов должны быть представлены для проведения анализов. Я попрошу вас собрать всех работников кухни и официантов, чтобы мы могли их опросить.

Я сомневался, что собрать всех будет так уж легко.

— И каково состояние этих семерых? — спросил я.

— Понятия не имею, — ответила она. — Но мне бы сообщили, если бы кто-то умер.

Отсутствие новостей — хорошие новости.

— А теперь, мистер Мортон, — таким тоном строгая директриса обращается к нашкодившему ученику, — скажите мне, где находится кухня, на которой готовились блюда к этому обеду?

— Ее больше не существует, — ответил я.

— Как это не существует? — переспросила Анджела Милн.

— Обед подавали в павильоне «Эклипс» на ипподроме Ньюмаркета. На сегодняшних скачках этот павильон будет использоваться как бар. Шатер, где мы готовили вчера вечером, уже наверняка стал пивным складом.

— А оборудование?

— Всё бралось напрокат у компании из Ипсвича, поставляющей все необходимое для проведения подобных мероприятий. Столы, стулья, скатерти, тарелки, столовые приборы, стаканы и фужеры, кастрюли, сковородки, плиты, духовки, жаровни и прочее, и прочее. По окончании званого обеда мои люди загрузили все в фургон. Я постоянно пользуюсь услугами этой компании при организации выездных мероприятий. Они забирают все грязным, а потом моют у себя.

— Может, еще не помыли? — спросила она.

— Не могу знать. Но не удивился бы, если б помыли. Этим утром, в восемь часов, на ипподром от них должен прибыть фургон со всем чистым. — Я посмотрел на часы на прикроватном столике. — Ровно через две минуты.

— Не уверена, что сегодня я могу разрешить вам готовить еду.

— Почему?

— Вчерашний возбудитель инфекции может попасть в сегодняшнюю пищу.

— Продукты, которые использовались вчера, я получил от другого поставщика. Все необходимое для вчерашнего меню поступило от оптового продавца, и блюда приготовлялись на территории ипподрома. Сегодня все идет через мой ресторан, и ингредиенты хранились в моей холодильной камере два дня.

Холодильная камера моего ресторана размером не уступала небольшой комнате, и там поддерживалась постоянная температура три градуса тепла по Цельсию.

— И от этого оптового продавца сегодня вы ничего не получаете?

— Именно. Бакалею привезут из магазина мелкооптовой торговли в Хантингтоне, мясо — от моего мясника в Сент-Эдмундсе, свежие овощи и фрукты — от оптового торговца в Кембридже, услугами которого я пользуюсь постоянно.

— А кто поставлял продукты на вчерашний обед? — спросила Анджела Милн.

— Вроде бы «Лейф фуд». Все бумаги у меня в кабинете. Обычно я с этой фирмой не работаю, но, с другой стороны, мне нечасто приходится обслуживать так много гостей.

— А кто поставлял оборудование?

— «Стресс-фри кейтеринг, лтд». — Я продиктовал ей телефон. Знал его на память.

На часах, сейчас стоявших на прикроватном столике, высветилось восемь ноль-ноль, и я подумал, что фургон от «Стресс-фри кейтеринг» подъезжает к главной трибуне, но никто его не встречает.

— Послушайте, прошу меня извинить, но мне пора на работу. Вы не возражаете?

— Пожалуй, что нет. Где-нибудь через час я приеду на ипподром, там и поговорим.

— Ипподром в Суффолке. Это ваша территория?

Вообще-то в Ньюмаркете два ипподрома: один — в Кембриджшире, другой в Суффолке, а граница между графствами проходит по Девилс-Дайк, между ними. Обед подавали в Суффолке, на Раули-Майл. Там же мне предстояло готовить ленч.

— Люди заболели в Кембридже, и это для меня главное. — Мне показалось, что я уловил в ее голосе нотки раздражения, но, возможно, ошибся. — Ответственность за гигиену общественного питания — это кошмар. Советы графств, районные советы, правление контроля пищевой продукции, у всех свои требования, а в итоге — полный бардак, — чувствовалось, что я наступил на больную мозоль. — Да ладно. Что вчера ели за обедом эти люди?

— Копченую рыбу, фаршированные куриные грудки и крем-брюле.

— Может, дело в курятине, — предположила она.

— Я знаю, как готовить курицу, доложу я вам. И при заражении сальмонеллой симптомы отравления так быстро не проявляются.

— А что случилось с остатками еды? — спросила Анджела Милн.

— Не знаю. И не думаю, что много осталось. Мои сотрудники — стая волков, когда дело доходит до остатков. Сметают все, что найдут на кухне. А не поеденное гостями отправляется в контейнер, от содержимого которого избавляется «Стресс-фри».

— Все ели одно и то же?

— За исключением вегетарианцев.

— А что подавали им?

— Салат из помидоров с козьим сыром на закуску, вместо копченой рыбы брокколи, сыр и запеченные макароны. Один вегетарианец заказал поджаренные на гриле грибы на закуску, шашлык из овощей как основное блюдо и салат из свежих фруктов на десерт.

— Сколько было вегетарианцев?

— Понятия не имею. Скажу только, что запеченных макарон всем хватило.

— Гостей, как я понимаю, было много?

— Мы накрыли столы на двести пятьдесят персон. Я заказал двести шестьдесят куриных грудок, на случай, что некоторые окажутся маленькими или поврежденными.

— Что значит поврежденными?

— Побитыми или порванными. Я не очень хорошо знал поставщика, вот и заказал с запасом. Но все они оказалась кондиционными, и мы их приготовили. Вегетарианское меню я заказывал из расчета на двадцать человек, плюс любитель грибов. В итоге осталось порядка тридцати или тридцати пяти порций. Их и съели мои сотрудники и нанятые на вечер помощники. Уж не помню, каких блюд осталось больше, вегетарианских или рыбных с мясными. Смели все. Послушайте. Мне действительно нужно идти. Я уже опаздываю.

— Хорошо, мистер Мортон. Еще один момент.

— Да?

— Вам этой ночью было плохо?

— Если на то пошло, да.

Не плохо — ужасно.

К тому времени, когда я наконец добрался до ипподрома, водитель фургона «Стресс-фри кейтеринг» уже выгрузил чуть ли не все, что привез.

— Начинаю думать, что сегодня — не мой день. — Его голос сочился сарказмом.

Он выкатил на оснащенный гидравлическим подъемником задний борт металлический контейнер с посудой, привел в действие механизм. При контакте борта с землей посуда зазвенела. Я бы не возражал улечься на этот самый борт, чтобы он поднял меня на уровень кровати, куда я перекатился бы сам. Бодрствовал уже двадцать шесть часов и помнил, что в длинном списке пыток КГБ лишение сна занимало едва ли не первую строчку.

— Это вы забирали вчера все грязное? — спросил я.

— Ни в коем разе. Я выехал из Ипсвича в семь, а до этого пришлось все загрузить. Так что работаю с половины шестого. — В его голосе слышались обвиняющие нотки, и я полагал, что это справедливо. Не мог же он знать, как я провел эту ночь.

— Все, что вчера загрузили в фургон, еще в нем? — спросил я. Я же видел, что сегодняшний ленч не шел ни в какое сравнение со вчерашним обедом. К примеру, кухонное оборудование не привезли вовсе.

— Сомневаюсь, — ответил он. — По приезде все обычно сразу разгружают и моют, в том числе и кузов фургона.

— Даже по субботам?

— Абсолютно. Суббота у нас — самый напряженный день недели. Свадьбы и все такое.

— А что происходит с мусорными контейнерами? — спросил я его в надежде, что остатки еды отправляют какому-нибудь фермеру, разводящему свиней.

— У нас есть промышленное устройство для переработки отходов. Вы понимаете, точно такое же, как под кухонной раковиной, только гораздо больше. Отходы размельчаются, смешиваются с водой и спускаются в канализацию. Потом контейнеры пропаривают. А зачем вам это нужно? Что-то потеряли?

«Только желудок, — подумал я. — И репутацию».

— Из чистого любопытства, — ответил я. Понял, что мисс Милн все это не понравится. Ни кухни, которую можно проинспектировать, ни остатков приготовленных блюд для анализа. Я и сам не мог сказать, радоваться мне или огорчаться. С одной стороны, не было никакой возможности доказать, что отравление вызвано моей едой. С другой — не докажешь и обратное.

— Куда мне это все поставить? — Мужчина указал на металлические контейнеры на колесиках.

— Застекленные ложи номер один и два на втором этаже Лобовой, главной трибуны.

— Хорошо. — И он оправился на поиски грузового лифта.

Как и предполагало название, Лобовая, главная трибуна находилась рядом со столбом у финиша и относительно скаковой дорожки располагалась так, что лошади набегали на нее. Из лож открывался наилучший вид, так что пользовались они наибольшим спросом. Тракторостроители из Делафилда поступили правильно, зарезервировав за собой пару лож в столь знаменательный для них день.

Я прошел мимо великолепной главной трибуны «Тысячелетие», направляясь в офис управляющего ипподромом. Вокруг все гудело. В бары подвозили пиво, сотрудники других компаний, обслуживающих другие ложи, бегали туда-сюда с подносами копченой семги и мясных деликатесов. Работники ипподрома наводили последний лоск: рыхлили землю на клумбах, подкашивали и без того короткую траву. Армия молодых людей расставляла столы и стулья на лужайке перед киоском с рыбопродуктами, готовясь к прибытию тысяч зрителей. Все выглядело как всегда, за исключением меня. Так, во всяком случае, я думал в тот момент.

Я всунулся в открытую дверь кабинета управляющего.

— Уильям пришел? — спросил я крупную женщину, которая наполовину стояла, наполовину сидела на столе. Уильям Престон, управляющий, был на вчерашнем обеде.

— Раньше одиннадцати он не появится, — ответила женщина.

«Что-то тут нечисто, — подумал я. — День скачки „2000 гиней“, а управляющий ипподрома не появится до одиннадцати».

— Похоже, у него выдалась тяжелая ночь, — продолжила она. — Съел что-то не то. Очень не вовремя, доложу я вам. И как я могу со всем справиться одна? Мне не платят так много, чтобы я со всем справлялась одна.

Зазвонил телефонный аппарат, стоявший на столе рядом с ее внушительным задом, и избавил меня от продолжения разговора. Я вернулся к фургону «Стресс-фри кейтеринг».

— Значит, так, — сказал шофер, он же грузчик и экспедитор. — Все заказанное вами в контейнерах. Будете проверять перед тем, как расписаться за доставку?

Я всегда все проверял. И частенько находил в бумагах неточности. Но сегодня решил рискнуть и не глядя расписался на бланке, который он мне протянул.

— Отлично, — кивнул он. — Еще увидимся. Я все заберу в шесть часов.

— Нет вопросов, — ответил я. «Шесть часов» лежали в далеком будущем. Слава богу, я уже приготовил и стейки, и начинку для пирожков. Оставалось только разложить ее в овальные керамические формы, закрыть слоем теста и поставить в горячую духовку на тридцать пять минут. Нарезанные овощи дожидались в холодильной камере моего ресторана, как и спаржа, которая ждала, когда ее сварят. Летние пудинги я приготовил в четверг, во второй половине дня. И тут работы было немного: достать из форм да украсить взбитыми сливками и половинками клубничек. Говорить Мэри-Лу о том, что клубнику вырастили на юго-востоке Франции, я не собирался.

Как правило, я не устраиваю «выездных сессий», но уик-энд «2000 гиней» — исключение. Последние шесть лет эти скачки служили мне самой лучшей рекламой.

Среди посетителей моего ресторана преобладали люди, связанные с миром скачек. Мир этот я знал хорошо и полагал, что понимаю. Мой отец был достаточно известным жокеем в стипль-чезе,[5] а потом стал куда более знаменитым тренером. Он погиб в автомобильной аварии, когда мне исполнилось восемнадцать: отправился в Ливерпуль на «Гранд нэшнл»[6] и попал под выехавший на встречную полосу груженный кирпичом трейлер. Я бы поехал вместе с ним, если бы не мать. Она настояла на том, что я должен остаться дома и готовиться к выпускным экзаменам. Мой старший сводный брат, Тоби, пошел по стопам отца и тоже стал тренером, хотя и не добился таких же успехов.

Мое детство прошло верхом на пони и в окружении лошадей, но я не разделил любви Тоби ко всему лошадиному. Более того, полагал оба конца лошади опасными, а середину — неудобной. Один конец кусается, другой — брыкается. И я так и не смог понять, почему на прогулку верхом необходимо отправляться в ранние часы холодного дождливого утра, когда нормальные люди крепко спят в мягкой, теплой постели.

Более тринадцати лет прошло с того дня, как полицейский позвонил в парадную дверь нашего дома, чтобы сообщить матери: то, что осталось от «Ягуара» отца (с водителем в кабине), идентифицировано как собственность мистера Джорджа Мортона, проживающего в Ист-Хендреде.

К экзаменам я подготовился на совесть, чтобы не доставлять матери лишних волнений, и меня приняли в университет Суррея на химический факультет. Но тут моя жизнь совершенно переменилась, не из-за смерти отца.

Переменил ее год между окончанием школы и продолжением учебы.

Все закончилось тем, что я не поехал ни в Суррей, ни в какой другой университет. По намеченному плану собирался поработать шесть месяцев, чтобы на эти деньги еще шесть месяцев путешествовать по Ближнему Востоку. Меня определили посудомойкой-грузчиком-мальчиком-на-побегушках в загородный паб-ресторан-отель, который располагался в Оксфордшире, окнами выходил на Темзу и принадлежал овдовевшей дальней родственнице матери. По-хорошему, должность мою следовало назвать «кухонный уборщик», по служебной иерархии она располагалась так низко, что дальняя родственница матери величала меня «временным помощником младшего менеджера». Слово «менеджер» подразумевает некий уровень ответственности. Я отвечал только за одно: каждое утро будить служанку, чтобы она разносила чай гостям в семи номерах на двоих. Поначалу для этого мне приходилось по пять минут барабанить в дверь ее спальни, пока она с неохотой не открывала. Но через пару недель задача моя существенно упростилась: требовалось лишь столкнуть девицу с кровати, которую мы начали делить.

Однако работа на ресторанной кухне, пусть и у раковины, пробудила во мне страсть к еде и ее приготовлению. Очень скоро грязную посуду мыли другие, а я начал проходить поварскую практику под пристальным взглядом Маргариты, вспыльчивой и не лезущей за ругательством в карман главной кухарки. Термина «шеф-повар» она не признавала. Заявляла, что она кухарит, а потому — кухарка.

Когда отведенные на работу шесть месяцев истекли, я остался на кухне. К тому времени уже дорос до звания заместителя Маргариты и мог приготовить все, от закуски до десерта. Во второй половине дня, когда остальная обслуга спала, я экспериментировал с ароматами, тратя большую часть жалованья на покупку ингредиентов на фермерском рынке в Уитни.

Поздней весной я написал письмо в университет Суррея с просьбой разрешить мне начать учебу еще через год. Мне не отказали, но, думаю, я тогда уже знал, что мир лабораторных занятий, лекций и семинаров не для меня. Курс моей жизни окончательно определился в октябре того же года, когда Маргарита переборщила с ругательствами в адрес дальней родственницы моей матери и получила расчет. И за четыре дня до того, как мне исполнился двадцать один год, я получил кухню в свое полное распоряжение и поставил перед собой цель стать самым молодым шеф-поваром, отмеченным звездой «Мишлена».[7]

Следующие четыре года заведение процветало, а моя уверенность в себе росла столь же стремительно, как и репутация ресторана. Однако с течением времени я начал все отчетливее понимать, что банковский счет дальней родственницы моей матери растет гораздо быстрее, чем мой. Когда я затронул эту щекотливую тему, она заявила, что у меня нет чувства верности. Дальше — больше, и вскоре я узнал, что она, не сказав мне ни слова, продала свое дело небольшой национальной гостиничной сети. Внезапно я обнаружил, что у меня новый босс, который хочет что-то менять на моей кухне. Родственница моей матери также не предупредила покупателей, что контракта со мной у нее нет, поэтому я собрал чемоданы и уехал.

Чтобы решить, как жить дальше, вернулся домой и какое-то время готовил обеды для гостей, которых принимала моя мать. Она удивлялась, что мне это под силу, хотя и читала о моих достижениях в газетах, в частности о звезде «Мишлена».

— Но, дорогой, — оправдывалась она, — я не верю тому, что написано в газете.

На одном из таких обедов меня познакомили с Марком Уинсамом. Марк, мужчина лет тридцати с небольшим, сделал состояние на мобильной связи. Я присоединился к гостям за кофе. Он как раз рассказывал, что его проблема — найти хорошие возможности для инвестирования. Я шутливо предложил, что он может вложить деньги в меня, помочь мне обзавестись собственным рестораном. Марк не рассмеялся, даже не улыбнулся.

— Хорошо, — ответил он. — Я все финансирую, а вы получаете полный контроль. Прибыль разделим поровну.

Я остался сидеть с открытым ртом. И только много позже узнал, что он донимал мою мать просьбами организовать нашу встречу, чтобы он смог обратиться ко мне с таким предложением. И я попросту угодил в расставленные силки.

Вот так шестью годами раньше я обосновался в «Торбе», ресторане, купленном на деньги Марка и расположенном на окраине Ньюмаркета. Я не ставил перед собой цель открыть ресторан именно в этом городе, но первое подходящее помещение нашлось здесь, а близость одного из главных ипподромов страны стала всего лишь премией.

Поначалу дела шли ни шатко ни валко, но выездные обеды и ленчи во время скачек сделали свое дело, обо мне заговорили, и вскоре свободные места в зале исчезли. Чтобы попасть в ресторан в будний день, столик заказывали за неделю, на уик-энд — за месяц. Жена одного известного тренера оставляла мне залог с тем, чтобы каждую субботу в течение года для нее резервировался столик на шестерых, за исключением двух недель в январе, когда они уезжали на Барбадос.

«Проще отменить заказ, чем каждый раз заказывать столик», — говорила она, но отменяла редко. Куда чаще за ее столик садились восемь, а то и десять человек.

В кармане зазвонил мобильник.

— Алло.

— Макс, тебе лучше приехать в ресторан, — произнес голос Карла. — Управление контроля уже прибыло.

— Она сказала, что мы встретимся на ипподроме, — ответил я.

— Я вижу двух мужчин.

— Скажи им, пусть приедут сюда.

— Не думаю, что они согласятся. Похоже, кто-то умер, и они опечатывают кухню.

Глава 2

Они действительно опечатывали кухню. К моему приезду уже успели оклеить лентой все окна и теперь навешивали замки на двери и дверцы.

— Вы не имеете права это делать.

— Очень даже имеем, — ответил один мужчина, щелкнув большим бронзовым замком. — У меня приказ исключить появление здесь кого бы то ни было до того момента, как кухню проинспектируют и проведут ее обеззараживание.

— Обеззараживание? От чего?

— Понятия не имею. Делаю лишь то, что велено.

— И когда проведут обеззараживание? — У меня засосало под ложечкой.

— В понедельник или во вторник, — ответил мужчина. — Может, в среду, зависит от их занятости.

— Но это же ресторан. Как я могу принимать людей с опечатанной кухней? У меня на вечер заказаны столики.

— Сожалею, приятель, — сожаления в голосе не слышалось, — но твой ресторан закрыт. Не следовало тебе убивать.

— А кто умер? — спросил я его.

— Понятия не имею, — щелкнул еще один замок. — Ну, вот и все. Распишись вот здесь. — Он протянул планшет с зажимом, которым крепились несколько листков.

— И что здесь написано?

— Тут написано, что ты согласен на закрытие кухни, не будешь предпринимать попыток проникнуть в нее, а это, между прочим, уголовное преступление, готов оплатить мои услуги и использование спецоборудования и будешь нести ответственность, если кто-то еще попытается проникнуть сюда без разрешения совета графства или Управления контроля пищевой продукции.

— А если я не подпишу?

— Тогда мне придется брать ордер в суде и организовывать круглосуточный полицейский пост, за что тебе в итоге тоже придется платить. В любом случае кухня останется закрытой. Если ты подпишешь, инспектор придет завтра или в понедельник. С ключами от всех замков. Если не подпишешь — не придет.

— Это шантаж.

— Да, — кивнул он. — И обычно срабатывает, — улыбнулся и вновь протянул мне планшет.

— Негодяй. Нравится тебе твоя работа, так?

— Какое-то да развлечение. В сравнении с обычной рутиной.

— А чем ты обычно занимаешься?

— Собираю долги.

Мужчина он был крупный, высокий и широкоплечий. В черных брюках, белой рубашке, узком черном галстуке, белых кроссовках. Судя по тому, что напарник одеждой никак от него не отличался, такая уж была у них униформа. Я подумал, что не хватает только бейсбольных бит, чтобы подкрепить угрозы. И взывать к его совести смысла не имело. Таковая у него отсутствовала напрочь.

Я подписал.

Тем временем напарник мужчины приклеивал к окнам и дверям квадраты бумаги со стороной в восемнадцать дюймов. С надписями на каждом: «ЗАКРЫТО НА ОБЕЗЗАРАЖИВАНИЕ» И «НЕ ПОДХОДИТЬ». Большими красными буквами.

— А это необходимо? — спросил я.

Он не ответил, но я все понял без слов. Он всего лишь выполнял свою работу, делал, что велено.

И я не знал, исключительно ли по злобе он приклеил такой же квадрат на ворота, когда они покинули ресторан. И теперь проезжающие водители могли увидеть, что «Торба» пуста и здесь не смогут накормить даже шетлендского пони, не говоря уже о сотне человек, заказавших на этот вечер столики.

Карл появился из обеденного зала.

— Снаружи то же самое. Дверь из кухни на замке.

— И что ты предлагаешь? — спросил я.

— Я только что обзвонил большинство тех, кто заказал столики на сегодня, и сказал, что мы не работаем.

— Отлично. — Его оперативность произвела на меня впечатление.

— Некоторые сказали, что и не собирались приходить. Другие присутствовали на вчерашнем обеде и ночью настрадались, как и мы. Многие слышали о массовом отравлении.

— Кому-нибудь известно, кто умер? — спросил я.

— Понятия не имею. Я вопросов не задавал.

— Нам надо бы сказать сотрудникам, что сегодня они могут не приходить.

— Уже сказал. Во всяком случае, большинству оставил сообщения. И повесил объявление на двери кухни. У всех выходной на уик-энд, и на работе их ждут в понедельник утром.

— Ты объяснил, почему?

— Нет, — ответил Карл. — Подумал, что с этим можно подождать. Пока мы не знаем, что случилось. — Он вытер лоб ладонью. — Господи, я ужасно себя чувствую. Весь в поту, но мне холодно.

— Со мной та же история. Но, полагаю, на сегодня работа у нас закончена. Тракторостроителям из Висконсина придется искать себе других рестораторов.

— Почему?

— Потому что начинка для пирожков в холодильной камере, а двери под замком.

— Нет-нет. Я загрузил все в микроавтобус до прибытия этих людей. — Карл указал на «Форд Транзит», который мы использовали, если гостей приходилось обслуживать в другом месте. И сейчас микроавтобус стоял у двери на кухню. — Летние пудинги тоже там. — Он улыбнулся. — Не успел только выцарапать спаржу и молодой картофель, но, думаю, мы сможем купить и то и другое в Кембридже.

— Какой же ты молодец! — Я не мог скрыть своего восхищения.

— Так будем кормить этих тракторостроителей?

— Безусловно. И на этот раз их хвалебные отзывы нужны нам, как никогда. — Меня прежде всего волновала моя репутация, но я же не мог знать, чем закончится этот ленч.

Карл сел за руль «Транзита» и поехал к ипподрому. Я последовал за ним в своем стареньком «Фольксвагене Гольф», которым страшно гордился, когда в двадцатилетнем возрасте купил его на призовые, полученные за победу в телевизионном кулинарном конкурсе. С тех пор прошло одиннадцать лет, я наездил на «Гольфе» более ста тысяч миль, возраст автомобиля уже начал давать о себе знать, но я все равно питал к нему самые теплые чувства и не хотел менять на новый. Тем более что, стартуя на зеленый свет, он еще мог обогнать многих и многих.

Я припарковался на автостоянке для сотрудников, рядом с помещением для взвешивания, и зашагал к дальнему концу трибуны, где Карл уже разгружал микроавтобус. Там меня встретили две женщины средних лет: одна — одетая по погоде, в зеленом твидовом костюме, шерстяной шляпке и коричневых сапожках, вторая — в алой шифоновой блузе, черной юбке и остроносых черных кожаных туфлях на высоком каблуке. Черные завитые волосы падали на плечи.

Твидовый костюм на полкорпуса опередила блузку-с-юбкой.

— Мистер Мортон? — спросила она тоном директрисы.

— Полагаю, мисс Милн? — спросил я.

— Она самая, — последовал ответ.

— А я — Мэри-Лу Фордэм, — громогласно, с американским акцентом заявила блузка-с-юбкой.

Как я и подозревал.

— Вам не холодно? — спросил я ее.

В начале мая в Ньюмаркете раннее утро и шифоновые блузки определенно не сочетались. Обычно ипподром продувался пронизывающим ветром, и это утро не было исключением.

— Нет, — ответила она. — Вы и представить себе не можете, как холодно зимой в Висконсине. — Она четко, без южного выговора, произносила каждое слово, с короткими паузами между ними. — А по какому поводу вам понадобился мистер Мортон, если он работает на меня? — добавила она, с воинственным видом поворачиваясь к Анджеле Милн.

По выражению лица Анджелы Милн я понял, что такая манера ей очень даже не нравилась. И я ее прекрасно понимал.

— По личному делу, — ответила Анджела.

«Какая она чуткая, — подумал я. — Настоящий друг».

— Тогда, пожалуйста, побыстрее, — властным голосом заявила Мэри-Лу и посмотрела на меня. — Я побывала в ложах, и там еще конь не валялся. Столов нет. Ваших сотрудников тоже.

— Все нормально, — ответил я. — На часах только половина десятого. Гости начнут подъезжать через два часа, а к тому времени все будет готово. — Я очень надеялся, что слова не разойдутся с делом. — Поднимайтесь наверх. Я скоро подойду.

С неохотой она направилась к трибуне, пару раз оглянувшись. Отличные ноги, отметил я про себя. Высокие каблуки звонко цокали по асфальту.

И когда я уже подумал, что она ушла, Мэри-Лу вдруг вернулась.

— Вот о чем еще я должна вам сказать. Утром мне позвонили трое, чтобы сообщить, что сегодня они на ипподром не придут. Говорят, будто заболели. — Она и не пыталась скрыть, что не верит в такие отговорки. — Поэтому на ленче будет на пять человек меньше.

Я решил, что при сложившихся обстоятельствах не следует выяснять, известны ли ей причины недомогания.

— Это, конечно, безобразие, — продолжила она. — Двое из них — тренеры из Ньюмаркета, жокеи которых участвуют в нашей скачке. — Слово «Ньюмаркет» она произносила по-особенному. «Нью» практически проглатывала, делая упор на «маркет». Для моих ушей звучало необычно.

Она повернулась и вновь покинула нас, предоставив мне еще одну возможность полюбоваться ее ногами. Масса черных кудряшек при ходьбе била по плечам. Провожая ее взглядом, я гадал: спала ли она в бигуди?

— Сожалею, что так вышло. — Я повернулся к мисс Милн.

— Не ваша вина.

Она дала мне свою визитную карточку. Я прочитал: «Анджела Милн. Департамент охраны здоровья и окружающей среды. Совет графства Кембриджшир». Как она и говорила.

— Почему вы опечатали мою кухню и закрыли ресторан? — спросил я.

— Я ничего об этом не знаю, — ответила она. — Где находится ваш ресторан?

— На Эшли-роуд, неподалеку от перекрестка Чивли. Он называется «Торба». — Она кивнула, очевидно, слышала название. — Это в Кембриджшире, уверяю вас. Я только что оттуда. Кухня вся в замках, и мне сказали, что я нарушу закон, если попытаюсь проникнуть в нее.

— Ох.

— Двое мужчин заявили, что выполняют распоряжение Управления контроля пищевой продукции.

— Как странно. Закрытием предприятий питания занимаются местные власти. То есть я. Конечно, если речь не идет о чем-то серьезном.

— И что у нас считается серьезным?

— Отравление кишечной палочкой или сальмонеллой. — Она помолчала. — Или ботулизм, тиф, что-то такое. Или в случае чьей-то смерти.

— Мужчины сказали, что кто-то вроде бы умер.

— Ох, — вновь вырвалось у нее. — Я не слышала. Возможно, полиция или больница связались с Управлением контроля напрямую. Я удивлена, что им удалось это в субботу. Решение принималось где-то еще. Сожалею, что так вышло.

— Не ваша вина, — эхом откликнулся я.

Ее губы разошлись в улыбке.

— Пойду выяснять, что к чему. В моем мобильнике сел аккумулятор, и просто удивительно, до какой степени мы теперь полагаемся на эти чертовы штуковины. Без него я как без рук.

Она повернулась, чтобы уйти, потом снова посмотрела на меня.

— Я спросила в дирекции ипподрома о шатре, в котором вчера находилась ваша кухня. Вы сказали чистую правду. Сейчас он забит ящиками с пивом. Вы собираетесь приготовить ленч для Мисс Америки? — Она мотнула головой в сторону трибуны.

— Это официальный запрос?

— М-м-м. — Она вновь улыбнулась. — Наверное, знать об этом мне ни к чему. Забудьте, что я спрашивала.

Улыбнулся и я.

— Забыть о чем?

— Мы еще поговорим, после того, как я выясню, что происходит.

— Отлично, — кивнул я. — Как только узнаете, кто умер, пожалуйста, дайте мне знать. — Я протянул ей свою визитку с номером мобильника. — Я буду здесь до половины седьмого. Потом пойду спать.

Двое моих сотрудников прибыли, чтобы помочь мне и Карлу приготовить ленч, и оба они отлично выспались, потому что вчера вечером ели вегетарианские макароны. Так что, основываясь на методе исключения, мы определили в главные подозреваемые курятину.

Более часа они работали в застекленных ложах, тогда как мы с Карлом трудились на миниатюрной кухне, отделенной от лож коридором, занимались пирожками. Карл раскатывал тесто, тогда как я наполнял формы начинкой. Наш кембриджский зеленщик подвез спаржу и молодой картофель, взамен тех, что остались под замком в холодильной камере ресторана. Картофель уже варился, так что я начал расслабляться, но на тех, кто позволяет себе расслабиться, тут же набрасывается усталость.

Я оставил пирожки на Карла и пошел посмотреть, как идут дела в ложах. Там уже убрали разделяющую их перегородку, образовав тем самым комнату в двадцать квадратных футов. Нас ждали четыре стола диаметром пять дюймов и сорок блестевших позолотой стульев. Их доставила компания, нанятая дирекцией ипподрома, и стояло все так, чтобы обеспечить официантам легкий доступ к каждому столу и стулу.

Изначально я полагал, что помогать мне и Карлу будут пять человек, по одному официанту на каждые два стола, еще двое — разносить выпивку и прохладительные напитки, и последний — на кухне. Но на работу вышли только двое. Вот мы и решили, что один будет подавать гостям выпивку и кофе, а второй — помогать мне и Карлу с варкой спаржи и подогревом рогаликов. Рогалики, правда, остались на кухне ресторана, так что мы купили в ближайшем универсаме французские батоны. Если бы Мэри-Лу и стала возражать против континентального влияния, изменить что-либо уже не представлялось возможным.

Поскольку помощников катастрофически не хватало, я еще накрывал столы, когда подошло время прибытия гостей, но оставалось нам совсем ничего: расставить стаканы для вина на двух столах.

Мэри-Лу молча стояла и смотрела, как мы работаем.

Когда накрахмаленные скатерти легли на выщербленные, в пятнах, фанерные столы, общий вид мгновенно изменился в лучшую сторону. Мне нравилось привлекать к работе «Стресс-фри кейтеринг», потому что посуда у них лучше, чем у других аналогичных компаний. И после того, как тарелки, столовые приборы и стаканы для воды и вина заняли положенные места, столы выглядели очень даже неплохо, готовые принять если не королеву, то уж, во всяком случае, тракторо- и комбайностроителей из-за океана.

Карл успел выцарапать из холодильной камеры вазочки с розовыми и белыми гвоздиками, и теперь, поставленные по центру столов, они прекрасно гармонировали с розово-белыми салфетками.

Я отступил, восхищаясь результатом наших трудов. Не сомневался, что накрытые столы произведут впечатление на наших гостей. Даже Мэри-Лу, похоже, все устроило. Она улыбнулась.

— Самое время. — И начала раскладывать по столам таблички с именами.

Я посмотрел на часы. Без двадцати пять двенадцать. Только свет за окном подсказывал, что скоро полдень, а не полночь. Мои внутренние часы давно остановились и требовали подзавода, то есть крепкого и долгого сна, и только после этого могли пойти вновь.

— Нет проблем, — ответил я.

Меня качало от усталости, и больше всего хотелось положить голову на мягкую пуховую подушку. Вместо этого я ретировался на кухню, наклонился над раковиной и сунул эту самую голову под струю холодной воды. Надеялся, что Анджела Милн этого не увидела. Агентство по контролю продовольственных товаров наверняка осудило бы шеф-повара, который мочит волосы под кухонным краном. В голове у меня чуть прояснилось, но в целом свежести особенно не прибавилось. Я зевнул во весь рот и посмотрел в окно на центр города.

В Ньюмаркет пришел день «2000 гиней». Понятное дело, город бурлил в предвкушении первой классической скачки года, и ни в одном отеле на многие мили вокруг не осталось свободных мест.

Завсегдатаи скакового мира по-прежнему называли Ньюмаркет «штаб-квартирой», хотя город давно уже утратил роль официальной базы королевского спорта. Штаб-квартира Жокейского клуба появилась в Ньюмаркете в 1750-х годах для упорядочивания скачек на местном ипподроме, но вскоре установленные здесь правила для скачек чистокровных лошадей распространились на всю страну. И действительно, Жокейский клуб обрел такое влияние, что в октябре 1791 года наследного принца, а позже короля Георга Четвертого допрашивали в связи с «отклонениями от нормы, выявленными при заезде у его лошади Эскейп». «Отклонения» выражались в том, что его лошадь в один день не показала ничего, а во второй выиграла забег. Принц продал своих лошадей и жеребца и больше не возвращался в Ньюмаркет. По слухам, ему в частном порядке указали на дверь, хотя официально всего лишь «предупредили».

И теперь Жокейский клуб пользуется огромным влиянием в Ньюмаркете, поскольку принадлежат ему не только оба ипподрома, но и 2400 акров тренировочных полей вокруг города. Но роль законодателя и контролера у Жокейского клуба осталась в прошлом. Эта прерогатива перешла сначала к Британскому совету по скачкам, а недавно — к Британскому управлению скачек, которое и решает все технические и дисциплинарные вопросы. А Жокейский клуб стал таким же, как и в первое время своего существования в лондонской таверне: местом встречи людей, которые жить не могут без скачек. Но только тех, кто не был профессиональным жокеем. Среди членов Жокейского клуба жокеев никогда не было. В глазах первых вторые всего лишь слуги, светское общение с которыми представлялось совершенно неуместным.

Карл вырвал меня из грез.

— Мы можем поставить в эти духовки только половину пирожков, поэтому займем духовки у соседей. Им они не нужны, потому что там подают только холодные закуски.

— Отлично. — Я так устал, что даже не понял, в чем проблема. — Когда нужно ставить их в духовку? — попытался подсчитать в уме. Первая скачка в пять минут третьего, так что гости сядут за столы в половине первого. Каждый пирожок выпекается тридцать пять минут. Пирожков сорок, но пятеро гостей не придут, значит, получается: сорок минус пять пирожков. Если один пирожок должен стоять в духовке тридцать пять минут, чтобы пропеклась начинка, а корочка из теста стала золотисто-коричневой, то сколько требуется времени на выпечку сорока, без пяти, пирожков?.. Шестеренки в моем мозгу, которые и без того поворачивались крайне медленно, вовсе остановились. Если пятеро мужчин могут построить пять домов за пять месяцев, сколько времени потребуется шести мужчинам, чтобы построить шесть домов? Меня это волновало? Я уже начал думать, что пирожки следовало поставить в духовки позавчера, когда меня спас Карл.

— Уже четверть первого, — объявил он. — Гости садятся за столы в двенадцать тридцать, пирожки подаем ровно в час.

— Отлично, — кивнул я, мечтая о том, чтобы в половине второго моя голова легла на мягкую подушку. Как бы не так.

— И картофель будет готов через пятнадцать минут, — продолжил Карл. — Все под контролем.

Я посмотрел на часы. Мне потребовалось немало времени, чтобы определиться с расположением стрелок. Без десяти двенадцать. «Что со мной не так?» — подумал я. Мне случалось бодрствовать и более продолжительное время. Желудок урчал, напоминая, что в нем давно уже ничего не было. Я не знал, хорошая ли это идея — поесть? А вдруг повторится прошлая ночь, чего мне очень не хотелось, но, возможно, именно голод вызывал такую апатию.

Я положил в рот корочку от французского батона. Она не спровоцировала реакции отторжения, и за первой корочкой последовала вторая. Урчание прекратилось.

До прибытия гостей в ложи оставалось совсем ничего, а я еще не переоделся, чтобы встречать их в достойном виде. Поэтому спустился к «Гольфу», встал между автомобилями, переоделся в рабочую одежду: клетчатые брюки и накрахмаленный белый пиджак, который кроем отдаленно напоминал гусарский китель с двумя рядами пуговиц и лацканами, сходящимися в букву V. На левой груди краснела звезда «Мишлена», а под ней тянулась вышитая надпись: «Макс Мортон». На собственном опыте я убедился: если ты одет как шеф-повар, то и посетители ресторана, и критики готовы поверить, что ты вкладываешь в приготовленные тобой блюда душу, а не просто хочешь содрать с них деньги.

Я поднялся на второй этаж, но не успел войти в ложу, как Мэри-Лу выбежала мне навстречу.

— Ага, вот и вы. — По тону чувствовалось, что вернуться мне следовало минимум десятью минутами раньше. — Вы должны встретиться с мистером Шуманом, президентом нашей компании.

Она схватила меня за руку и буквально потащила к дверям, на которых уже висели большие объявления: «Делафилд индастрис, инк.» — главный спонсор.

В соединенных между собой ложах собралось человек двадцать. Одни стояли вокруг столов, другие прошли на балкон, чтобы полюбоваться бледным майским солнечным светом и великолепным видом на скаковой круг.

По статусу я был приглашенным шеф-поваром, а не официантом. С компанией, которая обычно обеспечивала едой и питьем зрителей в ложах, у меня установились прекрасные отношения, от которых выигрывали обе стороны. Они не возражали против того, чтобы изредка я готовил обеды и ленчи прямо на ипподроме, я же всегда старался им помочь, если у них вдруг не хватало людей. Сюзанна Миллер, управляющий директор компании, частенько бывала в «Торбе» и всегда говорила, что сотрудничество с «местным рестораном для гурманов» ее компании идет только на пользу. Мы жили душа в душу более пяти лет, но я не знал, какие изменения мог принести с собой скорый выход Сюзанны на пенсию. Честно говоря, я бы не возражал против охлаждения наших отношений. Растущий успех «Торбы» привел к тому, что я уже с трудом находил время и силы, чтобы обслуживать гостей и на ипподроме, но не мог заставить себя отказать давним клиентам. Если бы новый босс не захотел видеть меня на подведомственной ему территории, я бы всегда мог возложить на него вину за то, что мне удалось сорваться с крючка.

Мэри-Лу повела меня к двери на балкон, а потом остановилась рядом с высоким, широкоплечим мужчиной лет шестидесяти, в темно-сером костюме, белой рубашке и галстуке в ярко-розовую и синюю полоску. Он увлеченно беседовал с молодой женщиной, которая головой не доставала до его плеча. Наклонившись над ней, что-то прошептал ей на ушко. Наверное, забавное, потому что, выпрямившись, громко рассмеялся. Женщина улыбнулась, но по выражению ее лица я понял, что она его мнения не разделяет.

Потом мужчина повернулся к Мэри-Лу, как мне показалось, раздраженно.

— Мистер Шуман, — Мэри-Лу, как обычно, говорила отдельными словами, — позвольте представить вам мистера Макса Мортона, нашего сегодняшнего шеф-повара.

Он оглядел меня в моем шеф-поварском прикиде, и у меня возникло ощущение, что, по его мнению, мне следовало оставаться на кухне и не мозолить глаза гостям.

Мэри-Лу, похоже, точно так же истолковала выражение его лица.

— Мистер Мортон, — продолжила она, — очень известный шеф-повар и часто появляется на телеэкране.

«Та еще у меня известность, — подумал я. — Массовый отравитель Ньюмаркета».

Но и эти слова не произвели впечатления на мистера Шумана.

Мэри-Лу, однако, еще не закончила.

— Нам очень повезло, что мистер Мортон согласился приготовить нам ленч. Он здесь просто нарасхват.

Последнее не в полной мере соответствовало действительности, но поправлять Мэри-Лу я не стал.

Мистер Шуман с неохотой протянул мне руку.

— Наша юная Мэри-Лу обычно добивается желаемого, когда дело касается мужчин. — Слова он тянул куда больше, чем его специалист по маркетингу, но в голосе отсутствовали теплота и искренность.

Я пожал протянутую руку, и наши взгляды встретились. Что-то в Шумане меня пугало, и я подумал, что удалиться на кухню — правильное решение. Однако меня остановила рука женщины, которая стояла рядом с главным тракторостроителем.

— Макс! Как здорово, что вы готовите для нас сегодня.

Элизабет Дженнингс постоянно бывала в «Торбе» со своим мужем, Нейлом, одним из самых успешных тренеров в городе. Элизабет без устали занималась благотворительностью и организовывала потрясающие званые обеды. На некоторые я приходил как гость, на другие — как шеф-повар.

— Ролф, — обратилась она к мистеру Шуману, — вы поступили мудро, пригласив Макса приготовить вам ленч. Он, безусловно, самый лучший шеф-повар Англии.

«Славная миссис Дженнингс», — подумал я.

— Я бы так не сказал, — скромно потупился я, хотя именно так и думал.

— Для вас — только самое лучшее, — ослепительно улыбнулся мистер Шуман и коснулся ладонью рукава сине-желтого цветастого платья.

Элизабет ему улыбнулась.

— Ох, Ролф, вы такой шалун.

Ролф решил, что ему нужно повидаться с кем-то в ложе, чуть кивнул мне, пробормотал: «Извините, Элизабет» — и ушел с балкона.

— Нейл с вами? — спросил я ее.

— Нет, — ответила Элизабет. — Он собирался прийти, но прошлой ночью ему было так плохо. Полагаю, съел что-то некачественное. Скорее всего, ветчину за ленчем. Я сказала ему, что она просрочена, но он все равно ее съел. Всегда говорит, что дату последнего дня использования ставят только для того чтобы ты выбрасывал хорошие продукты и покупал новые. Может, теперь он изменит свое мнение.

— А что он ел на обед? — как бы между прочим спросил я.

— Вчера вечером мы обедали здесь, знаете ли, и я видела вас. А вот что мы ели? Понимаете, я все время забываю названия блюд. — Она замолчала, рассмеялась. — Извините, нельзя говорить такое шеф-повару.

— Многие ели курицу.

— Совершенно верно. И мы тоже. Все было так вкусно. А особенно крем-брюле.

— Так вы точно ели курицу? — уточнил я. — Не вегетарианские макароны?

— Разумеется, я ела курицу, — ответила Элизабет. — Вегетарианская пища не для меня. Овощи должны идти как гарнир к мясу, но не заменять его. В вашем ресторане я всегда заказываю стейк, не так ли?

«Действительно, — подумал я. — Может, курица не виновата?» Елизабет уже начали удивлять мои вопросы. Я понял, что мне пора на кухню.

— Извините, Элизабет, должен бежать, а не то все останутся без ленча.

Ленч удался, несмотря на то что шеф-повар едва держался на ногах. Луиза, одна из моих сотрудниц, принесла на кухню пустые тарелки и сказала, что Мэри-Лу очень довольна и стейком, и пирожками с печенью. Вероятно, они понравились всем.

Еще в самом начале моей поварской карьеры Маргарита, неуживчивая кухарка дальней родственницы моей матери, научила меня, что, приготавливая любое мясо, повар не должен лишать его вкуса и плотности. «Ростбиф становится ростбифом не только по запаху и вкусу, но и по внешнему виду и ощущениям языка, — говорила она. — В процессе еды участвуют все органы чувств. А если ты хочешь добавить какую-то приправу, сделай это до готовки, тогда останется и естественный вкус мяса».

Я неукоснительно следовал ее советам. Начинка для пирожков мариновалась сорок восемь часов со специями, пряностями (состав маринада — мой профессиональный секрет), лимоном для кислинки и парой стаканчиков виски. Потом пирожки готовились на медленном огне и лишь последние минуты — при очень высокой температуре, чтобы корочка подрумянилась. По такому рецепту пирожки получаются пальчики оближешь.

Карл и я сидели на табуретках на кухне и дремали. Летние пудинги уже подали, со взбитыми сливками и клубничкой, а за кофе, к счастью, отвечала компания, обслуживающая все ложи. Я положил руки на разделочный столик, на них — голову и заснул.

— Шеф! Шеф! Мистер Мортон. — Женский голос. Кто-то тряс меня за плечо. — Мистер Мортон, — повторил голос. — Просыпайтесь, шеф.

Я приподнял голову и открыл один глаз. Луиза.

— Они зовут вас в обеденный зал.

— Хорошо. — Я тяжело вздохнул. — Иду.

Усилием воли заставил себя встать, рукой пригладил волосы, пересек коридор.

Меня встретили аплодисментами. Я улыбнулся. Шеф-повар отчасти шоумен. Выходить на поклоны так приятно. Сразу забывается жар кухни.

Даже Ролф Шуман широко улыбался. Элизабет Дженнингс сидела по его правую руку и просто сияла. «Отраженной славой», — неблагодарно подумал я. Она гладила его руку и что-то шептала на ухо, отчего у меня создалось ощущение, что шалит как раз она, а не он.

Насладившись аплодисментами, я вернулся на кухню, где Карл уже проснулся и начал загружать металлические контейнеры собственностью «Стресс-фри». Я не чувствовал в себе достаточно сил, чтобы помочь ему, поэтому вновь пересек коридор, чтобы налить чашечку крепкого кофе.

Ленч закончился. Часть гостей делала ставки на первую скачку, до начала которой оставались считанные минуты. Многие решили не подниматься из-за пола, пить кофе и наблюдать по телевизору, как жокеи будут бороться на дорожке за позицию, которую полагали наиболее удобной для финишного спурта. Но я слишком устал и решил, что смогу посмотреть все это позже, на повторе. Повернулся и понес две чашки, себе и Карлу, на кухню.

Как выяснилось чуть позже, это решение спасло мне жизнь.

Глава 3

Бомба взорвалась, когда я пересекал коридор.

Сразу я и не понял, что произошло. Шею обдало жаром. А по спине ударило паровым молотом.

Я врезался в дверь и упал, верхняя половина тела оказалась на кухне, ноги остались в коридоре.

Я все еще не понимал, что происходит. Вдруг установилась мертвая тишина. Я ничего не слышал. Попытался заговорить, не услышал и себя. Закричал. С тем же результатом. В ушах пронзительно шипело. Источник этого звука я установить не смог.

Куда бы ни поворачивал голову, громкость шипения не изменялась.

Я посмотрел на руки. Обе при мне. Шевельнул. Никаких проблем. Хлопнул в ладоши. Ничего не услышал. Это пугало.

Поднялся. Левое колено болело. Посмотрел вниз. Увидел, что брюки порваны в том месте, где моя нога ударила в дверь. На брючине белые клетки быстро окрашивались моей кровью в красный цвет. Что есть черное и белое, политое красным?.. Мозг застилал туман.

Я пощупал колено руками, убедился, что оно целое, не свернуто в сторону, решил, что боль не усилится, если я сдвинусь с места. То есть повреждение было поверхностным.

Слух внезапно вернулся, и уши заполнила какофония звуков. Рядом кто-то кричал. Пронзительный женский крик прерывался лишь изредка: кричавшая вновь набирала полные легкие воздуха. Где-то дальше по коридору дребезжал звонок охранной сигнализации, на женский крик накладывались мужские, в основном просили помочь.

Я снова лег на спину, прижался затылком к полу. Вроде бы пролежал вечность, но на самом деле, полагаю, минуту или две. Крики продолжались. Если бы не они, я бы точно заснул.

Потом почувствовал, что лежать как-то неудобно. Помимо левого колена, заболела правая нога. Как выяснилось, я лежал на ступне, которая каким-то образом оказалась под моим задом. Я выпрямил затекшую ногу, и ее словно закололо иголками. Хороший признак, подумал я.

Посмотрел вверх и увидел солнечный свет между стенами и потолком, где появилась широкая трещина. Вот в этом хорошего было мало. Из щели текла вода. Я подумал, что где-то наверху разорвало трубу. Вода бежала по стене, растекалась по бетонному полу. С каждой секундой граница лужи приближалась ко мне. Я повернул голову, наблюдая, как сокращается расстояние между нами.

Решил, что лежать и не мешать миру заниматься своими делами — это хорошо, но вот лежать в луже совершенно не хотелось. С неохотой перевернулся на живот, поднялся на колени. Идея оказалась не из лучших: боль в левом колене усилилась, икру начало сводить судорогой. Я поднялся, пользуясь дверным косяком как подпоркой, оглядел кухню.

Ничего в ней особо не изменилось, разве что все покрывала мелкая белая пыль, частички которой висели и в воздухе. Только подумал, где Карл, как он возник рядом со мной.

— Что, черт побери, случилось?

— Не знаю. Где ты был?

— Ходил отлить. В мужской туалет. — Он указал и конец коридора. — Чуть не обделался, когда рвануло.

Я привалился к кухонной двери, перед глазами поплыло. Не хотелось идти и смотреть, что сталось с двумя моими сотрудниками и гостями в ложах, но я понимал, что должен. Не мог стоять здесь весь день, когда другим требовалась помощь. Крики затихали, я нетвердым шагом пересек коридор, заглянул в ложи.

Никак не ожидал увидеть столько крови.

Яркой, свежей, ало-красной крови. Она залила все. Не только пол, но и стены. Пятнала даже потолок. Столы взрывом швырнуло в стену, и мне пришлось пробираться через завал из сломанных стульев, чтобы попасть в ложу, которую я совсем недавно с легкостью покинул.

В детстве отец частенько жаловался, что моя спальня выглядит так, будто в ней взорвалась бомба. Как и каждый маленький мальчик, я обычно все сваливал на пол, и меня это полностью устраивало.

Однако моя спальня никоим образом не напоминала внутреннее пространство двух застекленных лож в тот день. Да и остекления они лишились. Стеклянные панели окон и дверей как ветром сдуло вместе с большими участками ограждения балконов и частью боковой стены в ложе 1.

«Если взрыв мог нанести такой урон бетону и стали, — подумал я, — то у людей, которые находились в ложах, шансов на спасение не было».

«Бойня» — только это слово, наверное, и подходило для описания того, что видели мои глаза.

На ленч за столы сели тридцать три человека: еще двое не появились, к неудовольствию Мэри-Лу. Плюс двое моих сотрудников. То есть в двух ложах находились как минимум тридцать пять человек, то ли в объединенной комнате, то ли на балконах, не считая тех, кого могли пригласить после ленча понаблюдать за скачкой.

Большая часть их исчезла.

Стоны по левую руку заставили меня заглянуть под перевернутые столы.

Мэри-Лу Фордэм лежала на спине у стены. Я видел только верхнюю часть ее тела, от талии, нижнюю закрывала порванная и быстро краснеющая скатерть. Кровь, которая пропитывала белую, накрахмаленную материю, цветом не отличалась от яркой шифоновой блузы, ошметки которой висели на шее Мэри-Лу.

Я опустился рядом с ней на правое колено, коснулся ее лба. Глаза Мэри-Лу сместились в мою сторону: большие, широко раскрытые, испуганные карие глаза на смертельно-бледном лице, порезанном осколками стекла.

— Помощь скоро подоспеет. — Я попытался ее подбодрить. — Держитесь.

Крови под скатертью было так много, что я приподнял ее, чтобы посмотреть, что случилось с Мэри-Лу. Задача была не из простых, света под столами явно не хватало, мешали обломки стульев. Я чуть нагнулся, сощурился и только тут наконец-то осознал, что вижу. Вернее, чего не вижу. Стройных ног Мэри-Лу как не бывало. Их оторвало взрывом.

Господи, что же мне делать?

Я оглядывался, словно мог найти недостающие ноги и вернуть их на место. Увидел других жертв. Тех, кто потерял не только ноги, но и руки, и жизнь. Меня начало трясти. Я не знал, что же мне делать.

Внезапно комната наполнилась голосами, в нее ворвались люди в черно-желтых плащах и больших желтых касках. Прибыли пожарные. «Не так чтобы быстро», — подумал я. И заплакал. Такое со мной случалось крайне редко. Мой отец был человеком старой закалки, который твердо верил, что мужчинам не пристало плакать. «Хватит хныкать, — говорил он мне, десятилетнему мальчишке. — Взрослей. Будь мужчиной. Мужчины не плачут». Вот как он меня учил. Я не плакал, когда моего отца раздавил трейлер, груженный кирпичом. Не плакал даже на его похоронах. Знал, что он не одобрил бы моих слез.

Но теперь шок, усталость, ощущение собственного бессилия и облегчение (помощь наконец-то пришла) сделали свое черное дело: по моим щекам покатились слезы.

— Пойдемте, сэр. — Один из пожарных обнял меня за плечи. — Давайте я уведу вас отсюда. У вас что-то болит?

Язык стал огромным, заполнил едва ли не весь рот, мешая говорить.

— Нет, — просипел я. — Ну, может, колено. Со мной все в порядке. А вот она… — Я указал на Мэри-Лу, не в силах продолжить.

— Не волнуйтесь, сэр. Мы за ней присмотрим.

Он помог мне подняться и за плечи начал разворачивать к двери. Но я смотрел на то место, где были ноги Мэри-Лу, пока голове не пришлось последовать за плечами. Он подтолкнул меня к двери, где уже ждал второй пожарный, который накинул мне на плечи ярко-красное одеяло и вывел в коридор. Я решил, что они пользуются красными одеялами с тем, чтобы замаскировать кровь.

Пожарный отвел меня по коридору к лестнице. Я заглянул на кухню. Карл наклонился над раковиной, его рвало. И я понимал почему.

Мужчина в зеленой куртке с надписью «ВРАЧ» на спине протиснулся мимо меня.

— Он в порядке? — спросил моего сопровождающего.

— Похоже на то, — последовал ответ.

Я хотел сказать, что нет, я не в порядке, что я увидел ад и теперь образ этот навечно останется со мной. Мне хотелось кричать, что я совсем не в порядке и никогда уже не приду в норму.

Вместо этого я позволил довести меня до лестницы, а потом уже сам, следуя указанию, спустился по ступеням. Меня заверили, что внизу ждут другие люди, которые мне помогут. Но разве они могли стереть увиденное из памяти? Могли сделать меня прежним? Могли предотвратить кошмары?

Внизу, как и пообещал пожарный, меня действительно встретили заботливые руки и успокаивающие голоса. После короткого осмотра я, по-прежнему завернутый в одеяло, просидел на белом пластиковом стуле, как мне показалось, очень и очень долго. Несколько раз молодой человек в ярко-зеленом халате с надписью «ФЕЛЬДШЕР» на спине подходил, чтобы справиться о моем самочувствии. Говорил, что сожалеет о задержке, но помощь приходилось оказывать тем, кто в ней больше всего нуждался. Я кивал. Знал, о чем речь. Все видел собственными глазами.

Машины «Скорой помощи» приезжали и уезжали, выли сирены, а число черных мешков с телами, которые рядком укладывали у задней стены трибуны, росло и росло по мере того, как день медленно катился к вечеру.

В больницу я попал около семи часов. После долгого сидения на пластиковом стуле не мог стоять без поддержки, потому что левое колено распухло, а нога слушалась плохо. Мой юный друг фельдшер помог мне забраться в «Скорую помощь», и в больницу мы поехали на малой скорости, без включенной сирены или мигалки. Пик кризиса миновал. Тяжелораненых и умирающих доставляли в больницы как можно быстро. Нам, легкораненым, такая спешка не требовалась.

«Скорая помощь» отвезла меня в Бедфорд, потому что более близкие к Ньюмаркету больницы заполнили тяжелораненые. В Бедфорде рентгеновский снимок показал, что в распухшем колене все кости целы. Обследовавший меня врач предположил, что при контакте с дверью моя коленная чашечка временно сместилась, что и привело к внутреннему кровотечению. Гематома, образовавшаяся в коленном суставе, вызвала и опухоль, и боль. Кровь, запятнавшая мои брюки, вылилась из глубокого пореза на бедре, возможно появившегося в результате удара о дверь. Хотя кровотечение уже прекратилось, врач свел края раны и закрепил полосками пластыря, а сверху наложил прямоугольную марлевую салфетку и закрепил клейкой лентой. А вот к брюкам моим в больнице отнеслись крайне бесцеремонно, отрезали практически всю левую штанину. На колено надели эластичный «рукав», который поддерживал сустав и придавливал гематому, препятствуя ее распространению. Там же я получил высокий, плотный хлопчатобумажный носок для левой ноги, чтобы уменьшить распухание нижней части голени, и пригоршню больших белых болеутоляющих таблеток. После нескольких дней отдыха, сказали мне, я буду как новенький. «Новенький телом, — подумал я, — а как долго мне придется залечивать эмоциональную травму?»

Больница вызвала такси, чтобы отвезти меня домой. Я сидел в приемном отделении, стесняясь из-за того, что доставил столько хлопот, испытывая чувство вины, потому что так легко отделался в сравнении со многими другими. Сил у меня не осталось, ни физических, ни духовных. Я думал о Роберте и Луизе. Выжили ли они? Что мне нужно сделать, чтобы это узнать? У кого спросить?

— Такси для мистера Мортона. — Мужской голос вернул меня в настоящее.

— Это я.

И только тут осознал, что денег у меня нет.

— Все нормально, платит Национальная служба здравоохранения, — успокоил меня водитель. — Но чаевых они не дают, — добавил он. «Тебе не повезло, — подумал я, — если думаешь, что разживешься у меня чаевыми».

Он оглядел меня с головы до ног, и видок, само собой, был у меня тот еще. Пиджак шеф-повара, клетчатые брюки с одной нормальной, а второй укороченной штаниной, синее колено, высокий белый носок.

— Вы — клоун? — спросил меня таксист.

— Нет. Шеф-повар.

Он сразу потерял ко мне интерес.

— Куда едем?

— Ньюмаркет.

Такси подъехало к моему коттеджу в южной части Ньюмаркета около одиннадцати. Я проспал всю дорогу от Бедфорда, и таксисту с трудом удалось растолкать меня, когда мы прибыли. Вероятно, он проникся ко мне жалостью, потому что помог пересечь узенькую полоску травы между дорогой и парадной дверью.

— Сами справитесь? — спросил он, когда я вставил ключ в замочную скважину.

— Будьте уверены, — ответил я, и он уехал.

Я прохромал на кухню, запил пару болеутоляющих таблеток стаканом воды из-под крана. Решил, что лестницу мне не преодолеть, поэтому улегся на диване в маленькой гостиной и тут же провалился в кошмарный сон.

…Я лежал на больничной каталке, которая медленно двигалась по коридору с серыми стенами без единого окна. Я видел, как проплывали потолочные лампы. Яркие прямоугольные панели, встроенные в серый потолок. Коридор, похоже, тянулся в бесконечность. Световые панели, все одинаковые, сменяли друг друга. Я приподнял голову и увидел, что толкает каталку женщина в ярко-красной шифоновой блузке с черными кудрявыми волосами, падающими на плечи. Мэри-Лу Фордэм, и она мне улыбалась. Я посмотрел на ее прекрасные ноги, но их не было, она, казалось, плыла над серым полом. Я рывком сел, уставился на свои ноги. Там, где им следовало быть, простыня, красная от крови, лежала вровень с каталкой. Крови было много, лужи, озера крови. Я вскрикнул и скатился с каталки. Падал, падал, падал…

Проснулся словно от толчка, сердце колотилось, лицо покрывал холодный пот. Сон был таким ярким, что мне пришлось пустить в ход руки, чтобы убедиться, на месте ли ноги. Я лежал в темноте, тяжело дыша, пока сердцебиение не выровнялось.

Это был первый из повторяющихся кошмаров.

Две тревожные ночи кряду окончательно вымотали меня.

Большую часть воскресенья я лежал, сначала на диване, потом на полу. Оказалось, что там куда удобнее. Смотрел новостные каналы, чтобы узнать как можно больше о «Терроре на „Гинеях“». Так окрестили это событие. Десятки телекамер освещали скачки, но только одна, да и то краем, зацепила происходящее на балконах лож 1 и 2 Лобовой, главной трибуны в момент взрыва. Этот сюжет прокручивали снова и снова в каждом выпуске новостей. Яркая вспышка, осколки стекла, летящие куски бетона и тела. Многих гостей «Делафилд индастрис» буквально смело с балконов, и они, как тряпичные куклы, попадали на плоскую крышу под ними, а потом на ничего не подозревающих зрителей, которые сидели ниже. Этим «летунам», похоже, повезло, они покалечились, но остались в живых. Больше всех пострадали те, кто находился в ложах, как Мэри-Лу.

Я вновь и вновь думал о Роберте и Луизе. Знал, что должен кому-нибудь позвонить, узнать, что с ними. Но знал также, что не хочу звонить, потому что боялся услышать ответ. Вот и оставался лежать на полу.

Пока я сидел на белом пластиковом стуле, завернутый в красное одеяло, на ипподроме (я узнал об этом из телерепортажей) кипела работа. Полиция переписывала фамилии и адреса всех зрителей. Меня как-то упустили.

Скачку «2000 гиней» объявили несостоявшейся, потому что половина лошадей остановилась перед финишным отрезком, тогда как вторая половина накатила на финиш: жокеи сосредоточились только на скачке и узнали о взрыве лишь после ее завершения. Телевизионная картинка показала, как радость молодого жокея, выигравшего свою первую классическую скачку, быстро сменилась отчаянием, когда он понял, что победил в отмененной скачке.

Не было недостатка в версиях, кто и почему совершил это ужасное преступление.

Один телевизионный канал дал картинку Лобовой трибуны. Ложи 1 и 2 закрывало синее полотнище. Репортер заявил, что, согласно информации, полученной от полицейского источника, бомба взорвала не тех, для кого она предназначалась. Управляющий ипподромом, недоступный для комментариев из-за плохого самочувствия, судя по всему, подтвердил полиции, что в последнюю минуту в ложе 1 оказались совсем не те люди, которые первоначально сняли ее на скачку «2000 гиней». Репортер, который очень эффектно смотрелся в полосатой рубашке с отложным воротничком и без пиджака, еще долго рассуждал о том, что бомба предназначалась арабскому принцу и его свите, которых ждали в ложе 1. «Ближневосточный конфликт добрался до наших берегов», — уверенно заявил репортер.

Я задался вопросом, поднялось бы у Мэри-Лу настроение, если б она узнала, что ноги ей оторвало по ошибке. Я в этом сомневался.

Позвонил матери, на случай, если она тревожилась обо мне.

Не тревожилась.

— Привет, дорогой, — защебетала она. — Какой у нас случился кошмар.

— Я там был.

— Что, на скачках?

— Нет, именно там, где взорвалась бомба.

— Правда? Как интересно. — Ее, судя по всему, не волновало, что я едва не погиб.

— Я остался в живых только потому, что мне очень повезло. — Я надеялся хоть на слово сочувствия.

— Конечно, повезло, дорогой.

После гибели моего отца отношение матери к смерти изменилось. Думаю, она поверила, что от человека совершенно не зависит, будет он жить дальше или умрет. В последнее время я стал склоняться к мысли, что в глазах матери смерть в столкновении с груженым кирпичом трейлером была удачным завершением семейной жизни, в которой не осталось места любви. После того как отец погиб, я узнал о его нескольких коротких романах. Возможно, моя мать верила, что несчастный случай стал божьим наказанием за грехи.

— Я хотел сообщить тебе, что со мной все в порядке.

— Спасибо, дорогой.

Она не спросила меня, что случилось, а я решил не рассказывать о пережитом ужасе. Она наслаждалась своим тихим, спокойным миром с утренним кофе, церковными службами, прогулками по ухоженным паркам. В этом мире не было места оторванным конечностям и изуродованным телам.

— В скором времени заеду к тебе, мама.

— Буду рада, дорогой. До свидания. — И она положила трубку.

Мы никогда не были близки.

Ребенком я всегда обращался к отцу, что за советом, что за лаской. Мы вместе смеялись над глупыми ошибками матери и шутили насчет ее политической наивности. Мы улыбались и закатывали глаза, когда она допускала очередную faux pas,[8] а случалось такое часто.

Я не пролил ни единой слезы после гибели отца, но горевал страшно. Я его обожал — и едва смог вынести такую потерю. Помню отчаяние, которое охватило меня, когда через несколько недель после смерти отца я более не мог ощутить в доме его запах. Пришел домой из школы-интерната на уик-энд и внезапно понял, что отцом в доме больше не пахнет. Отсутствие его запаха обострило горечь утраты: он не вышел за газетой, а ушел навсегда. Я побежал наверх, в его гардеробную, чтобы понюхать одежду отца. Открывал шкафы, выдвигал ящики, зарывался носом в его любимые джемпера. Но отец ушел. Очень, очень долго сидел я на полу гардеробной, уставившись в никуда, сраженный горем, но не в сипах проронить слезу, не в силах, как положено, оплакать отца. Даже теперь мне так хотелось рассказать ему о своей жизни и работе, радостях и печалях. И ругал его вслух за то, что он умер и его нет рядом со мной, когда он мне так нужен. Как бы я был счастлив, если бы он мог поговорить со мной, снять боль в моем ушибленном колене, успокоить меня, стереть кошмары из моей памяти. Но при этом я все равно не мог оплакать его.

Когда начался часовой выпуск новостей, я осознал, что голоден. Кроме двух хлебных корочек и шоколадного батончика в больнице, я ничего не ел с пятничного вечера, а та еда не прошла дальше желудка. И теперь, стоило мне об этом подумать, как желудок заныл. Но каким способом унять эту боль, я как раз знал.

Дохромал до кухни и приготовил себе испанский омлет. Часто говорят, что еда успокаивает, и действительно, многие в стрессовом состоянии едят богатые сахаром продукты вроде шоколада и не только потому, что им требуется энергетическая подпитка. Просто после шоколада настроение действительно улучшается. Я это прочувствовал на себе в больнице Бедфорда. Однако меня еда успокаивает, только если я сам ее и готовлю.

Я взял с овощной стойки несколько головок лука-батуна, порезал их на тонкие кругляши, поджарил на сковороде в оливковом масле первого отжима. Нашел в холодильнике несколько сваренных молодых картофелин, порезал, добавил к луку, плесканул для вкуса чуть-чуть соевого соуса. Три яйца, решил я, и разбил их в стеклянную миску. Я действительно люблю готовить, и мне определенно стало лучше, как физически, так и духовно, задолго до того, как я сел на диван, чтобы съесть приготовленное блюдо.

Карл позвонил во второй половине дня.

— Слава богу, ты дома.

— Приехал еще вчера.

— Извини, мне следовало позвонить раньше.

— Все нормально. Я ведь тоже тебе не звонил. — И я знал почему. Отсутствие новостей лучше тех, которых боишься.

— Что с тобой случилось?

— Ударился коленом. Меня отвезли в больницу Бедфорда, а потом на такси домой. А ты?

— Цел и невредим. Помогал людям спускаться вниз в дальнем конце трибуны. Полицейские записали мою фамилию и адрес, а потом отправили домой.

— Ты видел Луизу или Роберта? — Я затаил дыхание, страшась ответа.

— Никого не видел, но Роберт позвонил мне утром. С ним все в порядке, если не считать, что он потрясен случившимся. Он спрашивал, не знаю ли я, как там Луиза.

— Разве при взрыве Роберт не был в ложе?

— Он говорит, что бомба точно взорвалась в ложе 1, а он в этот момент находился в ложе 2 за сдвинутой перегородкой, которая его и спасла. Но, похоже, слух он потерял. Мне пришлось кричать в трубку.

Я знал, каково это.

— А что с Луизой?

— Понятия не имею, — ответил Карл. — Я пытался звонить по номеру горячей линии, который дали в полиции, но он постоянно занят.

— О других новости есть?

— Только те, что в телевизоре. А ты ничего не слышал?

— Ничего. Я видел американку, которая организовывала ленч, Мэри-Лу Фордэм, сразу после взрыва. До сих пор вижу. Ей оторвало обе ноги.

— Господи.

— Я чувствовал себя таким беспомощным.

— Она жива?

— Была жива, но я не знаю, удалось ли ее вынести и спасти. Она потеряла слишком много крови. Меня увел пожарник, который велел мне спуститься вниз.

Последовала пауза, мы оба вспоминали последствия взрыва.

— Я об этом еще не думал, — продолжил я, — но кухня наверняка по-прежнему опечатана. Завтра начнем с этим разбираться. Сегодня у меня для этого нет сил.

— Да, у меня тоже. Ночью почти не спал. Позвони мне завтра.

— Хорошо, — ответил я. — Позвони вечером, если что услышишь.

— Обязательно. — И попрощался.

Остаток дня я провел в кресле. На кофейный столик положил подушку, на нее — левую ногу. Не смог переключить телевизор на неновостные каналы, вот и смотрел одно и то же, устаревшие новости, повторяемые вновь и вновь. Версия с арабским принцем, как мне показалось, приобретала все большую популярность, возможно, потому, что никаких других не было, а эфирное время требовалось чем-то заполнить. Эксперты по Ближнему Востоку сменяли друг друга, чтобы до бесконечности комментировать умозрительную версию, не подтвержденную ни единым фактом или вещественным доказательством. У меня возникло ощущение, что телевизионные компании просто позволяют некоторым из этих так называемых «экспертов» популяризировать свои экстремистские взгляды, никак не способствуя улучшению обстановки в тех странах, которые они покинули, перебравшись в Англию. Насильственная смерть и уничтожение для многих из них являлись обычным делом, и кое-кто даже оправдывал случившееся, говоря, что для мятежных сил его страны принц мог быть обоснованной целью, а тот факт, что пострадали невинные люди, следовало списать на неудачное для них стечение обстоятельств: вы понимаете, жертвы войны и все такое. Подобные комментарии злили меня, но я не мог заставить себя выключить телевизор из опасения пропустить что-то новое и важное.

В какой-то момент, около пяти вечера, я заснул.

Опять проснулся словно от толчка, с гулко бьющимся сердцем и покрытым холодным потом лицом, после еще одной встречи с больничной каталкой, коридором без окон, безногой Мэри-Лу, кровью.

Господи, взмолился я, только бы ночью обойтись без этого.

Но куда там.

Глава 4

Мэри-Лу не выжила.

В утреннем номере «Таймс», который, как всегда, положили у двери моего коттеджа в семь утра, Мэри-Лу Фордэм значилась среди шести идентифицированных жертв взрыва. Остальных еще не опознали и, соответственно, не поставили в известность их родственников. По сведениям полиции, при взрыве погибло пятнадцать человек, но они не считали этот список окончательным, потому что некоторых могло разорвать на мелкие кусочки.

Меня поразило, что из находившихся в ложах людей кто-то мог выжить, но, судя по всему, таких набралось чуть ли не половина, хотя многие получили тяжелые ранения и пребывали в критическом состоянии. Так что число погибших могло возрасти.

Что до меня, то колено определенно шло на поправку. В воскресенье вечером я даже смог подняться по лестнице на второй этаж. Однако выспаться не удалось и на кровати. Меня опять куда-то везли на каталке. Я уже начал бояться, что сон этот и дальше будет возвращаться ко мне против моего желания. Оставалось только надеяться, что теперь, после документального подтверждения смерти Мэри-Лу, что-то изменится, информация эта проникнет в те глубины подсознания, где зарождаются сны.

Одетый в халат, я сидел на диване и прочитывал все статьи от первого до последнего слова. Они занимали шесть страниц, но чего-либо конкретного в них содержалось крайне мало. Очевидно, полиция не желала делиться с журналистами фактами, не разобравшись, что к чему. Источники, близкие к полиции, цитировались без указания имен. Верный признак того, что журналист делился непроверенными версиями.

Я сварил себе кофе и включил утренний информационный выпуск Би-би-си. За ночь полиция установила имена и фамилии еще нескольких погибших, и с минуты на минуту ожидалась пресс-конференция. Нас заверили, что ее покажут полностью, а пока предложили посмотреть «Новости спорта».

Мне показалось, что это неприлично — втискивать результаты спортивных состязаний уик-энда между сообщениями о десятках убитых и изувеченных на ипподроме Ньюмаркета. В 1844 году Карл Маркс сказал, что религия — опиум для народа, но теперь место религии занял спорт вообще и футбол в частности. Вот я и ждал, слушая, как «Сити» победил «Юнайтед», а «Ровере» разбил «Альбион», в ожидании возвращения к более важным темам. Судя по всему, каждый из воскресных матчей предваряла минута молчания. Меня это не удивило. Минуту молчания могли объявить перед футбольным матчем и по поводу кончины любимой собаки президента клуба. Так что причин постоять в центре поля со склоненной головой у футболистов хватало.

Волновали людей незнакомые им жертвы? Полагаю, волновало другое: никого из родственников и друзей не разорвало. Это трудно — испытывать какие-то чувства к тем, кого никогда не встречал, кого знать не знал. Ярость — да, к учинившим такое зверство. Но забота, сочувствие? Его, наверное, хватало только на минуту молчания перед последующими девяноста минутами криков и пения.

Мои размышления прервало начало пресс-конференции и появление на экране главного констебля[9] Суффолка. Он сидел в парадной форме, на фоне синей доски с большой звездой и гербовым щитом графства Суффолк.

— Мы продолжаем расследование взрыва на ипподроме Ньюмаркета во время субботних скачек, — начал он. — Я могу подтвердить, что на настоящий момент погибли восемнадцать человек. Хотя мы прилагаем максимум усилий для того, чтобы известить семьи погибших, найти родственников некоторых из жертв пока не удалось. Поэтому я не могу назвать вам полный список погибших. Пока назову вам имена и фамилии четырнадцати человек.

Он зачитал их медленно, с театральной паузой перед каждым новым именем.

Некоторые были мне незнакомы, других я знал очень даже хорошо.

Мэри-Лу Фордэм, как я и ожидал, числилась в списке. Так же как и Элизабет Дженнингс, шалунья. А вот Ролфа Шумана не было, и я уже начал надеяться, что Луиза выжила, когда услышал: «И, наконец, Луиза Уитворт».

Я окаменел. Пожалуй, не так уж и удивился. Я же видел помещение ложи после взрыва, и удивляться следовало не смерти Луизы, а тому, что кто-то остался жив. Но Роберт-то остался, вот я и надеялся, пусть здравый смысл говорил о другом, что Луиза тоже уцелела.

Пресс-конференция продолжалась, но я уже не слушал. Перед моим мысленным взором возникла Луиза, какой я видел ее в последний раз, в белой блузке и черной юбке, снующей между столиками, выполняющей свою работу. Умная девятнадцатилетняя девушка, которую ждало светлое будущее. Получив на школьных экзаменах более высокие, чем она рассчитывала, оценки, Луиза подумывала о поступлении в университет. А пока работала у меня с сентября, копила деньги на поездку в Южную Америку со своим бойфрендом. «Как же это несправедливо, — думал я. — Отнять у нее жизнь, которая только началась. Какой негодяй мог на это пойти?»

Другой полисмен на экране держал схему лож 1 и 2 Лобовой, главной трибуны ипподрома в Ньюмаркете.

— Бомбу поместили здесь, — указал полисмен, — внутри кондиционера ложи 1, который висел над панорамным окном. Соответственно, бомба находилась между людьми, которые оставались в ложе, и теми, кто вышел на балкон. Мы подсчитали, что мощность взрывного устройства соответствовала пяти фунтам тротила, и этого хватило для значительных разрушений внутри помещения. Причиной гибели и ранений большинства пострадавших стала взрывная волна, хотя один человек погиб от удара выбитого из стены куска бетона.

Оказался не в том месте и не в то время. Как и все мы, только ему повезло меньше.

Главный констебль вновь взял инициативу на себя.

— В прессе прозвучала версия, что бомба предназначалась для убийства высокопоставленного гражданина иностранного государства. — Он сделал паузу. — Пусть комментировать эту версию еще рано, подтверждаю, что тех, кто первоначально зарезервировал ложу 1, перевели в ложу 6. Сделано это было по просьбе новых арендаторов ложи 2, чтобы они могли организовать более многолюдный праздничный ленч, убрав перегородку между двумя ложами, а не располагаться в двух отдельных, разнесенных между собой ложах. Об обмене договорились в самом начале прошлой недели. Судя по всему, бомбу привел в действие часовой механизм. Пока мы не можем определить, как давно установили эту бомбу, а потому должны рассматривать и версию о том, что удар предполагалось нанести совсем по другой цели. — Он опять помолчал, прежде чем добавить: — В субботу утром, согласно правилам обеспечения безопасности иностранных королевских особ, проверялся воздушный кондиционер в ложе 6. Ничего подозрительного в нем не обнаружили.

«Ну и ну», — подумал я.

Пресс-конференция продолжалась, но уже стало ясно, что полиция понятия не имеет, кто несет ответственность за взрыв, и у нее нет никаких ниточек, ведущих к преступникам.

Зазвонил телефон.

— Алло, — ответил я.

— Шеф? — Мужской голос. — Это Гэри. Идете на работу?

Гэри, мой помощник, мой ученик.

— Где ты? — спросил я.

— В «Торбе». Но не могу попасть на кухню.

— Я знаю. — Посмотрел на часы. Четверть одиннадцатого. Обычно мы начинали работу в десять. — Кто еще пришел?

— Рей, Джулия, Джин, кухонные рабочие… И Мартин тоже здесь, — добавил он.

«Мартин, мой бармен, похоже, оклемался», — подумал я. Именно его увезли в больницу в ночь с пятницы на субботу.

— А Ричард и Карл? — спросил я.

— Их не вижу. Как и Роберта с Луизой.

Очевидно, он еще не слышал о смерти Луизы.

— Скажи всем, чтобы собрались в обеденном зале и ждали меня. Пусть Мартин сварит всем кофе на кофеварке в баре. — Для этого ему не требовалась кухня.

— А как насчет молока? — спросил Гэри. Молоко осталось в холодильной камере.

— Попьете черный. Я приеду через четверть часа.

На самом деле я добрался до ресторана через двадцать минут, прежде всего потому, что мой автомобиль остался на ипподроме и пришлось вызывать такси. Ричард появился в ресторане раньше меня и принес плохую весть о Луизе. Так что к моему прибытию Джулия и Джин плакали, утешая друг дружку, Рей, Мартин и Гэри сидели молча, склонив головы. Луизу в нашей команде любили.

Мартин спросил меня о Роберте, и я заверил их, что с ним все в порядке. Но настроение у всех если и улучшилось, то на чуть-чуть. Ричард принялся ругать «мерзавцев», которые это сделали. Лупил кулаком по столу, и я предложил ему выйти на улицу и остыть. Потом увидел через окно, как он пинает дерево, которое росло около автостоянки. Ричард, ему было за сорок, работал у меня метрдотелем, встречал и приветствовал клиентов, а потом принимал у них заказ на обед, пока они пропускали по стаканчику в баре. В школе Луиза была лучшей подругой его дочери, и я знал, что он воспринимал ее как члена семьи. Благодаря Ричарду Луиза пришла работать в «Торбу», и он, вероятно, полагал, что в какой-то степени она погибла из-за него. Злился он не просто на «мерзавцев», которые это сделали, но на всю цепочку событий, приведшую к ее безвременной смерти.

Прибыл Карл.

— Привет, — поздоровался он со мной. — Как твое колено?

— Как-нибудь переживу.

— Жаль. — Он выдавил из себя улыбку. Я знал, что ему не нравится босс, который моложе его на десять лет, учитывая, что все заслуги доставались мне, тогда как львиную долю работы на кухне выполнял он. Но я платил ему хорошо, поэтому он и не порывался куда-то уйти.

Собрание я провел в обеденном зале. Ричард вернулся с автостоянки с покрасневшими, мокрыми от слез глазами, Джулия и Джин по-прежнему прижимались друг к дружке, а Мартин суетился над ними, Рей и Гэри сидели рядышком, глядя на меня. Я даже подумал, а может, они — пара. Откуда-то появились двое кухонных рабочих, но они меня не интересовали.

— Случившееся с Луизой — ужасная трагедия, и я знаю, что ее смерть вызвала праведную злость и безмерно всех нас огорчила. — Ричард энергично кивнул. — Это страшная трагедия для нашего города и особенно для тех из нас, кто в субботу оказался на ипподроме.

— Я чувствую себя таким виноватым, — прервал меня Ричард.

— Почему виноватым? — спросил я.

— Потому что в субботу там следовало быть мне, но я не смог пойти, поскольку ночью плохо себя чувствовал. Может, я смог бы ее спасти, если б оказался там. — Он снова заплакал.

— Ричард, ты не должен себя винить. — Я покачал головой. — Если бы ты был там, то, возможно, тоже погиб бы при взрыве.

Его брошенный на меня взгляд говорил, что он прекрасно это понимает, но все равно предпочел бы оказаться в эпицентре взрыва.

— Мартину и мне тоже досталось в ночь на субботу, — вставила Джин. — Я даже вызвала «Скорую», потому что Мартину стало совсем плохо.

— Я тоже должен был обслуживать этот ленч, но врачи выпустили меня из больницы только в час дня, — добавил Мартин, — и я уже на ипподром не поехал. — Он посмотрел на меня, ожидая одобрения принятого решения.

— Ты поступил правильно, Мартин, — кивнул я. — Я и не ждал, что кто-нибудь выйдет на работу после такого отравления.

На его лице отразилось облегчение.

— Меня тоже вывернуло наизнанку, — сказала Джулия.

— И нас. — Гэри указал на себя и Рея. Наверное, насчет их я не ошибся. А Гэри продолжил: — Мне тоже следовало быть в субботу на ипподроме, но я ужасно себя чувствовал. Извините, шеф.

— Все нормально. — Я смотрел на него. — Думаю, мы все отравились на обеде в пятницу вечером, как и большинство приглашенных гостей.

Смысл моих слов медленно, но дошел до них.

— Поэтому кухня и опечатана? — спросил Гэри.

— Да. — Я рассказал все, что знал. Кто-то, вероятно, умер от отравления, но я пока не мог сказать, кто именно. Пообещал, что постараюсь как можно быстрее организовать инспекцию кухни, чтобы ресторан вновь начал работать. — Луиза бы этого хотела. — Я полагал, что это правда, и остальные согласно покивали. — Так что сейчас вы можете расходиться по домам, и я жду вас завтра в десять утра. Не могу обещать, что мы сможем начать работу, но я постараюсь. В день похорон Луизы мы закроем ресторан и проводим ее в последний путь. Как насчет того, чтобы предложить родителям Луизы провести поминки здесь и пригласить всех, кого они сочтут нужным?

Они вновь кивнули.

— Я могу передать им ваше предложение, — вызвался Ричард.

— Да, пожалуйста. Скажи им, если они не захотят проводить поминки здесь, мы организуем их в любом другом месте, бесплатно.

Ричард улыбнулся:

— Спасибо, я передам.

Зазвонил телефон, Карл подошел к телефонному аппарату, который стоял на столике в углу, снял трубку. Послушал.

— Спасибо, что предупредили нас. — Положил трубку. — Отмена заказа. На вечер.

— И хорошо.

— Я обзвоню всех, кто заказывал на сегодня столик. Телефоны у нас есть.

— Конечно. — Я попытался придать голосу деловитость. — Все свободны. Если я кому-то понадоблюсь, найдете меня в кабинете. Я буду пытаться побыстрее вернуть нам возможность работать.

Этот кабинет назывался моим, но использовали его все. Мартин командовал баром и отвечал за заказ напитков, в том числе и для ресторана, хотя карту вин определял я. Карл занимался продуктами и оборудованием. Одну стену кабинета занимали три ряда крюков, по семь в ряду. На каждом крюке висела большая прищепка. Крюки одного ряда представляли собой дни недели, с понедельника до воскресенья. Верхний ряд предназначался для намеченных заказов. Средний — для уже заказанного. Нижний — для квитанций за доставленные товары.

По вторникам и пятницам приходила мой бухгалтер, Энид (она работала неполную неделю), и сверяла заказы с накладными и квитанциями о доставке. По накладным выписывались чеки, выручка от продаж подсчитывалась и отправлялась в банк, выплачивалось жалованье, покрывались другие расходы. Система эта не включала элементы высоких технологий, но функционировала как часы, и мы крайне редко оставались без салфеток или каких-то других мелочей, а после первого года работы ресторана выручка всегда превышала производственные расходы, включая жалованье сотрудникам и все остальное, так как работали мы с прибылью. Если на то пошло, с приличной прибылью.

Я сел за стол, сдвинул бумаги, чтобы освободить середину. Я продумывал новые блюда, поэтому на столе лежала груда моих записей и рецептов. По большей части меню у нас день ото дня не менялось: постоянным посетителям не нравилось, если они, придя в ресторан, обнаруживали отсутствие их любимого блюда, но обычно мы добавляли что-нибудь новенькое, от шеф-повара. Я не хотел, чтобы официанты громко объявляли это блюдо, как частенько бывает в американских ресторанах, поэтому каждый день печаталось новое меню, в котором блюдо от шеф-повара выделялось более крупным шрифтом.

Сунув руку в карман, я достал визитную карточку Анджелы Милн.

Она сняла трубку на первом гудке.

— Анджела Милн.

— Привет, Анджела. Это Макс Мортон.

— Я как раз собиралась вам звонить.

— Кто умер? — спросил я.

— От отравления? — спросила она. Мне очень хотелось, чтобы она обошлась без этого термина.

— Разумеется.

— Судя по всему, смерть, о которой идет речь, никак не связана с пятничным обедом на ипподроме.

— Объясните, — попросил я.

— Как вы понимаете, сейчас везде царит хаос из-за этого субботнего взрыва. Ужасно, не так ли? Я понимаю, что управление местного коронера[10] завалено работой. Требуется столько заключений о смерти. В больницу пригнали рефрижератор, который используется сейчас как временный морг.

Слышать об этом мне совершенно не хотелось.

— А что вы можете сказать о смерти человека в ночь с пятницы на субботу?

— Вроде бы он умер от естественных причин, а не от пищевого отравления.

— Что это значит? — В моем голосе проскользнули нотки раздражения. Думал я об опечатанной кухне моего ресторана.

— В ночь с пятницы на субботу пациент пришел в больницу с жалобами на боль в животе, тошноту и сильную рвоту, что указывало на отравление. — Она помолчала. — Пришел сам, один, одновременно с несколькими другими пациентами, которых привезла «Скорая». Учитывая схожесть симптомов, врачи решили, что имеют дело с одной и той же проблемой. Пациент умер в субботу, в половине восьмого утра, и дежурный, молодой врач, позвонил в Лондон, в Управление контроля пищевой продукции, а очень уж активный мелкий клерк, дежуривший на круглосуточном телефоне, распорядился опечатать вашу кухню. — Она вновь замолчала.

— Да, да, продолжайте, — не выдержал я.

— Не уверена, что должна вам все это говорить.

— Почему нет? Закрыта-то моя кухня.

— Да, я знаю. Сожалею об этом.

— Так от чего он умер?

— Заключения о причинах смерти еще нет, но, судя по всему, умер он от прободения кишечника.

— И что это такое? — спросил я.

— В кишке появляется дыра, и содержимое кишечника поступает в брюшную полость. Возникает перитонит, от которого, если быстро не принять необходимых мер, наступает смерть.

— Так этот человек умер от перитонита?

— Я не знаю. Как я и сказала, заключение о смерти еще не готово. Но родственники говорят, что у него была болезнь Крона, то есть воспаление кишечника, и он несколько дней жаловался на боли в животе. Болезнь Крона может вести к непроходимости кишечника, а потом к прободению.

— Почему он не обратился к врачам раньше, до ночи с пятницы на субботу? — спросил я.

— Не знаю, но, похоже, он часто жаловался на боли в животе. И я сомневаюсь, чтобы он пошел на тот званый обед на ипподроме, если боли настолько усилились, что ему потребовалась врачебная помощь.

— Значит, к моей кухне претензий нет? — спросил я.

— Я этого сказать не могу. Случаи пищевого отравления налицо, пусть даже эта смерть не связана с ними.

— Но еда не готовилась на моей кухне, а продукты не находились здесь ни минуты.

— Да, я знаю.

— Тогда, пожалуйста, пришлите кого-нибудь, чтобы они сняли замки.

— Сначала на кухне должен побывать инспектор.

— Отлично. На этой кухне можно есть на полу, такая она чистая. Пришлите ваших инспекторов сегодня, чтобы я мог начать работу. Мне не хочется даже думать о том, какой ущерб для репутации ресторана нанесли расклеенные вокруг плакаты «ЗАКРЫТО НА ОБЕЗЗАРАЖИВАНИЕ».

— Я постараюсь что-нибудь сделать.

— Хорошо. Иначе мне придется предъявлять претензии к врачу, который не может отличить пищевое отравление от перитонита.

— Я думаю, такие претензии уже предъявлены семьей покойного.

Я в этом не сомневался.

— После инспекции вопрос будет закрыт?

— Не совсем. С моей точки зрения, как представителя департамента охраны здоровья и окружающей среды Кембриджшира, у меня не будет возражений против открытия вашей кухни, если инспекция не выявит никаких нарушений. Но расследование о причинах массового отравления в пятницу, в результате которого люди попали в больницу, будет продолжаться.

— Но кухни, где я готовил в пятницу, и остатков еды нет. Как же вы будете проводить расследование? — спросил я. Решил не говорить ей, что только двое из моих сотрудников не пострадали после пятничного обеда, и только потому, что ели вегетарианскую пищу. Не то чтобы я хотел мешать расследованию. Просто предпочел бы, чтобы оно не начиналось.

— У поступивших в больницу взяли образцы рвотных масс и кала. Анализы покажут, чем вызвано отравление.

«До чего интересная работа, — подумал я, — копаться в блевотине и поносе. Хорошо хоть, что это делает кто-то другой, а не я».

— И когда я смогу ознакомиться с результатами анализов? — спросил я.

— Результаты пришлют мне, а не вам, — голосом директрисы ответствовала Анджела Милн.

— Но вы меня с ними ознакомите, не так ли?

— Возможно. — В голосе прозвучали веселые нотки. — Если они не станут основанием для обвинения. Тогда вас ознакомит с ними полиция, после того, как арестует.

— Ну, спасибо.

На том мы и расстались. Учитывая характер моего бизнеса, мне следовало дружить с Анджелой Милн, а не враждовать.

Карл отвез меня на ипподром, чтобы я смог забрать свой автомобиль. На стоянке для сотрудников мой «Гольф» не стоял в гордом одиночестве. Компанию ему составлял потрепанный, старый зеленый «Мини». Машина Луизы.

— Господи, — выдохнул Карл. — И что нам с этим делать?

— Я сообщу в полицию. Они разберутся.

— Дельная мысль. — Карла порадовало, что заниматься этим придется не ему.

Какое-то время мы посидели, глядя на маленький «Мини». По какой-то причине этот автомобиль напомнил мне о катастрофе пригородной электрички в западной части Лондона, когда обугленные останки некоторых жертв удалось определить по номерным знакам автомобилей на стоянке у станции «Ридинг», которые остались там в конце дня.

Я вышел из машины.

— После обеда я вернусь в ресторан, чтобы поработать над новым меню. Увидимся утром.

— Я, может, тоже подъеду. Делать-то все равно нечего.

— Хорошо, значит, увидимся еще и сегодня. Но сначала мне нужно вернуться домой.

— Как скажешь. — Я захлопнул дверцу, и он уехал.

Я постоял, глядя поверх зеленой изгороди на главную трибуну. Все было как всегда, за исключением полисмена и бело-синей ленты, натянутой вдоль заднего фасада трибуны с тем, чтобы к ней не подходили люди и не затаптывали место преступления. Я подозревал, что внутри ведется куда более активная работа: эксперты-криминалисты наверняка продолжали поиск фрагментов бомбы.

Дохромав до полицейского, я показал ему на зеленый автомобильчик на стоянке и сказал, что принадлежит он одной из жертв, Луизе Уитворт.

— Благодарю вас, сэр, — ответил коп и пообещал, что сообщит об этом кому следует, чтобы автомобиль вернули семье. Хотя я подозревал, что у них и без этого хватало забот.

Подумал, не спросить ли, есть какие-то новости или нет, но полицейский, скорее всего, ничего не знал, а если бы и знал, то не сказал бы. Я попрощался с ним, вернулся к моему автомобилю и уехал. На автостоянке остался только маленький зеленый «Мини».

Вернувшись домой, я проглотил пару таблеток обезболивающего, чтобы заглушить тупую боль в колене. Слишком долго ходил и стоял, вот оно и запротестовало. Какое-то время полежал на диване, дожидаясь, когда подействуют таблетки, потом поехал на автозаправочную станцию, чтобы залить в бак бензин и купить местную газету. Улицы практически пустовали, и Барбара, кассирша средних лет, прогнав мою кредитную карточку через считывающее устройство, заверила меня, что весь город в шоке. Сказала, что заходила в городской супермаркет и никогда не видела его таким пустым. А люди, которые там были, разговаривали шепотом, словно боялись потревожить мертвых громкими голосами.

В автомобиле я сел и прочитал в «Кембридж ивнинг ньюс» статью о взрыве. Первую полосу занимала фотография синего полотнища, закрывающего две ложи, и заголовок: «УБИЙСТВО НА СКАЧКАХ». И хотя главный констебль назвал фамилии только четырнадцати из восемнадцати погибших, газета перечислила всех, а также имена тех, кто получил серьезные ранения. Вероятно, у газеты были хорошие связи с местными больницами и полицией.

Я просмотрел список. Погибли восемь американцев «Делафилд индастрис», включая Мэри-Лу Фордэм. Помимо Элизабет Дженнингс и Луизы, смерть унесла жизни еще четырех местных жителей, двое из которых постоянно бывали в «Торбе». Из оставшихся троих я знал: тренера скаковых лошадей и его жену, которые жили в Лэмбурне, и удачливого ирландского бизнесмена, вкладывающего немалую часть своих прибылей в чистопородных скакунов. Среди получивших серьезные ранения значились и Ролф Шуман, президент «Делафилд индастрис», и полдюжины людей, которых я знал по миру скачек. Помимо фамилий, газета поместила фотографии нескольких убитых и раненых, которые имели непосредственное отношение к ипподрому и скачкам.

«Какая бессмысленная потеря, — подумал я. — Все эти люди много работали и не заслуживали того, чтобы их убил и покалечил какой-то бомбист, по причинам, не имевшим никакого отношения к сообществу, увлеченному королевским спортом. Конечно, соперничество в скаковом мире присутствовало. Иногда это соперничество и стремление победить любой ценой выливались в нарушение правил и даже закона, но убивали и калечили невинных людей где угодно, только не в нашем уютном суффолкском городке в день самой важной скачки года».

Я просмотрел всю газету, чтобы не пропустить какой-нибудь важной информации. И на пятой странице наткнулся еще на один заголовок, набранный большими буквами: «ЦВЕТ СКАКОВОГО МИРА ОТРАВЛЕН „ТОРБОЙ“ — ОДИН ЧЕЛОВЕК УМЕР».

Черт!

Заметке недоставало точности, и в ней было слишком много догадок, но хватало и фактов, которые могли нанести существенный урон моей репутации. Как следовало из заметки, двести пятьдесят известных представителей скакового мира, собравшихся на банкет на ипподроме, были отравлены Максом Мортоном, знаменитым шеф-поваром «Торбы». Далее указывалось, что один человек умер, а пятнадцать попали в больницу. «Торбу» закрыли на обеззараживание. Заметку сопровождала фотография наклейки с надписями «ЗАКРЫТО НА ОБЕЗЗАРАЖИВАНИЕ» и «НЕ ПОДХОДИТЬ» на воротах. На заднем плане виднелось название ресторана, чуть расплывчатое, не в фокусе, но разобрать его не составляло труда: «ТОРБА».

«Черт, — вновь подумал я, — не лучшая реклама для бизнеса».

Глава 5

Верная своему слову, Анджела Милн свернула горы, и инспектор прибыл на мою кухню во второй половине понедельника. Невысокий мужчина, с очками в темной роговой оправе, появился у нас без четверти пять. На несколько минут задержался на автомобильной стоянке, надевая белые халат и шапочку.

— Добрый день, — поздоровался он со мной, когда я вышел из ресторана, чтобы встретить его. — Уард. Джеймс Уард, — протянул руку, которую я пожал. Ожидал, что он проинспектирует ладонь, дабы убедиться, что на ней не осталось грязи, но Уард делать этого не стал.

— Макс Мортон, — представился я.

— Да, — кивнул он, — знаю. Видел вас по телевизору. — И улыбнулся. На душе у меня чуть полегчало. — Так где у нас кухня?

Я указал, и мы направились к двери.

— У вас есть ключи? — спросил я.

— Какие ключи?

Мрачные предчувствия вернулись.

— Ключи от замков. Двое мужчин, которые в субботу обвешали всю кухню замками, сказали, что ключи будут у инспектора.

— Извините. — Уард покачал головой. — Мне никто ничего не сказал.

Я мог поспорить, что мои «друзья», эта парочка сборщиков долгов, никому ничего не сказали. А ключи, скорее всего, бросили в реку Кем.

— Так что будем делать? — спросил мистер Уард.

— У вас есть лом? — полюбопытствовал я.

— Нет, но в машине есть монтировка.

Нам потребовалось несколько попыток, но скобу, на которой висел замок, с треском дерева все-таки удалось оторвать от дверной рамы. Я не сомневался, что и за ремонт, и за замок без ключа платить придется мне.

Инспекция длилась долго, потому что Джеймс Уард в прямом смысле заглянул в каждые щель и угол. Провел пальцем по колпакам вытяжек, поискал налет на сливных отверстиях в раковинах, сунул ушную палочку в щелку между встроенной в стену сушилкой и плитой. Вата на ушной палочке вернулась девственно-чистой. Я знал, что так и будет. Щелку эту оставил специально для того, чтобы инспектора находили и проверяли ее. Я чистил ее каждый день, на случай внеплановой проверки.

— Отлично, — наконец подвел он итог. — Все чисто. Разумеется, завтра я проверю эти тампоны на бактерии. — Он указал на ушные палочки в маленьких пластиковых мешочках. Уард проверил не только щель, но и плиты, разделочные столики, раковины и многое другое.

— Но на кухне можно работать? — спросил я.

— Да, — кивнул он. — Я говорил с Анджелой Милн, и она сказала, что у нее возражений не будет, если я останусь всем доволен, а я доволен, при условии, что тампоны не принесут никаких сюрпризов. — Он поднял пластиковые мешочки. — Но думаю, не преподнесут. Я инспектировал множество кухонь, и эта — едва ли не самая чистая.

Меня его слова порадовали. Я всегда настаивал, что кухня должна быть чистой, и не только для того, чтобы не вызывать нареканий у инспекторов. В меню была приписка, где указывалось, что посетители нашего ресторана имеют полное право в любой удобный для них момент заглянуть на кухню. Многие этим правом пользовались. Все мои постоянные посетители там побывали, а один всякий раз приводил на кухню своих гостей, чтобы показать им меня, Карла или Гэри. Я даже думал о том, чтобы поставить в углу «столик от шефа», за которым посетители могли бы понаблюдать за нами в работе. Но популярность моя с годами росла, мне все чаще приходилось отсутствовать на кухне, и я от этой идеи отказался. Понимал, что, не увидев меня, они начнут жаловаться или разочаруются в моем ресторане, поскольку обед им приготовил не шеф-повар. В итоге пришел к выводу, что не нужно создавать себе лишних проблем, и все столики остались в обеденном зале.

Я поблагодарил Джеймса Уарда, проводил его до машины, подождал, пока он уедет. Пусть он показал себя вежливым и доброжелательным, инспектора Управления контроля пищевой продукции вызывают у шеф-поваров нервную дрожь, так что после его отъезда я облегченно выдохнул.

Следующий час мы с Карлом провели, сдирая наклейки «ЗАКРЫТО НА ОБЕЗЗАРАЖИВАНИЕ», которые, похоже, посадили на суперклей. Потом попытались убрать оставшиеся замки с наименьшим уроном для кухни. Покончив с этим, пошли в бар и налили себе по пинте пива.

— Завтра открываемся? — спросил Карл.

— Если у нас остались клиенты, — ответил я и протянул ему газету.

— Все нормально, — успокоил он меня. — Те, кто приходит сюда, этого не прочтут.

— Уже прочитали, — возразил я. — Купили сегодня газету, как и я, чтобы посмотреть, кто погиб в субботу. И не могли пропустить эту заметку.

— Нет, волноваться нечего. Наши постоянные посетители доверяют нам больше, чем газете. — Но голосу Карла не хватало убедительности.

— Большинство наших постоянных посетителей обедали в пятницу на ипподроме, и я знаю, что это правда, потому что их самих рвало всю ночь.

— Н-да, я про это забыл.

— А как насчет тех, кому ты звонил сегодня? — спросил я. — Чтобы сказать, что вечером мы не откроемся.

— Большинство и не собирались приходить.

— Причину назвали?

— Ты спрашиваешь, не услышал ли я от них, что они не придут, поскольку мы травим людей? Нет, такого не было. Только одна женщина сказала, что они с мужем еще не оправились от пищевого отравления, вот и не смогут прийти. В большинстве своем они посчитали неприличным проводить вечер в свое удовольствие, когда тела погибших еще не успели остыть.

Пиво мы допили в молчании. Мысль о телах, лежащих в рефрижераторе, подогнанном к больнице, большую часть дня пребывала на периферии сознания.

Я позвонил Марку Уинсаму. Подумал, что моему деловому партнеру, пусть он держался в стороне от текущих дел, следует знать о возможных проблемах. Он внимательно выслушал мой рассказ о пятничном обеде и субботнем взрыве. Знал, конечно, о случившемся в Ньюмаркете, но понятия не имел, что человека, в которого он вложил немалую сумму, едва не разнесло в клочья.

— Так жаль, что погибла твоя официантка.

— Не то слово. Это удар для всех моих сотрудников. Утром я распустил их по домам.

— Но ты говоришь, что ресторан завтра откроется?

— Да, — ответил я. — Но я не жду большого наплыва посетителей, и не только из-за этого пищевого отравления. Просто весь город в шоке, и люди в такое время по ресторанам не ходят.

— То есть неделя у тебя более-менее свободная?

— Я думаю, что все равно буду в ресторане, чтобы обслужить тех, кто придет. А что?

— Я просто подумал, что тебе пора в Лондон.

— Зачем? Повидаться с тобой?

— Нет. Хотя, разумеется, я с радостью с тобой повидаюсь. Но я говорю о другом. Тебе нужно перебираться в Лондон насовсем.

— А как же ресторан?

— Об этом и речь. Думаю, ты должен открыть ресторан в Лондоне. Я шесть лет ждал, пока ты будешь готов к этому, и, похоже, пора пришла.

Я сидел в кабинете и таращился на стену. Позвонил Марку, опасаясь, что он рассердится, узнав, что я отравил немалую часть светского общества Ньюмаркета и ухудшил отдачу его инвестиций. Вместо этого он предлагал мне… что? Славу и богатство, а может, унижение и катастрофу? Но в любом случае Марк предоставлял мне шанс узнать, каким будет исход.

— Ты еще здесь? — спросил он, когда пауза слишком уж затянулась.

— М-м-м, — выдавил я.

— Вот и хорошо. Так что приезжай где-нибудь в конце недели. — Он прервался, вероятно, заглянул в ежедневник. — Как насчет пятницы? Ленч? В «Горинге».

— Отлично.

— Вот и договорились. В час дня в баре.

— Отлично, — повторил я и положил трубку.

Посидел, думая о том, каким блистательным может стать будущее. Не вызывало сомнений, что «Торбу» хорошо знали в округе и, по крайней мере до последней пятницы, у ресторана была безупречная репутация. Не приходилось жаловаться и на популярность: столики, особенно на уик-энды, посетителям приходилось заказывать заранее, бывало, что и не за одну неделю. В прошлом году обо мне написали в четырех журналах, а осенью к нам приезжала съемочная группа Би-би-си, чтобы сделать короткий сюжет. «Торба» работала, как хорошо отлаженный механизм, уже не требуя от меня особых усилий. Может, жизнь стала слишком уж легкой, но мне нравился мир скачек, тот самый, в котором я вырос. Нравились люди этого мира, и они, похоже, питали ко мне такие же чувства. В Ньюмаркете я наслаждался жизнью.

Созрел я для того, чтобы отказаться от провинциального уюта и перебраться в ресторанные джунгли мегаполиса? Мог позволить себе перестать быть первым парнем на деревне и вступить в борьбу с лучшими шеф-поварами Лондона? Мог позволить себе не делать этого?

Ночь прошла чуть более спокойно, чем предыдущая, разве что с новыми вариациями того же кошмара. В основном каталку толкала Мэри-Лу, иногда превращаясь в безногий скелет. Но не раз ее сменяла Луиза, и с ногами. К счастью, в этих случаях кошмар заканчивался мирно, без бесконечного падения и учащенного сердцебиения. В общем, спал я больше, чем бодрствовал, поэтому успел отдохнуть к тому времени, когда без четверти восемь оглушительно зазвенел будильник.

Какое-то время еще полежал в постели, думая о разговоре с Марком. Перспектива присоединиться к большим рестораторам и влекла, и пугала одновременно. Но какая возможность!

Из грез меня вырвал телефонный звонок. Я снял трубку с аппарата, который стоял на прикроватном столике.

— Алло.

— Макс, это ты? — Женский голос. — Сюзанна Миллер.

Сюзанна Миллер, управляющий директор компании, которая кормила и поила посетителей ипподрома.

— Привет, Сюзанна. Что я могу для вас сделать в такую рань? — Я посмотрел на часы. Тридцать пять девятого.

— Извини, что звоню домой, но, боюсь, у нас проблема.

— Какая?

— Связанная с прошлой пятницей. — Меня это не удивило. — Вроде бы некоторые гости, которые были на обеде, отравились.

— Правда? — спросил я удивленным тоном. — А вы с Тони? — Тони, ее муж, и она сама на обеде присутствовали.

— Нет, у нас все в порядке. Мы чудесно провели время. Но я всегда нервничаю, когда проводятся такие большие мероприятия. Боюсь, вдруг что-то пойдет не так.

«А ведь ее компания не готовила еду, — подумал я, — хотя они отвечали за список гостей и общую организацию».

— Так в чем проблема? — невинным голосом спросил я.

— Этим утром я получила письмо. В нем говорится… — Я услышал, как зашуршала бумага. — «Дорогая мадам! Это письмо — предупреждение о том, что нашим клиентом инициирована подача судебного иска против вашей компании по возмещению нанесенного урона здоровью и потери заработка, вызванных отравлением на обеде, который ваша компания организовала на ипподроме Ньюмаркета в пятницу 4 мая».

— И кто этот клиент? — спросил я.

— Некая мисс Каролина Эстон.

— Она была в вашем списке?

— Нет, но имена и фамилии многих в списке не указывались. Вы понимаете, мистер такой-то с гостем. Понятия не имею, кто она.

— Вы сказали, некоторые гости. Кто еще?

— Судя по всему, их хватало. Прочитав письмо, я дала его моей секретарше, и она говорит, что в пятницу вечером отравились многие. Ее муж — врач, и, по ее словам, его вызвали к нескольким пациентам. А еще она прочитала заметку во вчерашней газете. Что нам делать?

— Ничего, — ответил я. — Во всяком случае, пока ничего. Если кто-нибудь спросит, скажите, что вы с этим разбираетесь. — Я помолчал. — Просто из любопытства… скажите, что вы и Тони ели на обеде?

— Не помню, — ответила Сюзанна. — Со всем этим взрывом не могу думать.

— Ужасно, не правда ли?

— Ужасно, — согласилась она. — И мне так жаль, что погибла твоя официантка.

— Не то слово. Для всех моих сотрудников это такой удар. Луизу все очень любили.

— Похоже, вся эта история с пищевым отравлением сейчас совершенно ни к чему.

Я с ней согласился. Надеялся, что об отравлении скоро забудут. Рассчитывал, что за большой бедой малую не заметят? Похоже, что зря.

— Так что мне делать с этим письмом? — спросила Сюзанна.

— Можете вы снять копию и прислать мне? — спросил я. — А потом на вашем месте я бы просто ждал их следующего шага. Может, они хотят посмотреть на вашу реакцию и, не дождавшись ее, больше ничего не предпримут. — Мне бы, во всяком случае, этого хотелось.

— Думаю, мне нужно проконсультироваться с начальством, — ответила Сюзанна. Компания, обслуживающая ипподром, входила в национальную группу, и Сюзанна, похоже, не дав письму хода, боялась оказаться в положении стрелочника. Хотела, чтобы с ним ознакомились юристы национальной группы. Я ее понимал. На месте Сюзанны поступил бы точно так же.

— Хорошо, но копию мне все равно передайте.

— Передам, — говорила она медленно, словно обдумывая продолжение, — но с сопроводительным письмом, адресованным тебе как шеф-повару этого обеда. Копию сопроводительного письма я отправлю в головной офис.

Почему у меня вдруг возникло ощущение, что между мной и Сюзанной возникает стена? Ее компания намеревалась возложить всю вину на меня? В конце концов, бизнес есть бизнес.

— Отлично. А если вы вспомните, что ели в пятницу, дайте мне знать, хорошо?

— Тони — вегетарианец, — ответила она, — так что он ел то, что вы приготовили для вегетарианцев.

— А вы? — спросил я. — Вы тоже ели вегетарианские блюда?

— А что вы им приготовили?

— Брокколи, сыр и запеченные макароны.

— Брокколи я терпеть не могу, так что сомневаюсь. Дай подумать. — Пауза. — Думаю, я ела курицу. Но я в тот вечер так нервничала, что практически ни к чему не притронулась. Помнится, домой пришла такой голодной, что сделала себе сандвич с сыром, прежде чем лечь спать.

Не очень полезная информация.

— А почему ты спрашиваешь? — полюбопытствовала она.

— На случай, если люди за обедом отравились каким-то определенным блюдом, — ответил я. — Чтобы исключить остальные, ничего больше. — Я тут же сменил тему: — Ваши сотрудники при субботнем взрыве не пострадали?

— Слава богу, нет. Некоторые, конечно, испытали шок, а одну пожилую даму отправили в больницу с болями в сердце после того, как пожарник велел ей бегом спускаться по лестнице с четвертого этажа. Но теперь с ней все в порядке. А ты? Как ты сумел выбраться?

Какое-то время мы делились впечатлениями о том дне. Кабинет Сюзанны находился в другом конце трибуны, так что она узнала о взрыве лишь по сиренам подъезжающих пожарных машин. Тем не менее она начала подробно рассказывать мне о своих дальнейших действиях.

— Вы уж простите меня, Сюзанна. — Я воспользовался паузой в потоке слов. — Должен бежать.

— Ох, извини. Как только я начинаю, меня не остановить, так?

«Да, — подумал я. — Но, по крайней мере, мы ушли от пищевого отравления».

— Мы еще поговорим. А теперь — пока. — И я положил трубку.

Снова лег, гадая, кто же эта мисс Каролина Эстон и где ее искать. Я бы с радостью свернул ей шею. Урон здоровью и потеря заработка. А как же я? Моему здоровью тоже причинили урон, и я потерял в заработке. На кого подавать в суд мне?

Еще одно письмо от адвокатов мисс Эстон ждало меня, когда я прибыл в «Торбу». В письме указывалось, что она подаст в суд лично на меня, а не только на компанию, которой управляла Сюзанна Миллер. Я бы мог свернуть ей шею дважды, если бы знал, кто она и где ее искать. О чем она думала? Что я намеренно отравил людей?

Я сидел в кабинете, читая и перечитывая письмо. Пришел к выводу, что должен найти адвоката и передать письмо ему. Вместо этого снова позвонил Марку.

— Перешли письмо мне, — ответил он. — Мои юристы с ним разберутся, а потом позвонят тебе.

— Спасибо.

Я отправил письмо по факсу, воспользовавшись номером, который мне дал Марк, и через пятнадцать минут позвонил его адвокат. Я объяснил ему суть проблемы.

— Не волнуйтесь. Мы этим займемся, — заверил он меня.

— Благодарю. Но, пожалуйста, дайте мне знать, кто эта женщина, чтобы я смог сделать куклу-вуду и исколоть ее иголками.

Адвокат рассмеялся.

— Почему вам просто не отравить ее?

— Не смешно, — бросил я.

— Не смешно, — согласился он. — Извините. Я организую поиск и найду ее в течение дня. Потом перезвоню вам.

— Я могу свернуть ей шею.

— Я бы не советовал, — рассмеялся адвокат. — Такие иски, как тот, что предъявила она, разбираются в гражданском суде. Вы можете потерять деньги, но не свободу.

— Благодарю. Я постараюсь помнить об этом, когда вы ее найдете.

Он опять рассмеялся и положил трубку.

Я задался вопросом: а что мне делать, когда он ее найдет? Решил, что, скорее всего, ничего. Просто меня раздражало, что она решила подать на меня в суд за какое-то паршивое пищевое отравление, тогда как Луиза рассталась с жизнью из-за того, что какой-то дефективный безумец решил сводить счеты в двух тысячах миль от Ближнего Востока, в Ньюмаркете.

Прибыл Карл, и я поделился с ним хорошей вестью.

— Тебя посадят? — с надеждой спросил он.

— Не дождешься, — ответствовал я.

— Прекрасно. — Он улыбнулся. — Босс пришел в себя душой и телом. Запускаем шоу?

— Само собой, — ответил я с улыбкой.

Нормальное функционирование ресторана — это не только приготовление нескольких блюд. Для начала посетители выбирают конкретные блюда из меню, и они хотят получить заказ без долгого ожидания. В «Торбе» мы обычно предлагали от восьми до десяти закусок и примерно столько же главных блюд. Некоторые закуски подавались горячими, другие — холодными, но все ингредиенты готовились заранее, с тем чтобы на окончательное приготовление заказанного блюда уходило не больше пятнадцати минут. В идеале главное блюдо следовало подавать через десять минут после того, как тарелки из-под закусок убирали со стола, а если закуски не сказывались, то через двадцать восемь минут после прибытия заказа на кухню. Я прекрасно знал: если посетитель ждал дольше, чем предполагал, садясь за столик, качество еды значения уже не имело — запоминалось только долгое ожидание, но не вкус.

У плиты мы работали втроем — Карл, Гэри и я, тогда как Джулия занималась холодными блюдами, включая закуски и десерты. «Торба» не могла идти ни в какое сравнение с большими ресторанами Лондона, но при полном зале всем приходилось работать не разгибаясь. Предварительный заказ столиков мы организовывали прежде всего с тем, чтобы растянуть на два часа наиболее сложный для нас период приготовления обедов, но наши посетители далеко не всегда приходили в оговоренное время, так что иной раз мы вкалывали как проклятые, чтобы вовремя всех обслужить.

Готовка — дело тонкое. Разница между сваренными правильно и переваренными овощами зачастую одна-две минуты. Для стейка и филе тунца — еще меньше. Наши посетители, понятное дело, хотели, чтобы им подавали идеально приготовленную еду. Они также хотели, чтобы все порции попадали на стол сразу. А кто этого не хочет? Они ожидали увидеть блюдо привлекательным, горячим и источающим пробуждающий аппетит аромат. И главное, рассчитывали, что при выполнении заказов будет соблюдаться определенная последовательность. Люди страшно раздражаются, если компанию за другим столиком, где заказ приняли позже, обслуживают раньше, чем их.

Для стороннего наблюдателя может показаться, что на кухне царит хаос, но на самом деле происходящее там столь же хаотично, что и движения рук жонглера, работающего одновременно с четырьмя мячиками. Видимость в обоих случаях обманчива.

Бессмысленно утверждать, что мы всегда все делали правильно, но количество комплиментов с лихвой перекрывало редкие жалобы, и меня это вполне устраивало. Иногда кто-то говорил, что больше никогда не придет в «Торбу», но обычно это люди, которых я и не хотел видеть в своем ресторане. Поэтому в ответ я только улыбался и вежливо показывал дверь на автомобильную стоянку. К счастью, таких было крайне мало. Большинство посетителей — друзья, которые приглашены к обеду, правда, за обед им приходилось платить.

Мои мысли прервал доставленный от мясника заказ. Лавка его находилась в Сент-Эдмундсе, и он сам забивал скот и птицу. Говорил мне, что знает всех фермеров-поставщиков и может поклясться, что животные живут у них в самых комфортных условиях до того самого момента, как он их забивал и разделывал. У меня не было причин сомневаться в его словах, потому что мясо я получал отменное. Высококлассному ресторану, безусловно, требуется хороший шеф-повар, но даже лучшему шеф-повару нужны качественные продукты, поэтому выбор поставщика крайне важен.

Водитель практически закончил разгрузку (мясо сразу переносилось в холодильную камеру), когда к десяти часам подтянулись мои сотрудники. Гэри так обрадовался отсутствию замков, что ходил по кухне, будто маленький мальчик, которому разрешили гулять по магазину игрушек. «Один из счастливых дней его жизни», — подумал я. В перспективе он мог стать хорошим, даже великим поваром (энергии и энтузиазма хватало), но я полагал, что ему следует научиться не перебарщивать с комбинациями вкусов. Он, как и я, твердо верил, что мясо нужно готовить с фруктами. Все знакомы с такими сочетаниями, как свинина с яблоками, индейка с клюквой, утка с апельсинами, ветчина с ананасом, даже оленина с айвой. Эти вкусы как нельзя лучше подходят друг к другу: фрукт «вытягивает» из мяса все лучшее, доставляя наслаждение вкусовым сосочкам. Гэри отличала склонность сочетать экзотические, с резким вкусом фрукты и мясо, отличающееся тонким вкусом, скажем, телятину или курицу. По этим вопросам мы вели долгие и жаркие споры.

С тех пор как он начал работать у меня двумя годами раньше, я время от времени добавлял в меню одно из его блюд. В настоящий момент это был обжаренный с травами красный окунь под грушевым соусом с картофельным пюре с толикой чеснока. Блюдо посетителям нравилось, и обычно Гэри весь вечер занимался его приготовлением.

Однако в этот вторник с ленчем совсем не складывалось. Столики и так заказали далеко не все, а за утро несколько человек позвонили, чтобы отказаться от заказа. От обеда отказалось еще больше народу, окончательно испортив мне день.

В полдень я собрал сотрудников на короткое совещание.

— Судя по всему, из-за взрыва бомбы в субботу и проблем, возникших в пятницу вечером, на этой неделе особой работы у нас не будет. Но я уверен, что скоро ситуация выправится. Мы должны по-прежнему делать свое дело и обслуживать тех, кто придет к нам, по высшему разряду. Это понятно? — Я пытался говорить максимально бодро.

— А кто займет место Луизы? — спросила Джин. — И когда появится Роберт? Мы с Реем не сможем обслуживать весь зал.

— Давай подождем и посмотрим, сколько нам придется накрывать столиков, — ответил я. — Ричард сможет помочь, как он обычно и делает, если очень много народу. — Я посмотрел на него, и он кивнул. — Я позвоню Роберту и выясню, когда он приступит к работе. Что-нибудь еще?

— Я говорил с Уитвортами, — подал голос Ричард. — Они попросили поблагодарить вас за предложение, но хотят устроить поминки дома. И Берил, мать Луизы, сказала, что сама все приготовит, если вы не возражаете.

— Разумеется, нет, — ответил я, подумав: а не винят ли Уитворты в смерти Луизы ее работу? Решил, что надо бы мне их навестить. Тем более по-хорошему это следовало сделать.

— Ты знаешь, когда похороны? — спросил я.

— В пятницу, в половине третьего. В крематории Кембриджа.

«Черт, — подумал я, — придется менять время встречи с Марком».

— Ясно. В пятницу мы работать не будем. У вас всех выходной, чтобы пойти на похороны, если захотите. Я там буду. — Пауза. — Что-нибудь еще? — Все молчали. — Тогда за работу.

В этот день мы подали только четыре ленча, для двух пар, которые завернули в ресторан, проходя мимо. Все шесть заказанных столиков остались пустыми, и во время ленча позвонили еще три человека, чтобы сказать, что вечером они не придут. В итоге вместо полного зала на обед собирались прийти только двадцать четыре человека, и я очень сомневался, что увижу их сегодня.

Во второй половине дня я какое-то время обзванивал клиентов, заказавших столик на пятницу, чтобы сказать, что работать мы не будем, и объяснить почему. Большинство отвечало, что они и так бы не пришли, и только двое бестактно назвали причину отказа: они слышали, что в «Торбе» могут отравить. В какой-то момент, набрав номер, я вдруг осознал, что звоню Дженнингсам. Уже собрался положить трубку, когда услышал голос Нейла.

— Алло. Это Нейл Дженнингс. — Говорил он медленно, каждое слово давалось с трудом.

— Добрый день, Нейл. Это Макс Мортон из «Торбы».

— Да, да. Добрый день, Макс.

— Нейл, примите мои соболезнования. Это ужасная трагедия.

— Да.

Последовала неловкая пауза. Я не знал, что и сказать.

— Я видел вашу жену на скачках в субботу. За ленчем.

— Правда. — Он словно думал о другом.

— Да. Я готовил ленч.

— Вы ведь не отравили ее, так? — Я не знал, шутит он или нет.

— Нет, — ответил я. — Не отравил.

— Разумеется, нет.

— Когда похороны, Нейл? Я хотел бы прийти.

— В пятницу, — ответил он, — в одиннадцать. В церкви Госпожи нашей и святой Этельдреды.[11]

Я и не подозревал, что они — католики, но, с другой стороны, надо ли мне было это знать?

— Я постараюсь прийти.

— Хорошо. — Последовала еще одна долгая пауза. Я уж собрался попрощаться и положить трубку, когда услышал: — Полагаю, я должен поблагодарить вас за то, что вы спасли мне жизнь.

— Извините?

— Если бы вы не отравили меня в пятницу вечером, в субботу я бы сидел в ложе рядом с моей Элизабет.

Я так и не понял, доволен он тем, что не сидел, или нет.

Глава 6

Среда выдалась теплой и солнечной. Как правило, я сплю с раздвинутыми шторами, чтобы просыпаться вместе с восходом солнца. Однако в течение нескольких недель до и после летнего солнцестояния я стараюсь их задергивать, чтобы яркий свет, вливающийся в выходящие на восток окна моей спальни, не вырывал меня слишком рано из объятий сна. Я выругал себя за то, что прошлым вечером забыл это сделать, так что солнечные лучи пробрались сквозь закрытые глаза в мой еще спящий мозг уже в четверть шестого. Впервые за неделю я спал крепко и без кошмаров. Но только до четверти шестого.

Как я и боялся, вечер вторника для ресторана обернулся катастрофой. Занятыми оказались пять столиков, и один из них — случайной компанией, которая не могла поверить своей удаче: для них у нас нашелся столик. Собственно, мы могли предложить им на выбор любой из двадцати. Кухня работала, как при замедленной съемке. Может, мне следовало этому радоваться после безумной суеты последних дней, но настроение у меня только ухудшилось, и я почувствовал нарастающую тревогу сотрудников. Отсутствие посетителей они тоже не считали благом. Волновались о своем будущем, работе. Как и я.

Освеженный крепким сном и душем, я решил предпринять какие-то меры, чтобы вытащить ресторан из той ямы, в которую он вдруг провалился. Не желал сидеть и смотреть, как медленно умирает прибыльный бизнес. Что требовалось ресторану, так это позитивные новости. Я подумал о том, чтобы походить по Высокой улице Ньюмаркета с рекламными плакатами на спине и груди, надписи на которых утверждали бы, что Сократ в «Торбе» был бы в полной безопасности: болиголов там не подавали. Вместо этого нашел в справочнике телефон «Кембридж ивнинг ньюс». Пресса могла как топить, так и спасать.

Я исходил из того, что редакция вечерней газеты должна начинать работу рано, и позвонил туда без четверти восемь, сидя на кровати в махровом халате. Мне пришлось подождать, пока трубку наконец не взяла мисс Хардинг, редактор отдела новостей.

— Да? Чем я могу вам помочь?

— Вас не заинтересует эксклюзивное интервью с Максом Мортоном? — спросил я, решив на данном этапе не говорить, с кем она имеет дело, из опасения, что мне предложат дать интервью по телефону. — Насчет пищевого отравления в пятницу и взрыва бомбы в субботу.

— А какое отношение имеет Макс Мортон к взрыву? — спросила мисс Хардинг.

Я объяснил, что он готовил ленч для гостей лож, где прогремел взрыв, и оказался там сразу после взрыва, до приезда пожарных. Она заглотила приманку.

— Bay! Да, конечно, мы с удовольствием возьмем интервью у мистера Мортона. — Эксклюзив со свидетелем происшествия, занимающего центральное место в национальных средствах массовой информации, тянул для провинциальной газеты на манну небесную.

— Хорошо. Вы сможете подъехать в «Торбу» в половине одиннадцатого?

— А разве ресторан не закрыли?

— Нет, — без запинки ответил я, — не закрыли.

— Хорошо. — В голосе слышалась неуверенность. — А это не опасно?

Я подавил раздражение и заверил ее, что никакой опасности нет и в помине.

— И вот что еще. Не забудьте привезти фотографа.

— А зачем мне фотограф? — спросила она.

Я хотел уже назвать причину: чтобы сфотографировать слоган ресторана — «ОТКРЫТ ДЛЯ ВОСХИТИТЕЛЬНОЙ ЕДЫ», но вовремя передумал.

— Я уверен, мистер Мортон захочет, чтобы вы сфотографировали его травмы, полученные при взрыве.

— Ох. Хорошо. Я попрошу кого-нибудь подъехать в его ресторан в половине одиннадцатого.

— То есть вы не приедете? — уточнил я.

— Боюсь, не смогу. Пришлю кого-то из репортеров.

— Не думаю, что мистер Мортон захочет дать интервью кому-либо, кроме редактора отдела новостей. Собственно, я уверен, что он будет говорить только с первым лицом новостной редакции.

— Ох, — повторила она. — Вы так думаете? Что ж, получается, приезжать придется мне («Лесть, — подумал я, — позволяет достичь многого»). Ладно, передайте мистеру Мортону, что я буду в его ресторане в половине одиннадцатого.

Я пообещал, что передам, и, широко улыбаясь, положил трубку.

Потом я позвонил Марку. На работу он всегда приходил в половине восьмого утра, а засиживался иной раз и до одиннадцати вечера. Насколько я знал, для сна ему хватало шести часов в сутки. А время бодрствования он посвящал исключительно зарабатыванию денег, и я нисколько не сомневался, что план моего переезда в Лондон служил умножению его богатства. Я не говорю, что при этом не стал бы богаче сам, но полностью отдавал себе отчет, что альтруизм и филантропия Марку чужды. Перед его глазами плясали знаки доллара и фунта, и в голове он уже подсчитывал потенциальную прибыль.

— Нет проблем, — сказал он. — Приезжай на обед. Ты выбираешь место, я — плачу.

— Хорошо, — не стал спорить я. — Как насчет «ОКСО-Тауэр»?[12] Мне всегда нравилась их кухня.

— Договорились. Столик я закажу. Восемь часов устроит?

Я соотнес названное время с расписанием поездов.

— Лучше в половине девятого.

— Договорились. Пятница, половина девятого, «ОКСО-Тауэр». — И он положил трубку.

Я лег на кровать, думая, что может принести будущее. Как далеко простирается мое честолюбие? Чего я хочу от жизни?

В ноябре мне исполнялось тридцать два. Семью годами раньше я стал самым молодым шеф-поваром, удостоенным звезды «Мишлена», но теперь два шеф-повара моложе меня имели по две звезды. Пресса уже не видела во мне блестящего молодого дарования, от которого следовало ждать многого. Скорее я превратился в шеф-повара с устоявшейся репутацией, который думал о том, как заработать побольше денег. По правде говоря, я и так не мог жаловаться на доходы, но «Торба» была слишком маленьким и слишком провинциальным рестораном, чтобы давать большие деньги. Опять же, в масштабах всей страны меня практически не знали, тогда как на местном уровне уважали и восхищались, по крайней мере до прошлой пятницы, и мне это нравилось. Хочу я все бросить, чтобы искать славу и богатство в Лондоне? Что еще имеет важное значение в моей жизни?

Я всегда хотел создать семью, завести детей. Пока мне с этим не везло. Отношения с несколькими женщинами возникали и прекращались. Всегда прекращались. Работа в ресторане не располагает к сексу. Рабочие часы в этом плане крайне неудачные: в то самое время, когда все отдыхают. Утомительные вечера и работа допоздна не лучшие помощники в играх под одеялом. Я мог припомнить несколько случаев, когда так выматывался, что засыпал в процессе, к явному неудовольствию партнерши.

Однако одиночество не так уж меня и тяготило. Активно я женщин не искал, но, если предоставлялась возможность, всегда ею пользовался. И пусть пока мне не удавалось найти вторую половинку, я не унывал: много работал и держал глаза и уши открытыми, чтобы не упустить шанс, если бы он представился. Вот я и думал, что с переездом в Лондон шансов таких могло только прибавиться.

На прикроватном столике зазвонил телефон. Я протянул руку, снял трубку.

— Алло.

— Доброе утро, мистер Мортон. — Я узнал голос Анджелы Милн. — Славное утро.

— Да, славное. — Я резко сел. Сердце учащенно забилось. — У вас есть для меня новости?

— Действительно, есть, — ответила она. — Боюсь, хорошая и плохая. С какой начать?

— Полагаю, с хорошей.

— Анализы, сделанные Джеймсом Уардом, показали, что кухня у вас чистая.

— Отлично. — Впрочем, я ничего другого и не ожидал. — А какая плохая?

— Вы отравили всех фитогемагглутинином.

— Фито… что? — переспросил я.

— Фитогемагглутинин, — повторила она. — Да, да, я могу прочитать это слово только по бумажке.

— Но что это?

— Лектин фасоли.

— И что это такое?

— Вещество, присутствующее в красной фасоли, благодаря которому она ядовита. Вы подали вашим гостям не приготовленную должным образом фасоль.

Я попытался вспомнить все блюда пятничного обеда.

— Но фасоль я не подавал.

— Должны были. Может, она входила в салат или куда-то еще.

— Нет, — уверенно ответил я, — ни в одно блюдо того обеда фасоль не входила. Я делал все сам, с самого начала, и клянусь, никуда фасоль не клал, красную или какую другую. В анализах какая-то ошибка.

— Анализы взяты у шестнадцати человек, которых оставили в больнице, и во всех выявлен фито-как-его-там… — Прямо она не говорила, что ошибаюсь я, а не анализы, но определенно на это намекала.

— Ох. — Я пребывал в полном замешательстве. Точно знал, что никакой фасоли в приготовленных блюдах для того злополучного обеда не было, во всяком случае, сознательно я ни в одно фасоль не клал. — Я должен проверить ингредиенты по накладным поставщиков.

— Вероятно, вам следует это сделать. — Она помолчала. — А пока я должна написать официальный отчет и указать в нем, что причиной пищевого отравления послужила не приготовленная должным образом фасоль. Этот отчет будет отправлен в Управление контроля пищевой продукции.

Я бы предпочел получить тюремный срок.

— Я сожалею, Макс, — продолжила она, — но окружной совет Форест-Хит может переслать отчет в прокуратуру, а уж они решат, подавать ли на вас в суд в связи с нарушением статьи семь Закона о качестве пищевой продукции. — Вновь пауза. — Даже не знаю, правильно ли я сделала, позвонив вам.

Может, тюремный срок мне еще предстояло получить?

— Что ж, спасибо, что предупредили. И каково наказание?

— Максимальное наказание — неограниченный штраф и два года тюрьмы, но до этого не дойдет. Такое дают за преднамеренные действия. Вам, в худшем случае, будет вынесено официальное порицание.

Даже официальное порицание могло оцениваться как свидетельство совершенного преступления. Может, этого бы хватило для того, чтобы поставить крест на моих лондонских устремлениях. Может, оно вынесло бы смертный приговор «Торбе».

— Я приведу только факты. Сделаю упор на том, что никто серьезно не заболел, что не было угрозы жизни и все такое. Тех, кого ночью привезли в больницу, или сразу отправили домой, или выписали на следующий день. Может, совет обойдется без обращения в прокуратуру, просто предупредит вас, что такое не должно повториться.

— Благодарю.

Она положила трубку, а я еще долго смотрел на ту, что держал в руке.

Фасоль! Каждый шеф-повар, каждая кухарка, каждая домохозяйка, даже каждый школьник знает, что фасоль должна повариться в кипящей воде, чтобы стать съедобной. Я никоим образом не мог включить фасоль в любое блюдо, предварительно не прокипятив, чтобы уничтожить содержащийся в ней яд. Сказанное Анджелой Милн противоречило здравому смыслу. Но при этом в ту ночь меня рвало, чуть ли не всех гостей — тоже, а в анализах шестнадцати человек обнаружился содержащийся в фасоли лектин. Ситуация граничила с безумием. Однако я понимал, что должно быть другое объяснение. И я намеревался его найти.

Я сидел в моем кабинете в «Торбе» и прочесывал Интернет в поисках информации по фасоли. Конечно же, именно содержащийся в ней фитогемагглутинин вызывал у людей отравление. Я узнал, что это белок, который разрушается и становится безвредным при кипячении. Я также выяснил, что это вещество использовалось для стимуляции митотического деления лимфоцитов, содержащихся в клеточной структуре, и для облегчения цитогенетических исследований хромосом, что бы все это ни значило.

Я порылся на заваленном бумагами столе и нашел квитанцию о доставке и накладную «Лейф фуд, лтд», поставщика, через которого я получил все ингредиенты для приготовления пятничного обеда. Перечислялись все продукты, которые я использовал: норвежская семга холодного копчения, копченая форель, филе скумбрии; а также травы, вино, сливки, оливковое масло, лук-шалот, дольки чеснока, лимонный сок и горчица — составные укропного соуса; куриные грудки, вишни; свежие трюфели и лисички; сливки, тоже для соуса; сливочное масло, яйца, сахар, ваниль и так далее для приготовления брюле, все, включая соль и перец, — и ни намека на фасоль. Единственным ингредиентом, не значившимся в списке, был коньяк, который я добавлял в грибы для придания им особого вкуса, и я мог поклясться, что в бутылке фасоль не плавала.

Тогда откуда взялся токсин? Хлебные рогалики я покупал, но, опять же, их не набили фасолью. Ви-I ю? Разве фасоль не изменила бы вкус? Да и как попала бы она в бутылки?

Я пребывал в полном недоумении. Позвонил Анджеле Милн. На месте ее не было, так что я оставил сообщение на автоответчике.

— «Анджела, это Макс Мортон. Я проверил все ингредиенты пятничного обеда, и никакой фасоли нет. Все, за исключением рогаликов, я приготовил из исходных продуктов, никаких полуфабрикатов не использовал. Вы уверены, что результаты анализов правильные? Не могли бы вы попросить лабораторию еще раз посмотреть, что к чему? Такого просто быть не может».

Я положил трубку, но телефон зазвонил еще до того, как я убрал руку.

— Анджела? — спросил я.

— Нет. — Мужской голос. — Бернард.

— Бернард?

— Да, Бернард Симс, — подтвердил голос. — Она музыкантша. Играет на альте.

— Извините. Боюсь, я вас не понимаю.

— Дама — музыкантша.

— Кто, Бернард Симс?

— Нет, Каролина Эстон. Бернард Симс — это я, юрист мистера Уинсама.

Наконец-то до меня дошло.

— Ясно. Прошу меня извинить, я думал совсем о другом. И чьей гостьей была мисс Эстон на обеде?

— Ничьей. Она — из струнного квартета, который играл весь вечер, — ответил Бернард. — Очевидно, съела тот же обед, что и остальные заболевшие.

Я вспомнил квартет: четырех высоких, элегантно одетых в черное девушек двадцати с хвостиком лет. Я также помнил, что из-за занятости не смог перекинуться с ними и парой слов между их репетицией и началом обеда. «Как странно устроен человек», — подумал я. Теперь мне уже совершенно не хотелось свернуть ей шею. Наоборот, я жалел ее, потому что она тоже отравилась. «Отставить мягкотелость!» — приказал я себе. У меня имелись все основания втыкать иголки в ее куклу-вуду, да и потом у нее наверняка был бойфренд-культурист ростом в шесть футов и шесть дюймов, который съел бы меня на завтрак, если бы я попытался к ней приблизиться.

— А где она работает?

— Я еще не все выяснил, работа продолжается. Вроде бы она играет в КФО, но я не могу понять, каким образом она оказалась в пятницу в Ньюмаркете в составе струнного квартета.

— КФО? — переспросил я.

— Извините. Королевский филармонический оркестр. Настоящие профессионалы. Она должна быть мастером своего дела. — Это я помнил. Играли они блестяще, радуя ухо точно так же, как их внешность радовала глаз. — Вам нужен ее адрес?

— Конечно, — ответил я, не зная, для чего он может мне понадобиться.

— Она живет в Фулеме,[13] на Тэмуорт-стрит. — Бернард продиктовал мне полный адрес и номер телефона. Я все записал.

— Как вы его достали? — спросил я.

Он рассмеялся.

— Профессиональный секрет.

Я предположил, что он получил эту информацию не совсем законным способом, но решил не уточнять.

— И что мне теперь делать? — спросил я.

— Меня не спрашивайте. И ничего мне не говорите. Я не хочу знать. — Он опять рассмеялся. Никогда не встречал такого веселого юриста. Все остальные вели себя крайне серьезно. — Возможно, вам следует пригласить девушку на обед, но попробуйте все заказанные ею блюда, прежде чем она их съест. — От собственной шутки он просто заржал. Определенно история эта очень ему нравилась, и он продолжал смеяться, когда клал трубку на рычаг.

А вот мне было не до смеха.

В кабинет вошел Гэри.

— Тебя хочет видеть какая-то пташка. Говорит, что ты ее ждешь.

— Она не назвала своей фамилии? — спросил я.

— Вроде бы Хардинг. Из какой-то газеты.

Редактор отдела новостей «Кембридж ивнинг ньюс». Узнав у Анджелы Милн, что послужило причиной отравления, я засомневался, хорошая ли это идея — встречаться с прессой. Может, следовало затаиться и не хвалиться чистотой кухни? Не смешно ли это будет выглядеть после того, как газеты напишут о том, что мне вынесено порицание, на меня наложен штраф или я приговорен к тюремному сроку за «приготовление и раздачу опасной для здоровья пищи» по статье семь Закона о качестве пищевой продукции от 1990 года. Но теперь я не мог дать задний ход. Если бы отказался с ней встретиться, она бы, разозлившись, как следует проехалась по ресторану, и люди начали бы обходить его за милю.

Она ждала меня в баре, лет тридцати пяти, с темными волосами, забранными в конский хвост, в темной, до колен юбке, белой блузке, с черным деловым брифкейсом. Оставалось удивляться, что Гэри назвал ее «пташкой».

— Мисс Хардинг. — Я протянул руку. — Я Макс Мортон.

Она посмотрела на мою руку, потом осторожно пожала. Безусловно, считала, что я и мой ресторан представляют собой опасность для ее здоровья.

— Хотите чашечку кофе? — спросил я.

— Нет-нет, благодарю. — В голосе явственно слышались панические нотки.

— Мисс Хардинг, — я улыбнулся, — мой кофе абсолютно безвреден, уверяю вас. Возможно, вы хотите взглянуть на кухню, чтобы убедиться, что грязи там нет? Я готов в этом поклясться, но не прошу верить мне на слово. Спросите у местных властей. Они проверяли мою кухню в понедельник, и инспектор сказал, что более чистой он не видел за всю свою жизнь. — Конечно, я чуть преувеличивал, но что с того?

Полностью я ее не убедил, но, пусть с неохотой, она согласилась взглянуть на кухню ресторана.

— Вы привезли фотографа? — спросил я, открывая дверь, ведущую из обеденного зала на кухню.

— Нет. Все разъехались на задания, но я взяла с собой фотоаппарат. Нынче все наши репортеры носят с собой цифровые фотоаппараты. Если они делают достаточно много снимков, один обычно годится для того, чтобы пойти в печать.

Она с интересом оглядывалась, проходя мимо длинного сервировочного стола, на котором разложенные по тарелкам блюда стояли под инфракрасными лампами, чтобы не остыть, дожидаясь, пока официанты унесут их в обеденный зал. Свободную руку мисс Хардинг держала около лица, словно боялась, что заразится неизлечимой болезнью, если к чему-то прикоснется.

«Дорогая моя, — подумал я, — вас придется убеждать дольше, чем я предполагал».

— Здесь встречаются кухня и обеденный зал, — объяснил я. — Кухонный персонал находится по одну сторону этого стола, официанты — по другую.

Она кивнула.

— Может, сделаете фотографию? — предложил я.

— Нет. Еще успею. Прежде всего мне хочется поговорить с вами о взрыве.

— Хорошо, — кивнул я. — Мы поговорим, но сначала я выпью кофе. — Я мог бы приготовить кофе и в баре, но мне хотелось показать ей кухню, пусть она и не соглашалась сфотографировать ее.

Мы прошли к дальней стене, где я и поставил кофеварку, которая обычно стояла в обеденном зале.

— Точно не хотите чашечку? Кофе только что сварили.

Несколько мгновений она оглядывала сверкающие поверхности из нержавеющей стали. Такие чистые, что она могла бы накраситься, смотрясь в любую из них, как в зеркало. Даже плиты и те блестели. Я заметил, что она начала расслабляться.

Протянул ей кружку дымящегося кофе.

— Молоко, сахар?

— Немного молока. Благодарю.

Я улыбнулся. Первый раунд остался за Мортоном.

— Все это новое? — Она поставила брифкейс на пол, взяла кружку.

— Нет. Этой кухне шесть лет, хотя вон ту плиту, — я указал на крайнюю, — добавили два года тому назад, чтобы хоть немного облегчить жизнь.

— Но все так блестит.

— Должно блестеть, чтобы инспектор не закрыл кухню. В большинстве домашних кухонь не разрешили бы готовить еду для ресторана. Сказали бы, что там слишком много грязи и жира. Когда вы протирали пол под вашим холодильником? — Я указал на кухонный холодильник, в котором мы держали только курятину.

Мисс Хардинг пожала плечами:

— Не припомню.

И второй раунд остался за Мортоном.

— Пол под этим холодильником протирали вчера. И протрут сегодня. Собственно, протирают каждый день, за исключением воскресенья.

— Почему не в воскресенье?

— У моего уборщика выходной. — Я не сказал ей, что пол протирал сам, а вечером в воскресенье никогда не работал. Оставлял кухню на Карла и шел отдыхать после суетливого воскресного ленча.

Она еще больше расслабилась, даже положила руку на поверхность разделочного стола.

— Если все так чисто, каким образом вам удалось отравить столь много людей и почему вашу кухню закрыли на обеззараживание?

Третий раунд Хардинг оставила за собой.

— Прежде всего, еда здесь не готовилась. Для званого обеда на территории ипподрома поставили временную кухню. Но чистота в ней поддерживалась такая же, как и здесь.

— Но такого быть не могло. — Я промолчал. Она продолжала напирать: — Тогда почему все гости отравились?

Я решил пока не упоминать про загадочную фасоль, поэтому ничего не сказал и лишь пожал плечами.

— Неужели вы не знаете? — В ее голосе слышалось неподдельное удивление. — Вы отравили двести пятьдесят человек и не знаете как? — Она закатила глаза. И четвертый раунд остался за Хардинг, так что счет сравнялся.

— Я готовил блюда из исходных продуктов, безо всяких полуфабрикатов. Все было свежее, чистое и качественное. За исключением рогаликов и вина, все блюда я приготовил сам.

— Вы говорите, что люди отравились хлебом?

— Нет-нет. Я говорю, что не понимаю, как люди могли отравиться, а моя репутация оказаться под угрозой, если сегодня, готовя такой же обед, я бы делал то же самое, что и в пятницу. — Мортон добился первого нокдауна.

Она, впрочем, не сдавалась.

— Но ведь люди отравились, в этом сомнений нет. Пятнадцать человек оказались в больнице, один умер. Вы не чувствуете, что ответственность лежит на вас? — Это был удар в корпус, но я контратаковал.

— Люди отравились, все так. Но ваша газета ошиблась, написав, что кто-то умер в результате отравления. Никто не умер. Более того, в больнице оставили не пятнадцать, а только семь человек.

— Пятнадцать, семь, точное количество значения не имеет. Факт остается фактом. Людям было так плохо, что их пришлось госпитализировать.

— Только в результате обезвоживания.

— Обезвоживание может убить, и очень быстро, — нанесла она сильный удар. — Брат моего деда умер от почечной недостаточности, вызванной обезвоживанием. — Второй нокдаун, на этот раз в пользу Хардинг.

— Я вам сочувствую, — ответил я, приходя в себя. — Но, заверяю вас, никто не умер, съев приготовленный мною обед. Может, мне следует подать на вас в суд за такое обвинение?

— Тогда почему в больнице сказали, что кто-то умер?

— Действительно, в субботу утром в больнице умер мужчина, который пришел туда ночью. Там поначалу подумали, что причина смерти — пищевое отравление, но ошиблись. На обеде он не был. Умер от другого.

— Вы уверены? — подозрительно спросила она.

— Абсолютно. Свяжитесь с больницей.

— Они мне не скажут. Сошлются на их политику: не разглашать сведения о пациентах.

— Тогда обратитесь к вашему неофициальному источнику. Исходя из этой неправильной информации, Управление контроля пищевой продукции закрыло мою кухню, несмотря на то что обед готовили в другом месте. Вы же сами видите, какая она чистая.

— М-м-м. Должна признать, с вами поступили несправедливо. — Очередной раунд остался за Мортоном.

Я продолжил наращивать преимущество.

— Я тоже отравился. Как вы думаете, стал бы я есть этот обед, если бы знал, что в нем содержатся токсины?

— А может, вы заболели до того, как начали готовить обед? Может, вы и заразили как блюда, так и ингредиенты?

— Я об этом думал. Но до обеда чувствовал себя прекрасно, и симптомы отравления у меня были такие же, как и у всех. Я отравился тем же, чем и остальные гости. Только не знаю чем. — Я налил себе еще чашку кофе, предложил вновь наполнить ее. Она покачала головой. — Так вы напишете статью, обеляющую мой ресторан?

— Возможно. Все зависит от обстоятельств. Вы расскажете мне что-то интересное о взрыве на ипподроме?

— Возможно. Если вы пообещаете все напечатать.

— Я ничего не могу обещать. Потому что последнее слово остается за главным редактором. — Она улыбнулась. — Но раз уж он мой муж, мне, скорее всего, это удастся.

«Черт, — подумал я, — еще одна романтическая возможность проплыла мимо». Мне понравилась не лезущая за словом в карман мисс Хардинг. Но, увы, она оказалась миссис.

Карлу и Гэри понадобилась кухня: пришло время готовить ленч, и мы с миссис Хардинг вернулись в бар, но лишь после того, как по моему настоянию она сфотографировала меня на фоне сверкающих стальных поверхностей.

О взрыве я рассказал ей много нового, разве что не стал делать упор на заливавшей все крови. Упомянул о Мэри-Лу, о печали, которую ощутил, узнав, что она умерла. Попытался передать словами беспомощность, которую испытывал в тот момент, не зная, чем и как можно помочь.

Наконец она посмотрела на часы, закрыла блокнот, сказала, что должна бежать, чтобы проверить свои страницы до того, как газета уйдет в типографию.

— В этот номер мы не успеем, — предупредила она. — Покупайте завтрашний.

— Хорошо, — кивнул я. Мы обменялись рукопожатием, на этот раз она не колебалась. — Никогда здесь не обедали? — спросил я.

— Нет.

— Тогда приходите как моя гостья. Вместе с мужем. В любое удобное вам время.

— Благодарю. — Она улыбнулась. — С удовольствием.

Мортон победил нокаутом.

Глава 7

Анджела Милн позвонила в четверг с самого утра, и по голосу я сразу понял, что она раздражена оставленным мною сообщением. Она твердо заявила мне, что в результатах анализов никакой ошибки быть не может и мне следует посмотреть на себя в зеркало и спросить: «Кто кому здесь дурит голову?»

— Вы подали на обед фасоль, не приготовленную, как должно. Почему бы вам просто в этом не признаться?

Я сходил с ума?! Я точно знал, что никакой фасоли в приготовленных мною блюдах не было. Знал ли? Мог с абсолютной уверенностью сказать, что не клал в них фасоль, приготовленную или какую другую? Мог быть так же уверен, что фасоль не положил кто-то другой? Но, конечно же, я бы заметил фасолины. Они же бросаются в глаза, это может сказать каждый, кто ел мясо с фасолевым соусом. Но ведь кто-то мог порубить фасолины на мелкие кусочки или истолочь в порошок, а потом добавить в какое-то из блюд. Но зачем? И кто?

В шатре, который в тот вечер стал импровизированной кухней, народу хватало, и речь идет не только о моих сотрудниках. Пять или шесть временных помощников раскладывали еду по тарелкам, на кухню могли свободно заходить и все официанты. Большинство временных работников пришло через агентство по найму, но среди них были и несколько друзей моих сотрудников, и двое или трое сотрудников компании Сюзанны Миллер, потому что кто-то из нанятых агентством так и не появился. Кто-то сознательно подсыпал яда в приготовленные для обеда блюда в рамках войны между компаниями за обслуживание зрителей ипподрома? Из зависти? Конечно же, нет. Такое просто не имело смысла. Но, с другой стороны, я все больше склонялся к наиболее логичной в сложившейся ситуации версии: если я не добавлял фасоль в обеденные блюда, ее добавил кто-то еще.

Я понимал, что убедить в этом других, скажем, Анджелу Милн, будет непросто. Они скорее поверили бы, что я допустил элементарную кулинарную ошибку, а теперь не хочу в этом признаваться.

В среду вечером обеденный зал, заполненный менее чем на четверть, тоже нагонял тоску, хотя пришла одна пара, которая обедала в пятницу на ипподроме, а потом, как все, пострадала от этого чертова фитогемагглутинина.

— Такое случается, — заявила жена. — Я уверена, это не ваша вина.

Как бы мне хотелось, чтобы все мои постоянные посетители придерживались того же мнения. Я спросил, что они тогда ели, но они не помнили. Спросил, вегетарианцы ли они. Они заверили меня, что нет, и в доказательство своих слов заказали по стейку.

Четверг чуть улучшил мне настроение, особенно после того, как на мой стол лег номер «Кембридж ивнинг ньюс», спасибо Ричарду, который специально съездил за ним в город. Как он сказал, время у него было, поскольку на ленч пришли восемь человек, занявшие только три столика.

Львиную долю статьи занимали мои ответы на вопросы миссис Хардинг, связанные со взрывом, что я нашел вполне естественным. Однако ниже упоминалось, что «Торба» вновь открыта для посетителей после проверки местными инспекторами Управления контроля пищевой продукции. Миссис Хардинг написала, что сама побывала на кухне «Торбы», и поддерживаемые там стандарты чистоты произвели на нее неизгладимое впечатление. Хорошая девочка. Сопровождала статью моя фотография на фоне сверкающей нержавеющей сталью кухни, и меня все это, конечно, порадовало, пусть место для фотографии нашлось только на седьмой странице, а не на первой, как бы мне хотелось.

Я думал, что понадобится время, чтобы статья дала реальную отдачу, но уже в четверг у нас отобедали почти сорок человек. Конечно, такого количества еще не хватало для покрытия всех расходов, но атмосфера в обеденном зале стала чуть веселее. Появилась надежда, что все быстро придет в норму. В пятницу, в связи с похоронами Луизы, мы не работали, так что только субботний вечер мог показать, сходит кризис на нет или только углубляется.

Пятница стала для Ньюмаркета днем похорон, во всяком случае, для той части городского населения, которую я знал.

Элизабет Дженнингс отпевали в расположенной неподалеку от центра католической церкви Госпожи нашей и святой Этельдреды на Эксетер-стрит, современном здании, построенном в 1970-х годах, но в традиционном стиле, с нормандскими арками и колоннами по обе стороны нефа и окном-витражом из розового стекла высоко над дверями в западной стене. Церковь была большая, спроектированная для города, немалая часть населения которого прибыла из Ирландии, этой наиболее католической из стран. Нет нужды говорить, что на похоронах жены одного из самых известных тренеров на скамьях не было свободного места, и многим пришлось стоять.

Мне удалось втиснуться с краю одной из скамей. Если бы знать заранее, что служба продлится больше часа, я, наверное, попытался бы найти более удобное место, и мы с соседом не сидели бы, теснясь, как сельди в бочке.

Нейл Дженнингс произнес трогательную речь, от которой у нас всех навернулись слезы на глазах. Держался он хорошо, говорил твердым голосом, но выглядел куда старше своих шестидесяти лет. Детей у них с Элизабет не было. То ли не получалось, то ли не хотели. Соответственно, лошадям они отдавали ту любовь, которую могли бы получить дети. И теперь, после столь внезапной и трагической гибели спутницы жизни, я опасался, что Нейл долго не протянет, как в жизни, так и в работе.

Он простоял у дверей церкви как минимум полчаса, пожимая руку всем, кто пришел на службу. Это один из тех моментов, когда слов недостаточно, чтобы выразить свою скорбь. Вот и я лишь посмотрел на него грустными глазами, как бы говоря: «Я очень сожалею о вашей утрате и прекрасно понимаю, что вы сейчас чувствуете». Он сухо кивнул, и брови чуть приподнялись, отвечая: «Спасибо, что пришел. Ты и представить себе не можешь, как теперь одиноко в доме». К счастью, я не услышал от него: «Это ты виноват в том, что я сейчас не с ней».

Я постоял и перекинулся несколькими словами с теми из скорбящих, кого знал достаточно хорошо, чтобы раскланиваться при встрече на Высокой улице. Одним из них был Джордж Кейли, один из лучших тренеров Ньюмаркета, жена которого круглогодично держала за собой столик по субботам.

— Привет, Джордж, — поздоровался я. — Печальная история, не так ли?

— Просто кошмар.

Эмма Кейли, жена Джорджа, стояла рядом с Нейлом Дженнингсом, держала его за руку, когда он прощался со всеми. Я вспомнил, что Эмма — сестра Нейла. Наблюдал, как медленно они прошли к черному лимузину, который отъехал от тротуара следом за катафалком: Элизабет отправилась в последний путь на кладбище.

Джордж стоял рядом со мной, поджав губы, качая головой. Я даже не стал удивляться тому, что на кладбище он не поехал. В городе все знали, что два великих тренера с давних пор заклятые соперники, пусть один женился на сестре другого. Внезапно Джордж повернулся ко мне.

— Ты уж извини, но после случившегося мы с Эммой не сможем прийти в твой ресторан на обед.

— Мы сегодня и не работаем. — Я решил ничего не говорить насчет временного закрытия кухни.

— Я так и думал. — Помолчал. — Лучше отмени и наш завтрашний заказ. Собственно, какое-то время нас у тебя не будет. Эмма позвонит. Хорошо?

— Конечно.

Он повернулся, чтобы уйти.

— Джордж! — позвал я. Он посмотрел на меня. — Ваше решение связано с пятничным обедом на ипподроме?

— Нет. — Голос звучал как-то неубедительно. — Я не знаю. Нас с Эммой рвало всю ночь. Слушай, я же сказал, мы тебе позвоним, договорились? — Он не стал ждать ответа и зашагал прочь. Я решил, что сейчас не самое удачное время для оправданий.

С Луизой прощались в половине третьего, в Западной часовне крематория Кембриджа.

Я заехал к Уитвортам в среду, во второй половине дня, и меня до глубины души тронули царившие в доме печаль и душевная боль. Я сильно ошибся, думая, что родители Луизы будут винить в смерти дочери ее работу. Наоборот, они говорили, что работа придала Луизе уверенности в себе и обеспечила финансовую независимость, которую девушка очень ценила.

— Но мы всегда помогли бы ей деньгами. — Отец глотал слезы. Верил, мать Луизы, так крепко держала меня за руку, словно этим могла вернуть дочь к жизни. Убитая горем, за все время моего визита она не смогла вымолвить ни слова.

«Как же это жестоко», — думал я, уходя от этих простых, милых людей, которые в мгновение ока лишились красивой, умной, веселой дочери.

Из их дома я вышел очень расстроенным, какое-то время мне пришлось посидеть в автомобиле, приходя в себя, а уж потом возвращаться в ресторан. И похороны Луизы собрали больше всего народу.

Я горжусь своей эмоциональной уравновешенностью, меня трудно довести до слез или разозлить. Однако в часовне и слезы, и злость едва не выплеснулись наружу. Я так сильно сжимал зубы, чтобы держать себя в руках, что потом у меня долго болели челюсти.

Понятное дело, две трети присутствующих составляла молодежь, школьные друзья и подруги Луизы. Я догадался, что для многих это были первые в их жизни похороны. Если горе характеризовало любовь и привязанность к усопшей, тогда Луиза занимала немалое место в сердцах пришедших на ее похороны. Если горе — цена, которую мы платим за любовь, тогда всесокрушающее горе — цена за обожание, и многие обожали Луизу. До окончания службы некоторых подруг Луизы пришлось вывести на свежий воздух, потому что они уже начинали биться в истерике. И я вернулся к своему автомобилю на стоянке у крематория совершенно вымотанным эмоционально и физически.

Но для меня день печали на этом не закончился.

Брайан и Джун Уолтерс первыми переступили порог моего вновь открывшегося ресторана. В свое время Брайан был жокеем в стипль-чезе, как и мой отец. Долгие годы их связывала крепкая дружба в жизни и жесткое соперничество на ипподроме. Думаю, поначалу Брайан пришел пообедать в «Торбу» для того, чтобы поддержать меня, сына своего погибшего друга, но он и его жена быстро стали нашими постоянными клиентами, потому что еда, которую предлагали в ресторане, безмерно им нравилась.

Закончив карьеру жокея тридцатью годами раньше, Брайан поступил на работу в «Таттерсоллс», компанию, которая проводила в Ньюмаркете знаменитые аукционные торги лошадьми. Он много работал и уверенно поднимался по служебной лестнице, став менеджером по продажам. Брайан многое сделал для процветания компании, стремясь, чтобы и по ходу аукционов, и в каждодневной работе не возникало никаких серьезных проблем. Недавно он ушел в отставку, настроившись на долгую и безмятежную жизнь обеспеченного пенсионера. Брайан решил остаться в городе, где прожил большую часть сознательной жизни и пользовался непререкаемым авторитетом. Авторитет этот был настолько высок, что «Делафилд индастрис» включила его в список почетных гостей, приглашенных на скачку «2000 гиней». Настолько высок, что он и его жена в субботу оказались совсем рядом со взорвавшейся бомбой. Так что долгая и безмятежная жизнь обеспеченного пенсионера продолжалась шесть недель и один день.

Брайан и Джун оставили четверых взрослых детей, но не общих, потому что для них этот брак был вторым. Как Джун частенько говорила мне за портвейном в обеденном зале моего ресторана, с детьми особой близости у них не было, потому что оба развода были скандальными, и дети брали сторону ее первого мужа и первой жены Брайана. Соответственно, их совместные похороны в церкви Всех Святых прошли более спокойно и без всплеска эмоций. Многие из тех, кого я видел в католической церкви на Эксетер-стрит на похоронах Элизабет Дженнингс, включая Джорджа Кейли, собрались и в англиканской церкви, чтобы попрощаться с Уолтерсами. Наверное, я поступил бестактно, задавшись вопросом, сколь многие из них провели часы, разделявшие похороны, в баре отеля «Ратленд армс», который находился аккурат на полпути между двумя церквами.

После службы я решил не присоединяться к кортежу, двинувшемуся в сторону кладбища. Вместо этого проехал пятнадцать миль, отделявшие церковь в Ньюмаркете от железнодорожной станции в Кембридже. И к тому времени, когда садился в поезд, отправлявшийся без десяти семь в Лондон, пришел к выводу, что весь день провел в тени смерти. Заказал джин с тоником и привалился к спинке сиденья купе первого класса. Я отдал долг мертвым, и пришла пора возвращаться к живым.

Сидел, мелкими глотками пил джин с тоником, размышлял о событиях прошедшей недели. Она выдалась куда длиннее, чем я мог себе представить, когда готовил званый обед на ипподроме в прошлую пятницу.

Как семь дней могут изменить жизнь человека! Тогда я был уверенным в себе бизнесменом. Много работал, пользовался заслуженным уважением, получал прибыль, спал, как младенец. Был счастливым и всем довольным. Теперь же, за какую-то неделю, от всего этого не осталось и следа: я не знал, что предпринять, меня обвиняли в массовом отравлении и считали лжецом, впереди маячили возможное банкротство и, возможно, до конца жизни, кошмарные сны с безногой женщиной. Но одновременно я подумывал о том, чтобы покинуть тихую гавань патриархального Ньюмаркета и броситься в бурные воды Лондона. Может, действительно сходил с ума.

Поезд прибыл на вокзал Кингс-Кросс без четверти восемь. Наверное, мне следовало с нетерпением ждать встречи с Марком. Но я ехал на нее, как на каторгу.

— Будь выше этого, — сказал мне за обедом Марк. — Верь в себя и плюй на то, что думают люди.

— Но я должен привлекать посетителей. Конечно же, это важно, что они думают.

— Гордон Рэмси ругается на всех, а его за это только любят.

— Поверь мне, в Ньюмаркете не полюбили бы, — ответил я. — Вроде бы в скаковом мире ругательства в большом ходу, но все имеет свои пределы. Тренеры могут крыть почем зря своих конюхов, но у них не возникнет и мысли обругать владельца лошади. Иначе лошадь исчезнет быстрее, чем ты произнесешь: «Абракадабра».

— Но я говорю не о Ньюмаркете. — Марк подвел меня к главной на текущий момент теме. — Тебе пора перебираться в Лондон и руководить таким вот заведением. Пора сделать себе имя.

Мы сидели в ресторане в «ОКСО-Тауэр», на восьмом этаже, глядя на Большой Лондон. Этот ресторан был одним из моих любимых, и действительно, если бы мне предстояло стать ресторатором в мегаполисе, я бы создал нечто подобное, аналогичную смесь утонченности и веселья. Это привлекает клиентов, а что еще нужно ресторатору? Согласно краткой исторической справке, напечатанной в меню, ресторан располагался на крыше склада, построенного в 1920-х годах «Лайбиг экстракт оф мит компани», которая производила бульонные кубики «Оксо». Когда компания отказалась от световой вывески «ОКСО» на фронтоне здания, чтобы ее было видно и с другого берега Темзы, архитектор «врисовал» это слово в окна на всех четырех сторонах башни, которая возвышалась над складом. Мясная компания давно покинула склад, в котором теперь располагались бутики и жилые квартиры, плюс четыре различных кафе и ресторана, но башня осталась, с окнами «ОКСО».[14] Отсюда и название здания.

— Ну? — спросил Марк. — Проглотил язык?

— Я думаю. Перемена очень серьезная.

— Ты же хочешь сделать себе имя, не так ли?

— Да, абсолютно. Но сейчас меня больше заботит другое: как бы таблоиды не прославили меня массовым отравителем.

— Через неделю все забудут, о чем речь. Будут помнить только твою фамилию, а это скорее плюс, чем минус.

Я надеялся, что он знает, о чем говорит.

— А как насчет девушки, которая подает на меня в суд?

— Об этом не беспокойся. Реши все вне суда, и об этом никто не узнает. Дай ей сотню фунтов за ее хлопоты и двигайся дальше. Глупая это идея. Подавать в суд из-за пищевого отравления! Что она надеется получить? Компенсацию заработка за вечер? Но речь же идет не о возможном выигрыше в казино! — Он рассмеялся своей шутке, и я немного расслабился.

Мы сидели на обитых синей кожей, с полукруглыми спинками стульях ресторана «ОКСО», и я блаженствовал, потому что готовить сегодня приходилось кому-то еще. На закуску выбрал гусиную печень с кисло-сладкой фруктовой приправой и бриошью, далее — каре барашка с хлебными палочками. Марк остановился на лобстере и шетлендской треске. Несмотря на рыбный выбор, пил Марк красное вино, так что мы наслаждались изумительным букетом и вкусом «Шато Латур» урожая 1990 года.

— А теперь, — сказал он после того, как перед нами поставили закуски, — где будет расположен этот ресторан и какому стилю мы отдадим предпочтение?

Почему от этих вопросов у меня в голове зазвенели колокольчики тревоги? С «Торбой» Марк сделал все, как и обещал. Обеспечил финансирование, но предоставил мне полную свободу во всем остальном: местоположении, интерьере, меню, карте вин, сотрудниках и так далее. В тот раз я попросил его назвать первоначальный бюджет на обустройство и первый год работы. «Больше полумиллиона, меньше миллиона», — последовал ответ. «А гарантии?» — спросил я. «Право собственности на недвижимость и джентльменское соглашение, что ты проработаешь в ресторане десять лет, если мы оба не решим что-то изменить по взаимному согласию». В результате я потратил чуть ли не весь его миллион, но положенные ему пятьдесят процентов прибыли за пять лет сложились в большую половину этой суммы, и он оставался собственником здания. За десять лет, если бы выручка оставалась такой же, как до массового отравления, «Торба» обеспечила бы Марку не только возвращение вложенного капитала, но и приличный навар. Я, разумеется, радовался и гордился, что наше маленькое предприятие в Ньюмаркете оказалось таким успешным как в смысле финансов, так и престижа в масштабе города. Однако более всего я ценил собственную независимость. Да, для обустройства я использовал деньги Марка, и здание принадлежало ему, но это был мой ресторан, и все решения я принимал сам.

Уловил ли я в вопросе Марка желание играть более активную роль в нашем лондонском проекте? Или я поспешил с выводами? Он употребил «мы», подразумевая «ты»? Я решил, что сейчас лучше не уточнять.

— Я бы хотел, чтобы ресторан был таким же, как этот. Традиционный, но с элементами модерна.

— Одно с другим не совместить, — возразил Марк.

— Очень даже можно. Этот ресторан традиционен в части белых скатертей, хорошего обслуживания, отличной еды и вина и в определенной степени уединения, доступного посетителям. А вот интерьер — чистой воды модерн, и в блюдах чувствуется средиземноморское и азиатское влияние. В Ньюмаркете обеденный зал более всего, и это сделано сознательно, похож на столовую в частном доме, еда у меня очень хороша, но новаций в ней меньше, чем я использовал бы в Лондоне. И не потому, что мои клиенты менее утонченные, чем лондонцы. Это не так. Просто выбор ресторанов у них гораздо уже, и многие часто приходят в «Торбу», некоторые каждую неделю. Постоянство клиентуры предполагает и неизменность меню. Эти люди склонны заказывать то, к чему привыкли, не экспериментировать над собой.

— Разве не все такие? — спросил Марк. — Я заказываю треску. Конечно же, это предсказуемо.

— Подожди — и все увидишь сам, — со смехом ответил я. — Готов спорить, ты будешь долго смотреть на тарелку и спрашивать себя, твой ли это заказ. Это тебе не кусок рыбы с чипсами, который ты можешь получить завернутым в газету в местной забегаловке. Треску тебе подадут с тушеной белой фасолью и пюре из иерусалимских артишоков.[15] Ты знаешь, как выглядит иерусалимский артишок? Какой он на вкус?

— Это у него сочные листья, которые сосут?

— Нет, это просто артишок. Иерусалимский артишок похож на подсолнечник, а едят у него клубни, которые напоминают картофелины.

— Из Иерусалима, как я понимаю.

— Нет. — Я вновь рассмеялся. — Не спрашивай, почему он называется иерусалимским артишоком. Я не знаю. Но он определенно не имеет никакого отношения к городу Иерусалиму.

— Как гимн, — кивнул Марк. — Ты знаешь, «На этот горный склон крутой»[16] не имеет никакого отношения к Иерусалиму. Иерусалим здесь означает «небеса». Может, и у этих артишоков божественный вкус.

— Скорее редиса, — уточнил я. — И от них потом здорово пахнет.

— Понятно, — рассмеялся Марк. — В поезде мне потребуется отдельное купе.

Вот тут я и решил, что пора.

— Марк, у меня будет абсолютная свобода в новом ресторане, не так ли? Как в «Торбе»?

Он выпрямился, посмотрел на меня. И я испугался, что момент выбрал неудачный.

— Макс, — он прервал затянувшуюся паузу, — часто я тебя спрашивал, как продать мобильный телефон?

— Никогда.

— Именно. Тогда почему ты спрашиваешь меня, как управлять рестораном?

— Но ты же ешь в ресторанах.

— А ты пользуешься мобильником, — уел он меня.

— Отлично, — кивнул я. — Обещаю никогда не обсуждать с тобой мобильные телефоны, если ты пообещаешь не обсуждать со мной рестораны.

Он молчал и улыбался, глядя на меня. Неужели я действительно загнал в угол великого Марка Уинсама?

— У меня остается право вето? — наконец спросил он.

— На что? — В моем вопросе прозвучали воинственные нотки.

— Местоположение.

Что я мог ответить? Если бы ему не понравилось местоположение ресторана, он не подписал бы договор об аренде или покупке. То есть вето на местоположение у него и так было.

— Если ты финансируешь проект, тогда получаешь право вето, — ответил я. — Если не финансируешь — не получаешь.

— Хорошо, — кивнул он. — Тогда я хочу финансировать. Условия как прежде?

— Нет. Я хочу больше пятидесяти процентов прибыли.

— Ты не жадничаешь?

— Я хочу, чтобы в разделе прибыли участвовали и мои сотрудники.

— Сколько они получат?

— Это мое дело. Ты получаешь сорок процентов, а я — шестьдесят, а уж потом я решу, ни у кого не спрашивая, какую часть прибыли отдать в виде бонусов моим сотрудникам.

— Жалованье ты получать будешь?

— Нет. Как и теперь. Но я хочу шестьдесят, а не пятьдесят процентов прибыли.

— А на время обустройства? В прошлый раз ты получал жалованье из моих инвестиций восемнадцать месяцев.

— Но я все возместил, — напомнил я. — На этот раз жалованье мне ни к чему. У меня есть сбережения, так что я проживу на них, пока новый ресторан не начнет приносить прибыль.

— Что-нибудь еще? — спросил Марк.

— Да. Десять лет — очень много. Пять лет. А потом я получаю право выкупить твою долю по справедливой цене.

— И как ты определишь «справедливую цену»?

— Расплачусь с тобой по лучшему предложению, публичному или частному, сделанному тебе независимой третьей стороной.

— На каких условиях?

— Стоимость аренды плюс сорок процентов от стоимости бизнеса.

— Пятьдесят процентов.

— Нет. Сорок процентов от стоимости бизнеса и сто процентов аренды.

— А если я захочу выкупить твою долю?

— Тебе это обойдется в шестьдесят процентов стоимости бизнеса, и я уйду восвояси. — Конечно, хотелось бы знать, насколько изменяется стоимость ресторана, если из него уходит шеф-повар. Но, опять же, я полагал, что он ни при каких обстоятельствах не станет выкупать мою долю.

Марк откинулся на спинку стула.

— Ты ставишь очень жесткие условия.

— Почему нет? Вся работа ляжет на меня. Твое дело — выписать чек на крупную сумму, а потом сидеть на заду и ждать, когда деньги потекут рекой, — по крайней мере, я надеялся, что они потекут.

— Ты знаешь, как много лондонских ресторанов закрываются в первый год работы из-за колоссальных убытков? — спросил он. — Я рискую своими деньгами.

— И что? У тебя их много. Я же рискую своей репутацией.

— Тем, что сейчас от нее осталось, — рассмеялся он.

— Ты советовал мне быть выше этого и верить в себя. Что ж, я верю. Мы не закроемся ни в первый год, ни во второй.

Он смотрел на меня, склонив голову набок, будто задумавшись. Внезапно наклонился вперед.

— Хорошо, ты в доле. — И протянул руку.

— Так просто? — удивился я. — Мы даже не нашли места и не начали обговаривать бюджет.

— Ты вроде бы сказал, что это твоя работа. Я только выписываю чек. Помнишь?

— И на какую сумму? — спросил я его.

— Какая тебе понадобится. — Руку он не убирал.

— Отлично. Ты тоже в доле.

Я крепко пожал его руку, и мы оба улыбнулись. Я очень любил Марка. И пусть его адвокатам только предстояло подготовить контракт, он держал слово, как и я. Сделку мы заключили.

Я едва смог досидеть до конца обеда, так перевозбудился. Марк рассмеялся, когда ему принесли треску. Я все предсказал правильно.

Из кухни вышел шеф-повар, присоединился к нам, чтобы завершить вечер стаканом портвейна. Годом раньше мы с ним судили кулинарный конкурс в дневной телепрограмме и порадовались возможности укрепить нашу дружбу.

— Как поживает твой ресторан в том далеком далеке? — спросил он.

— Отлично, — ответил я, надеясь, что ему под дверь не кладут «Кембридж ивнинг ньюс». Я также задался вопросом, а оставался бы он столь же дружелюбным, если б узнал, что мы с Марком сидим в его ресторане, готовясь составить ему серьезную конкуренцию. — А как твои дела? — задал я логичный вопрос.

— Все как всегда. — Пояснять, что под этим подразумевается, он не стал.

Какое-то время мы говорили ни о чем, избегая профессиональных суждений. Мир высокой кухни окутан такой же завесой секретности, как и работа любой государственной разведывательной службы.

Необходимость успеть на последний поезд заставила нас закончить обед в одиннадцать вечера, и мы с Марком пошли по набережной Темзы к станции «Ватерлоо». Неспешно шагали мимо пабов, бистро и пиццерий, которые изменили южный берег. Несмотря на поздний час, всюду звучала громкая музыка и слышался звонкий смех.

— Когда ты начнешь искать место для ресторана? — спросил Марк.

— Не знаю, но в самом скором времени. — Я улыбнулся в темноте. — Полагаю, начну с фирм по продаже недвижимости, чтобы посмотреть, что сейчас можно приобрести.

— Будешь держать меня в курсе?

— Разумеется. — Мы как раз проходили мимо рекламной тумбы. На приклеенной афише я прочитал: «КФО в КФЗ», большие черные буквы на белом фоне. Благодаря Бернарду Симсу я знал, что такое КФО — Королевский филармонический оркестр.

— Что такое КФЗ? — спросил я Марка.

— Что?

— Что такое КФЗ? — повторил я, указывая на афишу.

— Королевский фестивальный зал.[17] А что?

— Да так, чистое любопытство.

Я пригляделся к афише. КФО, в котором, как я понимал, Каролина играет на альте, в следующем месяце будет выступать в КФЗ. Может, мне следует пойти и послушать?

Марк и я попрощались у Национального театра. Он поспешил на вокзал, а я решил перейти реку по пешеходному мосту «Золотой юбилей» и спуститься в метро уже на северном берегу. На полпути остановился, посмотрел на восток, на здания Сити, во многих из которых на фоне ночного неба горели все окна.

Среди высотных зданий я мог разглядеть в сравнении с ними тускло освещенный, величественный купол собора Святого Павла. Мой школьный учитель истории страстно любил это сооружение и некоторые из связанных с ним фактов навсегда вдолбил в головы учеников. Я помнил, что возвели кафедральный собор на месте прежнего, который сгорел во время Великого лондонского пожара в 1666 году. Построенный всего за тридцать пять лет, собор, что удивительно, более двух с половиной столетий оставался самым высоким зданием Лондона, до появления бетонно-стеклянных башен 1960-х годов.

Стоя на мосту, я гадал, верил ли сэр Кристофер Рен, что берется за проект, конечный результат которого его переживет. Собираюсь ли я впрячься в проект, конечный результат которого может пережить меня?

Я поднял воображаемый стакан, протянул руку к великому архитектурному достижению и произнес молчаливый тост: «Сэр Кристофер, вам это удалось, и мне тоже удастся».

Глава 8

— Фасоль?!

— Да, фасоль, возможно, красная фасоль. Согласно анализам, полученным у пациентов в больнице, за обедом в их пищеварительную систему попало вещество, которое называется «фитогемагглутинин», вызвавшее отравление. Оно также известно как фасолевый лектин.

Я, Карл и Гэри сидели в моем кабинете во второй половине субботы. До открытия ресторана на обед еще оставалось немного времени. Ленч мы по субботам не подавали: подавляющее большинство наших клиентов в это время находились на скачках.

— Но в обеденное меню фасоль не входила, — заметил Карл.

— Я тоже так думал. Но анализы брали у шестнадцати человек, и во всех обнаружен фасолевый лектин.

Гэри и Карл переглянулись.

— Ничего не понимаю, — покачал головой Гэри.

— И куда они могли подложить фасоль? — спросил Карл.

— Вот это я как раз собираюсь выяснить. А потом постараюсь найти того, кто это сделал.

— Ты же не думаешь, что кто-то специально всех отравил? — спросил Карл.

— А какие у меня варианты? — вопросил я. — Взгляни на факты. Большинство тех, кто съел обед, включая меня, отравились. Анализы шестнадцати человек показали наличие фито-чего-то. Не нужно быть гением, чтобы понять, что в еде была фасоль. Я знаю, что ее в еду не клал. Следовательно, это сделал кто-то еще, и сделал сознательно, чтобы отравить людей.

— Но почему? — удивился Карл.

— Не знаю, — раздраженно ответил я. — Но сделал это человек, имевший доступ к кухне.

— На кухню могли зайти многие, — заметил Карл. — Охрану мы не выставляли. Люди, которых направило агентство по найму, все официанты.

— И несколько человек от компании, которая постоянно обслуживает ипподром. Но, поверьте мне, я собираюсь выяснить, кто это был.

— Но разве ты не увидел бы красную фасоль в приготовленном блюде? — спросил Гэри.

— Я об этом уже думал. Не увидел бы, если б фасолины порубили на мелкие части или растерли в порошок.

— И сколько нужно фасолин, чтобы отравить двести пятьдесят человек? — спросил Карл. — Наверняка так много, что вкус изменился бы.

— В Интернете я заглянул на сайт Американской администрации по контролю за продуктами питания и лекарствами. Там сказано, что достаточно четырех или пяти фасолин, чтобы человека вывернуло наизнанку. Там также сказано, что при нагревании до восьмидесяти градусов Цельсия ядовитость фасолин возрастает в пять раз. Это означает, что хватило бы одной фасолины на человека. Там также сказано, что эффективность поражения стопроцентная. Травится любой, кто съел такую фасоль.

— Но куда их положили? — спросил Гэри.

— Полагаю, в соус, — ответил я. Никто, думал я, не смог бы распробовать одну-единственную недоваренную фасолину, особенно порубленную или растертую, в смеси с лисичками, трюфелями и луком, не говоря уже о белом вине, бренди, чесноке и сливках.

— Но ведь ты должен был выпарить вино из соуса, — напомнил Карл. Он хотел сказать, что соус требовалось какое-то время кипятить, чтобы выпарить избыток жидкости. — Фасоль, окажись она в соусе, стала бы безвредной.

— Значит, ее положили после выпаривания, — парировал я. В соус добавляются сливки для сочности. И после добавления сливок соус не кипятится, чтобы избежать свертывания от кислоты, содержащейся в вине.

Мыслями я вернулся к приготовлению обеда. Чтобы соуса хватило на всех, я использовал четыре алюминиевые кастрюли, такие же, как обычные кухонные, только гораздо больше, на шесть литров, с двумя ручками каждая. Их поставила «Стресс-фри кейтеринг». Я рассчитал, что на человека нам потребуется пятьдесят миллилитров соуса. Умножение на двести пятьдесят порций дало двенадцать с половиной литров. Я готовил соус в четырех кастрюлях на случай, если в одной сливки свернутся. Но в итоге соус получился как надо во всех четырех кастрюлях. Так что немалая его часть осталась. Я это хорошо помнил, потому что соус люблю, и взял добавку. На свою голову.

Четыре кастрюли стояли в сервировочной зоне, где мы раскладывали еду на тарелки: ломтики фаршированной вишнями куриной грудки, жареный молодой картофель, сваренный на пару зеленый горошек, соус, веточка петрушки для украшения.

Кастрюли не подогревались (я полагал, что в густой жидкости достаточно тепла и она остыть не успеет), их просто поставили на стальную поверхность сервировочного стола. Я велел одному из наших временных работников помешивать соус, чтобы он не расслаивался. Ни для чего другого парень не годился, я его запомнил, поскольку мне пришлось на пальцах объяснять ему, что от него требуется. Английский он понимал плохо. Я тогда предположил, что он или поляк, или чех, или уроженец какой-то другой восточноевропейской страны. В наши дни полным-полно неквалифицированных работяг из тех краев.

Я полагаю, что было десятиминутное «окошко», когда соус уже поставили на сервировочный стол, но еще не начали разливать. Я тогда находился или на кухне, или в павильоне, где обедали гости. В любом случае в этот критически важный период кастрюли с соусом выпали у меня из поля зрения. Учитывая, что стояли они между кухней и обеденным залом, любой из обслуживающего персонала мог что-то добавить в соус. Но этого вредителя, который точно знал, что делает, наверняка заметил бы мой мешальщик или кто-то еще. Все по-прежнему как-то не складывалось.

— И что нам теперь с этим делать? — спросил Гэри.

— Сделать мы ничего не можем, — ответил я, — кроме как работать в обычном режиме. На сегодня у нас заказаны шестьдесят пять мест, и никто не отказался.

На моем столе зазвонил телефон. «Ну кто тянул меня за язык?» — подумал я, снимая трубку.

— Алло. Ресторан «Торба».

— Макс? Это ты? — Женский голос.

— Разумеется, я.

— Хорошо. Это Эмма Кейли. Как я понимаю, вчера ты виделся с Джорджем на похоронах Элизабет.

— Да, виделся. Мне так жаль Элизабет.

— Конечно. Благодарю. Ужасная трагедия, особенно для бедного Нейла. — Она помолчала. — Но для всех остальных жизнь должна продолжаться.

— Чем я могу помочь? — спросил я.

— Джордж сказал, что отменил наш заказ на сегодня.

— Да, отменил. Сказал, что какое-то время вы в моем ресторане появляться не будете.

— Старый дурак! — вырвалось у нее. — У нас гости, а еды в доме нет. О чем он думал? Что мы пойдем в «Раджу Индии»? — Она упомянула паршивенький индийский ресторан на Дворцовой улице. Я представить себе не мог, что Эмма Кейли могла знать о его существовании, не то чтобы пойти туда. — Ты сможешь найти нам столик на четверых в половине девятого? — В голосе звучала мольба. — Если это будет не наш обычный столик, я пойму.

— Конечно, мы вас накормим, — ответил я. — С нетерпением жду встречи.

— Отлично. Еще увидимся. — Я явственно услышал в ее голосе облегчение. Оставалось только гадать, сколь сильно она поругалась с Джорджем.

Я положил трубку. Посмотрел на Гэри и Карла. Широко улыбнулся.

— Еще четверо на сегодня. — Как вовремя к Кейли приехали гости.

Карл и Гэри ушли на кухню, чтобы начать приготовление обеда, я остался за столом, чтобы закончить бумажную работу. Перебирая пачку документов, чтобы убедиться, что все счета оплачены, наткнулся на накладную «Лейф фуд», поставщика продуктов на званый обед. Вновь пробежался глазами по ингредиентам, словно мог в прошлый раз не заметить фасоль. Разумеется, фасоли не было. Да и откуда она могла взяться? Я готов поклясться на могиле отца, что не клал фасоль ни в одно блюдо.

Позвонил Сюзанне Миллер на мобильник.

— Привет, Сюзанна. Макс Мортон. Извини, что беспокою тебя в субботу. Есть минутка?

— Выкладывай, — ответила она. — Я все равно в кабинете. У нас сегодня свадьба, так что я работаю.

— Я не знал, что на ипподроме играют свадьбы.

— Да, в конце весны и летом практически каждую субботу. Разумеется, когда нет скачек. Для церемонии используется зал «Гонконг», для застолья — ресторан «Галерея чемпионов». Получается неплохо.

— Век живи — век учись.

— Чем я могу тебе помочь?

— Слушай, не можешь ты дать мне список гостей того злополучного обеда?

— Конечно, нет проблем. Он у меня в компьютере. Сейчас перешлю по е-мейлу.

— Благодарю. И вот что еще. Есть у тебя фамилии тех временных работников, которых прислало агентство?

— Фамилий нет. Агентство сообщало мне только общее количество, без фамилий.

— Но ты помнишь, несколько человек не пришли, и мы были вынуждены в последнюю минуту заменить их сотрудниками твоей компании. У тебя случайно нет фамилий тех, кто не пришел, и твоих сотрудников, которые их заменили?

— Я отправлю тебе по электронной почте телефон агентства, и ты сможешь спросить непосредственно у них. А зачем тебе фамилии моих сотрудников?

Как много я мог ей рассказать? Она так быстро умудрилась переложить вину на меня после того, как на ее стол легло письмо от адвокатов Каролины Эстон. Может, теперь она подумает, что я ищу козла отпущения?

— У меня есть основания предполагать, что в блюда, которые подавали за обедом, добавили вещество, не входившее в их состав, и я хочу получить фамилии всех имевших доступ к еде, чтобы выяснить, кто виноват.

Последовала долгая пауза.

— Ты думаешь, кто-то из моих сотрудников несет ответственность за отравление? — В голосе Сюзанны слышались ледяные нотки.

— Нет, — торопливо ответил я. — Я этого не говорю и так не думаю. Твои сотрудники попали ко мне в последнюю минуту, так что они наверняка ни при чем. — Я сомневался, что кто-то мог бы так быстро купить и разрубить или растолочь столько фасолин. — Мне нужны их фамилии, чтобы вычеркнуть их из списка подозреваемых. — Я уже начал говорить, как полисмен.

— Я, конечно, посмотрю. Но сначала должна спросить у них, хотят ли они, чтобы ты узнал их фамилии.

— Меня это полностью устраивает.

— Так ты думаешь, что в еду подсыпали отраву?

— Сюзанна, я понимаю, звучит это безумно, но у меня просто нет другого объяснения. Взятые в больнице анализы показали наличие вещества, источником которого служит ингредиент, которого нет ни в одном блюде. Так что я должен думать?

— Какой ингредиент?

— Пока называть не хочу. — Не знаю почему, но мне казалось, что не стоит делиться всеми секретами. Может, я надеялся подловить преступника на том, что он скажет «фасоль», хотя я этого слова не произносил. Я точно знал, что однажды читал детективный роман, в котором все так и случилось, после чего полисмен сразу же разобрался, что к чему.

— Для меня все это звучит очень уж таинственно. И, как мне представляется, притянуто за уши. С какой стати кто-то хотел отравить столько народу?

— Этого я не знаю. Но почему у людей вдруг возникает желание что-то порушить? Может, они ловят от этого кайф. Логикой можно объяснить далеко не все.

— Полиция ищет того, кто мог это сделать? — спросила Сюзанна.

— Насколько мне известно, нет. Думаю, полиции хватает дел с поисками субботнего бомбиста.

— Ты, вероятно, прав. Они все еще на ипподроме, и нам едва не пришлось отменять из-за них свадьбу. Слава богу, мы не используем трибуну, на которой прогремел взрыв. Она будет закрыта еще не один месяц. Но ты же должен сообщить полиции о своих подозрениях.

— Может, и сообщу, — ответил я, подумав, что полиция, скорее всего, отреагирует, как и Анджела Милн: решит, что я скормил гостям недоваренную фасоль и не желаю этого признавать.

— А что еще ты собираешься сделать?

— Наверное, ничего. Пищевое отравление, которое не принесло никому особого вреда, — сущий пустяк в сравнении со взрывом. — И я исходил из того, что моей репутации и ресторану будет только лучше, если все постепенно забудут об этом происшествии. Гнать волну определенно не стоило.

— Дай знать, если потребуется моя помощь.

— Спасибо тебе. И не забудь про список гостей и телефон агентства.

— Они спешат к тебе. — Я услышал перестук клавиш. — Отправлено. Наверное, уже у тебя.

— Отлично. Премного тебе благодарен. — Я положил трубку и повернулся к компьютеру.

«У вас новое письмо», — сообщил он мне, и точно, пару раз кликнув мышкой, я вывел на экран список гостей званого обеда. Как мы вообще жили до изобретения электронной почты?

Я проглядел список имен и фамилий, но, если на то пошло, не знал, кого ищу и почему, поэтому просто распечатал список и положил на стол, чтобы заняться им позже. А пока нырнул в Интернет.

Набрал в строке поисковика «КФО» и вскоре знакомился с репертуаром и программой выступлений Королевского филармонического. Как выяснилось, концерт в Королевском фестивальном зале широко рекламировался, и я, возникни у меня такое желание, мог приобрести билет несколькими кликами компьютерной мыши. Я обратил внимание на то, что сегодня и большую часть следующей недели оркестр выступает с произведениями Сибелиуса и Элгара в нью-йоркском «Карнеги-Холл». «Повезло Каролине Эстон», — подумал я. В прошлом году я побывал в майском Нью-Йорке, и мне там очень понравилось.

Я посмотрел на телефонный номер миссис Эстон, записанный в блокнот в среду утром, когда позвонил Бернард Симс. Если она в Нью-Йорке, значит, дома ее точно нет. Трижды я набирал ее номер, не нажимая кнопку с последней цифрой. Гадал, есть ли у Каролины Эстон автоответчик. В этом случае услышал бы, какой у нее голос. В четвертый раз номер набрал полностью, но после нескольких гудков сдрейфил и положил трубку. Может, она жила не одна, и тогда мне бы ответил кто-то другой.

Еще какое-то время я с опаской смотрел на телефонный аппарат, потом опять набрал номер. Трубку сняли после первого гудка.

— Алло, — женский голос.

«Черт, никакой записи автоответчика, — подумал я. — Живой голос».

— Это Каролина Эстон? — спросил я в полной уверенности, что она в трех тысячах миль от Англии.

— Да. Чем я могу вам помочь?

— Э… — Я чувствовал себя полным идиотом. — Не желаете приобрести глазированную посуду?

— Нет, благодарю. Прощайте! — И она положила трубку.

«Дурь какая-то, — думал я, сидя с гулко бьющимся сердцем, — полнейшая дурь». Положил трубку, и телефон тут же зазвонил.

— Алло, — ответил я.

— Не желаете приобрести глазированную посуду?

— Простите?

— Видите? С чего вы решили, что я буду покупать глазированную посуду у человека, которого не знаю, который ни с того ни с сего вдруг позвонил мне? Вам это не нравится, мне — тоже.

Я не знал, что и сказать.

— Извините. — И сам понимал нелепость ответа.

— Тем не менее, кто вы? Коммивояжер из вас никудышный.

— Как вы узнали мой номер? — спросил я.

— По определителю. У телефонных продавцов номера обычно не высвечиваются. Но куда важнее другое. Как вы узнали мой номер?

Правду я, само собой, сказать не мог, а если бы попытался, загнал бы себя в еще более глубокую яму. Поэтому решил с достоинством отступать.

— Послушайте, вы уж меня извините, но мне нужно бежать. Прощайте. — И положил трубку. Ладони вспотели. Это же надо было так опростоволоситься!

Я прошел на кухню. Карл, с привычным ему сарказмом, как раз растолковывал одному из кухонных рабочих, почему так важно очистить сковородки от налипшей еды, прежде чем начинать их мыть.

Кухонных рабочих, конечно же, следовало звать посудомойками. Потому что большую часть времени они проводили, опустив руки по локоть в горячую воду, мыли кастрюли и сковородки. Обычно в «Торбе» их было двое, но частенько один из них вдруг покидал кухню и больше не возвращался. Только что был, а тут раз, и его нет. Уходил, даже не попрощавшись. В настоящее время у нас работал мужчина лет пятидесяти, отец которого приехал в Англию в 1940 году, чтобы сражаться с нацистами. У него были непроизносимые польские имя и фамилия, со множеством «пш» и «бж», но чисто эссекский выговор. Работал он около года, гораздо дольше, чем многие, но держался особняком и редко общался с другими сотрудниками.

Второго кухонного рабочего звали Яцек (произносилось это имя как «Йачек»), появился он три недели назад и, похоже, еще не научился как следует оттирать сковородки. Из местного центра по трудоустройству нам в основном присылали таких, как он: от двадцати пяти до тридцати лет, уроженец страны, недавно вступившей в Европейский Союз. Английского он практически не знал, но каждую неделю ему удавалось попросить меня помочь в отправке денег жене и малютке-дочери, которые еще оставались на родине. Жизнь в Англии ему очень даже нравилась, он постоянно улыбался и что-то напевал себе под нос, благоприятно влияя на общую атмосферу на кухне, особенно в последнюю неделю, когда над нами сгустились тучи. Теперь же он стоял перед Карлом, опустив голову, словно прося прощения. Яцек часто кивал, но я не сомневался, что большую часть тирады Карла он не понимает. И уж конечно, не мог оценить сарказм. Я его жалел: оказаться так далеко от дома, в незнакомой среде, плюс разлука с женой и дочерью.

«Достаточно», — одними губами показал я Карлу, поймав его взгляд. Работал Яцек усердно, и мне не хотелось его потерять, тем более что эти двое кухонных рабочих, похоже, ладили друг с другом и не увлекались спиртным, а подобное среди представителей этой профессии случалось довольно часто.

Карл остановился на полуфразе и взмахом руки отпустил проштрафившегося. Когда Яцек проходил мимо меня к раковинам, я ему улыбнулся. Он подмигнул и улыбнулся в ответ. «Умный парень, — подумал я, — пожалуй, он может быть не только кухонным рабочим».

Субботний вечер показал, что в «Торбу» возвращается привычная жизнь. И пусть ресторан заполнился только на две трети, и в баре, и в обеденном зале царили веселье, то есть ужасы прошедшей недели хоть временно, но забылись.

Джордж и Эмма Кейли с двумя гостями прибыли ровно в половине девятого, сели за привычный столик и, похоже, хорошо провели время. Никто не упомянул о моем разговоре с Джорджем на похоронах, а когда они уходили, Эмма повернулась ко мне, чтобы сказать:

— Увидимся в субботу, как и всегда.

— На шестерых? — спросил я.

— Считай, что да. В пятницу дам знать.

— Отлично, — улыбнулся я в ответ.

— Ты еще не выяснил, чем все отравились на прошлой неделе? — спросила она. На лице Джорджа отразился ужас. Бестактность жены его просто поразила.

— Скорее нет, чем да. Но у меня есть основания подозревать, что в еду что-то подсыпали.

— Что? — спросила Эмма.

— Точно пока сказать не могу. — Потом я задался вопросом, только ли смущение заставило меня воздержаться от упоминания недоваренной фасоли. — Пока я стараюсь понять, каким образом это что-то попало в еду.

— Ты, разумеется, не хочешь сказать, что это сделали сознательно.

— Этот тот самый вывод, к которому я пришел.

— Мне кажется, это фантазия, — вставил Джордж.

— Вам — возможно, но что думать мне? Представьте себе, Джордж, что ваша лошадь в тренировочных заездах неслась, как ветер, а на скачке плелась, словно обозная кляча. И последующий анализ показал наличие некой субстанции, которая самым негативным образом повлияла на резвость лошади. Если вы абсолютно уверены, что не давали эту субстанцию лошади, чтобы сбить ее с хода, тогда вам не остается ничего другого, как прийти к заключению, что эту субстанцию дал лошади кто-то еще. Здесь тот самый случай. Я точно знаю, что не клал в приготовленные мною блюда ничего такого, что могло вызвать у людей пищевое отравление, но анализы показали наличие отравляющего вещества, следовательно, кто-то положил его в одно из блюд. А вот это, я уверен, могли сделать только сознательно. И могу заверить вас, я намерен выяснить, кто это сделал.

Я подумал, что не стоило мне говорить им так много, но они поддержали меня, тогда как другие бросили, вот я и чувствовал себя в долгу.

— Этот человек оказал нам большую услугу, — заметила Эмма.

— В каком смысле?

— Нас приглашали на ленч, где взорвалась бомба, — объяснила она. — Мы не пошли только потому, что провели жуткую ночь. Нам чертовски повезло! Хотя, должна признать, в субботу утром я ужасно на тебя злилась. — Она ткнула пальцем мне в грудь. — Очень хотела побывать на «Гинеях». Не побывала, зато осталась жива. — Она улыбнулась. — Так что я тебя прощаю.

Я улыбнулся в ответ, потом накрыл ее руку своей.

— Тогда все у нас хорошо. — Мне нравится флиртовать с посетительницами моего ресторана, которые годятся мне в матери. Для бизнеса это только в плюс.

— Пошли, Эмма, — нетерпеливо позвал Джордж. — Нам пора. Питер и Таня ждут. — Он махнул рукой в сторону гостей, которые терпеливо стояли у входной двери.

— Хорошо, Джордж, — раздраженно бросила она. — Уже иду. — Вытянулась во все свои пять футов и три дюйма рядом с моими шестью футами для поцелуя. Я, понятное дело, с готовностью наклонился. — Спокойной ночи, спокойной ночи. Прекрасный был вечер.

— Спасибо, что пришли, — говорил я на полном серьезе.

— Можешь всякий раз травить нас, если этим будешь спасать нам жизнь, — улыбнулась она.

— Благодарю. — С другим ответом я не нашелся.

Джордж переминался с ноги на ногу.

— Пойдем, дорогая. — В голосе слышались командные нотки. Эмма со вздохом подчинилась. Я наблюдал через окно, как вчетвером они садятся и уезжают на новеньком, дорогушей модели, «Мерседесе».

Итак, я уже знал троих, кого в субботу ждали на ленч в ложах, где прогремел взрыв, но они не пришли, отравившись за пятничным обедом. Бедный Нейл Дженнингс хотел быть там с Элизабет, но вот Кейли определенно не хотели. Теперь радовались тому, что отравились. Получалось, что и в этом кошмарном для меня событии было что-то хорошее.

Поскольку трети посетителей мы все-таки недосчитались, остальных обслуживали чуть быстрее, чем обычно, так что последний столик опустел около одиннадцати. Раньше выпадали субботы, когда мы разливали портвейн и бренди и после полуночи, раз или два поздние гости засиживались и до часа ночи, прежде чем я выпроваживал их.

Я сидел за столом в кабинете и надеялся, что худшее уже позади. Если бы мне удалось подавить в зародыше судебный иск и доказать мою непричастность к фасоли, которой отравились гости на пятничном обеде, «Торба» вновь обрела бы прежнюю популярность, по крайней мере, на несколько месяцев, оставшихся до моего переезда в Лондон. Увы, надежды мои не сбылись.

Я посмотрел на часы. Четверть двенадцатого. «Пора домой, — подумал я. — Наконец-то вечер удался».

Зазвонил телефон. Я снял трубку.

— Алло. Ресторан «Торба».

Мне ответило молчание.

— Алло, — повторил я. — Ресторан «Торба». Чем я могу вам помочь?

— Почему вы сказали мне, что продаете глазированную посуду?

— Э… — У меня отнялся язык, я не знал, что и сказать.

— Ну? Я жду.

— Не знаю почему, — промямлил я.

— Вы чертов идиот или как?

Да, скорее всего.

— Нет. Позвольте объяснить?

— Я жду.

— Не здесь, не сейчас, не по телефону. Может, мы сможем встретиться?

— Как вы узнали мой номер?

— По телефонному справочнику.

— В справочнике его нет.

— Ох. Я не помню. Может, через оркестр.

— У них только номер моего мобильника.

Я все быстрее и глубже погружался в трясину.

— Послушайте, если мы встретимся, я смогу все объяснить. Может, позволите угостить вас обедом?

— Я не поеду в Ньюмаркет. Не дам вам еще одного шанса отравить меня.

— Вы выбираете ресторан, а я плачу за обед. Какой вам нравится?

— «Гордон Рэмси», — ответила она.

— В «Клариджес»?[18]

— Нет, разумеется, нет. Ресторан «Гордон Рэмси» на Ройял-Хоститал-роуд. На этой неделе я свободна каждый вечер до пятницы.

Ресторан «Гордон Рэмси» не просто один из самых дорогих ресторанов мира, но и попасть в него крайне сложно. Заказы начинают принимать в девять утра, на два календарных месяца вперед, и очень часто все столики бронируются уже к половине одиннадцатого. Так что мне, чтобы попасть туда на следующей неделе, предстояло задействовать профессиональные связи, да и то заранее я не мог сказать, что мои усилия увенчаются успехом.

— Я вам позвоню, — пообещал я.

— Конечно, обязательно позвоните. — У меня разыгралось воображение или она намекала, что в указанный ею ресторан попасть не удастся?

— А почему вы не в Нью-Йорке? — задал я очередной глупый вопрос.

— Из-за вашего чертова обеда! — фыркнула она. — Я не смогла приехать в аэропорт в прошлую субботу, и меня заменили.

— Ох, — вырвалось у меня.

— Действительно ох. Я не один месяц мечтала об этих гастролях в Нью-Йорке, а вы все испортили.

— Сожалею.

— Это признание вины?

Я мог представить себе, как Бернард Симс набрасывается на меня с кулаками.

— Нет, разумеется, нет.

— Мой агент говорит, что я должна затаскать вас по судам. Он говорит, что я должна истребовать с вас как минимум десять тысяч.

Я вспомнил о совете Марка и решил, что потребуется больше сотни фунтов, чтобы уладить все миром.

— Я думаю, ваш агент преувеличивает.

— Вы так думаете? — переспросила она. — Я, знаете ли, не только потеряла заработок за гастроли. Нет никакой гарантии, что меня вновь пригласят в оркестр после его возвращения. Дирижеры такие капризные. Меня только-только повысили до первого альта, и вот такой чертовский облом. — Очень уж часто она поминала черта.

— Скажите мне, — я попытался сменить тему, — в чем разница между скрипкой и альтом?[19]

— Что? — прокричала она в трубку. — Или вы меня не слышали? Я сказала, что вы могли загубить мою чертову карьеру.

— Я уверен, что это не так, — ответил я. — Вам нужно успокоиться. У вас подскочит давление.

Последовала пауза.

— Вы меня раздражаете.

— Так всегда говорил мой брат.

— И был прав. Ну?

— Что — ну?

— Что вы собираетесь с этим делать?

— Ничего.

— Ничего? — вскричала Каролина. — В таком случае увидимся в суде.

— Хорошо, — согласился я. — Но скажите мне, в чем разница.

— Разница?

— Между скрипкой и альтом.

— Скрипка — это не альт.

— Да, но в чем разница?

— Альт горит дольше скрипки.

— Что?

— Извините, — она рассмеялась, — у музыкантов это расхожая шутка. Альтисты обычно мишень для всех оркестровых шуток. Мы к этому привыкли и не обращаем внимания. Я думаю, все остальные нам завидуют.

— Так в чем же все-таки разница?

— Это разные инструменты.

— Я знаю. Но выглядят они одинаково?

— Нет, конечно. Альт больше скрипки. Вы же не скажете, что гитара выглядит как виолончель.

— Нет, не скажу. Это глупо. Прежде всего, виолончель, когда на ней играют, ставят вертикально, а гитару держат горизонтально.

— Ха! — вырвалось у нее. — Джимми Хендрикс[20] большую часть времени держал гитару вертикально.

— Давайте без педантизма. — Я рассмеялся. — Вы знаете, о чем я. На альтах и скрипках играют смычком, держа инструмент под подбородком.

— Или пальцами, — уточнила она. — Pizzicato.[21] И инструмент не под подбородком, а упирается в плечо.

— Вы хотите сказать, что подбородок висит в воздухе?

— Бывает. — По тону я почувствовал, что она улыбается. И решил, что самое время закруглить разговор, пока она вновь не начала спрашивать, как я узнал номер ее домашнего телефона и профессию.

— Я позвоню вам насчет обеда. Скорее всего, это будет вторник. — В «Торбе» вторник всегда был самым спокойным днем, и обычно я в этот день в ресторане не появлялся. Или готовил обед где-то еще, или занимался своими делами.

— Вы действительно думаете, что сможете заказать столик?

— Естественно, смогу. Нет проблем.

Я надеялся, что слова у меня не разойдутся с делом. На кону стояли десять тысяч фунтов.

Глава 9

Нас посадили за столик на двоих у самой стены, неподалеку от двери, но на Каролину это произвело неизгладимое впечатление.

— Никогда не думала, что вам удастся заказать столик, — сказала она по прибытии. — Честно говоря, если б знала, что вам это действительно удастся, я бы такого не предложила. До сих пор не уверена, действительно ли мне хочется пообедать здесь. — И в доказательство она исподлобья оглядела зал.

Я не знал, как воспринимать этот комментарий, но она пришла, что на тот момент было для меня самым важным. Два последних дня я изо всех сил пытался вспомнить струнный квартет на том обеде. Я помнил высокий рост молодых женщин, длинные черные платья, забранные в конский хвост волосы, но, как ни старался, не мог вспомнить их лиц. Однако едва Каролина вошла в ресторан «Гордон Рэмси», я сразу понял — это она.

Заказ столика дался мне тяжело, пришлось многим напомнить об оказанных ранее услугах и еще больше наобещать. «Извините, — сказали мне по телефону, про себя посмеиваясь над моей глупостью, — столики обычно заказывают за два месяца». Им не было нужды добавлять, что заказ за два дня просто невозможен.

Однако не зря же я был известным шеф-поваром, пусть и работал в провинции. В мире высокой кухни конкуренция, возможно, такая же жесткая, как и в любом другом, шеф-повара частенько грезят о том, чтобы своими ножами перерезать горло сопернику, но глубоко в душе мы знаем, что нужны друг другу веселыми и здоровыми не только для того, чтобы поддерживать интерес общественности к происходящему на кухне или приходить в гости на телевизионное шоу.

Продав душу если не дьяволу, то хранителю его кухни, надавав обещаний, выполнить которые было не просто сложно, но, скорее всего, невозможно, я получил желаемое: мне предложили «маленький дополнительный столик на двоих, который поставят в уже полный зал в девять часов. Но, возможно, близко к двери». — «Отлично», — тут же согласился я.

По правде говоря, не стал бы возражать, если б столик поставили на тротуаре.

— Вы, должно быть, очень хорошо знаете Гордона Рэмси, раз мы сидим здесь, — добавила Каролина.

— Мы, профессионалы, всегда идем друг другу навстречу. Стараемся держаться вместе. — Чушь, конечно, но все лучше, чем рассказывать, через что мне пришлось пройти ради этого столика. Как знать, возможно, было и проще заплатить по суду десять тысяч.

— Он приятен в общении? — спросила она. — В телепрограммах он всегда такой грубый.

— Очень приятен. А на телевидении — это игра.

С Гордоном Рэмси я никогда не встречался, но не собирался говорить об этом Каролине, во всяком случае, пока.

— А теперь расскажите, что делаете вы, — сменил я тему.

— Я делаю музыку. Как вы делаете еду. Вы насыщаете, я развлекаю. — Она улыбнулась собственной шутке. И лицо ее переменилось. Словно кто-то утром раздвинул шторы, открыв путь солнечному свету.

— Разве музыку не называют пищей души? — спросил я.

— На самом деле цитата о страсти. «Нет такой страсти в человеческой душе, которая не находит пищу в музыке». Не могу вспомнить, кто это сказал[22] или что сие означает, но фразу эту вырезали на деревянной панели, которая висела в коридоре в моей музыкальной школе.

— Какой школе?

— РМК. Королевском музыкальном колледже.[23]

— Ясно, — кивнул я. — Но почему альт?

— Ноги растут из начальной школы. Учительница музыки играла на альте, и я хотела во всем ей подражать. Классная была учительница. — Каролина улыбнулась. — Она научила меня наслаждаться выступлением. Я ей за это так признательна. Многие мои коллеги по оркестру любят музыку, но терпеть не могут выступать. Это ужасно. Для меня музыка и есть выступление. Вот почему я говорю, что делаю музыку, не просто играю ее.

Я сидел и смотрел на нее. Память меня не подвела. Высокая, элегантная, сегодня не в черном платье, а в кремовой юбке и серебристой блестящей блузе с таким декольте, что у меня начинало бухать сердце, когда Каролина наклонялась вперед. Волосы, рыжеватые, не светлые, она все так же собрала в конский хвост.

Подошел официант, спросил, что мы решили заказать. Мы уткнулись в меню.

— Что такое pied de cochon? — спросила Каролина.

— Если перевести, то копытце свиньи. Нижняя часть ноги. Очень вкусно.

Она дернула очаровательным носиком.

— Я буду равиоли с лобстером, а потом ягненка. Что такое сморчок?

— Сморчок — съедобный гриб, — ответил я. — Как и шампиньон.

— Отлично, я буду ягненка с соусом из сморчков. — Мне словно напоминали о другом грибном соусе, том самом, что стал причиной ее отравления. Я решил, что говорить об этом не стоит.

— А мне pied de cochon и морского окуня.

— Благодарю вас, сэр.

— Что будете пить? — спросил я.

— Я предпочитаю красное вино, но вы заказали рыбу.

— Красное меня устраивает. — И я заказал бутылку недорогого «Медок», недорогого по карте вин этого ресторана, потому что в «Торбе» бутылка самого дорогого вина стоила гораздо меньше. Мне еще предстояло привыкнуть к лондонским ценам.

— Так чем вы меня отравили? — Она резко вернулась к самым животрепещущим вопросам. — И как вы узнали номер моего домашнего телефона? И вообще, откуда вы так много обо мне знаете?

— Скажите мне, — я проигнорировал ее вопросы, — каким образом вы оказались в составе струнного квартета, играющего на ипподроме в Ньюмаркете, если обычно играете для КФО?

— Я играю в КФО, не для них, — поправила она. — Это очень важное различие.

Этим она напомнила мне отца, который ненавидел людей, говоривших, что он упал, тогда как он утверждал, что упала лошадь, а он просто свалился вместе с ней. Для него это различие тоже было очень важным.

— Так почему струнный квартет?

— Подруги по колледжу, — ответила она. — Мы оплачивали наше обучение, играя вместе по вечерам и уик-эндам. Где угодно, от свадеб до похорон. Это была отличная практика. Две из нас теперь профессионалы, третья — преподает музыку. Джейн, четвертая, — молодая мама, живет в Ньюмаркете. Она решила собрать нас на прошлой неделе. Мы до сих пор собираемся, когда можем, но случается это все реже и реже, потому что у каждой свои обязательства. Но в квартете играть так весело. Прошлая неделя не в счет. Веселья, особенно потом, никакого не было.

— Я очень сожалею, что все так вышло. Но если вам от этого станет хоть капельку легче, я тоже отравился.

— Хорошо. Послужит вам уроком.

— Не слышу сочувствия.

Каролина рассмеялась.

— Почему я должна сочувствовать знаменитому ньюмаркетскому отравителю?

— Но я никого не травил.

— Тогда кто?

— Вот это вопрос на миллион долларов.

Я уверен, Бернард Симс меня бы не одобрил, но я рассказал ей все об отравлении, пусть знал не так уж и много.

Наши закуски прибыли, когда я описывал воздействие фитогемагглутинина на пищеварительную систему человека, и я мог поклясться, что Каролина очень уж пристально разглядывала равиоли, дабы убедиться, что никакой фасоли на тарелке нет.

Слава богу, нижняя часть свиной ноги не выглядела так, будто готова убежать с моей тарелки, а на вкус была восхитительной. Я люблю поесть, но, поскольку готовка — мой бизнес, пристрастно отношусь к творениям коллег. Назовите это профессиональной самонадеянностью, но, наслаждаясь тем или иным блюдом, я обычно говорил себе, что смог бы приготовить его лучше. Случалось и другое: у меня возникало ощущение, что я ем нечто такое, что сам приготовить не сумею, и такое вот блюдо сейчас поставили передо мной. Эта pied de cochon (вареное перепелиное яйцо, свиная голяшка, голландский соус) могла отправить меня на кухню с твердым намерением совершенствовать свое мастерство.

— И кто, по-вашему, это сделал? — наконец спросила Каролина, отложив вилку.

— Я думаю, более важный вопрос: почему они это сделали?

— И?

— Не знаю. Всю прошлую неделю пытался это понять. Поначалу подумал, что кто-то пытается погубить меня и мой ресторан, но я представить себе не могу, кому это нужно. В Ньюмаркете и округе не так много ресторанов, но ни в одном из них посетителей сильно не прибавится, если перестанут ходить к нам.

— Как насчет ваших сотрудников?

— Я об этом думал. Но какая им в этом выгода?

— Может, кто-то хочет занять ваше место.

— Но я владелец ресторана. Если меня выпихнут из бизнеса, работу потеряю не только я, но и они.

— Может, кто-то завидует вашему успеху.

— Я и об этом подумал, но не могу представить себе кто. В этом просто нет никакого смысла. — Я отпил вина. — У меня есть другая версия, но она совсем уж безумная.

— Поделитесь со мной. — Она наклонилась вперед, отчего сердце у меня вновь бухнуло. «Не опускай глаз», — приказал я себе.

— Я начал думать, а не связано ли отравление на обеде со взрывом на трибуне. Понимаю, звучит глупо, но я просто ищу хоть какую-то зацепку, объясняющую, кому понадобилось отравить двести пятьдесят человек.

— Что значит — связаны?

— Пусть это и покажется бредом, но, возможно, на обеде всех отравили для того, чтобы кто-то из гостей не мог прийти в субботу на скачки и, таким образом, не погиб при взрыве бомбы.

— Почему вы называете это бредом? — удивилась она. — По мне, вполне логичное объяснение.

— В этом случае, вопреки общепринятой версии, бомба взорвала тех, кому и предназначалась. Это означает, что взорвать хотели не арабского принца, и все газеты ошибаются.

— Почему?

— Тот, кто решил отравить гостей на обеде накануне взрыва, наверняка знал, что арендаторы ложи, которую он хотел взорвать, сменились несколькими днями раньше. Опять же, я не думаю, что кто-то из обедавших на ипподроме в пятницу мог на следующий день оказаться в ложе принца. Газеты сообщили, что он и вся его свита прилетели только в субботу утром. Однако семь человек, которых ждали на ленч во взорванных ложах, не пришли, и я точно знаю, что трое остались дома исключительно по той причине, что отравились в пятницу вечером.

— Bay! — воскликнула Каролина. — И кому еще вы об этом рассказали?

— Никому. Я просто не знаю, кому рассказывать. И потом, я боюсь, что меня поднимут на смех.

— Но почему?

— Вы не читали газет? Всю неделю они пишут о связи взрыва с Ближним Востоком. И по телевизору твердят только о том, что бомба предназначалась принцу.

— Может, они располагают сведениями, которых нет у вас, — предположила Каролина. — Секретные службы, возможно, что-то знают.

— Возможно, — не стал спорить я. — Но, согласно «Санди таймс», ни одна экстремистская группа ответственности за взрыв на себя не взяла.

— А чего брать, если покушение провалилось?

— Не знаю, — ответил я.

Принесли главные блюда, и какое-то время мы говорили о более приземленном — наших семьях, школах, любимых фильмах и музыке. Даже не задавая прямого вопроса, я убедился, что в настоящий момент постоянного бойфренда у нее нет, не говоря уже о культуристе ростом в шесть футов и шесть дюймов, который мог бы съесть меня на завтрак. Судя по всему, она сталкивалась с той же проблемой, что и я: ежевечерняя игра на альте не способствовала романтическим увлечениям.

— Мне не хочется этого говорить, но большинство музыкантов оркестра редкостные зануды, совершенно не в моем вкусе.

— А какие мужчины вам по вкусу? — спросил я.

— Да, это хороший вопрос.

Ответа, однако, я от нее не дождался и опять сменил тему:

— Как ягненок?

— Восхитительный. Хотите попробовать?

В итоге я получил кусочек ягненка с ее вилки, а она — кусочек рыбы с моей. В процессе обмена я пристально смотрел на нее. Увидел ярко-синие глаза, высокие скулы, удлиненный тонкий нос над широким, чувственным ртом и волевым подбородком. Возможно, не классический идеал, но мне она казалась красавицей.

— Куда вы смотрите? У меня капелька соуса на подбородке? — Она вытерла подбородок салфеткой.

— Нет, — ответил я. — Просто хотел получше разглядеть человека, который подает на меня в суд, чтобы узнать его на процессе. — Я улыбнулся, она — нет.

— Да, теперь я понимаю, что погорячилась.

— Вы можете отказаться от иска, — предложил я.

— Мой агент настаивает. Не любит терять комиссионные.

— Он получает долю со всех ваших заработков?

— Абсолютно. Пятнадцать процентов всегда его.

— Это ж надо! Деньги ни за что.

— Нет-нет, он их отрабатывает, — вступилась за агента Каролина. — Он заключил для меня контракт с КФО, и на более выгодных условиях, чем удается другим агентам. Я также выступаю соло, когда не занята в оркестре, и вся подготовительная часть лежит на нем. Я только приезжаю и играю.

— То есть он старается, чтобы вы не простаивали.

— Безусловно. На этой неделе я свободна только потому, что должна была улететь в Нью-Йорк. Сказать по правде, это фантастические ощущения — проводить вечер дома, лежа на диване, перед телевизором.

— Сожалею, что сегодня лишил вас всего этого, пригласив в ресторан.

— Что вы такое говорите, я в восторге.

— Хорошо. Я тоже.

Какое-то время мы ели в удовлетворенном молчании. Я действительно наслаждался этим вечером. Красивая, умная, талантливая спутница, превосходный обед, приличное вино. Разве можно желать лучшего?

— И с кем ты[24] намерен поделиться этой безумной версией? — спросила Каролина за кофе.

— Кого бы ты предложила?

— Разумеется, полицию, — ответила она. — Но сначала ты должен подготовить доказательства.

— В каком смысле?

— У тебя есть список гостей званого обеда?

— Да, но пользы от него немного, поскольку нет полного перечня фамилий. За несколькими столами сидели по десять человек, а назван только хозяин. Остальные числятся гостями такого-то. Я раздобыл и план павильона с расшифровкой, где кто сидел, но и там та же история. Так что у меня есть фамилии только примерно половины присутствовавших.

— А как насчет списка приглашенных на ленч?

— Его у меня пока нет. Думаю, полный список был только у одного человека — дамы из службы маркетинга компании-спонсора, но она погибла при взрыве. Выяснить, кто был на ленче, достаточно легко, потому что их фамилии или в списке погибших, или в списке раненых. Но меня больше интересуют те семеро, которые не пришли, хотя их там ждали.

— Но у кого-то должен быть список всех приглашенных, — упорствовала Каролина.

— Я пытался его добыть, но — увы. Большую часть понедельника потратил на это. Сюзанна Миллер, возглавляющая компанию, которая обслуживает зрителей ипподрома, сказала, что у нее в бумагах лишь гости «Делафилд индастрис», а Уильям Престон, управляющий ипподромом, не смог помочь даже этим. Нашел лишь фразу «спонсор и его гости».

— А как насчет компании-спонсора? С ними ты не связывался?

— Нет. Не думаю, что они знали, кто приглашен, помимо своих сотрудников, которые прилетели из Америки. Я уверен, что Мэри-Лу Фордэм, та самая женщина из маркетинга, которая погибла, добавила к списку американцев англичан после того, как покрутилась здесь и поняла, кто есть кто. Я помню, что до ленча она очень сердилась, потому что два тренера из города в последнюю минуту отказались прийти. И я, похоже, знаю, кто это.

— А их ты спросить не можешь?

— Вчера спросил одного из них. — Вчера я позвонил Джорджу Кейли. — Но он сказал, что это сложно — знать, кого пригласили на мероприятие, на котором ты сам не был.

— Наверное, это так, — кивнула Каролина. — А как насчет раненых сотрудников компании-спонсора? Кто-то из них может знать, кого приглашали.

— Я об этом тоже подумал. Согласно вчерашней местной газете, двое из них все еще в отделении интенсивной терапии, а остальных уже отправили в Америку.

Я попросил проходящего мимо официанта принести счет, и меня чуть передернуло, когда я увидел, в какую сумму обошелся обед. В «Торбе» на такую сумму до отвала наелась бы большая семья, а в недорогом баре напилась бы целая армия, но наслаждение, полученное от обеда с Каролиной, стоило любых денег.

Я предложил отвезти ее домой в Фулем, но она заявила, что прекрасно доберется сама, если я посажу ее в такси. И настояла на своем. С неохотой я остановил черное такси, и в салон она вошла одна.

— Я тебя еще увижу? — спросил я через открытую дверцу.

— Конечно. Мы увидимся в суде.

— Я не про это!

— А про что?

— Не знаю. Еще обед? День на скачках? — Мне-то больше всего хотелось пригласить ее в свою кровать.

— Что будешь делать через две недели в четверг? — спросила она.

— Ничего, — ответил я. Разве что готовить шестьдесят ленчей и сотню обедов в «Торбе».

— Я должна сыграть концерт для альта с оркестром в «Кадогэн-Холл». Приходи и послушай.

— С удовольствием. Потом пообедаем?

— Конечно. — Она улыбнулась мне во все тридцать два белоснежных зуба, дверца захлопнулась, и такси уехало. Я же остался на тротуаре, чувствуя себя покинутым и одиноким. Неужели я настолько отчаялся, спросил я себя, что готов наброситься на первую попавшуюся женщину? Каролина собиралась подать на меня в суд, потребовав выплаты десяти тысяч фунтов, и, наверное, мне следовало быть более осторожным, не рассказывать ей так много? Но между нами возникла определенная связь, я в этом не сомневался. Даже в пятницу вечером, по телефону, я почувствовал, что мы поладим, и был нрав. Никакого отчаяния нет, сказал я себе, я все сделал правильно. Но тогда почему у меня щемит сердце из-за того, что мы расстались?

Я остановил другое такси и с неохотой попросил водителя отвезти меня на вокзал Кингс-Кросс, а не на Тэмуорт-стрит в Фулеме.

Я вскочил в последний поезд на Кембридж за минуту до отхода. Сел и задумался о том, что обсуждал с Каролиной. Поезд тронулся, отправившись на северо-запад, чтобы через час десять доставить меня домой.

Почему-то, когда я облачал свои мысли в слова, они становились более убедительными. Однако я все еще чувствовал, что власти отметут мою версию, найдя ее слишком уж вычурной. Но, с другой стороны, не смотрелась она более вычурной, чем организация ближневосточной террористической группой взрыва бомбы на ипподроме Ньюмаркета с целью ликвидации арабского принца.

Полностью я, конечно, в это не верил, но, если мое предположение, что гостей на обеде отравили, чтобы кто-то не смог прийти на ленч, соответствовало действительности, тогда бомбой взорвали именно тех, кого и намечали. Но чем «Делафилд индастрис» не угодила кому-то, да еще до такой степени, что их десант в Англию решили взорвать в знаменательный для компании день? Кто хотел убить или покалечить Элизабет Дженнингс или Брайана и Джун Уолтерс и почему? А может, реальной целью были Ролф Шуман, Мэри-Лу Фордэм и остальные американцы?

Я знал, что «Делафилд индастрис» производит тракторы и комбайны, но чем еще они занимались? Я решил с утра поискать в Интернете информацию и о компании, и о Ролфе Шумане.

Привалившись к спинке, я переключился мыслями на более приятное, вроде концерта в «Кадогэн-Холл», назначенного на четверг, двумя неделями позже. По правде говоря, я не считал себя большим любителем классической музыки, но с огромным удовольствием выслушал бы всю программу, предвкушая последующий обед с Каролиной. От одной мысли об этом мои губы изогнулись в улыбке, хотя пятнадцать дней без Каролины казались мне очень уж долгим сроком. Я даже подумал, а не удастся ли мне выманить ее в Ньюмаркет раньше, скажем, завтра.

Поезд прибыл на станцию Кембридж в двадцать пять минут второго. Как и обычно в столь поздний час, мне пришлось приложить немало усилий, чтобы не заснуть, иначе поезд увез бы меня в Кингс-Линн или куда-то еще.

Автомобиль я оставил на стоянке у станции, как делал всегда, уезжая в Лондон. В пять вечера мне с трудом удалось найти свободное место, но теперь мой старенький «Гольф» дожидался меня в дальнем конце стоянки в гордом одиночестве. За вечер я выпил лишь полбутылки вина, при этом съел плотный обед, завершив его чашкой кофе. Прошло чуть ли не три часа с того момента, как мы с Каролиной допили вино и расстались, вот я и полагал, что могу сесть за руль, не подвергая угрозе ни себя, ни окружающих.

Я несколько удивился, обнаружив, что автомобиль не заперт. Более того, водительскую дверцу даже не захлопнули. Я не помнил, чтобы оставил «Гольф», не заперев его, но, с другой стороны, такое в прошлом случалось. Да и дверной замок после стольких лет эксплуатации барахлил. И требовалось сильно хлопнуть дверцей, чтобы он закрылся. В мастерской мне не раз и не два предлагали поменять замок, но я всегда отказывайся, говоря, что новый замок будет стоить чуть меньше, чем дадут за весь автомобиль.

Я обошел «Гольф». Осмотрел колеса, убедился, что ни одно не спущено. Опустился на четвереньки и заглянул под днище. Ничего. Даже открыл капот и глянул на двигатель. Я, конечно, не знал, как выглядит бомба, и мои шансы что-то заметить не следовало оценивать высоко, но вроде бы никаких подозрительных предметов, подсоединенных к электрическим проводам автомобиля, я не увидел. Может, я становился параноиком? Причину, конечно же, следовало искать во всех этих версиях с отравлением и взрывом. Однако сердце в груди определенно билось сильнее, чем обычно, когда я повернул ключ зажигания.

Двигатель тут же ожил, как и положено. Я придавил педаль газа, он взревел, но внутри ничего не ударялось и не щелкало. Я покрутил руль и опять не заметил ничего необычного. Проехал чуть вперед, резко нажал на педаль тормоза. Автомобиль остановился как вкопанный. Я сделал несколько кругов по площадке, по и против часовой стрелки, энергично вращая руль. На все мои телодвижения «Гольф» реагировал должным образом. «Я действительно параноик», — сказал я себе и поехал домой, куда добрался безо всяких приключений, хотя по пути, на прямых участках дороги, неоднократно проверял тормоза, с силой нажимая на педаль.

В эту, еще одну беспокойную ночь ноги Мэри-Лу Фордэм, точнее Мэри-Лу без ног, неоднократно появлялись из моего подсознания. Конечно, думал я, моему мозгу следовало бы контролировать ситуацию. Конечно, он должен понимать, что меня нужно будить в самом начале кошмарного сна. Но всякий раз эпизод прокручивался от начала и до конца, после чего я просыпался весь в поту, перепуганный насмерть, с часто бьющимся сердцем. И пусть я уже начал забывать лицо Мэри-Лу, ее безногое тело по-прежнему повергало меня в дикий ужас.

Я пытался проигнорировать кошмары, поворачиваясь на другой бок и стараясь вновь заснуть в надежде увидеть что-то более приятное, скажем, Каролину в своих объятьях, но продолжал бодрствовать, пока не снижался уровень адреналина в крови, наконец засыпал, но лишь для того, чтобы вновь попасть в самое начало кошмара. Такой сон не нес с собой отдыха, только еще больше выматывал.

Среда, когда она наконец наступила, принесла с собой чудесное майское утро, какими иной раз радует нас равнинная Восточная Англия: безоблачное синее небо и удивительная прозрачность воздуха. Из окна моей спальни я мог видеть белую арочную крышу трибуны «Тысячелетие» на ипподроме, и в ярком солнечном свете она словно выросла в размерах и приблизилась.

«Если бы жизнь была такой ясной», — подумал я.

Зазвонил мобильник.

— Алло. — Я надеялся, что это Каролина, но такого просто быть не могло, потому что она не знала мой номер.

— Макс, это Сюзанна Миллер. Боюсь, у меня плохие новости. Этим утром я получила письмо из окружного совета Форест-Хит, в котором сообщается об их намерении выдвинуть против нас обвинения по статье семь Закона о качестве пищевой продукции от 1990 года.

«Черт, — подумал я, — если они собираются дернуть в суд компанию, которая осуществляла только общий контроль, они, конечно, выдвинут обвинения и против шеф-повара».

— Они сказали, кого именно собираются привлечь к ответственности?

— Всех, — ответила она. — И меня лично, и компанию. Есть даже письмо для мистера Макса Мортона. Пришло на адрес ипподрома, с тем чтобы мы передали его тебе.

Черт! Скорее всего, еще одно письмо ждало меня в «Торбе».

— И что написано в твоем письме?

Она его зачитала. Ничего хорошего я не услышал.

— Мое письмо наверняка идентично твоему, — предположил я. — Если хочешь, я за ним заеду.

— Да, пожалуйста. Послушай, Макс, ответственность за еду полностью лежала на тебе, и мне придется сказать об этом. Я отвечала только за организацию. Я не могу допустить, чтобы меня обвинили в приготовлении опасной для здоровья пищи, особенно теперь, когда до выхода на пенсию осталось несколько месяцев. Я не могу из-за этого лишиться пенсии. — Она расплакалась.

— Сюзанна, — я пытался говорить как можно спокойнее, чтобы и она пришла в себя, — я это знаю, ты это знаешь, Анджела Милн из совета Кембриджшира это знает. Если кого-то в чем-то и обвинят, так это меня. Понимаешь?

— Да, благодарю. — Она всхлипнула.

— Но, Сюзанна, мне нужна твоя помощь. Во-первых, более полный список приглашенных на обед и фамилии тех твоих сотрудников, которые мне помогали. Во-вторых, фамилии приглашенных в ложи «Делафилд» в день скачки «2000 гиней». Если ты мне все это достанешь, я с радостью скажу, что к еде на том обеде ты не имеешь никакого отношения.

— Но я действительно не имею, — заголосила она.

— Я это знаю. Так и скажу. Но достань мне списки.

— Я постараюсь.

— Приложи максимум усилий. — И я отключил мобильник.

Тут же перезвонил в отдел новостей «Кембридж ивнинг ньюс» и попросил соединить меня с миссис Хардинг.

— Привет, — поздоровалась она. — Проверяете, собираюсь ли я прийти на обед в ваш ресторан?

— Отчасти. А также хочу сообщить вам кое-какие новости, прежде чем вы узнаете их от кого-то еще.

— Какие новости? — Она навострила уши, сразу сработал журналистский инстинкт.

— Местные контролирующие органы обвиняют меня в том, что я накормил людей едой, опасной для здоровья. — Говорить я старался сухо и бесстрастно.

— Правда? И у вас есть что сказать по этому поводу?

— Никто мой ответ не напечатает без предупреждения, что маленьким детям показывать его нельзя.

— Почему вы мне все это рассказываете?

— Я исходил из того, что вы все равно узнаете, и подумал, что лучше самому во всем признаться и остаться с чистой совестью.

— Чистой, как ваша кухня.

— Спасибо вам. Я воспринимаю эти слова как комплимент и считаю, что вы на моей стороне.

— Я бы так не сказала. Мое дело — продавать газеты, и я не знаю, на какой оказываюсь стороне, пока не становится ясно, куда дует ветер.

— Это не укладывается ни в какие рамки. Разве у вас нет моральных принципов?

— Лично у меня, безусловно, есть. У моей работы? Возможно, но не за счет тиража. Я такой роскоши позволить себе не могу.

— Я хочу заключить с вами сделку.

— Какую сделку? Никаких сделок я не заключаю.

— Я держу вас в курсе всех новостей, связанных с обвинением в отравлении, а вы даете мне возможность ответить на любое высказывание насчет меня и моего ресторана, в том числе и ваше.

— Для меня особого смысла в этой сделке нет.

— Я добавлю гарантированное эксклюзивное интервью по окончании разбирательства. Соглашайтесь или отказывайтесь.

— Ладно, согласна, — последовал ответ.

Я рассказал ей о полученных письмах, которые этим утром прибыли в офис компании, обслуживающей зрителей ипподрома. Я также сказал, что намерен решительно защищаться и опровергнуть выдвинутое обвинение.

— Но люди отравились, — указала она. — Это отрицать невозможно.

— Этого я как раз отрицать не собираюсь. Я тоже отравился. Но я не приемлю обвинения в том, что отравил их я.

— Тогда кто?

— Не знаю. Но точно не я. — Я решил не упоминать про фасолевый лектин. Пока не упоминать. Не стоило сразу выкладывать на стол все карты. — Если я выясню, чьих рук это дело, обещаю, что скажу вам. — Я собирался сказать всем.

— А о чем мне написать сейчас?

— Я бы предпочел, чтобы вы ничего не писали. Если считаете нужным, напишите что хотите. Но я должен иметь возможность ответить.

— Хорошо. — Уверенности в голосе не было. И я подумал, что самое время сменить тему.

— У вас есть новые сведения о людях, которые пострадали при взрыве? — спросил я. — Я прочитал в вашей газете, что большинство американцев отправили домой, но двое еще в палате интенсивной терапии.

— Уже только один. Вторая умерла вчера. От ожогов.

— Ох. Так сколько теперь погибших?

— Девятнадцать.

— Вы, часом, не знаете, что сталось с мистером Ролфом Шуманом? Он президент «Делафилд индастрис».

— Минутку. — Я услышал, что она задает кому-то вопрос. — Судя по всему, в прошедший уик-энд его прямо из больницы Стэнстида отвезли в аэропорт, а потом, на специальном самолете, — в Америку, за ленч мне так и не заплатили.

— Вам известно, какие он получил травмы?

Вновь она у кого-то спросила.

— У него совсем плохо с головой.

— Надеюсь, этих слов я в вашей газете не прочитаю.

— Господи, нет. Он лишился рассудка.

— А что вы можете сказать о других раненых, не американцах?

И на этот раз она обратилась за подсказкой.

— Два человека с севера все еще в больнице. У них травмы позвоночника. Остальных выписали из больницы Эдденбрука, но мы знаем, что по меньшей мере одного перевезли в Роухэмптон.

— Роухэмптон?

— Реабилитационный центр, — пояснила она. — Протезы.

— Ага. — Перед моим мысленным взором вновь появились тела с оторванными руками и ногами. Зрелище не из приятных.

— Послушайте, я должна идти. Работа не ждет.

Она положила трубку, а я какое-то время посидел на кровати, сожалея, что она разбудила мои воспоминания о бойне, которые вроде бы уже начали уходить в глубины сознания, но тут легко поднялись на поверхность, словно бутылочная пробка.

Я решил подбодрить себя звонком Каролине.

— Привет, — поздоровалась она. — Так у тебя по-прежнему есть мой номер?

— Будь уверена. Я позвонил, чтобы поблагодарить тебя за вчерашний вечер.

— Это мне следует благодарить тебя. Я прекрасно провела время.

— Я тоже. Есть у меня шанс выманить тебя в Ньюмаркет на обед сегодня или завтра?

— Почему ты обходишься без прелюдии? Мог бы для приличия начать с погоды или чего-то еще.

— А что так?

— Тогда у тебя в голосе не слышалось бы такого нетерпения.

— А оно слышится? Извини.

— Не извиняйся, — рассмеялась она. — Если на то пошло, мне это даже нравится.

— Так ты приедешь?

— На обед?

— Да.

— Куда?

— В мой ресторан.

— Я не хочу есть одна, пока ты будешь готовить.

— Нет, разумеется, нет. Приезжай и посмотри, как я готовлю, а потом мы вместе пообедаем.

— Так будет уже поздно. Как я вернусь домой?

Я хотел попросить ее остаться со мной, в моей кровати, в моих объятьях, но подумал, что не стоит так уж торопить события.

— Я посажу тебя на последний поезд в Лондон или сниму номер в отеле «Бедфорд лодж».

— Для меня одной? — спросила она.

Я ответил после паузы:

— Решишь сама.

Теперь выдержала паузу она.

— То есть я не связана никакими обещаниями?

— Никакими, — подтвердил я.

— Хорошо. — Она заметно оживилась. — Где и когда?

— Приезжай пораньше, и я встречу тебя на станции Кембриджа.

— А разве в Ньюмаркете нет станции?

— Есть, но тебе придется делать пересадку в Кембридже, и обслуживание на нашей дороге не очень.

— Хорошо, — повторила она. — Я посмотрю расписание поездов и перезвоню тебе. По этому номеру?

— Да. Это мой мобильник. — Меня захлестнула радость. Я увижу Каролину уже сегодня!

— Что мне надеть? — спросила она.

— Все, что угодно.

Даже перспектива отвечать на обвинения по Закону 1990 года более не могла омрачить мне настроения. Я слетел с лестницы, схватил пиджак и поспешил к автомобилю. Каролина сегодня приедет на обед! В мой ресторан! И она остается на ночь! Жаль, что не в моем коттедже.

Тормоза моего «Гольфа» отказали в конце спуска на Вуддингтон-роуд.

Моя душа парила, как на крыльях, вот и ехал я чуть быстрее, чем следовало. Нажал на педаль тормоза, и ничего не изменилось. Пожалуй, скорость автомобиля даже возросла, когда я катился вниз по склону к Т-образному перекрестку с Даллингэм-роуд. Наверное, соображать мне следовало побыстрее. Я мог бы попытаться воспользоваться ручником, мог бы переключиться на самую низкую передачу, чтобы затормозить автомобиль двигателем. Мог, в конце концов, крутануть руль влево и направить «Гольф» в зеленую изгородь, а потом в поле. Вместо этого я в панике вцепился в руль и продолжал жать на педаль тормоза, пока не вдавил ее в пол.

В каком-то смысле мне повезло. Я не столкнулся лоб в лоб с трейлером, груженым кирпичом, как мой отец. Мою бедную маленькую машинку ударил автобус на пятьдесят три места, с системой кондиционирования салона и индивидуальными телеэкранами для пассажиров. Я об этом узнал, потому что в итоге мой «Гольф» оказался на боку, а автобус остановился чуть впереди. На его заднем торце большими белыми буквами на красном фоне указали все достоинства этого транспортного средства. Удивительно все-таки устроено человеческое сознание. «Пятьдесят три места», — отпечаталось в моей памяти, когда я уже проваливался в темноту.

Глава 10

Меня везли на каталке по серому больничному коридору. Я мог видеть лампы на потолке. Не светящиеся прямоугольные панели, как обычно, а круглые стеклянные шары. А еще были окна, много окон, залитых ярким солнечным светом. И голоса, много голосов, мужских и женских.

— Я думаю, он опять приходит в сознание. — Мужской голос прямо надо мной.

— Привет. — Женский голос слева. — Мистер Мортон, вы меня слышите?

В поле зрения появилось лицо. Улыбающееся лицо.

Ничего так уж сильно не болело, но тело вело себя как-то странно. Казалось, что ноги никак не связаны с головой. Складывалось ощущение, что я смотрю не на свое тело, а на чей-то труп. «Нет, — подумал я, — нет, я не мог сломать позвоночник».

Меня охватила паника, я попытался приподняться.

— Лежите спокойно. — Тот же женский голос, рука легла на плечо, прижала к каталке. Она посмотрела мне в глаза. — Вы сильно стукнулись головой.

Боже, я сломал себе шею.

Попытался шевельнуть пальцами ног и увидел, как дернулось одеяло. На душе сразу стало легче. Я поднял руку и вытер со лба холодный пот. «Вроде бы все как обычно, — подумал я, — пусть и ощущения какие-то странные».

— У вас, вероятно, сотрясение мозга, — продолжала женщина. — Мы везем вас на сканирование внутричерепной полости.

Оставалось надеяться, что они найдут в этой полости мозг, а не что-то еще.

Хотелось понять, где я. В больнице, это ясно, но где? И почему я в больнице? Голова определенно не справлялась с вопросами, вот я и решил пойти легким путем: делать то, что велено. Откинулся на подушку и закрыл глаза.

Следующие несколько часов я смутно ощущал, как меня поднимают и опускают, мнут, говорят обо мне, но не со мной. Мир существовал вокруг, но без меня.

Я не мог вспомнить, как здесь оказался. Что тревожило, я вообще мог мало чего вспомнить. Задавался вопросом: кто я? И утешало лишь одно: я понимал, что это важно. То есть, скорее всего, я не сошел с ума. «Само собой, — думал я, — рехнувшись, я бы не стал задавать себе такой вопрос». Но ответа не знал.

Бессвязные мысли приходили и уходили. Соберись, сказал я себе, отсортируй их. Определись с приоритетами. Кто я? Почему я здесь? И где это здесь?

— Мистер Мортон? Мистер Мортон? — слева донесся женский голос, и кто-то погладил мою руку. Мистер Мортон — это я? Должно быть. Я действительно уже хотел вернуться на землю живых? Пожалуй, пора.

Я открыл глаза.

— Он в сознании, — добавила женщина. — Привет, мистер Мортон, как вы себя чувствуете?

Я попытался сказать, что все в порядке, с губ сорвался хрип. Женщина, похоже, подумала, что это добрый знак, раз я вообще отреагировал. Наклонилась ниже, улыбнулась.

— Отлично. Все у вас будет хорошо.

Почему мне показалось, что она пытается убедить в этом не столько меня, сколько себя?

Я вновь попробовал заговорить:

— Где я?

— В больнице Эдденбрука. В Кембридже.

Я что-то знал о больнице Эдденбрука, точно знал. Но что именно? В голове у меня щелкало, соединялось и складывалось, но наконец пришел ответ: в больницу Эдденбрука привозили жертв отравления.

Почему я так подумал? Кто были эти жертвы? Поправились ли они? Я решил не тревожиться об этом. У них все будет хорошо, сказал я себе. Так говорила эта женщина, и я ей верил. Я снова закрыл глаза. Понял, что пока не готов участвовать в жизни этого мира.

В следующий раз очнулся в темноте. Справа от меня находилось окно, и за ним все было черно, если не считать пары желтых пятен уличных фонарей. Я лежал на кровати. Помнил, что нахожусь в больнице, больнице Эдденбрука. В Кембридже, но не мог вспомнить почему. Гадал, что могло случиться со мной в ресторане.

— Привет, Макс, — послышался голос слева от меня.

Я перекатил голову по подушке. Каролина. Улыбнулся ей.

— Привет, Каролина. Как хорошо.

— Так ты знаешь, кто я?

— Разумеется, знаю. Я, конечно, в больнице, но я не тупой.

— Доктор предупредил, что ты можешь не вспомнить меня. Он сказал, что раньше ты даже не помнил, кто ты. Весь день то приходил в себя, то проваливался в небытие. Как ты себя чувствуешь?

— Лучше, увидев тебя. Но почему я здесь?

— Ты попал в автомобильную аварию. Автобус врезался в твой автомобиль, и ты ударился головой. Они думают, о боковое стекло. Говорят, что у тебя легкое сотрясение мозга, но через несколько дней ты поправишься.

Я не помнил ни аварии, ни автобуса.

— Как ты меня нашла?

— Я позвонила тебе на мобильник, чтобы сказать, на каком поезде приеду, и мне ответила медсестра. Сказала, что ты в больнице, и я сразу приехала. — Каролина улыбнулась.

«Какая она милая», — подумал я.

— И который теперь час?

— Около двух.

— Ночи?

— Да.

— Ты уж извини, что оставил тебя без обеда. Где ты остановилась?

— Здесь. — Мне это тоже понравилось. — Пришлось уговаривать, но в конце концов они разрешили мне остаться.

— Но ты же должна где-то спать?

— Мне и так хорошо. — Опять она мне улыбнулась. Как мне это нравилось. — Я найду, где отоспаться, утром.

«Ну и ну», — подумал я.

— Ты по-прежнему собираешься подать на меня в суд? — спросил я.

— Вне всякого сомнения. — И она рассмеялась. Но смех превратился в слезы, которые покатились по ее щекам. Она смеялась и плакала одновременно. — Господи, я так рада, что с тобой все в порядке. Не делай больше этого.

— Чего этого?

— Не пугай меня так. Когда я позвонила, мне сказали, что тебе делают сканирование внутричерепной полости, чтобы понять, нет ли где гематом. Они сказали, что еще не знают, как сильно поврежден мозг. — Плакала она от воспоминаний. — Я не хотела тебя потерять сразу после того, как нашла.

— Я думал, это я тебя нашел.

— Да. — Она всхлипывала, борясь с рыданиями. — Ты. Как ты меня нашел? Может, мне лучше и не знать. — Она наклонилась и поцеловала меня в лоб, а потом, нежно, в губы. «К этому я готов привыкнуть», — подумал я.

— Извини, время, конечно, не самое удобное, но мне нужно в туалет.

— Я позову медсестру. — И она выскользнула из палаты. Вернулась с крупной, среднего возраста женщиной в синей сестринской униформе.

— Ага, вы опять с нами, мистер Мортон. Как себя чувствуете?

— Не так уж и плохо, — ответил я. — Немного болит голова, и хочется в туалет.

— Вам судно или «утку»? — спросила она. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, о чем речь.

— Ах, «утку». Но разве я не могу пойти в туалет?

— Я посмотрю, есть ли тут коляска. Не хочу, чтобы вы ходили после такого удара головой. У вас сотрясение мозга, которое может вызвать вестибулярные расстройства.

Она вернулась с коляской и помогла мне перебраться в нее из кровати. В больнице на меня надели некое подобие ночной рубашки с разрезом по всей спине. Так что я сверкал голым задом, когда с помощью медсестры перебирался в кресло. С координацией движений у меня действительно было не очень, так что этот маневр я бы элегантным не назвал. Оставалось только надеяться, что Каролина на меня не смотрит.

Медсестра повезла меня по коридору к туалету. Желание справить нужду становилось все более острым, и я уже начал подниматься, чтобы сойти с кресла.

— Один момент, — остановила меня медсестра. — Я только поставлю кресло на тормоз.

Тормоз. Тормоза. Что-то такое с тормозами. Я пытался вспомнить, что именно.

Одной ночной рубашкой с разрезом во всю спину дело не закончилось. Медсестра настояла на том, чтобы пойти со мной и держать меня за плечи во время процесса, опасалась, как бы я не рухнул на пол, сшибив унитаз. В больнице, решил я, плевать хотят на приличия.

Чувствуя себя гораздо лучше, пусть и недовольный навязчивостью медсестры, я вернулся в кресло, и медсестра покатила меня к кровати. Там опять поставила кресло на тормоз. Я замер. Неужели боялся, что тормоза вновь не сработают?

— Каролина! — громко позвал я.

— Ш-ш-ш, — осекла меня медсестра. — Всех перебудите.

— Я здесь. — Каролина подошла, наклонилась ко мне.

— На моем автомобиле отказали тормоза, — прошептал я.

— Я знаю, — ответила она. — Полисмен сказал врачам, что причиной несчастного случая стал отказ тормозов.

— Не было никакого несчастного случая.

— Как это?

— Я думаю, кто-то пытался меня убить.

— Ты серьезно? — спросила Каролина.

— Более чем.

Я уже рассказал ей о том, что нашел мой автомобиль незапертым на стоянке у станции Кембридж, и о моих опасениях, что тормоза откажут в ночь на среду.

— Но ты же не знаешь наверняка, что кто-то повредил тормозную систему. Тем более что по дороге домой тормоза тебя не подвели, — резонно указала она.

— Это правда, — кивнул я. — Но в среду утром они отказали.

— Может, совпадение.

Я посмотрел на нее и вскинул брови.

— Хорошо, хорошо, — не стала спорить она. — Но совпадения случаются, ты знаешь. — Она держала меня за руку. Мне это нравилось. — Так что ты собираешься с этим делать?

— Я вот думаю, отправила полиция кого-нибудь взглянуть на тормозную систему и определить, повредили ее или нет.

— Разве у них нет инспекторов, разбирающихся с причинами автомобильных аварий? — Каролина зевнула. — Извини.

— Тебе нужно поспать.

— Обойдусь. — И она снова зевнула.

Я хотел предложить ей лечь в кровать и поспать рядом со мной, но подумал, что дежурной медсестре такое не понравится.

— Ты не можешь сидеть здесь всю ночь.

— Идти мне некуда.

— Поезжай в мой коттедж. Ключ наверняка где-то здесь.

Она просмотрела мои вещи, которые кто-то заботливо уложил в белый пластиковый пакет, стоявший теперь в шкафчике у кровати. Ключа не нашла.

— Теперь я вспомнил. Он на одном кольце с автомобильными ключами.

Подумал: «Наверное, остался в автомобиле».

— Я все равно не хочу ехать в твой коттедж одна, — заявила Каролина. — Тем более если тебя кто-то пытался убить. Лучше останусь здесь.

В конце концов уснула на стуле, который стоял у кровати, благо спинка у него откидывалась. Каролина максимально наклонила спинку, укрылась одеялом с кровати и мгновенно заснула.

Я какое-то время смотрел на нее, думая, что рецепт для завязки романтических отношений у меня получился очень уж необычный: сначала отравить девушку, потом разозлить глупыми телефонными звонками, затем накормить отменным обедом, после чего сильно напугать автомобильной аварией и наконец угостить версией об угрозе убийства.

Но нужный результат я получил.

На следующий день меня отпустили домой. Каролина убедила врачей, что дома, под ее присмотром, мне будет не хуже, чем в больнице. Я, понятное дело, и не собирался протестовать.

Черно-желтое такси «Нью-Такс» доставило меня к коттеджу около часа дня. Я вызвал мою приходящую уборщицу, чтобы она принесла ключ, и мы попали в дом. С ленчем возникла проблема. Если в доме у меня и была еда, то для завтрака, потому что и ленч, и обед я съедал в ресторане. Каролина быстренько прошлась по моему коттеджу, а потом обследовала кухню в поисках еды.

— Я умираю с голоду, — призналась она. — Тебя-то они завтраком покормили, а я ничего не ела со вчерашнего утра.

В буфете она нашла кукурузные, в сахаре, хлопья, в холодильнике — молоко, так что мы сели за мой крошечный кухонный столик и, как говорится, позавтракали в ленч.

Карл первым позвонил в больницу, чтобы узнать, как мое самочувствие, и, как я понял, где-то разочаровался, поскольку у меня не пострадали ни тело, ни мозги. Телефонистка больничного коммутатора перевела звонок на телефонный аппарат, который стоял в моей палате на прикроватном столике.

— Так ты по-прежнему с нами. — В голосе слышалось легкое раздражение.

— Да, уж извини. Как дела в «Торбе»?

— Без тебя справляемся, — ответил он. — Как всегда. — А вот это, подумал я, мог бы и не добавлять. Нашел время язвить.

Пусть Карл постоянно выражал неудовольствие моим благополучием, я и представить себе не мог, что он приложит руку к покушению на меня. Конечно же, причину следовало искать в его извращенном чувстве юмора. Но за его иной раз раздражающими комментариями я никогда не видел ничего серьезного.

Если на то пошло, чем больше я об этом думал, тем быстрее таяла моя убежденность в том, что кто-то пытался меня убить. Повреждение тормозной системы не самый надежный способ отправить человека в мир иной, если, конечно, ему не предстояло спускаться по горному серпантину. Но такие дороги в Ньюмаркете отсутствовали напрочь.

После нашего «хлопьевого» ленча я лег на диван и позвонил в ресторан, тогда как Каролина отправилась обследовать верхний этаж.

— Тебе хуже? — с надеждой в голосе спросил Карл, услышав, что в ресторан я не приду.

— Нет, — ответил я, — но врачи велели мне несколько дней не напрягаться. Я посмотрю, как пойдут дела.

— Можешь не торопиться, — небрежно бросил Карл.

— Послушай, что тебя гложет? — спросил я. — Почему ты постоянно говоришь мне гадости?

На другом конце провода возникла пауза.

— Такая уж у меня манера. — Вновь пауза. — Я буду радоваться твоему возвращению, обещаю.

— С этим, возможно, придется обождать. — Я рассмеялся. — Я не знаю, когда вернусь.

— Извини, — услышал я в ответ.

— Извинения принимаются. Как прошел ленч?

— Так себе. Но обед вчера удался. Зал заполнился на восемьдесят процентов.

— Отлично.

— Все спрашивали, как ты. Ричард рассказывал об аварии, в которую ты попал. Многие желали тебе скорейшего выздоровления. И сотрудники тоже тревожатся о тебе.

— Благодарю. — Я не мог сказать, что очень уж дружелюбный Карл нравится мне больше зловредного, но решил более не касаться этой темы. — Скажи всем, что я в добром здравии и приступлю к работе, как только смогу, вероятно, в середине следующей недели.

— Хорошо. Я нанял временного повара через агентство в Норвиче, чтобы он помог нам на уикэнд. Надеюсь, ты не возражаешь?

— Отнюдь. Отличная работа, Карл. — Это взаимное восхищение начало меня доставать. — А теперь хватит болтать, принимайся за работу. — Я услышал, как он смеется, когда клал трубку на рычаг. Карл принадлежал к хорошим парням, в этом я мог не сомневаться. Или ошибался?

Потом я позвонил в полицию Суффолка, чтобы узнать, что сталось с моим автомобилем.

— Его отвезли в Кентфорд, на стоянку компании «Брейди рескью энд рекавери».

— Автомобиль кто-нибудь осмотрел?

— Сотрудник полиции, который прибыл на место аварии, осмотрел его, прежде чем дать разрешение на транспортировку.

— Могу я поговорить с полисменом, который выезжал на место аварии? — спросил я.

— Сможете минуточку подождать, сэр? — Я не успел ответить ни «да», ни «нет», как включилась запись с перечнем услуг, которые оказывала населению полиция Суффолка. Мне пришлось прослушать все три раза, прежде чем вновь раздался голос дежурного: — Сожалею, но сейчас он отсутствует и не сможет поговорить с вами.

— А когда сможет? — спросил я. — Вы передадите ему мою просьбу связаться со мной? — Я продиктовал номер моего мобильника, но не питал особых надежд на то, что он дойдет до адресата. Они очень заняты, сказали мне, но попытаются сделать все возможное.

Я позвонил на стоянку. Мне ответили, что «Гольф» у них, но состояние автомобиля оставляет желать лучшего. Могу я приехать и взглянуть на него, спросил я. Меня заверили, что приехать я могу в любое удобное мне время.

Каролина вернулась со второго этажа.

— Милое местечко. Лучше моей норы в Фулеме.

— Хочешь переехать? — спросил я.

— Придержите лошадей, мистер Мортон. — Она улыбнулась. — Я искала место, где проведу эту ночь.

— Так ты остаешься?! — радостно (ей, похоже, показалось, что чересчур радостно) воскликнул я.

— Да, но не в твоей спальне. Если тебя это не устраивает, я прямо сейчас вернусь в Лондон.

— Устраивает, — без запинки ответил я, хотя предпочел бы, чтобы она провела ночь в моей спальне.

Я проглотил пару болеутоляющих таблеток, чтобы унять головную боль, а потом мы с Каролиной на такси отправились в Кентфорд, взглянуть на мой автомобиль.

Как мне и сказали по телефону, его состояние оставляло желать лучшего. Собственно, если бы мне не показали, какой из разбитых автомобилей мой, я бы его и не узнал. Прежде всего, отсутствовала крыша.

— Что случилось с крышей? — спросил я одного из сотрудников компании, которая занималась транспортировкой и хранением поврежденных в автомобильных авариях машин.

— Пожарники срезали крышу, чтобы вызволить водителя из кабины, — ответил мужчина. — Когда я приехал за автомобилем, он лежал на боку, уже без крыши. Должно быть, она до сих пор валяется в кювете.

Значения это не имело. Я понимал, что мой «Гольф» восстановлению не подлежит, даже если бы крыша и осталась на месте. Переднее крыло оторвало, колесо развернуло под неестественным углом. Обе дверцы с пассажирской стороны смяло. Должно быть, это случилось, когда я столкнулся с автобусом. А другому борту досталось, когда автомобиль перевернулся.

— Кто-нибудь его осматривал? — спросил я.

— Насколько мне известно, нет, но он находится здесь со вчерашнего утра, и я его не охраняю.

«Здесь» — в смысле у стены мастерской, за двумя эвакуаторами.

— Я сидел за рулем, — сообщил я мужчине.

— Вот это да! Как же вам повезло! На месте аварии я подумал, что водителя увезут в морг.

— Почему?

— Пожарники и медики очень уж долго доставали вас из кабины. Обычно это дурной знак. Надели вам на шею корсет. Выглядели вы труп трупом, доложу я вам. Не шевелились. Я и решил, что вы умерли.

— Благодарю, — саркастически ответил я.

— Нет, я рад, что вы не умерли. Мне так проще.

— Почему?

— Если водитель погибает, мне приходится держать эту покореженную груду металла до приезда полицейских следователей, а они никогда не торопятся. А раз вы живы, я могу вывезти разбитый автомобиль на свалку, как только его осмотрит страховой агент. Опять же, — тут он улыбнулся, — раз уж вы живы, я могу послать вам счет на оплату эвакуации вашего автомобиля с места аварии.

— Я думаю, столкновение произошло, потому что у меня отказали тормоза, — сказал я. — Можно мне на них взглянуть?

— Пожалуйста, это ваш автомобиль. — Он повернулся, чтобы уйти. — У меня много работы.

— Нет, — остановил я его. — Я не знаю, куда смотреть. Может, вы мне покажете?

— Вам за это придется заплатить.

— Хорошо, — кивнул я. — Сколько?

— Ставки у нас почасовые.

— Вы сможете показать мне, куда нужно смотреть, прямо сейчас? — спросил я. — Раз уж я здесь?

— Пожалуй.

— Тогда договорились. Плачу по вашим ставкам.

Он провел двадцать минут, осматривая то, что осталось от моего автомобиля, но с однозначным выводом не получилось.

— Возможно, виноваты тормоза, — наконец вынес он вердикт. — Трудно сказать.

Я заверил его, что, вне всяких сомнений, именно отказ тормозной системы стал причиной аварии.

— Если вы так уверены, что виноваты тормоза, тогда чего вы привели меня к этому автомобилю?

— Я хочу знать, не повредил ли кто тормозную систему.

— А зачем? — Он уставился на меня.

— Не знаю. Хочу, чтобы вы мне сказали.

— Вот это да! — повторил он и вновь повернулся к моему автомобилю. — Посмотрите сюда. — Я наклонился, посмотрел, как он и предложил, на переплетенье металлических трубок и рычагов. — Тормозная система в этом старом «Гольфе» чисто гидравлическая, без усилителя. — Я кивнул. И так знал об этом. — Нажимая на педаль, вы вдавливаете поршень в цилиндр. — Он указал на металлическую трубу диаметром в дюйм и длиной дюйма в полтора. — Поршень давит на тормозную жидкость в трубках, идущих к колесам, и давлением тормозные колодки прижимаются к дискам. Колеса замедляют вращение. Скорость автомобиля уменьшается.

— Как велосипедный тормоз? — спросил я.

— Не совсем. На велосипеде от ручки тормоза провод тянется к рычагу, который сжимает колодки. В автомобиле давление передается по заполненным жидкостью трубкам.

— Понимаю. — Но я сомневался, что сумел во всем разобраться. — А что вызывает отказ тормозной системы?

— Тормоза откажут, если в трубках вместо жидкости окажется воздух. Тогда, нажимая на педаль, вы просто сожмете воздух, а тормоза не сработают. — Он заметил мой вопросительный взгляд. — Видите ли, тормозная жидкость, в отличие от воздуха, не сжимается.

Я кивнул. Знал это из школьного курса физики.

— То есть, чтобы вывести из строя тормозную систему, достаточно добавить в трубки воздуха?

— Да, — кивнул мужчина, — но это не так просто. Во-первых, на этом автомобиле две тормозные системы, поэтому, если одна выйдет из строя, вторая сработает.

— Когда я нажимал на педаль, тормоза не реагировали.

— Должно быть, воздух попал в главный цилиндр. Необычно, но однажды мне пришлось столкнуться с такой ситуацией. Причиной стала разгерметизация трубки, ведущей от резервного бачка к главному цилиндру.

Я его уже не понимал.

— Вы можете сказать, что это сделано умышленно?

— Даже не знаю. Возможно. Разъемы затянуты, следовательно, злоумышленнику пришлось пробивать дыру в трубке. — Он указал на трубку, о которой шла речь. — Для этого требовалось согнуть и разогнуть ее несколько раз, пока металл не треснул бы от усталости. Вы знаете, так сгибают и разгибают проволоку, чтобы отломить кусок.

— При этом тормоза откажут сразу? — спросил я.

— Необязательно. Потребуется время, пока воздух из трубки попадет в главный цилиндр. Без нескольких энергичных нажатий на педаль тормоза не обойтись.

Я подумал о том, что именно этим и занимался по пути домой со станции Кембридж.

— Можете вы сказать, что трубку повредили?

Он вновь всмотрелся в переплетенье трубок.

Среди которых, как мне показалось, целых не осталось.

— Все поломано. И сейчас невозможно определить, когда, при аварии или до нее.

— Может, полицейские следователи смогут это установить?

Он, похоже, обиделся за недооценку его компетенции.

— По этому месиву никто не сможет сказать, когда повредили трубку, — с негодованием ответил мужчина.

Полностью я с этим выводом не согласился, но решил, что сейчас говорить такое не следует. Заплатил наличными за те полчаса, которые он на нас потратил, и по мобильнику вызвал такси.

— У вас есть ключи от моего автомобиля? — спросил я мужчину.

— Нет, приятель. Никогда их не видел. Думал, они в замке зажигания.

Но их там не было. Я уже успел посмотреть.

— Неважно. Толку от них все равно никакого. — Но они висели на серебряном брелоке. Мать подарила мне его на двадцать первый день рождения.

— Могу я отправить это разбитое корыто на свалку? — спросил мужчина.

— Пока нет. Подождите, пока его осмотрит страховой агент.

— Хорошо, — кивнул он. — Но не забывайте, что за хранение платите вы.

Меня это даже не удивило.

— Определенности маловато, — заметила Каролина. Мы возвращались на такси в Ньюмаркет. — Какие планы теперь?

— Вернуться домой. Ужасно себя чувствую.

Мы и вернулись, но по дороге заглянули в супермаркет. Я остался в такси, а Каролина купила все необходимое для ужина, включая бутылку красного вина. Я точно знал, что болеутоляющие таблетки не очень-то совместимы с алкоголем, но кого это волновало?

Лежал на диване, предоставив отдых гудящей голове, пока Каролина хлопотала на кухне. Раз или два она приходила, чтобы присесть рядом, но быстро поднималась и уходила.

— Расслабься, — предложил я ей. — Я тебя не съем.

Она вздохнула.

— Не в этом дело. Не нахожу себе места, потому что рядом нет моего альта. Обычно я репетирую два часа в день, даже если вечером нет выступления. А с позавчерашнего дня я не сыграла ни ноты, вот и началась ломка. Мне нужда доза.

— У меня то же самое с готовкой. Иногда возникает желание встать к плите, даже если есть некому. В морозильниках ресторана полно блюд, которые я когда-нибудь собираюсь съесть.

— Жаль, что тут нет ни одного.

— Я могу позвонить, и нам что-нибудь привезут.

— Нет. — Она улыбнулась. — Я готова рискнуть и приготовить для повара. Опять же, лучше не упоминать про меня твоим сотрудникам.

— Почему?

— Они могут неправильно понять.

— И что именно они могут неправильно понять?

— Ну, не знаю. Если им станет известно, что я остаюсь здесь, они могут прийти к неправильным выводам.

Такой ход разговора мне определенно не нравился. Глубокий анализ полезен далеко не всегда. Чистое чувство прошлой ночи могло не выдержать груза здравого смысла и раздумий о последствиях.

— А что ты играешь, когда репетируешь? — спросил я, чтобы сменить тему.

— В основном тренирую пальцы. Такое занудство.

— Как гаммы? — Я вспомнил, как в детстве меня учили играть на пианино. До чего же я ненавидел гаммы!

— Точно. Но я играю и произведения. Только гаммы могут свести с ума любого, даже профессионального музыканта.

— И какое у тебя любимое произведение?

— «Концерт для скрипки в соль-мажоре» Баха. Но, разумеется, я играю его на альте.

— Но звучание получается неправильным?

Каролина рассмеялась.

— Нет, нет. Звучание правильное. Возьмем песню «Йестэдей», ты знаешь, «Битлс». Ее можно играть на пианино, гитаре, скрипке, на чем угодно. Всегда будет звучать как «Йестэдей», не так ли?

— Пожалуй. — И я начал напевать мелодию.

Посмотрел на часы. Почти шесть. Солнце еще не закатывалось, но уже достаточно далеко ушло от зенита. Я откупорил бутылку, мы сидели и пили вино, довольные компанией друг друга.

Каролина приготовила семгу с петрушечным соусом, молодым картофелем и салатом. Все было восхитительно. После обеда мы посмотрели по телевизору сатирическую новостную программу. Как семейная пара.

В полном соответствии со своим планом ночь Каролина провела не в моей спальне.

Как, впрочем, и я.

Глава 11

Каролина поднялась рано и вызвала такси.

— Я сказал что-то не то? — спросил я.

— Нет. — Она рассмеялась. — Просто мне нужно возвращаться в Лондон. У меня встреча в офисе КФО на Клеркенуэлл-Грин. Я хочу убедить их отправить меня в Америку на вторую часть турне.

Она сидела на краю кровати в моей спальне для гостей и надевала черные носки. Я сел и потащил ее на себя, пока она не улеглась рядом со мной.

— Я не рассчитывала, что это произойдет, — сказала она. — Но рада, что произошло.

Я рассчитывал, что это произойдет, и тоже радовался, что произошло. Я поцеловал ее.

— Но ты приедешь после встречи?

— Не смогу. Оркестр этим вечером заканчивает гастроли в Нью-Йорке и переезжает в Чикаго на вторую часть турне. Я очень хочу вернуть положенное мне место. Если сегодня все пройдет хорошо, я улечу в Чикаго в воскресенье.

Уже наступила пятница. Воскресенье было так близко, и все шло к тому, что в этот день нас с Каролиной разделит Атлантика.

— Но ты даже не видела мой ресторан. Как насчет завтра? Пообедаем?

— Вы очень уж нетерпеливы, мистер Мортон. У меня есть своя жизнь, знаете ли. Мне нужно многое сделать, если я буду отсутствовать следующую неделю.

— А когда ты вернешься из Штатов? — спросил я.

— Я еще не знаю, улечу ли туда. Оркестр должен вернуться в следующий уик-энд, чтобы подготовиться к выступлению в Фестивальном зале. И у меня сольное выступление в «Кадогэн-Холл». Ты придешь?

— Если потом ты со мной пообедаешь.

— Договорились. — Сделку мы скрепили поцелуем.

Потом спустились вниз, и Каролина приготовила завтрак.

— Приглядывай за тостером, — предупредил я ее. — Он сломан, гренки не выскакивают, как положено, я про них забываю, и они подгорают.

Она приглядывала и доставала гренки из тостера в должной кондиции. Мы съели по два, намазав их мармеладом.

Послышался гудок подъехавшего такси. «Так скоро, — подумал я. — Слишком уж скоро».

После отъезда Каролины я все утро бродил по дому, грустил из-за того, что ее нет рядом. Как минимум трижды протер пол на кухне, даже пылесосил ковер в гостиной, пока от гудения пылесоса не разболелась голова. На ленч съел миску кукурузных хлопьев с парой болеутоляющих таблеток.

Испытал смешанные чувства после звонка Каролины около часа дня. Она пребывала в прекрасном настроении. В оркестр ее вернули, и она уже готовилась к отлету в Чикаго. Я, конечно, радовался за нее, но, с другой стороны, накатило горькое разочарование: я надеялся, что она не полетит за океан, а вернется в Ньюмаркет.

— Не может быть. — Бернард Симс, похоже, отказывался верить моим словам. — Я слышал о клиентах, которые спали со своими адвокатами, о присяжных, которые спали друг с дружкой, даже об одном или двух судьях, которые спали с барристерами,[25] но впервые слышу, чтобы ответчик спал с истцом, даже если они женаты. — Он рассмеялся. Я уже сожалел, что обо всем ему рассказал.

Он позвонил вскоре, в половине второго, чтобы сообщить, что получил еще одно письмо от адвокатов мисс Эстон, которые объясняли суть ее жалобы и предлагали нашей стороне предложить мисс Эстон разумную сумму для компенсации пережитых ею страданий и потерь в заработке.

Вот тут я и рассказал, что внял его совету, пригласил ее на обед, и теперь наши отношения углубляются и крепнут.

— Но вы же с ней переспали? — настаивал он.

— Ну… что с того, если да?

Ситуация ему определенно нравилась.

— Она отказалась от иска в тот самый момент, когда спустила штанишки? — продолжал он в том же духе.

— Бернард, этого достаточно, — осадил я его. — И от иска она не отказалась. Ее агент требует, чтобы она гнула свою линию. Он хочет получить полагающиеся ему проценты.

— Может, он тоже с ней спит, — не унимался Бернард.

— Бернард, я же сказал, прекратите, этого достаточно. — Я возвысил голос.

— Так у вас к ней серьезные чувства, так? — спросил он.

— Да.

— Ну, вы даете. Что мне сказать ее адвокатам?

— Не смейте ничего им говорить!

— Я не об этом. Что мне ответить им насчет предложения?

— Дайте мне уик-энд на раздумья. Поговорим в понедельник. Она уезжает на неделю, так что они все равно ничего не смогут ей сказать.

— Она уезжает с вами?

— Нет. А если бы и уезжала со мной, вас это совершенно не касается.

— Меня касается все, что связано с вами, — смеясь, ответил Симс. — Я ваш адвокат, помните? — Он все еще смеялся, кладя трубку. Мне оставалось только гадать, все ли клиенты так веселили его.

В половине третьего я позвонил Карлу и попросил заехать за мной.

— Вроде бы ты хотел отдохнуть несколько дней.

— И хочу, — ответил я. — Работать я не собираюсь. Мне нужен мой компьютер, чтобы забраться в Интернет.

Набрав в строке поиска «Ролф Шуман», я получил миллион ссылок. Большинство на немецком. Ролфы и Шуманы частенько встречались в Германии, Австрии, Швейцарии и даже в Голландии.

Я добавил «Висконсин» и удивился, когда число ссылок сократилось лишь до двадцати восьми тысяч. Получалось, что Ролфы и Шуманы не были редкостью и в Висконсине.

Я узнал, что из Германии в Соединенные Штаты приехало больше людей, чем из любой другой страны, включая Ирландию и Англию, и многие из них осели в Висконсине, потому что климат и природа не слишком отличались от привычных им. На одном из сайтов указывалось, что в 1900 году до трети населения штата составляли люди, родившиеся в Германии. Милуоки, самый большой город Висконсина (от Делафилда его отделяли тридцать миль), в девятнадцатом веке называли Немецкими Афинами.

Добавление Делафилда в поисковую строку сузило количество ссылок до нескольких сотен и позволило найти Ролфа Шумана, президента «Делафилд индастрис, инк.», с датой рождения, сведениями об образовании, семейном древе и т. д., и т. п. Интернет, как обычно, не подкачал.

Следующий час поисков не позволил выявить о мистере Шумане что-то особо интересное. Шестьдесят один год от роду, семь лет президент «Делафилд индастрис», ранее финансовый директор компании. Столп светского общества Делафилда, активный участник различных благотворительных мероприятий, и донор, и организатор. Я узнал, что он играл ведущую роль в Торговой палате Делафилда, был старейшиной в одной из местных лютеранских церквей. Но ничего из найденного мною не проливало свет на причину, по которой он мог стать мишенью для бомбиста в четырех тысячах миль от дома.

В 1840-х годах местная кузня преобразовалась в «Делафилд индастрис». Там изготавливали плуги, сеялки, косилки, с помощью которых новые поселенцы Висконсина обрабатывали землю и выращивали зерновые.

С изобретением двигателя внутреннего сгорания компания начала осваивать новые сферы деятельности, сначала взялась за тракторы, потом расширила спектр сельскохозяйственной техники. Согласно сайту компании она лидировала в поставках зерноуборочных комбайнов фермерам Среднего Запада, и даже я знал, что в этом регионе Соединенных Штатов выращивается огромное количество зерна. Если только популярность комбайнов и громадные прибыли не вызвали дикую зависть у конкурентов, я не мог представить себе, чем еще «Делафилд индастрис» могла не угодить бомбисту.

Вероятно, быстро освоить профессию следователя мне не удавалось.

Карл вошел в кабинет с письмом в руках.

— Оно пришло позавчера.

Письмо из окружного совета Форест-Хит информировало меня об их намерении выдвинуть против меня обвинение. Я вспомнил, что ехал точно за таким же письмом к Сюзанне Миллер, когда в моем автомобиле отказали тормоза. Тут же позвонил ей.

— Привет, Сюзанна. Это Макс Мортон.

— Привет, Макс. Как ты? Я слышала, что ты попал в аварию.

— Со мной все в порядке, Сюзанна, благодарю. Легкое сотрясение мозга, хотя автомобиль восстановлению не подлежит.

— Дорогой, мне так жаль.

— А мне жаль, что я так и не смог забрать письмо из окружного совета Форест-Хит.

— Об этом не волнуйся. Оно по-прежнему тебя ждет.

— Мне прислали копию в ресторан.

— Я так и думала.

— Как насчет списков, которые я просил тебя достать? — перешел я к цели своего звонка.

— Боюсь, со списком приглашенных на обед я тебе помочь не смогу, — ответила она. — Есть только тот, что я тебе переслала. Не знаю, что и делать, кроме как обзвонить всех упомянутых в списке и спросить фамилии их гостей. Но мне больше повезло со списком «Делафилд индастрис». Судя по всему, Специальная служба[26] запросила списки гостей во всех ложах. Вроде бы в связи с обеспечением безопасности этого араба. — По голосу чувствовалось, что эффективность Специальной службы ее не впечатлила. — Как будто это принесло пользу.

Она по-прежнему думала, как и все, кроме меня, что бомба предназначалась принцу.

— И где эти списки?

— Думаю, у Специальной службы, — ответила Сюзанна. — Я узнала об этом только потому, что мне сказал арендатор другой ложи. Он страшно негодовал по поводу того, что должен сообщить полиции фамилии своих гостей. По той простой причине, что с ним была его любовница, а он хотел сохранить ее имя в тайне.

— Ты уверена? — спросил я.

— Да. Он сказал моим сотрудникам, что она его племянница, но родственных связей там не просматривается. Он нас здорово повеселил. — И она рассмеялась в трубку.

Я ей не поверил. Полюбопытствовал:

— Кто он?

— Пожалуй, не следует мне говорить. — Но сказала. Не смогла устоять перед искушением. Я знал этого человека. В скаковом мире все его знали. Потом она назвала мне и его любовницу. Я улыбнулся. Сюзанна очень серьезно предупредила: «Только никому не говори». Я и не собирался. Понимал, что со временем она сама расскажет об этом всем.

— А как мне получить список в Специальной службе? — спросил я.

— Почему не попросить его у них?

Я так и поступил.

Сначала набрал в строке поиска «Специальная служба Великобритании» и нашел сайт, из материалов которого узнал, что в каждом полицейском управлении есть своя Специальная служба. После этого позвонил в полицейское управление Суффолка, где мне сказали, что охраной ОВП[27] занимается Специальная служба Столичной полиции.[28] И любезно сообщили их телефонный номер.

— Мы не делимся никакими сведениями с частными лицами, — строго ответил мне детектив-инспектор Тернер, когда я позвонил и попросил ознакомить меня с этими списками.

— Но я не просто частное лицо, я там был, — настаивал я. — Бомба взорвалась чуть ли не рядом со мной, я попал в больницу. — Не стал говорить ему, что отделался распухшим коленом и царапиной на бедре.

— А зачем они вам понадобились? — спросил он.

Я объяснил, что меня как шеф-повара пригласили приготовить ленч для гостей, и одна из моих сотрудниц погибла при взрыве. Сказал, что, по имеющейся у меня информации, Специальная служба располагает списками всех приглашенных в ложу, а я пытаюсь добыть этот список, чтобы предложить выжившим присоединиться к психотерапевтической группе, созданной в память о моей убитой официантке. Чтобы помочь им пережить шок, вызванный взрывом.

Версию эту я придумал с ходу, экспромтом.

— Посмотрю, что удастся сделать, — услышал в ответ.

Я его поблагодарил и продиктовал мой электронный адрес и телефонный номер.

Посмотрел на часы. Чуть больше половины пятого. Позвонил Каролине.

— Алло, — услышал в трубке. — Я как раз думала о тебе.

— Надеюсь, что-то хорошее.

— По большей части. — Насчет ее тона у меня возникли сомнения.

— Не сожалеешь о прошлой ночи? — спросил я.

— Знаешь, все произошло так неожиданно.

— Да, — согласился я. Всегда считал, что самое лучшее в жизни происходит неожиданно, и Каролина не стала исключением. Но я не собирался торопить события. Кто-то сказал: «Те, кто ждет, возможно, и получат свой шанс». — Как идет вторая половина дня? — спросил я.

— Прекрасно. Я три часа играла на альте. Пальцы устали, но я так взбодрилась. Музыка — что кислород, без нее я задыхаюсь.

— Я думал, ты будешь собирать вещи.

— Я улетаю только в понедельник. Первый концерт в Чикаго состоится в среду, а на уик-энд оркестр едет с экскурсией на Ниагарский водопад. Я присоединюсь к ним в Чикаго в понедельник вечером.

— Так ты приедешь в Ньюмаркет?

— Не могу. Завтра в четыре иду в парикмахерскую.

— Понятно. — Мой голос переполняло разочарование. — И когда я тебя увижу?

— Ну что ты так расстроился. Это я не могу приехать в Ньюмаркет, но ты-то можешь приехать ко мне, если у тебя есть такое желание.

Желание у меня было.

— Когда?

— В любое время. Приезжай завтра и оставайся до понедельника. Утром отвезешь меня в Хитроу и проводишь в Штаты.

Мне ужасно не хотелось куда-то ее провожать.

— Хорошо. Буду у тебя к ленчу.

— Нет, позже. Мне нужно кое-что купить до парикмахерской. Приезжай в семь, и мы пойдем обедать в соседний паб.

— Здорово. Я тебе еще позвоню сегодня.

Я положил трубку и сидел за столом, улыбаясь в полный рот. Никогда в жизни меня так сильно не тянуло к другому человеку. «Что со мной?» — гадал я. Такое и радовало, и пугало. Я спросил у компьютера, кто сказал фразу, которая чуть раньше выплыла из памяти. Как выяснилось, Авраам Линкольн.

Но целиком цитата звучала следующим образом: «Те, кто ждет, возможно, и получат свой шанс, но им достанется только оставшееся от тех, кто поторопился». В будущем я решил не ждать, а проявлять инициативу.

Я провел за компьютером еще час, пытаясь найти хоть какую-то зацепку. Положил рядом с собой номер «Кембридж ивнинг ньюс» со списком погибших, начал вводить их имена в строку поиска в Интернете. Ничего. Правда, узнал, что один из погибших сотрудников «Делафилд», Гас Уитни, был связан с миром лошадей, через клуб поло. Точнее, «Лейк кантри поло-клаб».

Я занялся клубом. Нашел его сайт, большой, подробный, однозначно указывающий на то, что клуб в прекрасной финансовой форме и продолжает развиваться. Вывел на экран и фотографию улыбающегося Гаса Уитни, президента клуба. При этом с обновлениями на сайте явно не спешили. Прошло уже чуть ли не две недели после взрыва и гибели их президента, а упоминания об этом я не нашел. Основным спонсором клуба (меня это не удивило) значилась «Делафилд индастрис», а Ролф Шуман был одним из его вице-президентов.

Я нашел линк на Ассоциацию поло Соединенных Штатов и удивился, узнав, что этот вид спорта пользуется там такой популярностью. Разумеется, поло не могло тягаться с бейсболом или американским футболом, но клубов поло в США было в четыре раза больше, чем ипподромов. И в десять раз больше, чем клубов поло в Англии. Это стало для меня еще одним сюрпризом. Я всегда думал, что это непопулярный вид спорта, и особенно непопулярный в Англии, поскольку первыми стали играть в поло офицеры-кавалеристы английской армии на просторах далекой Индии, скучая по дому.

«У вас новое письмо», — просигнализировал мне компьютер: на экране в правом нижнем углу появился маленький синий ящик.

Письмо пришло от детектива-инспектора Тернера. Он прислал список гостей «Делафилд индастрис» в день скачки «2000 гиней». Едва я успел мысленно поблагодарить старину Тернера, как выяснилось, что нужной мне информации нет. Он прислал отсканированный лист бумаги с полным списком гостей. Однако кто-то жирной черной линией замазал семь строк — фамилии тех, кто не появился на ленче. Против шестнадцати фамилий кто-то поставил букву «у», вероятно, означавшую — «убит/убита», потому что «у» пометили Элизабет Дженнингс, Мэри-Лу Фордэм и Уолтерсов. Внизу кто-то дописал ручкой: «Луиза Уитворт» и «Элейн Джонс». Вместе с буквой «у». Я помнил по «Кембридж ивнинг ньюс», что Элейн Джонс убил кусок бетона, вылетевший из стены или балконного ограждения.

Похоже, жаловаться я не мог. Попросил список выживших, и детектив-инспектор Тернер мне его и отправил вместе с фамилиями убитых. Но мне по-прежнему недоставало фамилий семи человек, которые не пришли на ленч, хотя их там ждали.

Я снова позвонил в Специальную службу.

— Детектив-инспектор Тернер еще на месте? — спросил я.

Мне пришлось подождать несколько минут, прежде чем он взял трубку. Я поблагодарил его за список и попросил еще об одной услуге. Он терпеливо слушал, пока я объяснял, зачем мне нужны фамилии тех, кто не пришел: они чудом избежали смерти, а потому, скорее всего, тоже нуждаются в групповой психотерапии.

И после короткой паузы согласился поискать исходный список.

— Не уверен, что он у нас сохранился, — предупредил он меня. — Люди, которых там не было, нас не интересуют, поскольку не они были целью.

Я подумал о том, чтобы познакомить его с моей версией, но она по-прежнему казалась довольно вычурной, да и фактических подтверждений я пока не нашел. Мои поиски по Интернету ничего существенного не принесли, и я уже сильно сомневался в том, что кто-то намеренно повредил тормозную систему моего автомобиля. Поэтому еще раз поблагодарил его и сказал, что буду ждать списка.

— Я заканчиваю работу через полчаса, — услышал в ответ. — Постараюсь успеть.

Я положил трубку. Прав я или полиция? Может, мне следовало поделиться своими идеями с кем-нибудь из полицейских и он, по крайней мере, мог бы указать на ошибки в моих умозаключениях? А возможно, как и сказала Каролина, полиция располагает недоступной мне информацией, полученной от разведывательных служб. Но могло быть и так, что они держались за версию арабского принца, потому что у них не было никакой другой.

Я подумал, а не позвонить ли Нейлу Дженнингсу, но решил, что его горе слишком свежо, чтобы задавать ему вопрос, как и почему его пригласили в ложу «Делафилд». И позвонил Кейли.

— Привет, Макс. — Трубку взяла Эмма. — Проверяешь, придем ли мы завтра?

Мне пришлось поднапрячься, чтобы понять, о чем она говорит.

— Нет, я и так не сомневался, что придете.

— И правильно. Нас будет шестеро, как обычно.

— Отлично. — Я решил не упоминать о том, что в ресторане меня не будет, потому что меня ждал обед в пабе с Каролиной. Я уже и не помнил, когда обедал в пабе в субботу. Так что с нетерпением ждал этого события. — Я позвонил, чтобы спросить, почему вас пригласили на ленч в ложу «Делафилд» в день скачки «2000 гиней».

— А, вот ты о чем. Одна наша лошадь участвовала в скачке. Может, поэтому.

— Но они не приглашали всех тренеров.

— Этого я не знаю. Пригласили нас и, насколько мне известно, Нейла и Элизабет. Мы с Элизабет об этом говорили. Бедная Элизабет.

— Да. — Я выдержал приличествующую моменту паузу. — Эмма, уж извините за настойчивость, но вы можете вспомнить, когда получили приглашение?

— Ох. — Короткое молчание. — Боюсь, не вспомню. Но заранее, это точно.

— Вы получили отпечатанную открытку-приглашение, как и положено?

Опять ответ последовал не сразу.

— Думаю, что нет. Я не помню, чтобы их приглашение стояло на каминной доске. Туда мы ставим все приглашения. — Я подозревал, что каминная доска в их гостиной сильно заставлена.

— Спасибо вам.

— Нет проблем. Я спрошу Джорджа, когда он вернется. У него заседание совета этого чертова клуба, где он — президент. Я позвоню тебе, если он что-нибудь вспомнит.

— Благодарю. До встречи. — Я положил трубку. Еще один тупик.

Я вновь посмотрел на список, присланный детективом-инспектором Тернером. Из семнадцати фамилий, не вычеркнутых из списка и не помеченных буквой «у», я знал одиннадцать. Остальные, скорее всего, принадлежали сотрудникам «Делафилд», и среди них одна женщина, согласно миссис Хардинг из газеты, скончалась в больнице от полученных при взрыве ожогов. Из одиннадцати одна пара регулярно приходила в «Торбу», а еще четверо бывали время от времени. Остальные пятеро жили не в Ньюмаркете, в том числе тренер и его жена из Миддлэма в Йоркшире, жена ирландского джентльмена, которого убили, и бывший жокей из графства Уэст. Он зарабатывал на жизнь, объясняя гостям корпораций, на кого ставить деньги.

Я не помнил, чтобы он выступал перед ленчем, но, с другой стороны, я все это время провел на кухне. Никто из них не представлялся мне мишенью для террористов.

Еще я знал Ролфа Шумана. Он тянул на мишень?

Я еще раз проверил почтовый ящик. Ничего нового.

Посмотрел на часы. Полчаса истекали. Детектив-инспектор Тернер заканчивал рабочий день и, скорее всего, уезжал на уик-энд, поэтому мне оставалось только набраться терпения и ждать.

Время близилось к половине восьмого, на кухне работа кипела, вот я и прошел туда, чтобы посмотреть, все ли в порядке и как там управляется Карл.

— Ты болен, — сказал он. — Поезжай домой и не отвлекай нас от дела.

— Я не болен. У меня всего лишь болит голова. Сотрясением мозга не заразишься.

Он улыбнулся.

— Неважно. Мы отлично справляемся и без тебя. Это Оскар. — Карл указал на новое лицо на кухне. — У него получается. — Оскар улыбнулся. Гэри — нет. Определенно пребывал в дурном настроении.

Я оставил их и вернулся в кабинет. С радостью поехал бы домой, но мне хотелось еще немного полазить по Интернету, а дома у меня компьютера не было.

Новых писем не приходило, и я решил, что надеяться больше не на что, когда зазвонил телефон. Я облегченно вздохнул, услышав голос детектива-инспектора.

— Вы уж меня извините, я нашел исходный список, но секретарь ушла, а я не знаю, как пользоваться этим чертовым сканером. Да и мне пора, потому что обещал жене, что мы пойдем в кино, а я, похоже, опаздываю. Пришлю его вам на следующей неделе.

— Не могли бы вы продиктовать имена и фамилии? — попросил я. — Я их запишу.

— Хорошо. Но только быстро.

Я схватил ручку и записал все фамилии на оборотной стороне старого меню. Как я и ожидал, там оказались Нейл Дженнингс, Джордж и Эмма Кейли, а я знал еще двух человек из оставшейся четверки: Патрика и Маргарет Джейкобс, которые на пару владели известной в городе фирмой по производству седел и конной упряжи. О второй паре я никогда не слышал. Петр и Татьяна Комаровы.

Я поблагодарил Тернера. Пожелал ему хорошо провести вечер, а вину за опоздание взвалить на меня. Он сказал, что так и сделает, и положил трубку.

Я смотрел на выписанные фамилии. С чего я взял, что ключом к разгадке станут фамилии тех гостей «Делафилд», которые не пришли на ленч? Патрик и Маргарет Джейкобс были милыми людьми, которых уважали, даже любили почти все ньюмаркетские тренеры, некоторые приводили их на обед в «Торбу». Я глянул в список приглашенных на пятничный обед и, само собой, нашел мистера и миссис Джейкобс.

А вот Комаровых во втором списке не обнаружил. Но это не означало, что они не присутствовали на званом обеде в пятницу. Могли проходить в списке как чьи-то гости.

Я напечатал в строке поиска «Komarov», и Гугл выдал более миллиона сносок. Я предпринял вторую попытку — «Pyotr Komarov», и число сносок сократилось до тридцати восьми тысяч.[29] Мне требовался только один из Петров Комаровых, которые в большинстве своем, конечно же, были русскими. Я попросил поисковую машину найти «Tatiana Komarov». «Вы хотели найти Tatiana Komarova?» — спросил меня Гугл. Я вспомнил, что в русском и в других славянских языках у женщин фамилии оканчиваются на «а». Согласился с предложением Гугла. На «Tatiana Komarova» получил около восемнадцати тысяч ссылок. «Pyotr and Tatiana Komarov» дали шестнадцать тысяч. Получалось, что я искал иголку в стоге иголок, не зная, как выглядит нужная мне.

Наконец очередной сайт привлек мое внимание. Один из Петров Комаровых возглавлял «Санкт-Петербургский поло-клаб». Я предположил, что это тот самый Петр Комаров. Он и Ролф Шуман могли познакомиться на почве интереса к поло.

Дальнейший поиск привел меня к сайту «Санкт-Петербургского поло-клаба». Я не ожидал от этого сайта ничего интересного, пока не понял, что речь идет не о Санкт-Петербурге в штате Флорида, а о настоящем Санкт-Петербурге, городе, основанном в 1703 году царем Петром Великим на российском берегу Балтийского моря.

Согласно сайту клуба, в постсоветской России поло приобретало все большую популярность. Клубы появлялись, как грибы после дождя, нарождающийся средний класс начинал воспринимать поездку на матч по поло как событие светской жизни. В России в поло играли даже на снегу, используя надувной оранжевый мяч размером с футбольный вместо традиционного белого из дерева. Сообщалось, что Кубок снежного поло, его спонсором выступала известная швейцарская часовая фирма, стал главным событием зимнего сезона, которое не могли позволить себе пропустить светские львы и львицы.

Но что мне это давало? Какое отношение могла иметь игра в поло к взрыву на ипподроме Ньюмаркета? Точно я не знал, но поло определенно связывало жертв взрыва с теми, кто жертвой не стал, хотя на месте взрыва их ждали.

Глава 12

Я провел еще одну беспокойную ночь. Но вместо того чтобы вновь и вновь проваливаться в кошмар с безногой Мэри-Лу, я лежал, стараясь думать о Каролине, однако мысли возвращались к вопросам, которые не давали мне покоя. Кто отравил обед? И почему? Действительно для того, чтобы кто-то не пришел на субботнюю скачку? И если так, кто именно? Кто-то и впрямь пытался убить меня, повредив тормозную систему моего автомобиля? Если да, то кто? И почему? И наконец, связано все это с поло? Прорва вопросов, и так мало ответов.

Большую часть прошедшего вечера я провел в Интернете. Узнал о поло много такого, чего раньше не знал и, наверное, мог бы без этих знаний обойтись. Турнир по поло пять раз проводился в рамках Олимпийских игр, последний раз в 1936 году, когда олимпийское золото выиграла сборная Аргентины. Похоже, аргентинцы и сейчас являлись одной из ведущих команд в этом виде спорта, и большинство пони, которые участвовали в игре, привозили из Южной Америки.

В Соединенном Королевстве ведущую роль в поло играла Херлингемская ассоциация поло,[30] хотя матчи по поло в «Херлингем-клаб» не проводились с тех пор, как поля превратили в огороды, чтобы в 1939 году накормить воюющий Лондон.

На их сайте я посмотрел правила игры. Они занимали пятьдесят страниц, заполненных убористым шрифтом, и были такими сложными, что оставалось завидовать способностям тех, кто мог их понять. Одно правило особо меня позабавило. Когда деревянный мяч диаметром в три с половиной дюйма разбивался от удара клюшкой или копытом пони, гол засчитывался, если цель поражалась большей половинкой мяча. Я как-то очень живо представил себе, что мог сказать защитник, которому удалось отбить меньшую половинку. В правилах указывалось, что конным судьям запрещается пользоваться мобильниками во время игры, тогда как пешим рекомендовалось не отвлекаться на разговоры с соседями или по телефону, находясь во время игры за кромкой поля.

Я также узнал, что пони, участвующие в игре, вовсе и не пони. Лошади. По большей части аргентинской породы «криолло»,[31] а также скаковые чистопородные лошади, которые не показали на дорожке должной резвости, чтобы ходить в победителях. В Америке чистопородных скаковых лошадей часто скрещивали с «четвертькровными», в результате получая быстрых, крепко стоящих на ногах животных, которые могли резко ускоряться и сбрасывать скорость. Но в холке они превышали пятнадцать ладоней,[32] или пять футов, тогда как для истинного пони максимум этой величины составлял четырнадцать с половиной ладоней.

Несмотря на то что голову забила ненужная информация, ответов на интересующие меня вопросы я не получил. Зато выяснил, что в ближайшее воскресенье пройдет финал турнира в «Гвардейском поло-клаб», неподалеку от Виндзора. И подумал, что, пожалуй, стоит там побывать. И не одному — с Каролиной.

— Ты рехнулся? — осведомилась Каролина, когда я ей позвонил. — Нет у меня времени ни для какого чертова матча по поло. И разве тебе не прописан отдых? Ты только-только после сотрясения мозга, помнишь?

— У нас это займет меньше половины дня, — настаивал я. — И сотрясение сказывается только на памяти.

— Так ты серьезно?

— Абсолютно.

— Но я ничего не знаю о поло, — нашла она еще один аргумент.

— Что с того? Я тоже не знаю.

— Но зачем тогда ты хочешь поехать на этот матч?

— Ты же в курсе моей версии о связи отравления приглашенных на обед и взрыва. Я чувствую, все это имеет какое-то отношение к поло. Я знаю, звучит безумно, и, возможно, ищу не там, где следует, но я хочу побывать на матче в поло и задать там несколько вопросов.

— Почему ты так сразу и не сказал? Конечно, я поеду. Мне надеть охотничий шлем[33] и взять с собой увеличительное стекло?

— Я слышу скепсис? — Я рассмеялся. — По правде говоря, я тоже очень сомневаюсь, что от нашего вояжа будет какая-то польза, но больше мне начинать негде.

— Так что мне надеть? — спросила Каролина.

— Твидовый костюм и зеленые резиновые сапожки.

— У меня нет твидового костюма.

— Хорошо, — кивнул я. — Что-нибудь изящное и теплое, прогноз погоды на воскресенье оставляет желать лучшего.

— Мне потребуется шляпа?

— Не знаю, — честно признался я.

— От тебя никакого чертова прока! — воскликнула Каролина. — Я думала, в мире лошадей ты как рыба в воде.

— В скаковом — да, но не в поло.

— Какая разница. Лошади и там, и там.

Ей предстояло еще многому научиться.

Большую часть субботы я кружил по коттеджу и изучал стрелки часов, которые медленно ползли по циферблату. Очень мне хотелось их поторопить, чтобы приблизить момент, когда я смогу уехать в Фулем, к моей Каролине.

Но день не пропал зря. Утром я позвонил Маргарет Джейкобс в седельную мастерскую. Поначалу особого дружелюбия в ее голосе я не услышал.

— Что тебе нужно? — очень уж резко спросила она.

— Что-то случилось, Маргарет? — в недоумении спросил я.

— Ты отравил меня и Патрика на том обеде. Нам было так плохо. Я думала, что мы умрем.

— Сожалею. Если тебе будет от этого легче, скажу, что меня в ту ночь тоже выворачивало наизнанку. И я никогда никого сознательно не травил.

— Да, пожалуй. — Она чуть оттаяла. — Но в газете написали, что твой ресторан закрыт на обеззараживание. Раз они это сделали, значит, там что-то было не так. А мы только за неделю до этого обедали в «Торбе».

— С рестораном все в порядке, — заверил я ее. — Управление контроля пищевой продукции провело у нас инспекцию и не обнаружило никаких недостатков. Их и не было.

— Наверняка были. Иначе почему мы едва не расстались с жизнью?

Я решил не говорить ей о фасоли и о моей уверенности в том, что кто-то сознательно отравил приготовленный мною обед. Вместо этого сменил тему:

— Маргарет, я знаю, что тебя и Патрика пригласили на ленч, устроенный «Делафилд индастрис» в день скачки «2000 гиней». Отравление и стало причиной, по которой вы туда не пошли?

— Да, — твердо ответила она. — Я так ждала этого дня, но мы не спали всю ночь.

— Полагаю, это и хорошо, что вы не пошли.

— Почему? — спросила она.

— Разве ты не знаешь? — удивился я. — Бомба взорвалась в той самой ложе, где устроили ленч. Погибли сотрудники «Делафилд» и их гости.

На другом конце провода молчали и молчали.

— Маргарет, — позвал я. — Ты еще здесь?

— Я понятия не имела, что взорвали ту самую ложу. — Голос дрожал. — Господи! Мы могли погибнуть.

— Но вы не погибли. — Я попытался подбодрить ее.

— Я так злилась из-за того, что мы не пошли. Собственно, и утром, когда нам чуть-чуть полегчало, я все равно хотела пойти. Именно Патрик настоял на том, чтобы мы остались дома, и мы с ним крепко поссорились. — Она помолчала. — Эти бедные люди…

— Да, — согласился я. — Я там был. Готовил ленч.

— Правда? — В голосе послышалось удивление. — Если б знала, не очень-то и стремилась бы на тот ленч.

— Спасибо, — вырвалось у меня.

— Извини, — ответила она, но не более того.

— Маргарет, ресторан «Торба» абсолютно безопасен для здоровья. Можешь мне поверить.

— М-м-м… — Доверия не чувствовалось.

— Приходи на обед как моя гостья и приводи Патрика.

— Возможно, мы и придем, — ответила она. «А возможно, и нет», — подумал я. Продукция мастерской Патрика и Маргарет шла во все конюшни города, и я не хотел, чтобы они с подозрением отзывались о моем ресторане и приготовленной мною еде. Так просто обрести дурную репутацию, заслуженно или нет, и так трудно потом от нее избавиться.

— Подумайте об этом. Можете привести и пару друзей, если возникнет такое желание.

— Когда? — спросила она. Все-таки я ее зацепил.

— В любой день. Как насчет следующего уикэнда?

— В субботу?

— Нет проблем. Накрываю столик на четверых. В восемь часов?

— Договорились. — Наконец-то из голоса исчезло сомнение. — Спасибо.

Я перетянул Маргарет на свою сторону, но в поиске ответов на интересующие меня вопросы не продвинулся ни на шаг.

Жизнь без автомобиля становилась все более утомительной. Изобретение двигателя внутреннего сгорания — величайший вклад в личную свободу человека, но мы привыкли воспринимать эту свободу как само собой разумеющееся. Но теперь поставщик этой самой свободы грудой металла лежал около гаража-мастерской фирмы, эвакуирующей с дорог разбитые автомобили, а мне так недоставало возможности быстро и без проблем добраться в нужное место.

Я позвонил диспетчеру «Нью-Такс», этот номер я уже выучил наизусть, и заказал такси, чтобы попасть в Кембридж к пятичасовому поезду в Лондон. Бросил в дорожную сумку необходимые вещи, после этого мне уже ничего не оставалось, как нетерпеливо ждать прибытия такси. Очень уж я напоминал школьника, собравшегося сбежать с уроков.

В последний момент я добавил в сумку паспорт, на всякий случай. Я говорил себе, что веду себя глупо, но что с того? Разве Шекспир не сказал в комедии «Как вам это понравится?», что влюбленность невозможна без глупостей. Я влюбился? Да, скорее всего.

Кингс-Кросс заполняли разочарованные футбольные болельщики, которые после поражения любимой команды в финале кубка дожидались, когда поезд увезет их обратно на север. Они пребывали в мрачном и несколько агрессивном настроении. Я же, как ни старался, не мог сдержать широкой улыбки: меня ждали две ночи с Каролиной. Вот на меня и обратила внимание группа из полудюжины молодых людей в красных футболках, которые уже успели крепко набраться.

— Чего лыбишься? — пожелал узнать один из них, надвинулся на меня, и его лицо оказалось в каких-то дюймах от моего, дыхнул перегаром.

— Ничего, — миролюбиво ответил я.

— Вот и перестань лыбиться. — Язык у него уже сплетался.

Я буквально чувствовал, как медленно ворочаются его залитые алкоголем мозги. В этой группе он, похоже, был вожаком, и я видел, как остальные пристально следили за каждым его движением. Он перебирал возможные варианты действий. И самый простой, отойти и оставить меня в покое, означал потерю лица в глазах тех, кто избрал его вожаком. Все это могло показаться забавным, если бы не пугало. Глаза парня широко раскрылись, и я понял, к какому он пришел выводу: спасти репутацию могло только насилие.

Но выпитое спиртное настолько замедлило его движения, что я вовремя заметил приближающийся кулак и успел увернуться от него. На лице вожака отразилось удивление, когда он увидел, что его кулак разминулся с моим носом на дюйм, а то и на два, не причинив ему никакого вреда. Зато момент движения, набранный рукой, оказался таким сильным, что вожак потерял равновесие и рухнул на платформу. Я понял, что мне тут делать больше нечего. Повернулся и побежал.

Несколько последующих минут нагнали на меня страху. Я почувствовал себя на месте зайца, убегающего от своры гончих. К счастью, большинство из них не только под завязку налились пивом, но и отличались избыточным весом, так что не могли выдержать мою подкормленную адреналином скорость. Однако двое из них оказались достаточно проворными, и несколько раз я чувствовал, как их пальцы соскальзывали с моей спины. А один раз я отмахнулся дорожной сумкой и услышал, как кто-то охнул, получив, похоже, по физиономии.

Я выбежал из здания станции, перемахнул через барьер, отделявший тротуар от проезжей части Юстон-стрит, и, лавируя между автобусами, легковыми автомобилями и такси, продолжил путь, спасая свою жизнь.

К счастью, сочетание здравого смысла и проезжающего патрульного автомобиля убедило эту парочку, что преследование пора прекратить. Поэтому я, миновав четыре полосы движения, смог перейти на быстрый шаг и, тяжело дыша, пошел на запад.

Еще сбросив скорость, я облегченно рассмеялся. Несколько пешеходов как-то странно на меня посмотрели, но, слава богу, на этот раз в их глазах я заметил только веселые искорки. Я чувствовал себя на седьмом небе и буквально парил над тротуаром, оглядывая приближающиеся автомобили в поисках свободного такси, которое могло отвезти меня в Фулем.

Каролина жила в полуподвальной квартире. Тэмуорт-стрит, как и многие другие улицы Лондона, появилась на карте в 1920—1930-х годах, когда начало увеличиваться городское население. Изначально дома с широкими террасами предназначались для одной семьи, но с тех пор многие здания разделили на несколько отдельных квартир. И полуподвальные возникли на месте «помещений под лестницей», в которых ранее жили слуги. Так что в квартиру Каролины попадали не через крыльцо, а через вход для слуг. Для этого приходилось войти в железную калитку и спуститься на восемь ступенек в маленький бетонированный дворик, который находился ниже уровня улицы.

Каролина открыла дверь с радостным вскриком и бросилась мне на шею, одарив меня долгим поцелуем в губы. Если у нее еще и оставались сомнения в серьезности наших отношений, внешне она их никак не выказывала.

Ее квартирка тянулась под домом и выводила в садик, достаточно большой, чтобы поставить там стол и пару-тройку стульев.

— Летом его освещает утреннее солнце, — похвасталась она. — Очень милый садик. Именно из-за него я и сняла эту квартиру.

«Неужели, — подумал я, — человек может быть счастлив в этих каменных джунглях только потому, что имеет возможность поставить под открытым небом стол и пару стульев?» Я чувствовал себя гораздо счастливее среди открытых пространств Ньюмаркет-Хит, но знал, что скоро и мне придется переселиться в этот человеческий муравейник, чтобы реализовывать честолюбивые замыслы Марка.

В квартире Каролина выдерживала минималистский стиль: голые деревянные полы, хромированные стулья, белая кухня. У нее были две спальни, но одну она приспособила под репетиционный зал, со стулом и пюпитром по центру и стопками нот у стен.

— Соседи не возражают? — спросил я.

— Нет, — достаточно твердо ответила Каролина. — Я не играю поздно вечером и до девяти утра, так что никто не жаловался. А одна женщина, которая живет наверху, даже говорит, что ей нравится меня слушать.

— Ты сыграешь для меня?

— Сейчас?

— Да.

— Нет, — ответила Каролина. — Я не сыграю для тебя, пока ты не приготовишь для меня обед.

— Это несправедливо. Я бы приготовил для тебя обед, если бы не попал в аварию.

— Отговорки, отговорки, — рассмеялась она.

— А что у тебя в холодильнике? — спросил я. — Я приготовлю что-нибудь прямо сейчас.

— Нет-нет. — Она покачала головой. — Мы идем в паб. Мне пришлось дать взятку бармену, чтобы он придержал нам столик.

Поход в паб с Каролиной в субботний вечер оправдал все мои ожидания. Назывался паб «Атлас», находился на углу Сигрейв-роуд, и народу в нем хватало. И пусть ей каким-то образом удалось забронировать столик, это был бар, а не ресторан вроде «Торбы». Деревянный столик стоял у окна. Каролина села на деревянный стул с прямой спинкой, напомнивший мне школьные стулья, а я пробился сквозь толпу к стойке, чтобы заказать бутылку «Кьянти».

Еда оказалась очень даже неплохой. Каролина выбрала морского окуня с салатом, а я — камберлендские сосиски и картофельное пюре с чесноком. Насчет чеснока у меня возникли сомнения, и у Каролины, похоже, тоже, потому что она подцепила на свою вилку немного картофельного пюре и отправила в рот. На мгновение наши взгляды встретились, мы буквально заглянули друг другу в душу, а потом рассмеялись: оба поняли, зачем она отведала моего пюре.

Каролина очень радовалась тому, что сможет выступить в Чикаго, и мы говорили о ее работе и особенно о ее музыке.

— Играя, я чувствую, что живу. Я существую только в моей голове, и я знаю, это звучит глупо, но мои руки, когда они соприкасаются со смычком и струнами, каким-то образом отделяются от моего тела. У них появляется собственный мозг, и они живут сами по себе.

Я смотрел на нее, слушал, не желая прервать.

— Даже если передо мной новое произведение, которое я никогда не исполняла, мне не нужно сознательно говорить пальцам, что делать. Я просто смотрю на ноты на бумаге, а пальцы все делают сами. Я же могу почувствовать результат. Это прекрасно.

— Ты слышишь, что играешь, со всеми этими инструментами, которые гремят вокруг? — спросил я.

— Да. Но скорее чувствую звук, который создаю. Я чувствую, как он вибрирует в костях. А если я сильнее надавливаю подбородком на альт, то музыка начинает заполнять всю голову. Если на то пошло, я должна следить за тем, чтобы не надавливать очень сильно, а не то перестаю слышать оркестр. Играть в большом оркестре — это замечательно. Чего я не могу сказать об этих чертовых людях.

— Каких людях? — спросил я.

— Других оркестрантах. Они могут быть такими коварными, такими воображалами. Мы должны держаться одной командой, но в оркестре так много соперничества. Каждый пытается доказать, что он лучше других, особенно в своей секции. Все скрипачи хотят стать ведущей скрипкой, а большинство других музыкантов злятся из-за того, что ведущую партию исполняет скрипач. Это прямо-таки чертова школьная площадка для игр. Есть задиры и козлы отпущения. Некоторые оркестранты со стажем терпеть не могут молодых музыкантов, получающих сольные партии. Они думают, что такие партии должны доставаться только им. Ты и представить себе не можешь, сколь яростно ненавидят такого солиста. Однажды я даже видела, как оркестрант, который проработал у нас много лет, пытался повредить инструмент молодого солиста. Я очень надеюсь, что никогда не стану такой.

— Шеф-повара тоже на многое способны, знаешь ли. — Едва эти слова сорвались с моих губ, как я подумал: а вдруг именно зависть к моим успехам привела к тому, что в соус насыпали эту злосчастную раздробленную фасоль?

— Но я готова спорить, что тебе никогда не приходилось одновременно сразу работать с восьмьюдесятью поварами, причем каждый старался показать, что он лучше тех, кто трудится рядом, и при этом все готовили одно блюдо.

— Пожалуй, не приходилось, — кивнул я, — но иной раз такое ощущение возникало.

Каролина улыбнулась.

— Только пойми меня правильно. Мне очень нравится быть частью действительно высокопрофессионального оркестра. Мы можем слиться в единое целое. И эффект получается фантастический. К примеру, в увертюре Чайковского «1812 год» со всеми этими орудийными залпами в королевском «Альберт-Холле», когда семь тысяч людей замирают как завороженные. — Она рассмеялась. — Лучше оргазма.

Я не знал, как на это ответить. «Практика, — подумал я. — Мне нужно больше практики».

— Подожди, и мы поглядим.

— Это обещание?

— Абсолютно. — Я перегнулся через столик и погладил ей руку.

Мы доели все, что оставалось на тарелках, в удовлетворенном молчании, возможно, не хотели разрушать возникшее единение душ. Подошел официант, забрал пустые тарелки. Мы заказали кофе, и я разлил по стаканам остатки «Кьянти». Ни один из нас не показывал вида, что ему не терпится вернуться в ее квартиру и посмотреть, не разойдется ли мое обещание с делом. На самом же деле мыслями я уже перенесся в спальню Каролины.

— А что вы играете в Чикаго? — спросил я, подавляя отчаянное желание выскочить из-за стола.

Она просияла.

— В основном Элгара. Первую симфонию и «Вариации», которые я люблю. В программе также Сибелиус. Если точно, его Четвертая симфония, но мне она не очень нравится. Я нахожу ее тяжеловатой. Очень мрачной.

— А кто выбирает репертуар? — спросил я.

— Думаю, директора и дирижер. Точно не знаю. Наверное, и американцы могут что-то предложить. Полагаю, Элгар воспринимается там как квинтэссенция английской музыки. И, разумеется, скоро годовщина его дня рождения.[34]

Разумеется, подумал я.

— Сибелиус, конечно, не англичанин.

— Нет, думаю, финн, но уверенности у меня нет. Американцам его музыка нравится. Наверное, потому, что связана с тяготами жизни в бревенчатых избах. — Каролина рассмеялась. — Для меня слишком мрачно и тягуче.

— Как патока, — ввернул я.

— Точно, но менее липко. — Она вновь рассмеялась. Весело и беззаботно.

— Но полететь туда стоит только ради Элгара, — продолжила Каролина. — «Нимрода» я играла на прослушивании в Королевском колледже. Обожаю этот этюд и играю всякий раз, когда меня что-то гнетет, а такое, должна тебе сказать, случалось со мной часто. Моя музыка и мой альт всегда поддерживали меня. — Она смотрела куда-то поверх моего плеча, но едва ли что-то там ее интересовало. — Я так сильно люблю свой альт, что, наверное, умерла бы без него.

Я заревновал. Глупо, конечно. Само собой, Каролина любила музыку. Я, в конце концов, любил готовку. Мог прожить без кухни? Нет, не мог. А тогда, сказал я себе, нечего ревновать к альту. Это неодушевленный предмет. Я попытался, но полностью изжить ревность не удалось.

Со временем рука об руку мы вернулись в ее квартиру и сразу же оказались в кровати, где я попытался реализовать свое обещание на практике.

Она не сказала, что мне удалось превзойти увертюру Чайковского «1812 год», но и не сказала, что не удалось. Альт, можешь обзавидоваться.

Глава 13

Мы проснулись рано, в полудреме полежали в кровати, изредка касаясь друг друга. Я повернулся, обнял Каролину, но она не отреагировала. Я почувствовал, что ее что-то тревожит.

— В чем дело? — спросил я ее.

— Ничего. Просто думала.

— О чем?

— Пустяки, — ответила она, но я же видел, что ее мысли занимает что-то серьезное.

Начал вновь исследовать ее тело руками, но она села.

— Не сейчас. Хочу чаю… — Она встала, надела халат, коридором прошла на кухню. Я лежал и думал, что я сказал или сделал не так.

Каролина вернулась с двумя дымящимися кружками чая, вернулась в кровать, но халат не сняла.

— Я так сильно тебя разочаровал? — спросил я, приподнявшись на локте и глотнув чая.

— Нет. Как раз наоборот. В этом часть проблемы.

— Так есть проблема? Расскажи мне.

Она со вздохом привалилась к стене.

— Я не могу переехать в Ньюмаркет. С моей работой я должна жить в Лондоне.

Я облегченно рассмеялся:

— Я не прошу тебя жить в Ньюмаркете.

— Ох. — Она помрачнела. — А я думала, что можешь попросить.

— Безусловно, могу. Но я, скорее всего, переберусь в Лондон.

— Тогда все в порядке. — Она широко улыбнулась. — Но когда? И что станет с твоим рестораном?

— Все еще очень неопределенно, и я не хочу, чтобы мои сотрудники об этом знали, но есть планы по открытию нового ресторана в Лондоне еще до конца года.

— Как здорово! — Она захлопала в ладоши.

— Если я правильно тебя понимаю, ты готова войти в мою жизнь на постоянной основе? — спросил я.

— Возможно. — Она выскользнула из халата и устроилась рядом со мной.

— Тогда действительно все хорошо.

Днем мы доехали на поезде до станции Вирджиния-Уотер. А потом на такси до Смитс-Лауна, где находится «Гвардейский поло-клаб». Мы оба не знали, чего ждать, поэтому выбрали максимально нейтральную одежду. Каролина — черно-белое платье, которое подчеркивало все достоинства ее фигуры, отчего в поезде многие бросали на нее восхищенные взгляды, и твидовый жакет, отороченный коричневым мехом по воротнику и манжетам. Если она и захватила с собой охотничий шлем и увеличительное стекло, я не знал, куда она их спрятала. Я же остановился на синем блейзере поверх серых фланелевых брюк, белой рубашке и галстуке в полоску. Как я полагал, униформе любого уважающего себя офицера гвардии, находящегося не при исполнении.

Мы оба приняли решение не надевать зеленые резиновые сапоги, прежде всего потому, что сначала их следовало купить. Да и прогноз погоды улучшался с каждым часом, и обещанный дождь ждали уже не раньше понедельника. Так что я поехал в черных кожаных туфлях, а Каролина — в черных кожаных сапожках на низком каблуке.

Воспитанный в скаковом мире, где малейший физический контакт на дорожке встречался неодобрительно, а самое легкое столкновение могло стать причиной проигрыша в судейской комнате, я пришел в ужас от той грубости, даже насилия, которое царило на поле для поло.

Игрокам разрешалось «наезжать» на противника, даже не владеющего мячом. Сие означало, что игрок направлял своего пони в бок пони противника, да еще помогал себе локтем и коленом, с тем чтобы сбить оппонента с выбранного курса. С этой целью колени игроков закрывались толстыми кожаными накладками. Шпоры вроде бы не разрешалось всаживать в ногу противника, но у меня создалось ощущение, что используются они именно для этого.

Я знал, что цель игры — клюшкой загнать белый мяч между двумя стойками, а сама игра напоминала мне некий гибрид хоккея, крикета и американского футбола, причем все маневры выполнялись верхом на лошади и с высокой скоростью.

Игра эта распаляла как игроков, так и зрителей. На поле постоянно слышались крики игроков, обращающихся к судье с требованием наказать одного или поощрить другого. Успев бегло познакомиться с пятьюдесятью страницами правил, я знал, что игра эта более сложная и не ограничивается выездом на поле и закатыванием мяча между стоек. Однако для зрителя никакой сложности она из себя не представляла, поэтому очень скоро нас с Каролиной захватил азарт борьбы.

Подходя к трибуне, мы выяснили, что основная ее часть предназначена для членов клуба, а то, что оставалось, — для всех прочих. Мне хотелось попасть туда, где находились «члены». Где еще я нашел бы человека, который мог бы компетентно ответить на мои вопросы?

Мы покрутились на автомобильной стоянке для «членов», пока из подъехавшего «Рейнджровера» не вышли пять человек. А уж потом просто пристроились к ним и прошли на трибуну. Я решил не провоцировать удачу и не пытаться прорваться в «святая святых», двухэтажную Королевскую ложу с балконами и красной крышей.

Не зная, чего ожидать, я не мог сказать, тянули на аншлаг или нет двести пятьдесят, может, триста человек, собравшихся на трибуне. Многие зрители просто припарковали свои автомобили у дальней стороны поля и наблюдали за игрой с крыш. Так что каждый гол приветствовали не только крики, но и хор автомобильных гудков.

К счастью, день выдался отличным, рассеянный солнечный свет даже пригревал, и мы с Каролиной сидели на зеленых пластиковых сиденьях в окружении тех, кто, похоже, лично знал игроков, поскольку хватало и приветственных криков, и махания рук с обеих сторон.

Матч в поло делится на периоды, каждый из которых называется «чакка» и длится семь минут. Матч может состоять из четырех, шести и восьми чакк с пятиминутными перерывами между ними. Чуть длиннее только перерыв между первой и второй половиной матча.

Каролина спросила мужчину средних лет, сидевшего неподалеку от нее, какой счет. Вопрос этот был далеко не праздным, потому что не всегда неискушенный зритель понимал, забит мяч или нет: сетка, которая удерживает мяч в футболе, в поло отсутствует. А во-вторых, команды после каждого гола меняются воротами, что также легко путало зрителей-новичков.

— Как считать, — ответил мужчина. — С гандикапными голами или без?

— А что такое «гандикапные голы»? — спросила Каролина.

Мужчина не поддался искушению закатить глаза, прежде всего потому, что его взгляд не отрывался от выреза платья на груди Каролины.

— Каждому игроку в начале сезона определяют гандикап, — объяснил он. — В любой игре складывают гандикапы игроков одной команды и вычитают из них гандикапы другой. Разница и показывает, какую фору в голах получает более слабая команда. — Он улыбнулся, но не закончил. — Разумеется, в таком матче, состоящем только из четырех чакк, слабейшая команда получает две трети гандикапа.

— Но каков все-таки счет? — вновь повторила вопрос Каролина с мольбой в голосе.

— «Бешеные псы» ведут против «Орчио риос» три с половиной на два. — Он указал на табло слева от нас, взглянув на которое любой мог увидеть счет, большие белые цифры на синем фоне.

Наверное, не стоило нам спрашивать о счете. Мы даже не знали, какая команда «Бешеные псы», а какая — «Орчио риос», но значения это не имело. Происходящее на поле нам нравилось, и мы активно болели и за одних, и за других.

По окончании первой половины игры многие зрители спустились с трибуны к кромке поля, чтобы поговорить с игроками, которые спешились и меняли пони. Около поля стояли примерно тридцать заседланных и полностью готовых к игре пони, и игроки могли их менять, если пони уставал, по ходу чакки, без остановки игры. За животными у каждого игрока присматривал один, а то и два конюха, которые помогали игроку быстро сменить пони. То есть этот вид спорта могли позволить себе только богатые люди.

Во время большого перерыва я спросил нашего нового знакомого, не встречался ли он с Ролфом Шуманом или Гасом Уитни из клуба поло в Висконсине, что в Штатах. Он задумался. Потом покачал головой:

— Извините, но едва ли. Американское поло отличается от нашего. Они играют на арене. — Наверное, на моем лице отразилось полнейшее недоумение, потому что он продолжил: — Под крышей и на маленьких площадках. И в командах только по три игрока. Короче, это не та игра, которой наслаждаемся мы. — Он не сказал, что американское поло уровнем куда как ниже, но его уверенность в этом не вызывала сомнений.

— А о Петре Комарове вы слышали? — задал я следующий вопрос.

— Да, — кивнул он. — О Питере Комарове слышали все.

— Питере?

— Питер, Петр — это одно и то же. Петр — это Питер на русском.

— А почему все его знают?

— Я не говорил, что все его знают. Я сказал, все о нем слышали, — поправил меня мужчина. — В Британии он — самый крупный импортер пони для поло. Может, и в мире.

— А откуда он их импортирует? — Я старался не подать вида, что его ответы очень важны для меня.

— Отовсюду, — ответил мужчина. — Но главным образом из Южной Америки. Доставляет их на больших транспортных самолетах. Я думаю, что половина всех пони, на которых играют в поло, привезена сюда Питером Комаровым.

— Он живет в Англии?

— Нет, думаю, что нет. Он проводит здесь много времени, но живет, похоже, в России. Руководит там клубом поло и вообще прилагает немало усилий для развития русского поло. Часто привозит сюда команды из России.

— Откуда вы знаете, что он проводит в Англии много времени?

— Мой сын с ним знаком, — ответил мужчина. — Вон он, мой сын. Номер три в «Бешеных псах». — Он указывал на группу из нескольких игроков, и я не мог определить, кто из них его сын. — Он покупает пони у мистера Комарова.

— Спасибо, — поблагодарил я его. — Вы мне очень помогли.

— Как? — В голосе послышалось раздражение. — Как я мог вам помочь? Или вы — чертов журналист?

— Нет. — Я рассмеялся. — Я всего лишь человек, который практически ничего не знает об игре, но хочет научиться в нее играть. Я унаследовал от моей бабушки крупную сумму и подумал, что мог бы потратить часть этих денег на игру аристократов.

Мужчина тут же потерял к нам всякий интерес, без сомнения решив, что мы невежественные плебеи, которым следует тратить свои деньги совсем в других местах. Этого, собственно, я и добивался. Уж не знаю почему, но мне не хотелось, чтобы Питер или Петр Комаров услышал, что я наводил о нем справки в «Гвардейском поло-клаб».

В этот день игрались два матча, каждый длился чуть меньше часа, и мы остались на второй. Смотрели его, сидя за одним из столиков, поставленных перед зданием клуба. Солнце припекало сильнее, день становился все лучше, идиллию нарушал разве что шум самолетов, один за другим взлетающих из аэропорта Хитроу. Я не хотел думать о том самолете, которому на следующий день предстояло увезти от меня Каролину.

Мы поболтали еще с дюжиной зрителей, и все они слышали о Питере Комарове, хотя никто не говорил о нем столь же уверенно, как наш знакомец с трибуны.

— Для игры он скорее минус, чем плюс, — заметил один мужчина. — Я думаю, его влияние слишком велико.

— Как так? — спросил я его.

— Он не только продает лошадей, но и отдает их в аренду, особенно лучшим игрокам. А это означает, что лучшие игроки зависят от него. Не нужно быть Эйнштейном, чтобы понять, что это благодатная среда для коррупции.

— Но едва ли призовые в поло столь велики.

— Может, пока и невелики, но они постоянно растут. И на матчи в поло принимают все больше ставок. Деньги можно ставить и на букмекерских сайтах. Кто знает, какие деньги ставятся на наши матчи в других странах, скажем, в той же России? Я думаю, без его денег нам было бы гораздо лучше.

— Так он вкладывает деньги и в игру? — спросил я.

— Гораздо меньше тех, что получает.

Никто не слышал ни о Ролфе Шумане, ни о Гасе Уитни, но меня это не волновало. Я получил исчерпывающую информацию о мистере Комарове, а больше всего меня порадовала официантка клуба, которая также обслуживала гостей Королевской ложи. Она уверенно заявила, что и Петр Комаров, и его жена Татьяна были вегетарианцами.

— Чего ты такой возбужденный? — спросила Каролина, когда мы стояли на платформе, дожидаясь обратного поезда в Лондон. — Если не считать перспективы провести со мной еще одну ночь?

— Ты слышала, что сказала официантка? — спросил я.

— Насчет того, что Комаровы — вегетарианцы? А что тут такого удивительного?

— Это означает, что они не отравились, даже если и присутствовали на званом обеде на ипподроме. Видишь ли, я практически уверен, что яд подсыпали в соус для курятины.

— И что?

— Они не появились в ложе «Делафилд» в субботу, хотя их там ждали. И они не могли пропустить ленч по причине недомогания, вызванного отравлением, потому что, в отличие от других гостей, отсутствующих на ленче, на пятничном обеде не отравились. Так почему они не пришли? Потому что знали о бомбе и готовящемся взрыве?

— Подожди, подожди, — остановила меня Каролина. — Очень уж ты спешишь с выводами, особенно если учесть, что раньше ты придерживался другой версии. Мол, отравление служило для того, чтобы кто-то мог не прийти на субботний ленч под благовидным предлогом. А теперь ты говоришь, что организатор взрыва не отравился вовсе, но все равно не пришел.

Разумеется, правота была на ее стороне. Все только еще больше запуталось.

— Но, допустим, бомбист не хотел, чтобы на ленч пришел кто-то еще. Такое тоже могло быть, — возразил я.

— Тебе нужно нечто большее, чем «допустим», — резонно указала Каролина. — Допустим, бомба все-таки предназначалась арабскому принцу. Ты должен выложить аргументы, которые прозвучат более весомо, чем «допустим».

Подошел наш поезд. В вагоне мы оказались в окружении подростков, которые возвращались из парка развлечений. Все пребывали в превосходном настроении, смеялись и кричали во все горло, описывая свои впечатления от аттракционов.

Каролина наклонилась ко мне.

— Я хочу, чтобы у нас было много детей.

— Как-то это все неожиданно, — ответил я. — Мы еще не живем вместе. А ты уже хочешь детей?

Вместо ответа она прижалась ко мне и начала напевать какую-то мелодию. Едва ли «Нимрода» Эдуарда Элгара.

Я готовил обед в бело-хромовой кухне Каролины, а она в это время играла для меня. Мы заглянули в супермаркет около станции «Ватерлоо», чтобы купить необходимые ингредиенты и бутылку вина. Я остановил свой выбор на бефстроганове, тогда как Каролина — на «Концерте для скрипки в соль-мажоре» Баха, своем любимом произведении. Она была права. На альте «Концерт» звучал потрясающе.

— Ты будешь играть его в «Кадогэн-Холл»? — спросил я.

— Нет, к сожалению, нет, — ответила она. — На концерте я могу сыграть это произведение только на скрипке.

— Но ты наверняка играешь и на скрипке.

— Да, играю, — кивнула Каролина. — Но не хочу. Я — альтистка, не скрипачка, и это мой выбор. Скрипки так дребезжат в сравнении с альтом. Большая часть оркестрантов думают, что альтисты — неудавшиеся скрипачи, но это неправда. Все равно что сказать, будто тромбонисты — неудавшиеся трубачи, а флейтисты — неудавшиеся гобоисты.

— Все равно что сказать, будто официанты — неудавшиеся шеф-повара, — поддакнул я, хотя знал, что во многих случаях так оно и сесть.

— Именно, — кивнула Каролина. И я видел, что по этому поводу она злится далеко не в первый раз.

— Каролина, тебе нет нужды доказывать свою значимость, особенно мне, — говорил я очень серьезно. — Ты альтистка по призванию. И незачем тебе извиняться за то, что не играешь на чем-то еще.

Она подошла ко мне, встала у столика.

— Ты совершенно прав, — отчеканила она. — Я — альтистка и очень этим довольна.

Мы рассмеялись и выпили за мисс Каролину Эстон, альтистку, которая этим гордится.

— А что ты будешь играть в «Кадогэн-Холл»? — спросил я.

— «Концерт для скрипки и альта» Бенджамина Бриттена.

— Сможешь сыграть его мне? — спросил я.

— Нет. Прозвучит глупо.

— Почему?

— Потому что играют его два человека, один — на скрипке, второй — на альте. А так получится, словно говорят двое, но ты слышишь только одного. Полностью понять смысл не удастся.

— Музыка всегда имеет смысл? — спросил я.

— Несомненно. Сыграть музыкальное произведение — все равно что рассказать историю, используя ноты и созвучия вместо букв и слов. Музыка может разбудить страсть, а симфонии вызывают у слушателя весь спектр эмоций — от предчувствия дурного, грусти и меланхолии вначале до веселья и радости в кульминационном моменте.

Я не стал бы утверждать, что мой обед может рассказать историю, но надеялся, что он хотя бы на короткое время доставит удовольствие вкусовым сосочкам.

Я отбил мясо, порезал его на полоски, прежде чем подсушил и чуть поджарил на горячей сковороде. Потом поджарил нарезанный лук и грибы, пока они не стали мягкими, вместе с мукой добавил их к мясу. Налил в смесь коньяка и, к ужасу Каролины, поджег.

— Ты сожжешь весь этот чертов дом! — воскликнула Каролина, когда языки пламени поднялись к потолку, и я рассмеялся.

Немного сметаны, чуточку лимонного сока, посыпал все красным перцем. Еще раньше взял большую картофелину и натер ее на крупной терке, получил длинные полоски, которые и зажарил в масле, пока мясо тушилось на медленном огне.

— Я думала, бефстроганов подают с рисом. — Каролина пристально следила за моими манипуляциями. — И я не ожидала, что шеф-повар будет жарить картофель в масле.

— Я постоянно это делаю, — ответил я. — Знаю, многие считают, что жареное вредит здоровью, но вкус-то отличный, и никакого вреда не будет, если использовать качественное масло и есть в меру. Я уж точно не пускаю в ход свиной жир, как делали раньше. — Я достал сеточку с картофельными полосками из кипящего масла. — В России бефстроганов традиционно подают с жареным картофелем, хотя многие используют на гарнир рис.

Мы сели на диван в гостиной и принялись есть с подносов, которые стояли у нас на коленях.

— Неплохо, — похвалила мои труды Каролина. — А почему это блюдо называется «бефстроганов»?

— Полагаю, в честь русского, который его изобрел.

— Еще один русский. Вот почему сегодня ты остановил свой выбор на этом блюде?

— Если только подсознательно.

— Пальчики оближешь. — Она отправила в рот очередную порцию. — А с чего такой характерный привкус? — спросила с полным ртом.

— Сметана и красный перец. — Я рассмеялся. — Это блюдо давно уже имеется в ресторанных меню, но, к сожалению, в последнее время его делают без мяса, называют «грибстроганов» и подают вегетарианцам.

— Таким, как Комаровы.

— Именно. Таким, как Комаровы.

Утро понедельника очень уж разительно отличалось от воскресного вечера.

Каролине не терпелось уехать в аэропорт и улететь в Чикаго, на встречу с оркестром. Она то и дело смотрела на часы и жаловалась, как медленно ползет время, оставшееся до приезда заказанного ею такси.

Мне, наоборот, не нравилось, что часы пролетают, как минуты. Меня мутило при мысли о грядущем расставании, но при этом я делал вид, что разделяю ее радость, вызванную отъездом.

В аэропорт мы прибыли более чем за два часа до отлета, и она без проблем прошла регистрацию.

— Мне дали место в бизнес-классе, — радостно возвестила она, прижимая к груди футляр с альтом.

— Должно быть, ты обворожила регистратора.

— Это была женщина. — И она ткнула меня локтем в ребра.

Мы сели на высокие стулья и выпили кофе. Оба чувствовали себя неловко. Мне хотелось быть с ней до самого последнего момента, ей не терпелось попасть в посадочную галерею, словно она боялась, что самолет улетит раньше. Ни один из нас не решился озвучить свои желания, хотя и Каролина, и я прекрасно понимали, что к чему.

— Хочешь еще кофе? — спросила Каролина.

— Нет, благодарю. Думаю, тебе пора идти, на случай, если очереди к сотрудникам службы безопасности окажутся слишком длинными. — Я не хотел, чтобы она уходила. Предпочел бы, чтобы она навсегда оставалась со мной.

— Посижу еще немного, — ответила она, но я понимал, что сидеть ей не хочется. Она лишь старалась доставить мне удовольствие.

— Нет, ты иди, а я успею на ближайший поезд до Лондона, а потом вернусь в Ньюмаркет.

— Наверное, ты прав. — В голосе слышалось облегчение.

Я махал ей рукой, пока она и альт не скрылись из виду. Постоял на случай, что они могут вернуться, что им может что-то понадобиться. Разумеется, они не вернулись.

«Как такое возможно? — думал я. — Она совсем близко от меня, за одной или двумя дверями, и при этом так бесконечно далеко?» Я даже затеял разговор со своей дорожной сумкой. «Как могла она уехать без меня?» — спросил я. Сумка не ответила. Я подумал о паспорте, который лежал в боковом кармане. Почему бы мне не слетать в Чикаго? Мое прибытие порадует Каролину или вызовет у нее раздражение? Что скажет Карл, если я еще неделю не появлюсь в «Торбе»?

— Давай без глупостей, — сказал я сумке, и люди, которые находились неподалеку, как-то странно на меня посмотрели.

Я успел на «Хитроу-экспресс» до Паддингтона и чувствовал себя таким одиноким. Не только потому, что мы расстались. Я даже не мог позвонить ей по телефону, во всяком случае, в ближайшие девять часов. Не мог сказать, как мне ее недостает, как ноет у меня сердце. Но с этим я ничего не мог поделать.

Добравшись до станции Кингс-Кросс, я решил, что ее самолет, наверное, взлетел. Представил себе Каролину, удобно устроившуюся в кресле салона бизнес-класса. Вот она маленькими глотками пьет шампанское, раздумывает, какой фильм посмотреть. Запрятанная в алюминиевый кокон, она уносилась от меня со скоростью шестьсот миль в час, и на душе было так муторно.

Карл встретил меня на станции Ньюмаркет в три часа дня и отвез в «Торбу». Мне не хотелось ехать домой и в одиночестве сидеть в коттедже.

— Вчера мы подали шестьдесят пять ленчей, — сообщил он.

— Хорошо. Может, все вернется в привычное русло.

— Обедающих еще маловато. Вчера пришли только двадцать человек, а этого мало, даже для воскресенья.

— Может, по воскресеньям нам следует закрывать ресторан после ленча? Как думаешь?

— Тогда у нас всех в воскресенье вечером будет выходной.

Наверное, следовало об этом подумать, потому что скользящий график сотрудников давно уже вызывал головную боль.

— А сколько пришло на ленч сегодня? — спросил я.

— Как минимум тридцать пять человек. Но в понедельник ленч подают только у нас.

Приехав в «Торбу», мы нашли на кухне Гэри и двух кухонных рабочих, занятых уборкой. Они сдвинули плиты и скребли пол под ними.

— И что все это значит? — спросил я, когда мы с Карлом расположились в моем кабинете. — Чего это Гэри вдруг стал таким трудолюбивым?

— Думаю, старается произвести хорошее впечатление. — Карл рассмеялся. — Появление Оскара слегка его напрягло.

— Оскара?

— Ты знаешь, временного повара из агентства по найму. — Я кивнул, вспомнив. — Похоже, Гэри думает, что Оскар будет претендовать на его место, и ему это не нравится.

— Но это нелепо. Оскар пробудет здесь лишь несколько дней.

— Но дело не только в кухне. Вроде бы Оскар положил глаз на Рея. — Рей и Гэри, сладкая парочка. — Гэри ревнует.

— Я в это не влезаю. При условии, что их отношения не отражаются на работе кухни.

— Ты сегодня на месте? — спросил Карл. — Я могу дать Оскару отбой, если ты приступаешь к работе.

— Нет. — Я покачал головой. — Пусть побудет немного. Я еще не пришел в норму. — Опять же, в ближайшее время намеревался чаще отсутствовать: подыскивать место для нового ресторана. А кроме того, я уже давно подумывал, что на кухне нужен еще один повар. И теперь, с появлением Оскара, мог наглядно убедиться, так ли он необходим. Жалованье сотрудников составляло немалую часть расходов, и мне определенно не хотелось кормить лишние рты.

В итоге в тот вечер я все-таки поработал на кухне, но не потому, что там требовалось мое присутствие. Иначе не мог отвлечься от мыслей о Каролине. На обед пришло более пятидесяти человек. Мы еще не вышли на прежний, до отравления, уровень, но сделали огромный шаг вперед по сравнению с предыдущей неделей.

Я с головой ушел в готовку. Стейки, морской окунь, каре барашка, медальоны из свинины, так приятно окунуться в кухонную суету, пусть количество заказов еще оставляло желать лучшего.

Дважды я замечал, как Яцек наблюдает за моей работой. От него требовалось собирать использованные кастрюли, сковороды и прочую кухонную утварь, уносить на мойку, а потом возвращать чистыми. В первый раз я подумал, что он просто ждет, когда я закончу что-то жарить, чтобы забрать сковороду, но потом понял, что его интересуют именно мои манипуляции. Взмахом руки я отправил его к раковинам.

— За этим парнем нужен глаз да глаз, — заметил Гэри, который все это видел. — Я ему не доверяю.

Мысленно я с ним согласился и решил, что утром попытаюсь побольше выяснить о нашем новом кухонном рабочем.

В этот вечер нас почтили своим присутствием миссис Хардинг, редактор отдела новостей «Кембридж ивнинг ньюс», и, как я предположил, мистер Хардинг, главный редактор газеты. Я не видел, как эти двое пришли, даже не знал, что они обедают, пока Ричард не пришел ко мне, чтобы навести справки по поводу их счета.

— Она говорит, что вы пригласили их пообедать забесплатно. — В голосе Ричарда слышалось осуждение. Он бы никогда никому не позволил получить что-то за так. И эта особенность его характера значилась среди причин, по которым я нанял его.

— Все правильно. — Я взял с тарелочки, которую он держал в руке, счет. Они заказали бутылку вина, одного из самых дешевых в нашем списке, и я решил не брать денег и за нее. Ричард, конечно, такого не одобрил.

Я подошел к столику Хардингов с бутылкой портвейна и тремя стаканами.

— Выпьете на посошок?

— Привет, — тепло поздоровалась со мной миссис Хардинг. — Это мой муж, Алистер. Макс Мортон. — Я увидел, как он читает имя и фамилию, вышитые над нагрудным карманом.

Алистер встал, и мы обменялись рукопожатием.

— Спасибо за обед. — Он улыбнулся. — Мы провели прекрасный вечер.

— Это хорошо. Выпьете со мной портвейна? — спросил я.

В итоге выпила только миссис Хардинг, потому что ее мужу предстояло сесть за руль.

— Я не могу и дальше думать о вас как о миссис Хардинг, — признался я. — Но вашего имени я не знаю.

— Клер.

— Так вот, Клер, я надеюсь, что обед в моем ресторане не приведет к печальным последствиям.

На ее лице отразилось удивление, которое тут же сменилось широкой улыбкой. Она поняла, что я шучу.

— Я уверена, что ночь пройдет спокойно. Я съела снеппера с грушей. Восхитительный вкус. — Гэри ее слова доставили бы безмерное удовольствие.

— А я — медальоны из свинины, — добавил Алистер. — Бесподобные.

— Спасибо, — улыбнулся я. — Я так рад, что вам здесь понравилось.

Мы еще поболтали, а потом они отбыли, пообещав заглянуть еще раз, уже за свой счет. И они ничего не упомянули про обвинение, которое грозили выдвинуть против меня. Может, все образуется, подумал я.

В кармане зазвонил мобильник.

— Алло.

— Алло, дорогой мой, — защебетала Каролина. — Я прилетела, и все прекрасно. У меня чудесный номер с видом на реку. Только хочется, чтобы ты был рядом.

Мне хотелось того же.

— Как долетела? — спросил я.

— Отлично. Проспала три часа, так что теперь бодра и полна сил.

— Понятно. У нас половина двенадцатого, и я собираюсь домой, спать.

— А где ты?

— В ресторане. Помогал на кухне.

— Плохой мальчик. Тебе прописан отдых.

— Как вчера? — со смехом спросил я.

— Мне пора идти. Через пять меня ждут внизу. У нас прогулка по реке. Я страшно устану. — Голос звенел от прекрасного настроения.

— Желаю тебе хорошо провести время. — Мы отключили связь, и мне ужасно хотелось оказаться сейчас рядом с ней.

Я зевнул. Весь вымотался, духовно и физически.

Переоделся, и Карл подвез меня домой. Только после его отъезда до меня дошло, что дорожная сумка осталась в ресторане.

— Ладно, — сказал я себе. — Придется лечь в кровать, не почистив зубы.

Так и лег.

Мне снилось, что в нос бьет запах гренка. Кто-то не вытащил его из моего сломанного тостера, и он начал подгорать. Подгоревший гренок. Мой отец ел только такие. Говорил: если гренок не подгорел, значит, еще не готов.

Я проснулся, но запах горелого гренка никуда не делся.

Встал и открыл дверь в коридор.

Мой коттедж горел. Гигантские языки пламени вырывались с лестницы, в воздухе клубился черный дым.

Глава 14

— Черт! — сорвалось с губ.

И как же мне отсюда выбираться? Может, все это сон? Но я понимал, что пожар реален. Дым проникал в спальню через щели между дверью и дверной коробкой, и я чувствовал, как нагревается пол, пусть дерево и плохой проводник тепла. Еще чуть-чуть, и огонь заполыхал бы в моей спальне.

Мой коттедж простоял уже более двухсот лет, но окна за это время никто не менял: маленькие панели удерживались на месте свинцовой решеткой. Для вентиляции служила крошечная форточка на петлях, пролезть в которую я, конечно, не мог.

Я открыл форточку и закричал во весь голос:

— Пожар! Пожар! Помогите! Помогите! Кто-нибудь, помогите мне!

Ответа не услышал, а рев бушующего подо мной огня становился все громче.

Я закричал снова:

— Пожар! Пожар! На помощь! На помощь!

Не услышал сирен, не увидел ни брандспойтов, ни лестниц, ни пожарных в желтых шлемах.

Воздух в спальне густел от дыма. Закашлявшись, я потянулся к форточке, чтобы глотнуть свежего воздуха, но нет, в нее снаружи врывался дым. И становилось все жарче.

Я знал, что при пожарах люди чаще умирают, наглотавшись дыма, а не от пламени. Я умирать не хотел, особенно не хотел принять такую вот смерть, сгореть в собственном доме. Вместо того чтобы испугаться, разозлился, просто рассвирепел, и ярость придала мне сил.

Дыма в моей спальне стало уже больше воздуха. Я упал на колени и обнаружил, что у пола воздух еще чистый. Но чувствовал, как быстро нагревается пол, и заметил, что ковер в углу начал обугливаться. Если я хотел выбраться отсюда живым, действовать следовало быстро.

Я набрал полную грудь чистого воздуха, встал, схватил прикроватный столик и с ним побежал к стене с окном. Уже ничего не видел, дым щипал глаза. В последнее мгновение заметил на стекле отблеск огня, вырывающегося из окон первого этажа, и чуть изменил курс.

Ударил прикроватным столиком по окну, как тараном. Решетка чуть прогнулась, но осталась на месте. После второго удара прогнулась еще больше, разбились и вылетели некоторые стеклянные панели.

Я вновь упал на колени, чтобы глотнуть свежего воздуха. На этот раз пригнуться пришлось к самому полу. Я понял, что настал момент истины: или я вышибаю окно, или умираю.

На этот раз столик вылетел в окно и исчез в огне и дыму, забрав с собой решетку с уцелевшими стеклянными панелями. На раздумья и сомнения времени не осталось. Я забрался на подоконник и прыгнул вниз, стараясь приземлиться как можно дальше от огня.

В старых домах потолки низкие, а потому окно моей спальни отделяли от лужайки какие-то десять футов. «Не так уж и мало», — подумал я, с силой отталкиваясь ногами от подоконника. Приземлился со сведенными вместе коленями, мое тело по инерции потянуло вперед, и я, как заправский парашютист, покатился по траве к дороге, увеличивая расстояние от дома. Поднялся, перешел дорогу и посмотрел на дом.

Языки пламени уже плясали в моей спальне. Я выпрыгнул, можно сказать, в последний момент.

Набрал полную грудь свежего ночного воздуха, закашлялся. Вдруг стало холодно. Я задрожал всем телом и только тут осознал, что стою у дороги в чем мать родила.

Моя соседка, возможно, разбуженная моими криками, уже направлялась ко мне. Милая пожилая женщина, и в отсветах пожара я видел, что на ней розовый халат и розовые шлепанцы, а седые волосы удерживаются на месте сеточкой.

Я поискал, чем бы прикрыть причинное место, но в итоге пришлось воспользоваться руками.

— Не стесняйтесь, дорогой, — услышал я от нее. — Я все это уже видела. Три мужа, сорок лет работы медсестрой. — Она улыбнулась. — Я рада, что с вами все в порядке. — Она повернулась, чтобы уйти. — Пожарных я вызвала, — добавила она через плечо. Ее, похоже, совершенно не взволновало появление голого мужчины у самой дороги в разгар ночи и огненный ад, разверзшийся в каких-то пятнадцати ярдах от окна ее спальни.

Прибыли пожарные в вое сирен и вспышках мигалок, но что они могли сделать? Мой коттедж полыхал, как факел, и большую часть сил и энергии пожарные потратили на то, чтобы уберечь от огня дом моей соседки, обильно поливая его водой.

Остаток ночи я просидел на кухне старушки, в пальто и шлепанцах ее бывшего мужа. Не спросил, как он стал бывшим, разведясь или уйдя в мир иной. Значения это не имело. Я испытывал к соседке исключительно чувство благодарности. За одежду, крышу над головой и чай, которым она поила и меня, и пожарных до самой зари.

— Я словно вернулась в лондонский блиц.[35] — Она широко улыбнулась. — Помогала матери кормить и поить полицейских и пожарных. Вы знаете, ЖКДС.

Я кивнул. Знал: Женская королевская добровольная служба.[36]

К утру пожар потушили, но более приход нового дня ничем меня не порадовал. Мой дом превратился в почерневшую от копоти коробку стен, без полов, окон и дверей. Выгорело все. От моего имущества остались только зола да дымящиеся головешки.

— Вам повезло, что вы выбрались оттуда живым, — сказал мне командир пожарной команды. Я и сам это знал. — Эти старые дома — ловушки смерти. Деревянные лестницы, двери, полы. Внутренние стены и те легко воспламеняются. Штукатурка положена на деревянные планки. Ловушки смерти, — повторил он, качая головой.

С дороги мы наблюдали, как его люди продолжали заливать водой пожарище. Наружные каменные стены остались целыми, но их вчерашняя белизна безвозвратно исчезла. Над каждой дырой, которая ранее была окном, вверх тянулись черные потеки сажи, а там, где стен не касалось пламя, штукатурка покоричневела от жары и дыма.

— Вы можете сказать, что стало причиной пожара? — спросил я.

— Пока нет. Там еще слишком горячо. Большинство пожаров вызывается неполадками в электропроводке или непотушенными сигаретами. Вы курите?

— Нет.

— Ничего не оставляли включенным?

— Нет. Разве что телевизор в «ждущем» режиме.

— Может, все дело в этом. Или в чем-то другом. Расследование покажет. Слава богу, никто не пострадал. И это главное.

— Я потерял все. — Я смотрел на черное пожарище.

— Вы не потеряли жизнь, — напомнил главный пожарный.

Действительно, жизнь я сохранил, но едва-едва.

В восемь утра я воспользовался телефоном соседки, чтобы позвонить Карлу.

— Это не твоя неделя, — прокомментировал он, выслушав мой рассказ.

— Я бы так не сказал, — ответил я.

За минувшие семь дней мне сообщили, что против меня собираются выдвинуть обвинение в отравлении людей, мой автомобиль после столкновения с автобусом превратился в искореженную груду металла, я провел ночь в больнице с сотрясением мозга, мой дом и все мои вещи сгорели, и теперь я сидел за столом в чужом доме в пальто и шлепанцах бывшего мужа моей соседки. Но, кроме темной, у этой недели была и светлая сторона. Всего семь дней прошло с того вечера, как я пообедал с Каролиной в ресторане «Гордон Рэмси». Возможно, многое потерял, но приобрел гораздо больше.

— Ты сможешь заехать за мной? — спросил я Карла.

— И куда ты хочешь поехать?

— У тебя есть душ, которым я могу воспользоваться? Я весь пропах дымом.

— Буду через пять минут.

— Карл, а ты не можешь привезти какую-нибудь одежду?

— Зачем? — удивился он.

— Я спас свою жизнь, но больше ничего.

Он рассмеялся.

— Посмотрим, что можно сделать.

В душе Карла я простоял добрых десять минут, вымывая горячей водой дым из волос и усталость из глаз.

Пожарные прибыли к моему дому в три часа тридцать две минуты утра. Я это знал, потому что командир пожарной команды попросил меня, как владельца собственности, подписать стандартный договор, согласно которому следователи пожарной службы получали доступ к моему дому, точнее к тому, что от него осталось.

— А что вы сделали бы, если б я погиб в огне? — спросил я.

— Тогда нам ваше разрешение не потребовалось бы, — ответил главный пожарный. — Мы автоматически получаем право входить в дом, если кто-то серьезно пострадал или погиб.

«Однако удобно», — подумал я.

— И мы можем получить такое разрешение у судьи, если вы не подпишете договор, а у нас возникнут подозрения, что мы имеем дело с поджогом.

— Вы думаете, это поджог? — Я разом встревожился.

— Выяснять будут следователи, — ответил он. — Мне представляется, причина в какой-то домашней неисправности, но они разберутся.

Бумагу я подписал.

После душа переоделся в спортивный костюм Карла, сел за кухонный стол и подвел некоторые итоги. Какие-то вещи у меня все-таки остались: дорожная сумка со всем содержимым провела ночь под столом в моем кабинете в «Торбе». Пока я принимал душ, Карл съездил за ней, так что побриться и почистить зубы я смог собственными бритвой и зубной щеткой.

Карл занимал половину двухквартирного дома в Кентфорде, неподалеку от того места, где мой разбитый автомобиль дожидался прихода страхового агента.

Мы с ним проработали на одной кухне пять лет, но только теперь я, к своему изумлению, понял, что впервые оказался у него дома. В принципе, друзьями мы и не были, разве что иногда пили пиво за стойкой бара «Торбы», но где-то еще вместе не бывали. Я испытывал некоторую неловкость, обращаясь к нему за помощью, но, с другой стороны, к кому еще я мог обратиться? Звонить матери не имело смысла. Мне бы пришлось провести большую часть дня в компании старушки в розовых шлепанцах, пока мать, следуя заведенному порядку, приняла бы ванну, накрасилась и оделась. Последнее занимало у нее никак не меньше двух часов, поскольку обычно она никак не могла решить, что к чему подходит. Логика требовала, чтобы я обратился к Карлу. Но мне это не нравилось.

— Так что ты теперь собираешься делать? — спросил он.

— Во-первых, мне нужно взять напрокат автомобиль, — ответил я. — Потом сниму номер в отеле.

— Можешь жить здесь, если хочешь. Места достаточно.

— А как же Дженни и дети? — Я только тут заметил, что в доме на удивление тихо.

— Дженни чуть ли не год живет у матери, — ответил он. — Взяла с собой и девочек.

Я смутился.

— Карл, извини. Почему ты ничего не говорил?

— А что бы изменилось? По правде говоря, ее уход вызвал у меня только облегчение. Терпеть не могу ссор. И одному мне гораздо лучше. Мы не развелись, она и девочки приезжают на уик-энды, так что все очень даже неплохо.

Что я мог сказать? Работа в ресторане не способствует укреплению семьи.

— Так я могу остаться на пару ночей? — уточнил я. — К уик-энду уеду.

— Живи, сколько хочешь. Я скажу Дженни и девочкам, что в этот уик-энд они приехать не смогут.

— Нет. — Я покачал головой. — Не говори. Я найду себе жилье. Так всем будет лучше.

— Возможно, ты прав. Сегодня придешь на работу?

— Да, — кивнул я. — Думаю, что да. Но чуть позже. Сначала мне нужно разобраться с автомобилем.

Карл высадил меня у фирмы, занимающейся прокатом, по пути на работу.

— Разумеется, сэр, — сказали мне. — Какой желаете автомобиль?

— А что у вас есть? — спросил я.

Я остановился на «Форде Мондео». Из тех соображений, что он не привлек бы к себе внимания, как мой старенький «Гольф», если бы я заехал на автостоянку для членов «Гвардейского поло-клаб» в Смитс-Лауне.

Один из сотрудников фирмы настоял на том, чтобы проехать со мной в банк и уладить все финансовые вопросы до того, как вручить мне ключи от «Мондео». Мне частенько казалось, что ресторан — одно из немногих мест, где клиентам позволяют получить товар до того, как те расплатятся или дадут гарантии, что могут расплатиться. Старый анекдот о том, что за обед расплачиваются мытьем посуды, с годами как-то приелся, да никто и не обращался ко мне с таким предложением, хотя случалось, что клиент не мог заплатить за только что съеденный обед. И что я мог сделать? Залезть в глотку и достать съеденное? Ничего не оставалось, как отправить его домой, приняв на веру обещание вернуться утром и расплатиться по счету. В большинстве случаев утром я получал чек или деньги вместе с извинениями за случившееся недоразумение. За шесть лет работы ресторана не заплатили мне только дважды. В одном случае мужчина умер ночью — к счастью, не от приготовленной мною еды. Во втором, две пары, которых я никогда не видел, плотно пообедали, выпили две бутылки моего лучшего вина, рассчитывая при этом, так они, во всяком случае, заявили, что платить будет другая пара. Они заверили меня, что утром привезут деньги, дали мне свои адреса, оказавшиеся фальшивыми, а я не удосужился записать номерной знак их автомобиля. Готов спорить, они думали, что это забавно. Я — нет. Сразу узнал бы их, попытайся они вновь появиться в моем ресторане.

В банке я снял со счета крупную сумму наличными и договорился о том, что мне сделают новую кредитную карточку и как можно быстрее отправят ее в «Торбу». Поначалу они предложили завтрашний день. Я настоятельно попросил прислать карточку сегодня. Они согласились при условии, что я оплачу услуги курьера. Я не возражал. Без кредитной карточки ощущал себя таким же голым, как и прошедшей ночью у дороги.

Сев за руль моего нового автомобиля, я вновь оценил сложившуюся к текущему моменту ситуацию. Я жив, в дорожной сумке осталась кое-какая одежда, паспорт в кармане, есть крыша над головой на две ближайшие ночи, и, на крайний случай, всегда можно поставить кровать в моем кабинете в ресторане. Но нет часов, мобильного телефона, бумажника и синего блейзера, который я небрежно бросил на диван, вернувшись домой вчерашним вечером.

Так что первым делом я направился в салон мобильной связи на Высокой улице. Объяснил молодой женщине за прилавком, что мой телефон сгорел вместе с домом, и мне требуется замена, предпочтительно с тем же номером, что и прежде. Вроде бы обратился с естественной просьбой, но у меня ушло больше часа на то, чтобы получить желаемое, и несколько раз пришлось повышать голос, а такое случается со мной крайне редко.

Для начала она спросила, есть ли у меня SIM-карта от старого мобильника, хотя я уже успел обстоятельно объяснить ей, что мобильника вместе с чертовой SIM-картой больше не существует. Пришлось повторить, что мобильник превратился в бесформенную массу кремния, припоя и пластика. «Не следовало вам бросать аккумулятор в огонь, — сказала она. — Этим вы загрязнили окружающую среду». В тот момент только приверженность общепринятым нормам приличия не позволила мне ее задушить. Наконец мы покончили со всеми формальностями. Мобильник я уже держал в руке, еще не заряженный, и достал деньги, чтобы расплатиться. «У вас есть какой-нибудь документ, удостоверяющий личность?» — спросила она, как мне показалось, несколько запоздало. Я гордо протянул ей паспорт. «Не пойдет. — Она покачала головой. — Мне нужен документ, на котором указан ваш адрес. У вас есть какой-нибудь счет, скажем, за электроэнергию?»

Я вытаращился на нее.

— Вы слушали, что я вам говорил?

— Да.

— Тогда откуда у меня взяться счету за электроэнергию, если мой дом полностью сгорел? Знаете, я как-то не думал, что из этого огненного ада мне нужно спасать именно старый счет за электроэнергию! — Мой голос поднялся до крика. Но мне все-таки удалось взять себя в руки. — Извините. Нет у меня счета за электроэнергию.

— Я очень сожалею, сэр, но мне нужен документ, подтверждающий ваш адрес.

Мы застряли у самой цели.

— А вы не могли бы распечатать копию моего телефонного счета за прошлый месяц? — спросил я уже ровным, спокойным голосом.

— Разумеется, сэр. — И я продиктовал ей номер моего мобильника. Невероятно, но она спросила у меня и адрес, из соображений безопасности. Принтер под компьютером заурчал, и она протянула мне распечатку моего последнего счета. Вместе с полным адресом в верхнем правом углу.

— Вот. — Я отдал распечатку ей. — Счет с моим адресом.

Она не повела ни одной густо накрашенной тушью ресничкой.

— Благодарю вас, сэр. — И окончательно оформила продажу мобильника. Аллилуйя!

— Могу я оставить здесь мобильник на час, чтобы зарядился аккумулятор? — спросил я.

— Извините, сэр. Вам придется зарядить его дома.

В результате я купил устройство для зарядки телефонных аккумуляторов в автомобиле и, вновь сев за руль «Мондео», вставил один его штекер в гнездо прикуривателя, а второй — в мобильник. Посмотрел, который час. Увидел только запястье. Часы остались на прикроватном столике. Я взглянул на автомобильные часы. Половина двенадцатого. Половина шестого утра в Чикаго. Слишком рано, чтобы звонить Каролине, даже если бы я знал куда. Я не сомневался, что она позвонит мне, как только проснется. И надеялся, что к тому времени аккумулятор достаточно зарядится.

Я оставил его заряжаться, пока пошел выпить кофе. Сел в кафе у самого окна, за которым стоял автомобиль. Мне пришлось оставить дверцы незапертыми, а ключ — в замке зажигания, чтобы зарядка продолжалась, вот я и приглядывал за моим «Мондео». Совершенно не хотелось возвращаться к этой молодой женщине и объяснять, что мой новенький мобильник украли вместе с автомобилем до того, как я успел им воспользоваться.

Потом я отправился в магазин кожаных изделий, где приобрел чемодан, и последующие полтора часа посвятил его заполнению брюками, рубашками, носками, синим блейзером, двумя твидовыми пиджаками и галстуками. К счастью, моя рабочая одежда — сшитые по фигуре белые куртки с вышитым «Макс Мортон» и клетчатые брюки — хранилась в ресторане. Дома я ее никогда не носил, а каждое утро использованный вечером комплект отправлялся в прачечную вместе со скатертями. Но я подумал, что буду выглядеть глупо, появившись в «Кадогэн-Холл» в наряде шеф-повара.

Каролина позвонила около двух и пришла в ужас, услышав о случившемся.

— Но с тобой все в порядке? — раз за разом спрашивала она.

Я заверил ее, что все у меня хорошо. Сказал, что пару дней побуду у Карла, потом перееду в отель и решу, где найти более постоянное прибежище.

— Ты можешь переехать ко мне, — предложила она.

— Я бы с удовольствием. — Мои губы разошлись в улыбке. — Но хотелось бы жить поближе к ресторану, пусть и на какое-то время. Я что-нибудь придумаю. Но пока в голове сплошной сумбур.

— Береги себя, — приказала она.

Я пообещал.

— Я позвоню тебе в семь, по твоему времени, после репетиции. — И она отключила связь.

Я вновь посмотрел на голое запястье. До семи часов оставалось много времени.

Использовав оставшиеся наличные, я купил себе часы в одном из ювелирных магазинов на Высокой улице Ньюмаркета. «Так-то лучше», — думал я, то и дело поглядывая на них, дабы убедиться, что идут они правильно. Жизнь обретала привычные черты.

Вернувшись в банк, я еще раз снял наличные и потратил часть на букет цветов и коробку шоколадных конфет для моей соседки.

Припарковал «Мондео» рядом с ее коттеджем на дороге, той самой, через которую ночью перебежал голышом. Коротко глянул на жалкие остатки моего жилища. Зрелище было не из приятных. Обгорелые, лишившиеся крыши стены, торчащие к серому небу. Я повернулся, поднялся на крыльцо домика соседки, постучал. Розовый туалет прошлой ночи она сменила на зеленую твидовую юбку, кремовый свитер с длинными рукавами и коричневые туфли. Сеточку с головы сняла. Волосы лежали в идеальном порядке.

— Добрый день, дорогой. — Она улыбнулась. Посмотрела на букет. — Это мне? Какие чудесные цветы. Заходите.

Я отдал ей цветы, и она направилась на кухню. Я закрыл дверь, последовал за ней, вновь сел за такой знакомый столик.

— Хотите чаю, дорогой? — спросила она, поставив цветы в вазу у раковины.

— С удовольствием, — ответил я.

Она включила газ под чайником и опять занялась цветами.

— Они такие красивые. Спасибо вам.

— Спасибо вам, — ответил я. — Не знаю, пережил бы я прошлую ночь без вас.

— Пустяки, дорогой. Я рада, что смогла помочь.

Мы сидели и пили чай, как и двенадцатью часами раньше.

— Вы еще не знаете, что послужило причиной пожара? — спросила соседка.

— Нет. Пожарные сказали, что пришлют своих следователей. Дом ведь выгорел полностью. С уверенностью можно сказать, что было холодильником, посудомоечной машиной или плитой, но не более того. Да еще все и оплавилось.

— Я очень сожалею, что так вышло, — покивала добрая соседка.

— Хорошо хоть, что мне удалось выбраться из огня. — Я улыбнулся.

— Да, дорогой. — Она похлопала меня по руке. — И я этому очень рада.

Я испытывал те же чувства.

— И что вы теперь собираетесь делать?

— Пару дней поживу у коллеги. Потом постараюсь найти что-нибудь более постоянное.

— Я спрашивала про дом, дорогой, — уточнила она. — Будете отстраивать заново?

— Пожалуй, — ответил я. — Но сначала нужно подождать и услышать, что скажет страховая компания.

Я пробыл у соседки больше часа, и она уже принялась показывать мне фотографии многочисленных детей и еще более многочисленных внуков. Большинство из них жили в Австралии, так что она, само собой, мучилась одиночеством и ухватилась за возможность с кем-то поговорить. Мы открыли коробку шоколадных конфет, и я выпил вторую чашку чая.

Наконец вырвался из истории ее жизни и вышел за дверь, чтобы поближе взглянуть на руины моего замка. Оказалось, что пожарище вызвало интерес не только у меня. Мужчина в темно-синем свитере и синих брюках копался в золе.

— Добрый день, — поздоровался я. — Чем могу вам помочь?

— Я из пожарной команды, — объяснил мужчина. — Следователь.

— Понятно, — кивнул я. — А я — хозяин этого пожарища.

— Сожалею, — буркнул он.

— Печально, конечно. — Я улыбнулся. — Но, по крайней мере, моих обугленных останков здесь нет.

— А чьи-то есть? — спрашивал он на полном серьезе.

— Нет, — ответил я. — Здесь никого не было. Разве что кто-то залез в дом после того, как я пошел спать, и погиб в огне.

— Такое случалось, и не раз, — опять же он говорил серьезно.

— А что вы нашли? — спросил я его.

— Ничего особенного. Мы должны сделать каталитический анализ.

— Что это? — спросил я.

— Анализ, призванный показать наличие или отсутствие легковоспламеняющегося вещества. Бензина, растворителя краски, парафина.

— Я думал, причина пожара — электропроводка.

— Может, и она. Большинство пожаров вызваны повреждением электропроводки, но мы все равно должны провести каталитический анализ. Я не думаю, что он даст какие-то результаты. Дом выгорел дотла, и едва ли представится возможность определить, где начался пожар.

И он продолжил ковыряться в золе. Потом что-то поднял на острие своей палки, словно поймал рыбину.

— Ага. И что это у нас такое?

Мне показалось, черный оплавленный комок. Не узнал ничего, что когда-то принадлежало мне.

— Что? — спросил я.

— Ваш детектор дыма.

Я не помнил, чтобы он сработал и поднял тревогу.

— Вам следовало вставить в него батарейку. Без батарейки проку от него никакого. Если бы в детекторе была батарейка, пожарные приехали бы быстрее и могли что-то спасти.

— Но в нем была батарейка.

— Нет, сэр, — уверенно заявил он. — Не было. Видите, скоба-защелка от жары сплавилась с корпусом. Если бы вы вставили в детектор батарейку, она или то, что от нее осталось, находилось бы под защелкой. А так видны клеммы. Никакой батарейки в детекторе не было. — Он выдержал паузу. — Ваш случай — не первый. Множество людей забывают заменить плоскую батарейку или, как вы, выбрасывают старую, а потом забывают поставить новую.

Но я-то не забыл. В детекторе дыма стояла новая батарейка. Я заменил ее, как делал всегда, в марте, в день перехода на летнее время. И детектор срабатывал на прошлой неделе, когда я в очередной раз сжег гренок. Батарейка точно была. Я мог в этом поклясться, пусть следователь-пожарник утверждал обратное.

Я похолодел. Кто-то вытащил батарейку из детектора дыма, прежде чем поджечь мой дом, в котором я крепко спал. С помощью легковоспламеняющейся жидкости или без оной этот «кто-то» подпалил лестницу на второй этаж, практически лишив меня шансов на спасение. Мне просто повезло, что я успел проснуться.

И теперь у меня не оставалось сомнений в том, что пожар в доме стал вторым покушением на мою жизнь.

Глава 15

Я испугался. Очень испугался. Дважды мне удалось ускользнуть от убийцы. И мне не хотелось думать о том, что «Бог троицу любит» или «Если не получилось с первого раза, продолжай, пока не получится».

«Кто это мог быть? — еще раз спросил я себя. — Кому понадобилась моя смерть и зачем?»

Часы показывали шесть, и я сидел за рулем взятого напрокат «Мондео» на пустой автостоянке ипподрома Ньюмаркета. Не знал, почему выбрал это место. Наверное, хотел побыть там, где никого нет, имея возможность видеть любого, кто попытался бы приблизиться ко мне. Автомобильная стоянка пустовала, если не считать моего «Мондео», стоявшего в самом ее центре. Я постоянно оглядывался. Никого не видел.

Кому я мог доверять? Мог ли я кому-нибудь доверять?

Каролине, решил я. Ей я бы доверил свою жизнь. Внезапно пришло осознание: я могу расстаться с жизнью, если допущу ошибку и доверюсь не тому человеку.

Самый простой выход напрашивался сам собой: не доверять никому. Даже моей милой соседке-старушке, которая называла меня «дорогой».

Но я не мог до скончания веков оставаться на этой автомобильной стоянке.

Мог я доверять Карлу? Чувствовать себя в полной безопасности, оставаясь на ночь в его доме? Будет ли он в безопасности, если я останусь на ночь в его доме? Я только-только стал свидетелем того, что огонь может сделать с домом, и едва не разделил участь детектора дыма. Я действительно хотел избежать такого риска.

Может, обратиться в полицию? Но поверят ли они? Все представлялось очень уж нереальным, даже мне самому. Воспримут ли они мои слова достаточно серьезно, защитят ли меня? Не стоило идти в полицию, скорее всего, они примут мое заявление, а потом отправят меня навстречу смерти. Если они поверят мне после того, как меня убьют, легче от этого не станет.

Я воспользовался новым мобильником, чтобы позвонить в «Торбу». Трубку взял Мартин, мой бармен, и я попросил его найти Карла.

— Он на кухне, сэр. Сейчас позову.

Я ждал.

— Алло, — наконец раздался в трубке голос Карла. — Все в порядке?

— Нет, не совсем. Я должен уехать на несколько дней.

— Куда? — спросил он.

Действительно, куда?

— Э… пока не знаю.

— Ты не заболел?

— Нет, все хорошо. Моей матери нездоровится, и мне нужно побыть с ней. Справишься без меня до конца недели?

— Конечно, — ответил он без должной уверенности. — Я могу чем-нибудь помочь?

— Нет. Сам справлюсь. Мне курьер ничего не приносил?

— Да, принес запечатанный конверт, — ответил Карл. — Где-то полчаса тому назад. Хочешь, чтобы я его куда-то подвез?

— Нет. Я подъеду и заберу.

— А как насчет твоих вещей, что остались у меня?

Карл говорил о дорожной сумке и туалетных принадлежностях.

— Об этом не волнуйся. Я куплю себе новую зубную щетку и бритву.

— Если хочешь, я могу тебе их подвезти. — В голосе слышались нотки неуверенности.

— Нет, обойдусь. Я уже уезжаю. Конверт оставь на столике у двери, хорошо?

Я поехал по знакомой дороге к ресторану, тревожно оглядываясь по сторонам. Но ничего опасного не заметил. Может, просто не туда смотрел. Не выключая двигателя, выскочил из автомобиля, забежал в ресторан. Конверт лежал там, где я и попросил Карла оставить его. Я схватил его и тут же вернулся к «Мондео».

— Макс. — Карл появился в дверях. — Макс, подожди.

Я стоял у открытой дверцы автомобиля.

— Извини, Карл, должен уезжать.

— Тогда позвони мне.

— Позже. Я попытаюсь позвонить тебе позже.

Я сел за руль и уехал, каждые несколько секунд поглядывая в зеркало заднего обзора, чтобы определить, нет ли слежки. Вроде бы не было. Я убегал из города, еще не знаю куда.

Наутро я убежал еще дальше. Сел в самолет, вылетающий в Чикаго без десяти одиннадцать.

Днем раньше, покинув ресторан, я долго ехал на шоссе А14 к Хантингдону, пока не остановился на пустынной автомобильной стоянке у закрытого магазина ковров.

Кто-то сказал мне, что по звонку с мобильного телефона можно определить место, откуда сделан этот самый звонок. Я рискнул и сначала позвонил матери. Потом Каролине.

— Ты обратился в полицию? — спросила она после того, как я поделился с ней последними новостями.

— Еще нет. Боюсь, они не воспримут мои слова серьезно.

— Но кто-то дважды пытался тебя убить. Конечно же, они отнесутся серьезно.

— Обе попытки замаскированы под несчастные случаи. Может, полиция подумает, что мне свойственно иррациональное поведение или что-то такое. — Я уже и сам начал подозревать, что у меня не все в порядке с головой.

— Как кто-то мог проникнуть в твой дом и обесточить систему дымовой сигнализации? — спросила Каролина.

— Не знаю. Но я абсолютно уверен, что кто-то это сделал. Ключ от входной двери находился на одном кольце брелока с автомобильными ключами. И брелок, и ключи пропали с места аварии. Думаю, они оказались у того человека, который вытащил батарейку из детектора дыма и поджег мой дом.

Пока я рассказывал всю эту историю, она становилась все менее правдоподобной. Я представить себе не мог, кто пытался меня убить, а главное — почему. Поверит мне полиция или отметет все, сочтя фантазиями больного воображения? Мне пришлось бы сказать, что, по моему разумению, предполагаемый убийца — некий русский импортер лошадей для поло, которого я подозревал по той причине, что он не явился на ленч, куда его приглашали. Если такое могло сойти за преступление, половину населения потащили бы в суд.

— Если хочешь, можешь остаться в моей квартире, — предложила Каролина. — У соседки наверху есть ключ, и я могу попросить ее впустить тебя.

— Я не уверен, что там безопасно. Кто-то мог за мной следить. Могли увидеть, как я заходил к тебе в последний уик-энд. Не могу пойти на такой риск.

— Ты действительно так напуган?

— Очень.

— Тогда прилетай сюда. В Чикаго. Мы все досконально обсудим. А потом решим, что делать и к кому обратиться.

Я поехал в один из отелей у северной границы Хитроу, снял номер на ночь под вымышленным именем, расплатился наличными. На регистрационной стойке на меня как-то странно посмотрели, но я объяснил, что забыл паспорт и кредитную карточку дома, но утром жена должна подвезти их в аэропорт. Может, я перегибал палку, но не хотел, чтобы меня выследили по кредитной карточке. Если кто-то действительно проник в мой дом в три часа ночи и разжег огонь у лестницы на второй этаж, не требовалось иметь семь пядей во лбу, чтобы предположить, что они могли взять из карманов блейзера мой старый мобильник и кредитные карточки и таким образом получили доступ к моим счетам и возможность узнать мое местонахождение, если бы я этими счетами воспользовался. Я выключил и новый мобильник на всякий случай.

В среду утром я оставил взятый напрокат «Мондео» на автостоянке отеля. На регистрационной стойке меня заверили, что автомобиль будет в полной безопасности, но за место придется заплатить. Я не возражал и оплатил неделю парковки остатками наличных. Потом на автобусе отеля добрался до здания аэровокзала и, пусть и с неохотой, воспользовался новой кредитной карточкой для покупки авиабилета. Плохо, конечно, что кто-то мог об этом узнать, но я надеялся улететь до того, как злоумышленник успел бы добраться до аэропорта. А вот если бы он или они еще и узнали, что улетел я в Чикаго, — что ж, это большой город. И я намеревался в нем понадежнее спрятаться.

Я решил не сидеть в темном углу галереи вылета, дожидаясь объявления посадки. Наоборот, устроился рядом с американской семьей с тремя маленькими детьми, которые у моих ног возили по полу миниатюрные лондонские черные такси, игрушки-сувениры. Рядом с ними я чувствовал себя в большей безопасности.

Посадка и взлет прошли без происшествий, и я задремал на высоте сорока тысяч футов над Атлантикой. В отеле спал плохо, трижды за ночь проверял стул, спинку которого подставил под ручку двери. Поэтому, пока самолет мчался на запад, я добирал часы, которые недоспал за две последние ночи. Одна из стюардесс разбудила меня, когда мы уже начали спуск, чтобы благополучно приземлиться в международном аэропорту О'Хэйр в Чикаго.

Я знал, что Каролина не встретит меня в аэропорту. Она предупредила, что всю вторую половину дня оркестр будет репетировать, готовясь к первому выступлению, и я сказал ей, чтобы она не приезжала. Почему-то думал, что так будет безопаснее. Однако все-таки поискал ее взглядом, миновав таможню и иммиграционный контроль.

Ее не было. Разумеется, не было. Если на то пошло, я и не ожидал ее увидеть, но все равно немного расстроился. Несколько других пар приветствовали друг друга объятьями и поцелуями, держали в руках надутые гелием воздушные шарики с надписями «Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ» и «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ДОМОЙ». В колясках сидели улыбающиеся дети. Галереи для встречающих в аэропорту — веселое место, благотворно действующее на душу.

Однако женщины, один вид которой доставил бы мне несказанную радость, здесь не было. Я знал, что в этот самый момент она с головой ушла в Элгара или Сибелиуса, и ревновал к ним, ревновал к давно умершим композиторам. Еще один пример иррационального поведения?

Из аэропорта я поехал на такси в центр города, конкретнее, в отель «Хайатт», где, я это знал, жили оркестранты, и в вестибюле уселся в глубокое кожаное кресло, развернутое ко входу. Уселся, чтобы дождаться появления Каролины, но чуть ли не сразу снова заснул.

Она разбудила меня, проведя рукой по волосам.

— Привет, мой спящий красавец.

— Это ты у нас красавица. — Я медленно открыл глаза.

— Я вижу, ты пристально следишь за потенциальными убийцами.

— Лучше не шути с этим. — Но, разумеется, она была права. Заснуть перед дверью, выходящей на улицу, — не самое мудрое решение, если я действительно опасался за свою жизнь. — А где оркестранты?

— Часть наверху. Другие, самые зануды, остались в концертном зале. Некоторые отправились по магазинам.

Я посмотрел на мои новые часы. Полчаса до полуночи. Минус шестичасовая разница. То есть в Чикаго половина шестого пополудни.

— Когда концерт?

— В половине восьмого. Но я должна вернуться, уже переодевшись, без четверти семь. До зала на такси ехать пять минут.

У нас был час и десять минут. Она думала о том же, что и я?

— Давай проведем час в постели.

Очевидно, да.

Мне удалось продержаться и не заснуть до конца концерта. Помнится, отец очень серьезно говорил мне, восьми- или девятилетнему, что нельзя хлопать во время концерта, если другие зрители не начали первыми. Он не рассказывал об этом, но, должно быть, однажды с ним такое случилось: он один захлопал в музыкальной паузе. Я сидел, подложив руки под попку, чтобы избежать его ошибки.

Каролина сотворила чудо, раздобыв мне контрамарку. «Гостевое» кресло оказалось по центру восьмого ряда. Идеальное место, с одним лишь недостатком: дирижер, мужчина крупный, с широкими плечами, стоял между мной и Каролиной, так что я не мог видеть ее.

Пусть я не собирался признаваться в этом Каролине, не будь программки, я бы не догадался, что до перерыва оркестр играл исключительно произведения Элгара, а после — Сибелиуса. Но некоторые я узнал, особенно «Нимрода», из «Загадочных вариаций». «Нимрод» сразу напомнил мне похороны отца.

По выбору моей матери это произведение играли в конце отпевания, когда моего отца в простом дубовом гробу выносили из церкви на кладбище, чтобы опустить в землю. Мгновения эти навсегда запечатлелись в моей памяти, такие яркие, словно похороны происходили вчера. Каролина говорила мне, какой могущественной может быть музыка, и вот теперь я ощутил ее силу.

Впервые заплакал по умершему отцу. Сидел в Чикагском концертном зале, в окружении более двух тысяч зрителей, оплакивал человека, который умер тринадцатью годами раньше, и слезы эти вызвала у меня музыка композитора, который покинул этот мир более семидесяти лет тому назад. Я плакал о личной утрате, об утрате, которую понесла мать, плакал, потому что очень хотел рассказать отцу о Каролине и о моем счастье. Как много мы бы отдали за всего один час, который могли бы провести с нашими горячо любимыми и ушедшими родителями!

К перерыву я чувствовал себя совершенно опустошенным. Но мои соседи, это я точно знал, не подозревали, что творится со мной. «Так и должно быть, — думал я. — Горе — это очень личное, и присутствие других приводит к неудобствам для обеих сторон».

Каролина предупредила, что в перерыве не сможет повидаться со мной: директорам такое не нравилось, а она не хотела вызывать их неудовольствия в столь деликатный момент, только-только вновь присоединившись к оркестру. Я полагал, что это даже и хорошо. Пусть мы встретились только на прошлой неделе, Каролина уже слишком хорошо меня знала, и я не хотел выставлять напоказ самые сокровенные мысли и эмоции. Я остался в кресле и, в отличие от других, не стал покупать картонный стаканчик с мороженым, которое предлагалось есть с миниатюрной пластиковой лопаточки.

Второе отделение заняла симфония Сибелиуса, но я не нашел ее темной и мрачной, как говорила Каролина. Если на то пошло, она даже очень мне понравилась. Я сидел, зачарованный музыкой, и вдруг почувствовал, что оставил позади прошлое и готов для полноценной жизни в будущем. Я лишился дома, автомобиля, всех принадлежащих мне ранее вещей, но собирался отправиться в два новых и таких волнительных путешествия. Одно — с новым рестораном, второе — с новой спутницей, которую обожал. И пусть кто-то пытался меня убить непонятно по какой причине (то ли я что-то знал, то ли мог что-то сказать), значения это не имело. Я убежал в Америку и теперь наслаждался жизнью, отстранившись от всех проблем. Они, конечно, не разрешились, но не маячили перед глазами, а потому на час или около того я выбросил их и из головы.

Зрители аплодировали стоя. Ревели от восторга, некоторые совали в рот два пальца и свистели. Шум стоял страшный. Никто и не думал себя ограничивать. В отличие от нас, англичан, которые сидели бы и вежливо хлопали в ладоши, американцы выражали одобрение воплями и криками, не говоря уже о топанье ног.

Оркестранты улыбались, дирижер раскланивался. Овация продолжалась как минимум пять минут, дирижер за это время шесть или семь раз уходил со сцены и возвращался, чтобы кланяться вновь. Некоторые требовали исполнения на бис, словно на рок-концерте. Наконец дирижер пожал руку ведущему скрипачу, они вместе ушли со сцены, чтобы уже не возвращаться, зрители постепенно успокоились, а оркестранты получили возможность закончить трудовой день.

Я встретил Каролину у двери, которая вела за сцену. Она была на седьмом небе.

— Ты их слышал? — выдохнула она. — Ты слышал этот шум?

— Слышал? — рассмеялся я. — Я его создавал.

Она бросилась мне на грудь, обняла за шею.

— Я тебя люблю.

— Ты только так говоришь. — Я чуть подтрунивал над ней.

— Никогда раньше я никому такого не говорила. — Голос звучал серьезно. — И тем не менее так просто сказать это тебе.

Я поцеловал Каролину. Я тоже ее любил.

— Когда ты среди зрителей, концерт воспринимается совершенно иначе. Но я все время пыталась найти тебя среди моря лиц.

— Я сидел за дирижером. И тоже не видел тебя.

— Я даже подумала, что ты ушел в отель.

— Никогда. Я получил огромное удовольствие.

— Ты только так говоришь. — Теперь она чуть подтрунивала надо мной.

— Нет. Мне нравилось… и я люблю тебя.

— Как же мне хорошо! — Она крепче прижалась ко мне. А я — к ней.

Ночь я провел в номере Каролины, ничего не сказав на регистрационной стойке и не назвав им мои имя и фамилию. Хотя слежка казалась невероятной, я решил не рисковать и подставил спинку стула под ручку двери, когда мы легли в постель.

Но никто не пытался проникнуть в номер, во всяком случае, я не слышал, чтобы кто-то пытался. С другой стороны, когда мы наконец-то заснули, уже далеко за полночь, я так устал, что ничего бы не услышал, даже если бы дверь вышибли или в стене гранатой пробили брешь.

Утром мы лежали в постели с включенным телевизором. Американские программы нам не понравились. Слишком уж часто их прерывала реклама.

— Что ты сегодня делаешь? — спросил я, проведя рукой по ее спине.

— Свободна до четырех часов. Потом репетиция. А в половине восьмого концерт, как и вчера.

— Могу я снова прийти?[37]

— Я на это надеюсь. — Она рассмеялась.

— Я про концерт.

— Можешь, если есть такое желание. Ты уверен? Программа будет та же.

— Но ты же сможешь съесть один и тот же обед два дня подряд?

— Если только его приготовишь ты.

— Очень хорошо. Я хочу прийти и вновь услышать, как ты играешь.

— Я выясню, удастся ли достать билет.

— Так что будем делать до четырех часов? — спросил я.

Она широко улыбнулась.

— Можем остаться в постели.

Но мы не остались. Решили встать и позавтракать в ресторане на девяносто пятом этаже Центра Джона Хэнкока,[38] согласно туристическому справочнику второго по высоте здания на Среднем Западе после Сирс-Тауэр.

Я спустился на лифте в вестибюль, а Каролина пошла к номеру подруги-альтистки, с которой собиралась пройтись по магазинам, чтобы подсунуть под дверь записку с объяснением причин, заставивших ее изменить первоначальные планы. Дожидаясь ее, я попросил на регистрационной стойке карту Чикаго и окрестностей. Сразу же нашел Центр Джона Хэнкока, потом международный аэропорт О'Хэйр к северо-западу от городского центра и наконец кое-что еще.

Каролина вернулась, доставив записку по назначению.

— Ты знаешь, что штат Висконсин начинается в нескольких милях к северу от Чикаго? — спросил ее я.

— И что?

— «Делафилд индастрис» базируется в Делафилде, городе, расположенном в Висконсине.

— Но как далеко отсюда? Некоторые штаты занимают огромную территорию.

Я выяснил. Труда это не составило. На регистрационной стойке мне сказали, что ехать до Делафилда два часа, и тут же предложили нам взять напрокат автомобиль и подогнать к отелю, попросив лишь кредитную карточку. Каролина дала мне свою. Лучше перестраховаться, чем умереть.

Автострада 94 соединяла Чикаго и Делафилд, как мне и сказали, а чтобы добраться туда в арендованном «Бьюике», нам потребовалось меньше двух часов.

Мы свернули с автострады по указателю «ДЕЛАФИЛД» и попали в городок, повторенный на территории Соединенных Штатов тысячи раз. Транспортную развязку со всех сторон окружали супермаркеты, рестораны быстрого обслуживания, автозаправочные станции, аптечные магазины, вывески которых, закрепленные чуть ли не под облаками, можно было увидеть задолго до съезда. Я вспомнил, как открывал «Торбу». Какие только возражения не высказывал мне архитектурный департамент, когда речь зашла о скромном щите-указателе у дороги. В конце концов мне удалось получить разрешение, но с условием, что расстояние верхнего края щита до земли не превысит два метра. Я улыбнулся. Главный архитектор совета графства Кембриджшир мог свернуть шею, разглядывая этот лес вывесок.

За торговой зоной и асфальтовыми акрами автостоянок, на небольшом холме расположились промышленные здания. На крыше самого большого поставили огромный желтый щит с черными буквами, сложившимися в три слова: «ДЕЛАФИЛД ИНДАСТРИС ИНК.». На стене тянулась чуть выцветшая надпись: «ЛУЧШИЕ СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННЫЕ МАШИНЫ АМЕРИКИ».

Я не знал, чего собирался добиться, приехав из Чикаго в Делафилд. Просто мне показалось, что это логично и естественно, с учетом того, что находился городок так близко. Я понятия не имел, что смогу здесь выяснить. Но если правота была на моей стороне и взорвать хотели сотрудников «Делафилд индастрис», приехавших в Англию, тогда именно Ролф Шуман мог знать мотив бомбиста. Другой вопрос, захотел бы он что-то сказать.

Мы подъехали к высоким, прочным воротам, перегородившим дорогу.

— Чем я могу вам помочь, сэр? — спросил охранник, вышедший из остекленной сторожки по мою левую руку. В темно-синей униформе и фуражке, перепоясанный ремнем, с которого чего только не свисало. Я решил, что с таким грузом ремень не удерживал брюки на талии, а стягивал их вниз.

— Я проезжал мимо и решил узнать, на месте ли мистер Ролф Шуман.

— Ваша фамилия, сэр? — спросил охранник. У него на груди висел бейдж с выгравированной фамилией БЕЙКЕР.

— Батчер, — ответил я. — Макс и Каролина Батчер. — Не знаю, почему я не назвал свою настоящую фамилию. Если бы мистер Шуман вдруг согласился нас принять, он мог вспомнить, что знакомился со мной на ипподроме Ньюмаркета, и задаться вопросом, а почему я вдруг поменял фамилию. Но на сей счет я мог бы и не волноваться.

— У вас есть договоренность о встрече, мистер Батчер? — вежливо спросил охранник.

— Нет, боюсь, что нет, — ответил я не менее вежливо.

— Тогда ничем не могу вам помочь. Мы не принимаем визитеров без предварительной договоренности.

— Ладно, — кивнул я. — Но мистер Шуман на работе?

— Не могу сказать.

— Не можете или не хотите? — уточнил я.

— Не могу. — Вежливость из голоса исчезла.

— Почему?

— Пожалуйста, сэр, — охранник более не хотел играть ни в какие игры, — будьте любезны развернуть автомобиль и покинуть нашу территорию. Иначе мне придется выставить вас отсюда.

Он не шутил. Я подавил искушение сказать, что компания должна мне деньги за приготовление ленча, на котором взорвали его босса. Вместо этого подчинился, развернул «Бьюик» и уехал. В зеркало заднего обзора видел, как он стоит на дороге, уперев руки в боки. Наблюдал за нами, пока мы не скрылись за поворотом у подножия холма.

— Встретили нас не очень радушно. — В голосе Каролины слышались саркастические нотки. — Что будем делать теперь? Перелезем через забор?

— Давай лучше позавтракаем. Собирались же.

Мы припарковали «Бьюик» на Главной улице, сели у окна кафе «У Мэри» с кофе и пончиками с черникой. Делафилд четко делился на две части. Новая, с супермаркетами, ресторанами быстрого обслуживания и заводом сельскохозяйственной техники, размещалась у автострады, старая — сонный американский городок — уютно расположилась на берегу озера Нагавика. Хозяйка кафе сообщила нам, что на языке местных индейцев из племени оуджибва Нагавика означает «это песок», хотя никакого песка на берегу озера мы не увидели.

— Еще кофе? — спросила Мэри, выходя из-за стойки с большим черным термосом в руках.

— Благодарю. — Каролина пододвинула к краю стола наши кружки.

— Вы слышали о Ролфе Шумане? — спросил я, когда она наливала дымящийся напиток.

— Конечно. Здесь все знают Ролфа Шумана.

— Как я понимаю, он президент «Делафилд индастрис».

— Совершенно верно. По крайней мере, был. Это такая трагедия.

— Трагедия? — переспросила Каролина.

— Его состояние.

— А в каком он состоянии?

Мэри огляделась, словно проверяя, не подслушивают ли нас. Но в кафе нас было трое.

— Он ничего не соображает.

— Как это? — Мэри потупилась, и я решил ей помочь: — Причина — в полученных им травмах?

— Да, — быстро ответила она. — Совершенно верно. В травмах.

— Так он до сих пор в больнице? — задал я еще вопрос.

— Да. Вроде бы. — Она вновь огляделась, понизила голос: — В Шинго.

— В Шинго?

— Да, в Шинго. В психиатрической клинике. — Последние слова она прошептала.

— Шинго — это где? — так же шепотом спросил я.

— В Милуоки, на Мастертон-авеню.

— Шуманы живут в Милуоки? — Этот вопрос я задал обычным голосом.

— Нет, разумеется, нет, — ответила Мэри. — Они живут на Лейк-драйв.

Мы быстренько доели пончики и покинули Мэри и ее кафе. Не потому, что я получил всю необходимую мне информацию. Просто чувствовал, что она расскажет Шуманам о нас и наших вопросах точно так же, как рассказала нам о них. Умение держать язык за зубами явно не относилось к ее достоинствам.

В Делафилде хватало магазинчиков, где продавались никому особо не нужные вещи, которые тем не менее покупались. Мы заглянули в каждый, восхищаясь декоративным стеклом и фарфором, современными скульптурами, ящиками для хранения вещей разных размеров, формы, цвета, разрисованными вручную поздравительными открытками и многим, многим другим. Мы нашли магазинчик со старомодными знаками и вывесками, с красивыми блокнотами, с расшитыми разными надписями диванными подушками. Здесь продавались игрушки для мальчиков, игрушки для девочек, игрушки для их родителей. Делафилд был раем для покупателей. Но не дешевым раем. Кредитная карточка Каролины понесла существенный урон, а ее покупки никак не могли вместиться в чемодан, с которым она прилетела в Америку. Она говорила, что покупает подарки для своих близких, хотя мы оба знали, что она хочет все оставить себе.

И везде я умудрялся перевести разговор на Шуманов. В магазине с расшитыми подушками хозяйка чуть не разрыдалась.

— Такие милые люди. Такие щедрые. Они так много сделали для города. Миссис Шуман постоянно заходит сюда. Купила столько моих подушек. Так грустно, так грустно.

— Это вы о травмах мистера Шумана? — полюбопытствовал я.

— Да, — кивнула она. — И о тех бедных людях, которые погибли в Англии. Они все жили здесь, знаете ли. Мы постоянно их видели.

— Ужасно, — посочувствовал я.

— А теперь нас всех очень волнует будущее.

— В каком смысле?

— Насчет завода.

— А что с ним?

— Дела там идут не очень хорошо, — объяснила она. — В прошлом ноябре они уволили треть рабочих. Такой был ужас, перед самыми праздниками. Из-за китайских тракторов, которые продавались в полцены от наших. И теперь в городе говорят о закрытии завода. Там работают мой муж и сын. Я не знаю, что мы будем делать в этих местах, если завод закроется. — Она смахнула слезу. — И эта трагедия, случившаяся в Англии с бедным мистером Шуманом и остальными. — Она замолчала, не в силах продолжить.

Спонсорство скачки «2000 гиней», вероятно, стало последней попыткой слабеющего гиганта найти новые рынки сбыта. А последовавшая бойня и потеря топ-менеджеров могли стать последним гвоздем, забитым в гроб компании.

— Так у вас высокая безработица? — спросил я.

— На текущий момент — нет. Но на заводе работают три тысячи человек. Ни один маленький городок не сможет разом трудоустроить такое количество людей. Многим придется уехать отсюда в Милуоки, варить пиво и делать мотоциклы.

— Пиво и мотоциклы? — переспросил я. Сочетание показалось мне странным.

— Пиво «Миллер» и мотоциклы «Харлей-Дэвидсон», — пояснила она. — Визитные карточки Милуоки.

— И как далеко отсюда этот город?

— Примерно в тридцати милях.

— Может, они смогут жить здесь и ездить туда на работу? — Я попытался подбодрить женщину. — Тогда все будет не так и плохо.

— Надеюсь, вы правы. — Но она в это не верила.

— Интересно, а что будет с Шуманами? — ввернул я в возникшей паузе.

— О них не волнуйтесь, — ответила она. — Денег им хватит. Только что построили новый дом. Точнее, особняк. Они позаботятся о том, чтобы получить все бонусы и пенсии до закрытия завода. Будьте уверены.

Очевидно, она не испытывала к Шуманам такой нежной любви, как могло поначалу показаться. А уж после того, как ее муж и сын лишились бы работы, для руководства «Делафилд индастрис» у нее точно не нашлось бы ни одного доброго слова.

Из тех, кому мы задавали вопросы, только один человек знал Мэри-Лу Фордэм.

Владелец магазина современной скульптуры.

— Отличные ноги. — И он многозначительно улыбнулся. Я ответил улыбкой, но вспомнил не ноги, а их отсутствие.

Мы медленно ехали по Лейк-драйв, всматриваясь в каждый особняк. Попали на улицу миллионеров. Дома стояли посреди больших садов, за внушительными заборами и запертыми воротами. Незваных гостей здесь определенно не жаловали. Нужный нам дом мы нашли, пусть и не без труда: хозяйка магазина подушек показала его нам с другой стороны озера. Действительно, не дом, а особняк, трехэтажный, из серого камня, под красной черепичной крышей. Лужайка спускалась к озеру и пристани, около которой покачивалась яхта.

Был ли хозяин этого дома мишенью ньюмаркетского взрыва? Жила здесь жертва или злодей? Друг или враг?

У меня был только один способ получить ответы.

Я нажал на кнопку аппарата внутренней связи, встроенного в кирпичный столб кованых чугунных ворот высотой в восемь футов.

Глава 16

Дороти Шуман при росте пять футов и восемь дюймов из-за своей худобы выглядела еще выше. Ее длинные, тонкие руки казались прозрачными и чуть тряслись, когда лежали у нее на коленях. Мы с Каролиной и миссис Шуман сидели напротив друг друга на двух зелено-белых диванах в гостиной, из окон которой открывался великолепный вид на озеро.

— Так вы встретились с моим Ролфом в Англии.

— Да, — кивнул я. — На ипподроме Ньюмаркета.

— В день взрыва? — спросила она.

— Да. Я был на том ленче.

Она пристально посмотрела на меня.

— Вам очень повезло.

— Да, — согласился я. Объяснил, что приехал в Чикаго по делам и решил узнать, как чувствует себя Ролф, после того как вернулся домой.

— Спасибо вам большое. Но Ролф еще не дома. Он проходит курс лечения в больнице в Милуоки.

— Ох, как жаль. Мне-то говорили, что он пошел на поправку, вот почему его и отправили домой.

— Его физическое состояние позволяло отправить его в Америку. Но боюсь, до выздоровления еще очень далеко. — Она с трудом держала себя в руках. — У него какие-то нарушения мозговой деятельности. — Она шумно сглотнула. — Он просто сидит и смотрит в никуда. Не узнает даже меня. Врачи пока не знают, удастся ли вернуть ему память. — Ее худенькое тело начали сотрясать рыдания. — Что же мне делать теперь?

Каролина подошла к миссис Шуман, села рядом с ней. Обняла.

— Извините. — Дороти достала из рукава бумажную салфетку, протерла глаза, размазывая тушь и вызывая новые слезы.

— Пойдемте. Вам нужно успокоиться и привести себя в порядок. — Каролина чуть ли не силой подняла миссис Шуман на ноги и повела к хозяйской спальне, которая, как и во многих современных американских домах, находилась на первом этаже.

Я оглядел гостиную. На столе у окна стояли семейные фотографии в серебряных рамках. Посмотрел на Ролфа Шумана в более счастливые для него времена, на Дороти, которая не выглядела такой заморенной. На некоторых Ролфа запечатлели при параде, на других — в желтой каске и заляпанных грязью сапогах на стройплощадке. На двух он был в костюме для поло, на первой победно вскидывал клюшку, на второй — получал серебряный кубок из рук мужчины, в котором я узнал известного американского политика с президентскими амбициями.

В этой комнате только фотографии и позволяли понять, каким человеком был Ролф Шуман.

Я открыл дверь в дальнем конце гостиной, не ту, через которую вышли женщины, и попал в кабинет Ролфа. Если в гостиной преобладал белый цвет, то в кабинете стены обшили панелями темного дерева, а по центру стоял большой дубовый стол. На одной стене висела карта Африки, на которой страны «нарисовали» кусочками шкур разных животных. Стену за столом украшала голова оленя с мощными рогами, кончики которых едва не доставали до потолка. И здесь были фотографии: Ролф Шуман в широкополой шляпе в африканском буше с карабином в руке, его левая нога стоит на убитом слоне; Ролф Шуман в высоких сапогах, с удочкой в одной руке и пойманным лососем в другой; Ролф Шуман в охотничьей куртке верхом на лошади. Ролфу Шуману определенно нравились кровавые виды спорта. Мне стало как-то не по себе, в немалой степени из-за безжизненных, стеклянных глаз оленя, взгляд которых тем не менее неотступно следовал за мной, пока я ходил по кабинету.

Я вернулся в гостиную, и вовремя. Миссис Шуман и Каролина появились в дверях, едва я сел на один из бело-зеленых диванов.

— Извините, — посмотрела на меня миссис Шуман. — Не смогла сдержаться.

— Я понимаю, — покивал я. — Не следовало нам вас тревожить. Уж простите, что разбередили вашу рану. Мы поедем. — Я встал.

— Нет, нет, — запротестовала она. — Так хорошо, когда в доме кто-то есть. Побудьте еще немного. Вы приехали издалека. А я действительно хочу услышать о том, что произошло на ипподроме.

Я снова сел. Рассказал о случившемся, опустив самые кровавые подробности. Она сидела не шевелясь, впитывая каждое слово. Раз или два глаза наполнились слезами, но ей удалось сдержаться.

— Спасибо, что рассказали мне, — поблагодарила она меня. — Это так трудно, ничего не знать.

— Я очень сожалею, что все так вышло.

Дороти натужно мне улыбнулась и кивнула.

— Хотите пить? — спросила она. — У меня на кухне есть ледяной чай.

Я посмотрел на часы. Самое начало первого.

— С удовольствием.

Втроем мы пошли на кухню, и Дороти наполнила три высоких стакана золотистой жидкостью, предварительно положив в них по ломтику лимона. Я всегда предпочитал пить чай горячим, но пришлось признать, что ледяной чай очень вкусный и прекрасно утоляет жажду. Мы с Каролиной сели, как сказала Дороти, у «бара». Кухня производила впечатление и размерами, и видом на озеро и город на противоположном берегу. А «баром» была одна из сторон стойки по центру кухни.

— Дороти, — спросил я, — можете вы назвать причину, по которой кто-то мог убить Ролфа?

Она замерла, заполнив лишь наполовину один из наших опустевших стаканов, посмотрела на меня.

— В местной полиции мне сказали, что бомба предназначалась не Ролфу. Его взорвали по ошибке.

— Я знаю, — кивнул я. — Но вдруг полиция не права?

Дороти тяжело опустилась на один из свободных стульев.

— Вы думаете, кто-то хотел убить именно Ролфа?

— Да, — ответил я. А после долгой паузы добавил: — Как по-вашему, кто мог желать его смерти?

Она рассмеялась с горечью.

— Только около тысячи местных. Их всех уволили прошлой зимой. И они все винили Ролфа.

— Но они, конечно же, не…

— Нет, нет. Это несерьезно.

— Вы можете назвать кого-то еще, кто хотел бы убить его и причинить урон компании?

Она поджала губы, покачала головой.

— Вы знаете человека по фамилии Комаров? — спросил я.

— Конечно. Я очень хорошо знаю Питера. Он импортирует пони. Но вы же не хотите сказать, что он как-то связан с этим взрывом?

— Не знаю. Просто поинтересовался, слышали вы о нем или нет.

— Он и его жена останавливались у нас. — Тон однозначно указывал, что гости этого дома вне подозрений. — Они наши друзья.

— Многих людей убивали именно друзья, — напомнил я.

«Et tu Brute?»[39]

И тут же задал следующий вопрос:

— Когда именно Комаровы останавливались у вас?

— Когда приезжали по каким-то делам, связанным с поло.

— В «Лейк кантри поло-клаб»? — уточнил я.

— Да. Ролф там вице-президент.

— А у самого Ролфа есть пони?

— Сотни, — ответила Дороти. — Я бы хотела, чтобы он уделял мне столько же времени, сколько тратит на это чертово поло. — Она замолчала, посмотрела в окно. Понимала, что теперь в жизни добавится трудностей.

— Питер Комаров как-то связан с клубом поло? — спросил я.

Она вновь повернулась ко мне.

— Не думаю. Но я знаю, что все его лошади после прибытия в страну несколько дней проводят на территории клуба.

— А откуда привозят лошадей?

— Думаю, из Южной Америки — Аргентины, Уругвая, Колумбии.

— И куда их отправляют после пребывания в клубе поло?

— Развозят по всей стране. Я иногда ездила на аукционы с Ролфом. Вы знаете, в Кинленде, штат Кентукки, и в Саратоге.

Я слышал об обоих этих местах. Там проводились крупнейшие аукционы чистокровных скаковых лошадей.

— Так в клуб привозят не только пони?

— Я думаю, по большей части пони, но есть и скаковые лошади.

— А почему их поначалу привозят в клуб поло?

— Честно говоря, не знаю. Они прибывают на самолетах в аэропорт О'Хэйр или в аэропорт Милуоки, а потом их в специальных фургонах привозят в клуб. Может, они нуждаются в акклиматизации, или им надо привыкнуть к новому часовому поясу. Я думаю, они остаются в клубе на неделю, а потом их увозят на продажу. Разумеется, кроме тех, что Ролф оставляет себе. — Она вздохнула, и в глазах снова заблестели слезы.

— Мне представляется странным, что скаковых лошадей сразу не везут на продажу, — заметил я.

— Ролф говорит, что их должен осматривать ветеринар. И еще есть какие-то дела с шарами.

— Шарами?

— Да, — кивнула Дороти. — Металлическими шарами. Они имеют какое-то отношение к перелету. Точно я не знаю, но после прибытия каждого самолета с лошадьми у нас дома несколько дней стоит большая коробка с этими шарами.

— А сейчас они у вас есть? — спросил я.

— Думаю, несколько должны лежать в столе Ролфа.

Дороти вышла из кухни, но вскоре вернулась со сверкающим металлическим шаром размером в мяч для гольфа. Положила его на стойку передо мной, и я его взял. Ожидал, что он будет тяжелым, как гиря, но, полый внутри, весил шар совсем ничего.

— Для чего они? — спросил я Дороти.

— Понятия не имею. Но, думаю, как-то они связаны с пони.

— Могу я взять этот шар?

— Не уверена, что Ролф похвалит меня, если я отдам его вам, — ответила Дороти. — Он ими очень дорожит. Всегда пересчитывал, чтобы ни одного не пропало.

— Но, возможно, шар поможет выяснить, что послужило причиной взрыва.

— Вы действительно так думаете? — В глазах Дороти зажглась надежда.

— Точно не знаю, но возможно.

— Тогда можете его взять. Но должны пообещать, что вернете его, когда надобность в нем отпадет.

Я пообещал, а Каролина улыбнулась Дороти.

Мы уехали из дома Шуманов без пяти два, соблазненные предложением остаться на ленч и съесть сандвич с ветчиной и сыром. В результате задержались дольше, чем следовало. Я вырулил на автостраду 94 и с силой надавил на педаль газа. От Чикаго нас отделяла сотня миль, а репетиция оркестра начиналась у Каролины в четыре часа. И не следовало забывать, что ей требовалось время, чтобы заскочить и отель — взять платье для концерта и любимый альт. Вот и приходилось спешить.

— И что ты об этом думаешь? — спросила Каролина. Она сидела на переднем сиденье и перебрасывала сверкающий металлический шарик из руки в руку.

— Понятия не имею, для чего он нужен, — ответил я. — Но, раз уж он как-то связан с Комаровым, очень хочется это выяснить. — Я еще прибавил газа, обгоняя очередной восемнадцатиколесный трейлер, мчащийся по средней полосе.

— Не нарвись на штраф за превышение скорости, — предостерегла меня Каролина.

— Но ты сказала… — Я замолчал. Она сказала, что ей надерут задницу, если она опоздает на репетицию.

— Я знаю, что сказала. Но если тебя остановит полиция, тогда мы действительно опоздаем.

Я чуть ослабил давление на педаль газа, и стрелка спидометра пошла назад. Скорость упала до разрешенной. Если и превышала, то на чуть-чуть.

— Что-то связанное с пони, — напомнил я. — По словам миссис Шуман.

— Может, они для настольного поло? — Каролина рассмеялась своей шутке. Шар действительно напоминал шарик для пинг-понга, пусть немного и превосходил его размерами. — Интересно, он открывается?

Едва заметный шов разделял сферическую поверхность на две половинки. Каролина схватилась за них и попыталась вскрыть шар ногтем. Не вышло. Крутанула одну половинку относительно другой. Шар тут же распался на две полусферы. Никаких проблем, если знать, как это делается. Одна половинка накручивалась на вторую при вращении против часовой стрелки.

Я коротко глянул на полусферы, которые теперь лежали на ладонях Каролины.

— Я, конечно, не мудрец, но точно знаю, это не игрушка. Не так-то легко нарезать резьбу на сфере, тем более такой тонкой. Да так, чтобы половинки плотно соединились. Для этого требуется высокоточное оборудование. Если миссис Шуман говорит, что таких шаров у Ролфа полный ящик, за них пришлось заплатить кругленькую сумму.

— Но для чего они? — спросила Каролина.

— Может, в них кладут что-то такое, что не должно из них вытечь или высыпаться. Но я не знаю, что именно.

Мы вернулись в отель с пятью минутами в запасе. Каролина схватила платье, альт и убежала, поцеловав меня на прощанье.

— Увидимся позже. Билет я оставлю в кассе.

Она выбежала из отеля и запрыгнула в автобус, который доставлял оркестрантов в концертный зал. Дверцы захлопнулись, и автобус тронулся с места.

Я стоял в вестибюле, чувствуя себя очень одиноким. Не знал, удастся ли мне привыкнуть к расставаниям с Каролиной, даже на несколько часов. Если она с нетерпением ждала репетиции и концерта, то я мучился от ревности. Как я мог ревновать к музыкальному инструменту? Но меня начинало трясти при мысли о том, как ее прекрасные, длинные пальцы ласкают гриф альта, прикасаются к струнам. Как же хотелось, чтобы Каролина проделывала это со мной. Иррациональность, я это понимал, но ничего не мог с собой поделать.

«Возьми себя в руки», — приказал я себе и направился к регистрационной стойке.

— «Лейк кантри поло-клаб»? — переспросил меня мужчина.

— Да, — кивнул я. — Думаю, он расположен неподалеку от Делафилда, штат Висконсин.

Мужчина пробежался пальцами по клавиатуре компьютера.

— Ага, вот и он.

Заурчал принтер, и мужчина протянул мне лист бумаги со всей необходимой информацией.

В сравнении с Делафилдом клуб поло находился на пять миль ближе к Чикаго. Собственно, в этот день мы дважды проехали мимо него, потому что располагался он на Силвернейл-роуд, в непосредственной близости от автострады. Я поблагодарил мужчину и договорился о том, чтобы автомобиль оставили за нами еще на один день.

Думаю, концерт в четверг был даже лучше предыдущего. Во-первых, я видел Каролину, и она это знала. Все билеты на концерт продали, и в зале для меня места так и не нашлось. Когда в семь часов я подошел к кассе, мне протянули не билет, а записку.

«Подойди к двери на сцену и спроси Рэгги», — написала Каролина. Я так и поступил.

— Ага… — Рэгги, крупный чернокожий мужчина, оглядел меня с ног до головы. — Так ты тот английский парень, о котором она верещит всю неделю?

— Он самый, — не стал отпираться я.

Он рассмеялся, продемонстрировав золотые коронки.

— Тогда пошли. Найду тебе местечко.

Местечком оказались два металлических стула, стоящие за кулисами. С одного открывался отличный вид на альтовую секцию, на мою Каролину. Я видел ее в зазоре между вторым альтом и валторной. По правде говоря, видел только правое плечо чуть сзади и часть бока, но мне этого хватало.

На этот раз я только бубнил себе под нос мелодию «Нимрода», практически не проронив ни слезы. «Нимрод» по-прежнему напоминал мне о похоронах отца, но теперь я уже примирился с тем днем, и он не вызывал у меня таких бурных эмоций.

Во время перерыва Каролина подошла ко мне и посидела рядом, тогда как остальные оркестранты скрылись в глубинах сцены.

— А что они делают в перерыве? — спросил я, когда они спустились вниз по бетонным ступеням.

— Полагаю, то же, что и зрители. Некоторые пьют чай. Обычно он уже ждет нас в гримерной. Другие предпочитают что-то покрепче, хотя такое не разрешается. Кто-то выходит покурить. Поверишь ли, но есть и такие, кто спит эти пятнадцать минут.

— А что обычно делаешь ты? — Я взял ее за руку.

— Все вышесказанное. — Каролина рассмеялась.

— Так ты хочешь выпить чаю?

— Нет, я хочу остаться здесь. Вместо того чтобы сидеть в гримерной с двенадцатью женщинами, я лучше посижу с тобой.

Хорошо. Я тоже отдавал предпочтение ее компании.

— Завтра я снова собираюсь в Делафилд, — поделился я с Каролиной своими планами. — Хочу побывать в «Лейк кантри поло-клаб». Ролф Шуман — вице-президент этого клуба, а президент погиб при взрыве на ипподроме.

— Но я не смогу поехать с тобой, — разом опечалилась Каролина. — На завтра у нас чуть меняется программа, поэтому у меня репетиции в одиннадцать и три.

— А как насчет субботы?

— В субботу дневной концерт в половине третьего и вечерний, как обычно. Завтра ты поедешь без меня, но будь осторожен. Помни, кто-то пытался убить Ролфа Шумана, и этот же человек, возможно, дважды пытался убить тебя.

— Можешь не напоминать.

«Лейк кантри поло-клаб» производил впечатление. Ряды и ряды стойл с белыми калитками и под коричневыми крышами, пять полей для поло, множество различных сооружений. И десятки лошадей, щиплющих весеннюю травку на огороженных белыми брусьями пастбищах. Сразу чувствовалось, что в клуб вложено немало денег, и деньги эти работают, дают отдачу.

Я оставил «Бьюик» на автомобильной стоянке для гостей рядом с административным зданием клуба и направился к двери с табличкой «Приемная». В небольшой комнате женщина в белой водолазке и джинсах сидела за столом и что-то печатала на компьютере. Подняла голову.

— Чем я могу вам помочь?

— Хотел узнать, удастся ли мне увидеть мистера Комарова.

— Нет, — ответила женщина. — Боюсь, он появится здесь только в следующем месяце. Обычно приезжает на Кубок Делафилда.

То есть тут мистера Комарова знали. Более того, знали очень даже хорошо.

— Так клуб принадлежит не ему? — Я изобразил удивление.

— Нет-нет. Но ему принадлежит большинство пони. Его сотрудник, на попечении которого находятся пони, здесь, если вы хотите встретиться с ним. — Я не знал, хочу ли, но женщина уже сняла трубку и нажала на телефонном аппарате несколько кнопок. — Как вас представить? — спросила она меня.

Я не собирался называть ей ни мое настоящее имя, ни фамилию.

— Мистер Бак, — ответил я, глядя в окно на «Бьюик». Чуть не сказал — «Бьюик».

Кто-то снял трубку на другом конце провода.

— Курт, мистер Бак спрашивает насчет мистера Комарова. Хочет узнать, когда тот вернется в клуб. Ты можешь помочь? — Она послушала. — Подожди, я у него узнаю. — Посмотрела на меня. — Курт просит узнать, где вы познакомились с мистером Комаровым.

— Я с ним незнаком, — признался я. — Но хочу задать ему несколько вопросов насчет случившегося в Англии.

Женщина передала мои слова, послушала, вновь обратилась ко мне:

— Где в Англии?

— В Ньюмаркете, — громко ответил я.

Она ничего не сказала, но на этот раз слушала дольше.

— Хорошо, я ему передам, — положила трубку. — Курт сейчас подойдет. Он распоряжается всеми пони мистера Комарова.

— Спасибо вам. Я подожду на улице.

Почему-то вдруг засосало под ложечкой, а внутренний голос принялся твердить: «Опасность! Опасность!» Наверное, мне стоило прыгнуть в машину и уехать, но вместо этого я прошел коридором под главной трибуной и очутился рядом с полем для поло.

«Гвардейский поло-клаб» отдыхал. Да, здесь не было Королевской ложи, зато все трибуны, с креслами-сиденьями под навесами, предоставляли зрителям максимум комфорта. По центру находилась, как и говорил мужчина из «Гвардейского поло-клаб», огороженная площадка для американского поло, но при необходимости щиты разбирались, и появлялась возможность сыграть в английское поло.

Я еще глазел на трибуну, когда меня окликнул мужчина, который прошел на поле тем же коридором, что и я.

— Мистер Бак? — спросил он.

Курт, предположил я, и пришел он не один. Его сопровождал другой мужчина, который мне сразу не понравился. Если комплекция Курта говорила о том, что он бывший жокей, то его спутник мог похвалиться и ростом, и шириной плеч. И в руках он держал пятифутовую клюшку для поло, поперек груди, как солдат держит винтовку. Я понял, что предназначена клюшка для того, чтобы запугать меня. И ведь сработало. Я очень испугался. Выругал себя за то, что не сел в «Бьюик» и не уехал до появления Курта и его мордоворота.

Но я стоял на траве, а подходы к коридору, через который я мог попасть к «Бьюику», блокировала эта парочка. Мне не оставалось ничего другого, как выпутываться из сложившейся ситуации.

— Что вам нужно? — резко спросил Курт. Даже не удосужился поздороваться. Да и зачем? Выражение его лица однозначно говорило о том, что мне здесь не рады.

Я улыбнулся, пытаясь расслабиться.

— Как я понимаю, вы знакомы с мистером Комаровым. Так?

— Возможно. В зависимости от того, кто хочет это знать.

— Я надеялся, что мистер Комаров поможет мне идентифицировать одну вещицу.

— Какую?

— Она у меня в автомобиле. — И я быстрым шагом направился к коридору под главной трибуной.

— Какая вещица? — вновь спросил он.

— Я вам покажу, — ответил я, обернувшись и не сбавляя шага. Он не мог знать, что вещица эта лежала в кармане моих брюк, но я не собирался показывать ее здесь. Решил, что автостоянка — более безопасное место, уж не знаю почему.

Курту моя идея явно не понравилась, но он, скорчив гримасу, последовал за мной. Как и его сопровождающий. Я перешел на быстрый шаг, и им, чтобы обогнать меня, пришлось бы бежать. Здоровяк к таким скоростям не привык, и, когда я добрался до «Бьюика», он приотстал и дышал как паровоз.

Но я прибыл сюда не для того, чтобы уехать с пустыми руками. Мне хотелось получить ответы на интересующие меня вопросы. Я открыл дверцу, наклонился, делая вид, будто что-то ищу в салоне, но в действительности вынимая металлический шарик из кармана. Повернулся и показал его Курту. Шарик лежал на ладони, словно кусок сахара, которым я хотел угостить лошадь.

Его словно поразило громом. Курт переводил взгляд с шара на мое лицо, лишившись дара речи. Но в себя пришел достаточно быстро.

— Где ты это взял? — прорычал он и попытался схватить металлический шар.

Но я сжал пальцы в кулак и легко увернулся от его руки.

— Скажите мне, что это, и я расскажу, где я его нашел.

— Ты отдашь мне его прямо сейчас! — Курт побагровел от ярости.

— Отдам, как только вы скажете, что это такое. — Я говорил, словно учитель, который забрал у школьника какую-то электронную штуковину, но не знает, что она собой представляет.

Безо всякого предупреждения мордоворот взмахнул клюшкой для поло и нанес удар по моей руке. Он стоял чуть сзади, и я увидел клюшку в самый последний момент. Успел расслабить руку, иначе он переломил бы ее надвое. Но все равно печальных последствий избежать не удалось. Удар пришелся чуть повыше правого запястья. Что-то резко хрустнуло, и кисть онемела. Я выронил блестящий металлический шарик. Он покатился к Курту. Когда он наклонился, чтобы поднять его, я запрыгнул в машину, захлопнул дверцу и нажал кнопку блокировки дверных замков.

Моя правая рука не слушалась. Я не мог вставить ключ в замок зажигания, который находился с правой стороны рулевой колонки. Потерял драгоценные секунды, наклоняясь, приспосабливаясь, пытаясь вставить ключ левой рукой. Вставил, повернул, двигатель завелся, я передвинул ручку автоматической коробки передач, включив заднюю скорость, все левой рукой. Заднее окно «Бьюика» разлетелось у меня за спиной. На такие мелочи я внимания не обратил. Просто с силой вдавил в пол педаль газа. Автомобиль буквально прыгнул назад, на этого маньяка с клюшкой. Но маньяк на удивление ловко отскочил в сторону и вновь взмахнул клюшкой. На этот раз разлетелось окно со стороны переднего пассажирского сиденья, окатив меня дождем крошечных стеклянных кубиков. Курт лупил рукой по стеклу водительской дверцы, но клюшкой он не вооружился, а кулак не мог пробить закаленное стекло.

Я сильно нажал на тормоз, локтем двинул вперед ручку переключения скоростей. Маньяк с клюшкой и не думал успокаиваться. Едва автомобиль рванул к воротам и дороге за ними, он нанес еще один удар. Клюшка пробила ветровое стекло перед пассажирским сиденьем и застряла в нем. Я не остановился. Заметил панику, отразившуюся на лице мордоворота, когда машина начала набирать скорость. Один конец клюшки прочно сидел в ветровом стекле, а второй ременной петлей крепко держал его руку.

В зеркало заднего обзора со стороны пассажирского сиденья я увидел, как петля потянула его за собой, оторвав ноги от земли. Услышал, как он ударился о борт «Бьюика», похоже, об заднюю дверцу, но тормозить не стал. Будь моя воля, тащил бы его всю дорогу до Чикаго. Но каким-то образом ему удалось высвободить руку до того, как я повернул на Силвернейл-роуд и помчался к относительной безопасности кишащей восемнадцатиколесниками автострады. С клюшкой для поло, застрявшей в ветровом стекле.

Примерно через милю я свернул на обочину и вытащил клюшку. Кожаная петля таки порвалась. Я очень надеялся, что досталось и руке, которая совсем недавно находилась в этой петле. Клюшку бросил на заднее сиденье и поехал дальше, довольный тем, что не придется объяснять дорожной полиции, почему из ветрового стекла моего автомобиля торчит клюшка для поло. «Бьюику» недоставало двух стекол, в ветровом зияла дыра диаметром в пару дюймов, от которой во все стороны разбегались трещинки, но на ходовых качествах автомобиля это никак не отражалось. Да и я остался жив, что имело для меня первостепенное значение.

— Черт! — воскликнул я. Мордоворот не только травмировал мне руку, практически наверняка сломал, но я еще и лишился сверкающего металлического шарика.

Мне очень хотелось заполучить другой, вот я и развернулся на следующей транспортной развязке и поехал в Делафилд в надежде, что Дороти Шуман войдет в мое положение и ссудит еще одним металлическим шаром взамен того, что мы с Каролиной получили днем раньше.

Поездка в «Лейк кантри поло-клаб» принесла два весомых результата. Во-первых, металлические шары означали что-то важное, пусть я пока и не знал, что именно. А во-вторых, судя по людям, которые работали под началом Комарова, он определенно не мог числиться среди ангелов.

К тому времени, когда я вернулся в отель «Хайатт», рука чертовски болела. Я подъехал к будке дежурного на автостоянке, проигнорировал недоуменные взгляды сотрудников отеля, взял клюшку с заднего сиденья и прошел в вестибюль. Объяснил на регистрационной стойке, что у «Бьюика» повреждены стекла, и попросил уладить все вопросы с компанией, которая занималась прокатом автомобилей.

— Разумеется, сэр, — услышал я в ответ. Мужчина взглянул на клюшку для поло. — Немедленно этим займусь, сэр.

Не зря эта сеть отелей славилась вышколенным персоналом.

Я поднялся на лифте, лег на кровать Каролины. Посмотрел на часы на столике. Ровно три. Оркестр как раз начал вторую репетицию. Я понял, что лежать не очень удобно, и выложил на столик содержимое карманов: бумажник, деньги, ключ от номера, носовой платок и сверкающий металлический шар размером с мяч для гольфа, сделанный из двух половинок. Каким-то образом шар этот имел самое непосредственное отношение ко взрыву на ипподроме Ньюмаркета, в четырех тысячах миль от Чикаго. Мне удалось убедить Дороти расстаться со вторым шаром, но лишь заверив ее, что только этот шар позволит выяснить, почему взорвали ее дорогого Ролфа.

Может, я заверял в этом и себя.

Глава 17

Каролина, вернувшись между второй репетицией и вечерним концертом, нашла меня лежащим на кровати и в неважном состоянии. Несмотря на принятые болеутоляющие таблетки, боль в руке не уходила, заставляя морщиться при каждом движении.

— Тебе нужен врач. — Каролина очень встревожилась и не на шутку перепугалась.

— Я знаю, но мне не хотелось расплачиваться по моей кредитной карточке.

— Ты действительно думаешь, что кто-то может выследить тебя по кредитной карточке? — спросила Каролина.

— Не хочу рисковать, — ответил я. — Особенно после сегодняшнего происшествия. Кто знает, на что способен этот Комаров. Я думаю, он несет ответственность за смерть девятнадцати человек на скачках в Ньюмаркете. Трупом больше — ему без разницы. — «Или двумя», — подумал я, и мне это очень не понравилось. — Сколько у нас времени до концерта?

— Мне уходить через час.

— Этого должно хватить. Пошли, и не забудь захватить с собой кредитку.

— Откуда ты знаешь, что они не смогут выследить и меня? — в тревоге спросила она.

— Я этого не знаю. Но думаю, вероятность того, что они будут искать мисс Эстон, чтобы выйти на Макса Мортона, невелика.

На такси мы поехали в отделение экстренной помощи Северо-западной мемориальной больницы, расположенной на улице Эри. От боли мне приходилось прикусывать губу на каждой рытвине, каждом ухабе.

Как и в Англии, пришлось заполнять множество бланков и долго ждать. Однако здесь едва ли не самое важное значение имела консультация не врачей, а кассира.

— У вас есть страховка, мистер Мортон? — спросила женщина в цивильной одежде, сидевшая за стойкой.

— У меня есть туристическая страховка, но подробности я не помню.

— Тогда в графе «Страховка» я пишу «нет». Вы намерены полностью оплатить лечение?

— Да. По крайней мере, начальный период.

Она что-то там записала.

— Поскольку вы не гражданин Соединенных Штатов, я должна получить с вас стопроцентную предоплату до начала лечения.

— И какова сумма? — спросил я.

Она протянула мне листок бумаги с итоговой суммой.

— Я только хочу, чтобы врачи осмотрели мою руку. Я не хочу покупать всю эту чертову больницу.

Женщина не улыбнулась.

— Полная предоплата вносится до начала лечения, — повторила она.

— А если бы я не смог заплатить?

— Тогда мы попросили бы вас поехать куда-то еще.

— А если бы я умирал?

— Вы не умираете, — ответила женщина. Но по выражению ее лица я понял, что в случае моей некредитоспособности меня бы попросили поехать умирать куда-то еще, скажем, в другую, более дешевую больницу.

Каролина дала женщине кредитку и только чуть вздрогнула, увидев на слипе, который ей требовалось подписать, списанную сумму. Нас вновь отправили в комнату ожидания с заверениями, что мной вскоре займутся. Я нежно поцеловал Каролину и пообещал возместить все расходы по возвращении домой.

— А если кто-то убьет тебя раньше? — прошептала она. — Что я тогда буду делать? — И улыбнулась. Мне сразу стало легче.

— Я оставлю их тебе в завещании, — улыбнулся и я. Смех — лучшее лекарство, даже перед лицом опасности.

Какое-то время мы посидели молча, прижавшись друг к другу. Минутная стрелка отсчитала сорок минут седьмого часа и двинулась дальше.

— Ты уж извини, но мне пора, — нарушила тишину Каролина. — Иначе я опоздаю на концерт, и меня уволят. Один управишься?

— Будь уверена. Увидимся вечером.

— Ты уверен, что они не продержат тебя всю ночь?

— Без доплаты точно не продержат. — Я усмехнулся. — Нет, не думаю. Увидимся этим вечером в отеле. — Уходить ей определенно не хотелось. — Иди, иди. А не то опоздаешь.

Она помахала мне рукой, выходя за дверь. Мне, конечно же, не хотелось отпускать ее. Лучше б она осталась здесь, вытирая пот со лба, успокаивая меня, а не лаская этот чертов альт.

— Мистер Мортон, — позвала меня медсестра, возвращая к реальности.

В отель я вернулся лишь на десять минут раньше Каролины. Как и прежде, она пребывала в превосходном настроении от восторженного приема оркестра ценителями музыки. Мне же настроение подняли закись азота и болеутоляющие таблетки. А мою руку, от ладони до локтя, взяли в фибергласовый гипс.

Рентгеновский снимок показал перелом локтевой кости, на дюйм выше запястья. К счастью, смещение оказалось небольшим, и врач без труда поставил обломки в надлежащее положение относительно друг друга. Несмотря на анестезирующий эффект закиси азота, процедура мне не понравилась. Закись азота, конечно, называют веселящим газом, но мне было не до веселья. Гипс мне наложили с тем, чтобы зафиксировать сустав, и врач сказал, что его нельзя снимать как минимум шесть недель. Я вспомнил истории, которые рассказывал мой отец о тех временах, когда он еще был жокеем. Он всегда заявлял, что у него все заживает быстро, и начинал срезать гипс ножницами через неделю после перелома кости. Но жокеи стипль-чеза сумасшедшие, это все знают.

Как и порекомендовал врач, моя правая рука всю ночь лежала на подушке, чтобы уменьшить отек под гипсом. Не очень удобно для любовных игр, зато ничего не болело.

Суббота пришла и ушла. День я по большей части провел в горизонтальном положении, на кровати в номере Каролины. Смотрел по телевизору бейсбол, без особого интереса, потом какие-то автогонки, еще более скучные.

Где-то после полудня заказал в номер салат «Цезарь», который съел, пользуясь только левой рукой, потом позвонил Карлу.

— Где ты? — спросил он. — Мне трижды звонили и спрашивали, как с тобой срочно связаться.

— Кто звонил?

— Женщина сказала, что она твоя мать. Один мужчина заявил, что он из департамента налогов и сборов. Второй ничего не сказал.

— Ты записал их номера?

— Номер матери ты, конечно, должен знать, — ответил он. — Мужчины телефонов не оставили. Обещали перезвонить. И что мне им сказать?

Опять я задался вопросом: а можно ли доверять Карлу?

— Скажи, что я в отъезде. И меня не будет как минимум еще неделю.

— А тебя не будет?

— Ты о чем?

— Тебя действительно не будет еще неделю?

— Не знаю. Ты справишься, если не будет?

— Я справлюсь, даже если ты вообще здесь не появишься, — ответил Карл, и я не знал, то ли он демонстрирует уверенность к себе, то ли высказывает пренебрежение к моим способностям.

— Как я понимаю, в ресторане все в порядке?

— Абсолютно.

— Тогда я позвоню в понедельник.

— Хорошо. Но где ты? Ты же говорил, что поедешь к матери, так почему она справляется о тебе?

— Лучше тебе об этом не знать, — ответил я, нагоняя туману.

— Как скажешь. — Он помолчал. — Но к матери все-таки загляни, она очень волновалась.

— Обязательно. — И я положил трубку.

Моей матери дома не было. Я это знал, потому что перед отлетом в Чикаго предложил ей поехать к ее кузине в Девон. Ее никогда не требовалось просить дважды, потому что ездить туда ей нравилось. Я также сказал ей, чтобы она мне не звонила, потому что я буду в отъезде. Но она и так никогда мне не звонила: всегда звонил я.

Я позвонил кузине матери в Торки,[40] опять по телефону в номере. Она сняла трубку на втором гудке.

— Привет, Макс. Как я понимаю, ты хочешь поговорить с Дианой. — Так звали мою мать.

— Да, пожалуйста.

— Одну минуту. — Я услышал, что она зовет мать.

— Привет, дорогой, — раздался в трубке ее голос. — Я отлично провожу время. Здесь так красиво. — Она давно говорила о том, что неплохо бы перебраться в Торки, но дальше слов дело не пошло. У матери частенько все заканчивалось только словами.

— Привет, мама. Ты звонила мне в ресторан?

— Нет. — Я и так не сомневался, что не звонила. — А нужно было?

— Нет, разумеется, нет. Я просто позвонил, чтобы узнать, как ты.

— Спасибо, дорогой. Все у меня хорошо. Джанет предложила мне остаться еще на неделю.

Милая, добрая Джанет. Так звали кузину матери.

— Отлично. Желаю тебе хорошо провести время. Я позвоню через несколько дней.

— Пока, дорогой, — чирикнула она и положила трубку.

Я лег на спину, гадая, кто мог представиться Карлу моей матерью.

По мобильнику позвонил моему брату. Мы с Тоби разговаривали редко, но не потому, что находились на ножах. Просто никогда не были близки детьми и уж тем более взрослыми.

— Привет, — поздоровался он. — Давно не виделись.

— Это точно, — согласился я. — Как Салли и дети?

— Все хорошо, спасибо. Дети так быстро растут. — Не думаю, что он порицал меня за то, что я редко интересовался двумя своими племянниками и племянницей. Мы оба знали, что по какой-то неведомой нам причине Салли меня недолюбливала. Нам хватало встреч в Ньюмаркете, куда он обычно приезжал один на аукционы чистопородных лошадей.

— Мама в Торки, — сообщил я ему.

— Я слышал.

— Пробудет там еще неделю.

— Спасибо, что сказал. — Я знал, что он частенько к ней заглядывал. Он теперь жил в доме отца, рядом с конюшней, тогда как мама перебралась в коттедж, расположенный чуть дальше по дороге.

— Тоби, могу я заехать к тебе на следующей неделе? — спросил я.

— Конечно. А когда?

— Точно не знаю. Может, в понедельник. Или во вторник.

— Отлично.

— Смогу я остаться на ночь?

Ответил он после паузы:

— У тебя все в порядке?

— У меня сгорел дом.

— Господи, Макс. Это ужасно.

— И я не думаю, что это несчастный случай.

Еще пауза, подольше.

— Тебе нужна моя помощь?

— Да, но не финансовая.

— Хорошо. — В голосе послышалось облегчение. — Приезжай, когда хочешь. Живи, сколько хочешь. С женой я все улажу.

— Спасибо. Могу я приехать не один?

— С женщиной?

Похоже, он знал меня лучше, чем я думал.

— Да.

— Одна комната или две?

— Одна.

— Хорошо. — Он заметно повеселел. — Позвони, когда определишься с днем приезда.

— Спасибо. — Я действительно испытывал чувство благодарности. — Позвоню.

Каролина и я вылетели в Лондон в воскресенье вечером, к сожалению, на разных самолетах. Я не смог купить билет на рейс, которым вылетал оркестр, пусть моя фамилия и стояла первой в листе ожидания, поэтому я поднялся в синее небо над Иллинойсом на пятьдесят минут позже. Авиакомпания пожалела мое сломанное запястье, и место справа от меня так и осталось свободным. Поэтому я смог положить загипсованную руку на горку подушек и одеял. Но все равно спал я урывками и испытал безмерное облегчение, когда в понедельник в семь утра шасси самолета мягко коснулись посадочной полосы в Хитроу.

Каролина ждала меня на выходе с паспортного контроля, сидела на скамье рядом с альтом, упакованным в черный, точно по размеру, футляр. Хотя альт сработал не Страдивари, он был слишком дорогим, чтобы перелетать Атлантику в грузовом отсеке.

— Куда теперь? — спросила она, когда я сел рядом с ней.

— В каком смысле?

— Ты думаешь, мы можем вернуться в мою квартиру?

— Когда тебя ждут в оркестре? — ответил я вопросом.

— В среду после ленча. У нас пара дней отдыха перед репетицией концертов в «Кадогэн-Холл» в четверг и пятницу. Но мне еще нужно кое-что сделать.

— Мы остановимся на пару дней у моего брата.

— Правда? И где он живет?

— В Ист-Хендреде. В Оксфордшире, недалеко от Дидкота.

Какое-то время я не собирался пользоваться мобильником, поэтому позвонил Тоби из телефона-автомата в секции выдачи багажа, чтобы сказать, что мы приедем сегодня.

— Там мы будем в безопасности?

— Не знаю. — Меня тревожило, что мой визит мог подвергнуть опасности и семью брата. Но приходилось рисковать. — Не знаю, где нас может поджидать опасность. Но я не могу прятаться до скончания веков. Я должен выяснить, почему Комаров пытается меня убить.

— Если ты так уверен, что это он, почему не обратиться в полицию? — спросила Каролина.

— Я обращусь, — пообещал я. — После того, как поговорю с братом и покажу ему металлический шар. Потом сразу обращусь в полицию.

Поэтому следующий звонок из телефона-автомата я сделал не парням в синем, а Бернарду Симсу, моему смешливому адвокату.

Сначала мы забрали багаж, потом «Форд Мондео», дожидавшийся меня на стоянке отеля, где я его и оставил в прошлую среду. К счастью, на нем стояла автоматическая коробка передач, так что проблем с вождением у меня не возникло: одной руки хватало вполне. Мы влились в транспортный поток, медленно ползущий по автостраде М4 в Лондон. Каролина настояла на том, чтобы мы заехали к ней на квартиру, хотела взять кое-какую одежду. Мне эта идея не нравилась, хотя бы потому, что Ист-Хендред находился в другой стороне. И лично у меня другой одежды просто не было. За исключением мелочей, оставшихся в дорожной сумке в доме Карла, всю одежду я возил с собой, в одном-единственном чемодане.

— Мне обязательно нужно попасть домой, — настаивала Каролина. — Нужно взять запасные струны для альта. У меня осталось только две.

— А мы не можем их купить? — спросил я.

Она просто смотрела на меня, дожидаясь ответа, склонив голову, поджав губы.

— Хорошо, хорошо, — покивал я. — Отвезу тебя домой.

Вот мы и поехали в Фулем, но я настоял на том, чтобы трижды проехать взад-вперед по Тэмуорт-стрит, дабы убедиться, что никто не сидит в припаркованном автомобиле, наблюдая за ее квартирой. Мы никого не обнаружили. Поэтому я остановил «Мондео» на углу, Каролина пошла в квартиру, а я остался за рулем, не выключая двигателя. Никто из квартиры не вышел, не слышалось никаких криков, но я все равно нервничал.

И когда начал думать, что Каролины слишком уж долго нет, она появилась на тротуаре и чуть ли не бегом поспешила к автомобилю. Чемодан забросила на заднее сиденье, сама села рядом со мной. Чувствовалось, что-то с ней произошло.

— Поехали. — Она захлопнула дверцу. Меня дважды просить не пришлось. Я тронул «Мондео» с места, быстро набрал скорость. — Кто-то побывал в моей квартире.

— Откуда ты знаешь?

— Я, как только вошла, сразу подумала: что-то в ней не так. — Она оглянулась, чтобы убедиться, что слежки нет. — На одном из писем, которые лежали на коврике у двери, остался след подошвы. Я, конечно, сказала себе, что у меня паранойя. След мог появиться на конверте до того, как его бросили в почтовую щель в двери. Но я также уверена, что кто-то побывал в моей ванной и при этом залезал в аптечный шкафчик.

— С чего ты взяла?

— Шкафчик так заставлен, что из него обычно все падает, стоит только открыть дверцу. Поэтому открывать ее нужно очень осторожно, а кто-то этого не знал. И теперь все стоит на других местах.

— Ты уверена?

— Абсолютно. Можешь мне поверить. Я точно знаю, где и что стояло в аптечном шкафчике. Полезла за аспирином и поняла, что все передвинуто. Я в этом уверена. — Она вновь оглянулась. — Макс, я боюсь.

Я тоже боялся.

— Все нормально. — Я пытался внушить ей, что совершенно спокоен. — В квартире никого не было, и за нами нет слежки. — Я то и дело поглядывал в зеркало заднего обзора, чтобы убедиться в собственной правоте. Потом свернул на тихую улочку и остановил автомобиль. Мы оба оглянулись. Тишь и гладь. За нами никто не свернул.

— Почему кто-то побывал в моей квартире? — спросила Каролина. — И как смогли они войти?

— Вероятно, они хотели выяснить, когда ты возвращаешься?

— И как можно это сделать? — спросила она.

— Не знаю. Может, поставили какое-то устройство, которое им об этом сообщит, — говорил я, как Джеймс Бонд. Маловероятно, конечно, но, с другой стороны, по какой еще причине кому-то потребовалось заглянуть в квартиру Каролины?

Мы вновь вернулись на автостраду М4. Остановились на автозаправочной станции. Каролина из телефона-автомата позвонила соседке, которая жила над ней. Я оставался за рулем.

— Они сказали, что их послал владелец дома, — вернувшись, сообщила Каролина. — Проверять утечку воды или что-то такое. Миссис Стэк, ее квартира находится над моей, говорит, что она впустила их в мою квартиру, но ждала, пока они осмотрят ванную и кухню. Они пришли вдвоем. Хорошо одетые мужчины и не старые. Но она наполовину слепа, и не старые для нее все, кто моложе семидесяти пяти. Она, похоже, думает, что я еще учусь в начальной школе. Постоянно спрашивает о моих мамуле и папуле. — Каролина закатила глаза.

— А как эти люди узнали, что у нее есть ключ? — спросил я.

— Я ее спросила. Они и не знали. Просто постучали и поинтересовались, известно ли ей, где я нахожусь. Она, в свою очередь, поинтересовалась, а зачем я им понадобилась, вот они и сказали что-то об утечке. Тогда она сама и упомянула про ключ. Кстати, у нее в квартире они ничего проверять не стали.

— Тогда мы можем предположить, что мистер Комаров был одним из них или, по крайней мере, послал их к тебе на квартиру, если не приходил сам. Хотелось бы знать, кто был второй.

К тому времени, когда мы добрались до Ист-Хендреда, сломанная кисть снова разболелась, а глаза у меня слипались от усталости. На шоссе я больше смотрел в зеркало заднего обзора, чем вперед, а Каролина заснула, хотя и обещала не спать. Всю дорогу от Лондона я то прибавлял скорость, то сбрасывал ее, в Ридинге даже съехал с автострады и совершил два круга почета по транспортной развязке, чтобы убедиться, что никто нас не преследует.

Я разбудил Каролину на подъезде к городку, и Тоби вышел нас встречать, как только гравий подъездной дорожки затрещал под колесами «Мондео». Странное это ощущение — возвращаться в родной дом, где прошло детство, чтобы найти, что живут в нем брат с семьей, а не родители. Может, поэтому мы с Тоби так редко виделись.

— Тоби, — я вышел из машины, — хочу познакомить тебя с Каролиной. Каролиной Эстон.

Она обменялись рукопожатием.

— Вы так похожи. — Каролина переводила взгляд с меня на Тоби.

— Нет, не похожи. — Я притворно оскорбился. — Он гораздо старше.

— И более известный, — рассмеялся Тоби. Обнял меня за плечо. — Пошли, маленький брат.

Встретил он меня, как и всегда, тепло.

Я прошел в знакомую дверь, в холле ждала Салли. Мы поцеловались, щека к щеке. Чисто формально.

— Салли, как приятно тебя видеть. Это Каролина.

Они улыбнулись друг дружке, и Салли, женщина хорошо воспитанная, наклонилась для поцелуя.

— Макс, как я рада. — Чему она радовалась, я не понял. То ли нашему приезду, то ли красоте Каролины. Да меня это и не интересовало. Главное, мы не ссорились. — Мне очень жаль, что так вышло с твоим домом, — говорила она почти искренне. — И с твоей рукой. — Она посмотрела на край гипса, торчащего из рукава. Я ей благодарно улыбнулся. По телефону сказал Тоби, что у меня сломано запястье, но в подробности не вдавался.

— А где дети? — Я огляделся.

— Разумеется, в школе, — ответила Салли. — Филиппе, нашей младшенькой, уже шесть.

— Что ты говоришь? — Похоже, я очень уж давно не заезжал сюда. В прошлый раз моя племянница только-только научилась ходить.

— Полагаю, вы хотели бы пару часиков отдохнуть, — прервал Тоби неловкую паузу. Позвонив из аэропорта, я объяснил ему, что в полете мы оба практически не спали.

— Точно, — улыбнулась ему Каролина. — Хотим.

Наверху я заглянул в комнату, где провел восемнадцать лет жизни. Она практически не изменилась. В ней теперь хозяйничал мой старший племянник, как следовало из таблички на двери: «КОМНАТА ДЖЕКА». Кровать стояла на том же месте, как и комод в углу. Сразу вспомнились детство, счастливые годы, проведенные в этом доме, юношеская уверенность в том, что ничего плохого случиться не может. Утопия эта длилась до того момента, как груженный кирпичом трейлер разрушил чары.

Каролина и я сразу улеглись в кровать и заснули в спальне для гостей.

Пару часов я просыпался и засыпал вновь, но потом боль в руке окончательно разбудила меня. Тихонько одевшись, я оставил Каролину спать, а сам в носках спустился вниз и уже там надел туфли. Тоби нашел в его кабинете. Встал в дверях и молча наблюдал, как он изучает «Календарь скачек». Мой отец проделывал то же самое изо дня в день. В скаковом мире «Календарь скачек» — библия для тренеров, позволяющая определить условия, в которых будут проходить те или иные скачки, и решить, куда ставить своих лошадей. В дни моего отца это был большущий лист желтой бумаги, который приходил по почте каждую неделю и расстилался на столе для многочасового изучения. Теперь Тоби держал перед собой журнал из белой бумаги с синими буквами, но суть от этого не менялась. Однако компьютеры наступали, и я полагал, что очень скоро и эта бумажная версия канет в Лету.

— Привет. — Тоби поднял голову. — Спалось хорошо?

— Не очень. — Я поднял загипсованную руку. — Чертовски неудобная штука.

— Как это случилось? — Тоби вновь перевел взгляд на календарь.

— Не успел достаточно быстро убрать руку.

— И обо что ударился?

— О клюшку для поло.

Он посмотрел на меня.

— Не знал, что ты играешь в поло.

— Я и не играю.

— Тогда почему… — Он замолчал, откинулся на спинку стула. — Ты хочешь сказать, что тебя ударили? Кто-то сознательно сломал тебе руку? — На его лице отразился ужас.

— Не думаю, что все закончилось бы только рукой, если бы я не сбежал.

— Но это же безобразие. Ты обратился в полицию?

— Еще нет.

— Но почему?

Я подумал, что это хороший вопрос. Действительно, почему не переложить все на плечи полиции? Правда, я боялся, что меня убьют до того, как полиция выяснит, кто пытался меня убить. Но я не мог так прямо и сказать Тоби об этом.

— Я хочу все объяснить тебе, потому что мне нужна твоя помощь. Твои знания лошадей. Да, я вырос в этом доме и что-то должен знать сам, но ты забыл гораздо больше, чем я знал вообще, а такие знания мне сейчас совершенно необходимы. Поэтому я и приехал сюда.

— Рассказывай. — Он заложил руки за голову, налег спиной на спинку стула.

— Не сейчас. Я хочу, чтобы Каролина тоже послушала меня. И, надеюсь, ты не возражаешь, я попросил приехать моего адвоката, чтобы он тоже послушал.

— Адвоката? — повторил он. — Все так серьезно?

— Очень. В моей жизни не было ничего более серьезного. — И Тоби знал, что после смерти отца к своей жизни я всегда относился серьезно. Иногда его это раздражало.

— Понятно. — Он смотрел мне в глаза. — Когда приедет адвокат?

— Обещал прибыть к четырем. Едет из Лондона. — Внезапно я подумал, что приглашение адвоката не лучшая идея. Тоби адвокатов воспринимал настороженно. Они попортили ему немало крови с завещанием отца. Нет, адвокаты в любимчиках Тоби определенно не числились. С другой стороны, он никогда не имел дела с таким адвокатом, как Бернард Симс. Я, правда, тоже с ним еще не встречался. И надеялся, что он понравится нам обоим.

Бернард полностью оправдал мои надежды. Здоровенный, веселый, с копной черных вьющихся волос, в огромном двубортном костюме в узкую полоску, едва вмещающем в себя его обширное тело.

— Макс! — радостно воскликнул он, когда я вышел из двери на подъездную дорожку. Направился ко мне, протягивая руку, каждый палец которой был в два раза толще и длиннее моих.

Я поднял загипсованную руку, показывая, что придется обойтись без рукопожатия.

— Как это вас угораздило? — спросил он.

— Расскажу позже. Прошу в дом.

— Но она здесь? — заговорщическим шепотом полюбопытствовал Симс.

— Кто? — Я тоже мог играть в эту игру.

— Альтистка, разумеется.

— Возможно. — Я не смог сдержать улыбку.

— Хорошо. — Он потер руки. Вдруг остановился. — И плохо.

— Почему плохо? — спросил я.

— Не уверен, следует ли мне встречаться с ней неофициально. Может возникнуть конфликт интересов при рассмотрении иска об отравлении.

— Забудьте об иске об отравлении, — отмахнулся я. — И потом, я пригласил вас не на вечеринку.

— Но я-то этого не знаю, так? Вы же не сказали мне, почему так настаивали на моем приезде сюда.

— Я расскажу, расскажу, — пообещал я. — В свое время.

— Вопрос жизни и смерти, по вашим словам.

— Совершенно верно, — кивнул я. — Моей жизни и моей смерти.

Глава 18

В половине пятого мы все уселись в гостиной Тоби и Салли, словно персонажи романа Агаты Кристи. Я взял на себя роль Эркюля Пуаро, только, в отличие от него, не знал все ответы, не мог сказать, кто что сделал, главное, понятия не имел, почему все это делалось.

В гостиной нас собралось пятеро. Я думал, что Салли придется заниматься детьми, но после школы все трое отправились пить чай к ее сестре, их тетушке. Поэтому Салли сидела на диване рядом с Тоби, а Бернард и Каролина — в креслах по обе стороны дивана. Я стоял у камина. Для полного вхождения в образ не хватало только усиков и бельгийского акцента.

Ранее я пригрозил Бернарду исключением из Общества юристов,[41] если он не будет вести себя как должно, и пока претензий к нему у меня не было. Когда я представлял его Каролине, он обошелся без ехидных реплик. Более того, просто рассыпался в комплиментах, не поинтересовавшись, отказалась ли она от иска в тот самый момент, когда спустила штанишки.

И теперь все четверо сидели, скрестив взгляды на мне, ожидая моего рассказа. Я полагал, что не разочарую их.

— Благодарю вас всех за ваше присутствие, — начал я. — А вас, Тоби и Салли, что позволили Каролине и мне остаться. И вас, Бернард, что по моей просьбе приехали из Лондона.

— Давай ближе к делу. — В голосе Тоби слышалось нетерпение. Он, конечно, был прав. Я тянул время, потому что не знал, с чего начать. Все рассмеялись, и сковывающее меня напряжение несколько спало.

— Извините. Я просто не знаю, с чего начинать.

— Попробуй сначала, — предложила Каролина.

— Хорошо. — Я глубоко вдохнул. — Вечером перед скачкой «2000 гиней» я готовил званый обед на ипподроме Ньюмаркета. В обслуживании гостей участвовали все сотрудники моего ресторана, поэтому сам ресторан в этот вечер не работал. Гостей обслуживали и другие люди, как нанятые через агентство, так и работающие в компании, которая обслуживала посетителей ипподрома на постоянной основе. Но я и заказывал продукты, и готовил еду.

Я улыбнулся Каролине.

— Каролина тоже была на обеде. Играла в струнном квартете. — Она улыбнулась мне. — Так вот, практически все гости ночью мучились от пищевого отравления. В том числе я, Каролина и большинство моих сотрудников. Один даже попал в больницу. Анализы показали, что причиной отравления стала недоваренная фасоль, съеденная за обедом. — Я выдержал паузу. — Все, кто как-то связан с готовкой, знают, что недоваренная фасоль может вызвать сильнейшее расстройство желудка, хотя даже я не знал, что одной фасолины достаточно для того, чтобы человека вывернуло наизнанку, а именно это и произошло. Но никакой фасоли на обеде быть не могло. Все блюда я готовил из исходных продуктов, без использования каких-либо полуфабрикатов, и фасоль в их число не входила. Но анализы однозначно указали на наличие недоваренной фасоли, следовательно, кто-то подсыпал ее в еду.

— Вы говорите, что сделали это намеренно? — спросил Бернард.

— Да. Никто не станет случайно добавлять фасоль в еду, чтобы отравить двести пятьдесят человек. Все фасолины порезали на мелкие кусочки или растолкли, иначе их бы заметили в соусе. Я думаю, именно в него добавили фасоль.

— Но зачем кто-то это сделал? — спросил Тоби.

— Хороший вопрос. Я не один день пытался найти на него ответ, но так и не нашел. — Я оглядел лица сидящих передо мной, но никто ответа не предложил. Другого я и не ожидал. — Давайте продолжим. На следующий день я опять стал приглашенным шеф-поваром, на этот раз в ложе спонсора на скачках. Мы все знаем, что там произошло, мне на редкость повезло, и я не оказался среди девятнадцати погибших. Среди них была и молодая официантка из моего ресторана. — Я опять помолчал, вспомнив похороны Луизы, боль утраты родителей и друзей. Скрипнул зубами, снова глубоко вдохнул и в нескольких словах описал то, что увидел в ложах, опуская самые кровавые подробности. Я бы вообще мог об этом не рассказывать, но мне хотелось немного их встряхнуть. Чтобы они полностью осознали, что одни люди могут сделать с другими. Чтобы они поверили, что мне, а может, им тоже грозит реальная опасность.

— Я и представить себе не мог, что смерть прошла так близко от тебя, — подал голос Тоби. — Мама упоминала, что ты был на скачках, но… — Он замолчал, не договорив. Я решил, что перед его мысленным взором возникала та самая «картинка», которую я и хотел нарисовать.

— Это ужасно. — По телу Салли пробежала дрожь. — Я больше не хочу об этом слышать.

— И я больше не хочу просыпаться в холодном поту после очередного кошмара, вызванного последствиями этого взрыва, — отчеканил я. — Но знаю, что буду просыпаться. Буду, потому что произошло все наяву, в реальной жизни, с людьми, которых я знал. — Выражение лица Салли не оставляло сомнений в том, что она не ожидала такого отпора.

— В газетах писали, что бомба предназначалась арабскому принцу. — Бернард, как и положено адвокату, опережал всех на шаг. — При чем тут обед?

— А если бомба предназначалась не принцу, а именно тем людям, которых взорвали? — спросил я. — Вдруг всех, кто пришел на обед, отравили, чтобы кто-то следующим днем не смог прийти на скачки и, таким образом, не подвергнуть свою жизнь опасности?

— Если кто-то знал, что готовится взрыв, они могли просто не прийти на ленч, — не сдавался Бернард. — Зачем им травить столько людей накануне скачек?

— Я не знаю. — В моем голосе слышалась злость, но злился я не на Бернарда, а на себя, на собственное незнание. На Бернарда я злиться просто не мог. В конце концов, он вел себя, как я и рассчитывал. Демонстрировал столь необходимый мне скепсис. — Но я знаю другое. Когда я начал наводить справки и задавать вопросы, кто из приглашенных на ленч там так и не появился, меня попытались убить.

— Как? — спросил Бернард в воцарившейся в гостиной тишине.

— Повредили тормозную систему моего автомобиля, и я врезался в автобус.

— Тормоза в этом случае могли отказать и на пустой дороге, — покачал Бернард. — Не самый лучший способ убить человека.

— Убийство подгонялось под несчастный случай.

— А есть у вас абсолютная уверенность, что тормозная система вышла из строя благодаря внешнему воздействию?

— Нет, — признал я. — Какое-то время я думал, что у меня паранойя. Не мог представить себе, кто хотел причинить мне вред. Но потом кто-то поджег мой дом, и я едва не погиб. И тут я уже уверен: это было еще одно покушение на мою жизнь.

— Пожарные подтвердили, что имел место поджог? — спросил Бернард.

— Насколько мне известно, нет. Но я знаю, что дом подожгли.

— Откуда?

— Потому что кто-то вошел в мой дом и вынул батарейку из детектора дыма, прежде чем поджечь дом. И я знаю наверняка, что батарейка в детекторе была. Я также абсолютно уверен, что огонь разожгли у подножия деревянной лестницы, чтобы я не смог выбраться из дома. — Перед моим мысленным взором возникли языки пламени, поднимающиеся по лестнице, отрезавшие мне путь к спасению. — Мне просто повезло, что несколько ударов прикроватным столиком позволили вышибить окно. Иначе я бы здесь не сидел. Но я не знал, как долго удача будет мне сопутствовать, поэтому удрал в Америку.

— Это на тебя не похоже — удирать, — вставил Тоби.

Слова его удивили меня и порадовали. Действительно, обычно я не бежал от опасности, но не подозревал, что он знает об этом, а уж тем более скажет вслух.

— Не похоже, но я испугался. И сейчас боюсь. И не без причины, если случившееся со мной в Америке — звено той же цепи.

— А что случилось? — спросила Салли.

— Мне сломали руку клюшкой для поло.

— Что? Конечно же, непреднамеренно. — Глаза Салли широко раскрылись.

— Судите сами. — И я рассказал о маньяке с клюшкой для поло, который не только сломал мне руку, но и чуть не разнес арендованный мною автомобиль.

— Но почему? — спросил Бернард.

Вместо ответа я достал из кармана металлический шар и бросил Тоби.

— Что это? — спросила Салли.

— Я не знаю. Надеялся, что кто-то сможет мне сказать. Я только уверен, что шарик этот для кого-то очень важен. Из-за такого же мне сломали руку и, думаю, могли сломать и многое другое, если бы мне не удалось вырваться.

Бернард встретился со мной взглядом.

— Вопрос жизни и смерти, — пробормотал он скорее себе, чем кому-то еще.

Они передавали шарик друг другу. Я дал им пару минут, чтобы они внимательно его осмотрели.

— Ладно, я сдаюсь, — признал Тоби. — Что это?

— Эй! — воскликнула Салли. — Он раскручивается. — Она торжествующе подняла обе половинки. Наклонилась вперед. Показала их Тоби, потом собрала в шарик и бросила Бернарду. Ему пришлось потрудиться, чтобы ухватиться толстыми пальцами за каждую половинку, но и он смог раскрутить шарик.

— Так для чего он нужен? — вновь спросил Тоби.

— Я не знаю, — ответил я. — Но думаю, что шарик — ключ к разгадке того, что происходит вокруг меня.

— Макс и я думаем, что шарик предназначен для того, чтобы что-то в нем держать, — пояснила Каролина. — Резьба такая точная, так что содержимое не вытечет и не высыплется.

— И он может иметь какое-то отношение к пони для поло, — добавил я, словно этот факт что-то объяснял.

— К пони для поло? — переспросил Бернард.

— Да. Он может иметь отношение к импорту пони для поло.

— Откуда? — спросил Тоби.

— Главным образом из Южной Америки. — Мне вспомнились слова Дороти Шуман. — Аргентины, Уругвая и Колумбии.

— Наркотики? — ввернула Салли. — В Колумбии много кокаина. Можно в него насыпать кокаин?

Они вновь принялись осматривать шарик, будто он мог ответить на вопрос Салли.

— Как в презервативы.

— Что? — спросил Бернард.

— Презервативы, — повторил я. — Мы же слышали о людях, которым платят за то, что они проносят наркотики через таможню в презервативах. Открытый конец завязывается, презерватив проглатывается, человек летит в Англию, а здесь презерватив выходит естественным путем, гопля, и вы получаете энное количество наркотика.

— «Мулы», — кивнула Каролина. — Их называют «мулами». Многие женщины это делают. С Ямайки и из Нигерии. За деньги.

— Мне кажется, это опасно, — заметил Тоби. — Разве презервативы не рвутся?

— Вероятно, нет, — ответила Каролина. — Я видела об этом телепередачу. Некоторых ловят на таможне с помощью рентгеновских лучей, но большинству удается провезти наркотики. Эти женщины отчаянно нуждаются в деньгах.

— Вы предполагаете, что такие металлические шарики наполняют наркотиком и проглатывают, чтобы доставить сюда из Южной Америки? — Он поднес шарик к открытому рту. В рот шарик мог войти, но я сомневался, что его удалось бы проглотить.

— Не люди. — Я рассмеялся. — Лошади.

— Может лошадь проглотить такой большой предмет? — Он снова стал серьезным.

— Легко, — ответил Тоби. — Они могут проглотить целое яблоко. Я это видел. Обжимаешь лошади верхнюю губу, поднимаешь ей голову и бросаешь яблоко в глотку. Обычно это делается, чтобы дать лошади лекарство. Из яблока вырезается середина, заполняется лекарством, а потом яблоко отправляется прямиком в желудок лошади.

— А что значит — обжимаешь лошади верхнюю губу? — спросила Каролина.

— Твитч — это палка с петлей на конце, — объяснил Тоби. — Петлей ты охватываешь верхнюю губу животного, а потом крутишь палку, пока петля плотно ее не обожмет.

— Звучит ужасно. — Каролина непроизвольно коснулась верхней губы.

— Да, процедура болезненная, — согласился Тоби. — Но дает результат, доложу я вам. Позволяет держать под контролем даже самых норовистых лошадей. Они стоят смирно. Иногда нам приходится использовать твитч, когда лошадь подковывают. Иначе она может забить ковочного кузнеца.

— Значит, лошадь может проглотить такой шарик? — спросил я Тоби, указывая на блестящую металлическую сферу.

— Да, без проблем. Но я не думаю, что он выйдет с другого конца.

— Почему нет?

— Лошади едят траву, мы — нет.

— А при чем тут трава? — спросил Бернард.

— Трава очень плохо переваривается. Люди не смогли бы жить на траве, потому что пища проскакивает через нас очень быстро и трава вышла бы практически в том же виде, в каком и вошла, не оставив в организме питательных веществ. Пищеварительный тракт лошадей замедляет этот процесс, поэтому трава пребывает в нем достаточно долго, чтобы целлюлоза смогла разложиться.

— Как это происходит у коров? — спросил Бернард.

— Не совсем, — продолжил Тоби. — У коров несколько желудочков, и они жуют жвачку, то есть проглоченная пища возвращается в пасть и снова пережевывается. У лошадей один, достаточно маленький желудок, и, попав в него, пища не может вернуться назад, потому что на входе в желудок находится клапан. Из-за этого клапана лошадь никогда не рвет. Так что у них другой орган переработки целлюлозы. Он называется «слепая кишка», представляет собой большой мешок длиной в четыре и диаметром в один фут и служит ферментизатором. Но входная и выходная часть этого мешка выше середины, и я думаю, что шарик упадет на дно мешка и там останется.

— А что произойдет потом? — спросил я.

— Не знаю. Если только шарик не сможет всплыть в слепой кишке, не думаю, что он выйдет из нее. Одному богу известно, чем все закончится. Подозреваю, у лошади начнутся брюшные колики, она может серьезно заболеть. Об этом лучше спросить у ветеринара. Я знаю только одно. Из заднего конца лошади выходит на удивление мало в сравнении с тем, что входит в передний, и я не думаю, что шарик в конце концов окажется в навозе. Вероятность крайне мала.

— Твои слова ставят крест на моей версии, — признал я. — Я как-то не думаю, что мистер Комаров оставляет что-либо на волю случая.

— Комаров? — переспросил Тоби. — Питер Комаров?

— Да. — На моем лице отразилось удивление. — Ты его знаешь?

— Конечно. Он продает лошадей.

— Да, — кивнул я. — Пони для поло.

— Не только пони. Он продает на аукционах и много чистопородных скаковых лошадей. Я купил нескольких. Разумеется, для моих клиентов. Ты думаешь, это он пытался тебя убить? — В голосе слышался скепсис.

— Я думаю, что он имеет к этому отношение, да.

— Вот те на! Я всегда считал, что он одна из ведущих фигур в скаковом сообществе.

— А почему? — спросил я его.

— Точно сказать не могу. Полагаю, по той причине, что он способствует повышению активности тех, кто связан со скачками. По крайней мере, мне поспособствовал.

— Как?

— Он продает лошадей по разумным ценам. В результате некоторые из моих клиентов, владеющих одной лошадью, решились на покупку второй. Для тренера это означает увеличение вознаграждения. — Он улыбнулся.

— Ты знаешь, откуда берутся лошади? — спросил я.

— Раз уж ты упомянул об этом, думаю, из Аргентины. В этом нет ничего особенного. В Англию многие привозят скаковых лошадей из Аргентины. А почему ты возлагаешь ответственность на Комарова?

— Причин несколько, — ответил я. — Самая важная — мне сломали руку, едва я произнес его фамилию и показал один из таких шаров. Опять же, Комарова и его жену приглашали на тот самый ленч, который закончился взрывом, но они неожиданно для устроителей там не появились.

— Это ни о чем не говорит, — вставил Бернард.

— Я знаю, — согласился я, — но его фамилия постоянно всплывает. И он замешан в том, что происходит. — Я выдержал паузу. — Если бы у меня была полная уверенность, что это он, я бы тут же обратился в полицию, но должен признать, я боюсь, что они поднимут меня на смех. Вот почему и решил сначала рассказать все вам. — Я смотрел на Тоби, Салли и Бернарда, но не мог прочесть их мысли. О том, что Каролина мне верит, знал точно.

— Мне кажется, тут многое притянуто за уши, — первой ответила Салли. Повернулась к Каролине: — А вы как думаете?

— Я знаю, что Макс ничего не преувеличивает, — без запинки ответила Каролина. — Вы можете спросить, откуда такая уверенность, так я вам скажу. — Она посмотрела на меня, чуть улыбнулась. — Я очень напугана тем, что произошло с Максом за последние десять дней. Я была на обеде, где все отравились, и потом провела жуткую ночь, и мы все видели фотографии с места взрыва и слышали рассказ Макса о том, что он там увидел. Нет и не может быть никаких сомнений, что все это действительно произошло.

— В этом никаких сомнений и нет, — согласился Бернард.

— И автомобиль Макса столкнулся с автобусом, а его дом сгорел.

— Да, — кивнул Бернард, — это факты. Вопрос в том, идет ли речь о покушениях на его жизнь.

— Я полагаю, — продолжила Каролина, — нет сомнений и в том, что кто-то сломал Максу руку клюшкой для поло, стоило ему упомянуть фамилию Комаров. Клюшку я видела.

Бернард посмотрел на Тоби и Салли.

— Думаю, мы можем согласиться с тем, что Максу сломали руку, но по какой причине? То ли из-за упоминания фамилии Комаров, то ли из-за металлического шара, который у него оказался?

— По обеим, — ответил я. — Но мне угрожали клюшкой для поло еще до того, как я показал им шар. Комаров — ключевая фамилия.

— И кто-то заходил в мою квартиру, пока я была в Америке, — добавила Каролина.

— Это вы о чем? — спросил Бернард.

— Двое мужчин наврали моей соседке с три короба и убедили ее впустить их в мою квартиру. Я не знаю, зачем им это потребовалось, но, думаю, они оставили в моей квартире подслушивающее устройство, чтобы узнать о моем возвращении.

— Но как эти двое узнали, где вы живете? — спросил Бернард.

— Наверное, кто-то ее выследил, — ответил я.

— Но почему?

— Не знаю. Если кто-то повредил тормозную систему моего автомобиля в тот вечер, когда я обедал с Каролиной, они могли проследить мой путь до ресторана и выяснить, кто моя спутница.

— Но они же не знали ее адреса.

— Ничего не могу сказать. Если увидели меня с ней, то могли узнать, где она живет. Скажем, проводить до дому.

— Очень уж маловероятно.

— Едва ли вероятность взрыва на ипподроме в Ньюмаркете была больше, но взрыв прогремел. — Я посмотрел на Бернарда. — И вы смогли найти адрес Каролины.

— Это другое, — ответил он.

— И как вы это сделали? — пожелала знать Каролина. — Вы узнали и номер моего домашнего телефона. Как вам это удалось?

Бернард густо покраснел, но отказался ответить на ее вопросы. Начал что-то бормотать насчет баз данных, о Законе защиты информации. Как я и подозревал, сведения эти он добыл не по открытым каналам.

— Но вы уверены, что кто-то побывал в вашей квартире? — спросил Бернард Каролину, пытаясь вернуться к обсуждаемой теме.

— Абсолютно уверена.

Она рассказала об аптечном шкафчике, о том, что в нем все передвинули. Салли кивнула. Должно быть, и в ее шкафчике царила теснота, но у каждого пузырька или коробочки было свое место.

Какое-то время все сидели молча, переваривая сказанное мною и Каролиной. Двинемся ли мы куда-нибудь, гадал я. Вопросов было так много, а с ответами возникла напряженка.

— Салли, может, нам выпить чаю? — спросил я.

— Конечно. — Ее, похоже, обрадовала возможность подняться и уйти.

Как только она скрылась на кухне, формальность совещания разом нарушилась. Бернард вдруг начал извиняться перед Каролиной. Меня это тревожило. Тоби все вертел и вертел металлический шарик в руках.

— Полагаю… — Он словно говорил сам с собой. — Нет, это нелепо.

— Что нелепо? — спросил я.

Он посмотрел на меня.

— Я просто думал вслух.

— Поделись со мной своими мыслями, — попросил я его. Бернард и Каролина замолчали и выжидающе посмотрели на Тоби.

— Нет, это ерунда.

— Тем не менее скажи нам.

— Я просто подумал, нельзя ли использовать его для стеклования.

— Что это еще за стеклование? — вопросил Бернард адвокатским голосом.

— Называется это по-другому, а мне нравится «стеклование».

— Что называется? — спросила Салли, которая вернулась в гостиную с подносом. Принесла чайник, чашки и прочее, в том числе вазу с шоколадным печеньем, которое сразу привлекло Бернарда.

— Тоби только что сказал нам, что этот шар мог использоваться для стеклования.

— Для чего? — Салли поставила поднос на стол.

— Да, что такое стеклование? — поддержал ее Бернард.

Тоби посмотрел на Каролину, как мне показалось, смущенно.

— Стеклованием я называю имитацию беременности путем размещения в матке кобылы большого стеклянного шара.

— Но почему кто-то это делает? — спросила Каролина.

— Чтобы у кобылы не возникло течки, — ответил Тоби.

— Вы уж извините, но я совершенно не понимаю, о чем речь! — воскликнул Бернард.

— Допустим, вы не хотите, чтобы в какой-то определенный период у кобылы началась течка. Вы через шейку вводите в матку один или два больших стеклянных шара. Как-то так получается, но наличие шаров в матке убеждает кобылу, что она беременна, поэтому яйцеклетка не созревает, течка не начинается, не возникает желания спариться.

— А откуда это все идет? — спросил я.

— Иногда хочется, чтобы течка началась в определенный момент, скажем, чтобы спаривание с жеребцом произошло в конкретный день. Вы оставляете стеклянный шар в матке кобылы на несколько недель, потом вынимаете, и топля, у нее практически мгновенно возникает желание спариться. Как и почему, я не знаю, об этом нужно спросить у ветеринаров. Но мне точно известно, что способ этот в большом ходу. Некоторые жокеи стипль-чеза снимают у кобылы желание спариться перед важными соревнованиями. Иначе от неудовлетворенного желания кобыла может пребывать в дурном настроении и выкидывать фортели. Совсем как женщина. — Он рассмеялся и похлопал Салли по колену.

— Или взять пони для поло, — подхватил я. — Вы же не захотите, чтобы во время игры у кобылы-пони возникало желание спариться, особенно если в игре участвуют и жеребцы.

— Конечно, если на поле действительно есть жеребцы, — согласился Тоби.

— А кто еще может быть? — Бернард уже ел печенье.

— Мерины,[42] — ответил Тоби.

Бернард поморщился, сдвинул колени.

— То есть ты думаешь, этот металлический шар можно использовать вместо стеклянного? — спросил я.

— Не знаю, — ответил Тоби. — Они примерно одного размера. Но шар нужно стерилизовать. По крайней мере, снаружи.

— И сколько шаров можно ввести в матку? — спросил я.

— Обычно вводят один-два. Но я знаю, что использовались и три. Об этом лучше спрашивать ветеринара.

— А они не выпадают? — с улыбкой спросила Каролина.

— Нет, — ответил Тоби. — И кобыле приходится делать укол, чтобы расширить шейку и ввести их. Стеклянные шарики вводятся в матку через пластиковую трубку, которую вставляют в шейку. Когда действие лекарства заканчивается, шейка сужается и не позволяет им выпасть. Все просто. Я видел, как это делается.

— Но как их достать?

— Этого я не видел, но, думаю, кобыле делают такой же укол, шейка раскрывается, и матка просто выталкивает шары наружу.

— Но эти шарики недостаточно велики, чтобы использовать их для контрабанды наркотиков, — заметил Бернард. — В лошадях или в ком-то еще.

— Мне говорили, что Питер Комаров завозит лошадей большими транспортными самолетами, — сказал я. — Сколько лошадей может войти в такой самолет?

— Я попробую это выяснить. — Тоби поднялся с дивана и вышел из гостиной.

— Мы можем предположить, что в каждой лошади будет по три шара, — указал я.

— Только в кобылах, — уточнила Каролина.

— Верно. Но, скорее всего, он импортирует исключительно кобыл.

Вернулся Тоби.

— Как мне сказали в компании, которая занимается перевозкой лошадей из аэропортов Гатуик и Лутон, в большой транспортный самолет вмещается до восьмидесяти лошадей.

— Уф, — вырвалось у меня. — Большой табун.

— Восемьдесят умножить на три, — сказала Каролина. — Двести сорок шаров. Это много?

Со школы я помнил, что объем сферы равен четырем третьим, помноженным на пи и радиус в кубе. Диаметр шара составлял порядка четырех сантиметров. Я быстренько все перемножил. Получилось, что при объеме шара в тридцать кубических сантиметров объем всей партии составлял семь тысяч двести кубических сантиметров.

— Чуть больше семи литров.

— Мне как-то непривычно иметь дело с литрами, — заметил Бернард.

Я произвел в уме еще один несложный расчет.

— Этого достаточно, чтобы наполнить двенадцать пинтовых[43] кружек пива. Еще и останется.

— И сколько будет стоить партия кокаина такого объема? — спросил Бернард.

— Я понятия не имею, какова стоимость кокаина, — ответил я.

— Полагаю, об этом можно узнать в Интернете. — Тоби вновь встал. — Пойду спрошу у Гугла. — И вышел из гостиной.

Мы сидели, дожидаясь его. Я пил чай, Бернард уже взялся за четвертое печенье.

Тоби вернулся.

— Согласно Интернету кокаин идет по сорок фунтов за грамм.

— И сколько граммов кокаина в пинтовой кружке? — спросил Бернард, как раз дожевавший печенье.

Я рассмеялся.

— От всей этой математики у меня плавятся мозги. Если бы мы говорили о воде, то в каждом литре была бы тысяча граммов. То есть всего семь тысяч граммов. Но я не знаю, порошок кокаина тяжелее воды или легче. Он плавает?

— Едва ли он сильно отличается по весу, — предположил Бернард. — Пусть будет семь тысяч граммов. Умножаем на сорок и получаем двести восемьдесят тысяч фунтов. Неплохо. Но не так и много, учитывая все риски.

— Но речь идет о чистом кокаине, — напомнила Каролина. — А на продажу он поступает в смеси с питьевой содой, порошком витамина С или даже с сахарной пудрой. В кокаине, который продается на улицах, балласта от одной трети до трех четвертей.

Я в изумлении уставился на нее. Она улыбнулась.

— У меня был бойфренд-наркоман. Наш роман длился неделю или две, пока я не узнала о его дурной привычке. Но потом мы какое-то время оставались друзьями, и он многое рассказывал о покупке кокса, как он его называл. В разовой дозе чистого кокаина пятьдесят миллиграммов. То есть из грамма можно сделать двадцать разовых доз. Получается, что семь литров кокаина, которые доставляет один большой транспортный самолет, стоят гораздо дороже двухсот восьмидесяти тысяч. А сколько транспортов прибывает в Англию в год?

— Плюс, конечно, прибыль от продажи лошадей, — добавил я.

— Если она есть, — покачал головой Тоби. — Комаров должен покупать их в Южной Америке и оплачивать перевозку. Не думаю, что прибыль велика. Разве что в Аргентине лошади очень дешевы.

— Как это можно узнать? — спросил я.

Тоби опять вышел, и я подумал, что он каким-то образом попытается найти ответ на мой вопрос, но он вернулся с книгой. Большой толстой книгой в обложке.

— Это каталог лошадей, выставленных на продажу на аукционе в Ньюмаркете в прошлом октябре, когда я купил лошадь у Комарова. Я подумал, что стоит посмотреть, что о ней сказано. — Он начал пролистывать каталог. — Ага. Тут написано, что она выставлена на продажу компанией «Хос импорт, лтд». Но я знаю, что это лошадь Комарова. Он там был. Потом поздравил меня с покупкой.

— То есть ты говорил с этим человеком? — обеспокоилась Салли. — Он знает, кто ты?

— Не думаю.

— Я надеюсь, что не знает. Учитывая, что он пытался убить твоего брата… — Она посмотрела на меня. — Не следовало тебе сюда приезжать. — И я понял: Салли наконец-то поверила, что мне грозит опасность, а следовательно, и ей самой, и ее семье.

На самом деле Тоби был моим сводным братом. У нас была одна мать, но я появился на свет, когда она второй раз вышла замуж. Отцом Тоби был бухгалтер, умерший от почечной недостаточности, когда мальчику едва исполнилось два года. Вот и фамилия у Тоби была не Мортон, а Чеймберс.

— Комаров не может знать, что Тоби мой брат, — ответил ей я.

— Надеюсь, ты прав.

Я тоже на это надеялся.

Глава 19

Большую часть вечера Тоби провел, страница за страницей просматривая аукционный каталог. Из полутора тысяч лошадей шестьдесят восемь принадлежали «Хос импорт», и все они были кобылами, как уже давшими потомство, так и еще не рожавшими.

Этот аукцион был один из одиннадцати, ежегодно проводившихся в Ньюмаркете. Такие же крупные аукционы проводились в Донкастере. А еще и в Ирландии, да и вообще по всему миру. Лошадей покупали и безо всяких аукционов, по предварительным заказам. Мировая торговля лошадьми процветала. Сотни и сотни транспортных самолетов с ними летали по всему миру, принося миллионы.

Пока Тоби изучал каталог, мы с Каролиной сидели перед компьютером и разбирались с «Хос импорт, лтд.» на сайте «Компанис хаус». Как выяснилось, «Хос импорт» — английская компания, дочернее предприятие голландской. Годовой оборот компании составлял десятки миллионов фунтов, но, похоже, «Хос импорт» имела обязательства перед материнской компанией, равные всей получаемой прибыли, соответственно, прибыль равнялась нулю, и в Англии «Хос импорт» налогов не платила. Я не знал, как много лошадей продавала она ежегодно, но если каждая продавалась, как говорил Тоби, по разумной цене, получалось, что их количество выражалось четырехзначным числом. Конечно же, возникал вопрос, у всех ли была матка и все ли прибывали в Соединенное Королевство с тремя наполненными наркотиками шарами. И мы говорили только о лошадях, доставленных в Англию. Я точно знал, что он поставлял лошадей в Соединенные Штаты, и подозревал, что в родную ему Россию тоже, хотя бы в свой клуб поло. Куда еще, оставалось только догадываться. Да и хватило бы для этого кобыл во всей Южной Америке?

Я попытался найти материнскую компанию через голландский сектор Интернета, но без особого успеха. Но практически не сомневался, что у голландской компании будет своя материнская компания, и так далее, а матриарх всех этих компаний окажется в какой-нибудь офшорной зоне, скажем, на Антильских островах, где корпорациям нет нужды платить налоги. Бернард перед отъездом в Лондон произнес короткую, но интересную речь.

— Одна из главных проблем для торговцев наркотиками — что делать с огромным количеством наличных денег. Сегодня правительства поумнели и активно используют методы борьбы с их отмыванием. Вы знаете, как сложно открыть банковский счет? Потому что банкиров интересует не только кто вы, но и доказательства того, что средства на ваших счетах получены легальным путем и с них выплачены все налоги. В наши дни нет никакой возможности покупать за наличные что-то дорогое, скажем, автомобили или дома. Даже букмекеры больше не принимают больших ставок наличными и, уж конечно, не будут рассчитываться с вами купюрами, если вы выиграете. Деньги поступят или на банковский счет, или на кредитную карточку. Так что наличные — проблема. Конечно, если речь идет не о нескольких сотнях или даже тысячах фунтов. Такие деньги потратить легко. Но если этой наличности миллионы? Вы не можете купить роскошную яхту для средиземноморских круизов, выложив на стол чемоданы денег. Продавец ваши деньги не возьмет. Потому что столкнется с той же проблемой.

— А нельзя отвезти эти чемоданы на Каймановы острова или куда-то еще и там положить на банковский счет? — спросил я.

— Никогда, — отчеканил он. — Открыть банковский счет на Каймановых островах еще сложнее, чем здесь. Они выполняют все правила, установленные как Соединенными Штатами, так и Европейским Союзом.

— Но я думал, что эти острова — офшорная зона, которая используется для ухода от налогов. И как на это смотрят Штаты и Европа?

— Если офшорная зона не выполняет определенных правил, США запрещают своим гражданам бывать там. Как, например, на Кубе. Каймановы острова живут за счет туристической индустрии, и практически все туристы — из Соединенных Штатов, большинство прибывает на круизных лайнерах.

Я бродил по Сети и думал, как бы поступил с миллионами фунтов наличными, окажись на месте Комарова.

— Допустим, — я рассуждал вслух, — он направляет наличные обратно в Южную Америку вместе с пустыми шарами. Таможню уходящие деньги не волнуют. Она стремится не пропустить в страну наркотики.

— А какой смысл? Бернард же сказал, что ты не сможешь перевести сюда крупные суммы из Южной Америки, предварительно не доказав, что это не наркоденьги.

— Я знаю. Но ведь их переводить назад необязательно. Как насчет того, чтобы использовать наличные на покупку лошадей и наркотиков?

Каролина смотрела на меня, открыв рот.

— Никто и бровью не поведет, если за одну или две не особо дорогие лошади в Аргентине, Уругвае или Колумбии заплатят наличными. Готов спорить, Комаров связан с сотнями лошадиных ферм, хозяева которых регулярно поставляют ему выращенных животных, получая за это наличные. То есть прибыль от наркоторговли отправляется в Южную Америку в виде наличных, чтобы покупать новых и новых кобыл и привозить в Европу и Америку новые партии наркотиков. Такой самоподдерживающийся цикл. Помнишь, Тоби сомневался, что продажа лошадей дает приличную прибыль. Она и не должна давать. Комаров продает лошадей не для получения прибыли. Это прачечная для отмывания денег. На выходе он получает легитимные деньги от легитимной продажи лошадей на престижном ньюмаркетском аукционе, где в мистере Комарове видят столп общества и, без сомнения, его принимают с распростертыми объятьями и с шампанским, поскольку на каждый аукцион он привозит по шестьдесят восемь лошадей.

— Но мы же не знаем наверняка, что он контрабандой перевозит наркотики, — указала Каролина.

— Что он перевозит контрабандой, значения не имеет. Может, есть и что-то другое, не менее ценное, что можно положить в эти шары. Главное, чтобы нашелся покупатель. Это могут быть компьютерные чипы, взрывчатые вещества, даже радиоактивные материалы.

— А лошадям они не повредят? — спросила она.

— Нет, если это источники альфа-частиц, — ответил я. — Альфа-частицы можно остановить листом бумаги, так что металлическая оболочка надежно защитит лошадей. Но они смертельно опасны, если попадают в тело без защиты. Помнишь этого шпиона, бывшего кагэбэшника, которого убили в Лондоне с помощью полония-210? Это вещество — источник альфа-частиц, и его контрабандой ввезли сюда из России или из другой страны Восточной Европы. Эти металлические шары легко могут использоваться для перевозки полония-210, и лошади не будет причинено никакого вреда.

Каролина содрогнулась:

— Это пугает.

— Безусловно.

— Но, конечно же, шары видны на мониторе, когда лошадей просвечивают рентгеном.

— Полагаю, что да. Да только лошадей рентгеном не просвечивают. Рентгеновские лучи могут повредить эмбриону, а многие лошади транспортируются уже беременными. Это слишком опасно.

— Но, — Каролина улыбнулась, — если кто-то анонимно шепнет таможне Ее Величества, что лошадей мистера Комарова, которых доставит в Англию следующий большой транспортный самолет, следует просветить рентгеном, тогда мистер Комаров может оказаться в очень щекотливой ситуации, если вообще не за решеткой.

Я ее поцеловал. Идеальное решение.

— Но вот чего я не понимаю, — продолжила Каролина. — Почему Комаров взорвал ложу на ипподроме Ньюмаркета? Это же глупо и опасно.

— Может, хотел кого-то наказать?

— Кого и за что?

— Может, Ролф Шуман не заплатил Комарову положенные деньги. — Я задумался. — Может, использовал наличные, полученные от продажи наркотиков и лошадей, на поддержку хиреющего тракторного производства. Может, этим взрывом Комаров предупреждал своих компаньонов в других странах, что настроен он серьезно и не потерпит попыток обворовать его.

— Ты хочешь сказать, что Комаров убил невинных людей, чтобы послать кому-то предупреждение? — удивилась она.

— Невинные люди Комарову безразличны. Наркотики убивают невинных людей каждый день, так или иначе.

Утром Тоби пребывал в мрачном настроении. За завтраком рявкал на детей, в присутствии всех ругнулся на собаку. Был сам не свой.

В шесть утра он провел первую тренировку лошадей. Необычно теплый май это позволял. Между первой и второй тренировками семья завтракала, а потом трое детей загрузились в автомобиль, и Салли повезла их в школу.

— До свидания, дядя Макс! — прокричали они мне на прощание и отбыли.

Каролину я оставил досыпать, а сам заставил себя выбраться из кровати и спуститься вниз только потому, что считал себя виноватым: прошлым вечером не уделил детям достаточно внимания.

Вернувшись на кухню, я нашел Тоби за столом. Он вроде бы читал «Рейсинг пост», но, очевидно, не мог сосредоточиться, потому что я заметил, как он трижды начинал читать одну статью.

— Что случилось? — спросил я, подсаживаясь к столу с кружкой кофе.

— Ничего. — Он предпринял четвертую попытку прочитать статью.

— Нет, случилось. — Я протянул руку и отобрал у него газету. — Признавайся.

Он посмотрел на меня.

— Вчера мы с Салли поссорились.

— Понятно. — Я заметил, что Салли весь завтрак дулась. — На какой предмет?

— Не имеет значения. — Он поднялся.

— Тогда все ясно. Из-за меня.

— Я же сказал, не имеет значения.

— Значит, из-за меня. Рассказывай.

Он не ответил. Повернулся к двери, чтобы вернуться к лошадям.

— Тоби, — я почти кричал, — ради бога, в чем дело?!

Он остановился, но не повернулся ко мне лицом.

— Салли хочет, чтобы ты уехал этим утром. — Теперь он посмотрел на меня. — Она встревожена и испугана. Ты понимаешь, за детей.

— И это все? — Я улыбнулся. — Мы уедем, как только соберем вещи.

— В этом нет необходимости, — заверил он меня. — Я сказал свое слово. Ты мой брат, и кто поможет тебе в беде, если не я? Хорошим бы я был братом, если бы выгнал тебя из своего дома!

Я понимал, что те же слова он говорил и Салли.

— Все нормально. Она права. Возможно, мне не стоило приезжать сюда. — Но я не жалел, что приехал. Тоби оправдал мои надежды. Его знания лошадей очень мне помогли.

— Но куда ты пойдешь? — спросил он.

— Куда-нибудь еще, — ответил я. Решил, что ему лучше и не знать. — Мы уедем до того, как ты вернешься со второй тренировки. И поблагодари Салли от меня. За то, что приняла нас.

Вот тут Тоби меня удивил. Подошел и крепко обнял.

— Будь осторожен, — шепнул он мне на ухо. — Мне не хотелось бы потерять тебя.

Он отпустил меня, на лице отразилось смущение, он повернулся и вышел из дома, более не сказав ни слова. Может, эмоции и его лишили дара речи. Меня точно лишили.

Вещи мы с Каролиной собрали к половине десятого. Она не обрадовалась, когда я вытащил ее из глубокого сна, но особо и не протестовала.

— Куда едем? — спросила она, едва мы выкатились за ворота.

— А что ты можешь предложить?

— Что-нибудь с большой мягкой кроватью. — Она сладко зевнула, откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

Я подумал о коттедже матери, который находился чуть дальше по дороге. Ключа у меня не было, но я знал, как и все жители Ист-Хендреда, что запасной ключ хранится под горшком с геранью, стоящим слева от двери черного хода. От этого варианта я отказался. Еще улетая в Чикаго, я решил, что матери оставаться дома слишком рискованно. И теперь, пожалуй, едва ли ее дом мог стать убежищем для меня и Каролины.

Какое-то время я ехал наобум по дорогам, которые знал с детства. Может, это мое сознание полагало, что я еду наобум, тогда как подсознание целенаправленно вело меня от Ист-Хендреда к расположенному в двенадцати милях отелю, из окон которого открывался вид на Темзу. Когда-то давно отель этот принадлежал дальней овдовевшей родственнице матери, и именно здесь пробудилась моя страсть к готовке.

Заведение разительно изменилось за прошедшие шесть лет. Элегантной гостиницы шестнадцатого века с рестораном, которую я помнил, больше не было. Появилась новенькая, из стекла и бетона, пристройка двадцатого века, расположившаяся ближе к реке, на лужайке. В ресторане вдоль одной из стен протянулась длинная барная стойка, а из еды теперь предлагались исключительно закуски.

Каролина, альт и я устроились за одним из столиков под березами. Раньше под ногами росла трава, теперь ее заменили каменные плитки внутреннего дворика. Каролина объяснила, что альт оставлять в автомобиле нельзя: он слишком дорого стоит. Добавила, что без него чувствует себя как-то неуютно. Утешало лишь одно: альт оставался в футляре.

Для крепких напитков время было слишком уж раннее, поэтому мы с Каролиной заказали кофе. Альт просто лежал на стуле. Я не узнал ни бармена, который выполнял заказ, ни официантку, которая принесла кофе. Возникло ощущение, что из той счастливой команды, которая работала здесь шестью годами раньше, никого не осталось. Что не изменилось, так это вид на шестиарочный старинный каменный мост, переброшенный через реку, журчание воды и спокойствие мамы-утки, возглавляющей процессию из шести крошечных утят.

— Прекрасное место. — Каролина все оглядывалась. — Ты здесь уже бывал?

— Тут я научился готовить.

— Правда? — В голосе слышалось удивление. Пока я заказывал кофе, она успела заглянуть в меню.

— Теперь все изменилось. Раньше место бара занимал ресторан. Грустно это видеть, но заведение сделало шаг назад. Сеть отелей, которая его приобрела, заинтересована в увеличении продажи пива, а не в хорошей кухне.

— Так почему мы сюда приехали?

— Не знаю, — честно ответил я. — Наверное, хотелось найти спокойное местечко, чтобы подумать, составить планы на будущее.

— И каков твой план? — с интересом спросила Каролина.

— Тоже не знаю. Но сначала хочу кое-кому позвонить.

Я включил мобильник и позвонил в фирму проката автомобилей в Ньюмаркете. Нет проблем, сказали мне, держите «Мондео», сколько хотите. Взяли необходимые сведения по кредитной карточке и предупредили, что снимать деньги будут каждую неделю. Я согласился и отключил связь.

И тут же мобильник зазвонил у меня в руке. Дала о себе знать голосовая почта.

— У вас шесть новых сообщений, — сообщил мне механический голос, а потом прокрутил их мне. Первое пришло от Клер Хардинг, редактора отдела новостей, которая поблагодарила меня за обед, остальные — от Карла. Он раз за разом повторял, что ему нужно поговорить со мной. И с каждым сообщением отчаяния в его голосе только прибавлялось.

Я ему позвонил. Он страшно обрадовался моему звонку, а вот мне его слова пришлись не по вкусу.

— Ты должен вернуться. Срочно. — Похоже, после нашего последнего разговора в субботу ситуация катастрофически ухудшилась.

— В чем дело? — озабоченно спросил я. Карл не впадал в панику по пустякам.

— Мне пришлось уволить Оскара. Гэри поймал его в твоем кабинете. Он рылся в бумагах на столе. Да еще пропали деньги. Мелочь, но все же. Оскар все отрицал. С другой стороны, это и естественно, не так ли? Но это только половина дела. На кухне он цапался с Гэри всю прошлую неделю. А в субботу они устроили шумную ссору. В какой-то момент я подумал, что Оскар проткнет Гэри рыбным филетиром.

Рыбный филетир — очень острый, очень тонкий кухонный нож с лезвием длиной в восемь дюймов. Удар рыбным филетиром, скорее всего, привел бы к летальному исходу. И я только порадовался, что Оскара уволили.

— Но вы с Гэри сможете продержаться несколько дней без меня.

— Мы бы смогли, но Гэри подхватил гребаную ветрянку, и доктор велел ему оставаться в постели десять гребаных дней.

— Разве ты не можешь найти другого повара через агентство по найму? — спросил я.

— Я пытался. Но они дуются на меня из-за Оскара. Говорят, что мы поступили с ним несправедливо. Можешь ты такое себе представить? Да он мог нас всех поубивать!

— Помимо этого, все в порядке? — спросил я.

— Не совсем. — Я уже пожалел, что задал последний вопрос. — Джин хочет знать, когда мы найдем замену Луизе. Говорит, что у нее слишком много работы в зале. Я предложил ей заткнуться или выметаться отсюда. Так что она тоже на меня дуется.

Меня это не удивило. Работа с людьми не относилась к сильным сторонам Карла.

— Ясно. Теперь все?

— Нет. Яцек хочет, чтобы ему повысили жалованье. Говорит, что другой кухонный рабочий получает больше, чем он, и это несправедливо. — Я подумал, что Яцек быстро усваивает английский язык, если сумел объясниться с Карлом. — Я и ему предложил заткнуться или выметаться отсюда. Он все еще здесь, и я решил, что он предпочел заткнуться. Но когда ты вернешься?

По всему выходило, что возвращаться следовало как можно быстрее, иначе мой ресторан ждала катастрофа.

— Я позвоню тебе позже и дам знать.

— Пожалуйста, возвращайся скорее, — взмолился он. — Я не знаю, как долго мне удастся продержаться. — Голос звенел от паники.

— Я же сказал, позвоню позже. — И разорвал связь.

— Проблемы? — спросила Каролина, которая слышала только меня.

— Без капитана корабль напоролся на рифы. Одного из поваров уволили, потому что он едва не пырнул другого ножом, а этот другой заболел ветрянкой. Карл, мой заместитель, остался в одиночестве: Джулия, которая приготовляла холодные блюда, у плиты помочь ему не могла.

— Он может справиться один?

— Скорее нет, чем да, — ответил я. — При условии, что ресторан заполнится больше чем наполовину.

— А он заполнится?

— Я не спрашивал. Но надеюсь на это. И если сегодня не заполнится, то к концу недели — обязательно. Это еще не все. Карл сцепился с некоторыми из сотрудников, и я могу представить себе, какая там напряженная обстановка. Все ждут, что я вернусь до того, как нарыв лопнет, и чем дольше я буду отсутствовать, тем хуже будут последствия.

— Тогда ты должен вернуться немедленно, — твердо заявила Каролина.

— С одной рукой пользы от меня будет немного. — Я поднял правую, загипсованную руку.

— Даже однорукий Макс Мортон будет получше многих.

Я улыбнулся.

— Но не опасно ли это? Может, кто-то хочет, чтобы я вернулся.

— Кто? — спросила она. — Комаров?

— Возможно. Или Карл.

— Карл? Ты не доверяешь своему заместителю?

— Я не знаю, кому могу доверять. — Задумавшись, я смотрел на катер, который как раз проплыл под мостом. На крыше кабины загорали белокожие мужчина и женщина. — Нет, пожалуй, как раз Карлу я доверяю.

— Вот и славно. Тогда мы возвращаемся в Ньюмаркет и спасаем твой ресторан. Но о нашем возвращении заранее мы никому не скажем, даже Карлу.

Каролина взяла альт с собой на прогулку по берегу реки, тогда как я с мобильником остался за столиком под березой. Я слышал, что она играет, пока звонил матери, чтобы убедиться, что у нее все хорошо, а потом в Столичную полицию, точнее в Специальную службу.

— Могу я поговорить с детективом-инспектором Тернером? — спросил я.

— Оставайтесь на линии, — ответил мне женский голос. Командным тоном. После паузы я услышал: — Детектив-инспектор Тернер свободен от службы до двух часов дня.

Я оставил сообщение с просьбой сразу же перезвонить мне. По срочному делу. Мне пообещали, что мое сообщение обязательно ему передадут. Я задался вопросом: а может, переговорить с кем-то еще? Но детектив-инспектор Тернер меня знал, а потому не отмахнулся бы от моей информации.

Каролина еще минут сорок ходила вдоль берега и играла, а потом вернулась, раскрасневшаяся, улыбающаяся, счастливая.

— Как же мне хорошо. — Она села, а я завистью посмотрел на альт. Очень уж мне хотелось, чтобы именно моими стараниями Каролина пришла в такое благостное настроение.

— Разве тебе не нужны ноты? — спросил я.

— Нет, для этого произведения — нет. Я слишком хорошо его знаю. Просто хотела убедиться, что мои пальцы помнят его, как и голова.

— Я думал, оркестранты всегда пользуются нотами. Перед ними всегда стоят пюпитры, я их видел.

— Да, мы ими пользуемся. Но солисты обычно обходятся без них, да и вообще ноты скорее шпаргалка, которая нужна на всякий пожарный случай, чем необходимость. — Она с такой нежностью уложила альт в футляр. — Останемся здесь на ленч?

— Нет. Я бы предпочел уехать. Уже прошло больше часа с того момента, как я первый раз воспользовался мобильником, так что нам пора двигаться дальше. — А еще я подумал, что здешняя еда выглядела очень уж неаппетитной.

— Кто-то может определить местонахождение человека по звонку с его мобильника? — спросила она.

— Я знаю, что полиция может, — ответил я. — Такая информация есть у сотового оператора. Я слышал об этом по телевизору. Не хочу рисковать, на случай, если Комаров платит кому-то в телефонной компании.

— Ты хочешь вернуться в Ньюмаркет? — спросила Каролина.

— Да и нет. Разумеется, я хочу вернуться в «Торбу» и снять все проблемы, но, должен признать, боюсь.

— Ехать тебе необязательно, знаешь ли.

— Не могу же я прятаться вечно. Все равно возвращаться придется. Я оставил сообщение для сотрудника Специальной службы. Когда он мне позвонит, я ему все расскажу и попрошу о защите. Все будет хорошо.

На ленч мы остановились к северу от Оксфорда, выбрали столик на открытой веранде паба под ярко-красным солнцезащитным зонтом, и наш очень вкусный суп с брокколи из зеленого вдруг стал розовым. Чем ближе мы подъезжали к Ньюмаркету, тем больше я нервничал, а когда прибыли в город, около шести часов, почувствовал себя совершенно потерянным, как вытащенная из воды рыба. От моего дома остались только закопченные стены да куча золы, мимо которых я медленно проехал вперед и назад, давая Каролине возможность хорошенько рассмотреть пепелище.

— Ох, Макс! — вырвалось у нее после второго захода. — Мне так жаль.

— Я всегда могу его отстроить, — ответил я.

Но этот маленький коттедж был единственным домом, который принадлежал мне, и я ясно и отчетливо помнил радостное волнение, которое испытывал тем июльским днем, почти шесть лет тому назад, когда въехал в коттедж, заглядывал во все шкафы и буфеты, слушал звуки, которые, охлаждаясь, издавал дом, нагретый за день солнечными лучами. Его построили из местного камня в конце восемнадцатого столетия, и, хотя право собственности принадлежало мне, я всегда рассматривал себя временным жильцом в бесконечной жизни этого дома. Но теперь жизнь эту оборвали пожаром. Здесь произошло убийство, не человеческого существа, но все равно члена моей семьи. От дома остался молчаливый труп. Вернулась бы его душа после восстановления? Может, пришло время, погоревав об утрате, двинуться дальше?

— И где мы сегодня будем спать? — спросила Каролина, когда я наконец уехал от пожарища.

— Помнишь, как в самом начале, приглашая тебя в Ньюмаркет, я обещал тебе ночь в отеле «Бедфорд лодж»? Тогда наши планы порушила автомобильная авария. Так вот, дорогая, теперь ты все-таки проведешь ночь в лучшем отеле Ньюмаркета.

— Для меня это честь.

— Только постарайся не привыкнуть к тамошней роскоши. Номер у них только на эту ночь. На завтра все занято.

— Завтра вечером я должна быть в Лондоне.

Я этого не забыл.

Сказать, что Карл обрадовался моему появлению, — значит ничего не сказать. Он буквально заплакал, когда я вошел на кухню «Торбы» в семь часов вечера.

— Слава богу! — воскликнул он.

— Пользы от меня будет немного. — Я постучал по гипсу на правой руке.

— А что с тобой случилось? — Его плечи поникли. Радость быстро сменилась разочарованием.

— Упал и сломал кисть. Глупо, конечно. Но я все-таки смогу хоть немного помочь.

— Хорошо. — Толика радости возвратилась.

Я не могу сказать, что обстановка на кухне вернулась в нормальное русло, но с семьюдесятью двумя заказами мы справились. Я решил не выходить в обеденный зал, потому что не хотел, чтобы меня увидели посетители. Сотрудники, само собой, видели, но я попросил их никому об этом не говорить. Показал гипс и объяснил, что врач запретил мне появляться на работе и я не хочу, чтобы ему стало известно о моем непослушании. Они многозначительно улыбались мне и обещали хранить сей факт в секрете. Но мог ли я им в этом доверять?

Наконец запарка закончилась, и у нас появилась возможность присесть. Прошло почти две недели с того дня, когда я так интенсивно трудился, поэтому сил у меня практически не осталось. Я просто плюхнулся на стул в своем кабинете.

— Даже не представляла себе, что на кухне так жарко, — призналась Каролина.

Весь вечер она постоянно что-то с себя снимала, пока не подошла к предельной черте: если б сняла что-то еще, перешагнула бы рамки приличия. Маргарита, громкоголосая повариха дальней родственницы моей матери, моя первая учительница по части готовки, обычно стояла у плиты в трусах под белым халатом из тонкой хлопчатобумажной ткани, какие носят врачи.

— Тебе бы попасть на кухню в жаркий июньский день.

Карл вошел в кабинет с тремя стаканами пива, которые принес из бара.

— Не возражаете? — спросил он, протягивая один Каролине.

— С удовольствием.

— Хотите получить у нас работу? — Выглядел он, как заключенный, только что узнавший о помиловании. С семьюдесятью двумя обедами один он бы не справился, во всяком случае, не смог бы приготовить их на должном уровне.

— Работа у меня есть, — ответила Каролина. — Правда, я могу ее потерять, если и дальше не буду репетировать.

— Репетировать? — переспросил Карл. — А что вы делаете?

В ответ Каролина потянулась к своему постоянному спутнику, альту, и достала его из футляра.

— Тогда я знаю, кто вы! — внезапно воскликнул Карл. Посмотрел на меня. — Та самая сука, что подала на нас в суд. — Мы рассмеялись. Даже Каролина, та самая сука, рассмеялась.

— Я посмотрю, что с этим можно сделать. Может, со мной уже рассчитались. — Она поднесла ко рту стакан пива, жадно выпила, оставив белую полоску пены на верхней губе, стерла рукой. Мы снова рассмеялись.

Я попытался дозвониться до детектива-инспектора Тернера. Уже в четвертый раз. И мне опять сказали, что его нет на месте. Я опять попросил оставить ему сообщение, и у меня возникла мысль, что ему их не передают. Я сказал, на этот раз мужскому голосу, что дело действительно срочное. «Могу я помочь?» — осведомился мужчина. Я начал рассказывать ему о взрыве на ипподроме Ньюмаркета. Он предложил мне обратиться в полицию Суффолка, а не в Специальную службу. Я сказал, что опасаюсь за свою жизнь, но не думаю, что он мне поверил. Повторил, что я должен связаться с местной полицией. Я так и сделал, попросил, чтобы меня соединили со старшим на текущий момент офицером, и услышал в ответ, что инспектор отошел, но я могу оставить сообщение. Я вздохнул и сказал, что перезвоню чуть позже.

Ричард вошел в кабинет, чтобы сообщить, что большинство посетителей отбыло, занят только один столик и за ним пьют кофе.

— Миссис Кейли спрашивала о вас, — сказал он мне.

— Кейли сегодня здесь? Они же бывают только по субботам.

— Они приходили и вчера, — ответил Ричард. — Миссис Кейли говорит, что хочет поддержать ресторан в тяжелую минуту, после этого обеда с отравлением и всего прочего.

«Как хорошо, — подумал я. — Побольше бы мне таких клиентов, как Кейли».

Сотрудники в основном уже разошлись.

— Ты, Карл, тоже можешь уходить. Я сам все закрою. — Мне хотелось уйти последним, чтобы никто не смог следить за нами. — Ричард, с последним столиком ты разберешься? — То есть проследит, что по счету уже заплачено, а после того, как посетители выпьют кофе, проводит их до двери.

— Нет проблем, — заверил он меня.

— Где вы остановились? — спросил Карл.

— Я забронировал номер в отеле.

— В каком?

Мог ли я доверять Карлу?

— В «Ратленд армс».

Я надеялся, что проверять он не будет. Мортон в списке гостей на эту ночь в отеле «Ратленд армс» не значился. Но, опять же, Мортон не значился и в гостевом списке «Бедфорд лодж». Я забронировал номер на фамилию Батчер.

— Ладно, что-то я устал. — Карл встал. — Домой — и спать.

Кабинет обычно использовался и для переодевания, но, несомненно из уважения к Каролине, Карл отправился переодеваться в мужской туалет. Я давно уже собирался сделать в ресторане настоящие раздевалки, с душем, но до этого никак не доходили руки.

Каролина уперла альт в плечо и начала тихонько играть. Как же восхитительно она играла! Я во все глаза смотрел на нее, но играть она перестала.

— Продолжай, — попросил я. — Это прекрасно.

— Я смущаюсь.

— Не говори глупостей. Вечером в четверг на тебя будут смотреть тысячи людей.

— Там все будет по-другому. Они не будут сидеть в двух футах от моего носа.

Я отодвигал стул, пока нас не разделили как минимум четыре фута.

— Так лучше?

Она не ответила, но вновь прижала альт к плечу и заиграла.

Карл вошел в кабинет, уже переодевшись. Каролина опять перестала играть, он ей улыбнулся.

— Кто-то оставил мобильник в мужском туалете. — Он положил телефон на мой стол. — Растеряха. Завтра с утра этим займусь. Спокойной ночи. — И он повернулся, чтобы уйти.

— Спокойной ночи, Карл, — попрощался с ним я. — Спасибо, что держал оборону.

— Нет проблем. — И отбыл. В этот вечер я не смог заставить себя сказать ему, что он должен учиться работать с людьми. Решил, что этим лучше заняться утром.

— Мы уходим? — спросила Каролина.

— Скоро, — ответил я. — Подождем, пока Ричард закончит свои дела и уйдет.

На столе зазвонил забытый мобильник. Каролина и я посмотрели на него.

— Алло, — ответил я, нажав на кнопку приема после четвертого звонка.

— Алло. — Мужской голос. — Я думаю, это мой телефон.

— Кто это? — спросил я.

— Джордж Кейли, — ответил голос. — Это ты, Макс?

— Да, Джордж. Вы оставили свой телефон в мужском туалете.

— Я так и думал. По-дурацки все вышло. Извини. Я вернусь и заберу его, если ты не возражаешь.

— Разумеется, нет. Но мы уже заперлись, поэтому постучите в парадную дверь.

Вошел Ричард, чтобы доложить, что последние посетители отбыли, и он тоже уходит.

— Ой, — добавил он, оглянувшись у самой двери. — Яцек еще здесь, хочет с вами поговорить. Ждет на кухне.

— Скажи ему, пусть идет домой. Я поговорю с ним утром.

— Ладно. — Ричард замялся. — Я ему уже сказал, но он все равно хочет поговорить с вами.

— Что ж, скажи ему еще раз. Пусть идет домой. — Не было у меня никакого желания оставаться на кухне один на один с Яцеком. Я не знал, можно ли ему доверять.

— Хорошо, — кивнул Ричард. — Я ему скажу.

— Когда он уйдет, скажи мне об этом, — попросил я. — И вот что еще, Ричард, убедись, что он уехал. — Я знал, что на работу и с работы Яцек ездит на велосипеде. — Проверь, взял ли он велосипед.

Ричард как-то странно на меня посмотрел, но кивнул и вышел.

В парадную дверь громко постучали. Я прошел в вестибюль между баром и обеденным залом. Из окна посмотрел на автомобильную стоянку. Как я и ожидал, у двери стоял Джордж Кейли. Его мобильник я держал в руке.

Я отпер дверь, но распахнула ее нога не Джорджа Кейли. Меня отбросило назад. В дверном проеме возник другой мужчина. В руке он держал автоматический пистолет, нацеленный мне между глаз. Я решил, что это Питер Комаров.

— Джордж говорит мне, что вас очень трудно убить, мистер Мортон. — И мужчина переступил порог.

Глава 20

Я пятился, Комаров и Джордж Кейли следовали за мной.

Ричард появился из обеденного зала с подносом, на котором стояла грязная посуда со столика, за которым сидели последние посетители. Комаров и я увидели его одновременно. И прежде чем я успел предупредить его об опасности, Комаров перевел пистолет на Ричарда и застрелил его. От грохота выстрела в маленьком помещении я аж подпрыгнул. На белой рубашке Ричарда вспыхнула алая звезда. Пуля пробила сердце, и, я уверен, он умер до того, как упал. Металлический поднос, который он держал в руках, запрыгал по полу, осколки стаканов разлетелись во все стороны.

А пистолет снова нацелился на меня, и я подумал, что все, конец. Он мог убить меня так же легко. Почему нет? Уже пытался дважды, чего отказываться от третьей попытки? Злость, которая позволила мне выжить при пожаре в моем коттедже, вспыхнула с новой силой. Я не собирался умереть без борьбы.

Комаров увидел эту злость в моих глазах, понял мои намерения.

— Даже не вздумай, — предупредил он. По-английски говорил идеально, с едва-едва заметным русским акцентом.

Я стоял как скала и смотрел на него. Широкоплечего мужчину лет пятидесяти пяти, среднего роста, с густыми, аккуратно причесанными, заметно тронутыми сединой волосами. И тут я понял, что уже видел его. Он был гостем Джорджа и Эммы в «Торбе» в первую субботу после взрыва бомбы. Я вспомнил, как Джордж торопил Эмму. «Питер и Таня ждут», — сказал он. Питер и Таня, друзья Джорджа Кейли, обернулись Питером и Татьяной Комаровыми, контрабандистами, подрывниками, убийцами.

Мне с трудом верилось, что Джордж — не тот дружелюбный, постоянный клиент, которого я вроде бы так хорошо знал. Я посмотрел на Джорджа и увидел, что мое незавидное положение нисколько его не трогает. Не шокировало его и убийство моего метрдотеля. Я продолжал смотреть на него, но он отказывался встретиться со мной взглядом. По выражению лица Джорджа чувствовалось, что он признает необходимость таких действий.

— Я собираюсь убить и тебя, — продолжил Комаров. Как будто я в этом сомневался. — Но прежде хочу получить ту вещицу, что принадлежит мне.

— И что это за вещица? — Каждое слово давалось мне с трудом. Язык, казалось, прилип к нёбу.

— Ты знаешь, что мне нужно. Ты заполучил ее в Делафилде.

«Боже, — подумал я, — ты, видать, говорил с миссис Шуман, а может, Курт и этот мордоворот с клюшкой для поло нанесли ей визит». Я тут же отогнал от себя мысли о том, что они могли сделать с этой милой, хрупкой женщиной.

— Я не знаю, о чем вы говорите. — Я чуть возвысил голос. Понимал, что Каролина по-прежнему в моем кабинете, и хотел предупредить ее об опасности, хотя она наверняка слышала выстрел и грохот разбивающихся об пол стаканов. Я прекрасно понимал, что Комаров убьет ее так же, как только что убил Ричарда. Хуже того, он мог начать мучить ее, чтобы заставить меня отдать металлический шар. Я подумал о нем. С собой у меня его не было, так что я никак не мог вернуть его Комарову. Скорее всего, он лежал на столе Тоби, где я и оставил его, чтобы брат показал этот шар ветеринару. И я не собирался подвергать опасности Тоби и его семью.

— Джордж, — Комаров не отрывал взгляда от меня, — пойди и проверь, одни ли мы.

Джордж Кейли вытащил из кармана другой пистолет и прошел в обеденный зал. По звукам я понял, что он заглянул и на кухню. Через какое-то время вернулся.

— Больше никого.

— Проверь там. — Комаров мотнул головой в сторону бара и моего кабинета. Последний находился между кухней и баром, с двумя дверьми, расположенными одна против другой, более напоминая широкий коридор, чем комнату.

Я продолжал смотреть на Комарова, но подобрался, готовый прыгнуть на него, если Джордж крикнул бы, что нашел Каролину. Но он не крикнул. Вернулся и доложил, что мы одни.

— Где твоя подруга? — спросил Комаров.

— В Лондоне.

— Где в Лондоне?

— У ее сестры. В Финчли.

Ответ, похоже, его устроил, и он махнул пистолетом в сторону обеденного зала:

— Туда.

Мне пришлось обойти тело Ричарда. Я посмотрел на его спину. Выходного отверстия не было. Пуля из тела не вышла. Меняло ли это что-то для Ричарда? Разумеется, нет. Он все равно умер.

Я шел впереди Комарова. Он собирался убить меня выстрелом в спину. Я в этом сомневался, но для него, похоже, не имело значения, как прикончить человека — выстрелом в спину, грудь или голову. Для меня, впрочем, тоже.

— Стоять! — приказал он. Я остановился. — Отодвинь стул, вон тот, с подлокотниками. — Я протянул левую руку и отодвинул от стола указанный стул. Только тут понял, что за этот стол обычно садились Кейли со своими гостями. Задался вопросом, а заметил ли это Джордж. — Сядь спиной ко мне. — Я так и сделал.

Комаров и Джордж обошли меня, чтобы мы снова оказались лицом к лицу.

Я услышал за спиной хруст осколков стекла на полу вестибюля. Подумал, что это Каролина, но Комаров смотрел поверх меня, и на его лице не отражалась тревога. Следовательно, пришел кто-то свой.

— Ты все принес? — спросил он вновь прибывшего.

— Да. — Мужской голос. Опять хруст осколков. Шаги приблизились. — Жаль, что вам пришлось застрелить Ричарда.

Голос я узнал. Многое внезапно прояснилось.

— Свяжи его, — приказал Комаров.

Мужчина обошел меня. Он нес большую темно-синюю сумку.

— Привет, Гэри, — поздоровался я.

— Привет, шеф, — ответил он.

Следов ветрянки на лице я не заметил. Да их и быть не могло. Мне расставили западню, а я в нее угодил. Гэри не заболел ветрянкой, а Оскар, разумеется, не рылся в моих бумагах и не крал деньги. Комаров хотел, чтобы я появился в «Торбе», и правильно рассчитал, что лучший способ заставить меня вернуться — обезлюдить кухню. Сначала уволить Оскара на основе ложных обвинений Гэри, потом самому Гэри сказаться больным. Гопля, и я уже бегу сломя голову. Как барашек на закланье.

— Почему? — спросил я Гэри.

— Что — почему?

— Почему ты так поступил?

— Разумеется, ради денег. — Он улыбнулся. Не понимал, в какую попал беду, какая ему грозила опасность.

— Но я хорошо тебе платил.

— Не так хорошо, как платит он. И не только деньгами.

— Не только?

— Еще и коксом.

Я и не подозревал, что он наркоман. Обычно кухня и наркотики несовместимы. Этим, вероятно, объяснялись некоторые из его внезапных перемен настроения, также и нынешнее поведение. Наркотическая зависимость очень сильна, она обычно лишает человека здравомыслия и силы воли. При определенных обстоятельствах Гэри мог сделать что угодно, лишь бы получить очередную дозу. Вот и принадлежал Джорджу душой и телом.

Гэри достал из сумки кольцо широкой липкой ленты, примотал мою левую руку к подлокотнику стула. Комаров чуть передвинулся, чтобы Гэри не оказался между мной и пистолетом, но я не сомневался, что Комаров тут же пристрелил бы Гэри, если б такое развитие событий соответствовало его планам.

Гэри переместился к моей правой руке.

— Эй, у него под курткой пластиковый гипс.

— Курт говорил, что Уолтер, скорее всего, сломал ему руку. — Комаров подошел ближе. — А ты сломал руку Уолтеру. — «Хорошо, — подумал я, — жаль, что не сломал его чертову шею». — И ты за это заплатишь. — Внезапно Комаров улыбнулся. — Но Уолтер всегда был таким импульсивным. Вероятно, он хотел вышибить тебе мозги клюшкой для поло. — Он вновь улыбнулся. — Возможно, ты еще пожалеешь, что не вышиб. — Я похолодел, весь покрылся потом, но тем не менее улыбнулся в ответ.

Гэри липкой лентой примотал гипс к другому подлокотнику стула. Потом точно так же соединил мои лодыжки с ножками кресла. Меня обездвижили, словно индейку, перед тем как взрезать ей горло. Потом Гэри достал из сумки что-то еще, напоминающее замазку, мягкую белую замазку. Замазка эта находилась в длинном пластиковом мешочке, прямо-таки белый колбасный батон. Я похолодел еще сильнее: Гэри достал из сумки пару фунтов пластиковой взрывчатки.

Белую колбасу он прикрепил к стулу между моими ногами. Господи! Только не мои ноги. Ноги Мэри-Лу, точнее их отсутствие, продолжали преследовать меня по ночам. Только теперь мне предстояло пережить мой кошмар наяву. Из сумки появилась металлическая трубка размером с сигарету, которую Гэри очень осторожно воткнул в мягкую белую взрывчатку, как вставляют пластинку шоколада в сбитые сливки. Из верхней части трубки выходили два коротких проводка, соединенных с маленькой черной коробочкой. Дистанционно управляемый детонатор, заключил я. Теперь меня бросило в жар, пота явно прибавилось. Комаров наслаждался моим страхом. И я действительно насмерть перепугался, осознав, что мне предстоит умереть, и надеяться я мог лишь на то, что смерть будет быстрой и безболезненной, а не долгой и мучительной. Мог я не сказать ему, где оставил этот чертов металлический шар? Мог умереть, не выдав эту тайну? Удалось бы мне обезопасить моих близких, что бы со мной ни сделали? Эти самые вопросы более пятидесяти лет тому назад задавали себе схваченные гестапо разведчики и бойцы Сопротивления. Ни я, ни они не знали ответа, пока не наступал момент истины.

— Где он? — спросил Комаров.

— Где — кто? — переспросил я.

— Мистер Мортон, — он обращался ко мне, словно мы сидели на совещании совета директоров, — давайте не будем терять времени. Мы оба знаем, о чем речь.

— Я оставил его у миссис Шуман.

Джорджу стало как-то не по себе.

— А у меня несколько другие сведения, — покачал головой Комаров. — Миссис Шуман дала тебе две эти вещицы. Одну удалось вернуть, вторую — нет. — Он обошел меня сзади. — Миссис Шуман вообще не следовало держать их в своем доме. Все они теперь изъяты, за исключением одной. — Он вновь оказался передо мной. — И ты скажешь мне, где она, рано или поздно. — Опять улыбнулся. Ему все это очень даже нравилось. Мне — нет.

Из кухни донесся какой-то звук. Не так чтобы громкий, но отчетливый. Словно металлическая ложка упала на пол. «Должно быть, Каролина», — подумал я.

— Неужели ты ничего не можешь сделать как следует? — бросил Комаров Джорджу Кейли. Голос переполняло раздражение. — Следи за ним. — Он указал на меня. — Если дернется, прострели ему ступню. Только не попади во взрывчатку, а не то мы все умрем. — Перевел взгляд на Гэри. — Ты пойдешь со мной.

Комаров и Гэри прошли на кухню через дверь, которой обычно пользовались мои официанты, а не хладнокровный убийца. Мне оставалось только молиться, чтобы они не нашли Каролину.

Стоявший передо мной Джордж явно нервничал.

— Как вы могли влезть в это дело? — спросил я его.

— Заткнись! — фыркнул он, но я его реплику пропустил мимо ушей.

— Почему вы отравили всех гостей на обеде?

— Заткнись! — повторил он, но я опять его не послушал.

— Так вот почему вы не пришли в субботу на скачки.

— Я же сказал, заткнись!

— Это Гэри бросил фасоль в соус? — не унимался я. Он промолчал. — Глупое, между прочим, решение. Не будь отравления, я бы и не дергался. Не стал бы задавать вопросы. — Подумал: «И не сидел бы здесь, связанный, на пороге смерти».

— Зря ты их начал задавать. — Тут я понял, что задел его за живое.

— У вас, значит, неприятности? С боссом? — Я посыпал соль на рану. Он молчал, а я продолжил наступление: — Вы напортачили, не так ли? Джордж оказался не таким умником?

— Заткнись! — Он замахнулся на меня пистолетом. — Заткнись!

— А что думает Эмма? Она знает, чем вы занимаетесь?

Он повернулся и направился к двери, за которой исчезли Гэри и Комаров. Надеялся на подкрепление, потому что я начал доставать его.

— Это Эмма нарубила для вас фасолины?

— Какая чушь. — Он вернулся ко мне. — Фасоль предназначалась только для того, чтобы отравить ее.

— Чтобы отравить Эмму? — в изумлении переспросил я.

— Эмма настаивала на том, что мы должны пойти в эту чертову ложу. Я не мог ее отговорить. Она и Элизабет Дженнингс готовились к этому ленчу с того самого момента, как нас туда пригласили. Я же не мог сказать ей, почему мы не можем пойти. Так?

— Вот вы и отравили обед, чтобы она не пошла на ленч?

— Да. От этого чертова Гэри требовалось подсыпать фасоли только Эмме и Дженнингсам, а этот идиот отравил всех. Даже меня, мерзавец.

— Хорошо. Это послужит вам уроком. — Я сказал ему то самое, что услышал от Каролины.

Гэри я понимал: проще отравить весь обед, чем три тарелки, которые потом каким-то образом должны были попасть к определенным людям. Ему пришлось бы договариваться с кем-то из официантов. Опять же, массовое отравление позволяло ему самому в субботу не приходить на ипподром, чтобы помогать готовить ленч.

— Но Элизабет Дженнингс все равно пришла на скачки, — напомнил я Джорджу. — Почему?

— Я понятия не имел, что у нее аллергия к грибам. Элизабет ела курицу без соуса. Я очень об этом сожалел.

«Очень, но не настолько, чтобы не прийти на похороны Элизабет, — подумал я. — Не настолько, чтобы не принести Нейлу Дженнингсу соболезнования у церкви».

— Тебе следовало спустить все на тормозах. — Он впервые встретился со мной взглядом.

— Что спустить на тормозах?

— Очень уж ты рвался выяснить, кто отравил обед.

— Разумеется, рвался.

— А я не мог этого допустить.

Я уставился на него.

— Так это вы пытались меня убить?

— Я только нанимал людей, — ответил Джордж. И угрызений совести в его голосе не слышалось.

Мне нравился Джордж. Всегда видел в нем друга, и тем не менее он дважды пытался отправить меня на тот свет. Его стараниями сначала мой автомобиль превратился в груду покореженного металла, потом он сжег мой дом и все мои вещи, а теперь стоял передо мной с пистолетом в руке и вновь думал об убийстве. На прошлой неделе я сказал Дороти Шуман, что многих людей убивают друзья. Но никак не ожидал, что жизнь наглядно продемонстрирует мне справедливость моих слов.

— Но получилось у вас не очень, не правда ли? — Я опять принялся злить его. — Готов спорить, Комарову ваши неудачи не понравились. Вы не смогли убить даже деревенского повара. Или вы ничего не можете сделать как следует? — Я чуть перефразировал слова Комарова.

— Заткнись! — в который уж раз крикнул Джордж. От злости он буквально выпрыгивал из штанов. — Это у чертова Гэри руки растут из жопы!

— Так это Гэри пытался меня убить?

Он не потрудился ответить, подошел к двери на кухню, заглянул в круглое окно.

— Почему Комаров взорвал ложу? — спросил я, сменив тему.

— Я тебе сказал, заткнись! — Джордж махнул в мою сторону пистолетом.

— Он хотел убить Ролфа Шумана? — настаивал я.

— Заткнешься ты или нет? — Он подошел ко мне, наставил пистолет мне в голову с расстояния в каких-то двенадцать дюймов.

Я продолжал гнуть свое. Возможно, выйдя из себя, он бы мог убить меня быстро, безо всяких мучений.

— Почему взорвали ложу? Это какой-то перебор. Почему он не застрелил одного Шумана, если уж хотел его убить? Тихо и без свидетелей, на какой-нибудь темной улочке в Висконсине?

— Комаров не любит по-тихому, — ответил Джордж. — Нужно показать, кто в доме хозяин, вот что он сказал. Показать всем, что он настроен серьезно. Шуман крал у него, а воров Комаров не выносит. И хотел, чтобы все это уяснили. — Джордж определенно повторял те самые слова, которые сказал ему Комаров.

«Странная логика, — подумал я. — Шуман оказался вором, вот Комаров и попытался его убить, но при этом он убил девятнадцать невинных человек, в том числе очаровательную Луизу и честно исполнявшую свои обязанности Мэри-Лу, не говоря о десятках раненых». Комаров являл собой зло.

Из-за двери на кухню донесся крик, потом выстрел. Я насмерть перепугался. Молил бога, чтобы стреляли не в Каролину.

Джордж попятился от меня, вновь заглянул в круглое окно в двери. Прогремел второй выстрел, третий, раздались крики. Оставалось только сожалеть, что соседей у нас нет. Иначе кто-нибудь услышал бы выстрелы и вызвал полицию.

Вернулся Комаров.

— Снаружи кто-то есть. Думаю, если я их не убил, то ранил. Иди и прикончи их. Я послал туда и Гэри, так что смотри не подстрели его. — Джордж, похоже, колебался. — Джордж, поторопись!

Джордж вышел за дверь, всем своим видом показывая, что идти ему ужасно не хочется. В охоте на людей с пистолетом и в темноте он был явно не силен. Но ему следовало хорошенько подумать, прежде чем связываться с такими, как Комаров.

— Зачем вам нужен этот шарик? — спросил я Комарова. — У вас же их сотни.

— Зачем мне нужны сотни? — спросил он. В голосе послышалось любопытство. Ему хотелось выяснить, что мне известно. Следовало мне ему сказать? Имело это значение?

— Чтобы закладывать в лошадей, — выложил я.

Мои слова произвели ошеломляющий эффект.

Он побледнел как полотно, его рука дрогнула.

— Кто об этом знает? — Он даже возвысил голос.

— Все, — ответил я. — Я рассказал полиции.

Я не ожидал, что мои слова спасут меня, совсем наоборот. Просто надеялся, что смерть будет быстрой.

— Ты поступил безответственно. — Голос стал обычным. — За это ты умрешь. — Я и так знал, что умру. Ничего не изменилось.

Он начал обходить меня. «Хорошо, — подумал я, — он выстрелит мне в затылок. Я ничего не увижу и не почувствую. Просто… уйду».

И когда Комаров уже обошел мое плечо, Каролина вошла в распахнутую дверь и ударила его в лицо своим альтом. Со всего размаха, держа обеими руками за гриф. Удар был такой силы, что от бедного альта остались рожки да ножки. Гриф сломался, корпус разлетелся в щепки, но, что было для меня главным, Комаров повалился на пол. Каролина сама была на грани обморока. По щекам катились слезы.

— Быстро! — крикнул я ей. — Возьми нож! — Она посмотрела на меня. — В том буфете. В верхнем левом ящике. — Она направилась к буфету, вернулась с острым ножом для резки стейков. Посетителям я их обычно не давал, полагал, такой нож — признание, что стейк может быть жестким, но несколько на всякий случай держал под рукой. И слава богу. Однако даже ножом разрезать намотанную в несколько слоев клейкую ленту оказалось нелегко. Каролина все-таки справилась, от отчаяния и ужаса, боясь, что Комаров может очнуться в любую секунду.

Едва моя левая рука освободилась, я сказал Каролине:

— Быстро возьми у него пистолет и дай мне.

Падая, Комаров не выпустил пистолет из руки.

Каролина наклонилась и выхватила его из пальцев убийцы, когда тот уже начал приходить в себя. Отдала пистолет мне, выдавила из себя улыбку, вновь принялась резать клейкую ленту, теперь освобождая правую руку. И тут я вспомнил про взрывчатку. Где пульт дистанционного управления? У Комарова в кармане?

Каролина принялась за мои ноги, но дело шло крайне медленно. Комаров очнулся и наблюдал за происходящим. Кровь текла из носа на рот, подбородок, стекала по шее. Он поднес руку к лицу и поморщился. Думаю, Каролина сломала ему нос.

— Ни с места, — приказал я, нацелив на него пистолет.

Он приподнялся на левом локте и сунул правую руку в карман.

— Держите руки так, чтобы я мог их видеть.

Он вытащил руку из кармана, и я заметил в ней маленькую плоскую черную коробочку с красной кнопкой по центру. «Боже, — подумал я, — мои ноги! Неужели он нажмет на кнопку? Но ведь он погибнет и сам. Застрелить мне его? Если я выстрелю, успеет он нажать на кнопку? Нажмет, если не выстрелю?»

Я наблюдал за ним и видел, что он просчитывает варианты. Если я действительно сообщил в полицию, его империя рушилась. Он, конечно, мог попытаться сбежать в Россию или Южную Америку, но вдруг ему уже перекрыли пути отхода? А это означало, что его ждет пожизненное заключение. Организаторы таких взрывов, как на ипподроме Ньюмаркета, не могли рассчитывать на досрочное освобождение.

И внезапно я почувствовал, что он намерен сделать: взорвать нас всех и поставить жирную точку.

Я наклонился, опустил руку и за провода выдернул детонатор из пластиковой взрывчатки. Зашвырнул его через обеденный зал. Комаров нажал на красную кнопку, но слишком поздно. Детонатор взорвался в воздухе, никому не причинив вреда. Словно из бутылки шампанского вылетела пробка.

Поняв, что просчитался, Комаров пришел в ярость. Начал подниматься с пола.

— Оставайтесь на месте, — повторил я. Мои слова он проигнорировал, встал на колени. — Я буду стрелять. — Но он продолжал подниматься.

Вот я и выстрелил.

Удивился, как это легко. Направил на него пистолет и нажал на спусковой крючок. И выстрел прозвучал не так громко, как я ожидал: обеденный зал размерами значительно превосходил вестибюль, где Комаров застрелил Ричарда.

Пуля попала ему в правую ногу, повыше колена. Я не целился именно в ногу. Я — правша, но из-за гипса пришлось стрелять с левой руки. Просто нацелил пистолет ему в пупок и выстрелил. Если б целил в ногу, скорее всего, промахнулся бы. Комаров выронил дистанционный пульт управления, двумя руками схватился за рану и вновь повалился на пол. Из ноги текла кровь, и я задался вопросом: а не повреждена ли артерия? Сам Комаров меня особо не волновал, но он пачкал дорогой ковер обеденного зала.[44] Я подумал, не выстрелить ли в него еще раз, уже в голову, чтобы остановить кровотечение. Слишком много вытекало крови, алой, насыщенной кислородом крови. Потом решил, пусть течет. В конце концов, лилась не невинная кровь, а ковер я мог и заменить.

Каролина стояла на коленях справа от меня. Она наконец-то справилась с липкой лентой. Я поднялся, отодвинул стул, шагнул к ней, держа под контролем и Комарова, и дверь на кухню. Помнил о Джордже Кейли и Гэри. Каролина держала в руках разбитый альт и рыдала. Только четыре струны связывали воедино верхнюю часть грифа с колышками для натяжки струн и корпуса. Нижняя часть грифа отвалилась, корпус в том месте, где соприкоснулся с лицом Комарова, превратился в месиво щепок. Повреждения альта показывали, с какой силой Каролина наносила этот удар. Оставалось только удивляться, что Комаров так быстро пришел в себя.

— Будь осторожна, дорогая моя, — предупредил я ее. — Еще двое где-то здесь. Я собираюсь их найти, а ты иди в мой кабинет и вызови полицию.

— Что я им скажу? — Она пребывала в шоке.

— Скажи, что убили человека. И убийца еще здесь. Тогда они приедут быстро.

Каролина ушла, прижимая к груди останки альта.

Комаров пытался подняться. Кровотечение заметно уменьшилось, и я подумал, не всадить ли в него вторую пулю. Но ограничился тем, что схватил за шиворот и толкнул к двери на кухню, приставив пистолет к затылку. Если бы Джордж Кейли попытался меня застрелить, то пуля попала бы в его босса. Но кухню я нашел пустой. Джордж и Гэри по-прежнему обыскивали окружающую ресторан территорию.

Я повел Комарова через кухню, с силой впечатал в стену рядом со стальной дверью в холодильную камеру. Двинул коленом по раненой ноге, и он застонал. Мне это понравилось, и я двинул его вновь.

Повернул рычаг-ручку и распахнул дверь, затем толкнул Комарова в спину, и он распластался на деревянном полу. Площадь холодильной камеры составляла десять квадратных футов, высота — семь, вдоль стен тянулись четыре полки из нержавеющей стали для продуктов. Стоила она целое состояние, но отрабатывала каждый вложенный в нее пенс. Я захлопнул дверь. В камере имелся такой же рычаг-ручка, чтобы открывать дверь изнутри, но снаружи ушки позволяли закрыть ее на висячий замок. Замка у меня не было, поэтому я вставил в дырки ушек вертел для приготовления кебаба, таким образом отрезав Комарова от окружающего мира.

Прошел в кабинет и увидел, что Каролина, дрожа всем телом, стоит у стола. Она рыдала, но тихо, без истерических воплей. Я прижал ее к себе, поцеловал в шею.

— Сядь и подожди здесь. — Я усадил ее за стол. — Мне нужно найти остальных. Ты позвонила в полицию? — Она кивнула.

Я вернулся на кухню и услышал, как Джордж Кейли зовет Гэри. Вытащил шомпол, осторожно открыл дверь в холодильную камеру. Комаров сидел на полу, привалившись спиной к нижней полке. Посмотрел на меня, но сломанный нос, рана в ноге и потеря крови лишили его боевого духа.

Я услышал, как Джордж через посудомоечный закуток идет на кухню. Услышал и Комаров.

— Джордж, — попытался крикнуть он, но с губ сорвался только хрип.

Я распахнул дверь в холодильную камеру и спрятался за ней. Почувствовал — не увидел, как Джордж пересек кухню и подошел к камере. Заметил Комарова, шагнул в нее, и я тут же захлопнул дверь. Быстро вставил шомпол в дырки ушек.

Услышал, как Джордж поворачивает рычаг, пытаясь открыть дверь, но шомпол надежно удерживал ее на месте. Он выстрелил, но пистолетная пуля, конечно же, не могла пробить три слоя изоляции и две стальные пластины, изнутри и снаружи.

Так что остался только Гэри.

Мне потребовалось время, чтобы найти его. Он привалился к одному из деревьев на дальней стороне автостоянки. Мне он никаких хлопот не доставил. Собственно, уже никому не мог доставить хлопот, кроме гробовщика. Из его груди торчала ручка рыбного филетира, а все восемь дюймов тонкого, острого лезвия находились в груди. Крови практически не было, только узенькая струйка стекла из уголка рта. Нож пронзил сердце, и, вероятно, биться оно прекратило мгновенно.

И кто это сделал? Определенно не Джордж Кейли. Ему бы сил не хватило.

Я огляделся. Значит, был кто-то еще.

Внезапно из ресторана донесся крик Каролины, и я вихрем пересек автомобильную стоянку, через посудомоечный закуток влетел на кухню, метнулся к кабинету. Каролина, широко раскрыв глаза, стояла посреди комнаты, и не одна.

Перед ней застыл Яцек, тоже в крови. Большие капли падали с пальцев левой руки на деревянный пол, образовав у ноги ярко-красную лужу. «Неужто, — подумал я, — кровопролитие никогда не закончится?» Я поднял пистолет, но напрасно. Прежде чем успел произнести хоть слово, Яцек упал на колени и медленно повалился на пол, застыл на спине. Ему прострелили левое плечо.

Яцек, человек, которому я не доверял, кухонный рабочий, на деле оказался хорошим парнем и, несомненно, спас мне жизнь.

Полиция в конце концов прибыла. И «Скорая помощь». Позвонить Каролина позвонила, но пребывала в таком шоке, что не смогла связать двух слов. Дежурный определил, с какого номера сделан звонок, и направил в «Торбу» патрульный автомобиль и машину «Скорой помощи».

Сначала Яцека, потом Каролину увезли в больницу. Медики заверили меня, что с ними все будет в порядке, но эту ночь и Яцек, и Каролина проведут в больнице. Каролина никак не могла прийти в себя от шока и, похоже, второй раз упускала возможность побывать в отеле «Бедфорд лодж».

Полицейские, приехавшие на первом патрульном автомобиле, не знали, что и делать, вот почему даже не подходили к двери холодильной камеры, а в ожидании подкрепления растягивали вокруг ресторана бело-синюю ленту с повторяющейся надписью: «ПОЛИЦИЯ — ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН».

Я попытался уехать в «Скорой помощи» с Каролиной, но меня остановил полисмен, сказав, что я должен остаться в ресторане и дать показания.

Так что я прошел в вестибюль, где на каменных плитках, лицом вниз, лежал Ричард. Ногой отодвинул часть осколков, опустился рядом с ним на колени. Не сомневался, что он умер, но на всякий случай пощупал пульс на запястье левой руки. Пульса не было, а кожа уже похолодела. Как такое могло случиться с моим метрдотелем? Какое-то время я постоял на коленях, положив руку ему на плечо, словно мог утешить в смерти, а потом подошел полицейский и попросил отойти от трупа.

Наконец прибыло подкрепление: детективы в штатском, группа спецназа и армейские саперы. Понятное дело, никто из них не стремился открыть дверь в холодильную камеру. Потому что внутри находился человек с заряженным пистолетом. Они решили подержать преступников там, чтобы они охладились в прямом смысле слова. Три градуса тепла — не слишком комфортная температура без пальто, перчаток и шляпы. А поскольку дело происходило погожим днем в конце мая, Петр Комаров и Джордж Кейли пришли в ресторан в рубашках с короткими рукавами. Но я совершенно не переживал из-за этого.

Один из детективов допросил меня, и я попытался объяснить, что произошло. Получилось сложно, да и его больше занимали мысли о преступниках в холодильной камере. Он сказал мне, что меня допросят позже, в полицейском участке. Я зевнул, надеясь, что произойдет это утром.

Перед тем как разобраться со взрывчаткой, саперы потребовали, чтобы и я, и полиция покинули ресторан. Так что какое-то время я сидел на пластиковом стуле на автомобильной стоянке. Один из медиков подошел, накинул мне на плечи красное одеяло, спросил, как я себя чувствую.

— Все отлично, — ответил я и вспомнил другой случай, когда мне накидывали на плечи красное одеяло: на ипподроме Ньюмаркета в день взрыва. Но теперь действительно все было отлично. Кошмар закончился.

Эпилог

Шестью месяцами позже я открыл «У Максимилиана» — великолепный ресторан в южной части Беркли-сквер в Мейфэре, где в основном подавали блюда французской кухни с тонким английским влиянием.

Открытие стало грандиозным событием, собравшим множество гостей. В одном углу обеденного зала даже играл струнный квартет. Я частенько поглядывал на его участниц, четырех элегантных молодых женщин в черных платьях. Особо мое внимание привлекала альтистка. С длинными, до плеч, забранными в конский хвост волосами, синими глазами, высокими скулами, тонким носом, широким ртом, волевым подбородком. На ее левой руке сверкали бриллианты обручального кольца. Я подарил его ей, встав на колено в кухне, перед прибытием первого гостя.

— Я-то всегда думал, что твое имя Максуэлл, а не Максимилиан! — громыхнуло у моего уха. Подошел Бернард Симс. — Слышал, ты решил превратить истицу в жену. — Он покачал головой, улыбнулся.

— Виновен, — ответил я, не в силах сдержать улыбку.

Все обвинения по статье семь Закона о качестве пищевой продукции от 1990 года с меня сняли, по гражданскому иску об отравлении мы решили все проблемы во внесудебном порядке. Истица сочла, что обвиняемый с ней полностью рассчитался.

Агент Каролины попытался потребовать свои пятнадцать процентов, но Бернард объяснил ему, что он имеет право на пятнадцать процентов ее заработка, а в данном случае компенсацию истица получила не в денежной форме. Агенту, конечно, такой расклад не понравился, но, опять же, у Каролины возникли бы немалые сложности, попытайся она играть на 85 % альта, сработанного в 1869 году Стефано Скарампеллой.

Детектив-инспектор Тернер в конце концов мне отзвонился и, едва я сказал, что знаю, кто взорвал бомбу на ипподроме, тут же примчался в Ньюмаркет. А после этого постоянно сообщал мне о ходе процесса. Комаров оправился от ранения в ногу и от переохлаждения в холодильной камере, после чего ему предъявили обвинение в двадцати убийствах, включая Ричарда, моего метрдотеля, которого мне теперь так недоставало. Ожидалось, что в скором времени ему предъявят обвинения в организации преступной группы и контрабанде наркотиков. Джорджа Кейли тоже обвинили в убийстве Ричарда, хотя Тернер полагал, что осудят Кейли только за пособничество убийствам, поскольку Джордж пел как соловей, чтобы остаться на свободе или хотя бы получить небольшой срок. Проведя обыск в доме Кейли, полиция обнаружила коробки с металлическими шарами. А в квартире Гэри удалось найти некий серебряный брелок вместе с ключом от парадной двери моего сгоревшего дома. Многие подробности публиковались в газетах, наиболее полной информацией могла похвастаться Клер Хардинг из «Кембридж ивнинг ньюс».

Как я и ожидал, Джордж Кейли работал на Комарова в Англии, точно так же, как Ролф Шуман в Соединенных Штатах. Джордж был официальным представителем «Хос импортс, лтд» в «Таттерсоллс», аукционном доме, торгующем лошадьми в Ньюмаркете, и возглавлял «Восточный английский поло-клаб».

Как и Ролф Шуман, Джордж принимал активное участие в торговле наркотиками, на постоянной основе обеспечивая некоторых крупных оптовиков партиями высококачественного кокаина. Кокаин делился на более мелкие партии, его разбавляли сахарной пудрой, витамином С и содой, затем он попадал к уличным торговцам. По той же цепочке, только в противоположном направлении, шли деньги. Ролф действительно крал чуть ли не половину прибыли от продажи наркотиков, чтобы удерживать на плаву свой завод. И через три месяца после взрыва в Ньюмаркете завод закрылся, что наверняка не обрадовало ту даму в Делафилде, которая торговала расшитыми подушками.

В отличие от Ролфа Джордж, похоже, хранил верность Комарову, во всяком случае, пока его не арестовали и не обвинили в убийстве.

В результате информации, полученной от Джорджа, полиция нанесла неожиданные визиты нескольким наркобаронам, и теперь они ожидали суда в одной из тюрем Ее Величества. Ниточки потянулись и в другие страны, прибавив работы тамошним детективам. И я полагал, что спрос на лошадей в Южной Америке разом сильно уменьшился.

Тем временем Курта и Уолтера навестили сотрудники Управления шерифа Делафилда, подозревая их в нападении на дом миссис Дороти Шуман. Уолтер, всегда такой импульсивный, похоже, попытался ударить одного из помощников шерифа клюшкой для поло, за что его и пристрелили. Меня это нисколько не огорчило.

…Я стоял у бара и оглядывал мои новые владения. Марк Уинсам сдержал свое слово, но, думаю, ему пришлось выписать чек на сумму, которая превышала первоначально оговоренную. Деньги мы потратили не зря. Глазам посетителей открывались акры стекла и лес берез, тогда как на кухне царствовала нержавеющая сталь. Столиков было в два раза больше, чем в «Торбе», но я не сомневался, что мы сумеем обслужить всех гостей, благо в мегаполисе период от заказа до появления обеда на столе увеличивался в сравнении с маленьким городком.

Несмотря на открытие лондонского ресторана, я решил не закрывать ресторан в Ньюмаркете. Я провел с Карлом разъяснительную работу на предмет контактов с людьми и назначил шеф-поваром «Торбы», где под его началом теперь трудились трое поваров, в том числе и Оскар, который принял наши извинения, получил разовую компенсацию и должность заместителя Карла. Рей и Джин решили поискать работу где-то еще, но желающих занять их место в застеленном новым ковром обеденном зале хватало. Не остался и Яцек.

Насчет его я оказался прав. Он действительно мог не только мыть кухонную утварь. Прибыв из Чешской республики, он практически не знал английского, вот почему в агентстве по найму его определили на самую неквалифицированную работу. Но Яцек доказал, что квалификация у него есть, и очень высокая. На родине он не оттирал кастрюли и сковородки, а пользовался ими. И в «Торбе» не остался потому, что стал моим помощником, поваром в лондонском ресторане. Никогда не знаешь, когда тебе может понадобиться телохранитель. В новом статусе он смог перевезти в Англию жену и дочку.

Я почувствовал, как чья-то рука коснулась моего рукава, и повернулся. Рядом стояла Салли. Она и Тоби с радостью откликнулись на мое приглашение принять участие в открытии ресторана и привезли с собой мою мать.

— Это потрясающе, Макс. — Салли искренне улыбнулась. — Абсолютно потрясающе.

— Спасибо. — Я наклонился и поцеловал ее в щеку.

За последние шесть месяцев я виделся с Тоби и Салли чаще, чем за шесть прошлых лет. Несколько раз они приглашали нас с Каролиной провести у них день-другой, и мне это нравилось, поскольку родительский дом по-прежнему оставался мне домом, тем более что никакого другого у меня больше и не было. Я привык к походному образу жизни, держа вещи в чемодане. Стены моего дома срыли бульдозером, потому что воздействие высокой температуры значительно уменьшило их прочность, и оставлять их было опасно. Теперь участок земли, на котором стоял мой коттедж, вместе с разрешением на новое строительство выставили на продажу, как мне представлялось, по нереально высокой цене. Но мой риелтор не сомневался, что его обязательно купят, и в самом скором времени.

За прошедшие месяцы, находясь в Ньюмаркете, я жил у Карла, за исключением тех дней, когда к нему приезжали жена и дочери, что случалось все чаще и чаще. В этих случаях я снимал номер в «Бедфорд лодж», где наконец-то удалось провести ночь и Каролине, после того как ее выписали из больницы.

Моим временным адресом в Лондоне стала полуподвальная квартира на Тэмуорт-стрит, где полиция обнаружила два миниатюрных подслушивающих устройства, одно под раковиной, второе — в темных глубинах аптечного шкафчика.

Каролине не удалось дать сольный концерт в «Кадогэн-Холл», и она окончательно потеряла альт, останки которого мы привезли к лучшему мастеру-реставратору. Он качал головой, осматривая альт, а потом заявил, что восстановлению инструмент не подлежит. То есть он мог вернуть прежнюю форму корпусу и грифу, но не звучание. Какие-то части альта остались на полу «Торбы» и благополучно исчезли. Мастер мог их заменить, но такая замена негативно сказалась бы на том же звучании. В итоге мы увезли альт с собой и положили на полку как постоянное напоминание о принесенной Каролиной жертве.

Каролина сама быстро пришла в себя и даже уговорила директоров оркестра включить концерт Бенджамина Бриттена для альта и скрипки, произведение, которое она не смогла исполнить в «Кадогэн-Холл», в программу летнего выступления оркестра в Сент-Джеймсском парке. Тот июньский вечер выдался на удивление теплым, а ее талант просто заворожил меня.

Я вновь нашел ее взглядом и улыбнулся. Она улыбнулась мне. Мисс Каролина Эстон, альтистка, моя невеста и спасительница.

Яцек и Каролина вновь подарили мне жизнь. Я словно родился заново, когда уже не сомневался в близости смерти. В ту знаменательную ночь, когда я сидел, ожидая, пока саперы унесут взрывчатку из «Торбы», я дал себе слово взять жизнь за рога и уже не отпускать их.

Вот с того самого момента и стараюсь наслаждаться жизнью сполна, не тратя попусту ни одного отведенного мне на этом свете мгновения.

Примечания

1

Город Ньюмаркет и знаменитый ипподром находятся в 60 милях от Лондона. (Здесь и далее примечания переводчика.).

2

«2000 гиней» — один из пяти главных призов для трёхлетних лошадей в английских гладких скачках. Разыгрывается на ипподроме в Ньюмаркете с 1809 г. на дистанции в 1609 м.

3

Торба — холщовая сумка для индивидуального кормления лошади, когда она находится не в конюшне.

4

Город Ньюмаркет и ипподром расположены на границе графств Суффолк и Кембриджшир.

5

Стипль-чез (стипл-чейз) — скачки с препятствиями.

6

«Гранд нэшнл» — крупнейшие скачки с препятствиями, проводятся ежегодно весной на ипподроме Эйнтри близ Ливерпуля (дистанция четыре с половиной мили).

7

«Мишлен» — самый авторитетный ресторанный справочник Европы.

8

Оплошность (фр.).

9

Главный констебль — начальник полиции графства, города. Назначается местными мировыми судьями и членами местного совета.

10

Коронер — должностное лицо при органах местного самоуправления графства или города. Разбирает дела о насильственной или внезапной смерти при сомнительных обстоятельствах.

11

Святая Этельдреда — покровительница Кембриджского университета и тех, кто страдает болезнями шеи и горла. Родилась и жила в Суффолке в VII веке.

12

«ОКСО-Тауэр» — достопримечательность Лондона, здание с характерной башенкой, построенное на южном берегу Темзы у самой воды.

13

Фулем — исторический район Лондона на северном берегу Темзы.

14

Разумеется, речь идет об английском написании: «OXO».

15

Иерусалимский артишок более известен в России как топинамбур, или земляная груша.

16

Речь идет о стихотворении Уильяма Блейка (1757–1827) «Иерусалим», или «Гимн Иерусалима», начинающемся со слов «And did those feet in ancient time». На русский язык это стихотворение переводилось многократно. Выше первая строка приведена в переводе С. Маршака. В 1916 г. стихотворение положил на музыку Губерт Пэрри (1848–1918), и песня стала неофициальным гимном Англии. Считается самой патриотической песней этой страны.

17

Королевский фестивальный зал — концертный зал в Лондоне на южном берегу Темзы, рассчитанный на 3400 мест. Построен в 1948–1951 гг. для выставки «Фестиваль Британии».

18

«Клариджес» — одна из самых известных гостиниц высшего класса в районе Мейфэр.

19

В русском языке, увы, теряются нюансы. Скрипка и альт на английском звучат, как violin и viola, то есть практически одинаково.

20

Хендрикс Джимми (1942–1970; настоящее имя Джеймс Маршал Хендрикс) — американский рок-музыкант, считался лучшим гитаристом рок-н-ролла, отличался невероятной экстравагантностью исполнения.

21

Пиццикато — прием извлечения звука щипком на струнном смычковом инструменте.

22

Фраза принадлежит английскому драматургу Джорджу Лилло (1693–1739).

23

Королевский музыкальный колледж основан в 1883 г. Находится в Лондоне.

24

В английском языке местоимения «вы» и «ты» обозначаются одним словом — «you», и это очень удобно. При переводе на русский приходится интуитивно искать момент перехода с «вы» на «ты».

25

Барристер — адвокат, имеющий право выступать в высших судах.

26

Специальная служба — отдел департамента уголовного розыска, осуществляющий функции политической полиции, в том числе охраняющий членов королевского семейства, английских и иностранных государственных деятелей.

27

ОВП — особо важная(ые) персона(ы).

28

Столичная полиция — официальное название полиции Лондона, за исключением Сити, имеющего собственную полицию.

29

Герой романа — англичанин и поиск ведет на английском. Моя попытка набрать в Гугле «Pyotr Komarov» дала 41 300 ссылок, тогда как Петр Комаров — 673 000.

30

Херлингемская ассоциация поло («Херлингем-клаб») — лондонский аристократический спортивный клуб, первоначально (1869 г.) созданный для игроков в поло. Сейчас в клубе играют в теннис, сквош, крикет.

31

«Криолло» — порода, выведенная селекцией одичавших лошадей аргентинских пампасов.

32

Ладонь — мера длины, равная 4 дюймам, или 10 см. Сейчас используется только для измерения роста лошадей (пони).

33

Охотничий шлем — шерстяная шапка с козырьком спереди и сзади. Такую носил Шерлок Холмс.

34

Английский композитор Эдуард Элгар родился 2 июня 1857 г.

35

Лондонский блиц — ночные налеты немецко-фашистской авиации в 1940–1941 гг.

36

Женская королевская добровольная служба — благотворительная организация, во время Второй мировой войны участвовала в противовоздушной обороне. В мирное время оказывает помощь населению в случае стихийных бедствий и т. п. Создана в 1938 г. как Женская добровольная служба. С 1966 г. в название добавилось слово «королевская».

37

Макс говорит: «Сап I come again?» Каролина предпочла истолковать его слова, как: «Могу я снова войти?»

38

Центр Джона Хэнкока — стоэтажный небоскреб на Мичиган-авеню в г. Чикаго. Назван в честь Джона Хэнкока (1737–1793), одного из отцов-основателей американского государства, который первый подписал Декларацию независимости.

39

И ты, Брут? (лат.).

40

Торки — приморский курорт с минеральными водами в графстве Девоншир.

41

Общество юристов — профессиональный союз, имеет свой клуб, может привлекать своих членов к ответственности за нарушение профессиональной этики, исключать из числа адвокатов.

42

Мерин — кастрированный жеребец.

43

1 пинта = 0,57 л.

44

Авторы, возможно, подтрунивают над знаменитым афоризмом Альфреда Хичкока: «В хорошем „ужастике“ убийца держит в руке отрубленную голову, в плохом — с головы капает кровь и пачкает ковер».

Content

Дик Фрэнсис, Феликс Фрэнсис
Ноздря в ноздрю

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог

Примечания