Собко Вадим Николаевич

Избранные произведения в 2-х томах. Том 1

Авторизованный перевод с украинского

Вступительная статья М. ЛОГВИНЕНКО

Оформление художника А. РЕМЕННИКА

ВАДИМ СОБКО И ЕГО КНИГИ

Характерная примета нашего времени: в гости к героям «подземных горизонтов», горнякам шахты имени Димитрова на Донетчине, приехал автор романа «Нагольный кряж», бывший шахтёр, известный украинский писатель Вадим Собко. Разговор шёл страстный, заинтересованный: в книгах писателя рассказывается о героизме шахтёров в период Великой Отечественной войны, об их трудовом подвиге по восстановлению разрушенных фашистами шахт.

Встречи с рабочими, прототипами многих его романов, были для Вадима Собко творческой и душевной необходимостью — с тех самых первых послевоенных дней, когда молодой писатель задумал большой цикл романов под девизом «Его величество рабочий класс». Свой замысел он последовательно осуществлял поистине в подвижническом труде.

Когда читаешь сегодня произведения В. Собко прошлых лет, сравниваешь их с последующими, ясно видишь художественную эволюцию становления писателя. Он не шёл гладкой дорогой, преодолевал трудности в поисках себя, своего стиля в литературе. И уже то, что критика почти постоянно «держала» его книги в поле своего зрения, было симптоматично: на глазах читателя совершенствовался он как представитель строго реалистического теневая украинской прозы. На подступах к большим темам и характерам его прозу органично обогащают элементы психологизма и лиризма.

По единодушному признанию украинской критики, В. Собко — один из видных мастеров сюжета в современной литературе. Примечательно то, что в лучших своих про взведениях, не впадая во «внешнюю» занимательность рассказа, он умел подчинить движение сюжета главной задаче — созданию человеческого характера. И не случайно его произведения вызывают неизменный интерес.

Духовное формирование Вадима Николаевича Собко (род. в 1912 г. в Москве) как личности и писателя началось в тяжёлые двадцатые годы. После окончания Луганской профтехшколы он работал на шахтах Донбасса, участвовал в строительстве Харьковского тракторного завода. Учился в Киевском университете, мечтав о мирной журналистской профессии. Но судьба распорядилась иначе: в 1939 году красноармеец Вадим Собко принимал участие в освобождении Западкой Украины, воссоединении украинских земель в едином Советском государстве.

Вспоминая позже дни юности, Вадим Собко признавался, что сама жизнь подарила ему массу ярких фактов для размышлений, массу впечатлений и встреч, о которых неудержимо хотелось рассказать современникам, поделиться сокровенными мыслями о виденном и пережитом. И он пробует свои силы в жанре очерка. В девятнадцать лет В. Собко опубликовал в издательстве «Украинский рабочий» первую книгу очерков «Прощай, обушок», в самом названии которой прозвучал призыв как можно скорее покончить с изнурительным ручным трудом.

В эти героические годы первых пятилеток В. Собко обращается и к поэтическому слову. Он читает стихи шахтёрам, тракторостроителям на литературных вечерах. Один за другим выходят шесть сборников молодого рабочего-поэта. Стихи, на мой взгляд, стали той питательной почвой, на которой произросли впоследствии проза и драматургия писателя.

Романтика времени, классовые битвы первых послереволюционных лет, борьба с происками врагов Советской власти нашли своё яркое отражение в приключенческих романах и повестях В. Собко. С большим интересом встретили читатели его трилогию «Звёздные крылья», первые две книги которой «Гранит» и «Крейсер» вышли в свет перед войной, а третья, давшая название всей трилогии, была завершена уже в 1950 году.

Трилогия интересна не только приключенческими, порой фантастическими коллизиями, которые достигают высокого эмоционального накала, но прежде всего тем, что автору, несмотря на некоторый схематизм, свойственный прозе тех лёг, всё же удалось раскрыть характер советского человека, смело вступающего в бой с хитрым и коварным врагом.

В военные годы корреспондент газеты «Защитник Родины» В. Собко бессменно находился в действующей армии. По заданию редакции он бывал на самых тяжёлых участках фронта — в Сталинграде, Донбассе, на берегах Днепра и Вислы, на территории Германии.

Вадим Собко — один из тех писателей-фронтовиков, которые создавали художественную летопись войны. Написанные в эти грозные годы романы «Кровь Украины» (1942) и «Кавказ» (1943) находили путь к сердцам читателей, звали к мести врагу. Вместе с романом «Огонь Сталинграда» (1947) они составили военную трилогию В. Собко «Путь зари».

Эпический размах в обрисовке батальных сцен, картины сурового военного быта, психология солдата — важнейшие особенности трилогии. Её герои — рядовые, офицеры, генералы — проходят сложный героический путь от Сталинграда до Берлина. Интересен и ярко выписан образ Николая Шрама — лейтенанта в первой книге, генерала, коман-дующего армией прорыва — в третьей. И дело здесь вовсе не в ра героя. В. Собко сумел органически соединить динамику развития характера своего персонажа с внешними типическими обстоятельствами, так или иначе влияющими на его образ жизни.

Масштабность картин военных действий в трилогии перемежается с мастерски выписанными картинами тяжёлых будней строительства танкового завода в Зауралье и нового города Танкограда.

Исполнены драматизма, подчас и трагизма, эпизоды романа, посвящённые времени оккупации: почва горела под ногами захватчиков, их обжигал огонь народной ненависти.

Здесь особенно ясно просматривалось авторское стремление воссоздать высоконравственные черты своих героев в моменты наибольшего физического, духовного, эмоционального напряжения. На Втором съезде писателей СССР трилогия «Путь зари» упоминалась среди достижений украинского военного романа.

Если взглянуть в целом на военную тематику в книгах В. Собко, го, несомненно, увидим, как настойчиво он проводит мысль: советский человек, сталкиваясь с самыми неожиданными и весьма трудными обстоятельствами, сохраняет лучшие черты труженика, борца, для которого война — героический, самоотверженный труд-подвиг, сопряжённый только с большими опасностями. И только потому, что его герои, как это показано в романах, трудились всегда в полную силу души на шахтах, заводах, стройках, — только потому они побеждали и в тяжёлом ратном труде на войне.

Крупные, недюжинные характеры людей выведены и в таких романах писателя, как «Почётный легион» (1970), «Нагольный кряж» (1975). Здесь, как и в трилогии «Путь зари», мы знакомимся с событиями первых месяцев войны.

Основные сюжетные коллизии в романе «Почётный легион» развиваются в Бельгии, Франции и других странах, куда попадает один го главных героев романа — советский лейтенант, бывший сталевар Роман Шамрай. Захваченный после тяжёлого ранения в плен, он и в нечеловеческих условиях концлагеря не прекращает борьбы с фашизмом. И помогает ему в этом братская солидарность коммунистов, борцов французского движения Сопротивления, в котором наряду с французами участвовали русские, украинцы, поляки и представители многих других национальностей.

Тему героики рабочего класса в войне продолжил роман «Нагольный кряж», воссоздающий картины беспримерного мужества шахтёров в битве за освобождение Донбасса от гитлеровцев, картины восстановления разрушенных войной шахт.

Образ одного из главных героев «Нагольного кряжа» Константина Барвенко во многом, бесспорно, сродни Роману Шамраю из «Почётного легиона». И прежде всего — мерой подвига, высотой нравственного идеала, которыми оба героя руководствуются как своей совестью и честью.

Живая связь интернациональных традиций, преемственность поколений советских людей предопределяет одну из существенных особенностей поэтики романа — художественное решение ряда образов с точки зрения национального своеобразия.

В конечном итоге, романам «Почётный легион» и «Нагольный кряж» свойственны и некоторые общие черты: динамизм развития сюжетных линий, которые, разветвляясь, неизбежно сходятся как бы в эпицентре главных событий и обстоятельств, где испытываются на мужество, стойкость и непреклонность в достижении цели характеры героев, подчас решаются их судьбы. Вполне естественно, что ни Шамрай, ни Барвенко, ни другие герои-коммунисты никогда не поддавались соблазну как-то уйти от трудностей, переложив ответственность за всё происходящее на других, никогда не шли на сделку со своей совестью, ибо она была для них словно символическим знаменем борьбы.

Тема героизма народа в войне стала одной из главных для Вадима Собко. Она органически связана с борьбой за мир, потому что завоёван он советским народом дорогой ценой.

Уже в первые послевоенные годы советская многонациональная проза вышла на качественно новые рубежи больших тем и проблем эпохи. «Свой долг перед великой советской литературой, — заметил однажды Павло Загребельный, — украинская литература могла бы считать выполненным, даже дав лишь одни «Знаменосцы». Но пришёл к всесоюзному читателю такой самобытный романист, как Михайло Стельмах, вчерашний воин Вадим Собко принёс роман о мире, Натан Рыбак успешно выступил в жанре исторического романа. Всё это происходило, напоминаю, в первые послевоенные годы…»[1]

После окончания войны Вадим Собко некоторое время живёт и работает в Германии, близко знакомится с жизнью немецкого народа. Встречаясь с рабочими, прогрессивными интеллигентами в Берлине, писатель обогащается новыми наблюдениями и впечатлениями, которые затем легли в основу повестей «Далёкий фронт», «Сердце» и романа «Залог мира», ставшего заметной вехой в его творчестве. Все названные произведения посвящены сложным социальным процессам послевоенной Западной Европы, когда решительное влияние на её политическую атмосферу начало оказывать только что родившееся германское государство рабочих и крестьян.

Роман «Залог мира» впервые был напечатан в 1950 году в журнале «Знамя» (второе дополненное издание появилось в 1966 году). Роман, как известно, написан в годы заострения идеологической борьбы на международной арене, когда наиболее реакционные империалистические круги США и других стран под дымовой завесой «миролюбия» начали тайно от народов форсировать подготовку к новой войне, гонку вооружения.

Продиктованный самой жизнью, «Залог мира» снискал его автору широкую известность как мастеру политического романа. Прожектором слова писатель высвечивает сложнейшие противоречия, которые переживала после разгрома гитлеризма Восточная Германия, приступившая к перестройке общества на новых, социалистических началах, И эти процессы, естественно, сопровождались острой классовой борьбой, ибо в стране десятки лет насаждался фашизм, оставивший и после своего разгрома тяжёлые последствия.

Как определил свою цель сам писатель, он стремился «показать прогрессивную роль солдат и офицеров Советской Армии» взявших на свои плечи чрезвычайно сложную задачу — содействовать демократическому развитию ещё недавно фашистской Германии, создавая условия. при которых все по-настоящему демократическое, прогрессивное росло бы неудержимо и бурно. Перед Советской Армией была поставлена задача выиграть ещё одну, на сей раз уже мирную битву».

Итак, в романе «Залог мира» сталкиваются непримиримые политические силы: с одном стороны — представители рабочего класса молодого государства народной демократии, с другой — антинародные элементы, скрытые последыши фашистского режима. Центральный герой романа — советский комендант города Дорнау полковник Чайка — человек большой воли, тонкого склада ума, отличающийся личным мужеством. Возглавляемая им комендатура делает всё возможное для того, чтобы оказать реальную помощь местному населению в налаживании нормальной жизни разрушенного войной города, а крестьянам окрестных деревень — в проведении земельной реформы.

Автор проявляет себя как умелый мастер сюжетостроения: всё в романе на месте, как в новом доме, в котором нет «перекосов» и недоделок. Один из главных приёмов сюжета «Залога мира», как, к слову сказать, и ряда других произведений Вадима Собко, — это контрастность событий, конфликтность.

С достаточной психологической выразительностью выписаны характеры положительных героев. Среди них — образ немецкого коммуниста Макса Дальгова, рабочего авторемонтного завода Лекса Михаэлиса, шахтёра Альфреда Ренике, советского капитана Соколова, активно действующих и утверждающих победу новых, социалистических взаимоотношений.

Другую группу героев составляют представители творческой интеллигенции. Это — артистка Эдит Гартман, писатель Болер, которые, хотя и ненавидели фашизм, не сразу поняли существо происходящих социальных перемен. Романист последовательно показывает, как они под влиянием нового на собственном опыте убеждаются, что их настоящее счастье — в служении социалистическому искусству, своему народу.

Мастерство социального и психологического исследования характеров и обстоятельств наглядно проявилось и в романе «Рана моя Берлин», написанном более чем через четверть века после «Залога мира». И по замыслу, и по воплощению его это вполне самостоятельное произведение, но по содержанию продолжает раскрывать тему «Залога мира». Здесь мы снова встречаемся с жителями Германии, на сей раз — берлинцами. В основе следующая фабульная коллизия: комендантом Берлина назначается генерал-полковник, командующий 5-й ударной армией Николай Эрастович Берзарин. Ему поручается выполнить те же задачи, что и полковнику Чайке из романа «Залог мира». Однако здесь всё обстоит гораздо сложнее, чем в Дорнау: наладить быт миллионного населения Берлина, обеспечить продовольствием детей, дать городу свет, пустить наземный транспорт, открыть метрополитен… В этих трудных условиях коменданту удаётся установить связи с общественным активом, коммунистами немецкой столицы, оказать им действенную помощь. Со страниц романа перед нами возникает живой образ генерала-коммуниста, призванного проводить миролюбивую политику Советского государства — политику братской солидарности трудящихся на международной арене.

К произведениям на международную тематику принадлежит и роман «Вторая встреча» (1976), в котором рассказывается о дружбе и взаимопомощи советских и французских рабочих во время второй мировой войны, об интернациональном долге рабочего класса в революционном процессе XX столетия. Утверждение нравственных норм социалистического гуманизма, защита принципов пролетарского интернационализма определили и своеобразие поэтики романа как романа политического. События войны автор проецирует на некоторые аспекты современной жизни французского рабочего класса. Роман «Вторая встреча» во многом перекликается с «Почётным легионом», о котором уже говорилось. Добавим лишь, что во «Второй встрече» есть некоторые сходные моменты: сюжетные линии во взаимоотношениях. героев, тема интернационализма. Можно сказать, что подобный «параллелизм» в изображении персонажей, разных по характеру, но близких по своим социально-моральным позициям, — отличительное свойство творческой манеры писателя.

Вадим Собко — писатель современной темы. Он чётко вслушивался в жизнь, держал, как принято говорить, руку на пульсе нашего времени. Он восхищался людьми духовно красивыми, большого мужества и незаурядной судьбы. Уже в 50-е годы, когда наша проза только начала, в сущности, проявлять серьёзный интерес к рабочей теме, писатель создал целую галерею образов рабочих, инженеров, партийных работников в романах «Белое пламя» (1952), «Обыкновенная жизнь» (1957), «Покой нам только снится» (1959), тепло встреченных читателем и критикой. Писатель взволнованно повествует о жизни современного рабочего, человека новой, социалистической формации в эпоху бурного развития научно-технической революции. Мы видим рабочего не только в сфере производства, но и в момент решения наболевших моральных проблем, в частности проблемы воспитания у молодой смены чувства долга, ответственности за порученное дело.

Глубоко зная быт и груд рабочих, Вадим Собко решительно избегает велеречивого, отвлечённого описания самих производственных процессов, за которыми, между прочим, в иных произведениях прошлых лет исчезал живой человек. У Вадима Собко на первом плане укрупнённые образы рабочих, характеры которых даны в движении, развитии, благодаря чему их лучшие человеческие качества выступают более выпукло. Так, тему молодого рабочего, его трудного и в то же время окрыляющего вхождения в коллектив с большой психологической основательностью раскрывает писатель в романе «Обыкновенная жизнь», в центре которого полная драматизма судьба семьи Ивана Железняка: отец погиб на фронте, вскоре умерла мать, и забота о малышах — брате и сёстрах — легла на плечи семнадцатилетнего юноши. Ситуация исключительно нелёгкая! Но Иван не растерялся, пошёл на завод учеником, потом стал кадровым рабочим. И этим званием об гордится. Коллектив цеха, поставивший его на ноги, помогает выполнять и завещание умершей матери — воспитывать и растить младших членов семьи.

В романе «Обыкновенная жизнь» впервые в украинской прозе тех лет весомо и убедительно прозвучала идея наставничества. Достаточно вспомнить, как щедро передаёт старый рабочий, бригадир Максим Половинка свой опыт и знания Ивану, другим его сверстникам. От этого конкретного факта писатель поднимается до серьёзных художественных обобщений и выводов: заводская молодёжь может и должна продолжить эстафету героических традиций рабочего класса.

Объективности ради следует сказать, что в романах «Белое пламя» и «Обыкновенная жизнь» не всё удовлетворяет читателя, о чём справедливо писала критика. Так, отдельные отрицательные персонажи представлены схематично, подчас без убедительной мотивировки легко «перевоспитываются» или «развенчиваются». Однако это частные просчёты. В целом же произведения засвидетельствовали возросшее мастерство писателя, активно разрабатывающего в прозе тему рабочей жизни.

Примечательно, что в романах конца 50-х — начала 60-х годов усиливается тенденция к показу воспитательной роли коллектива, к раскрытию моральных аспектов труда. Автор не скрывает серьёзных трудностей на этом пути. Воспитывать — значит бороться за чистоту, интеллигентность человеческих взаимоотношений, за добросовестность в груде. И почти всегда Вадим Собко ставит своих героев в экстремальные условия, повышая требовательность к духовному потенциалу личности, обостряя конфликты. С этой точки зрения «Дело прокурора Малахова», «Матвеевский залив» и особенно «Суровый друг», произведения различные по объектам исследования, отражают целый мир становления, идейной закалки молодого современника, утверждают высокие нравственные ценности, идеалы будущего.

Нравственная проблематика, формирование новой, социалистической личности — в центре повествования последних романов Вадима Собко «Лихобор» (1974) и «Ключ» (1978). Сфера художественных поисков романиста здесь значительно расширена за счёт глубокого проникновения во внутренний мир человека, более тщательного раскрытия гражданственных и партийных позиций нашего современника.

В романе «Лихобор», удостоенном Государственной премии УССР имени Т. Г. Шевченко, на примере деятельности рабочих киевского авиазавода созданы правдивые, словно выхваченные из жизни характеры героев. Главное действующее лицо — молодой рабочий Лука Лихобор, человек сложной судьбы, черпающий силу и мужество для творческих дерзаний из нелёгкой, но прекрасной своим героизмом чаши жизни отца-воина, ветерана труда, работавшего до войны на заводе, тяжело раненного в боях танкиста, навсегда прикованного к госпитальной койке.

В «Лихоборе» чётко проявилась одна из основных особенностей творчества Вадима Собко: роман пронизан памятью о войне. Поэтому и трудовой подвиг оценивается современниками не иначе как высшей мерой подвига фронтовика. Следует сказать, что и художественная палитра романа в обрисовке характеров и обстоятельств, вне всякого сомнения, богаче, чем в романах «Покой нам только снится» и «Белое пламя».

Неожиданным для критики и читателей как по содержанию, так и по форте оказался роман В. Собко «Ключ» — в немалой степени поисковый, экспериментальный роман. Однако он вполне отвечает манере Собко-эпика, одного из видных мастеров украинской советской прозы. Психологически тонко обосновывает писатель мысль, что человек, воспитывающийся в коллективе на лучших традициях рабочего класса, непременно станет нужным и полезным обществу.

Как точно заметил академик И. К. Белодед, в самом названии произведения заложена метафора, которая как бы «развёртывается писателем: ключ к успехам в жизни… в социальном прогрессе, в знаниях, которые нужно приобретать ежеминутно, в духовном богатстве человека, коллектива»[2].

Нельзя не упомянуть ещё об одной грани дарования В. Собко — драматургии. Его драмы — это рассказы о героизме советского народа в Великой Отечественной войне, от боёв за Киев («Голосеевская осень», «Киевская тетрадь») и до завершающих битв с фашизмом («Максим Шайтан», «Далёкие окна», «За вторым фронтом»). Ряд пьес посвящён международным темам («Сто миллионов», «Жизнь начинается снова», «Комендант Берлина»). Включённые в репертуар многих театров страны, пьесы В. Собко внесли значительный вклад в становление и развитие украинской советской драматургии.

В произведениях В. Собко всегда было немало неожиданного в сюжете, в способе создания характера рабочего человека как труженика и гражданина, патриота и интернационалиста, — иногда здесь проявлялась назидательность в детализации поступков, и это нередко вызывало кое у кого непонимание замысла в целом, ведущей тенденции в обрисовке образа рабочего. Но В. Собко упорно не отказывался от своей манеры остросюжетного восприятия действительности, изображения человека в действии. Он сумел воплотить в лучших своих героях черты, присущие советскому рабочему классу на разных этапах социалистического строительства. Они, герои, утверждают гражданский пафос и непримиримость к недостаткам.

Вчитываясь снова и снова в материалы XXVI съезда КПСС, где с такой большой заботой говорится о формировании нового человека, мы возвращаемся к произведениям литературы, в которых перед нами предстаёт образ рабочего, труженика. Конечно же, среди них надлежащее место по праву занимают романы и повести В. Собко. Писатель, вооружённый творческим опытом и знанием жизни рабочего класса, художественно раскрывает «производственную» тему в широких социальных, моральных, духовных измерениях.

Вадим Николаевич Собко остался в нашей памяти как неутолимый труженик пера. Он работал много и самоотверженно. Его вдохновляла сама жизнь, современность. Книги писателя, так же как и его герои — рабочие, воины — борются за прекрасный коммунистический идеал, против всех носителей зла, эгоизма, против косности и равнодушия, против узости взглядов на жизнь и недальновидности тех, кто, по статуту и по долгу, обязан смотреть вперёд. Всё его творчество обращено к людям труда и пронизано идеями интернационализма, братской дружбы трудящихся.

Жизнь и деятельность писателя-коммуниста — пример беззаветного служения Родине. Произведения украинского писателя ныне известны всесоюзному и зарубежному читателю. Лучшие из них опубликованы не только на языках народов СССР, но и на немецком, чешском, болгарском, польском, французском, английском.

Лауреат Государственных премий СССР и УССР, Вадим Собко много сделал для развития многонациональной советской литературы. Его книги пришлись по душе многим читателям во всех уголках нашей страны.

Л.Г.Логвиненко

ЗАЛОГ МИРА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Десятого мая 1945 года танковая бригада покидала Дорнау. Тяжёлые машины неторопливо выползали из широких ворот бывших кавалерийских казарм и выстраивались вдоль окаймлённой старыми липами площади. Глухо гудели мощные моторы, тарахтели по брусчатке сверкающие на солнце гусеницы, весело перекликались танкисты, и ветер, слетая с окрестных холмов, шумел в молодой листве. Город сразу наполнился разноголосыми звуками.

Офицеры в новых гимнастёрках с ещё непривычными для глаза золотыми погонами прохаживались вдоль строя машин. Медленно переходили они от экипажа к экипажу, в последний раз проверяя готовность бригады к маршу. Свежая зелёная краска скрыла следы, оставленные осколками и снарядами на мощной броне, и сейчас на ней чётко выделялись белые пятиконечные звёзды, означавшие количество уничтоженных неприятельских танков. Красные флажки трепетали над башнями. Длинные орудия, вытянувшие далеко вперёд свои жерла, были закрыты новыми брезентовыми чехлами.

Неожиданно зазвучал баян, на другом конце площади отозвалась лихая песня. Где-то раздался дружный взрыв хохота, послышались оживлённые возгласы, а затем, покрывая все остальные звуки, загремел оркестр. Задорная мелодия разлилась по площади, и танкисты пошли в пляс, зачастили каблуками по серой брусчатке.

Весеннее солнце плыло над Дорнау. Ровный, аккуратный, с прямыми, чистенькими улицами, обсаженными липами и клёнами, город лежал между холмами, будто торт, нарезанный старательной хозяйкой. Впрочем, кое-где на окраинах эта размеренная правильность городского пейзажа была нарушена. Казалось, кто-то раздавил огромным кулаком целые кварталы, превратив их в зловещие развалины, от которых теперь несло гарью и трупным запахом.

Жители города с утра толпились на тротуарах, рассматривая танки и высказывая различные предположения относительно ухода советской части.

Это событие обсуждалось не только немцами. Танкисты, прохаживаясь между машинами, нет-нет да и заговаривали о том же. Никто не знал, куда направляется бригада, но тем не менее все готовились к дальнему по-

Назначенный два дня назад комендантов города помощник командира бригады по технической части полковник Чайка хорошо понимал, что новая его служба будет мало походить на прежнюю. Теперь придётся иметь дело с немцами не на поле боя, а в мирной жизни. И это, видимо, будет труднее, чем на фронте. Придётся испытать себя и в роли политработника, и в роли хозяйственника, и — дипломата.

Полковник Чайка приступил к исполнению своих новых обязанностей с нескрываемым интересом. Ему нравились трудные, большие задачи, над решением которых иной раз приходится поломать голову.

Инструктору политотдела капитану Соколову, наоборот, очень не хотелось оставаться в Дорнау. Теперь уж, конечно, придётся надолго распроститься с мечтой о Москве. Дёрнула же его нелёгкая изучить так хорошо немецкий язык! Вот и оставайся теперь в Германии, надолго забудь свои мечты об академии, живи здесь один, вдали от Любы. Затянувшаяся разлука с женой, пожалуй, огорчала его больше всего. Теперь уже трудно сказать, когда им суждено снова увидеться.

Однако ни на одну минуту капитан не поддался желанию обратиться к командованию с рапортом. Ещё до войны, будучи секретарём райкома комсомола, он привык безоговорочно выполнять самые неожиданные и трудные поручения. Он отчётливо представлял себе государственную важность порученного ему дела, смысл своего назначения. Даже сейчас, в минуту расставания с товарищами, он уже размышлял о том, как придётся вести себя в новых условиях и за что следует взяться в первую очередь.

На прощанье все офицеры собрались в большом зале того самого здания, где до сегодняшнего дня размещался штаб бригады. Теперь здесь расположится комендатура. На длинном столе в высоких бокалах со старинными вензелями пенилось искристое вино.

В небольшом немецком городке Дорнау, затерянном в горах Саксонии, боевые друзья прощались после великой победоносной войны.

Когда-то ещё придётся встретиться!

Приближался назначенный час. Ещё несколько дружеских слов, снова напутствия, пожелания, крепкие рукопожатия, и вот уже прозвучал последний приказ командира бригады, отданный в городе Дорнау.

Головной танк круто развернулся на ровной брусчатке и загромыхал вдоль улицы. Одна за другой двинулись к остальные машины.

С балкона комендатуры капитан Соколов долго смотрел на уходящие машины. Вот проходят они, его боевые друзья, и кто знает, когда ещё придётся увидеться с ними! А танки идут и идут по неширокой улице, и немцы останавливаются на тротуаре и провожают взглядом тяжёлые боевые машины. За танками потянулись грузовики с мотопехотой, с бригадным хозяйством. Последней идёт открытая легковая машина командира бригады, который приветливо машет рукой остающимся товарищам. Автомобиль ускоряет ход. И вот уже исчезли, словно растаяли в просторах дальних дорог, боевые машины и боевые друзья. Площадь опустела.

Соколов почувствовал, как на город опустилась давящая, плотная тишина. Будто лежала она на окрестных холмах и ждала лишь той минуты, когда уйдёт бригада, чтобы навалиться на улицы, на дома, на людей, — да такая тяжёлая и гнетущая, что трудно было дышать и хотелось расстегнуть ворот.

Соколов прислушался. Откуда-то издалека ещё доносится гул моторов… Нет… Это только показалось. Ничто уже не нарушит покоя в тихом городе Дорнау. Даже ветер затих. Даже липы не шелестят своими клейкими, нежно-зелёными листьями.

Капитан вернулся в зал. Никого… Только где-то наверху раздаются неторопливые, деловитые шаги. Это, наверно, сержант Кривонос ходит по комнатам верхнего этажа и наводит порядок в хозяйстве роты.

Соколов прошёл в кабинет коменданта. Полковник сидел за столом и, придерживая левой рукой словарь, читал немецкий справочник по экономике Саксонии. Заметив капитана, полковник отложил книгу и улыбнулся.

— Ну вот и попрощались, — сказал он, взглянув на помрачневшего Соколова. — В чём дело, капитан?

— Уж очень резкая перемена… — признался Соколов.

— Да, — согласился полковник, — войну мы выиграли. А теперь надо выиграть длительный, прочный мир.

Он встал и, прохаживаясь по комнате, продолжал говорить, словно размышляя вслух:

— Демократическая Германия — это залог мира в Европе, и способствовать её созданию — дело, понятно, нелёгкое. Скоро в нашей зоне оккупации возникнут различные партии, всевозможные культурные и профессиональные организации, появятся газеты, — Полковник остановился перед Соколовым и посмотрел в его чёрные глаза. — Действовать будем сообща, — продолжал он, — но помогать развитию всех демократических организаций будете именно вы.

Полковник снова зашагал по кабинету, продолжая делиться с капитаном своими мыслями:

— Задача перед нами поставлена, как видите, трудная и почётная. Справимся — честь нам и слава! Не сумеем выполнить дело, которое нам сейчас доверили, — значит, и офицерами Советской Армии недостойны называться. Некоторые мыслят так: офицер — это только воин. Но советский офицер, офицер Вооружённых Сил Советского Союза, — это прежде всего носитель самых передовых идей нашего времени.

Полковник умолк. Соколов, который имел только самое общее представление о характере своей будущей деятельности, подумал, что ему, пожалуй, придётся здесь даже потруднее, чем он предполагал. И снова его охватила печаль, вызванная прощанием с товарищами. Далека, ох, как далека отсюда Родина!..

Словно догадавшись о мыслях Соколова, полковник не спеша подошёл к радиоприёмнику и включил его. Спокойный низкий голос московского диктора, тот самый голос, к которому все эти годы с таким волнением прислушивались советские люди, наполнил комнату.

За тысячу километров от города Дорнау жила напряжённой, деятельной жизнью могучая, великая страна. За тысячу километров отсюда спокойно билось её сердце. И хотя необъятные просторы пролегли между маленьким, аккуратным саксонским городком и далёкой столицей Советского Союза, Соколов внезапно ощутил, что Москва совсем-совсем близко.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Вместе с несколькими десятками тысяч других заключённых Лекс Михаэлис до конца апреля 1945 года находился в концентрационном лагере Заксенгаузен. Узники были отрезаны от всего мира, и, конечно, им не говорили о наступлении советских войск. Но заключённые и без того заметили охватившее охрану беспокойство, а в последние дни до них стали доноситься звуки канонады.

Приближение фронта наполняло сердца измученных людей надеждой на близкое освобождение и одновременно вселяло страх. Лекс Михаэлис, как и многие другие, прекрасно понимал, что в последнюю минуту эсэсовцы могут перебить всех заключённых, а уж коммунистов-то прежде всего.

Но в одно прекрасное утро необычная тишина, царившая в лагере, поразила заключённых: оказалось, что вся охрана лагеря внезапно исчезла. Осторожно, ещё не веря в своё избавление, потянулись за ворога первые смельчаки: основная масса всё ещё боялась выйти за ограду.

Весь день прошёл в спорах и догадках. К вечеру по шоссе быстро промчались в западном направлении последние грузовики, наполненные перепуганными эсэсовцами, а вслед за ними около ворот появился советский танк.

К этому моменту Лекс Михаэлис был уже далеко. При первой же возможности он поспешил уйти. Выйдя за проволоку, Михаэлис с наслаждением сорвал с пиджака опостылевший лагерный номер и сразу превратился в обыкновенного измождённого и оборванного человека. Множество таких людей двигалось в те дни по дорогам Германии.

Без всяких приключений — при случае на попутных машинах, а чаще всего пешком — добрался Лекс до своего родного города Дорнау.

Гитлеровцы бросили Михаэлиса в концентрационный лагерь шесть лет назад. Это было накануне нападения на Польшу. В те дни гестаповцы провели основательную чистку населения, стремясь изъять всех, кто когда-либо сочувствовал коммунистам.

Михаэлис уже давно интересовал гестаповцев. Они хорошо знали, что до запрещения компартии он был активным её членом. Правда, потом этот мастер завода «Мерседес» как будто бы совершенно отошёл от политической деятельности и никаких прямых улик против него не было, но штурмбанфюрер Зандер всё же подозревал, что Михаэлис ведёт подпольную работу.

И это действительно было так. Недаром на заводе время от времени появлялись листовки, призывавшие рабочих бороться против фашизма. Когда такая листовка попадала к Зандеру, он приходил в бешенство. Вот почему Леке в конце концов и предстал перед штурмбанфюрером. Конечно, мастер ни в чём не признался, но со свободой ему пришлось распроститься надолго.

Шесть долгих лет провёл в концлагере Лекс Михаэлис. Казалось, весь мир забыл о нём. Он не знал, что делается в родном Дорнау, что стало с его женой Матильдой; он не знал даже, жива ли она. Ни одной весточки, ни одной строчки не дошло до Михаэлиса за все эти страшные годы.

И вот теперь, стараясь сдержать всё нарастающее волнение, шёл он по Кверштрассе, приближаясь к дому, в котором некогда жил.

Как можно скорее пройти последний квартал; как можно скорее открыть дверь второго подъезда и подняться к себе на третий этаж! А вдруг его квартира сохранилась? А может быть, Матильда жива?

Открыв тяжёлую входную дверь, Михаэлис почувствовал, что его покинули последние силы. Пришлось долго стоять на площадке, ожидая, пока уймётся сердце. Потом медленно, ступенька за ступенькой, он стал подниматься по лестнице.

Ничто как будто не изменилось здесь за время его отсутствия. На дверях висели знакомые таблички. По-прежнему блестели кнопки звонков и автоматических выключателей.

Он остановился на верхней площадке и долго не решался взглянуть на дверь своей квартиры. Потом всё же отважился и даже улыбнулся от радости: табличка с его именем висела на своём старом месте. Как и прежде, она была начищена до зеркального блеска. Краска на двери около медных винтов была слегка поцарапана: видно, табличку привинтили совсем недавно.

Он надавил кнопку, но привычного звонка не последовало. Тогда Лекс постучал, и сразу же где-то в глубине квартиры послышались шаги.

— Кто? — спросил женский голос.

У Михаэлиса перехватило дыхание. Он не мог вымолвить ни слова. Дрожащей рукой Лекс снова постучал в дверь. Вопрос повторился:

— Кто?

— Откройте!

Михаэлису казалось, что он кричит, в действительности же только хриплый шёпот слетел с его губ.

Дверь отворилась, Лекс Михаэлис увидел жену. Да, это, конечно, она. Изменившаяся, постаревшая, но это она, Матильда!

В первую минуту она не узнала мужа. Да и трудно было узнать в этом сутулом, грязном, заросшем рыжеватой щетиной оборванце всегда подтянутого, аккуратного, чисто выбритого мастера завода «Мерседес» Лекса Михаэлиса.

— Это я… — сказал он, растерянно улыбаясь.

Ока побледнела, схватилась за косяк, потом всё же овладела собой, и на губах её тоже появилась робкая улыбка.

— Я ждала тебя. Входи, Лекс, — тихо сказала она.

Многое пришлось испытать Матильде Михаэлис за эти шесть лет. После ареста мужа с большим трудом устроилась она сиделкой в городскую больницу. Ночи напролёт дежурила, выполняла тяжкую, изнурительную работу, но не поддавалась отчаянию. В работе проходили дни, месяцы. А потом её всё-таки выгнали из больницы, как жену заключённого, и пришлось жить уже совсем впроголодь, продавая вещи или время от времени прирабатывая стиркой.

Но всё же не угасла в её сердце надежда. Бывало, в скорбном раздумье подходила она к шкафу, где по-прежнему висели костюм и летний плащ мужа, и пыталась вообразить своего Лекса снова таким же красивым и представительным, каким он был прежде.

Сейчас Михаэлис с удивлением рассматривал свой старый костюм.

— Как же ты ухитрилась сохранить всё это? — восхищённый, спросил он.

— Понимаешь, Лекс, мне всегда казалось, что стоит только продать твои вещи, как оборвётся последняя связывающая нас ниточка.

Матильда всё ещё не верила в своё счастье и теперь, поминутно выходя на кухню, старалась как можно скорее снова убедиться в том, что Лекс тут, что он вернулся и что это ей не приснилось.

Отвечая на бесчисленные расспросы мужа и сама рассказывая о своих злоключениях, она ухитрилась вскипятить воду для бритья, почистила костюм, достала бельё. Она суетилась, радостная, возбуждённая, но в голове её непрестанно мелькала мысль: а что будет, когда Лекс сядет к столу? Ведь всё, что у неё есть, — это кусок хлеба, полученный по старой карточке. Ничего больше! Магазины ещё не открылись, да и новых карточек пока не выдали. Чем же она его накормит?

А Лекс помылся, побрился и теперь рассматривал в зеркале своё похудевшее, вытянувшееся лицо с широко открытыми, чуть печальными глазами много перестрадавшего человека. Костюм висел на нём, как на вешалке, но это его не огорчало.

Когда он сел к столу, Матильда поставила перед ним стакан суррогатного кофе и положила на тарелку свой единственный кусок серого, будто из опилок выпеченного хлеба. Она виновато улыбнулась, ставя тарелку на стол, и Лекс сразу всё понял.

Он привлёк к себе жену, крепко поцеловал её и сказал:

— Боже мой, как я тебя люблю!.. Не горюй, Тильди, будем надеяться, что скоро в Германии хлеба будет вдоволь.

С этими словами он отрезал себе кусочек, а остальное отодвинул в сторону.

— Что будет теперь с Германией? Что будет со всеми нами, Лекс? — спросила она.

— Не знаю, Тильда, этого я пока не знаю, — задумчиво ответил Михаэлис.

Что же будет теперь с Германией? — этот вопрос волновал Михаэлиса уже давно, но теперь его надо было решать без промедления.

Долго сидел он, задумавшись, у стола, и Матильда притихла где-то в уголке, ощущая важность этой минуты, боясь нарушить течение мыслей мужа. О чём он думает сейчас? Наверное, о чём-то очень тревожном, но радостном. Вот так всю жизнь с ним — никогда не бывает покоя! Даже в день возвращения из лагеря, в день спасения, не может оставаться спокойным, беззаботным. Завтра будем думать о делах и о будущем! Завтра!

Нет, видимо, не удастся отложить это дело на завтра. Вот он уже встал, прошёлся по комнате. Матильда знает не только выражение его лица, но и каждое движение. Он не усидит ни одной минуты без дела.

— Ты не знаешь, — послышался тихий голос, — Бертольд Грингель в городе?

— Кажется, да.

— Очень хорошо. А Дидермайер?

— Не знаю.

— А Ганс Нушке?

— Нет, он погиб на фронте.

— Ты не хочешь пойти погулять?

Матильда внимательно посмотрела на мужа.

— Может быть, лучше я приглашу их всех сюда? — несмело сказала она.

Лекс рассмеялся:

— Чего ты боишься? Теперь нам бояться нечего. Кажется, пришла именно та минута, когда надо показать всему миру, что в Германии тоже есть честные люди.

— Это не опасно, Лекс?

— Раньше у нас быть честным человеком всегда было опасно, — улыбнулся он, — думаю, что теперь эта опасность миновала. Ты понимаешь, у меня появилось чувство ответственности за всё, что происходит в нашем городе…

— При чём здесь ты?

— Сам не знаю, но чувство это не исчезает. Пойдём.

Они пошли на прогулку, которая очень напоминала путешествие по кладбищу. Они заходили в знакомые дома и очень часто слышали:

— Разве вы не знаете? Погиб на Восточном фронте.

— Даже могила его неизвестна, так спрятали его гестаповцы.

— Ничего не известно, пропал без вести.

Несколько старых друзей всё-таки нашлось. Многие ещё не пришли в себя от происшедших событий, и появление Михаэлиса озадачивало и смущало их. Однако это чувство очень скоро рассеивалось, слишком хорошо знали они Лекса, совершенно точно знали, за что гитлеровцы посадили его в концлагерь. В сердцах уже зарождались смелые и очень радостные мечты, но высказать их ещё не решался никто.

— Завтра пойдём в комендатуру, поговорим с комендантом, — решил Михаэлис.

Это предложение кое-кому показалось очень смелым.

— Может быть, пусть они нас позовут, — предложил Дидермайер.

— Откуда они знают кого звать?

— И это правда, — тихо сказал Грингель. — Мне немножко боязно, но я понимаю — надо идти.

На другой день утром небольшая группа людей появилась перед зданием комендатуры — большим кирпичным домом, над входными дверями которого развевался красный флаг, а сбоку виднелась вывеска на русском и немецком языках: «Комендатура города и района Дорнау». Фасад дома был украшен широкими красными полотнищами и лозунгами.

Немного удивлённый часовой предложил Михаэлису и его друзьям подождать, вызвал дежурного офицера, и через несколько минут немцы уже сидели в кабинете капитана Соколова. Ещё не зная, с чем пришли гости, он присматривался к ним очень внимательно. Нет, это не могли быть спрятавшиеся гитлеровцы, уж очень измученными были их лица. Неуверенность сквозила в каждом их движении, но сквозь эту неуверенность пробивалась радость. С чем они пришли, капитан сразу понять не мог и потому выжидательно молчал.

— Слушаю вас, — сказал он, когда пауза показалась уж слишком долгой.

— Как будет дальше жить наш город? — спросил Дидермайер.

— И вся Германия? — прибавил Михаэлис.

— Давайте сперва познакомимся, товарищи, — улыбнулся Соколов. — Я очень рад, что вы пришли. И давайте поговорим о том, как будет дальше жить город и вся Германия.

Они говорили сперва несмело, а потом стали открыто высказывать всё, что их волновало. Они говорили о маленьких кусочках суррогатного хлеба, который получают далеко не всё. О детях, которым в эти голодные дни приходится очень туго. О мёртвых заводах Дорнау. О том, что в водопроводных кранах нет воды, а под развалинами гниют тысячи трупов. И ещё о том, что они очень хотят, чтобы слово «немец» перестало быть равнозначным слову «фашист», потому что это неправильно.

Вошёл полковник Чайка, присел на стул в углу, прислушался, кивнул Соколову. Капитан понял — следует продолжать разговор.

— Ну, хорошо, товарищи, — сказал капитан, — а кто же всё это будет делать? Кто будет строить новую Германию, о которой вы мечтаете? Комендатура?

Михаэлис растерялся. Об этом он ещё не думал.

— Нет, конечно, не комендатура, — сказал он, — но ведь власть в ваших руках.

— Да, конечно, власть в наших руках, — ответил Соколов, — но паша задача только создать условия для строительства новой демократической миролюбивой Германии, а создавать свою страну будете вы сами.

— Как мы это будем делать? — растерялся Дидермайер.

Об этом подумаем все вместе. А для начала, мне кажется, будет очень правильно, если большую часть власти, сосредоточенную в руках комендатуры, мы передадим вам.

Соколов посмотрел на Чайку, тот улыбнулся, — значит, линия правильная, так и надо продолжать.

— Вы хотите назначить бургомистра? — спросил Дидермайер.

— Назначить? Кого? Ведь мы здесь люди новые, никого не знаем, значит, и выбор наш может быть ошибочным. Конечно, со временем, когда отменят военное положение, будут проведены муниципальные выборы, и бургомистра выберут тайным голосованием. А пока мы попросим вас избрать его из своей среды. Ваше предложение будет наверняка более правильным, чем наш выбор, потому что вы знаете здесь всех.

— Он должен быть обязательно коммунистом? — спросил всё тот же Дидермайер.

— Нет, — ответил Соколов, — он обязательно должен быть честным человеком, но мы, конечно, ничего не будем иметь против, если на этом посту окажется коммунист. Однако, повторяю, принадлежность к партии тут не решает дела, среди социал-демократов было тоже много честных людей.

— Совершенно верно, — подтвердил Грингель, — однако я думаю, что лучшей кандидатуры, чем Лекс Михаэлис, нам не найти.

— Я? — изумился Лекс. — Но ведь я только что вернулся из концлагеря, всех забыл… Надо кого-нибудь, кто был здесь всё время, всех знает…

Он совершенно растерялся. О строительстве новой

Германии он размышлял вообще, а вот когда дошло до дела…

Полковник понял состояние Михаэлиса. Он уже располагал сведениями об этом узнике фашизма и думал сам с ним познакомиться.

— Вам не следует бояться этого назначения, ведь рекомендуют товарищи, уверенные в ваших силах, — сказал Чайка. — На первых порах мы будем во всём вам помогать, а потом вокруг вас появятся нужные люди.

— А что, если я не справлюсь? — уже овладев собою и немного стыдясь своего волнения, воскликнул Михаэлис.

— Большую часть своей жизни вы отдали борьбе за счастье народа, — ответил полковник. — Неужели сейчас, когда ваша родина избавлена наконец от нацизма, вы испугаетесь трудностей работы на посту бургомистра?

Полковник говорил очень убедительно, и Михаэлис начал понемногу обретать уверенность. В самом деле, разве он не справится?

Слушая последние слова полковника и ободряющие возгласы товарищей, Михаэлис даже плотнее уселся в глубоком кресле.

— Вы не должны забывать одного, — продолжал Чайка, — чем больше ваших товарищей будет участвовать в создании новой Германии, тем успешнее пойдёт дело. Так будем считать, что назначение бургомистра состоялось! — улыбаясь, сказал полковник. — А теперь давайте наметим основные вопросы, которые вам как будущему бургомистру надлежит разрешить.

И уже совершенно по-деловому и подробно все присутствующие начали обсуждать неотложные задачи. Главное — это организация снабжения, Но в первую очередь надо заняться санитарным состоянием города.

Через два часа Лекс Михаэлис смотрел на всё окружающее уже совершенно другими глазами — глазами хозяина этого города, ответственного и за транспорт, и за снабжение, и за чистоту улиц. Михаэлис и его друзья шли, пристально вглядываясь во всё и замечая непорядки, которые следовало немедленно устранить.

Вскоре они оказались у здания ратуши. Лекс Михаэлис постоял у двери, потом решительно вошёл внутрь, за ним последовали остальные. На них пахнуло затхлым воздухом давно пустующего помещения. В комнатах царил сумрак — окна были закрыты плотными листами картона: здесь ещё не сняли маскировки.

Михаэлис распахнул окна. И сразу в кабинет бургомистра ворвался поток яркого света, и майский тёплый ветер весело зашелестел старыми бумагами. Лекс улыбнулся.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Он был очень невелик, этот немецкий городок Дорнау. По официальным данным, в нём насчитывалось немногим более пятидесяти тысяч жителей. В большинстве своём это были рабочие и служащие многочисленных промышленных предприятий. Город производил впечатление глубокой провинции: заводы не работали, драматический театр и кинематографы бездействовали, пивные и рестораны были закрыты.

Главная улица пестрела вывесками. Высокие желтокрасные заправочные колонки попадались почти на каждом углу. В своё время нефтяные фирмы не поскупились на рекламу и всячески старались придать этим колонкам привлекательный вид. Но краска на них давно уже облупилась и железо покрылось ржавчиной.

Однообразие городского пейзажа оживляли три кирхи. Возвышаясь над остальными строениями, они как бы впивались в небо своими высокими острыми шпилями. Да на главной улице, там, где она расширялась, образуя нечто вроде площади, высился старинный замок, служивший некогда резиденцией заглохшей ветви саксонских королей. В течение многих десятилетий замок пустовал и служил обиталищем летучих мышей. Напротив замка стояло кирпичное здание ратуши.

Сбегавшая с гор неширокая речушка с переброшенными через неё живописными мостами делила город на две половины.

На улицах ещё сохранились следы агонии гитлеровского режима. Паника, неодолимый ужас нацистов перед наступающими советскими войсками, шпиономания, наконец боязнь гитлеровских чиновников, как бы сами немцы не рассчитались с ними в последнюю минуту, — всё это нашло своё отражение в надписях, листовках и объявлениях, оставшихся на стенах домов. Здесь ещё можно было прочитать последние лживые сводки главной квартиры Гитлера и увидеть плакаты с исступлёнными при-зывами соблюдать абсолютное спокойствие. Почти на каждой стене виднелась большая чёрная фигура человека в низко надвинутой на глаза шляпе, с пальцем, предостерегающе прижатым к губам. Под рисунком была подпись: «Тсс! Враг подслушивает!»

Груды бесформенных развалин и иссечённые осколками стволы старых клёнов и лип напоминали о страшной бомбёжке, которой подвергли Дорнау американские самолёты в последние дни войны. Этот налёт не вызывался соображениями стратегического порядка: здесь не было никакой концентрации войск. Но находившаяся в городе фабрика синтетического волокна когда-то конкурировала на мировом рынке с продукцией американского концерна Дюпон. Во г почему, уже после того как красное знамя победы взвилось над рейхстагом и в Берлине воцарилась тишина, большое соединение «летающих крепостей» старательно бомбило Дорнау, стремясь разрушить фабрику. Дюпон платил хорошо, — немецкие нейлоновые чулки не скоро появятся в продаже. Да и помимо того, американцы знали, что Дорнау займут советские войска.

На следующее же утро, после того как ушла бригада, капитан Соколов занялся тщательным изучением Дорнау. Ведь, собственно говоря, поле его новой деятельности не за письменным столом в комендатуре, а именно здесь, среди жителей этого небольшое аккуратного городка.

Капитан начал с того, что окинул взглядом старинный замок, прошёлся по главной улице и посидел на берегу речушки, в том самом месте, где, если верить преданию, любил сиживать Гёте. Но не красота горной речушки и не старинные легенды, связанные с заброшенным замком, интересовали Соколова. Ему хотелось присмотреться к людям.

В те дни появление советского офицера на улицах немецкого города ещё вызывало у прохожих острый интерес. Соколов всё время ощущал на себе любопытные взгляды горожан.

«Пожалуй, лучше было бы для такой прогулки переодеться в штатское», — подумал Соколов.

И всё же, несмотря на какую-то невидимую преграду, как бы отделявшую капитана от местных жителей, он начинал привыкать к городу, вживался в него, старался уяснить себе особенности здешней жизни.

Какие только люди не встречались на улицах города! Стремительное наступление советских войск спутало расчёты множества беженцев, застрявших в Дорнау, привело сюда окресных ополченцев, незадолго до поражения призванных в фолькенштурм, наконец заставило осесть здесь всякий иной народ, по различным причинам оказавшийся в дни раззрома на дорогах Германии и застигнутый военной катастрофой вдали от дома. Сейчас все эти люди либо собирались двинуться на старые места, либо пытались обосноваться в городе.

Ещё с юных лет капитан любил угадывать профессию или даже биографию незнакомых людей, основываясь лишь на их внешнем облике. Далеко не всегда Соколову удавилось проверить подобные догадки, но нередко он испытывал истинную радость, убеждаясь в правильности своих предположений.

И теперь, проходя по улицам Дорнау, капитан пытался распознать попадавшихся ему навстречу немцев.

Вот, боязливо озираясь по сторонам, идёт пожилой человек в кепке военного образца. За плечами у него солдатский рюкзак. Тут, пожалуй, гадать нечего: очевидно, это фольксштурмист. Вероятно, он при первой же возможности просто-напросто удрал из отряда и сейчас возвращается домой, ещё не веря тому, что благополучно унёс ноги.

За ним, сторонясь и подобострастно заглядывая в глаза русскому капитану, проходит немец в потёртой шляпе. Трудно сразу определить его профессию. По всей вероятности, это парикмахер, но, может быть, и кельнер: так заученно округлы его движения.

Неожиданно к капитану без всякой робости подходит пожилая женщина и, многозначительно скосив глаза, спрашивает, не будет ли у господина офицера каких-нибудь пожеланий.

Тут дело ясное. Это обыкновенная спекулянтка, которая раньше держала лавчонку или, что ещё вероятнее, какое-нибудь увеселительное заведение.

И снова мелькают дома, деревья, заборы. И снова внимательные, осторожные взгляды прохожих. Из улицы в улицу одно и то же.

Но вот, завернув за угол, капитан в недоумении остановился. На крыльце небольшого домика, увитого густым плющом, сидел пожилой человек. Он плакал. Капитан окинул взглядом двухэтажный особнячок, заметил на двери блестящую медную табличку с фамилией владельца и обратился к старику. Немец вздрогнул, поднял голову, и в глазах его мелькнул страх. Он попробовал было вскочить, но старые ноги не выдержали, и старик бессильно опустился на ступеньки. Он даже не пытался вытереть слёзы на изборождённом морщинами лице.

В ответ на вопрос капитана старик поведал ему, что в этом доме живёт его дочь — фрау Анна Лиза Линде; она была замужем за его племянником Гансом Линде. Сам он раньше жил на другом конце города, тоже в собственном доме, но недавняя бомбёжка уничтожила там целый квартал, Фридрих Линде — так звали немца — сразу лишился всего имущества. Благодарение богу, что хоть сам остался жив.

Несколько дней он провёл у соседей, надеясь при раскопках развалин спасти что-нибудь из добра. А когда выяснилось, что спасать нечего, старик отправился к своей единственной дочери. Фрау Линде первым делом спросила, имеются ли у отца деньги, чтобы платить за питание и за комнату. Денег у старика не было, и фрау Линде отказала отцу в приюте, строго-настрого запретив впредь показываться ей на глаза. И вот теперь старый Фридрих Линде не знает, куда ему деваться…

Немец рассказал свою историю без тени возмущения; он только жаловался на судьбу, а о поведении дочери говорил как о чём-то обыденном, естественном, само собой разумеющемся.

Сначала капитану показалось, что его подводит несовершенное знание языка, что он, видимо, не всё понял в рассказе этого человека. Однако никакой ошибки не произошло. Фридрих Линде нисколько не осуждал свою дочь, не возмущался её поступком. Он плакал лишь потому, что не знал, куда ему теперь деваться, и даже осмелился спросить об этом русского офицера.

Капитан протянул руку к кнопке, которую заметил над блестящей медной табличкой, и позвонил. С минуту всё в доме было тихо, затем послышался щелчок автоматического замка, и дверь отворилась.

— Входите, — предложил Фридриху Линде капитан и сам шагнул через порог.

Неуверенно, опасаясь, как бы вся эта история не закончилась для него печально, старик последовал за русским офицером.

На пороге гостиной их встретила женщина лет сорока, одетая в старое, поношенное платье. Лицо её, полное и выхоленное, никак не соответствовало нищенской одежде.

«Наивная маскировка», — подумал Соколов, разглядывая Анну Лизу Линде.

Чувствуя на себе спокойный, изучающий взгляд русского офицера, га внезапно расцвела приветливой улыбкой. Для неё будет настоящей радостью, если господин капитан поселится здесь, в её доме. У неё приличные комнаты, да и улица тихая. Ничто не будет беспокоить господина капитана.

Соколов отметил про себя, что фрау Линде сразу же определила его звание. Позднее он привык к тому, что местные жители удивительно быстро постигли значение звёздочек на погонах советских офицеров и никогда не ошибались.

— Вот в этой комнате господину капитану будет очень удобно и приятно, — тараторила фрау Линде.

При этом от Соколова не укрылся негодующий взгляд, брошенный ею на старика.

— Вот что, фрау Линде, — прервал капитан хозяйку. — Это очень хорошо, что у вас нашлась свободная комната. Я поселю в ней вашего старого отца. Пусть он здесь живёт, и чтобы я больше никогда не видел его плачущим на улице.

— А кто будет платить за него? Комендатура?

Голос фрау Линде фазу приобрёл резкость, лицо её, за минуту до этого приветливое, стало злым и неприятным.

— Своего отца будете содержать вы сами, фрау Линде, — ответил капитан.

— Но я же могу кому-нибудь сдать эту комнату, возможно даже советскому офицеру, и буду тогда получать за неё деньги.

— Я говорю как представитель комендатуры, — ответил Соколов.

Он твёрдо произнёс эти слова, и вновь выражение лица фрау Линде разительно изменилось, — она снова овладела собою.

— О да, да, господин капитан! — опять зачастила фрау Линде. — Конечно, вашего распоряжения вполне достаточно для того, чтобы мой любимый старый отец жил здесь, сколько ему будет угодно. Если он пользуется вашим вниманием, никаких возражений быть не может.

Я приму его с большим удовольствием, кроме отца, у меня нет ни одного близкого человека на всём белом свете…

Услышав слова дочери, Фридрих Линде приободрился и положил на стул свой узелок. До этой минуты он неуверенно прижимал его к себе обеими руками.

— До свидания, — обратился Соколов к старику. — Если у вас снова возникнут какие-нибудь недоразумения, можете зайти в комендатуру и обратиться ко мне.

С этими словами капитан Соколов покинул дом фрау Линде.

В кабинете у полковника Соколов застал прикомандированного к комендатуре врача. Доктор с тревогой в голосе докладывал, что оставшиеся под развалинами домов трупы разлагаются, что их необходимо немедленно извлечь из-под обломков и похоронить, иначе в городе может вспыхнуть эпидемия.

Выслушав врача, полковник Чайка отдал приказ собрать всё население Дорнау для расчистки руин и пригласил бургомистра, чтобы проинформировать его о мерах, принимаемых комендатурой.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

На другой день к сборному пункту у кирхи явилось лишь несколько десятков жителей. Это из пятидесяти-то тысяч! Чайка критически оглядел из машины собравшихся и поехал назад.

Войдя в комендатуру, полковник обратил внимание на почтальона, который разгружал свою сумку. Это был обыкновенный немецкий почтальон в синей форменной фуражке. Самый факт его появления здесь был необычен: до сей поры никакая корреспонденция от местных жителей не поступала. Полковник удивлённо взглянул на большой ворох конвертов, сложенных в приёмной, прямо на полу. Он прошёл к себе в кабинет, вызвал Соколова и приказал выяснить, что это за пакеты.

Через несколько минут Соколов снова появился в кабинете Чайки. В руках он держал десятка два вскрытых конвертов.

— Все жители внезапно захворали, — негодующе проговорил капитан. — Во всех конвертах врачебные справки о болезни, Если им верить, в нашем городе объявилось множество больных: иные справки выданы на целые семьи. Я предлагаю человек тридцать немедленно арестовать и отдать под суд.

Полковник некоторое время молча смотрел на Соколова, и гот уловил в этом взгляде оттенок укоризны.

— Уж очень вы горячитесь, капитан, — сказал наконец Чайка. — Маша работа требует прежде всего хладнокровия.

— Наше хладнокровие может привести к тому, что в городе вспыхнет эпидемия.

— Думаю, что нет. Спокойнее, капитан. И давайте сначала посоветуемся с бургомистром. Это самый правильный путь, мне кажется…

Михаэлис вошёл в кабинет полковника растерянный и смущённый. Он прекрасно понимал, о чём хочет говорить комендант, но не знал, что ответить, и в душе метал громы и молнии на недисциплинированных жителей Дорнау.

— Посмотрите, товарищ Михаэлис, какая у нас отличная коллекция медицинских справок, — улыбнулся полковник.

— У меня в магистрате их тоже вполне достаточно, — сердито буркнул Михаэлис. — Даже непонятно, откуда они узнали, что я бургомистр, ведь об этом ещё нигде не объявлено.

— Слухом земля полнится, — ответил комендант. — Но раз они уже знают, то вам и надо действовать как бургомистру. Что же мы предпримем для разборки развалин?

— Пусть комендатура проверит несколько справок…

— Комендатура?

— Да, комендатура, — повторил Лекс, — у магистрата ещё очень мало людей, а народная полиция ещё не организована. Однако в этой проверке мы тоже примем участие для того, чтобы им было стыдно. Очень стыдно. И ещё хочу вам сказать, товарищ комендант, что не все жители Дорнау такие плохие, как это может показаться по справкам.

— Это я знаю, — ответил Чайка. — Ну, что ж, давайте попробуем проверить. А насчёт опоры магистрата, это вы правильно сказали, поскорее организуйте вокруг себя людей, товарищ Михаэлис, один вы много не сделаете, а в таких вопросах мы вам в дальнейшем помогать не будем. Займитесь, товарищ Соколов.

Проверка началась.

Они переходили из дома в дом, и везде их встречали охами и ахами. Явно здоровые люди жаловались на головную боль и общее недомогание.

— Если тут и вспыхнула какая эпидемия, — возмущался Кривонос, — так это эпидемия симуляции!

Обход продолжался, и, конечно, слух об этом опережал его: чем дальше они шли, тем чаще им попадались лежачие больные — кто с грелкой на животе, кто со льдом на голове. Однако лаконичное предупреждение мгновенно излечивало и поднимало на ноги всех мнимобольных.

В конце улицы сержант Кривонос зашёл напоследок в один из домов и вернулся быстрее обычного.

— Товарищ капитан… — неуверенно произнёс он. — И тут, конечно, тоже симулируют, но говорят, будто проживает здесь знаменитая актриса… Может, я чего не понял?..

Капитан подошёл к небольшой калитке, посмотрел на табличку с надписью «Эдит Гартман» и решительно вошёл в дом. Кривонос последовал за своим командиром.

В обычной немецкой квартире они увидели трёх женщин.

Одна из них лежала на тахте.

— Добрый день! — поздоровался Соколов, внимательно оглядывая женщин.

Они ответили все сразу, будто давно готовились к посещению капитана.

— А мужчин в доме нет? — спросил Соколов.

— Муж мой погиб на Восточном фронте в тысяча девятьсот восемнадцатом году, — ответила пожилая женщина.

— Мой муж тоже погиб на Восточном фронте в тысяча девятьсот сорок третьем году, — ответила больная.

Капитан перевёл взгляд на третью обитательницу дома.

— Я ещё девушка, — не без жеманства объявила она.

Соколов снова посмотрел на больную, на чёткий профиль бледного, печального лица с застывшей у мягко очерченного рта горькой складкой.

— Итак, вы не в состоянии выполнить приказ? — спросил капитан,

— Мы уже послали в комендатуру справку от врача, — быстро заговорила старуха. — Моя дочь Эдит Гартман — между прочим, она известная актриса — очень больна, а её подруга фрейлейн Гильда Фукс ухаживает за ней. Что касается меня, то мне уже больше шестидесяти лет. Мы не можем работать и послали вам справку.

— Да, в справках мы не испытываем недостатка, — сказал капитан. — Извините, один вопрос к больной. Не можете ли вы мне сказать, какое заключение вынесли врачи относительно вашей болезни?

— Я не… — начала было актриса, но старуха перебила её:

— Моя дочь очень больна. Это тяжёлый грипп, хотя я и не вполне уверена в правильности диагноза.

— Я тоже не вполне уверен. Фрау Гартман, вы сами вылечитесь или вам потребуется помощь? А то я могу прислать врача из комендатуры. Чем скорее вы встанете на ноги, тем лучше. Я выражаюсь достаточно ясно?

— Да. Хорошо… — ответила растерявшаяся Эдит Г артман.

— Завтра, — сказал капитан, — в семь часов утра вы явитесь на сборный пункт.

— Моя дочь — знаменитая актриса… — попробовала возразить старуха.

— Работать будет всё население города.

Старуха хотела сказать что-то ещё, но её прервала Гильда Фукс.

— А мне тоже надо идти на раскопки? — спросила она и порывисто села в кресло, резко вскинув ногу на ногу, чтобы капитан мог оценить красоту её длинных, стройных ног.

Соколов внимательно посмотрел на неё:

— Для вас это будет особенно полезно. И советую одеться попроще: работать придётся в пыли.

Он ещё раз оглядел комнату и вышел.

Сержант Кривонос последовал за капитаном.

— Ах, не надо, не надо было начинать эту комедию!.. — простонала Эдит, как только за Кривоносом закрылись двери.

— Да, пожалуй, ты права. — отозвалась Гильда. — Этот капитан не такой уж простак. И нам завтра придётся пойти разбирать развалины.

Вечером в городе появился второй приказ коменданта, сообщавший, что несколько симулянтов и два врача, выдавшие фальшивые справки, отданы под суд.

А на следующее утро на площади возле кирхи собралось всё работоспособное население Дорнау. Эпидемия не вспыхнула.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Эдит Гартман переехала в Дорнау в 1934 году, вскоре после прихода Гитлера к власти.

Что заставило её, актрису прославленного столичного театра Рейнгардта, поселиться в этом маленьком городке?

Жизнь Эдит сложилась несчастливо, хотя она и знала хорошие дни. Отец её — крестьянин села Гротдорф, близ Дорнау, — погиб в первую мировую войну. Мать отдала девочку на воспитание тётке, гримёрше театра Рейнгардта в Берлине. С малых лет Эдит Ранке окунулась в театральную атмосферу, она не пропускала ни одного спектакля. Сначала, забавы ради, Эдит копировала известных актрис, а потом не на шутку увлеклась театром.

Однажды тётка обратилась к директору с просьбой проэкзаменовать Эдит. Девушку в театре все знали, и никто не удивился, увидев её на сцене. Успех сопутствовал ей с первых шагов.

Вскоре Эдит вышла замуж за молодого театрального критика Гартмана, и жизнь её как будто определилась.

Но пришёл тридцать третий год. Власть захватил Гитлер. Основная часть труппы Рейнгардта бежала в Америку, но Эдит Гартман, ставшая уже известной актрисой, на предложение выехать не раздумывая ответила отказом. Ей казалось, что, покинув Германию, она совершит измену родной стране, измену искусству.

Однако разочарование наступило значительно скорее, чем могла предполагать Эдит. В гитлеровской Германии искусству отводилась только одна роль — призывать немцев к завоеванию всего мира. Эдит Гартман не хотела и не могла выступать в пьесах, прославлявших войну.

Отказ знаменитой актрисы играть в широко рекламируемом национал-социалистическом спектакле «Хорст Вессель» вызвал гнев самого Геббельса. Эдит арестовали и выслали на родину, в Дорнау, под присмотр местного гестапо. Мужа её тем временем выжили из редакции га зеты. Кто стал бы печатать его статьи? Они были проникнуты гуманизмом, а фашистская Германия готовилась воевать.

В Дорнау происходило то же, что и в столице. Всё было охвачено военной лихорадкой. Эдит пришлось добывать средства к существованию исполнением песенок и танцев в варьете и ресторанах. За это она презирала себя, но другого выхода не было.

Так тянулись годы до второй мировой войны, когда в жизни Эдит Гартман произошла новая перемена к худшему. Мужа отправили на фронт. Актрисе припомнили её старые «преступления», и ей грозил концлагерь. Оно бы так и случилось, если бы не заступничество влюблённого в Эдит Гартман штурмбанфюрера Зандера, который давно добивался её взаимности. Эдит же испытывала к нему чувство отвращения, смешанного со страхом.

В 1943 году с Восточного фронта пришло сообщение о гибели мужа. В квартире на Дрезденерштрассе, где Эдит Гартман жила со своей матерью Кристой Ранке, уже не ждали от жизни никаких радостей.

Время как бы остановилось для Эдит. Она разговаривала с людьми, двигалась, работала, но воспринимала окружающее почти механически. Жизнь с каждым днём становилась всё труднее и труднее.

Военную катастрофу третьего райха Эдит Гартман наблюдала как бы со стороны, будто это не имело к ней никакого отношения. Город Дорнау жил относительно спокойно: фронт проходил ещё где-то далеко.

Но вот пришло известие о падении Берлина, о самоубийстве Гитлера и о неизбежной капитуляции. Вслед за тем американские самолёты стёрли с лица земли несколько городских кварталов. А вскоре первые советские солдаты появились на улицах Дорнау.

Дни и ночи Эдит думала о неминуемой расплате и чувствовала себя обречённой, хотя и не знала за собой никакой вины. Ведь она ничем не запятнала свою совесть, её ничто не связывало с фашизмом. Больше того, она нашла в себе силы протестовать против завоевательных устремлений нацистов. Но сейчас всё это, наверно, ровно ничего не значит. Да и кто захочет разбираться в том, что представляет собой актриса Эдит Гартман?

Невольно приходило на память зловещее предостережение Геббельса, утверждавшего, что, в случае победы, русские просто вырежут всех стариков, детей и больных, а трудоспособных немцев угонят в Сибирь.

Откуда может прийти спасение, Эдит не знала, и ей хотелось лишь одного: оказаться за тридевять земель от этого города, от своей несчастной родины, ввергнутой фашистами в пучину горя и ужаса.

И вот однажды в её квартире неожиданно снова появился Зандер.

Штурмбанфюрер войск СС Курт Зандер был хорошо известен всему Дорнау. Он возглавлял местное отделение гестапо до самого разгрома нацистов, а в последний момент успел уничтожить все архивы, которые могли бы разоблачить его деятельность, и вскоре объявился в Мюнхене.

В американской зоне Зандер оказался не одинок. Здесь нашлось немало коллег по прежней работе. Американцы уже использовали их, и Курт Зандер вскоре также получил задание от вновь обретённых хозяев и с новым паспортом выехал на восток. Он бы, конечно, предпочёл не показываться сейчас в Дорнау, но туда его влекли личные, далеко идущие планы. Актриса Эдит Гартман занимала в них не последнее место.

У Эдит штурмбанфюрер застал Гильду Фукс. Трудно понять, что могло сблизить этих двух женщин, столь разных убеждений и вкусов. Как-то им пришлось вместе выступать в концерте, и с той поры между ними возникли приятельские отношения — ни к чему, впрочем, не обязывающие, потому что ни одна из них не позволяла другой слишком глубоко проникать в свои мысли и чувства.

Когда гитлеровский строй под ударами советских войск развалился и фашистская Германия сложила оружие, Гильда, смертельно боявшаяся одиночества, на время переселилась к Эдит Гартман.

До прихода Зандера женщины сидели в комнате Эдит и обсуждали приказ русского коменданта. Мать Эдит, Криста Ранке, выражала своё недовольство по поводу этого приказа, хотя к ней он не имел прямого отношения — ей уже исполнилось шестьдесят лет. Тем не менее старуха, не стесняясь в выборе выражений, бранила коменданта. Гильда молчала и лишь изредка покачивала головой, ничем не обнаруживая своих мыслей. Эдит вовсе не слушала слов матери. Она ходила по комнате, нервничая и злясь на всё и на всех. Она понимала, что так вот просто отсидеться в своей квартире ей не удастся.

— Может быть, включить радио? — неожиданно сказала она, чтобы прекратить брюзжание матери. — А вдруг на свете произошло что-нибудь неожиданное?

— Нет, ничего утешительного не произошло. Но, может быть, ты хочешь развлечься музыкой? — насмешливо спросила Гильда.

— Надо же что-то предпринять, что-то придумать!.. — говорила Эдит. — Сегодня они приказали всем идти разбирать обломки, завтра, чего доброго, прикажут ехать в Сибирь…

— Приказы следует выполнять, Эдит. Мы побеждены… — Гильда произнесла эти слова покорно, однако печали в её голосе не чувствовалось.

Эдит рассердилась:

— Как ты можешь говорить таким тоном? Я не выдержу всего этого!..

— Выдержишь, Эдит! — проворчала старуха. — Тебе не впервые играть роли. Сыграешь ещё одну.

— Нет, довольно! Больше я играть не буду. Хватит! Пора кончать!..

— Что кончать?

— Жизнь!

— А я советую не торопиться, — лениво растягивая слова, произнесла Гильда, пристально разглядывая на чулке подруги спустившуюся петлю. — На таких ножках ещё можно выстоять.

Эдит оставила эти слова без внимания.

Гильда скептически оглядела скромное платье подруги и так же медленно сказала:

— На твоём месте я бы сейчас надела всё самое лучшее и сделала причёску.

И, как бы в подтверждение своих слов, она извлекла из сумочки пудреницу и помаду, ловко подкрасила губы и прошлась мягкой пуховкой по лицу. Гильда в последний раз глянула в зеркальце и, должно быть, осталась довольна собой.

— Я вас не понимаю! — воскликнула старуха. — Для чего вы это, Гильда?

— О, я уже повидала всяких офицеров! — ответила Гильда. — Советских в моей коллекции, правда, ещё не было. Но думаю, что они ничем не отличаются от прочих.

— Это низко! — вспыхнула Эдит. — Нас победили, всё пошло прахом, а ты уже мечтаешь о новом возлюбленном. Как тебе не стыдно!..

Она не успела больше ничего сказать, потому что в этот момент как раз появился Курт Зандер. Он оглядел онемевших от испуга женщин, поздоровался с ними и хотел было сразу перейти к делу, однако пришлось успокаивать встревоженную его приходом хозяйку, а потом ещё рассказывать о событиях на западе.

На все вопросы Зандер отвечал торопливо. Ему не терпелось побыстрее договориться с Эдит и исчезнуть из этой квартиры, где он чувствовал себя не слишком уверенно.

— Что вы собираетесь теперь делать, фрау Гартман? — спросил он, как только увидел, что женщины немного успокоились.

— Не знаю, господин Зандер, — ответила Эдит. — Не знаю. Я теперь ничего не знаю.

— Я предлагаю вам поехать со мной в Америку сниматься в Голливуде, — резко повернул разговор Зандер. — Мне поручено получить у вас согласие.

Предложение Зандера было неожиданным. В первую минуту Эдит даже не поняла, о чём идёт речь. Она молча смотрела на не слишком приятного ей гостя.

Зандер истолковал это молчание по-своему.

— Послушайте, фрау Гартман, — сказал он. — Америка ждёт вас, ваше имя всё чаще встречается в американских газетах, для вас там пишут сценарии. Я уже не говорю о том, что вам никогда не придётся думать о всяких карточках, регистрациях в комендатуре и тому подобных вещах. Мировая слава ждёт вас…

Но актриса думала сейчас не о мировой славе. Должна ли она принять это предложение? Наверно, да. Там, в Америке, снова будет любимая работа, настоящее искусство. А главное — там будет привычная, размеренная, спокойная жизнь. Эдит так устала от всех этих нескончаемых тревог и волнений…

— Сейчас не время колебаться, фрау Гартман, — не отступал Зандер. — Вам здесь оставаться нельзя. Жизнь в побеждённой Германии скоро станет невыносимой.

Эдит в душе соглашалась с ним. Но… почему Зандер? Почему именно он появляется в такие минуты, когда у неё нет выбора, когда она вынуждена принять руку помощи от любого, кто бы её ни протянул?..

Эдит молчала. Вместо неё заговорила Гильда.

— Вы подумаете и обо мне, Курт? — спросила она.

— Речь пока идёт только об Эдит Гартман, — подчеркнул Зандер. — Но такая же возможность в будущем не исключена и для вас. Значит, вы согласны, фрау Эдит?

— Хорошо, Зандер, — сказала Эдит. — Я согласна.

— Отлично! — повеселел Зандер. — Садитесь и пишите мне доверенность на ведение всех переговоров с американскими кинофирмами.

— Боже мой! — с ложным пафосом воскликнула Гильда Фукс. — Поистине, понадобился разгром Германии, чтобы Эдит наконец заговорила с Зандером по-человечески.

Эдит ничего не ответила. Она присела к столу и, торопясь, написала требуемую бумагу. Избавление пришло, как чудо. Но только избавление ли?..

— Всё правильно! — произнёс Зандер, пробежав глазами доверенность. — Теперь я буду действовать от вашего имени. До свидания, фрау Эдит. Мы ещё будем с вами в Голливуде. Ну, до скорой встречи!

Он поклонился и быстро вышел из комнаты.

— Может быть, нам и в самом деле удастся продержаться, пока снова появится Зандер? — спросила мать.

— А ты думаешь, он вернётся?

— Можешь не сомневаться, — сухо вставила Гильда. — Ты для Зандера чудесный бизнес. Как актрису он продаст тебя американским режиссёрам, как беглянку из советской зоны — газетчикам, а как женщину… Ну, тут он и сам не откажется…

Слова Гильды больно укололи Эдит, но возразить было нечего. Приятельница говорила чистейшую правду. Ведь какие бы чувства ни питал к ней Зандер, он всё же оставался офицером гестапо, который наблюдал за ней все эти годы. Страх затмил в ней все остальные чувства, и актриса заплакала, уткнувшись лицом в потёртый ковёр, покрывавший тахту.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Слова полковника Чайки для Лекса Михаэлиса не пропали даром, он понял, что один не сделает ничего.

За несколько дней, которые прошли с момента его назначения на пост бургомистра, мрачноватое здание ратуши наполнилось новыми людьми. Михаэлис разыскал кое-кого из старых товарищей, составил список членов магистрата, утвердил его в комендатуре и приступил к работе.

Самые разные люди трудились теперь рядом с Лек-сом Михаэлисом. В состав городского управления вошли коммунисты и социал-демократы, беспартийные рабочие и интеллигенты. Конечно, никто из них не имел опыта административной деятельности в таких сложных условиях. И Михаэлису едва ли не каждый день приходилось наведываться к полковнику за советом.

Непонятно было, каким образом сам полковник Чайка находит правильное решение в каждом затруднительном случае. Однажды бургомистр спросил об этом коменданта.

— Видите ли, товарищ Михаэлис… — начал Чайка. — Вы, вероятно, знаете, что многим из нас приходилось в жизни заниматься не только военным делом, но и политической работой, и государственным строительством. Я, например, довольно долго был партийным организатором на большом машиностроительном заводе. Пожалуй, я могу назвать эти годы своим вторым институтом. В Германию мы все пришли довольно хорошо подготовленными. Однако об этом потом поговорим. Как у вас дела с организацией народной полиции?

— Начальник уже назначен. Он подбирает людей.

— Вы его хорошо знаете?

— Да. Я в нём совершенно уверен.

— Отлично. Какие у вас ещё вопросы?

Вопросов было множество, и все сложные, непонятные.

Тем не менее, когда новый бургомистр появлялся в своём просторном, залитом солнцем кабинете, никто бы не заметил на его лице ни малейших признаков неуверенности.

Едва только выяснив положение в городе и определив запасы продовольствия, бургомистр собрал владельцев продуктовых магазинов.

Торговцы входили в здание ратуши с опаской. Они ещё не знали, о чём пойдёт речь, и на всякий случай оделись похуже. Недоверчиво рассаживались они на кожаных стульях в кабинете бургомисгра. Лекс посматривал на них и про себя ухмылялся: он-то уж хорошо знал, что у этих тихих, бедно одетых людей немало припрятано на чёрный день.

Фрау Анна Лиза Линде тоже вплыла в кабинет и осторожно, будто боясь запачкаться, присела на край стула. Кроме большого продуктового магазина, ей ещё принадлежал ресторан «Золотая корона». Правда, боясь показаться слишком состоятельной, она подала заявление в магистрат и перевела магазин на имя отца. Фридрих Линде появился в кабинете вслед за дочерью и смиренно опустился на стул с ней рядом. Очевидно, о минувших размолвках в этом семействе уже позабыли.

Все собрались пунктуально, и Михаэлис начал разговор. Он выяснял возможности каждого магазина, сообщал торговцам, в какой пекарне и на каком складе они будут получать товар, предупреждал об ответственности за малейшую неточность в распределении продуктов, предостерегал от создания очередей.

Лавочники оживились. Для них это уже была коммерция, привычное солидное занятие. Они даже попробовали поторговаться насчёт процента собственной прибыли, но тут Михаэлис быстро прекратил всякие пререкания: доходы торговцев были точно определены.

Одна только фрау Линде не принимала участия в этих разговорах. Видимо, она ждала подходящего момента, чтобы побеседовать с бургомистром о более важных вещах. Её папаша уже получил разрешение на продажу хлеба и крупы, успел выразить своё неудовольствие тем обстоятельством, что его пекарня расположена далеко от магазина, и даже проворчал что-то относительно убыточности новой торговли, а фрау Линде всё ещё не проронила ни слова.

Наконец, когда у посетителей не осталось больше вопросов, она подошла к столу и громко спросила:

— Скажите, пожалуйста, господин бургомистр: могу ли я снова открыть свой ресторан «Золотая корона»? Когда-то он был украшением нашего города. Надеюсь, у вас не встречается никаких возражений?

Михаэлис задумался. Позволит ли комендатура открыть ресторан, пока не снято военное положение? Он не знал, что сказать фрау Линде, и решил ответить прямо и честно.

— На этот счёт я пока не получал никаких указаний, — признался он, — но обязательно завтра же выясню.

Думаю, что в скором времени ресторан можно будет открыть.

— Благодарю вас, господин бургомистр. — Фрау Линде сделала реверанс и поплыла к выходу.

Михаэлис сделал пометку у себя в блокноте.

— Если вам всё ясно, господа, — сказал он, оглядывая собравшихся, — то мы можем закончить наш сегодняшний разговор. Я только хочу ещё раз напомнить вам, что малейшее злоупотребление повлечёт за собой суд по законам военного времени. Наши рационы и без того невелики. Уменьшать их мы не разрешим никому. Всего доброго, господа!

И он поклонился, отпуская владельцев магазинов, явно недовольных последним, по их мнению довольно бестактным, предупреждением.

Кабинет опустел. Резко зазвонил телефон. Вызывал Дрезден. Там уже образовалось самоуправление земли Саксония. Оттуда предлагали немедленно сообщить, какова месячная потребность города в продовольствии.

Михаэлис обещал завтра же представить точные цифры и положил трубку. Звонок из Дрездена его очень воодушевил. Сразу исчезло ощущение обособленности. Значит, в столицах провинций и земель уже образованы управления из самих немцев и теперь есть кому подумать и о Дорнау. Жизнь понемногу налаживается!

В тот же день Михаэлис вызвал к себе начальника народной полиции Дорнау.

В кабинет бургомистра вошёл человек в мешковато сидящем на нём мундире. Глядя на него, сразу можно было заметить, что он ещё не освоился со своим новым положением.

— А у меня для вас интересная новость, — сказал начальник полиции, поздоровавшись с бургомистром, — Тут в приёмной сидит один рабочий, по фамилии Грин-гель, Так вот, представьте себе, он видел человека, который посадил вас в концлагерь.

Михаэлис заинтересовался:

— Я Грингеля прекрасно знаю. Он тоже на «Мерседесе» работал.

— Совершенно верно. Разрешите его позвать?

— Конечно.

Бертольд Грингель вошёл. Это был коренастый пожилой человек, с большим, чисто выбритым лицом и гладко зачёсанными редкими белёсыми волосами.

Умные глаза смотрели из-под седых сросшихся бровей заинтересованно и в то же время насторожённо.

— Здравствуйте, приятель, — сказал бургомистр, крепко пожимая руку Грингелю. — Как дела на «Мерседесе»?

— Завод стоит, — глухим басом ответил Бертольд.

— Почему?

— Этою я не знаю.

— Может быть, нет материалов или рабочих не хватает?

— Всё есть. Просто Бастерт не хочет.

— Значит, директором по-прежнему Бастерт?

— Да.

— Думаю, что вы скоро начнёте работать, товарищ Грингель. А что вы хотели сообщить?

— Ничего особенного, кроме того, что я уже рассказал в полиции. На днях я встретил Зандера, штурмбанфюрера из гестапо.

Лекс Михаэлис насторожился. Ведь именно Курт Зандер, а не кто иной, допрашивал его шесть лет назад.

— Я видел, как он садился в машину на Дрезденер-штрассе, — продолжал Грингель. — Мне показалось, что вышел он из дома, в котором живёт актриса Гартман, но в этом я не уверен. Вот и всё, что я хотел сказать. Можно идти?

— Да. Очень рад был снова тебя увидеть, товарищ Грингель. До скорого свидания!

— Интересно, — сказал начальник полиции, — сбежал уже этот самый Зандер или скрывается в городе?

— Конечно, сбежал. Видно, проморгали его ваши молодцы. Кстати, как у вас идёт набор полицейских?

— Пока похвалиться нечем. Надо очень тщательно отбирать людей. Дело новое, незнакомое, да и не каждому его доверишь.

Когда они распрощались, бургомистр распорядился вызвать к себе директора завода «Мерседес» господина Бастерта.

Через час в кабинет уверенной походкой вошёл холёный, видимо хорошо знающий себе цену человек. Он был очень тщательно одет, и это несколько удивило Михаэлиса: сейчас такие люди старались прибедняться.

— Садитесь, господин Бастерт, — пригласил бургомистр, глядя прямо в глаза своему бывшему директору, который сделал вид, что не узнал мастера Михаэлиса.

Бастерт сел в кресло и закурил американскую сигарету.

— Я хочу спросить у вас: когда будет пущен авторемонтный завод «Мерседес»? — обратился Михаэлис к директору завода.

— Этого никто не знает. Нет рабочих, нет материалов, нет приказа главной дирекции фирмы.

Они несколько минут смотрели друг другу в глаза: Михаэлис — испытующе, Бастерт — спокойно, чуть-чуть пренебрежительно. Лекс понял, что разговор в этих стенах ни к чему не приведёт.

— Я попрошу вас пройти со мной в комендатуру.

— Вы собираетесь арестовать меня? — стараясь не выдать волнения, спросил Бастерт.

— Нет, я приглашаю вас туда для деловой беседы.

Бастерт не шелохнулся. Только его равнодушное лицо едва заметно побледнело. Михаэлис встал из-за стола.

— Прошу дать мне неделю сроку, — медленно начал Бастерт. — Я понимаю, какое значение имеет наш завод, и постараюсь его пустить, хотя, конечно, далеко не на полную мощность. Мне кажется, что прежде надо составить список всего, в чём мы испытываем потребность, а тогда уже беспокоить комендатуру.

Лекс бросил на него иронический взгляд и снова наклонился над блокнотом.

— Хорошо! — ответил он. — Но имейте в виду, что через неделю завод должен снова работать, В будущую пятницу в ото же время я жду вас к себе с докладом.

Бастерт вышел.

После того как двери за ним закрылись, Михаэлиса стали одолевать сомнения. Правильно ли он поступил, предоставив директору отсрочку? Может быть, всё-таки следовало пригласить Бастерта к коменданту? Пожалуй, о положении на заводе лучше всего посоветоваться с Соколовым.

Придя к этому решению, Михаэлис встал из-за стола, взял свой блокнот и надел шляпу.

В отсутствие бургомистра посетителей обычно принимал заведующий отделом культуры Зигфрид Горн. Перед тем как выйти из кабинета, Михаэлис позвонил ему и сказал, что через час вернётся.

В прошлом дирижёр провинциального оркестра, маленький, необыкновенно подвижной, Зигфрид Горн казался бургомистру добросовестным работником. Он охотно и часто делал доклады и произносил речи. Благодаря ему уже открылись городские кинотеатры. Одним словом, Зигфрид Горн сразу развил бурную деятельность.

Бросалось только в глаза, что из всех работников магистрата он один старался как можно меньше докучать офицерам комендатуры. Михаэлис заметил эту его особенность, но в спешке и суете не придал ей никакого значения: были в то время дела и поважнее. Достаточно сказать, что за последние дни в ратушу стали особенно часто наведываться крестьяне. Их приводили сюда слухи о предстоящей земельной реформе, которые уже широко распространились по окрестным деревням.

Вот и сегодня, пока Михаэлис сидел у Соколова, в здании ратуши появился бедно одетый крестьянин в обычной для этих мест зелёной шляпе с петушиным пером за лентой. Крестьянин объяснил, что хочет кое о чём справиться и поговорить с бургомистром. Так как Михаэлис отсутствовал, посетителя направили к Зигфриду Горну.

Крестьянин вошёл в кабинет заведующего отделом культуры, поздоровался и присел к столу. Горн смотрел с некоторым беспокойством на его сухое, обветренное лицо с упрямым ртом и решительным подбородком. Это было лицо человека, много видевшего и много испытавшего.

— Я пришёл по поводу земельной реформы, — сказал крестьянин.

— Что вы хотите узнать? — вежливо осведомился Горн.

— Я хочу узнать вое.

— Прежде всего мы должны предостеречь вас от самовольных действий, — неторопливо начал Зигфрад Горн. — Пока ещё ничего не известно. Не исключено, что это только обещание. Вполне вероятно, что никакой реформы вообще не будет. Во всяком случае, сейчас мы сами ничего не знаем.

Сказано это было необыкновенно учтиво, даже ласково. Однако слова произвели на пришедшего такое впечатление, будто его ударили.

— Понятно! — сказал он, вставая и нахлобучивая на свою большую голову зелёную шляпу. — Ну, так вот что я вам скажу, милостивый государь! Передайте вашему бургомистру, что мы, так и быть, ещё немного подождём, но только недолго. Нам земля нужна. Мы тоже не хотим самовольничать, но скажите бургомистру, чтобы там поторапливались. А то как бы мы вас не опередили. До свидания!

Он повернулся и вышел, не обращая никакого внимания на замешательство Горна, сосредоточенно рассматривавшего свои ногти.

Почему смутился Зигфрид Горн? Ведь вопросы земельной реформы совершенно его не касались. И всё-таки ему стало не по себе. Уж очень дерзкие посетители приходят в магистрат!

Горн опасливо посмотрел на дверь и принялся за чтение бумаг.

Вскоре появился Михаэлис.

— Ну вот, постепенно всё проясняется! — радостно воскликнул он, войдя в кабинет Горна. — Я только что говорил с Дрезденом. Земельную реформу проведём до наступления зимы. Вы представляете, что это значит — земельная реформа в Германии?

Зигфрид Горн посмотрел на дверь, за которой только что скрылся крестьянин.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Солдаты, назначенные в наряд для ночного патрулирования города, выстроились на плацу во дворе комендатуры. Они стояли в две шеренги, вооружённые автоматами, в ладно пригнанном новом обмундировании, начищенных сапогах и лихо сдвинутых набок пилотках. За высоким забором садилось солнце, и вечерние тени протянулись через весь двор.

Командир роты охраны поочерёдно оглядывал своих подчинённых, стараясь не упустить ни малейшей небрежности. Кривонос стоял на правом фланге и, чуть-чуть скосив глаза, не отрываясь смотрел на лейтенанта.

Внезапно будто дуновение ветра прошло по строю. Так бывает всегда, когда перед солдатами появляется старший командир. Полковник Чайка вышел из дверей комендатуры. Строй замер.

Высокий, по-юношески тонкий командир роты приложил руку к козырьку, подошёл, чётко отбивая шаг, к полковнику и звонко отрапортовал.

— Здравствуйте, товарищи! — негромко сказал Чайки.

— Здравия желаем, товарищ полковник! — прогремело в ответ.

Полковник пошёл вдоль строя. Он двигался легко и свободно, стройный, широкоплечий, в гимнастёрке, туго затянутой ремнём. Шаг его был нетороплив. Вот он дошёл до Кривоноса и добродушно усмехнулся, заметив, как тщательно расчесал сегодня сержант свои пышные усы.

Потом полковник вернулся к середине шеренги, остановился, ещё раз скользнул взглядом по лицам и заговорил:

— Товарищи! Помните, что вы являетесь представителями великой Советской державы. Вы обязаны всем своим поведением, всеми своими поступками показывать местному населению, что такое воин Советской Армии.

Голос полковника звучал торжественно, хотя говорил он совсем просто, хорошо зная, что слова его найдут отклик в солдатских сердцах.

— Перед вами могут возникнуть трудные вопросы, — сделав небольшую паузу, продолжал полковник. — Зачастую на них не сразу найдёшь ответ. Вы можете попасть в такие условия, когда необходимо самостоятельно, без помощи командира, принять ответственное решение. Я надеюсь, что вы всегда будете действовать так, как надлежит сынам страны социализма.

Потом полковник Чайка задал солдатам несколько вопросов, чтобы проверить, насколько они уяснили себе порядок патрулирования и организацию связи с комендатурой. При этом больше всего волновался лейтенант, который с беспокойством слушал, как отвечают бойцы.

Но патрульные хорошо знали свои обязанности, и лейтенант мог не беспокоиться.

— Желаю успеха, товарищи! — закончил полковник.

Патрули вышли в город.

Сержант Кривонос и рядовой Гончаров патрулировали в паре. Когда они вышли со двора комендатуры, ещё только начинало смеркаться. Стояли длинные, летние дни, и темнело поздно. Однако на улицах уже не было ни души.

Не торопясь, размеренным шагом двигались патрульные по затихшим, опустевшим улицам. Квартал за кварталом проходили Кривонос и Гончаров. Всюду царило спокойствие.

От маленькой речушки, весело шумящей под высокими мостами, потянуло ночной прохладой. Звёзды, ещё несмелые, неяркие, показались на небе. Над горами сгущалась темнота, и от этого даже знакомые закоулки приобретали таинственность. Потом зажглись фонари, и на асфальт легли узорчатые тени деревьев.

Время от времени Кривонос и Гончаров насторожённо прислушивались к ночному безмолвию. Оба они отлично знали, какой предательской может иной раз оказаться тишина.

Во время ночных обходов Кривонос всегда мысленно переносился в свой родной Миргород, где он до войны служил милиционером. В памяти у него хранилось бесчисленное множество воспоминаний об этом городе. Как правило, все его рассказы начинались одним и тем же: «Когда я служил в Миргороде…»

Гончаров до войны работал на текстильной фабрике в Иванове. Это был совсем ещё молодой круглолицый паренёк, с весёлыми, живыми глазами. Он всегда с удовольствием слушал Кривоноса, а потом, в минуту отдыха, с забавными комментариями пересказывал его историю товарищам. Слушая Гончарова, и сам Кривонос, бывало, заливался хохотом.

Сейчас, мерно шагая по асфальту немецкого городка, Гончаров имел возможность выслушать очередное приключение сержанта. Рассказ оказался очень длинным, но Гончаров не жаловался: так быстрее проходило время.

Однако в ту ночь Кривоносу не удалось довести своё повествование до конца. Они подходили к речке, когда Гончаров внезапно остановился, пристально вглядываясь в какую-то тень под мостом. Кривонос и сам заметил там что-то подозрительное. Резким движением сержант перекинул автомат с плеча на грудь и, переходя на официальный тон, приказал:

— Товарищ Гончаров! Сойдите вниз, разведайте мост. В случае необходимости я прикрою вас сверху огнём.

Гончаров, ответив: «Есть!», тоже взял автомат наизготовку и исчез в темноте.

Тень под мостом шевельнулась, и Кривонос различил на берегу человеческую фигуру. «Интересно, кому это пришло в голову ночью прятаться в таком месте? Не злоумышленник ли это, не диверсант ли?» — молниеносно промелькнуло в голове Кривоноса, но обдумать это он не успел.

Через минуту Гончаров вылезал на высокий берег, ведя впереди себя какого-то старика в обтрёпанном летнем плаще. Казалось, будто под этим плащом вообще нет тела, таким худым и измученным выглядел незнакомец.

Знание немецкого языка и у Кривоноса и у Гончарова было весьма относительным. Обучение, введённое полковником для всех работников комендатуры, правда, дало некоторые результаты, но отнюдь не такие, чтобы солдаты могли свободно изъясняться с местными жителями. И всё же Кривонос на каком-то удивительном жаргоне всегда ухитрялся договориться с любым немцем. Соколов, бывало, не мог удержаться от смеха, слушая, как сержант объясняется с горожанами. Но, к удивлению капитана, немцы отлично понимали Кривоноса.

После нескольких вопросов сержант убедился в том, что задержанный не собирался взорвать мост. Просто господин Болер, как он себя назвал, не имея другого пристанища в этом городе, решил переночевать на берегу. Встреча с комендантским патрулём немало испугала его. И потому, вероятно, все объяснения незнакомца показались сержанту не очень вразумительными. Он решил отвести его к дежурному.

И без того бледное лицо господина Болера сейчас выражало крайнюю степень растерянности.

Потом он немного успокоился и всё твердил о каких-то книжках. Но так как сержант Кривонос именно эту часть объяснений никак не мог взять в толк, го господин Болер в конце концов замолчал и понуро брёл за сержантом, уже не ожидая для себя ничего хорошего.

Для лейтенанта Дробота, дежурившего в ту ночь, не существовало больших и малых дел. Все дела лейтенант считал серьёзными и важными. Ещё на войне он убедился в том, что упущенная мелочь иной раз может привести к крупным неудачам. И потому, когда удручённый, сгорбившийся Болер в сопровождении Кривоноса и Гончарова появился в комендатуре, Дробот отнёсся к задержанному со всем вниманием.

— Болер, Болер… — Лейтенант пристально разглядывал паспорт немца.

Эту фамилию ему определённо уже приходилось слышать. Дробот был уверен в этом. Он рылся в памяти, но так и не мог ничего припомнить.

— Я был когда-то писателем, писал книжки, — пояснил Болер.

Так вот в чём дело! Никогда в жизни не сопоставил бы лейтенант Дробот фамилию известного писателя с этим измождённым человеком. Ведь Дробот читал его книги.

Открытие представлялось чрезвычайно интересным, и, несмотря на поздний час, лейтенант позвонил капитану Соколову. Тот явился немедленно и был крайне поражён, узнав, при каких обстоятельствах сержант Кривонос обнаружил в Дорнау известного немецкого писателя Болера.

Один Кривонос остался верен себе. Услышав, кого он задержал, сержант, покачав головой, заметил:

— Нашли место где ночевать…

Произнеся эти слова, сержант напомнил о своём присутствии и, конечно, тем самым совершил большую ошибку: комендантский патруль тут же вынужден был снова отправиться в город. Это помешало Кривоносу узнать, как развивались дальнейшие события в комендатуре.

А капитан Соколов, убедившись в достоверности объяснений задержанного и в подлинности его паспорта, распорядился немедленно проводить господина Болера в гостиницу, предоставить ему номер, хорошенько накормить его, а назавтра пригласил писателя в комендатуру для беседы.

Близорукие серые глаза Болера выражали предельное удивление. Он приготовился к самым большим неприятностям, а вместо этого — приветливые улыбки, искреннее уважение, неподдельная забота о нём.

В последние годы Болеру жилось очень тяжело. Он был уже стар, стремился к покою и уединению. Не торопясь он работал над мемуарами, перелистывал любимые книги да бродил по саду, с улыбкой вспоминая свои юношеские увлечения и первые повести, увидевшие свет ещё в конце прошлого столетия. Он много думал о прошедших годах, о своих произведениях, о встреченных людях, и ему не в чём было упрекнуть себя. Но покоя не было… Чем объяснить всё это?

Всю жизнь писатель Болер ненавидел войну. Ему довелось много путешествовать на своём веку. Он видел войну в Африке и в Америке, он видел сражение под Верденом в 1916 году и, наконец, стал свидетелем ожесточённых бомбёжек Берлина. Он знал страдания простых людей, он понимал, как наживаются на войнах владельцы концернов, министры и целые правительства, и ненависть к войне давно уже стала основным мотивом его творчества. Вот почему Болер был куда более известен за границей, чем у себя на родине, где так горячо пропагандировалась идея реванша.

Когда Гитлер пришёл к власти, большинство книг Болера было запрещено. Писатель замолк совершенно. Он поселился в маленьком домике под Берлином и стал вести уединённую жизнь, не привлекая ничьего внимания.

У него было достаточно времени для раздумий. Особенно много размышлял он о России, стараясь постигнуть, что же произошло там в 1917 году. Ведь революция казалась ему тоже войной. Но было в этой непонятной ему стране что-то совсем новое и притягательное.

Когда Гитлер устремился на восток, Болер почувствовал, что это — начало конца нацистского режима. В жизни его появилась надежда. Но когда советские войска перешли в наступление по всему фронту, мысль о том, что русские могут прийти в Берлин, стала вызывать у писателя тревогу. Ничего хорошего от их появления он не ожидал. По его понятиям, было бы совершенно закономерно, если бы русские задались целью отомстить населению Германии за страшные разрушения и злодеяния, совершённые гитлеровцами в Советской стране.

Незадолго до окончания войны маленький домик писателя сгорел от зажигательной бомбы. Болер очутился на улице. Он направился в Дорнау, где у него когда-то жили знакомые и родственники. Однако ни тех, ни других писатель здесь уже не нашёл. И вот, побоявшись обратиться в комендатуру за разрешением на ночлег, он решил переночевать на берегу реки, под мостом.

Долго не мог уснуть Болер в эту ночь. Он лежал на кровати в номере гостиницы «Цур пост» и всё старался понять, что же случилось. Правда, когда-то его книги переводились на русский язык. Но если родина, если Германия забыла Болера, то чего же требовать от России?

Многое передумал тогда старый писатель. Заснул он уже на рассвете, в тот час, когда истекло время патрулирования и сержант Кривонос доложил лейтенанту Дроботу, что за минувшую ночь никаких событий в городе не произошло.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

По шоссе, протянувшемуся среди невысоких, поросших редким лесом холмов, оставляя позади старинные саксонские городки, быстро шла машина. Ваня, бессменный шофёр полковника Чайки, с небрежной уверенностью сидел за рулём: дорога была ему хорошо знакома.

На заднем сиденье негромко переговаривались полковник Чайка и капитан Соколов. Уже не впёр&ые приходилось им за это время совершать путешествие в Дрезден. Там помещалось Управление Советской Военной Администрации земли Саксония, непосредственно руководившее всеми здешними комендатурами. Чайка ехал туда с докладом, Соколов — представляться новому начальству.

У капитана Соколова поездки к начальству всегда вызывали чувство насторожённости. Первым долгом он начинал мысленно проверять, всё ли им выполнено из того, о чём говорилось в директивах, и, конечно, находил множество недоделок. Нечего греха таить, на первых порах Соколов чувствовал себя в роли работника комендатуры не слишком уверенно. Однако полковник как-то уже отметил, что капитан всё реже и реже обращается к нему по незначительным поводам. Соколов правильно решал возникавшие перед ним вопросы и быстро привыкал к своим новым обязанностям.

Полковник Чайка внимательно присматривался к своим офицерам, стараясь изучить как возможности, так и склонности каждого. Он уже не сомневался, что капитану Соколову, несмотря на свойственную ему некоторую горячность, можно поручить не только политическую работу среди населения, но и любое другое задание. Так, например, пока должность помощника коменданта по экономическим вопросам оставалась вакантной, Соколову пришлось заниматься и местной промышленностью. Иногда ему приходилось также выезжать в окрестные деревни. Чайка нарочно знакомил каждого офицера со всеми сторонами деятельности комендатуры. Кто знает, может быть, кому-нибудь из них придётся заменить полконника.

Соколов работал все эти дни так, как привык работать всегда, то есть в полную силу, с большим увлечением. В организационной деятельности он не чувствовал себя новичком. Когда-то, задолго до войны, Соколов окончил исторический факультет, но сразу после окончания университета был избран секретарём райкома комсомола в небольшом городке недалеко от Москвы. Действительную службу в танковых войсках он отбыл ещё до университета.

На фронт политрук Соколов прибыл в первые же дни. Два раза ему пришлось подолгу отлёживаться в госпиталях, но, в общем, война закончилась для него довольно благополучно, если не считать широких рубцов от ран, оставшихся на груди и на руке.

Теперь эго был тридцатидвухлетний стройный офицер, располагающий к себе собеседника проницательным взглядом больших тёмных глаз и уверенными, точными движениями. Слегка выдающиеся скулы и удивительно пушистые брови и ресницы делали его лицо выразительным и запоминающимся.

За стеклом машины промелькнула последняя деревушка. Ещё несколько минут — и машина оказалась на окраине Дрездена. Перед офицерами открылся вид на мутную Эльбу, и Соколову невольно вспомнился Днепр в том месте, где пришлось его форсировать, берега, поросшие лесом, и широкая, почти необозримая гладь воды.

Они въехали в город. Высокое, будто игрушечное здание, напоминающее мечеть, возникло перед ними. Соколов уже знал, что в действительности это просто-напросто фабрика сигарет.

Центр города был разрушен. Огромное здание Дрезденской картинной галереи и замки саксонских королей представляли собой груды развалин.

Когда переехали по мосту через Эльбу, полковник приказал Ванс остановиться. Машина затормозила в узком переулке, возле стены бывшего королевского дворца.

— Смотрите, капитан, — сказал Чайка, — перед вами один из самых замечательных памятников немецкого искусства.

Соколов оглядел стену. На добрую сотню метров тянулось огромное мозаичное панно. Оно было составлено из кусочков фарфора искуснейшими мейсенскими мастерами. Безвестные художники изобразили на этой стене всю историю саксонских курфюрстов.

— Если вдуматься, — продолжал полковник, — то это ведь памятник не королям саксонским, а именно простому народу, который сумел достигнуть таких высот мастерства. Да, простые немецкие рабочие… Представьте себе только, что они создадут, когда им будет дана возможность трудиться и творить свободно! — добавил он и тронул Ваню за плечо.

Машина помчалась дальше по улицам разрушенного города. Через несколько минут Чайка и Соколов входили в приёмную генерала Дуброва.

— Точно приехали, — сказал адъютант. — Генерал сейчас примет вас. Прошу заходить.

Соколов быстро оглядел свой китель, стряхнул с плеча пылинку и двинулся вслед за полковником.

Генерал Дубров встретил их приветливой улыбкой. Это был человек средних лет, с умным, внимательным взглядом и чуть поредевшими, но ещё тёмными волосами, зачёсанными на косой пробор. В сдержанных движениях и немногословных фразах генерала проглядывала неистощимая энергия.

Соколов представился. Генерал с удовольствием скользнул взглядом по его орденам, посмотрел ему в глаза — видимо, остался доволен, снова улыбнулся и пригласил:

— Садитесь, товарищи.

Офицеры сели,

— Как настроение, товарищ капитан? — неожиданно начал Дубров.

Соколов удивился. Он прекрасно понимал, что вызвали их совсем не для того, чтобы расспрашивать о житье-бытье. Но, отвечая на вопросы, он быстро избавился от смущения и даже подумал: нельзя ли попросить у генерала разрешение на приезд Любы?

— А ваша жена в Киеве, товарищ капитан? — словно читая его мысли, внезапно спросил Дубров.

— Да, товарищ генерал, — сдержанно ответил Соколов.

— Она у вас, кажется, режиссёр?

— Да, кончает театральный институт.

Генерал помолчал, загадочно улыбнулся и перевёл взгляд на полковника.

— Ну, Иван Петрович, докладывай, что делается в Дорнау, — сказал он, и это дружеское обращение по имени-отчеству окончательно покорило капитана.

Сейчас, когда Соколов внимательно слушал доклад своего начальника, ему казалось, что только теперь он начинает понимать масштабы тех преобразований, которые осуществляются в Дорнау. Деятельность маленькой комендатуры вдруг предстала перед ним как неотъемлемая часть огромной созидательной работы, проводимой Советским государством в освобождённой Германии. И даже собственные скромные труды приобрели в его глазах ещё большую значительность.

Генерал слушал молча, изредка делая короткие пометки на листке бумаги. Он не видел особенных пробелов в работе Чайки и, когда тот кончил, предложил коменданту Дорнау сразу обсудить все вопросы, требующие уточнения.

— Когда самоуправления начнут проводить земельную реформу? — спросил прежде всего полковник.

— Да, это существенный вопрос, — сказал генерал. — Самоуправление земли Саксония уже разрабатывает проект реформы. Скоро вы его получите. Вот только я думаю, что для этой работы вам в комендатуре понадобится специальный офицер. Так сказать, заместитель коменданта по сельскохозяйственным вопросам. Штатами такая должность предусмотрена.

— Штатами ещё предусмотрена должность заместителя по экономическим вопросам, — перешёл в наступление Чайка. — А его до сих пор нет. Пока Соколов всё на себе тащит.

— Хочешь сразу двух офицеров получить? — улыбнулся Дубров. — Не дам! Нет! У самого людей мало. А вот майора Савченко я к тебе пошлю. Сейчас мы его сюда вызовем.

Он отдал приказание, и через десять минут в комнату вошёл плотный, широкоплечий майор с короткими, опушёнными вниз чумацкими усами. Он отрапортовал генералу, познакомился с прибывшими, и едва только Дубров разрешил курить, как у него в зубах мгновенно появилась короткая трубочка.

Оба офицера с любопытством рассматривали своего нового товарища. От приземистой фигуры и неторопливой речи майора, от всего его облика веяло солидностью. надёжностью, здравым смыслом.

И Чайке и Соколову майор Савченко сразу пришёлся по душе. Теперь в беседе участвовали все четверо.

— Задача комендатуры, — говорил генерал, — состоит в том, чтобы помочь немцам самим провести раздел земли. Мы должны создать такие условия в нашей зоне, чтобы все прогрессивные, демократические элементы в городе и в деревне не боялись действовать смело, уверенно, решительно. Наша задача не в том, чтобы работать за немцев, а в том, чтобы они почувствовали себя свободными людьми. Нет сомнения, что помещики и их агентура будут запугивать крестьян, попытаются помешать проведению реформы. Такие враждебные действия надо решительно пресекать. А в остальном мы предоставим всё самим немцам. Ведь земельная реформа — это не только раздел земли, это ещё и решительный переворот в умах всего немецкого крестьянства. Мы должны охранять и поддерживать ростки новой жизни и помочь им крепко стать на ноги. А до того времени нам ещё предстоит основательно поработать, товарищи.

Уже в полдень генерал посмотрел на часы.

— Всё, товарищи, — сказал он. — Пока у меня больше нет вопросов. Ты, Иван Петрович, звони ко мне в любое время дня и ночи. Желаю успеха. Да, ещё одно…

Генерал вдруг весело посмотрел на Соколова, и капитан почувствовал, как неистово забилось у него сердце. Вошёл адъютант. Соколов даже не заметил, когда генерал его вызвал. Адъютант положил на стол небольшую кожаную папку. Дубров перелистал несколько бумажек, одну из них положил перед собой, подписал её красным карандашом и протянул Соколову:

— Вот, товарищ капитан, вызов и разрешение на въезд в Германию для вашей жены.

Соколову показалось, что он ослышался. Откуда мог знать генерал о его желании? Он посмотрел на Дуброва, потом на Чайку и по лицам понял, что разговор на эту тему состоялся между ними намного раньше.

Совершенно ошеломлённый, он так ничего и не ответил генералу. Дубров и Чайка смотрели весело, но даже не улыбнулись, и этой темы больше никто не коснулся.

Генерал едва заметно поклонился, и офицеры вышли.

Назад они ехали уже вчетвером.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Гротдорф находится приблизительно в десяти километрах от Дорнау. По внешнему виду эта деревушка ничем не отличается от сотен и тысяч других немецких деревень. Вдоль асфальтового шоссе на Дрезден стоят два длинных ряда сельских домиков. На площади. как раз против островерхой кирхи, расположились пивная и бензоколонка. Поодаль от деревни, на пригорке, стоит помещичий дом.

В то время, о котором здесь рассказывается, в доме жил управляющий помещика Фукса Гельмут Швальбе. Имение Фукса граничило с другим поместьем, принадлежавшим штурмбанфюреру Зандеру. Оба владения в общей сложности составляли изрядный участок — гектаров семьсот с лишним.

Почти все крестьяне Гротдорфа работали по найму у Фукса или Зандера. У большинства крестьян вовсе не было своих наделов, лишь немногие являлись собственниками маленьких клочков земли, и только человек десять наиболее зажиточных могли похвастать участками в пятьдесят — семьдесят гектаров.

Когда поражение Германии стало непреложным фактом, Фукс, не дожидаясь встречи с Советской Армией, уехал в Гамбург, где у него были собственные дома. Имение в Гротдорфе он оставил на своего управляющего. Вскоре исчез и штурмбанфюрер. Теперь Гельмут Швальбе и управляющий Зандера Генрих Корн оставались полновластными хозяевами в небольшой деревушке.

После того как Советская Армия прошла через Гротдорф, а какая-то часть недели две постояла там, жизнь обоих управляющих стала очень беспокойной. Советские воины, несмотря на незнание языка, умели очень убедительно рассказать о том, как в России в семнадцатом году вся земля была отобрана у помещиков и отдана крестьянам. Примерно то же самое происходит сейчас в Польше, говорили они, а может быть, скоро произойдёт и в других странах. На вопрос, как же будет в Германии, русские солдаты отвечали, что. наверное, и здесь обширные угодья недолго удержатся в руках помещиков, потому что распоряжаться землёй имеет право только тот, кто её обрабатывает.

Все эти разговоры, — а каждый новый слух доходил до управляющих мгновенно, — глубоко взволновали жителей Гротдорфа. Скоро всё население деревушки разделилось на две группы. Принадлежность к тому или другому лагерю определялась отношением к земле. Преобладающее большинство батраков и малоземельных крестьян мечтало о собственном наделе. Зажиточные крестьяне, не говоря уже об управляющих, стремились любой ценой сохранить существующее положение вещей и не допустить раздела землевладений. В Гротдорфе, как и в других деревнях советской зоны оккупации, разгоралась глубокая скрытая борьба.

Эта борьба обострилась ещё больше, когда в деревню возвратился Эрих Лешнер. В боях на Днепре Эриху раздробило левую руку, и её пришлось ампутировать почти по локоть. Лешнер долго пролежал в протезном госпитале и по выходе оттуда на первый взгляд мог показаться здоровым человеком, только левая рука у него всегда была в чёрной перчатке.

Жизнь никогда не баловала Лешнера. Отец его был таким же батраком в имении Зандера, как и сам Эрих. Старый Лешнер служил покойному отцу штурм банфюрера. Оба они уже давно умерли. Теперь сын батрака работал на сына помещика. Ничто не изменилось.

Всю свою жизнь Эрих Лешнер мечтал о собственной земле. Однажды он даже попробовал арендовать три моргена. Когда составляли договор, Генрих Корн охотно согласился вставить пункт о том, что земля переходит в полное владение арендатора, если тот в течение пяти лет выплатит определённую сумму денег. Лешнер подписал договор, и ему казалось, что теперь начинается для него новая жизнь.

Однако уже на второй год от всей этой затеи пришлось отказаться. Доход от земли далеко не покрывал арендной платы. Кроме долга, который пришлось отрабатывать, так ничего и не вышло из попытки Лешнера приобрести землю.

Но мечты о собственном наделе не давали ему покоя. И чем несбыточнее они были, тем чаще Лешнер предавался им.

Он женился на Марте, девушке из такой же бедной семьи, и сам господин Корн был у него на свадьбе посажёным отцом. Управляющий очень любил, когда его батраки женились: это лишало их возможности кочевать с места на место, заставляло больше работать и меньше думать о вещах, о которых думать батракам не полагается.

Но детьми Эрих Лешнер обзавестись не успел. Началась война, и скоро он уже шагал с винтовкой по истоптанным полям. Всё существо его рвалось к мирному труду, а ему только и приходилось теперь что разрушать. Война была ему ненавистна, и он даже не слишком горевал, очнувшись однажды осенним утром в полевом госпитале.

Эрих вернулся к себе в Гротдорф злой и возбуждённый до крайности. Инвалидность, отсутствие пристанища, полнейшая неуверенность в завтрашнем дне — всё это порождало в нём отчаянную решимость от слова перейти к делу, но в чём должно заключаться это дело, Эрих не знал. Посягнуть на собственность господина помещика он, конечно, не осмеливался. Пришлось поступить лесным сторожем в имение штурмбанфюрера Зандера да рассчитывать на помощь жены, которая ходила на подённую работу либо в город, либо к тому же господину Корну.

В ту весну многие помещичьи участки остались незасеянными. Поля не обрабатывались, посевы гибли на глазах. Управляющие не заботились о будущем урожае. С болью в сердце смотрел Лешнер на землю, зараставшую бурьяном и чертополохом.

Однажды вечером в начале июня распространилась весть, взбудоражившая весь Гротдорф. Управляющие созывали крестьян на помещичий двор, чтобы огласить какое-то важное решение. Село заволновалось. Из дома в дом поползли разные слухи. Управляющие собирались говорить о земле, и волнение нарастало с каждым часом.

Перед тем как отправляться на сход, к Эриху Лешне-ру в лесную сторожку зашли его друзья. Всё это были люди пожилые, кряжистые, у каждого на голове зелёная шляпа с коротким петушиным пером, у каждого во рту старая, прокуренная фаянсовая трубка. Ни у кого из них не было собственной земли. Испокон веков все они трудились на зандеровских участках. Они зашли к Лешнеру посоветоваться, но тот и сам ничего не знал. После короткой беседы уговорились пойти на помещичий двор, всё выяснить, а уж тогда принимать решение.

Лешнер шагал по направлению к господской усадьбе, где ему пришлось столько лет проработать, и чувство у него было такое, что его собираются обмануть. Он никак не мог разобраться, из чего возникло это подозрение, однако оно не только не исчезало, а скорее превращалось в уверенность.

Когда Лешнер и его друзья вошли во двор, огороженный высокой кирпичной стеной, там уже толпилось немало народу. Вскоре собрались почти все крестьяне Гротдорфа, и оба управляющих — Швальбе и Корн — вышли на высокое крыльцо, чтобы огласить своё предложение.

С их появлением в толпе воцарилась тишина, крестьяне сняли шляпы. Заметив это, Швальбе удовлетворённо кивнул головой и начал свою речь.

Он говорил о чрезвычайно скорбном времени, которое переживает сейчас немецкий народ, он взывал к справедливости и братской любви. В устах Швальбе эти слова звучали кощунственно, но крестьяне молчали, ожидая более существенного разговора.

К удивлению собравшихся, Швальбе объявил, что оба помещика, побуждаемые любовью к односельчанам, намерены сдать свою землю в аренду на весьма доступных условиях. Земля отдаётся на пять лет, причём почти всю плату можно будет внести после окончания срока. Подобного ещё никогда не слыхали в Гротдорфе. Видно, и вправду господа Фукс и Зандер крепко полюбили своих земляков.

Услышав предложение управляющего, Лешнер окончательно убедился в том, что здесь дело нечисто. Нельзя было и в мыслях допустить, чтобы Зандер, который прежде за несколько пфеннигов мог затаскать крестьянина по судам, добровольно пошёл на такую жертву. А сейчас, пожалуйста, почти задаром отдаёт свою землю на пять лет!

В чём тут хитрость, Лешнер понять не мог. Он спрашивал у товарищей, но и те ничего не понимали. А возле столика, вынесенного на крыльцо, уже вытягивалась очередь — люди охотно подписывали заблаговременно подготовленные управляющими арендные договоры. В бумагах требовалось только проставить фамилию арендатора и обозначить номер делянки.

Очередь быстро продвигалась, а Лешнер всё не мог решиться, брать ему эту землю или нет. Друзья безмолвно стояли вокруг, ожидая его решения.

— А можно спросить? — громко произнёс Лешнер, и высокий худой Гельмут Швальбе, сразу почувствовав опасность, быстро повернул к нему свою крысиную физиономию.

— Слушаю вас, господин Лешнер, — встревоженно ответил он.

— Я хочу знать, почему это господин Зандер стал вдруг таким добрым и отдаёт свою землю почти что даром. В чём тут дело?

— Наглый вопрос! — возмутился другой управляющий, чрезвычайно благообразный и смиренный с виду, Генрих Корн. — Разумеется, только христианские чувства могут побудить на такое деяние. Господин Зандер не допустит, чтобы вы зимой умерли с голоду… А кроме того, он выехал из Германии и не хочет, чтобы его земли пустовали.

— Значит, он прежде всего заботится о себе?

— Это — гнусное подозрение! Это — издевательство и поношение прекраснейших человеческих чувств! Неужели нищий имеет право сомневаться в милосердии дающего?

— Так вот, слушайте! — крикнул оскорблённый Лешнер. — Хоть я и нищий, но землю эту арендовать не буду. Пусть господин штурмбанфюрер Зандер сам её обрабатывает, и пусть ему помогают те, кто позволит обвести себя вокруг пальца.

— Почему обвести, Эрих?

Этот вопрос донёсся из глубины толпы, и Лешнер не знал, что ответить.

— Ты что-нибудь знаешь, Эрих? — допытывался в наступившей тишине тот же голос.

Толпа замерла в ожидании.

— Нас хотят обмануть, — настаивал Лешнер.

— Какие же у вас доказательства? — ехидно спросил Корн, почувствовав неуверенность в тоне противника.

— А я не собираюсь доказывать, — ответил Лешнер и, повернувшись, решительно двинулся через толпу к воротам.

Следом за ним потянулись ещё несколько человек. А когда Лешнер отошёл шагов на двадцать, очередь у столика заволновалась. Подозрительным, насторожённым крестьянам не много нужно было, чтобы усомниться в истинности разглагольствований о милосердии. В самом деле, а не кроется ли за этим предложением какой-то обман? Они отлично изучили своих помещиков и их управляющих, видимо, Эрих Лешнер что-то знает, раз он осмеливается так говорить. Лучше подождать…

Лешнер сам не мог бы объяснить, что заставило его произнести такие смелые слова. Может быть, этим он только навредил себе? Может быть, ему гоже следовало взять участочек? Условия-то исключительно выгодные! На чём основана его уверенность в обмане? Ведь никаких определённых данных у него нет…

Но, обдумывая происшедшее, Эрих всё больше и больше убеждался в своей правоте. Не могли же эта волки, которые всегда драли с него три шкуры, сразу превратиться в ягнят! Нет, здесь что-то таится, они чего-то испугались.

Лешнер и его товарищи уже дошли до ворот, когда на шоссе вдруг прозвучал гудок автомобиля и возле усадьбы остановилась маленькая машина. Из неё вышел русский майор и уверенно, будто он бывал здесь уже не раз, двинулся к помещичьему дому.

Крестьяне поняли, что разговор окончен, и стали расходиться. А майор, подойдя к крыльцу, осведомился, где он может видеть управляющих имениями.

Швальбе и Корн представились.

Что это у вас тут за собрание было? — спросил майор Савченко.

— О, мы обсуждали, как нам лучше помочь оккупационным властям навести порядок в нашей округе, — ответил Корн.

— Ну и что же? Договорились?

— Безусловно. В нашей деревне всегда был и всегда будет абсолютный порядок.

Савченко ещё раз внимательно оглядел двор, с минуту о чём-то подумал и пошёл к машине. Автомобиль отъехал не более чем на сто метров от ворот поместья, когда Савченко внезапно распорядился остановиться.

— Что случилось, товарищ майор? — удивлённо спросил водитель.

— Да вот хочу узнать, как они собираются помогать нам, — ответил Савченко и подошёл к группе крестьян, которые неторопливо шагали по дороге. — Где потеряли руку? — обратился он к немцу в поношенной одежде, у которого левая рука была в перчатке.

Лешнер остановился и густо покраснел.

— В районе Днепра.

— И я там побывал, — улыбнулся Савченко. — Выходит, мы старые знакомые. Вы что же тут, советовались с господами управляющими о своих делах?

Лешнера вдруг словно прорвало, хотя перед ним и стоял представитель оккупационной власти. Он с отчаянием посмотрел на майора и сказал:

— Наши помещики, господа Зандер и Фукс, предложили нам взять их землю в аренду, а деньги, кроме небольшого задатка, разрешили уплатить через пять лет.

Савченко не сразу понял, о чём говорит крестьянин. Он попросил объяснить ещё раз. Лешнер послушно повторил. Савченко рассмеялся.

— От гады! От подлюги! — заговорил он, как и всегда в минуты сильного возмущения, по-украински, качая при этом головой. — До чего додумались! — Потом, сообразив, что этак разговор не получится, майор перешёл на немецкий язык и сказал: — Так ведь это они просто испугались и хотят раздробить свои владения. Мол, их угодьями всё равно крестьяне пользуются. Надеются таким способом затруднить или отдалить проведение земельной реформы. А что, разве у вас собственных наделов нет?

— Пока не обзавелись, — хмуро ответил Лешнер, который только сейчас начал понимать, почему господа Зандер и Фукс стали вдруг такими добрыми.

— Ну, так я вам вот что скажу, — продолжал Савченко. — Вы этим управляющим не верьте и ни на какие их предложения не соглашайтесь. Всё равно земля скоро будет вашей, если вы только действительно неимущие. В Дрездене самоуправление уже обсуждает, как делить помещичьи владения между крестьянами. До свидания!

Он быстро сел в машину, и только лёгкая тучка пыли пронеслась по дороге вдоль деревни.

Эрих Лешнер был поражён. Неужели ему могут дать землю? Неужели этот русский офицер говорил правду? Нет, этого не может быть! Но тогда почему же стали вдруг такими заботливыми управляющие? Да, их предложения красноречивее всего подтверждали слова русского офицера.

И всё-таки поверить сразу было невозможно.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Контрольный совет — высший орган, управляющий побеждённой Германией, — разрешил существование в стране политических партий и демократических организаций. В советской зоне оккупации сразу же возникли четыре партии: коммунистическая, социал-демократическая, либерально-демократическая и христианско-демократический союз. Все эти партии имели в Дорнау свои местные организации. Наблюдать за тем, как и в какой мере они борются за создание демократической Германии, и должен был капитан Соколов.

Приглядываясь к общественной жизни города, капитан пришёл к твёрдому выводу, что его работа требует глубокого изучения и отчётливого понимания исторических особенностей общественного развития Германии.

Он взялся за книги. Пока их было здесь очень мало. Но и то немногое, что ему удалось на первых порах прочесть, ещё больше убедило его в правильности такого вывода. Вот почему каждому ехавшему в отпуск на родину капитан вручал список и строго-настрого наказывал привезти побольше книг.

Ежедневно в течение трёх-четырёх часов Соколов принимал посетителей. Любой горожанин мог обратиться в комендатуру.

Самые разнообразные люди приходили к капитану. Сегодня утром, когда он, как обычно, ждал у себя в кабинете появления первых посетителей, к нему постучались. Капитан отозвался. Дверь приоткрылась, и в комнату вошло, вернее сказать, вползло какое-то странное существо.

Капитан даже с места поднялся, не понимая ещё, в чём тут дело. Посетитель смотрел на него снизу вверх, немного испуганно и в то же время с нескрываемым удовлетворением. Очевидно, он добивался именно той реакция, которую и вызывало его появление. Руки и ноги этого подобия человека напоминали перекрученные корни старого дерева, во многих местах они были согнуты под углом, и с первого взгляда могло показаться, будто по и не человек, а гигантское насекомое.

— Якоб Тидке, — отрекомендовался посетитель.

— Слушаю вас, — стараясь не проявить изумления, ответил капитан. — Присядьте, пожалуйста.

Тидке примостился на стуле и заговорил.

Он вчера прибыл в Дорнау во главе труппы бродячего цирка Рискато. Правда, сейчас военное положение, но тем не менее труппе надо выступать, иначе артисты умрут с голоду. Господин капитан будет, наверное, столь любезен, что разрешит несколько представлений. Вот здесь на бумажке перечень номеров, которые они исполняют.

Соколов взглянул на список. Обычная программа немецкого бродячего цирка. Такое выступление наверняка можно разрешить. Капитан взял ручку и письменно подтвердил своё согласие.

— Очень признателен, — произнёс Тидке.

Он слез со стула и уже заковылял было к двери, когда Соколов, не удержавшись, спросил:

— Послушайте, господин Тидке, как это с вами случилось?.. Как это вас так искалечило? Мне пришла в голову мысль…

— Что меня изуродовали нарочно? — закончил Тидке. — Именно так и было, вы не ошиблись. История эта чрезвычайно проста. Если вы располагаете несколькими свободными минутами, я вам расскажу.

— Пожалуйста, — ответил Соколов.

Тидке снова примостился на стуле.

— Я происхожу из известной цирковой семьи, — начал он. — Мой дед был акробатом, отец — клоуном. Меня тоже с малолетства стали приучать к цирковому делу. В семь лет я вместе с братом уже недурно работал на трапеции. Мать горевала оттого, что я начинаю так рано, но отец об этом не задумывался: нужны были деньги, а следовательно, новые номера. Однажды во время представления я сорвался с трапеции и сломал себе ногу. Оно бы ещё полбеды — переломы в детском возрасте срастаются быстро и не оставляют следов, — но я к тому же порвал сухожилие. А это уже оказалось непоправимым. Я должен был остаться хромым на всю жизнь. Ногу мою уложили в гипс. А затем у нас в цирке появился синьор Винченцо. Мать, увидев его, горько зарыдала. Я же тогда ничего ещё не понимал. Этот синьор Винченцо, который был таким же итальянцем, как я папуасом, слыл цирковым лекарем. Когда Винченцо забирал меня из дому, даже отец прослезился.

Тидке умолк, как бы вспоминая те далёкие дни. Затем он снова заговорил:

— За три месяца синьор Винченцо основательно переделал меня. Он снял с моей ноги гипс, немного повернул кости и дал им срастись под углом. Под наркозом — спасибо и за это — он сломал мне руки и ноги и сделал так, чтобы они срослись вкривь. Я пробыл у него почти год, а когда вышел, все ужасались. Зато я уже не был лишним ртом в семье. «Человек-паук» стал популярным аттракционом, который с успехом можно было демонстрировать на любой арене. Некоторое время дела у нас действительно шли недурно. Потом отец умер, и всё снова пошло прахом. После его смерти я взял на себя руководство цирком и уже почти двадцать лет разъезжаю по городам Германии. Вот и вся моя история.

Капитан Соколов сидел молча, поражённый до глубины души.

— Я надеюсь, — продолжал Тидке, — вы и сами придёте поглядеть на наше представление. Мы будем очень рады приветствовать вас.

— Благодарю, — ответил капитан, всё ещё находясь под впечатлением услышанного. — Возможно, приду.

— До свидания!

Тидке слез со стула и заковылял к двери.

Теперь капитан действительно видел в необычном посетителе сходство с огромным пауком. Тидке исчез за порогом, а капитан провёл рукой по лбу: «Ну и нравы!»

Снова раздался стук, и капитан откликнулся, невольно ожидая появления ещё какого-нибудь урода. Но вместо этого в кабинет вошла, сияя улыбкой, Гильда Фукс.

Одно мгновение Соколов припоминал, где он видел эту женщину. Вспомнив, он заинтересовался. Гильду Фукс он увидел впервые в квартире Эдит Гартман. Любопытно, зачем это она пришла сюда?

А Гильда, обращаясь к капитану как к старому знакомому, попробовала придать беседе интимный характер. Она, например, весело смеялась над тем, как господин капитан разоблачил тогда, мнимую болезнь фрау Гартман. Соколов слушал и всё не мог уяснить себе цели её прихода. А Гильда болтала без умолку. Между прочим, она спросила:

— Скажите, господин капитан: в Германии будет произведён раздел земли?

— Да, это вполне возможно, — ответил Соколов.

Гильда почти не обратила внимания на ответ капитана и сразу заговорила о чём-то другом. Но Соколов почувствовал, что ради этого вопроса она и явилась сюда.

— А что сейчас делает Эдит Гартман? — в свою очередь спросил он.

Гильда позволила себе лукаво улыбнуться:

— Она произвела на вас такое сильное впечатление? Я могу передать ей, что вы хотите её видеть. Думаю, она согласится.

— Я прошу вас оставить этот тон, — сухо произнёс Соколов, раздражённый готовностью Гильды взять на себя роль сводни. — Меня интересуют намерения фрау Гартман как актрисы и больше ничего.

— О, как актриса она теперь не представляет интереса, — ответила Гильда. — Ведь она не выступала на сцене уже больше десяти лет, и неизвестно, когда ещё будет выступать.

Соколов задумался над её ответом.

— Если господину капитану станет скучно в нашем городе, — продолжала Гильда, — и захочется немного развлечься, я буду рада видеть его у себя. Сейчас я живу одна в своей квартире, и вы можете быть вполне уверены в моей скромности. Вот мой адрес.

И она протянула ему визитную карточку.

— Всего наилучшего, — ответил Соколов, взбешённый бесцеремонностью посетительницы. — Вряд ли я воспользуюсь вашим гостеприимством.

— Этого никогда нельзя знать заранее.

Гильда улыбнулась самой чарующей из своих улыбок и вышла из кабинета.

Зачем приходила сюда эта Гильда Фукс? Во-первых, узнать о земельной реформе — это очевидно; во-вторых, пригласить к себе капитана из комендатуры. Значит, она стремится завести близкое знакомство с кем-нибудь из советских людей. Для чего? Над этим следует хорошенько подумать.

Затем пришёл Лекс Михаэлис, и капитан просидел с ним около часа, обсуждая непривычные для советского человека вопросы, вроде того, имеет ли немецкая женщина право свободно поступать в высшую школу, могут ли встретиться препятствия к браку между людьми, не располагающими доходом, и тому подобные казусы.

Их беседа подходила к концу, когда в кабинете появился Болер и церемонно поздоровался с капитаном.

Соколов приветливо ответил. Трудно было узнать старого писателя! Неужели это он собирался свою первую ночь в Дорнау провести иод мостом? На старике был новый костюм, взгляд его стал бодрым и энергичным, даже морщины на его свежевыбритом лице, казалось, немного разгладились.

Капитан Соколов неустанно заботился о Болере. Писателю предоставили квартиру, и в Берлине уже было решено издать его роман из времён прошлой мировой войны. Недавно ему перевели аванс.

— Последнее время я пользуюсь исключительным вниманием оккупационных властей, — сказал Болер, когда Михаэлис вышел. — Мне дали квартиру, деньги, особое снабжение. Я хочу задать вам прямой вопрос, господин капитан: что вы рассчитываете за это получить?

— Ничего, господин Болер, — рассмеялся Соколов. — Было бы очень странно, если бы мы не поддержали известного писателя. Мы хотим создать вам такие условия, чтобы вы могли спокойно работать. Вот и всё. Я думаю, скоро сама жизнь заставит вас сесть за роман о новой, демократической Германии, которую создаёт сейчас немецкий народ.

— Я не собираюсь писать никаких книг, — ответил Болер. — Я специально пришёл предупредить вас об этом, чтобы у вас не было никаких иллюзий на мой счёт.

— У меня их и нет, — возразил капитан.

Соколову показалось, что старый писатель даже обиделся. Во всяком случае, ответ пришёлся Болеру не по вкусу. Старик ещё раз подчеркнул:

— Словом, я вас предупредил.

Поблагодарив капитана за все заботы, он попрощался. Соколов встал. Это посещение его развеселило. Ему казалось, что старик и в самом деле испытывает потребность написать книгу, посвящённую современности, но в то же время хочет, чтобы его об этом попросили. Просить же Соколов никого не собирался. Настоящие демократические писатели сами, без приглашений, найдут своё место в новой Германии.

Капитан проводил Болера до дверей и снова сел за стол. Приём продолжался, и до самого вечера Соколов не имел ни одной свободной минуты.

После окончания рабочего дня все офицеры собирались в кабинете у Чайки, чтобы поделиться впечатлениями и поговорить о своём житье-бытье. Этих сборов никто не объявлял, но так уж с самого начала повелось.

Однажды, когда все, как обычно, сошлись у полковника и в здании комендатуры уже воцарилась тишина, речь зашла о семьях, о разлуках и встречах военных лет. Затем разговор коснулся житии на Родине. Так бывало почти каждый раз.

— Я вчера от жены письмо получил, — произнёс Соколов. — Хотите, вслух прочту? — неожиданно для себя добавил он.

— Только, чур, ничего не пропускать! — пошутил кто-то.

— Это уже на моё усмотрение, — ответил капитан.

Он читал, почти не глядя на бумагу. Всем было ясно, что полученное вчера письмо Соколов уже знает наизусть и читает его, как любимые стихи, с наслаждением произнося каждое слово.

Соколов умолк, и на какое-то время воцарилось молчание. Каждый думал о Родине, о своей семье, и так захотелось всем им уехать из этой чужой страны и очутиться где-нибудь в Киеве, или у себя в МТС, или на большом ленинградском заводе!

— Вот получил я это письмо, — заговорил Соколов, — и много у меня сомнений появилось. Правильно ли я сделал, послав жене срочный вызов? Конечно, жить без неё мне очень трудно, но не совершаю ли я по отношению к ней несправедливость? Она окончила институт, стала режиссёром; ей бы работать на сцене, а я зову её за границу, в город Дорнау, где даже и театра нет.

— А между тем здесь, говорят, когда-то был хороший театр, — заметил полковник.

— Большинство актёров разбежалось, — ответил Соколов. — Вот я и думаю: что она здесь будет делать? И, признаться, порой чувствую себя эгоистом. Ведь я вполне сознательно отрываю её от любимого дела по крайней мере на два-три года. За это время она многое успела бы сделать…

Капитан замолчал. Неожиданно меняя тему разговора, а по существу продолжая беседу о том же самом, Чайка сказал:

— Нам необходимо как можно больше рассказывать немцам о Советском Союзе, потому что они ещё почти ничего не знают о нас и до сих пор из них не выветрилась геббельсовская брехня. Надо рассказать им о нашей

Родине, о нашей революции, о наших людях, о пятилетках, о социализме. И знаете, что я подумал: «А что, если жена капитана Соколова, приехав сюда, поможет магистрату и местным артистам возродить здесь театр?» Ведь они, наверно, захотят ставить и немецкие и наши, советские, пьесы. А сейчас среди нас нет таких специалистов, которые могли бы помочь им. Вот тут-то жена капитана и окажет нам большую услугу. Не правда ли, товарищи?

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Дверь в кабинет коменданта слегка приоткрылась и почему-то закрылась снова. Полковник приподнял голову, никого не увидел и опять углубился в свои бумаги. Но ручка снова задвигалась, а дверь так и не отворилась: очевидно, кто-то хотел войти и не осмеливался. Полковник встал из-за стола, подошёл к дверям и широко распахнул их. У порога стоял незнакомый человек средних лет.

— Что вы здесь делаете? — спросил полковник.

Немец побледнел от волнения. Взгляд его, скользнув по фигуре коменданта, забегал по комнате. Что-то необычное в выражении его лица заинтересовало Чайку.

— Войдите, — пригласил полковник.

Незнакомец, видимо, ещё колебался, но затем осторожно, озираясь по сторонам, вошёл в кабинет и сел на предложенный стул.

— Я слушаю вас, — промолвил Чайка, ободряюще поглядывая на незнакомца.

— Я убежал из психиатрической лечебницы, — неожиданно сказал тот. — Меня упрятали туда без всяких оснований. Я изобретатель Гроссман.

Полковнику стало не по себе: а вдруг этот Гроссман и вправду сумасшедший? Однако Чайка ничем не выдал своих мыслей. Он чувствовал, как напряжённо следит посетитель за его лицом, стараясь угадать впечатление, произведённое этими словами. Поэтому полковник повторил:

— Слушаю вас, господин Гроссман.

— Я пришёл к вам по очень серьёзному поводу, и касается это не столько моего изобретения, сколько значительно более важных обстоятельств.

— Что же вы изобрели? — внимательно следя за каждым движением посетителя, спросил полковник.

— Когда-то я предложил новый краситель для текстильной промышленности, но теперь он уже не имеет ко мне никакого отношения.

— Что же произошло?

— Эти и краски, которые одно время были довольно модными, к сожалению, не носят моего имени. Получилось так, ч то ими завладел всесильный концерн — «ИГ Фарбениндустри».

— Не можете ли вы рассказать более подробно?

— Охотно. Я, как уже имел честь вам сказать, химик-изобретатель. Работая в своей домашней лаборатории, я открыл новый, весьма экономичный краситель. Мне выдали на него свидетельство. Затем я явился в «ИГ Фарбениндустри», с тем чтобы продать своё изобретение. Мне предложили за него пятьсот марок, да ещё на том условии, что я сниму с патента своё имя и передам новый краситель в собственность концерна. Я не согласился. Ведь моё открытие обещало миллионные прибыли. Я надеялся, что кто-нибудь другой купит его. Но к какой бы химической фирме я ни обращался, все они так или иначе зависели от «ИГ Фарбениндусгри».

Гроссман тяжело вздохнул, вытер лоб и, заметно нервничая, продолжал свой рассказ:

— Я не мог ничего добиться, а потом, вдобавок ко всему, долго болел. Лишения и голод очень отразились на моей внешности. Люди, с которыми я вёл переговоры, стали называть меня сумасшедшим и всячески издевались надо мной. Однажды я возмутился и учинил скандал. Тогда меня связали и отправили в психиатрическую лечебницу. Там я был признан больным. Теперь-то я знаю, что врачам за это хорошо заплатили. А вскоре моя жена, оставшаяся без всяких средств, вынуждена была продать моё изобретение тому же «ИГ Фарбениндустри» уже за триста марок.

У Гроссмана дрожали руки, лицо его выражало крайнее возбуждение.

«Если он и не душевнобольной, — подумал полковник, — то пребывание в психиатрической лечебнице, очевидно, здорово повлияло на его нервную систему».

— Да, — продолжал инженер. — Так я утратил не только авторство на своё изобретение, но и свободу. Когда подошли ваши войска, мне удалось бежать из больницы.

Я вернулся домой и прятался, опасаясь розысков. Но недавно я узнал о том, что происходит на здешнем химическом заводе…

— Вы имеете в виду «Сода-верке»?

— Так точно. Я должен сделать очень важное сообщение, господин полковник. Но у меня много врагов в городе, и я хотел бы иметь гарантию безопасности.

— Излишнее опасение. Я гарантирую вам полную безопасность.

Гроссман несколько секунд молчал, как бы взвешивая слова полковника.

— Хорошо! — наконец заявил он. — Я вам расскажу всё. Знаете ли вы, сколько специалистов работает на «Сода-верке»?

— Точно не знаю, но там их значительно больше нормы.

— Обратили ли вы внимание, что одних лаборантов на заводе почти столько же, сколько рабочих?

— Да, вы правы.

— Все эти так называемые специалисты появились на «Сода-верке» за несколько дней до капитуляции, а то и после окончания войны. Никогда там не было такого количества инженеров.

— Что же это означает?

— Просто-напросто на заводе нашли себе пристанище затаившиеся гитлеровцы. Пока что они получают там карточки и документы, но, конечно, не в этом дело. Все они или ждут удобного случая, чтобы бежать на запад, или же рассчитывают хоть чем-нибудь навредить вам.

— Ваше сообщение очень интересно, — сказал полковник, отметив про себя, что слова Гроссмана подтверждают его собственные подозрения. — Что касается вашего красителя, то, надеюсь, в скором времени мы сможем вернуть вам все права.

— Я даже мечтать об этом не смею! — ответил Гроссман.

— Почему же? Это дело поправимое. Сейчас я очень занят, но обещаю помочь вам. Я вас попрошу только оставить у дежурного свой адрес, а если у вас будут ещё какие-нибудь новости, приходите прямо ко мне.

— Очень благодарен, — сказал Гроссман.

Когда он ушёл, полковник серьёзно призадумался. Гроссман мог и вправду оказаться душевнобольным. Но, с другой стороны, коменданта и самого удивляло количество специалистов на «Сода-верке». Эго явно было подозрительным.

Чайка пришёл к выводу, что лучше всего посоветоваться с товарищами, и отправился к Савченко. В кабинете майора находился также Соколов. Комендант рассказал им о визите изобретателя.

— Пренебрегать таким сообщением нельзя, — сказал в заключение Чайка. Для начала выясните точно, действительно ли на завод принято за последнее время гак много специалистов. Это сразу внесёт ясность. И обо всём доложите мне. А потом я уже сам этим займусь.

Первые же данные, полученные в комендатуре, подтвердили всё сказанное Гроссманом. Одновременно полковник направил к изобретателю врача. Медицинское освидетельствование показало, что Гроссман психически здоров, но нервная система у него расшатана.

— А у кого сейчас нервы в порядке? — сказал врач, сообщая свои выводы. — Просидеть почти три. года в психиатрической лечебнице! Да от этого и самый здоровый человек утратит душевное равновесие.

На другой день полковник Чайка появился на «Сода-верке». Его встретил директор и пригласил к себе в кабинет.

Лицо директора не выражало особенного восторга. Сейчас ещё не пущен ни один цех, но скоро дело наладится. Завод должен приступить к производству минеральных удобрений для сельского хозяйства. В настоящее время проводится большая исследовательская работа, связанная с предстоящим выпуском новой продукции.

Полковник выслушал объяснения директора, затем выразил желание пройтись по заводу.

Осмотрели пустующие цехи. Перешли в лабораторию. Директор распахнул двери в большой двухсветный зал со стеклянным потолком, и Чайке показалось, будто он и в самом деле попал в царство точнейшей науки. У столов, заставленных приборами и аппаратами, в полнейшем молчании трудились сотни людей в белых халатах.

Директор пояснял: здесь проводится огромная работа научно-исследовательского характера. Полковник подошёл к одному из специалистов и спросил:

— Чем вы сейчас заняты?

— Я проверяю эффективность нового удобрения, — ответил химик.

— Какое же это будет удобрение?

Человек в белом халате стал рассказывать. Он выражался весьма туманно, и Чайка, который всегда любил и хорошо знал химию, сразу убедился в том, что его собеседник — полнейший невежда. Полковнику стоило больших усилий сдержать себя, чтобы спокойно выслушать нескончаемый поток ничем не связанных формул и терминов. Расчёт здесь был весьма простой: советский офицер всё равно ничего не понимает — значит, ему можно преподнести любую бессмыслицу. Присутствующие слушали объяснения коллеги внимательно и серьёзно, только один молоденький лаборант наконец не выдержал, фыркнул и быстро спрятался где-то за столами, заставленными колбами и ретортами.

— Сколько здесь у вас научных работников? — спросил полковник у директора, когда инженер наконец умолк.

— Сто тридцать восемь человек.

— Многовато… — отметил комендант, снова оглядывая зал. — Ну, хорошо, — добавил он. — Я думаю, с осмотром завода мы покончили.

Он видел, с каким облегчением вздохнули, услышав эти слова, все присутствующие.

«Ладно, ладно, радуйтесь, — подумал комендант, вспоминая Гроссмана. — Сейчас я вам устрою концерт!»

Он зашёл с директором в кабинет и очень медленно, так, чтобы тот мог наверняка понять каждое его слово, проговорил:

— Я в своё время окончил технологический институт и глубоко поражён удивительными познаниями, которые обнаружили ваши «учёные».

При первых же словах коменданта директор побелел. Растерянный, он пытался что-то объяснить, прекрасно понимая всю несостоятельность своих доводов.

— Мне всё ясно, — сказал Чайка. — Сколько человек и кого именно вам приказали принять на работу перед нашим приходом?

— Я никого не принимал.

— Вы же сами понимаете: я всё знаю, и не стоит вам усугублять свою вину.

Директор сдался. Торопливо, чуть не плача, он стал оправдываться. Сам он ни при чём: его здесь долго не было, а этих людей принимал на работу его заместитель, проклятый нацист, который успел сбежать на запад.

Через пять минут комендант получил полный список лжеспециалистов. Среди них оказались и такие личности, которых уже давно разыскивали. Во всяком случае, ни один из этих «химиков» не хотел бы встретиться лицом к лицу с правосудием.

— Благодарю, — сказал полковник, пряча в карман список, — завтра на работу они уже не придут.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

На окраине Дорнау, против последней бензоколонки, стоит длинное четырёхэтажное здание заводского типа. В открытые широкие окна видны ряды станков, оттуда доносится приглушённый шум моторов.

Авторемонтный завод «Мерседес» в те дни выполнял заказы Советской Военной Администрации. На соседнем пустыре выстраивались целые шеренги искорёженных, искалеченных войной машин. Трактор ежедневно втягивал несколько таких автомобилей в широкие заводские ворота. Казалось бы, никакие усилия не смогут придать изуродованным машинам прежний вид. Но умелые руки выпрямляли помятые крылья и кузова, покрывали их блестящей краской, перебирали моторы, и машины снова выбегали на простор дорог.

Для контроля сюда был направлен военный представитель лейтенант Дробот, в прошлом танкист, хорошо знакомый с ремонтом двигателей.

Заводом уже лет тридцать управлял директор господин Бастерт. Авторитет его здесь был непререкаем, он считался незаменимым специалистом.

Лейтенант Дробот пристально приглядывался к действиям Бастерта. Больше всего удивила лейтенанта система оплаты на заводе. Рабочие получали жалованье подённо, и о высокой производительности труда говорить не приходилось.

Дробот пробовал поговорить на эту тему с директором, но тот только руками разводил: испокон веков здесь платили так, требовать сейчас от рабочих большей производительности он не может. Ведь снабжение плохое, да и завод не получает необходимых материалов. Свою правоту директор подкреплял множеством доказательств.

А тем временем рабочие целые дни слонялись из цеха в цех в поисках инструмента и материалов или подкарауливали мастеров, которые го и дело куда-то исчезали.

Дробот поинтересовался, как работал завод в прежние времена. Оказывается, раньше из ремонта ежедневно выходило тридцать — сорок машин, а теперь великим достижением считалось выпустить в день пять автомобилей.

Лейтенант отправился за советом к капитану Соколову. Офицеры долго сидели в тот день, обсуждая положение на заводе. Конечно, существуют различные административные меры, но приведут ли они к повышению производительности труда, неизвестно.

— Знаешь, Дробот, — после длительного раздумья заговорил Соколов, — мы, кажется, пошли по неправильному пути. Мы тут с тобой соображаем, как и что изменить, а нам прежде всего нужно заручиться поддержкой самих немецких рабочих. Среди них найдутся и такие, которые шли за Гитлером, но ведь большинство-то таких, которые Гитлера ненавидели. Вот с ними нам и нужно посоветоваться.

— А может быть, всё-таки издать приказ об обязательной норме выработки? — предложил Дробот.

— Нет, здесь нужно придумать что-то другое. Давай всё-таки посоветуемся с рабочими и с бургомистром города, он ведь на этом заводе работал мастером.

На этом беседа окончилась, а на следующий день лейтенант Дробот пригласил к себе Бертольда Грингеля, токаря из моторного цеха.

Получив такое приглашение, Бертольд Грингель немало удивился, но тут же подумал, что к нему-то лейтенант не может иметь никаких претензий. Будучи человеком честным, Грингель и сам возмущался положением на заводе.

У лейтенанта токарь застал капитана Соколова. С самого начала разговора Грингель понял, что его пригласили сюда как друга.

Дробот говорил о неудовлетворительной постановке дела в «Мерседесе», а токарь, как бы соглашаясь с ним, утвердительно кивал головой. На прямой вопрос лейтенанта, что нужно сделать для повышения производительности труда, Грингель ответил не сразу. Он помолчал, закуривая предложенную папиросу, а затем неторопливо начал:

— Тут вот ведь какое создалось положение. Все рабочие уверены, что завод скоро демонтируют. Как вы думаете: это не действует на людей, которые работают здесь уже по многу лет? Я не агитирую вас за прекращение демонтажа: Германия должна расплачиваться, об этом спору нет. Но мы-то не знаем, для кого и для чего трудимся. Гитлера свалили, а Бастерт остался. Он эксплуатировал нас раньше и, по-видимому, будет эксплуатировать и впредь. А мы хоть и считаемся рабочими, но нам живётся не легче тех, кто и вовсе нигде не работает: нам также приходится думать, как бы достать кусок хлеба. А главное, рабочие не имеют никакого представления, что же будет с нашим заводом и с нами самими. Профсоюзная организация только возникла. В этих условиях очень трудно требовать высокой производительности труда. Конечно, можно объявить завод на военном положении, никого не выпускать со двора, как это было одно время при Гитлере, но, я думаю, этот способ для нас с вами не годится.

— Да, этот способ для нас с вами не подходит, — согласился Соколов, отмечая про себя неожиданное «для нас с вами».

— Ну, вот, видите! — продолжал Грингель. — Сейчас начали выходить газеты. Там пишут о будущей единой демократической Германии. Признаться, я не совсем ещё ясно представляю себе, какой она будет, демократическая Германия. А что же тогда говорить о тех рабочих, которые вообще далеки от политики и ничего не знают о вашей программе? Надо сказать рабочим, что станет с землёй и фабриками, дать каждому ясную перспективу, и тогда всё пойдёт значительно легче.

Разговор оказался поучительным для обоих офицеров. До сих пор они ещё не соприкасались так близко с немецкими рабочими, с их мыслями и чаяниями. Здесь было много материала для размышлений. Вечером, когда Соколов рассказал об этой беседе у полковника, все оживились, заспорили.

— Мы завод «Мерседес» демонтировать не будем, — сказал Чайка. — Военного значения он не имеет. Мы демонтируем только военные заводы. Теперь дальше. Немцы должны иметь перспективу. Это требование вполне справедливое. Что ж, нам всем придётся стать настоящими пропагандистами. Однако главную роль в этом должны сыграть сами немцы. Одними докладами и лекциями здесь не обойдёшься. Я надеюсь, что уже земельная реформа многим откроет глаза, многих переубедит. А там, очевидно, и большая часть предприятий также перейдёт в руки народа…

— Но нельзя же мириться с недопустимым положением на «Мерседесе»! — возразил Дробот.

— Да и не надо мириться! Приглядитесь как следует к этому самому Бастерту; между прочим, и к профсоюзной организации присмотритесь, и к рабочим — не в массе, а к каждому в отдельности. Здесь дело не только в отсутствии перспектив. Возможно, что кто-нибудь из них и своё чёрное дело делает. Врагов у нас здесь немало, а они вовсе не заинтересованы в повышении производительности завода.

В тот вечер Бертольд Грингель, задавший такую задачу советским офицерам, ждал к себе старого товарища, забойщика с угольной шахты «Утренняя заря», находившейся в километре от Дорнау.

Альфред Ренике — так звали шахтёра — вошёл в маленькую комнату приятеля, размашистым движением положил шляпу и громко произнёс обычное горняцкое приветствие:

— Глюкауф, Бертольд!

— Добрый вечер! — ответил Грингель, с удовольствием глядя на огромную фигуру товарища, на его энергичное, будто высеченное из камня лицо.

С минуту они сидели молча. Потом Альфред сказал:

— Что ж, ничего не изменилось на свете, Бертольд? Вот пришли русские, а на шахте всё по-старому. Был директор — он и сидит на месте. Были акционеры — они и остались. Сидят себе во Франкфурте и скоро снова будут получать с меня дивиденды. А я по-прежнему в шахте уголь ковыряю.

— Нет, — возразил Грингель, — кажется, кое-что меняется.

— Ты говоришь о будущей демократической Германии? Ты в это веришь?

— Точно не знаю, но думаю, что коммунисты не зря об этом говорят.

— И я не знаю. А мне необходимо знать совершенно точно. Видишь ли, если бы я знал, что у нас действительно хотят создать свободную, независимую, демократическую республику, я бы горы мог своротить. Погляди, какие у меня мускулы. Железо ломать могу! А сейчас и силу не к чему приложить. Мне надо знать наверняка.

И Альфред Ренике в сердцах стукнул кулаком по столу.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Переводчица Валя Петрова буквально влетела в комнату дежурного офицера. Майор Савченко, с которым она только что приехала из деревни, еле поспевал за своей спутницей.

Капитан Соколов, дежурный по комендатуре, сидя у стола, читал книгу. Рабочий день уже давно кончился.

— Товарищ капитан! — ещё с порога заговорила Валя. — С меня хватит! Довольно! Я подаю рапорт и еду домой.

— Пожалуйста, — произнёс майор Савченко, закрывая за собой дверь. Он спокойно, без тени улыбки, подошёл к столу и протянул девушке листок бумаги.

— Спасибо! — ответила Валя и села писать.

Она писала сосредоточенно, закусив мелкими ровными зубами нижнюю губу и время от времени вслух перечитывая написанное.

— Рапорт номер четыре, — сказала Валя, ни на минуту не отрываясь от бумаги.

— Что такое? — заинтересовался Соколов.

— Рапорт номер четыре.

— А где первые три?

— В личном деле. Я сто рапортов напишу, а своего добьюсь!

— Что произошло, Валя?

Девушка вскочила из-за стола и выпалила:

— Не буду я здесь работать, не буду!

И она снова уселась на своё место. Через несколько минут рапорт номер четыре был готов.

Валя подписала его и встала:

— Товарищ майор, прошу вас передать это полковнику.

— Давай, давай, — невозмутимо произнёс Савченко. — А чтобы не беспокоить его лишний раз, я сам и резолюцию наложу.

Он быстро черкнул на рапорте несколько слов.

— «В типографию. Отпечатать сто экземпляров», — прочитала Валя. — Это для чего?

— А чтобы не тратить времени на писание. Так будет удобнее. Приходишь на работу, сразу подаёшь мне рапорт, потом берёшься за дело. Большая экономия времени!

Валя от возмущения даже подскочила на месте.

— Нет, вы сами посудите, — быстро заговорила она, обращаясь к Соколову, — сами посудите, чья правда.

— Расскажи, расскажи, Валя! — поддержал её Савченко.

— Нет, вы только послушайте! Сегодня мы с майором целый день разъезжали по деревням. Ну, всё очень хорошо. Приехали в Гротдорф. Заходим в один дом— сидит немец и чинит кастрюлю. Майор начинает с ним говорить о всяких делах, а потом я и спрашиваю у немца: «Вы на войне были?» — «Был», — говорит. «Где?» — «В сорок первом году под Москвой», — говорит. «Где именно?» — «В городе Белеве». Зима была жестокая, их оттуда погнали, так он, убегая, для скорости даже сапоги скинул. Ну конечно, отморозил ноги, и его из армии отпустили. Где же правда? Где, я спрашиваю, правда?

— Не могу сказать, — не понимая ещё Валиного возмущения, ответил Соколов.

— Как не можете? Он мой родной Белев разрушил: может быть, именно он моего отца убил. Нет, с меня хватит!

— Этак нам всем надо рапорты подавать.

— Вы, товарищ капитан, решайте для себя как хотите, а я уже решила совершенно твёрдо. Всё!

— Как тебе не совестно, Валя? — спокойно произнёс Савченко. — Разбушевалась, словно истеричная барышня. Стыдись! А ещё комсомолка, все фронты прошла, можно сказать, войну выиграла. Осталось нам мир закрепить, а у тебя нервов не хватает. Нам здесь надо работать, Валя. Есть на свете такое государственное слово — «надо».

По мере того как Савченко говорил, после каждой фразы попыхивая трубкой, пыл Вали остывал. Она слушала не перебивая.

— Вот всегда я так, — наконец сказала она. — Сначала погорячусь, а потом даже самой неловко.

Наступила пауза.

— Но они же мой город сожгли! — снова воспламенилась Валя. — Можете меня не агитировать.

— А знаешь, Валя, здесь много настоящих людей, больше, чем ты думаешь.

— Не вижу я их что-то, — скачала Валя уже более миролюбивым тоном и поглядела на майора — не сердится ли он.

Но Савченко и не думал сердиться. Он уже забыл об этой небольшой стычке и внимательно рассматривал лежавшую на столе немецкую газету.

— Откуда такая взялась? — спросил он у Соколова. — В первый раз вижу.

— А это «Тагесшпигель», союзнички наши начали выпускать в Берлине. Подленькая газетёнка. Открыто на нас нападать они ещё стесняются, хоть им и хочется. Зато о немцах, которые в нашей зоне работают, пишут всякие гадости.

— Это следовало ожидать, — глядя на газету, сказал Савченко. — Такого добра здесь скоро будет видимо-невидимо.

— Да, нам ещё придётся повоевать с этими органами, — в тон ему ответил Соколов, оглядываясь.

Дверь в комнату отворилась, и на пороге появился высокий человек в сером спортивного покроя костюме. Он обвёл всех присутствующих необыкновенно живыми, весёлыми глазами и на секунду задержал взгляд на Соколове. Всматриваясь в него, он как бы старался что-то припомнить. Потом обернулся к майору и сказал по-русски, но с акцентом, который явно выдавал в нём немца:

— Мне надо поговорить с дежурным по комендатуре.

— Это я, — ответил Соколов, тоже внимательно всматриваясь в посетителя.

— Вот мои документы, — протянул удостоверение вновь прибывший. — Моя фамилия Дальгов, Макс Дальгов. Дорнау — моя родина, но пристанища у меня здесь не осталось. Я прошу разрешения на номер в отеле.

— Вот где нам пришлось встретиться, Макс! — снова поднял глаза на посетителя капитан.

— Соколов?! — радостно воскликнул Дальгов и бросился к столу. — Вот так встреча!

Валя и Савченко с недоумением смотрели на капитана. А тот, увлёкшись разговором, забыл обо всём на свете.

— А помнишь?.. — то и дело восклицал он. — А помнишь?..

Наконец Валя вмешалась.

— Может быть, вы нас всё-таки познакомите, товарищ капитан? — обратилась она к Соколову.

— Извините, товарищи. Это мой старый знакомый — герой войны в Испании Макс Дальгов. Мы встречались с ним в Москве.

— Очень приятно. Петрова, — протянула руку Валя.

— Рад с вами познакомиться, — в свою очередь, сказал Савченко. — Вы к нам надолго, товарищ Дальгов?

— Пока на денёк, — ответил Дальгов, — После победы я работал в Гамбурге переводчиком при советской миссии по репатриации. А теперь вот получил новое назначение, и хоть не по пути, а решил всё же заехать сюда. Сегодня переночую, завтра повидаю старых друзей и опять уеду. В Берлин — там меня одно задание ждёт. Зато уж потом совсем вернусь в Дорнау. И если позволят обстоятельства, снова стану актёром. Я об этом давно мечтаю.

— Вы были актёром? — В голосе Вали прозвучало недоверие.

— Да, был. Я и в советских фильмах снимался.

— Вот откуда мне ваше лицо знакомо! — сказала Валя. — Только там вы…

— Играл эсэсовцев, — рассмеялся Дальгов, — совершенно верно. Но мне приходилось на сцене и благородных людей играть. Кстати, в Дорнау когда-то жила Эдит Гартман. Чудесная была актриса.

Соколову показалось, что в голосе Дальгова прозвучала грустная нотка.

— Она здесь.

— Неужели? Вот хорошо! Ты знаешь, Соколов, это необыкновенный человек! Подумай только — наотрез и во всеуслышанье отказалась играть в фашистских пьесах. Для этого нужно было обладать большой смелостью. И очень приятно, что она осталась здесь. Я боялся, как бы она не поддалась на всякие мнимые соблазны и не уехала на запад. Ведь это поистине замечательная актриса. Я видел в её исполнении Луизу Миллер в пьесе «Коварство и любовь» и скажу честно: это одно из самых ярких театральных впечатлений моей молодости.

Макс говорил увлечённо, почти восторженно, и Соколов почувствовал, что для Дальгова Эдит Гартман — не только любимая актриса.

— Ты её хорошо знаешь? — спросил Соколов.

— Мы когда-го были знакомы, — не сразу ответил Дальгов.

— Да, — спохватился капитан. — Ведь наш гость, наверно, с дороги проголодался. Сейчас мы тебя накормим.

— Не откажусь.

— А ты, как и раньше, не страдаешь отсутствием аппетита?

И они снова стали вспоминать какие-то только им одним известные события.

Валя рассердилась.

— Довольно вам заниматься воспоминаниями, — сказала она. — А если товарища Дальгова надо накормить, то я всё это сейчас устрою.

— Действуй, Валя! — сказал Соколов. — Для такой встречи недурно бы и рюмочку выпить, только на дежурстве нельзя. Ничего, Дальгов, выпьем, когда освобожусь. Я приду к тебе.

Он посмотрел на Валю, и та заторопилась к выходу. На пороге она остановилась, удивлённо развела руками и, нисколько не смущаясь присутствием Дальгова, воскликнула:

— Вот если бы все немцы были такие!

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Три рюмочки, чуть больше напёрстка, стояли на невысоком круглом столе. В центре возвышалась бутылка с ликёром. На этикетке был изображён пузатый лысый монах с бокалом в руке. Янтарно-жёлтый, густой, похожий на подсолнечное масло ликёр золотился в маленьких рюмках. Вкусом он напоминал какой-то лекарственный препарат, и даже ко всему привычные немцы с опаской пили это изобретение хитрых химиков.

Бургомистр Дорнау принимал у себя дорогого гостя. Макс Дальгов сидел за столом и с удовольствием посматривал на Лекса и на Матильду, маленькими глотками прихлёбывая ликёр. После каждого глотка он чуть-чуть морщился, но улыбка не сходила с его усталого лица.

Последний раз они встречались добрых лет десять назад. Когда-то оба состояли в одной партийной организации, Захват Гитлером власти заставил их уйти в подполье. Затем Макс пробрался в Испанию, а Лекса посадили в концлагерь. Было что вспомнить и о чём рассказать.

И, как всегда бывает при встрече после долгой разлуки, они стали перебирать прежних знакомых. Теперь в их разговоре то и дело слышалось: «погиб в Дахау», «расстрелян», «замучили в Бухенвальде», «казнён».

Но друзья не только предавались воспоминаниям. Слишком значительные события происходили сейчас в Германии, чтобы можно было их обойти. И поэтому разговор сам собой перешёл на сегодняшние дела.

— Жаль, что ты снова уезжаешь, Макс, — задумчиво говорил Михаэлис. — Было бы так хорошо, если бы ты сразу приступил к работе в Дорнау. Нас, коммунистов, осталось здесь совсем немного. Просто больно было смотреть, когда впервые собралась вся городская организация. Сколько товарищей погибло!.. Правда, народ уже тянется к коммунистам, и авторитет наш растёт с каждым днём. Недаром к нам перешли многие левые социал-демократы. Но людей с настоящим политическим опытом, подлинных организаторов масс ещё не хватает, а работы так много, что иногда даже страшно становится.

Он пригубил рюмочку и продолжал:

— Ты только подумай, сколько новых общественных организаций появилось у нас в городе! Создаётся Культурбунд, начали работать профсоюзы, не сегодня-завтра возникнет союз молодёжи, женщины и те втягиваются в общественную жизнь. Всей этой работой надо руководить.

— А всё же справляетесь вы неплохо, — заметил Макс.

— Да, кое-как справляемся. Правда, нам во многом помогает комендатура. Я стараюсь действовать самостоятельно и всех товарищей приучаю, а всё же часто приходится тревожить полковника Чайку или капитана Соколова. Они-то всегда дадут хороший совет, но ведь хотелось бы чувствовать себя увереннее…

— Со временем это придёт, — спокойно ответил Макс. — Скоро люди из плена вернутся. Они принесут с собою много нового, они же видели, как живут и работают в России. Понимаешь, Лекс, Советский Союз — это совершенно удивительная страна. Кто хоть раз почувствовал её дыхание и знает, как горячо и радостно тру-дятся советские люди, тот уже никогда не сможет жить и работать по-старому. Я провёл там несколько лет, и эти годы были для меня такой школой, какую нигде больше не пройдёшь.

— Да, я понимаю тебя, мне ведь часто приходится встречаться с русскими, — ответил Лекс. — Но, наверно, пройдёт ещё мною лет, прежде чем нас, немцев, примут в семью народов как равных. Впрочем, это зависит от нас самих, и когда мне приходится особенно трудно, я напоминаю себе, что гружусь- то для будущего счастья народа! Это очень важно — сознавать, что трудишься для блага всей Германии.

Они немного помолчали.

— Всей Германии… — повторил Дальгов. — Очень сложное это сейчас понятие — Германия. Страна, разрезанная на части, страна с нарушенными родственными, экономическими, политическими, даже просто почтовыми связями. На западе никто из англичан и американцев и не помышляет о создании действительно миролюбивой, единой демократической Германии. Ты увидишь, они ещё когда-нибудь попытаются нас использовать в качестве пушечного мяса. Только уж теперь-то из этого ничего не выйдет. У нас теперь очень надёжные друзья, Лекс. Они победили Гитлера и спасли всех нас. И они доведут дело до конца. Германия будет демократической страной. Помяни моё слово. И произойдёт это скорее, чем мы все думаем. Я твёрдо верю, что мы будем жить, как честные люди. Я ещё не знаю, какой она будет, эта новая, единая демократическая Германия; но мы её по-строим, пусть даже нам придётся работать по двадцать пять часов в сутки.

Он улыбнулся и снова наполнил рюмки. Приятели долго молчали, каждый думая о своём. Они вдруг со всей отчётливостью поняли, что на их плечи легли огромные государственные заботы, что именно от них зависит сейчас судьба родины.

— Ты надолго уедешь, Макс? — спросил Михаэлис.

— Месяца на три. Я буду участвовать в подготовке материалов для суда над Герингом, Риббентропом и компанией. Это важное поручение. Мир должен узнать, какие это были преступники и куда они толкали немецкий народ.

— Но ты в самом деле приедешь?

— Не беспокойся, — рассмеялся Макс. — Я вернусь в Дорнау. Это моя родина, а кроме того, есть уже решение командировать меня сюда на партийную работу.

— Хорошо бы тебе поскорее вернуться. Мне было бы тогда значительно легче.

— Мне всё кажется, что ты немного боишься своей работы, Лекс, — улыбнулся Дальгов.

— Нет, работы я не боюсь! Просто мне не с кем вот так, по душам поговорить. У меня много товарищей, которые сейчас вошли в магистрат, но они-то на меня смотрят как на опытного руководителя. А вот с тобой я могу поговорить и о том, как мне трудно, как мне хочется, чтобы было у нас побольше хороших, надёжных людей. Поэтому тебе и кажется, что я жалуюсь. Когда я прихожу в магистрат, я уже не думаю о трудностях. Тут можешь мне поверить.

— А интересно, — после минутного молчания спросил его Макс, — что делает сейчас Эдит Гартман? Она, наверно, снова появится на сцене?

Михаэлис огорчённо покачал головой:

— Нет, она не хочет работать. Даже на собрание артистов не сочла нужным прийти. Таких, как она, много, в этом-то вся беда. Люди не разглядели своего будущего, они ещё боятся…

— Как-то не похоже это на Эдит, — задумчиво сказал Макс.

— Похоже или не похоже, но это так.

Неожиданно Дальгов встал.

— Мне пора, — сказал он. — Завтра рано утром я уезжаю. Очень хочется поскорее вернуться сюда.

Макс допил последнюю рюмочку ликёра, попрощался с Матильдой и Михаэлисом и вышел.

Город уже спал. Тёплая летняя ночь опустилась на окрестные холмы.

Он медленно шёл по улице родного Дорнау — Макс Дальгов, немецкий коммунист, боец Интернациональной бригады и политический работник. Он думал о том, что где-то в этом городе живёт актриса Эдит Гартман.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

На дворе стоял ясный осенний день, а в маленькой комнатке Эдит Гартман с утра царил полумрак. Жалюзи на окнах были спущены. Казалось, хозяйка боится света.

Солнце клонилось к закату. Одинокий луп, проникший сквозь щель, на миг озарил комнату и исчез, уступив мест сумеркам.

Не вставая со своего кресла, Эдит протянула руку и повернула выключатель. Настольная лампа с прозрачным абажуром осветила комнату: стены, увешанные старыми афишами, широкую тахту и потёртый коврик на полу.

Эта комната отнюдь не отличалась роскошью, Скорее она напоминала жилище студента. Единственно, что нарушало сходство, — глубокое удобное кресло. С тех пор как в Дорнау пришли советские войска, Эдит Гартман проводила в нём целые дни, размышляя над своей судьбой; и мысли её были тяжёлыми, тревожными, смутными. Эдит потеряла почву под ногами, и обрести её вновь было не легко.

Когда-то она любила вспоминать свои роли, старательно собирала афиши спектаклей и кинофильмов, в которых главные роли играла известная актриса Эдит Гартман. Что бы ни говорили, эти афиши — несомненные доказательства её былой славы. Но сейчас и они не приносили успокоения.

Скрипнула дверь, и в комнату тихо вошла мать. Криста Ранке нисколько не изменилась за последнее время. Так же размеренно и спокойно вела она хозяйство, тщательно рассчитывая всё до последнего пфеннига и грамма. Только пфеннигов становилось всё меньше и меньше.

Криста Ранке уселась напротив дочери, немного помолчала, а затем начала обычный разговор. Речь шла опять о деньгах. В голосе матери всё чаще проскальзывали тревожные нотки. Скоро уж и продавать нечего будет. Не пора ли Эдит подумать о какой-нибудь работе, о заработке?

Эдит снова вспомнила о недавнем разговоре с бургомистром Михаэлисом. От своего имени и от имени капитана Соколова он просил фрау Гартман подумать об организации театра в Дорнау. Тогда она ответила отказом и сослалась на здоровье, якобы не позволявшее ей взяться за работу.

Неужели всё-таки придётся принять это предложение? Нет, не надо торопиться. Настанет ещё время, когда возродится настоящая Германия. Вот тогда-то актриса Эдит Гартмаи опять появится на сцене.

У входной двери раздался звонок, а затем в комнате появился писатель Болер в сопровождении Карла Тирсена, известного адвоката и большого любителя театра.

Болер вошёл как старый, добрый знакомый. За последнее время он стал частым гостем у Эдит. Писатель поцеловал ей руку и привычно опустился на тахту. Тирсена Эдит тоже знала, хотя в её доме он ещё никогда не бывал.

Болер за это лето буквально расцвёл. Теперь, когда в Берлине опять издавались его произведения, жизнь вновь стала улыбаться старику.

Карл Тирсен, наоборот, был настроен весьма пессимистично. Его адвокатский заработок, всегда казавшийся таким верным и надёжным, исчез совершенно. Прекратились тяжбы между крестьянами и помещиками, а они-то, собственно, и давали адвокатам наибольший доход. В судах сейчас разбирались только мелкие уголовные дела. К процессам по денацификации, где можно было рассчитывать на внушительный заработок, Тирсена не допускали: у него у самого было рыльце в пушку. Работа в местном отделении социал-демократической партии теперь уже не сулила никаких выгод.

Но чем неустойчивей становилось положение Тирсена, тем учтивее и слащавее делался его голос. Блеснув напомаженными волосами, он тоже поцеловал руку Эдит и тяжело опустился на стул.

— А вы слышали о том, что русские якобы позволят крестьянам делить помещичью землю? — после взаимных расспросов о здоровье заметил Болер.

— Надеюсь, что до раздела не дойдёт, — осторожно возразил Тирсен. — Это действительно было бы нарушением всех устоев.

— Как это — делить землю? — не поняла Эдит.

— Могу вам рассказать, — оживился Болер, проявляя неожиданную осведомлённость в вопросах политики. — Делается это очень просто. Всех помещиков, чьи владения превышают сто гектаров, прогоняют, если, конечно, они до этого сами не удрали. Потом их землю делят между крестьянами, раньше батрачившими у таких помещиков.

— Неужели Эрих получит землю? — воскликнула Эдит.

— Кто это Эрих? — недовольно осведомился Тирсен.

— Это мой двоюродный брат, — ответила Эдит. — Он живёт в Гротдорфе.

— Значит, вы гоже за раздел земли?

— Нет, нет… Такие действия могут привести к очень печальным результатам.

— Совершенно верно! — подтвердил Тирсен. — Это нарушение священного права частой собственности.

— А теперь такое нарушение никого не смущает, — не унимался Болер.

— Вы говорите об этом гак, господин Болер, будто и сами собираетесь отхватить кусок помещичьей земли.

— Нет, не собираюсь. Я вообще не собираюсь ничего предпринимать в ближайшие годы. Ведь если я что-нибудь напишу, все станут говорить, что я начал сотрудничать с большевиками. А я этого не хочу. У меня теперь хватит средств. Много ли одинокому человеку надо? Проживу и так. Буду собирать материалы для мемуаров и наблюдать, как развиваются события.

Эдит с признательностью посмотрела на старого писателя. Значит, не только она так думает, значит, позиция её правильна.

— Абсолютно с вами согласен, — утвердительно кивнул Тирсен. — Такую линию поведения следует рекомендовать каждому честному немцу. Я очень боялся за вас, господин Болер, они уже начали вас приручать. Я думал, вы тоже продадитесь за гроши, полученные от издательства.

— Я никогда никому не продавался, — гордо заявил Болер.

— Да, это правда, — отозвалась Эдит.

— Но, может быть, дело вовсе и не в том, чтобы продаваться? — добавил писатель.

— Я вас не понимаю.

— Что, если русские действительно реализуют мечты моих героев?

— О! — рассмеялся Тирсен. — Ну, тут можете не волноваться. Кому-кому, но уж никак не русским осуществлять социальные идеалы писателя Болера.

Но Болер и не думал шутить.

— А меня это очень волнует, — ответил он. — Я не знаю, совпадают ли у нас взгляды на строительство будущего общества, но ненависть к нации у нас одинаковая.

— Писатель Болер становится большевиком! — рассмеялся снова Тирсен. — Завтра я продам эту новость в газеты. Мне хорошо заплатят.

— Не говорите глупостей, Тирсен, — Болер нахмурился. — Здесь есть над чем призадуматься.

— Конечно, всё это интересный материал для размышлений. Но я советую вам не торопиться с выводами. Сейчас большевики ещё кое-кого могут обмануть. А что будет через полгода?

— За полгода они могут завоевать много симпатий.

— Ну, тогда я совсем не знаю немцев…

Тирсен и Болер всё больше и больше оживлялись, но Эдит почти не слушала их: разговор с матерью не выходил у неё из головы. Необходимо где-то добыть денег. Может быть, попробовать одолжить у Болера? Неизвестно только, какими средствами он сам располагает. Такой просьбой ещё поставишь его в неловкое положение. Конечно, можно бы занять у Тирсена, но этого Эдит никогда не сделает. Адвокат был неприятен ей своей слащавой почтительностью.

Мужчины заметили рассеянность хозяйки и вскоре поднялись.

Для Болера Эдит была старым товарищем, а ныне единомышленником. Вот почему при прощании в голосе старого писателя прозвучали нотки искреннего сочувствия и он поцеловал ей руку нежнее, чем обычно.

Когда они ушли, в комнате снова появилась мать и разговор о деньгах возобновился.

— Может быть, обратиться в комендатуру, чтобы тебе дали работу? — неосторожно спросила старуха. — В городе все уже устроились, почти не осталось безработных.

— Нет! — резко и сердито сказала Эдит.

Старуха удивилась. Должно быть, сейчас и в самом деле не время говорить об этом.

Снова раздался звонок. Криста пошла отворить и вернулась в сопровождении фрау Линде.

Хотя владелица «Золотой короны» считалась в городе почтенной особой, Эдит всегда испытывала к ней безотчётное и нескрываемое отвращение. Поэтому приход фрау Линде немало удивил её.

— Я слушаю вас, — сказала Эдит, когда гостья поздоровалась.

Эти слова были произнесены достаточно сухо, — фрау Линде, конечно, сразу почувствовала, как относится к ней актриса. Может быть, поэтому она без предисловий перешла к делу. Ресторан «Золотая корона» скоро снова откроется. Разрешение от комендатуры фрау Линде уже имеет. Пока будет подаваться только пиво, а в дальнейшем… Словом, будет видно. В ресторане есть оркестр, и фрау Линде предлагает Эдит Гартман каждый вечер выступать у неё на эстраде с одной-двумя песенками. В программе найдётся место и для фрейлейн Фукс. Фрау Гартман может выступать хотя бы с теми же номерами, которые она когда-то исполняла. Оплата будет хорошая, на этот счёт не должно быть никаких сомнений.

В первую минуту у Эдит дыхание перехватило от возмущения. Но она быстро овладела собой: ведь фрау Линде имела все основания обратиться именно к ней.

Потом Эдит подумала о выгодах этого предложения. В ожидании лучших времён она по крайней мере сможет зарабатывать деньги.

Но соглашаться сразу не следовало. Эдит поблагодарила фрау Линде и пообещала скоро дать ответ. Ей необходимо посоветоваться с друзьями, в том числе и с Гильдой Фукс.

— О, это не так уж спешно, — удовлетворённо ответила фрау Линде. — Ресторан откроется месяца через два.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Сторожка, в которой жил Эрих Лешнер, стояла на опушке леса, среди высоких, развесистых буков. От деревни до сторожки было километра полтора.

Однажды вечером, когда в лучах заходящего солнца осенние листья буков приобрели медно-красный оттенок, в лешнеровскую сторожку, как всегда, стали сходиться крестьяне. В небольшой комнате скоро стало душно, но никто не обращал на это внимания. Эрих только, что побывал в Дорнау, и всем хотелось узнать новости.

В городе у него нашёлся верный и надёжный друг. Теперь Лешнер приходил прямо к Лексу Михаэлису и получал у него самую свежую информацию относительно предстоящей земельной реформы.

Сегодня после очередного разговора с Михаэлисом Лешнер вернулся домой особенно обнадёженным. Он долго рылся в бумагах, оставленных прежним лесничим, рассматривал старые описи, отчёты и планы вырубок.

Однако то, ради чего он предпринял эти поиски, удалось обнаружить лишь тогда, когда уже начало смеркаться и на шоссе показались первые гости из села.

Наконец все собрались и расселись где кто мог. Тогда Лешнер торжественно вынул и расстелил на столе широкий лист бумаги.

— Смотрите, — обратился он к товарищам. — Это план помещичьих владений. Он хотя и неточен, но даёт представление обо всех угодьях. Скоро всё это будет наше. Немецкие крестьяне настаивают на разделе земли, принадлежащей юнкерам. Правительство Саксонии идёт нам навстречу. Мы должны подумать о том, как нарезать участки. Придётся проделать всё самим: оккупационная власть даст только разрешение и будет контролировать наши действия, чтобы никто не нарушил закона. А мы изберём комиссию и прекрасно со всем управимся.

Он умолк, и в сторожке воцарилась тишина. Свет карбидного фонаря тускло освещал сквозь толстое стекло озабоченные, нахмуренные лица.

Наступала долгожданная минута, но сейчас она почему-то не сулила радости. Люди смотрели на обозначенные зелёной краской владения помещика Фукса и штурмбанфюрер а Зандера. Они не решались брать эту землю. Нелегко было сразу преодолеть издавна укоренившийся страх перед юнкером.

— Ну что, уже испугались? — насмешливо проговорил Лешнер. — Неужели у нас не хватит смелости разделить господскую землю?

— Разделить-то можно, — тихо ответил батрак Петер Крум, всю жизнь проработавший у Зандера, — а вот брать её страшно. Как же так? А если потом кто-нибудь захочет и у меня отнять? Может, всё-таки лучше взять в аренду? Так будет, пожалуй, вернее.

— А если выйдет закон о разделе помещичьей земли?

— Ну если закон, тогда дело другое, — неуверенно признал Петер.

— Пустой разговор! — вдруг резко произнёс Вальтер Шильд, конюх Фукса. — В России в семнадцатом году крестьяне взяли да и выгнали помещиков — и дело с концом. А мы что? Да пусть кто-нибудь потом попробует забрать у меня мою долю!..

Он высказался просто, но весьма внушительно.

Каждый отчётливо представил себе судьбу того, кто посягнул бы на участок конюха. Все взоры были прикованы к большому плану. Люди знали здесь каждый кустик, каждый овражек: ведь с малых лет трудились они на этой земле.

— Придётся избрать комиссию, когда выйдет закон, — продолжал Лешнер, — комиссию для руководства всей работой.

— Вот ты и будешь у нас председателем комиссии, — быстро сказал Петер Крум, который в глубине души всё же побаивался необычной затеи.

— Это меня не пугает, — ответил Лешнер. — Я и не за такое дело могу взяться. Что мне управляющие!

Среди крестьян пронёсся удовлетворённый шёпот. Если Эрих согласился, то тем самым с них снимается частица ответственности.

— А теперь, — предложил Лешнер, — посмотрим, как это получится, если действительно взяться за распределение земли. Давайте прикинем и рассчитаем, сколько может прийтись на долю каждого.

Они склонились над огромным планом и приступили к дележу. Происходило это в абсолютной, почти торжественной тишине. Лешнер водил карандашом по бумаге, и за каждым его движением следили внимательные глаза.

Слишком много несправедливости испытали эти люди в своей жизни, чтобы слепо вверять кому-нибудь свою судьбу. Вслед за карандашом Лешнера собравшиеся мысленно обходили господские поля, и каждый уже видел себя владельцем собственного участка.

Вдруг, нарушая эту священную тишину, Вальтер Шильд скептически произнёс:

— А если всё это только слова и мы тут напрасно размечтались?..

— Не может того быть! — выкрикнул кто-то у стены.

— Только в России могли осмелиться делить чужую землю, — задумчиво сказал Петер Крум. — У нас пороху не хватит.

— Хватит! — уверенно сказал Лешнер. — Если вы не хотите, я найду народ посмелее, а землю всё равно поделят.

Поздно разошлись в этот вечер крестьяне от Лешнера. И не успела сутулая фигура Шильда, шедшего позади всех, исчезнуть среди тёмных стволов, как неподалёку от сторожки остановилась машина. Из неё вышли двое. Они, по-видимому, хорошо знали эти места, потому что уверенно направились к домику лесника.

Появление самого дьявола, вероятно, не поразило бы так Лешнера. В дверях стояли Швальбе и Корн. Лешнер не только удивился, но и встревожился. Он был один, безоружный инвалид, против двух здоровенных, несомненно вооружённых людей.

— Прошу извинить за поздний визит, господин Лешнер, — нараспев сказал Корн. — У нас к вам небольшое дельце. Мы хотим вас обрадовать.

— Обрадовать? — переспросил Лешнер.

— Вот именно, обрадовать, — подхватил Швальбе. — Мы предлагаем вам переселиться в деревню. Довольно вам жить в этой невзрачной избушке. Будет только справедливо, если вы, инвалид войны, переедете в один из наших домов, там вполне приличные квартиры.

Лешнер уже понял цель прихода управляющих. Они явились, чтобы подкупить его.

— Нет, господа, — сказал он, не обращая внимания на безмолвные сигналы испуганной Марты. — Купить меня не удастся. Всё равно то, чего вы боитесь, рано и ш поздно произойдёт. И всё будет сделано по закону. Тут ни вы, ни я не в силах изменить что бы то ни было.

— Да, но законы, господин Лешнер, можно проводить в жизнь по-разному: иногда быстро, а иногда медленно, — сладко произнёс Корн. — Лучше всего, если бы крестьяне решили взять эту землю в аренду. Вам лично это будет очень выгодно.

— Мне с вами не о чём говорить, — ответил Лешнер, наливаясь гневом, — и я не понимаю, почему вы пришли именно ко мне.

— Потому, что вы оказываете влияние на крестьян, господин Лешнер.

Швальбе подошёл к столу, на котором лежал план владений обоих помещиков, и пренебрежительно усмехнулся.

— Мы напрасно теряем время, господин Корн, — сказал он. — Поглядите, здесь уже всё предусмотрено. Вы, наверно, выбрали себе самый лучший участок, а, господин Лешнер?

В этот момент Марта, с тревогой наблюдавшая за обоими управляющими, пробралась за их спинами к двери и быстро юркнула из сторожки.

— Куда это отправилась ваша жена? — спросил Корн.

— Вероятно, в село, чтобы там знали, кто совершил преступление, если вы попытаетесь расправиться со мной, — ответил Лешнер.

Швальбе чертыхнулся и круто повернулся к двери.

— Можете не торопиться, господа. Ночью в лесу вы её не нагоните, а по дороге она, конечно, не пойдёт.

— Пожалуй, нам здесь нечего делать, господин Швальбе, — сказал Корн. — А вы, господин Лешнер, глубоко ошибаетесь. У нас нет ни оружия, ни желания убить вас. Слишком много ответственности. Пусть вас накажет господь бог за ваши поступки, которые не имеют ничего общего с христианской моралью.

Управляющие вышли. Лешнер, уже ничего не страшась, пошёл за ними следом. Незваные гости уселись в машину, и она тронулась. Красные огоньки задних фар несколько секунд плыли над асфальтом, а затем исчезли из виду. Тогда в избушку возвратилась Марта. Лешнер молча обнял её и крепко поцеловал.

Следующий день прошёл спокойно. Никаких событий в селе не произошло. Тем не менее Лешнер покинул свою сторожку и перебрался к Вальтеру Шильду. Оставаться в лесу было теперь небезопасно. Ночь он провёл уже на новом месте.

А наутро, выйдя из дому, Лешнер заметил яркий голубой конверт, приколотый к двери иголкой.

«Не смейте делить землю. За это — смерть», — прочитал Лешнер на бумажке, извлечённой из конверта.

На лбу у него выступил холодный пот. Неужели в селе имеется организация, которая будет мстить за раздел земли?

Не сказав никому ни слова, не показав бумажки даже Марте, Лешнер двинулся в Дорнау.

Когда он проходил мимо поместья Фукса, ворота усадьбы отворились и оттуда неожиданно выгнали большое стадо коров. Какие-то незнакомые люди погнали стадо по шоссе.

Поистине, в Гротдорфе творилось что-то неладное. Лешнер заторопился в комендатуру.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Капитан Соколов собирался в Берлин встречать жену. Телеграмма о её прибытии пришла неожиданно. Времени до прихода поезда оставалось немного.

Все мысли Соколова сосредоточились в одном слове: «Скорее!» Он вскочил в машину полковника — лучшую машину комендатуры Дорнау — и приказал шофёру жать на полный газ.

— Еду жену встречать, — взволнованно пояснил капитан.

В эту минуту во двор комендатуры вбежал Кривонос с огромным букетом георгинов.

— Подождите, товарищ капитан! — закричал он издали. — Подождите! — И, подскочив к машине, объяснил: — Дорогих гостей всегда так встречают. Вот, прошу…

И он передал Соколову свой букет.

Капитан улыбнулся, крепко пожал сержанту руку и помчался в Берлин.

Первое время машина петляла по нешироким асфальтированным дорогам, потом где-то между Лейпцигом и Виттенбергом вырвалась на шоссе и понеслась к столице. Перед глазами Соколова быстро мелькали жёлтые таблички с названиями сёл, жёлтые бензоколонки и маленькие, тоже жёлтые квадратики с чёрной двойкой — номером дороги.

По новому, недавно наведённому нашими сапёрами мосту машина переехала через Эльбу, покружилась по улицам старого Виттенберга, где впервые выступил со своими проповедями Лютер, и снова очутилась на шоссе. Теперь по обе стороны потянулись леса, профиль дороги постепенно выравнивался, наконец не осталось даже намёка на горы, окружавшие Дорнау.

Машины на шоссе попадались редко. Значительно чаще можно было встретить мужчину или женщину с небольшой тележкой, гружённой хворостом или домашним скарбом. Иногда за такой тележкой шла целая семья. Разворошённая войной Германия никак не могла обрести покой.

Промелькнуло ещё несколько небольших деревень, и показались окраины Потсдама. Задерживаясь лишь у светофоров, Ваня вывел машину из города и опять пустил её на полный газ. Здесь начинался так называемый «авус» — дорога, специально приспособленная для автомобильных гонок. За стадионом «Олимпия» она упиралась в высокую радиомачту.

Эго был уже английский сектор Большого Берлина. На улицах то и дело попадались офицеры в иностранной форме. Но Соколов не смотрел по сторонам. Мысли его были заняты лишь одним: как бы не опоздать к прибытию поезда.

Через несколько минут они добрались до Силезского вокзала. Капитан выбежал на платформу. От огромного ажурного сооружения из железа и стекла остался только остов — голые, заржавленные рёбра. Пронизывающий осенний ветер гулял по перрону. На стене чёрный человек в низко надвинутой шляпе с таинственным видом всё ещё прижимал палец к губам, произнося: «Тсс!»

Капитан приехал слишком рано. Почти полчаса пришлось ему мерять шагами перрон. С большим букетом ходил он взад и вперёд по длинной асфальтовой платформе и думал о предстоящей встрече с Любой. Появились флегматичные железнодорожники, перрон постепенно заполнялся людьми, но Соколов, охваченный своими мыслями, никого не замечал.

Вдруг совсем близко зашипел паровоз, а потом мимо пробежали длинные синие вагоны экспресса. Когда в окне промелькнуло лицо Любы, капитану показалось, что эти проклятые вагоны никогда не остановятся.

Через минуту Соколов уже обнимал жену.

А Люба, немного оробевшая и бледная, обеими руками прижимала к себе букет, стараясь скрыть подступившие слёзы.

Они так долго мечтали об этой встрече, что теперь неожиданно растеряли все слова и лишь безмолвно смотрели друг на друга.

Люба была такой же, какой помнил и представлял её себе Соколов: ровная линия бровей, красиво очерченные губы. Тёмно-карие глаза глядели на него с нежностью. Ох, сколько раз видел капитан эти глаза во сне!

Наконец они заметили, что, кроме них, на перроне почти никого не осталось: поток приезжих успел схлынуть. Капитан легко подхватил чемодан и сказал:

— Ну, Любонька, вот и начинается для тебя Германия.

— Неприветлива она на первый взгляд, — поёжилась Люба, глядя на голые стальные фермы.

— Ничего… Сейчас поедем домой, отдохнёшь, осмотришься.

Они направились к выходу. Чёрный человек со стены погрозил Любе пальцем и предупредил: «Тсс!» Она снова поёжилась.

Навстречу шёл носильщик.

— Можно с ним поговорить? — спросила Люба у мужа, остановившись.

— Попробуй.

Люба, волнуясь словно на экзамене, впервые попробовала применить на практике своё знание языка. Как и многие молодые люди нашей страны, она изучала немецкий в семилетке, потом в техникуме, затем в институте, и всё ей казалось, будто она ничего не знает. Но это было не так, в чём она сейчас и убедилась.

— Скажите, пожалуйста, где помещается камера хранения? — спросила Люба у носильщика, с тревогой ожидая услышать в ответ «не понимаю».

Носильщик, видимо, отлично её понял, потому что тут же вежливо объяснил, где помещяется камера, и немедленно предложил свои услуги.

Люба обрадовалась. Камера хранения была ей совершенно не нужна, но она продолжала говорить с немцем уже более уверенно. Капитан мог поздравить жену.

— Ты у меня совсем молодец, — сказал он. — Это ты нам всем большой подарок сделала. А я-то думал, тебя здесь придётся учить…

Люба даже зарделась от такой похвалы.

Когда она садилась в машину, Ваня пристально рассматривал Любу, а потом заявил:

— Я так и думал, товарищ капитан.

— О чём ты думал?

— Что у вас должна быть правильная жена, — ответил он, включая скорость.

Люба улыбнулась, счастливая и немного встревоженная новизной впечатлений.

Всё ей было интересно. Ведь о Берлине ещё так недавно она лишь читала в газетах. И вот теперь этот город вставал перед ней во всём своём мрачном обличье.

По маленьким уличкам, осторожно пробираясь между воронками, они проехали на Франкфуртераллее. Нескончаемой чередой тянулись развалины. На протяжении нескольких километров этой длиннейшей улицы почти все дома были разрушены. Накренившиеся стены упирались в небо, как гигантские изломанные бивни. Вон там, точно ножом, отрезана часть дома и обнажились «чьи-то жилища, напоминая причудливую театральную декорацию.

Франкфцргераллее, прежде широкая, оживлённая улица, теперь в некоторых местах была совершенно непроезжей. Асфальт изогнулся, будто поднятый неведомой подземной силой. Стены нависли над тротуарами, грозя каждую минуту рухнуть, о чём предостерегали пешеходов большие надписи.

Обогнув какие-то пустынные кварталы, машина выехала на Алоксандерплац, где некогда был центр Берлина, Высокие, десятиэтажные здания и здесь рассказывали о последних боях. Наверху одного такого дома чудом уцелела большая вывеска: «Ионас. Готовое платье», а под вывеской на несколько этажей зияющая пустота. И со всех с трон смотрят чёрные глазницы — обожжённые пустые проёмы окон.

Они ехали быстро, и Любе не удавалось рассмотреть людей. На Александерплац их было довольно много, и казалось, что все они ничего не делают, так только, прохаживаются по тротуару.

Машина нырнула под виадук, проехала по тесной Кенигштрассе, и за стеклом мелькнула узенькая полоска реки, заключённой в тяжёлые бетонные плиты.

— Шпрее… — сказал Соколов.

— Такая узенькая речушка? — недоумевающе спросила Люба.

Соколов улыбнулся и кивнул в ответ. Они уже подъезжали к дворцу Вильгельма. Груда мешков с песком, досок и каких-то обломков возвышалась на площади.

— Под этими мешками спрятан фонтан — знаменитая статуя Нептуна. Это они от бомбёжек укрыли… А вот здесь остановитесь на минуточку, — сказал капитан, обращаясь к Ване, когда перед ними возник памятник Вильгельму.

У подножия памятника рычали четыре разъярённых льва. Пасти их были обращены на все четыре стороны света. Самый яростный лев, с мощными клыками и вьющейся гривой, смотрел на восток. Над этим зверинцем на тяжеловесном постаменте возвышалась фигура всадника в прусской каске. Осколок отбил у коня переднюю поднятую ногу, и сейчас она покачивалась в воздухе, повиснув на тонкой полоске железа. Всё это, обрамлённое полукружием высокой колоннады сооружение, пышно украшенное чугунными знамёнами, пушками и всяким средневековым реквизитом, показалось Любе нелепым.

— До чего же безвкусно! — заметила она.

— Это пугало может иметь смысл только как памятник прусской военщине, её жадности и её бессилию, — отозвался Соколов.

Они проехали дальше, мимо огромных мрачных зданий — собора и цейхгауза, — потом пересекли канал и оказались на знаменитой Унтер-ден-Линден.

Люба ожидала увидеть здесь большие, красивые липы, но вместо них по обеим сторонам росли лишь чахлые деревца, и оттого улица казалась удивительно голой.

— Где же всё-таки липы? — спросила Люба.

Соколов улыбнулся:

— Это прихоть Гитлера, одно из его сумасбродств. Он приказал старые деревья выкорчевать и посадить новые, в указанном им самим порядке. Они, видишь ли, должны были символизировать его долголетие…

Неожиданно возникли знакомые Любе по кинохронике Бранденбургские ворота. Но она только мельком взглянула на них, узнала несущихся во весь опор коней и посмотрела направо, на здание рейхстага.

Сколько мыслей, сколько воспоминаний было связано у наших воинов с этим зданием!

Люба тщетно искала глазами красное полотнище, реющее над куполом рейхстага, и в конце концов вопросительно посмотрела на мужа.

— Знамя уже давно сняли, — сказал капитан. — Оно теперь в Москве, в Музее Советской Армии. Сейчас это территория английского сектора. Не очень-то они любят красные знамёна!

Рейхстаг остался позади. Слева замелькали маленькие фигурки надутых полководцев, выстроенных на Зигес-аллее. Высокая колонна в честь победы над французами в 1871 году возвышалась посреди широкой ленты асфальта.

— У меня какое-то странное впечатление от всех этих памятников, — сказала Люба. — Теперь я немного начинаю понимать, что такое прусский военный стиль. Смесь хвастовства, самодовольства и напыщенности — вот что это такое! Чем массивнее, тем лучше; чем страшнее, тем эффектнее. Я уже устала от этого настойчивого высокомерия.

— Памятников больше не будет, — пообещал Соколов.

Они проехали через весь Берлин с востока на запад. Около высокой башни радиостанции машина свернула налево, и с предельной скоростью промчалась по «авусу».

Тут Валя показал своё мастерство. Деревни и городки словно отбрасывало назад. За стёклами машины пролетала осенняя Германия в багряных листьях клёнов и лип.

Уже смеркалось, когда они приехали в Дорнау. Во дворе комендатуры их встретил полковник. Он поздоровался с Любой, пожелал ей успехов на новом месте и сказал:

— Сейчас, Любовь Павловна, вам даётся два часа на отдых, а потом очень вас прошу прийти к нам. Дело важное и неотложное.

Отдыхать, конечно, не пришлось. В разговорах, воспоминаниях и расспросах время промелькнуло незаметно, и Соколов был искренне удивлён, услышав стук в дверь и увидев затем несколько смущённого Савченко.

— Вы уж нас извините, — проговорил майор, знакомясь с Любой. — Но там вас очень ждут.

Они направились в здание комендатуры. Не понимая, куда и зачем она идёт, Люба немного волновалась. Соколов загадочно молчал.

Чайка встретил их у входа и повёл за собой. Он открыл какую-то дверь, и Люба, онемев от удивления, остановилась на пороге: комната была полна народу. Видимо, здесь собрался весь личный состав комендатуры.

Полковник проводил Любу на небольшое возвышение, служившее сценой. Он посмотрел на притихший зал и объяснил:

— Любовь Павловна Соколова только что приехала из Советского Союза. Попросим её рассказать о жизни у нас на Родине.

Люба шагнула вперёд, чувствуя, как слёзы сдавили ей горло. Она видела в глазах солдат нетерпеливый интерес, желание услышать от неё, как живёт, трудится и творит далёкая Отчизна. Растроганная, она не могла сразу найти нужных слов.

Но в насторожённой тишине вдруг прозвучал спокойный, ободряющий голос:

— Любовь Павловна, да вы не волнуйтесь, мы же свои люди, всё понимаем.

И Люба сразу почувствовала, что это действительно свои, близкие люди, что они очень соскучились по Родине и ждут от неё не официального доклада, а самого простого рассказа.

И она заговорила о разных повседневных делах, которые там, в Киеве, может быть, и не на каждого произвели бы впечатление, но здесь, вдали от дома, пронесённые через рубежи и пространства, они становились дыханием великой страны, дорогими сердцу приметами нашей, советской жизни.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

На следующий день, сразу после завтрака, Люба пошла осматривать город. Соколов предложил было ей подождать, пока пойти вместе, но Люба не согласилась.

— Ты иди работай, — возразила она, — а я немного поброжу сама. Вдвоём мы с тобой будем всё время болтать, и я ничего не увижу.

Соколов не стал спорить. Он проводил жену до ворот комендатуры, объяснил, где его можно найти, дал номер своего телефона и отправился к себе.

Перед Любой, медленно шагавшей по городу, одна за другой открывались прямые, аккуратные улицы, окаймлённые длинными рядами ярко-золотых осенних лип. Люба миновала старый замок, в котором сейчас нашли себе пристанище беженцы, переселенцы и вообще люди, оставшиеся без крова, и теперь с жадным любопытством всматривалась в сосредоточенные лица прохожих. По всему чувствовалось, что Дорнау живёт деятельной, полнокровной жизнью.

Осмотрев далеко не всё, но уже составив себе первое представление о городе, где, возможно, придётся прожить довольно долго, Люба часа через два вернулась в комендатуру. Она некоторое время посидела около мужа, послушала его разговоры с немцами о разных повседневных делах, дождалась, пока вышли посетители, и сказала:

— Ты знаешь, очень интересный город. И любопытно, что для меня слова «Германия», «немцы» до сегодняшнего дня чаще всего ассоциировались с войной. А вот здесь, именно в этом немецком городе, я как-то особенно глубоко почувствовала мир. И мне кажется, что немцы сейчас тоже должны ценить мир. Я смотрела, как они разбирают развалины. Тяжёлая, конечно, работа, но всё-таки это мирный труд, и, очевидно, оттого у них были весёлые лица. Они, наверно, и строить будут хорошо, радостно.

Соколов насторожённо слушал жену. Он ждал этого первого разговора, чтобы выяснить настроение Любы и её намерения.

— А как ты представляешь себе свою жизнь здесь? — спросил он.

Люба рассмеялась:

— Ну, наверно, мне здесь без работы сидеть не придётся. Судя по вчерашней встрече, у нас в комендатуре многое ещё организовать надо. Ты не беспокойся, клубную работу и самодеятельность я уж постараюсь поставить как следует, это по моей специальности.

— А ты знаешь, я вот недавно пришёл к выводу, что тебе больше придётся работать с немцами.

— Мне? С немцами?

Люба была явно озадачена.

— Да, именно с немцами, и это не менее, а, может быть, даже более важно, чем работа в комендатуре.

Люба нахмурила брови:

— Я не совсем понимаю тебя.

— Это не так сложно. Ты только подумай, что такое сейчас Германия! Вспомни, что в течение двенадцати лет этот талантливый и трудолюбивый народ томился под гитлеровским игом. И вот к нему пришло избавление. Словно после суровой зимы, после жестоких морозов, сковавших землю, наступила весна и первый тёплый дождь обмыл поля и леса, пробудил их к жизни. И как после майского дождя расцветает природа, так расцветает сейчас всё лучшее в этой стране. Я об этом говорю тебе к тому, что новой Германии, которую с нашей помощью ныне создаёт немецкий народ, очень нужно и настоящее искусство.

Увлечённый собственными планами, Соколов даже встал со стула.

— Ты понимаешь, Люба, — продолжал он, — вот, на-пример, люди здесь почти ничего не знают о Советском Союзе, а хотят знать всё. И если они увидят на сцене, как мы живём, во имя чего трудимся, к чему стремимся, то одно это может раскрыть им глаза на всё, что произошло с нами. Тут вот немцы пробуют собрать труппу и в скором времени намерены показать первый спектакль. Но им надо помочь, надо познакомить их с советской драматургией, надо сделать так, чтобы театр Дорнау охотно посещали рабочие, чтобы он отвечал их запросам и потребностям.

— Видишь ли, Серёжа, я, наверно, к такой работе совершенно не подготовлена. И немцев я совсем не знаю.

— Мы все тоже ведь раньше не знали немцев. Но не в этом дело. Я хочу. Любонька, чтобы ты поняла, что искусство и здесь — не просто развлечение, а один из участков острейшей политической борьбы. Ты сама очень скоро почувствуешь, насколько всё это важно. На нашу долю выпала почётная задача — помочь немецкому народу создать миролюбивое государство. Даже дух захватывает, когда вдумаешься в значение этих слов. Представляешь, сколько здесь для тебя интереснейшей работы?

— Понимаю, но мне трудно отделаться от ощущения, что кругом ещё ходят нацисты.

— И нам так казалось поначалу. Но среди немцев немало таких, которые вовсе не были приверженцами нацизма и Гитлера. Правда, и в строительство новой Германии они тоже не хотят включаться. Но есть иные: они много пережили, многое передумали и поняли, что разрыв с милитаризмом и реваншизмом — единственный путь для Германии. Их программа — мир и демократия.

Беседу прервал приход Савченко.

— Добрый день, друзья, — сказал он. — Очень вы вчера хорошо говорили, Любовь Павловна. Большое вам спасибо.

Он уселся на стул, снял фуражку и вытер платком лоб, хотя на дворе было совсем не жарко.

— Что это вы, майор? — поинтересовался Соколов.

— Да Валя рапортами замучила. Сегодня ещё один подала.

Соколов рассмеялся:

— Номер пятый?

Савченко не успел ответить — за дверью послышался шум, и на пороге вырос сержант Кривонос.

— Товарищ майор, разрешите обратиться? — решительно сказал Кривонос. — Здесь к вам пришёл один немец по вопросу о земле. Я ему уже всю консультацию в полном размере дал, а он, мудак, не верит, хочет всё от вас услышать. Такой Фома неверующий, прямо удивительно!

С этими словами Кривонос отступил в сторону, и на пороге появился Эрих Лешнер,

— И ещё я вам хотел доложить: оказывается, кулацкие штучки во всех странах одинаковы, — добавил Кривонос.

Получив угрожающую записку, Лешнер сразу же отправился в советскую комендатуру. Первый, кого он там увидел, был Кривонос. Сержант ободряюще похлопал его по плечу: мол, в обиду его не дадут. Но Лешнер хотел услышать эти заверения от начальства, и Кривонос проводил недоверчивого посетителя к майору.

— Тысяча извинений, господин офицер! — начал Лешнер, когда Кривонос отступил в сторону. — Я бы не осмелился вас беспокоить, если бы не подлые угрозы. Меня зовут Эрих Лешнер, я живу в Гротдорфе.

— Что случилось, господин Лешнер? — спросил майор, припомнив свой разговор с этим крестьянином на дороге.

— Видите ли, рядом с нашей деревней находятся два имения: господина Фукса и штурмбанфюрера Зандера.

— Знаю, в общей сложности семьсот два гектара.

— Так вот, мы начали готовиться к разделу этой земли, а сегодня я нашёл у себя на дверях такую записку.

— Ну, и не надо обращать на неё внимания, — авторитетно заявил Кривонос.

— Товарищ сержант, займите своё место в приёмной, — распорядился Савченко.

Кривонос повернулся кругом и вышел.

— Так вот что, господин Лешнер, — сказал майор, прочитав протянутую ему записку. — Продолжайте готовиться к разделу земли и проследите, чтобы добро тем временем не уплыло от вас. Мы только что задержали целое стадо коров. Господин Швальбе хотел их, видите ли, продать. А коровы эти, по новому закону, предназначаются к распределению среди крестьян!

— А я вам как раз об этом хотел сказать! — воскликнул Лешнер.

— Да, за этим должны наблюдать вы сами, потому что нам уследить за всем невозможно. А на всякие бумажонки не обращайте внимания. Было бы удивительно, если бы зандеры и фуксы добровольно отдали своё имущество. На той неделе, в субботу, в вашей деревне начнётся раздел земли. Говорю вам совершенно точно. Магистрат пришлёт землемера. А уж мы со своей стороны позаботимся, чтобы вам никто не мешал.

— Значит, в будущую субботу можно начинать? — переспросил Лешнер. — Очень благодарен, господин офицер, очень благодарен! Вот обрадую я своих!

— И ещё имейте в виду, — предупредил Савченко, — будут распространяться слухи, что вам запрещено делить землю, будто для этого надо заручиться согласием владельцев, — словом, появится ещё много слухов. На всё это один ответ: делите землю! Вот единственно правильная линия, а всё остальное — измышления классовых врагов.

— Пустили б меня туда инструктором, — не выдержал Кривонос, который снова появился в комнате. Поймав на себе недовольный взгляд майора, он вытянулся, как положено, и сказал: — Товарищ майор, разрешите обратиться к капитану?

— Обращайтесь.

— Товарищ капитан, к вам пришла та знаменитая актриса, а с ней какая-то дама тяжёлого веса. Прикажете впустить?

— Просите.

Эриху Лешнеру всё было ясно. Сердце его наполнилось радостным волнением. Он простился с майором и направился к двери как раз в ту минуту, когда Эдит Гартман в сопровождении фрау Линде входила в комнату.

Увидев Лешнера, Эдит удивлённо остановилась:

— Эрих, ты здесь? Почему ты не зашёл к нам?

— Некогда, Эдит, — торопливо ответил Лешнер. — Очень важные дела. Я зайду потом. Ещё раз благодарю, господин офицер.

С этими словами он поспешно вышел.

Эдит Гартман проводила его взглядом, потом вслед за фрау Линде подошла к Соколову и почти в один голос с владелицей ресторана сказала:

— Здравствуйте, господин капитан! Здравствуйте, господа!

— Здравствуйте, фрау Гартман! — ответил Соколов. — Вы давно знаете господина Лешнера?

— Это мой двоюродный брат. Мы оба из Гротдорфа,

С большим интересом рассматривала Люба обеих

женщин. Открытое, умное лицо Эдит Гартман производило приятное впечатление. Сейчас Эдит казалась немного смущённой, щёки её то розовели, то становились почти восковыми. Фрау Линде, наоборот, чувствовала себя очень уверенно.

— Садитесь, пожалуйста, — пригласил обеих посетительниц Соколов. — Я слушаю вас, фрау Гартман. Надеюсь, наша первая встреча не оставила у вас неприятных воспоминаний?

Эдит вспыхнула:

— Я просила бы вас забыть об этом, господин капитан.

Соколом в знак согласия кивнул головой.

— Какие же дела привели вас ко мне?

Эдит хотела ответить, но тут на первый план выступила фрау Линде и завладела разговором.

— Это главным образом мои дела, господин капитан.

— Слушаю вас.

— Дело очень простое. Мне принадлежит ресторан «Золотая корона», он всегда пользовался прекрасной репутацией в нашем городе. Конечно, сейчас угощать нечем — всё ведь по карточкам. Но недавно начали работать пивные заводы. Правда, они выпускают только слабое, трёхпроцентное пиво, но и это не так уж плохо. Так что на днях состоится открытие. В своё время я обратилась в магистрат, и мне уже дали разрешение.

Фрау Линде тараторила, как пулемёт. Капитан Соколов едва успевал следить за её словами.

— Я не понимаю: почему вы пришли ко мне? — спросил он.

— Сейчас скажу, сейчас скажу, господин капитан. Дело очень простое. У меня в ресторане имеется небольшая эстрада. Я хотела бы для удовольствия публики давать в течение вечера несколько эстрадных номеров. Бедные жители Дорнау так соскучились по культурным развлечениям!

— Какое же отношение имеет к этому фрау Гартман?

— Фрау Эдит будет петь, её подруга — танцевать. У них отлично получится. Я буду очень рада, если господин капитан посетит моё заведение. Для господина капитана у меня всегда найдётся пиво покрепче.

— Чрезвычайно вам признателен, — сказал Соколов, но фрау Линде сделала вид, что не заметила его иронии.

— Мы знаем, что утвердить репертуар должна комендатура, — неожиданно резко произнесла Эдит. — Я прошу разрешить мне исполнение этой песенки! — И она протянула капитану ноты.

Разговор стал невыносим для актрисы. Ей было мучительно стыдно показать капитану текст, который она собиралась исполнять. Но она сама избрала этот путь, и ей ничего не оставалось, как пройти его до конца.

Капитан взял ноты, быстро пробежал тазами по строчкам и пожал плечами. Это была обычная эстрадная песенка, слащавая и пошлая. Капитан на минуту задумался. У него не было оснований запрещать исполнение таких номеров.

— Вы в самом деле хотите это петь?

— Да. Что вас удивляет?

— Немного странно, — сказал капитан. — Ну что ж, тут я, к сожалению, не могу возражать. Если хотите, пожалуйста, исполняйте.

Фрау Линде сразу поднялась.

— Очень благодарна, господин капитан, — часто закивала она. — Мы были уверены, что вы разрешите. Всего наилучшего, господин капитан.

Она направилась к двери. Эдит машинально встала.

— Одну минуточку, фрау Гартман!

Эдит вздрогнула. Значит, не кончилось! О чём же ещё может спросить капитан?

— Мне тоже остаться? — задержалась у дверей фрау Линде.

— Нет, вы можете идти.

— До свидания, — подчёркнуто вежливо произнесла владелица ресторана, всем своим видом выражая полное безразличие к особому разговору капитана с Эдит Гартман.

— Я вас долго не задержу, — обратился Соколов к актрисе.

— Слушаю вас, господин капитан.

— Как вам сейчас живётся, фрау Гартман?

Кровь прилила к щекам актрисы.

— Как и всем немцам, господин капитан. — Голос её постепенно приобретал обычную твёрдость. — Немного еды и ещё меньше надежд.

— А на что вы надеетесь, фрау Гартман, если это не тайна?

— Нет, это не тайна. Я надеюсь, что когда-нибудь Германия снова станет единой, надеюсь, что в этой Германии возродится подлинное искусство и появятся театры, где можно будет ставить настоящие пьесы. Вот и все мои надежды. Не так много, как видите.

— Мы разделяем ваши надежды.

— Не знаю, не знаю…

— Можете не сомневаться, фрау Гартман. Кстати, скажите: почему вы не поехали в тридцать третьем году в Америку?

— Я не представляла себе жизни вдали от родины.

— Простите мне моё любопытство: что вы делали все эти годы?

— Выступала в варьете.

— А чго собираетесь делать сейчас?

— Это вы уже знаете: буду петь песенки и танцевать в ресторане мамаши Линде.

— Значит, для вас ничто не изменилось? Значит, вы намерены ждать, пока немецкий народ создаст вам подходящие условия, чтобы потом безмятежно выйти на сцену и сыграть шиллеровскую Луизу Миллер? Но я хочу вам сказать, что, когда ваши надежды осуществятся и вы снова захотите появиться на сцене в любимых ролях, зрители, наверно, поинтересуются: а что делала всё это время известная драматическая актриса Эдит Гартман? Что ж, вы сможете гордо ответить: пела в ресторане под чечётку!.. Всего наилучшего, фрау Гартман. Простите, что задержал вас.

Больше говорить было не о чём, Эдит это поняла. В голосе капитана ей почудился оттенок презрения.

Она встала, сделала несколько шагов к двери, остановилась, хотела что-то сказать, потом передумала и быстро вышла из комнаты. Соколов молча посмотрел на жену. Люба, не проронившая на протяжении всего разговора ни слова, грустно и вместе с тем сочувственно кивнула ему.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Возбуждение среди жителей Гротдорфа дошло до предела: слишком уж необычные предстояли события. К тому же многие крестьяне получили угрожающие записки: кто-то пытался запугать всю деревню. Но всё же жажда земли была сильнее страха. А кроме того, вселял уверенность официально опубликованный закон, изданный правительствами немецких провинций. По этому закону разделу подлежали все владения, превышающие сто гектаров.

Лешнер за эту неделю не раз побывал в Дорнау, у Михаэлиса. Работники магистрата подробно растолковали ему, как надо делить землю. В глубине души Лешнер очень надеялся на приезд майора Савченко, хотя тот в разговоре подчеркнул, что реформу немцы должны осуществить самостоятельно.

В эти дни в Гротдорфе состоялось собрание малоземельных крестьян и бедняков, где была избрана комиссия по проведению реформы. Председателем её выдвинули Лешнера. В помощники ему назначили Петера Крума и Вальтера Шильда. На другой день все трое получили угрожающие анонимные записки. И хотя к таким запискам в деревне уже привыкли, на душе у Лешнера всё-таки было неспокойно.

Всю ночь с пятницы на субботу члены комиссии не расходились, обсуждая план предстоящих действий. Сначала нужно будет получить у управляющих точные планы угодий. Рано утром из Дорнау приедет землемер. Потом они выйдут в поле. Лешнеру казалось, что теперь всё продумано и никаких неожиданностей уже не предвидится.

Наконец наступило утро, солнечное и ласковое, — осень в этом году стояла на редкость тёплая. Комиссии не терпелось поскорее приступить к делу, но Лешнер не торопился. Он то и дело посматривал на дорогу: а вдруг русский майор всё же приедет? Присутствие советского офицера придало бы ему необходимую уверенность.

Но из комендатуры никто не являлся, а время шло. Дальше оттягивать было уже невозможно.

Комиссия двинулась к помещичьим усадьбам, и следом за Лешнером и его помощниками потянулось почти всё население Гротдорфа.

Эрих Лешнер постучал в запертые ворота усадьбы Фукса, но в ответ не донеслось ни единого звука. Эрих постучал сильнее. Он колотил палкой по сырым дубовым доскам, и в утренней тишине эти удары гулко отдавались по всей деревне.

Наконец после долгого безмолвия послышался шорох, и тяжёлые ворота раскрылись. Старик сторож, спокойно оглядев крестьян, сообщил, что господин управляющий вчера ночью уехал и неизвестно когда вернётся. Он остался тут один, и ему велено никого не пускать.

Люди не верили своим ушам. Ведь в поместье должно находиться немало работников господина Фукса. Не обращая внимания на запрещение сторожа, толпа ринулась в распахнутые ворота.

Первым делом все бросились в конюшни и в хлева. Всюду было пусто. Возле высокой кирпичной стены лежали туши зарезанных коров. Шесть лошадей валялись за конюшней. У них были перерезаны сухожилия на задних ногах. Управляющий успел повредить даже машины. Очевидно, ему помогали его верные прихлебатели: один человек не смог бы со всем управиться и натворить столько бед.

Толпа бросилась к поместью Зандера. Там не осталось даже и сторожа.

— Где же мы возьмём нотариальные планы угодий?! — с отчаянием в голосе воскликнул Лешнер.

Этот возглас вызвал смятение среди крестьян. Теперь, когда они наконец осмелились делить землю, такая мелочь могла сорвать всё дело.

— А может, мы сами разыщем эти планы? — крикнул Вальтер Шильд, быстро направляясь к дому Зандера. Остальные нерешительно двинулись за ним.

Крестьяне проникли в большую приёмную, куда не раз хаживали к управляющему с разными просьбами. На большом столе посреди приёмной расстилался план всех земельных участков Гротдорфа. В центре был воткнут большой нож: он пригвоздил к столу клочок бумаги с жирной чёрной надписью:

«Кто возьмёт землю, тому смерть!»

Эрих Лешнер оглядел присмиревших товарищей, усмехнулся, подошёл поближе и смело выдернул нож. Он понял, что управляющие хотели хоть напоследок запугать крестьян. Нет, запугать себя они не дадут! С чертежом в руках Лешнер пошёл искать приехавшего тем вре-менем и поджидавшего сю землемера. Теперь можно было начинать.

— А кому нужны ваши чертежи? — удивился землемер. — Ландрат, уполномоченный магистрат но всем крестьянским делам, ещё вчера передал мне планы земель, подлежащих распределению. Скоро он и сам приедет.

В толпе облегчённо вздохнули. Значит, всё предусмотрено, значит, никакая сила теперь уже не может приостановить реформу? И всё-таки как-то боязно…

А землемер торопил: сколько же можно собираться?

Когда вбили в землю первый межевой колышек и Вальтер Шильд назвал первую фамилию, из села прибежал запыхавшийся мальчонка. Он подошёл к Лешнеру, передал ему письмо и спрятался в толпе.

Письмо прибыло по почте в адрес Эриха, и Марта решила немедленно доставить его мужу. Оно было от самого господина Фукса. Помещик обращался к Лешнеру и ко всем крестьянам Гротдорфа. Он призывал их не верить большевистским выдумкам. Бог-де никогда не простит им такого беззакония. За угрозами и проклятиями следовало обещание вернуться, как только Америка и Англия выгонят из Германии большевиков. А и Соединённых Штатах, писал он, об этом серьёзно поговаривают. Уж тогда-то он, Фукс, сдерёт шкуру с каждого, кто осмелится взять хоть бы один морген его земли!

Лешнер нарочно отошёл в сторонку. Он догадывался о содержании письма и ничего хорошего от него не ждал, но то, что ему довелось прочесть, поразило его. Ведь о войне Америки против Советского Союза так мечтал Гитлер в последние дни своей поганой жизни! Это было единственной надеждой умирающего нацистского строя. А теперь та же идея выплыла снова, но уже совсем с другой стороны.

Крестьяне, увлечённые делом, не замечали переживаний Лешнера. Работа шла полным ходом. Из Дорнау приехал ландрат. С его приездом народ повеселел. Теперь уж никто не сомневался в законности раздела земли.

Один Лешнер ходил мрачнее тучи и неохотно отвечал на вопросы. Зато как он обрадовался, когда наконец маленький синий автомобиль майора Савченко появился на дороге, а через минуту и сам майор в сопровождении Вали пришёл к ним на межу!

Эрих Лешнер подошёл к Савченко. Он отвёл майора в сторону и показал ему письмо от Фукса. Валя для точности перевела его. Майор задумался, потом усмехнулся и сказал, что ведь его заранее предупреждали о возможности подобных угроз. Этого ведь и следовало ожидать, И пусть он будет спокоен: раздел земли проводится на вполне законных основаниях.

Они вместе подошли к группе крестьян. Шильд рассказал о воткнутом в стол ноже, о зарезанной скотине, о поломанных машинах. Майор помрачнел.

— Тут уж вы сами виноваты, — с упрёком сказал он. — Не уследили.

Распределение участков, составление актов и записей заняло весь день.

Уже под вечер Лешнер взялся делить скотину — то самое стадо, которое управляющие пытались потихоньку угнать.

Было постановлено раздать коров безземельным крестьянам. Лешнеру по жребию досталась худая, неказистая коровёнка. Он представил себе недовольство Марты, но не сказал ни слова и утвердительно кивнул головой. Соседи даже удивились: Лешнер, председатель комиссии, мог выбрать себе скотину и получше.

Уже смеркалось, когда майор и Валя покинули деревню. Они ехали вдоль только что разделённого поля. Кое-где ещё маячили фигуры людей — его новые хозяева осматривали свои участки.

Савченко улыбнулся и подумал, что отныне эту землю можно отнять у немецкого крестьянина только вместе с его жизнью.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

В комнате царила полутьма. На город уже опускался вечер, но комендант всё ещё не зажигал света. Он стоял у окна и смотрел на широкую улицу, на невысокие горы, освещённые заходящим солнцем, на неторопливых, сосредоточенных людей, идущих по тротуарам. Многих из них Чайка знал в лицо. Это были люди, благополучие которых вверено ему, коменданту города.

В особнячке, стоявшем наискосок от здания комендатуры, зажгли электричество. Полковник увидел в окне чёткий профиль Любы Соколовой, опускающей штору.

Профиль мелькнул и исчез, а полковник всё стоял, не отрывая взгляда от маленького домика.

Приезд жены капитана неожиданно навеял на Чайку грусть. Отчётливее, чем когда бы то ни было, по чувствовал он, как тяжела ему разлука с семьёй.

Полковник смотрел на темнеющую улицу и думал о жене, о сыновьях. Большие стали: один кончает десятилетку, другой уже поступил в университет!

Сначала Чайка хотел хотя бы на год забрать всю семью сюда, в Германию, но потом поразмыслил и понял, что из этого ничего путного не получится. Преступлением было бы отрывать детей от учёбы, а Марию от работы.

— Мария… — Полковник вполголоса произнёс это имя и тихо улыбнулся. — Если бы она была здесь!

Нет, ничего не выйдет из этих мечтаний… Скоро Мария будет защищать диссертацию, станет кандидатом наук. Она уже и без того известный в Москве врач по детским болезням. Может быть, приедет, в отпуск?..

На улицах зажглись фонари, и тени пересекли мостовую. Полковник отошёл от окна.

Он сел в кресло и включил лампу с зелёным абажуром. Мягкий свет залил стол, на пёстром ковре обозначился круг от абажура.

Из кармана кителя полковник достал синий, сложенный вдвое конверт. Это письмо от Марии. Три-четыре раза в месяц приходят из Москвы конверты, надписанные таким родным, неуверенным, похожим на детский, почерком. Сыновья тоже пишут часто. Он развернул слегка смявшийся листок бумаги и углубился в чтение. Сейчас-то уж никто не помешает!

«Ты знаешь, — писала Мария, — я теперь как-то удивительно остро ощущаю тишину и мир. Вот уже сколько времени прошло со Дня Победы, но до сих пор, просыпаясь, я чувствую, что в жизни произошло нечто необыкновенно хорошее — нет войны! И вся Москва, да нет, не только Москва — вся страна живёт охваченная этим чудесным чувством. Люди четыре года работали не жалея сил. Казалось, вот придёт победа — и они захотят отдохнуть. А вышло наоборот. Все трудятся ещё более энергично. Солдаты возвращаются из армии, и я никогда в жизни не видела такой жажды мирного труда, как у них. Люди истосковались по настоящей работе.

Недавно меня назначили консультантом в большой детский дом. Здесь воспитываются преимущественно дети погибших партизан. Живут они хорошо. Это скорее даже не детский дом, а очень большая и дружная, хотя и несколько шумная семья. И вот каждый раз, когда я туда прихожу, у меня горько на душе становится. Как нам нужно беречь мир, чтобы никогда больше не мог появиться у пятилетнего ребёнка скорбный взгляд взрослого измученного человека!

Есть ту! одна маленькая девочка Люся. Если бы ты только видел, как она ко мне привязалась! Для меня всякий раз мученье прощаться с ней. Я так хочу взять её к нам! Очень нужно бы поговорить с тобой обо всём этом.

Что вы там, в Германии, делаете? Чувствуете ли и вы, что уже наступил мир, или для вас всё ещё продолжается война? Как вы там живёте, о чём думаете, о чём говорите?

После защиты диссертации я постараюсь приехать к тебе. Ты мне покажешь эту страну, которую отсюда, из Москвы, я понять не могу…»

Полковник оторвал взгляд от письма и задумался. Да, действительно очень трудно издалека понять всё, что сейчас происходит в Германии. Ведь после окончания войны прошло только полгода. Он ещё раз взглянул на письмо. Значит, входит в его жизнь маленькая девочка Люся? Какая она? Какие у неё глаза? Надо попросить Марию прислать фотографию.

Потом он представил себе, что вот однажды откроется дверь и Мария, родная, ласковая, появится вдруг на пороге комнаты.

Тут дверь в самом деле скрипнула, да так неожиданно, что полковник даже вздрогнул.

Ещё не стряхнув с себя очарование мечты, он почти с надеждой посмотрел туда, в затемнённую часть комнаты, но, как оказалось, лишь для того, чтобы разглядеть там вечно дымящуюся трубку и седеющие усы майора Савченко.

Чайка невольно улыбнулся и откинулся на спинку кресла. Он любил беседовать со спокойным, всегда рассудительным майором, о храбрости которого рассказывали легенды. Полковник часто слышал эти рассказы и про себя отметил, что Савченко проявлял отвагу именно там, где это было действительно необходимо.

До войны Савченко был механиком одной из крупных машинно-тракторных станций на Днепропетровщине. Сельское хозяйство он знал превосходно, и потому полковник часто обращался к нему за советом. Перед тем как ответить на любой, даже самый пустяковый, вопрос, Савченко обязательно делал две затяжки из маленькой короткой трубочки-носогрейки, которая всегда торчала у него из-под пожелтевших от табака усов.

На вдумчивого и всеми уважаемого майора можно было смело положиться во всяком деле, и, когда в комендатуре создалась партийная организация, майора единогласно избрали парторгом.

Савченко было уже около сорока, но он так и не успел ещё обзавестись семьёй. Исполнял майор свои обязанности необыкновенно точно, настойчиво и аккуратно, хотя никак не мог отделаться от ощущения, будто судьба перенесла его сразу на тридцать лет назад. Безземельные крестьяне, крошечные наделы, чересполосица, а рядом — огромные кулацкие и помещичьи хозяйства… На поле помещика — трактор, а рядом — лошадь и корова, вместе впряжённые в плуг. На одном участке — тонны удобрений, а рядом — истощённая, уже неспособная родить земля.

С каждым днём Савченко всё больше и больше убеждался в том, что проведение в стране перераздела земли привлечёт к созданию демократической Германии миллионы бедных крестьян.

Савченко сел у стола напротив полковника и несколько раз молча пыхнул трубочкой.

— Письмо получили? — начал он.

— Да, — ответил полковник. — Перечитываю в одиночестве…

Они опять немного помолчали, глядя друг на друга. Лицо Савченко просветлело. Казалось, будто он вспомнил что-то очень хорошее. Однако слова его совсем не выражали радости.

— А я вот один на свете, — мягко улыбаясь, сказал он. — Ни жены, ни детей. Но, знаете, одиночества не ощущаю. Нет! Товарищей у меня видимо-невидимо! Писем мне много пишут. И всё зовут в МТС вернуться…

— Ну, с этим, наверно, придётся повременить, — сказал полковник.

— Да, я знаю. Только ведь мечтать никому не запрещено. И вот думаю я часто о том, как вернусь когда-ни-

будь домой, а товарищи спросят: что это, мол, ты так долго там задержался? Тогда я и скажу им: «Заканчивал начатое вами, дорогие товарищи». Вон сколько теперь у нас работы!

Он замолчал, раскурил свою трубку, потом встал, включил верхний свет и подошёл к карте района Дорнау. На ней красным карандашом были отмечены сёла, где уже закончился раздел земли.

— Ведь не пустяк, товарищ полковник! — сказал он, указывая на карту. — Теперь у этих немцев, которые получили землю, никакой силой её не отнимешь.

— Да, — сказал Чайка, — далеко не пустяк! Признаться, майор, я гоже частенько думаю о том дне, когда нам с вами разрешат уехать отсюда. Интересно, какой тогда будет Германия, как будет выглядеть город Дорнау, какими станут здешние жители? — Он вопросительно посмотрел на майора и продолжал: — Вот проведена земельная реформа. От этого первого «удара» уже пошатнулись старые представления о Германии, она уже стала не такой, какой была вчера. Смотрит сама на себя, удивляется и узнать не может. Дальше — расширение полномочий самоуправлений, а затем — создание представительного органа, который объединит и направит усилия всех немцев, стремящихся увидеть свою родину единым демократическим государством.

Перечисляя, полковник энергично загибал на руке пальцы, образуя внушительный кулак. Вдруг все пальцы разом разжались.

— Много ещё у нас впереди работы и в области политики, и в области культуры, и в области народного хозяйства. Зато уж если добьёмся успеха, то это будет означать полное прекращение нашей с вами работы здесь. И вот тогда-то, майор, мы сможем спокойно вернуться в Советский Союз. Вернуться и сказать: «Задание выполнено, товарищи! Раньше была Германия пугалом для всего мира, а мы сделали всё, чтобы она превратилась в подлинно миролюбивую страну, стала залогом мира в Европе». Стоит для этого пожить и потрудиться здесь. Честное слово, стоит!

Полковник всё больше и больше оживлялся, и теперь глаза у него стали совсем молодыми. Казалось, он уже отчётливо видит будущее этой большой страны, с которой у советских людей связано столько всяких дум.

Он посмотрел на Савченко и улыбнулся.

— Что-то мы с вами, майор, сегодня размечтались, сказал он. — А вы пришли ко мне по делу или просто потолковать? — спросил он по-дружески.

— Дела неотложного у меня нет, — сказал Савченко, — и зашёл я к вам просто поговорить о жизни.

На этом их беседа прервалась, потому что в кабинет быстро вошёл капитан Соколов.

— Разрешите обратиться, товарищ полковник? — задорно сказал он и, не ожидая ответа, продолжал: — Имею честь пригласить вас обоих, товарищи офицеры, в гости. Мы даже представить себе не могли, что способны сделать из обыкновенного офицерского пайка умелые женские руки. Прошу! Хозяйка ждёт.

Соколов был откровенно счастлив. Это чувствовалось в каждом его движении, в каждом слове.

Савченко и Чайка переглянулись. Казалось, что счастье, излучаемое капитаном, коснулось их тоже и заставило зазвучать в душе каждого какую-то ответную радостную струну.

— А галушки будут? — скептически спросил Савченко.

— Теперь всё будет! — уверенно ответил Соколов и они рассмеялись, сами не зная чему.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

На шахте «Утренняя заря» шла обычная жизнь. Это была одна из немногих в этом районе шахт, где добывался не бурый, а настоящий каменный уголь.

Как-то осенним днём Альфред Ренике, как обычно, отработал свою смену, и клеть подняла его на поверхность. Вместе с ним вышли из забоя и другие рабочие, чёрные от угольной пыли, только белки глаз и зубы сверкали на их лицах. Ренике вместе со всеми сдал свою лампу, зашёл в душевую, потом переоделся и зашагал домой.

— Глюкауф! — весело приветствовал он свою жену Гертруду.

В небольшой, аккуратно прибранной комнате всё ждало прихода хозяина. Гертруда привычно ответила на приветствие мужа и стала подавать обед, состоявший из сладкого супа и миски картошки.

— Не очень-то роскошно угощаешь ты мужа! — пошутил Ренике.

— Погоди, скоро и этого не будет! — вскипела Гертруда. — Вон в деревнях землю у помещиков забрали и роздали её крестьянам… Кто ж теперь будет кормить Германию? Всех нас ждёт голод…

— Постой, постой! Кто это тебе сказал?

— Об этом давно говорят. Только я не думала, что это так быстро случится.

Она чуть не плакала. Домашним хозяйкам действительно приходилось туго. Гертруде казалось, что земельная реформа неминуемо приведёт страну к бедствиям. Это убеждение появилось у неё после разговоров с соседкой. Кто пустил такой слух среди шахтёрских жён, неизвестно, но Гертруда была обеспокоена.

Альфред не придал большого значения словам жены. Никакого голода земельная реформа, конечно, не вызовет — это ясно. Скорее наоборот. Но его всё это время интересовала другая сторона дела. Ведь если оккупационные власти приступили к проведению земельной реформы, значит, и передача промышленности в руки народа — не пустые разговоры.

Он наскоро пообедал, снова натянул куртку, взял кепку и вышел из дому. Необходимо с кем-нибудь обсудить все эти события, посоветоваться, навести порядок в собственных мыслях.

Ренике шагал по улице шахтёрского посёлка, почти сливавшегося с Дорнау, а мысль то и дело возвращалась к словам жены. Её жалобы, конечно, справедливы. Получают они далеко не всё из того, что значится в карточках. Правда, товарищи, приезжавшие из западных зон, рассказывали, что они там не получают и четверти положенного.

С такими думами Альфред добрёл до города и на минутку остановился, размышляя, куда же теперь направиться. Конечно, можно зайти в какую-нибудь пивную. Там уж наверно услышишь последние новости. Но это не то. Ему нужно спокойно, серьёзно поговорить с кем-нибудь, посоветоваться, обменяться мнениями. Пожалуй, лучше всего пойти к Грингелю. Теперь Бертольд — коммунист. Интересно, как он относится к событиям?

Альфред зашагал быстрее. Он даже чуть не проскочил мимо человека, остановившегося посреди тротуара и схватившего его за рукав.

— Товарищ Ренике! — воскликнул этот человек, и Альфред узнал Оскара Кребса, одного из деятелей городского комитета социал-демократической партии. — Вот хорошо, что я вас встретил!

Ренике не выказал особой радости. Ничего неприятного ему лично Кребс не сделал, тем не менее симпатии к этому человеку забойщик никогда не питал. Совершенно неожиданно Кребс заговорил с Альфредом как с равным. Этот фамильярный, приятельский тон заставил Ренике насторожиться.

А Кребс, поговорив о всяких пустяках и, будто между прочим, упомянув о том, что социал-демократическая партия будет бороться за повышенные нормы снабжения, неожиданно спросил:

— Вам за последнее время не приходилось говорить с кем-нибудь из коммунистов?

— Да, говорил кое с кем.

— Они вам не рассказывали о том, что собираются нарушить демократические свободы и ликвидировать нас? Вы только подумайте: ликвидировать старейшую партию, партию немецкого пролетариата, основанную ещё Марксом и Энгельсом!

Про себя Ренике подумал, что Маркс и Энгельс никогда и не собирались создавать партию, похожую на теперешнюю социал-демократическую, но, не чувствуя себя достаточно подготовленным для возражения, промолчал.

— Словом, коммунисты хотят нас проглотить, — продолжал Кребс. — Но мы тоже не наивные младенцы, мы не дадимся. Я это вам говорю для того, чтобы вы знали истинное положение вещей. Если кто-нибудь из коммунистов будет вас агитировать, так и отвечайте: «Мы не согласны!»

Он покровительственно похлопал Ренике по плечу и быстро пошёл дальше. Ничего не поняв, Альфред продолжал свой путь.

Уже стемнело, когда он пришёл к Бертольду Грингелю. Хозяин сидел у стола и чинил электрическую плитку. Когда к нему ни придёшь, Грингель всегда чем-нибудь занят! Вот и теперь Ренике пришлось подождать несколько минут, пока Бертольд не закончил ремонт. После этого Альфред, словно контролёр, включил плитку, чтобы проверить работу товарища, и лишь потом заговорил о том, что его интересовало.

— В деревне провели земельную реформу, — не то спрашивая, не то сообщая, сказал он.

— Да, — ответил Бертольд. — А ты что, только сейчас услышал? Об этом же во всех газетах напечатано.

— Нет, я просто не думал, что это произойдёт так скоро. Неужели русские и вправду думают выжить всех помещиков и капиталистов из советской зоны?

— У меня такое впечатление, — ответил Грингель, — что они не собираются сами этим заниматься, а предоставляют всё дело нам. Что касается деревни, то начало уже положено и результаты отчётливо видны.

— Моя Гертруда утверждает, что это приведёт к полной разрухе и голоду.

— Глупости! Крестьяне будут обрабатывать свою землю во сто крат лучше, чем помещичью. Урожаи повысятся, а значит, и продуктов будет больше.

— Я тоже так думаю, но женщины очень волнуются.

— Волноваться тут нечего.

Несколько минут они помолчали, думая о последних событиях.

— Но раз крестьяне отобрали землю у помещиков, значит, дойдёт очередь и до фабрик, — рассуждал Альфред.

— Это пока ещё не решено. Однако кто сказал «а», должен сказать и «б».

— Да, это правда.

Снова долгое молчание. Приятели уже давно привыкли к таким паузам и никогда при этом не чувствовали ни малейшей неловкости. Просто каждый думал о своём.

Вдруг, вспомнив о встрече на улице, Ренике рассказал:

— Меня по дороге Кребс остановил. Он чем-то изрядно напуган, говорит, будто вы, коммунисты, хотите проглотить нашу социал-демократическую партию.

— Провокатор он просто у вас, вот и всё! — категорически заявил Грингель. — Кому это нужно — глотать целую партию! Достаточно невкусная еда, особенно если в ней попадаются такие гнилые кребсы[3].

Оба посмеялись над этой нехитрой остротой.

— Но, должно быть, некоторая доля правды всё же есть в его словах? — спросил Ренике.

— Нет, — ответил Грингель. — Ни капли правды нет.

Правда заключается в другом: многим честным людям, взявшимся за создание свободной Германии, непонятно, почему это вот хотя бы мы с тобой находимся в разных партиях. Оба мы рабочие. Оба мы, безусловно, заинтересованы в том, чтобы жить в демократической стране.

— Ну и что же? — насторожённо спросил Ренике.

— Нам нужна одна партия, которая могла бы преодолеть раскол в германском рабочем движении и объединить усилия всех людей, действительно стремящихся строить демократическую, миролюбивую Германию. Такое предложение выставляют не только коммунисты. Многие деятели вашей партии тоже подумывают о необходимости объединения. Пока это, к сожалению, только разговоры, хотя, по-моему, пора уже браться за дело.

— Ты всегда был очень решителен и в мыслях и в поступках, — сказал Ренике и вдруг рассмеялся: — Постой, постой, теперь я начинаю понимать, почему господин Кребс так взволнован. Его вряд ли устроит, если фабрики перейдут к народу. От кого же он тогда будет получать жалованье?

Ренике намекал на факт, который приобрёл когда-то широкую огласку. В газете писали, будто Оскар Кребс получил изрядную сумму от «ИГ Фарбиндустри» за то, что предотвратил забастовку на химическом заводе. Доказать это, правда, не удалось. Всё было сработано чисто. Но рабочие хорошо знали, кто их предал в решительную минуту.

— Да, пожалуй, он-то уж не жаждет, чтобы мы объединились, — добавил Альфред.

— Должно быть, найдутся ещё такие же, как он. Но я уверен, что всё равно так и произойдёт. А разговоры Кребса, будто коммунисты хотят съесть социал-демократов, похожи на бабьи сплетни о земельной реформе, которая-де непременно вызовет голод.

Долго сидели Ренике и Грингель в тот вечер, беседуя о самом важном и сокровенном. Они пока ещё не ощущали себя настоящими хозяевами своей страны, однако предчувствие больших перемен заставляло их думать не только о личной судьбе, но и о судьбе всего государства, всего народа.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Об открытии ресторана «Золотая корона» полковника Чайку уведомила фрау Линде. Всячески стараясь качаться приветливой, она просила господина коменданта почтить это скромное торжество своим присутствием. Полковник сам не поехал, но поручил капитану Соколову побывать в «Золотой короне».

Когда капитан рассказал об этом Любе, та задумалась:

— Мы туда пойдём?

— Конечно. Нужно посмотреть, какая у них там концертная программа. Кстати, а ты свой урок уже выполнила?

— А как же! — ответила Люба. — Второй акт совершенно готов.

Весь этот месяц Люба с помощью преподавательницы немецкого языка трудилась над переводом советской пьесы. Вся работа была разбита на уроки. Люба по-настоящему увлеклась: перевод обогащал её знание языка, давал практику, не говоря уже о том, что пьеса могла войти в репертуар здешнего театра.

— Ну, значит, заслужила, — пошутил Соколов. — Пойдём часов в девять.

А в ресторане «Золотая корона» происходили знаменательные события. В этот вечер впервые за многие годы на всю улицу засияла неоновыми буквами вывеска. Для немцев, привыкших за годы войны к полному затемнению, это было неожиданностью. Ярким светом был залит и самый зал. Над высокой стойкой, всем управляя, царила фрау Линде. Для торжества открытия она затянулась в корсет и надела своё лучшее платье. Три девушки, работавшие у неё ещё во время войны, подавали к столикам пиво.

Концерт, организованный фрау Линде, проходил вполне пристойно. Жители Дорнау и впрямь соскучились по развлечениям; утверждая это, хозяйка оказалась права: даже простейшие эстрадные номера вызывали шумные аплодисменты. Но с особенным нетерпением все ждали выступления Эдит Гартман, о чём извещал огромный плакат у стойки, как раз под золотой короной — эмблемой ресторана. Большие красные буквы на плакате кричали: «Сегодня у нас поёт Эдит Гартман!»

В антрактах между номерами фрау Линде перекидывалась шутками с посетителями и с господином Штельмахером — неудачливым актёром, исполнявшим обязанности конферансье. Штельмахер когда-то действительно подвизался на сцене, но так как никакого таланта у него не оказалось, театр пришлось покинуть и искать случайных заработков. Кроме платы от фрау Линде, он получал возможность торговать здесь сигаретами.

Уже перед закрытием, когда программа была почти исчерпана, Штельмахер объявил продолжительный перерыв. Тем больший эффект, считал он, произведёт последний номер — Эдит Гартман.

Остановившись у стойки около фрау Линде, конферансье лениво разглядывал посетителей. На несколько секунд внимание его привлёк человек явно деревенского типа. Он пил пиво за столиком, всё время поглядывая на эстраду. Это был Эрих Лешнер, он явился сюда посмотреть на Эдит. Правда, Эрих приехал в город не только за этим. Проведённая недавно земельная реформа выдвинула перед новыми хозяевами множество вопросов, разрешить которые можно было только в магистрате. Возвращаясь оттуда, он увидел большую афишу и, конечно, не мог уже пройти мимо.

Гость из деревни недолго занимал Штельмахера. Широко расставив свои необыкновенно длинные ноги и прислонясь спиной к стойке, конферансье говорил, вполоборота поглядывая на владелицу ресторана:

— Начало, конечно, довольно скромное, фрау Линде, но вы не горюйте. Наши жители просто ещё не пронюхали, что у вас, кроме трёхпроцентного пива, имеются всякие небесные напитки. Когда люди об этом узнают, тут протолкнуться негде будет. Это — чрезвычайно многообещающее дело. Ещё один коньяк, фрау Линде!

— Прошу, — ответила хозяйка. — Пятьдесят марок!

Удивлённый Штельмахер даже свистнул:

— Но ведь первую порцию я пил за сорок пять, фрау Линде, это я хорошо помню.

— Коньяк дорожает.

— Действительно, — ответил Штельмахер, — дорожает на глазах у публики.

— А кроме того, — продолжала фрау Линде, — предыдущую пачку сигарет вы мне продали за семьдесят пять марок, а за эту взяли уже восемьдесят. Удивляться нечему.

— Действительно, нечему, — подтвердил Штельмахер. — Можете быть уверены: следующая пачка будет стоить ещё дороже.

— Вы не знаете политэкономии, Штельмахер, — с сознанием своего превосходства объявила фрау Линде. — Я-то найду другого поставщика сигарет, а такого коньяку вы в городе не достанете. Давайте не ссориться. Это будет лучше для вас.

Тем временем в большом низком зале появились новые посетители — бывший антрепренёр господин Пичман и фрау Я нике, которая тоже некогда имела отношение к театральному искусству. Войдя в ресторан, они поздоровались с фрау Линде, как старые знакомые, и уселись за столик, где красовалась небольшая картонка с надписью: «Для постоянных гостей». Когда-то это было немалой честью — считаться постоянным посетителем ресторана «Золотая корона».

— Два пива! — заказал Пичман. — Очень рад видеть ваш ресторан вновь открытым, фрау Линде.

— Наш город начинает приобретать прежний вид, — лениво произнесла фрау Янике. — Разве не правда? Ресторан «Золотая корона» сверкает огнями на всю улицу! Жаль, конечно, что он открыт лишь до десяти. И когда только снимут это военное положение!

— К сожалению, таков приказ нашего коменданта, — ответила хозяйка.

— А приказы надо исполнять, — подмигнул ей Пичман. — Ваше здоровье, Марта! — Подняв тяжёлый бокал, он сделал такое движение, будто хотел выпить его до дна, но отпил лишь маленький глоток и снова поставил пиво на кружок картона, предусмотрительно положенный на скатерть.

— Ваше здоровье! — ответила фрау Янике, так же бережно отпивая глоток.

В это время Эдит Гартман переодевалась в маленькой комнатке за стойкой. Она достала из чемоданчика чёрное вечернее платье, отделанное кружевами. Когда-то это было очень красивое платье, и, выступая в нём, Эдит пользовалась большим успехом. Правда, с тех пор платье порядком поизносилось. Но сегодня Эдит решила выступить именно в нём.

На душе у актрисы было смутно. На память невольно приходил осуждающий взгляд капитана Соколова во время их последней беседы в комендатуре.

«Должно быть, прав капитан Соколов. Стыдно Эдит Гартман выступать в ресторане с пошлыми песенками!»

До сих пор ей казалось, что она совершенно свободна в своём выборе, и Эдит очень этой свободой дорожила. Исполнение эстрадных песенок и выступление в случайных концертах она считала печальной, но временной необходимостью, занятием, которое по крайней мере не требует участия души и пройдёт для неё бесследно. Конечно, порой приходила в голову мысль, что в таком существовании нет и намёка на элементарную независимость, как, впрочем, нет и искусства. Но такие мысли были неприятны, и Эдит старалась их быстрее заглушить. Она хотела создать себе хотя бы иллюзию свободы.

Больше всего поразили её во время разговора с капитаном слова о будущей демократической Германии, перед которой когда-нибудь придётся держать ответ за нынешнее бездействие. Эти слова не раз вставали в памяти Эдит и заставляли её внимательнее приглядываться к окружающим её людям и их поступкам.

Она окинула критическим взглядом Гильду Фукс. Очень возбуждённая и, кажется, даже слегка опьяневшая, она быстро и привычно надевала свой экстравагантный костюм. Злые языки утверждали, что на него не ушло и одного метра материи. Однако чувствовала она себя в нём прекрасно.

Эдит, взглянув на Гильду, вполголоса напевавшую весёлую песенку, поднялась и вышла в зал. Её вдруг испугала мысль: «А что, если капитан Соколов тоже пришёл сегодня в ресторан?» Она окинула взглядом столики и облегчённо вздохнула, нигде не обнаружив золотых погон.

— Скоро начнём, Штельмахер? — спросила актёра.

Штельмахер не успел ответить: навстречу Эдит одновременно поднялись Пичман и Янике.

— Вы, как всегда очаровательны, дорогая Эдит, — провозгласила Янике.

— Мы пришли полюбоваться вами, — поддержал Пичман.

Эдит, заметив Лешнера, подошла к нему:

— Что ты здесь делаешь, Эрих?

— Я очень рад видеть тебя, Эдит, — широко улыбаясь, ответил Лешнер. — У меня в городе разные дела, вот я и зашёл выпить кружку пива и поглядеть на твоё мастерство.

— На моё мастерство? — Эдит почудилась ирония в этих словах. Она внимательно посмотрела на брата, но на его лице ничего нельзя было прочесть.

— Конечно, — спокойно продолжал Лешнер, приглашая её присесть.

— Ну, как ты живёшь, Эрих? — спросила она.

— Ах, какие у нас сейчас интересные дела творятся! Знаешь, в Гротдорфе всё точно в котле бурлит. Землю Фукса и Зандера мы поделили, скот — тоже. И я получил участок. Мы начинаем жить по-настоящему. Ты понимаешь меня?

— Отлично понимаю. А вот я, откровенно говоря, никак не могу начать жить по-настоящему…

В голосе актрисы прозвучала грусть. Лешнер сочувственно поглядел на неё.

— А ты попробуй. Я, признаться, думал, что Эдит Гартман уже в настоящем театре играет, а она по-прежнему в ресторане песенки под чечётку поёт… Будто ничего на свете не изменилось…

— А ты думаешь, я должна…

— Да, я в этом убедился, на своём опыте. Нельзя ждать — надо действовать! Если бы мы ждали, у нас до сих пор не было бы ни земли, ни будущего.

— Да, тебе всё это, пожалуй, подходит. А мне большевики…

— А что большевики? Они сами через всё это прошли. Да, помещиков и всяких там банкиров они, правда, не жалуют. А мне большевики нравятся. Есть у меня знакомый офицер в комендатуре, майор Савченко, так он заранее знает обо всех затеях помещичьих управляющих. Я могу у него получить ответ на все вопросы. Вот и тебе, Эдит, надо бы найти таких советчиков. Очень бы я хотел видеть тебя уже в театре, а не в ресторане.

— Мне и самой хотелось бы на сцену, — тихо сказала актриса.

— Так в чём же дело, Эдит? Пойми, будущее принадлежит нам, простым людям, а не фуксам и зандерам, и управлять Германией будем мы, а не они. Я это отлично понял.

Эдит поднялась со стула. Ей был тягостен разговор с двоюродным братом, с человеком, который уже обрёл своё место в этой непривычной ей жизни я теперь без колебаний шёл к дели. Она не могла найти возражений. В душе не соглашаясь с Эрихом, она в то же время не знала, что ему ответить, и потому направилась к стойке.

— Начнём, Штельмахер. Я немного волнуюсь…

— Я жду только вашего приказания. Но вы меня удивляете. Волнение перед выходом?! Не узнаю вас!

— Да, да. Но это неважно… Это неважно. Начинайте, Штельмахер. Может быть, мы успеем…

Эдит и сама не понимала, почему она вдруг заторопилась. Наверно, хотелось поскорее исполнить свой номер и почувствовать себя свободной хоть до завтрашнего вечера.

— Конечно, успеем. До закрытия ещё минут сорок, — изумлённо ответил Штельмахер вслед актрисе, которая уже прошла в дверь за стойкой.

— Странное сегодня настроение у фрау Эдит, — заметил Пичман.

— Ничего, — вмешалась в разговор владелица ресторана. — Это пройдёт. Начинайте, Штельмахер, пора отрабатывать свой ужин.

В это мгновение открылась входная дверь, и фрау Линде поспешила выйти из-за стойки. Она сразу узнала жену капитана Соколова и его самого. Войдя, они остановились, выбирая место. Фрау Линде была уже тут как тут.

— Такая честь для нашего ресторана! — кланяясь, приговаривала она. — Такая честь! Я очень рада видеть вас здесь, господин капитан!

Но улыбки фрау Линде не имели успеха.

— Добрый вечер, — сухо сказал Соколов.

— Что прикажете подать, господин капитан: пива или чего-нибудь покрепче?

— Пива.

— Слушаю, господин капитан. — Фрау Линде направилась к своей стойке, сама налила и, в знак особого почтения, сама принесла два бокала бледно-жёлтого пива.

На эстраду в этот момент вышел Штельмахер и объявил:

— Уважаемые господа, мы продолжаем нашу программу! Сейчас я предложу вашему вниманию главный номер сегодняшнего концерта и вообще всех концертов прошлого, настоящего и будущего: Эдит Гартман и Гильда Фукс!

Заиграл оркестр. Гильда Фукс, а за ней и Эдит Гартман появились на эстраде. Обе они начали плавно покачиваться в такт замедленной музыке. Взгляд Эдит Гартман блуждал вдоль столиков. Вдруг она вздрогнула и замерла на месте.

Актриса не отрываясь смотрела на капитана Соколова. Она совсем забыла о публике. Перед глазами было только лицо капитана, с немного насмешливым, хотя скорее даже грустным выражением.

Она услышала шёпот Гильды:

— Начинай, Эдит!

И тогда, уже не обращая внимания ни на сбившийся оркестр, ни на растерянную партнёршу, Эдит медленно провела рукой по лбу и сошла с эстрады.

Штельмахер молниеносно очутился на её месте.

— Уважаемые господа! — сделав скорбную мину, начал он. — Администрация просит у почтеннейшей публики извинения. Фрау Г артман, наша любимица, наша гордость, почувствовала себя дурно. Но концерт будет продолжаться. Прошу! — сделал он знак оркестру.

Ни Соколов, ни Люба уже не смотрели, как на эстраде танцует Гильда Фукс.

Номер закончился, отзвучали аплодисменты, и фрау Линде сразу же подошла к столику Соколова.

— Мне так неприятно, господин капитан, мне так неприятно! — заговорила она. — Фрау Эдит почувствовала себя плохо, и это такое разочарование для всех нас, такое разочарование! Тысяча извинений, господин капитан! Но фрау Эдит просит разрешения подойти к вашему столику. Она хочет сама извиниться перед представителем власти.

— Пожалуйста, — ответил Соколов, и через минуту к ним подошла Эдит Гартман.

Актриса неясно представляла себе, что она будет говорить. Идти извиняться её заставила та же фрау Линде, возмущённая капризами актрисы. Хозяйка боялась, как бы капитан не подумал, что всё это было заранее подготовленной демонстрацией.

— Зачем вы пришли? — спросила Эдит, подойдя к столику.

— Садитесь, фрау Гартман, — пригласил её Соколов.

Эдит послушно села,

— Для чего вы пришли? — взволнованно повторила она.

— Успокойтесь, пожалуйста, фрау Гартман, — сказала

Люба. — Я вам сейчас всё объясню. В Советском Союзе мы много слышали о рейнгардтовском театре. Мне очень хотелось посмотреть на одну из самых известных актрис этой труппы.

— Это невеликодушно — добивать повергнутого. Вы пришли любоваться моим позором!..

— Вы сами избрали этот путь, — мягко возразил Соколов. — Никому не запрещено смотреть эстрадные выступления Эдит Гартман.

— Для меня другого выхода нет…

— Разве? — удивился Соколов. — Разве магистрат вам не предлагал возглавить новый городской театр, который создаётся в Дорнау? На ваш призыв откликнулись бы многие. Вы сами предпочли эстраду.

— Я не имею права…

— Не имеете права?

— Нет, нет, это — совсем другое…

Публика уже расходилась. Близился час закрытия.

— Послушайте, фрау Гартман, — горячо заговорила Люба. — По просьбе Михаэлиса, я как раз должна поговорить с местными артистами и прочесть им известную советскую пьесу. Ведь немецкий народ почти ничего не знает о Советском Союзе, и, конечно, она вызовет интерес у зрителя. Надеюсь, что вам эта пьеса понравится и вы захотите в ней играть. Приходите, пожалуйста, я вас обо всём извещу. Это будет в магистрате.

— Нет, нет! — совсем растерянно твердила Эдит, поднимаясь. — Я не могу… Я не могу…

Она быстро отошла от них. Эрих Лешнер посмотрел ей вслед. Он слышал весь разговор. Слышала его и Гильда Фукс, успевшая присесть неподалёку с большой кружкой пива.

Люба и Соколов проводили Эдит взглядом.

— Как ты думаешь, придёт она? — проговорила Люба.

Соколов ничего не ответил. Сейчас от Эдит Г артман можно было ожидать любого сюрприза. Кроме того, ресторан был явно неподходящим местом для обсуждения всего происшедшего.

— Получите! — обратился Соколов к хозяйке.

Фрау Линде проводила их до самых дверей. Когда она возвращалась к стойке, навстречу ей шла Эдит Гартман, уже в пальто и шляпе.

— Ну, фрау Гартман, — воскликнула хозяйка, — не ожидала я от вас такой выходки!

— Извините меня, фрау Линде, — ответила Эдит и, отойдя от неё к Лешнеру, спросила: — Эрих, ты уже выпил своё пиво? Пойдём!

Лешнер сразу поднялся.

— Ты правильно поступила, Эдит, — одобрительно сказал он, — и не следует тебе больше ходить сюда.

Они вышли.

На больших часах в углу зала пробило десять. Фрау Линде взглянула на двери и прошипела:

— Скажите, какая персона! Посидела пять минут с господином капитаном — и уже не хочет ни с кем разговаривать! Что же будет дальше?

— А дальше она влюбится в этого капитана и поедет в Сибирь играть для белых медведей сентиментальные пьесы, — ответила Гильда.

— Не говорите глупостей, Гильда! — рассердилась владелица ресторана.

Фрау Линде явно не имела намерения продолжать этот разговор. У неё было ещё много важных дел. Она торопилась закрыть ресторан.

Последние посетители расплатились и вышли. Фрау Линде на несколько минут осталась одна. Она ходила по пустому залу, гася свет. Потом из внутренних дверей снова появились Штельмахер, Гильда и Янике с Пичманом. В полумраке едва виднелись их тёмные и злые лица.

— У меня для вас важная новость, господа, — торжественно произнесла фрау Линде. — Сегодня мы принимаем гостя.

С загадочным видом она скрылась в дверях за стойкой и через минуту появилась снова в сопровождении штурмбанфюрера Зандера.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Для Янике и Пичмана, для Гильды и Штельмахера Зандер был человеком, с которым они связывали свои мечты и надежды на воскрешение прежнего порядка. Именно потому всё общество восторженно приветствовало бывшего штурмбанфюрера.

А Курт Зандер, внимательно оглядев каждого и на несколько секунд дольше задержавшись взглядом на Гильде, любезно, точно хозяин, произнёс:

— Присядьте, господа.

— Так вы не в Америке? — не могла скрыть своего удивления Гильда.

— Вероятно, предстоят важные дела, если вы решили вернуться в наш город, господин Зандер? — добавила Янике.

— Пока что я нашёл приют в американском секторе Берлина, — объявил Зандер. — Кроме того, я побывал в американской зоне оккупации, а это уже почти Америка.

— Надолго к нам? — поинтересовался Пичман.

— Об этом вам не обязательно знать. Что происходит в нашем благословенном Дорнау?

Наступила продолжительная пауза. Никто не хотел отвечать первым, потому что новости не могли порадовать господина Зандера. А тот переводил взгляд с одного на другого, пока не остановился на Штельмахере. Тогда конферансье заговорил:

— В городе и во всей округе большие перемены. У меня такое впечатление, будто немцы лишились рассудка и начинают проявлять симпатии к большевикам.

— Ложь! Этого не может быть! — воскликнул Зандер.

— Я тоже так думал, но с того времени как крестьянам роздали землю, здесь многое изменилось. Раньше мне казалось, что немцы остаются врагами русских, а сейчас у меня уже нет такой уверенности.

Зандер, цедя сквозь зубы, заметил:

— Итак, мою землю тоже разделили…

— И вашу и дяди Карла — моё будущее приданое, — зло скривив губы, ответила Гильда.

— Значит, письма не дошли? Или вы боялись их переслать?

— Письма-то дошли, — ответил Штельмахер, — но эти негодяи не испугались. Они сразу побежали в комендатуру, а там их успокоили. Да и все наши угрозы повисли в воздухе.

Зандер ничего не сказал, и в течение нескольких минут никто не осмеливался нарушить молчание. Потом, резко меняя тему и надеясь услышать что-нибудь более приятное, Гильда спросила:

— А что на западе, Зандер? Есть надежда, что этот кошмар когда-нибудь кончится?

— Полная гарантия, — удовлетворённо улыбнулся Зандер. — Недавно я был в Нюрнберге. В центре города Международный трибунал судит толстяка Геринга, а на окраинах американские офицеры собирают бывших немецких солдат и формируют из них рабочие батальоны, полки и дивизии. Там всё остаётся по-старому: и заводы и земля в руках прежних владельцев. О распределении земли и не думают. Конечно, без мелких неприятностей и там не обойдёшься: рабочие и крестьяне голодают, возмущаются; но полиция отлично знает, как с ними справиться. У американцев богатый опыт. Они расправляются с забастовщиками так, что мы можем у них поучиться. О всяких там потсдамских решениях в тех зонах стараются вспоминать как можно реже. Демократизация, денацификация, демилитаризация — эти слова там не в почёте.

— Бог мой! — воскликнул Пичман. — А у нас собираются взорвать гордость нашего города — патронный завод.

— Это всё чепуха! — пренебрежительно сказал Зандер. — Сейчас главное, чтобы на западе заводы сохранились в целости. И не надо падать духом. Скоро мы понадобимся, это мне дали ясно понять. К тому идёт!

Штельмахер вскочил со стула и возбуждённо замахал своими костлявыми руками.

— Я еду на запад!

— Я тоже! — крикнул Пичман.

Зандер насмешливо посмотрел на обоих.

— Никуда вы не поедете, — сказал он. — Без моего разрешения ни один человек не имеет права тронуться с места. Понятно? Если мы убежим отсюда, это будет изменой великой Германии. Мы будем самоотверженно работать здесь. Сейчас годятся все средства, вое методы. Угрожающие письма — очень хорошо! Организация саботажа — ещё лучше! Слух, будто русские всех выселят в Сибирь, тоже может сыграть свою роль. Надо только точно обозначить дату и время: Михель всегда любил точность. И потом нам нужны кое-какие сведения. Да, да! И имейте в виду, что мои слова — не добрые пожелания, а приказ. Завтра каждый получит задание.

— Трудное это дело, — покачал головой Пичман.

— Сейчас нет лёгких дел. Да и деньги буду платить аккуратно и щедро…

— Да, это правда, но у русских очень убедительные аргументы, когда они разговаривают с немцами. Земля — крестьянам, мир… Против этого трудно и небезопасно выступать.

— Вы уже испугались, господин Пичман? — Зандер пренебрежительно оглядел его с головы до ног.

— Нет, я не испугался, мне терять нечего, и так уже всё потеряно. Я только думаю о том, что мы можем противо поставить…

— А вам думать не обязательно. Ваше дело — исполнять приказания.

— Наш дорогой фюрер говорил то же самое, — а где он сейчас?

— Довольно, господин Пичман! — рассердился Зандер. — Должен вам сказать, что мы не одиноки. В Берлине социал-демократ Курт Шумахер уже взял ка себя руководство нашей деятельностью. За ним стоят англичане и американцы. У нас будет сильная поддержка. Не вешайте нос, Пичман!

— Дай бог, дай бог… — покачал головой Пичман, и нельзя было понять, разделяет он уверенность Зандера или выражает сомнение.

А Зандер, поговорив ещё немного о незыблемости старых порядков на западе, заключил:

— Прощайте, господа, я вас больше не задерживаю. Завтра каждый получит своё задание у фрау Линде. Гильда, вы останетесь здесь.

Пичман и Янике послушно двинулись к дверям. Янике, проходя мимо Гильды, насмешливо присела:

— До свиданья, фрейлейн Гильда. Поздравляю вас с высочайшим благоволением!

В её голосе слышались злость и зависть. Гильда ничего не ответила.

Зандер терпеливо ждал. Когда долговязый Штельмахер, пропустив остальных вперёд, наконец вышел из зала, он повернулся к Гильде. Фрау Линде возилась у себя за стойкой, но Зандера это не беспокоило, — очевидно, владелица ресторана пользовалась его доверием.

— Гильда, что делает Эдит Гартман? — начал Зандер вторую часть своей беседы.

— Эдит Гартман? Ничего особенного. Сегодня выступала, вернее — пробовала выступать здесь. Но когда увидела за столиком одного русского капитана, у неё перехватило дыхание и она уже не смогла петь…

— Русского капитана? — переспросил Зандер.

— Да, и я даже подозреваю, что она в него влюбилась. Правда, он здесь с женой…

— Что делает этот капитан? Как его фамилия?

— Фамилия его — Соколов. В комендатуре он ведает всеми вопросами политики, прессы, искусства и тому подобное…

— Очень холодный человек! — вздохнула фрау Линде, вспоминая свой разговор с капитаном.

— Он предлагает Эдит вернуться на сцену, — продолжала Гильда. — Вероятно, они хотят создать здесь какое-то подобие театра. Я даже слышала, что у них уже намечена к постановке «Эмилия Галотти».

— Надеюсь, Эдит отказалась?

— Да, сегодня отказалась. Но завтра она может дать согласие. Эти люди плебейского происхождения так ненадёжны! На них никогда нельзя положиться, — заявила Гильда.

— Хорошо! — отмахнулся Зандер. — Что ещё?

— Через несколько дней в магистрате соберутся артисты. Фрау капитан будет читать им какую-то советскую пьесу. Сегодня она приглашала и Эдит.

Зандер, удовлетворённо потирая руки, прошёлся по залу. У него был такой вид, будто он только что придумал нечто чрезвычайно хитроумное. Лицо его расплылось от удовольствия.

— Чудесно! — сказал он, подводя итог своим мыслям. — Кто у нас сейчас бургомистром?

— Михаэлис.

— А, старый знакомый! Да, с ним трудно договориться… Это он созывает актёров?

— Нет, искусством в магистрате ведает Зигфрид Горн.

— Горн? Чудесно! Вот с ним можно поговорить иначе. Завтра же вы отправитесь к нему и от моего имени — да, да, не бойтесь назвать меня, Горн — человек проверенный, — так, значит, от моего имени предложите пригласить на эту встречу трёх известных театральных деятелей: Штельмахера, Пичмана и Янике. Больше никого не приглашать. Они прослушают пьесу, наговорят фрау капитан тысячу комплиментов, а играть откажутся.

После этого мы расскажем во всех западных газетах, как немецкие артисты противятся исполнению советских пьес.

— Здорово придумано, Зандер! — воскликнула Гильда.

— Это поручается вам, — сказал Зандер, уже не скрывая самодовольной улыбки.

— Будет сделано, — ответила Гильда. — А скажите, Зандер: вы всё-таки думаете взять нас в Америку? Может быть, это только обещание?

— Нет, не обещание. Я просто жду, когда повысится цена на немецких актрис. Думаю, что скоро на них будет мода.

Гильда недовольно скривила губы:

— Пока появится мода, Эдит влюбится в этого капитана и сыграет Эмилию Галотти или какую-нибудь русскую красавицу.

Зандер прошёлся по залу в раздумье.

— Что собой представляет жена этого капитана?

— Женщина, как все женщины, — ответила владелица ресторана.

— Фрау Линде, у вас найдётся надёжная девушка?

— У меня девушки все надёжные, — с достоинством заявила хозяйка.

— Позовите кого-нибудь из них сюда, — приказал Зандер. — Самую преданную вам.

Фрау Линде вышла и тотчас вернулась в сопровождении девушки лет двадцати с круглыми, навыкате глазами. Звали её Герда Вагнер.

Зандер взглянул на неё, подошёл поближе и, внезапно выкинув вперёд правую руку, воскликнул:

— Хайль Гитлер!

Герда даже присела от испуга.

— Господин Зандер! Господь помилуй меня! — проговорила она.

— Ты состояла в союзе немецких девушек? — не давая ей опомниться, спросил Зандер

— Да.

— Ты готова служить великой Германии?

— Да.

— Поклянись!

Герда медленно подняла вверх правую руку.

— Клянусь!

— Твоя верность долгу не будет забыта, — торжественно произнёс Зандер. — Когда фрау Линде прикажет тебе, ты пойдёшь к капитану Соколову и постараешься поступить к нему в прислуги. Если это не удастся, попробуешь каким-нибудь другим способом попасть к нему в дом и поговорить с его женой. Она должна узнать от тебя, что капитан влюблён в Эдит Гартман. Ты меня поняла?

— Я сделаю это, господин Зандер.

— Ты настоящая немка. Когда придёт время, мы не забудем тебя. Иди.

Герда послушно вышла.

— Чудесная мысль, Зандер! — похвалила Гильда.

— Просто, но верно, — хвастливо ответил он. — Нет на свете женщины, которая осталась бы равнодушной к такому слуху. А там, где появится хоть немного женской ревности, — там уже не жди дружбы. Если Эдит появится здесь на сцене, можете зачесть мне поражение. Но я всё-таки не думаю… Она тут не останется… Она мне кое-чем обязана. Ведь это я когда-то спас её от концлагеря. — Он обернулся к стойке: — Спокойной ночи, фрау Линде. Нам с Гильдой предстоит ещё небольшой разговор.

— Спокойной ночи, — недовольно произнесла владелица ресторана и не спеша вышла.

Зандер приблизился к Гильде и взял её за руку повыше локтя.

— Ни в коем случае не говорите Эдит о моём приезде, — сказал он. — Когда будет нужно, моё появление станет решающим козырем во всей игре. Знаете, Америка, Голливуд, деньги — против такого соблазна не устоит ни одна актриса. Тут ведь пахнет долларами… — И неожиданно добавил: — Вы сегодня останетесь со мной, Гильда.

Он ждал возражений, но Гильда, вздохнув, заговорила о другом:

— Знаете, Зандер, порой мне становится так страшно!..

— А я вам дам хороший совет, — пытаясь сохранить непринуждённый тон, усмехнулся Зандер. — Всегда держите наготове чемодан. Поняли меня? Спокойным здесь нельзя быть. Но я вас не оставлю…

Он посмотрел в её испуганные глаза и, не говоря больше ни слова, двинулся в отведённую ему хозяйкой заднюю комнату. Гильда покорно пошла следом.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

На следующий день Чайка, Савченко и Соколов поехали в Берлин на совещание работников комендатур.

Обычно офицеры выезжали из Дорнау утром, успевали до обеда выполнить много дел, которые требовали согласования в Карлсхорсте, а вечером присутствовали на совещании.

Сегодня Ваня вёл машину осторожнее, чем обычно. Ночью выпал снег. С утра пощипывал лёгонький морозец. Казалось, будто и вправду зима уже легла на серые, распланированные квадратиками немецкие леса. Заснеженные деревья стояли в своём зимнем уборе. Но постепенно становилось всё теплее, снег начинал темнеть, снова густой туман навис над полями, и вскоре от зимней красоты, которой в начале путешествия любовался Соколов, не осталось и следа.

Когда они въезжали в Берлин, улицы столицы были сплошь залеплены грязным снегом. На этот раз Ваня повёл машину через американский сектор, прямо к Потсдамерплацу. Он каждый раз выбирал новый маршрут, желая получше узнать город.

А в американском секторе можно было и в самом деле увидеть много необычного. Уже появились на дверях некоторых ресторанов таблички: «Только для американцев!» Уже можно было встретить на улице человека, будто зажатого между двумя листами фанеры, с которых взывали написанные углём слова: «Согласен на любую работу». Инвалиды демонстрировали около входов в большие магазины свои увечья, в надежде получить подаяние.

Машина приближалась к Потсдамерплацу — площади, где сходятся границы трёх секторов. Брызги мокрого снега разлетались из-под колёс. Стало ещё теплее, и туман начал рассеиваться.

Лица у прохожих были хмурые, недовольные. В эту сырую погоду каждому хотелось оказаться поскорее дома, в тепле. Вот почему полковник заинтересовался, увидев на сквере скопление людей. Время от времени оттуда доносились взрывы смеха.

Полковник приказал остановить машину. В первую минуту советские офицеры не могли понять, что происходит на длинной дорожке.

Возле одной из скамеек стояла группа американских офицеров. Вокруг них толпились немцы — несколько десятков измождённых, явно изголодавшихся людей. В другом конце дорожки, там, где возвышалась небольшая бетонная тумба, ранее, видимо, служившая подставкой для вазона, стоял щеголеватый капрал с поднятой вверх рукой. На тумбе лежала маленькая пачка американских сигарет.

Капрал что-то крикнул, резко взмахнул рукой, и от группы, собравшейся вокруг скамейки, отделились трое немцев. Это было страшное и возмутительное зрелище. Все трое ползли на четвереньках, стараясь обогнать друг друга. На спине у каждого мелом был обозначен номер.

Снова послышался смех, поднялось улюлюканье. Американцы заключали пари, они деловито ставили деньги на бегунов. Для них это был тотализатор. Пачка сигарет служила призом для потерявших всякую надежду на заработок людей. Немцы ползли всё быстрее и быстрее, их неудержимо влекла к себе проклятая пачка сигарет, которую можно было выменять на хлеб. Посиневшие руки тонули в мокром снегу, насаженные лица застыли от напряжения. Никогда ещё не приходилось советским офицерам видеть такого унижения человеческого достоинства.

Один из ползущих немцев вырвался вперёд. Он первым достиг тумбы, приподнялся над грязным снегом, быстро протянул руку и схватил обёрнутую в целлофан пачку. Американцы зааплодировали.

— Сволочи! Что с людьми делают… — срывающимся голосом произнёс Ваня.

— Поехали, — тихо сказал Чайка.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Закончив свою работу в Берлине, Макс Дальгов возвратился в Дорнау. После многих лет скитаний он собирался обосноваться здесь прочно. Ему предоставили квартиру в том самом доме, где жил Болер; их двери выходили на одну площадку. Макс познакомился со своим соседом, зимними вечерами они иногда проводили вместе часок-другой. Это были часы отдыха, и Болер всегда радовался, когда высокая, плотная фигура Макса появлялась на пороге.

Сейчас Макс Дальгов был занят по горло. Он возглавлял городскую организацию коммунистической партии. А как раз в это время намечалось слияние с социал-демократами. Некоторым людям, отвыкшим за последние годы от активной политической жизни, приходилось ещё разъяснять, насколько это важно, насколько плодотворнее будет совместная борьба.

Вот почему Макс Дальгов проводил целые дни на предприятиях Дорнау, выступая на рабочих собраниях и митингах. А вечерами, отдыхая и беседуя с Балером, Макс Дальгов как бы оценивал итоги дня.

Порой разговор касался будущего немецкой литературы.

— Я хорошо представляю себе эти книги, — говорил Макс. — Они отразят то, что происходит сейчас в Германии. А это значит — они покажут нам немецкий народ просыпающимся к новой жизни. Вот увидите: у нас скоро появится очень много писателей. В литературу придут рабочие, инженеры, крестьяне. Они опишут свою жизнь в годы величайшего исторического перелома, происходящего на наших глазах. Это будут книги, полные борьбы и страсти.

Болер скептически улыбнулся:

— Неужели вы думаете, что писать книги — это то же самое, что делать автомобили или мясорубки?

— Нет, этого я не думаю. Но я уверен, что мы скоро создадим в Германии такие условия жизни, когда каждый действительно талантливый человек сможет проявить себя в полную меру.

— Посмотрим, — ответил Болер. — Во всяком случае, я с удовольствием почитаю такие книги. Боюсь только, что долго придётся ждать…

— Придёт время, — поддразнивал Макс Болера, — когда и вы не сможете молчать.

И действительно, писатель в последнее время очень внимательно присматривался ко всему происходящему в городе. На недостаток информации и материала для размышлений Болер пожаловаться не мог. Он получал много газет и журналов. У него в кабинете стоял мощный радиоприёмник, принимающий почти все страны мира. О жизни Дорнау он тоже имел полное представление. Ведь у него не осталось никаких других обязанностей, кроме разговоров с людьми, наблюдений и прогулок по городу. Трудно было представить себе, чтобы какое-нибудь событие в Дорнау не привлекло к себе внимания Болера. Его сутулая фигура появлялась всюду, и любопытные глаза смотрели на происходящее с таким живым интересом, будто читали самую увлекательную книгу.

При каждой встрече он задавал Дальгову множество вопросов. В основном они касались будущего Германии. Макс охотно делился своими соображениями. Он заметил, что лозунг единства страны встречал у старика горячее сочувствие. Писатель многое одобрял в программе советских оккупационных властей, но для себя лично пока не хотел делать никаких выводов.

От литературы разговор переходил к театру. В такие минуты Макс ощущал неясную печаль. Как ему хотелось опять на сцену! Сыграть в новой пьесе, показать героя современной Германии! Но кто знает, когда ещё появится возможность вернуться к старой профессии… Он до сих пор не повидал даже Эдит Гартман, хотя ему рассказали про её дебют в ресторане. Не раз он давал себе слово в первый же свободный вечер зайти к Эдит. А обрадует ли её это посещение? Стоит ли ворошить прошлое? И всякий раз он откладывал встречу с актрисой.

Однажды вечером, неторопливо переставляя шахматные фигуры, Болер и Дальгов снова заговорили об искусстве.

— Скажу вам только одно, — не отрывая взгляда от доски, произнёс писатель, — творчество должно быть совершенно свободным. Я обязан творить лишь то, что хочу, — и ничего больше!

— А разве вам запрещали что-нибудь писать? — осведомился Дальгов.

— Я, слава богу, ничего не пишу.

— Да, это, к сожалению, правда. А можете ли вы назвать кого-нибудь из ваших знакомых, кому бы не позволили высказаться устно или письменно?

Болер сердито хмыкнул. Опять Дальгов пытается загнать его в тупик! Но сдаваться старик не хотел.

— Вот вы говорите, что мне надо писать. А что, если я напишу роман о современной Америке?

— Вы уже написали однажды, — ответил Дальгов. — И больше всего эту книгу не любят именно в Америке. Как говорится, правда глаза колет. Мы же хотим, чтобы писатели говорили только правду.

Болер окончательно рассердился. Действительно, в Америке один из его самых известных романов был обруган критикой. Болер показал в нём капитализм во всей его алчности и жестокости. Правда, там проскальзывали и идиллические нотки, но они не могли заглушить сути произведения.

Закончить разговор и доиграть партию в этот вечер им не удалось: в дверь постучали, и в комнату вошёл Карл Тирсен. Он церемонно познакомился с Дальговом, затем, не обращая на него внимания, обратился к хозяину.

— Ну, дорогой Болер, — оживлённо заговорил адвокат, — зашёл с вами проститься. Сегодня получил все документы, завтра рано утром отправляюсь. На некоторое время еду в Гамбург. У меня там родственники. Отведал советской оккупации, теперь решил попробовать английскую. Может быть, в тех краях для меня условия окажутся более подходящими.

— Вот как? — произнёс Болер довольно безучастно. — И долго собираетесь там пробыть?

— Точно ещё не знаю. Думаю, что и вам стоило бы туда поехать. Представляете, какой успех могла бы там иметь книга о советской зоне? Это же уйма денег!

Болер посмотрел на Тирсена как на сумасшедшего:

— Вы что? Тоже пришли агитировать меня писать статьи для американских газет?

Болер имел в виду недавний случай, когда ему пришлось выгнать корреспондента американского агентства. Корреспондент принёс ему для подписи готовую статью. Это была явная ложь о советском оккупационном режиме.

— Нет, я пока не имею никаких полномочий, — не смутился Тирсен. — Но публике будет очень интересно, если такой писатель, как Болер, расскажет о своих переживаниях за последние годы.

— А скажите, — вдруг вмешался в разговор Дальгов, — если наш уважаемый господин Болер напишет книгу о том, как в советской зоне помещичья земля перешла к беднейшим крестьянам, в этом случае он тоже сможет заработать деньги на западе?

Тирсен пренебрежительно усмехнулся:

— Я думаю, такая тема там не будет популярной.

— Ну, а, скажем, очерки об уничтожении военных заводов?

— Это тоже не подойдёт. Нужна книга о большевиках.

— Какая именно книга?

— Вы сами понимаете, какая…

— Значит, нужна антисоветская книга… — заключил Дальгов. — Что ж, я думаю, вскоре господин Болер сможет написать что-либо подобное.

— Чушь мелете! — возмутился Болер. — Большевики отнеслись ко мне самым наилучшим образом…

— Оставим этот разговор, — резко прервал Макса Тирсен, понимая, что его миссия провалилась… — Я думаю, господин Болер ещё напишет свою книгу, её издадут повсюду, и тогда весь мир узнает, куда большевики ведут Германию.

— Я тоже так думаю, — ответил Дальгов.

Болер беспокойно поглядывал то на одного, то на другого. Сегодня Тирсен раздражал старика; он не знал, как от него избавиться. К счастью, адвокат и сам не собирался задерживаться.

— У меня ещё куча дел, — сказал он, поднимаясь. — До свиданья, господин Болер, я скоро вернусь и надеюсь застать вас уже прозревшим. Прощайте, господин Дальгов.

Он поспешно вышел. Несколько минут в кабинете царила тишина. Вдруг Дальгов рассмеялся.

— Что вас так развеселило? — спросил хозяин.

— Вот вам чудесная иллюстрация к нашему разговору о свободе слова, господин Болер. Напишите про нас правду — вам на западе не дадут ни цента. Солгите — получите доллары. И чем больше лжи, тем больше долларов. Здорово, а? Лучше и не придумаешь!

— У нас разные точки зрения, — сердито пробурчал старик.

— Наоборот, — ответил, вставая, Дальгов, — точки зрения у нас, оказывается, совпадают. Спокойной ночи, господин Болер!

Макс вышел. На другом конце площадки хлопнула дверь. Старик прошёлся по кабинету, подумал о предложении Тирсена и снова рассердился. Вскоре он улёгся, но долго ещё ворочался с открытыми глазами, слыша, как за стеной, у Макса Дальгова, звучит радио из Москвы.

Однако не радио мешало заснуть в ту ночь писателю Болеру. Судьба Германии завладела его мыслями. Ему казалось, что ещё никогда не ощущал он так остро жизнь родной страны.

Он внимательно следил за печатью всех зон, разговаривал с людьми, приехавшими из западных земель, и всё больше убеждался в том, что англичане и американцы вовсе не собираются выполнять потсдамские решения. Скорее наоборот. Если вдуматься, они совершенно сознательно и последовательно проводят прямо противоположную политику.

Болер заворочался на кровати. Совсем ведь недавно отгремели последние выстрелы, а в газетах уже начинает мелькать слово «война». Это слово идёт с запада, из тех городов, где расположены крупповские заводы, где англичане и американцы всё прибирают к рукам, стремясь превратить немцев в пушечное мясо.

«Но неужели нельзя избежать этой новой бойни? — думал Болер. — Неужели Германии опять суждено стать ареной ожесточённых сражений?» И вдруг ему пришла мысль о том, что сам-то он ничего не делает для предотвращения возможной катастрофы. Впрочем, может ли вообще что-нибудь тут сделать он, писатель Болер?

Да, конечно, может. Многие немцы ещё помнят его, они ценят книги, написанные старым Болером. Почему же он молчит, почему не поднимает свой голос в защиту мира?

Значит, он должен выступить! Он должен выступить яростно и гневно, он должен показать, куда ведёт дорога войны.

Бели Германия будет единой, если весь немецкий народ поймёт, какая ему грозит опасность, и не позволит погнать себя на поле боя, тогда никакая война невозможна в Европе. Это ясно!

Но ведь именно об этом говорят большевики. Именно они стремятся создать миролюбивую, единую демократическую Германию и хотят видеть её страной подлинной демократии. Как же так случилось, что мысли большевиков и мысли писателя Болера совпали в самом главном? Выходит, что Дальгов прав?

Всё дело, видимо, в том, что основная масса немецкого народа стремится к тому же. Русские лишь возглавили это движение, и в этом секрет их успеха. Они очень последовательны в своих действиях, они идут к цели прямо и неуклонно. И за ними чувствуется большая сила… Но так ли всё это просто?

Он метался на своей широкой кровати. Он искал какого-то выхода для себя. Искал и не находил, и оттого сердился и долго ещё не мог заснуть.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

В Дорнау Курт Зандер пробыл недолго. Опасно было оставаться в городе, где многие знали его в лицо. Он успел повидаться со своими агентами и снова выехал в Берлин.

Пользуясь чужими документами, Зандер без приключений сошёл на Ангальтском вокзале. До рейхстага было недалеко, и он направился туда пешком, с независимым видом шагая по левой стороне улицы. Стоило ему перейти на правую сторону, и он сразу оказался бы в советском секторе, где каждый немец, опознавший бывшего гестаповца, мог позвать полицейского и посадить Зандера в тюрьму.

Он дошёл до рейхстага, повертелся на толкучке, где народ толпился с утра до поздней ночи, затем не торопясь двинулся на Курфюрстендамм, некогда самую фешенебельную улицу Берлина. Сейчас — Зандер с удовлетворением отметил это — здесь начали открываться магазины. Свернув потом в боковую улицу, он через полчаса очутился у здания, чудом уцелевшего среди руин.

Уверенно, как частый посетитель, Зандер вошёл в дом, поднялся по лестнице и через минуту уже стоял перед столом, за которым, развалившись в кресле, сидел человек в форме капитана американской армии. Одна нога его привычно лежала на столе.

— Ну, рассказывайте, Зандер! — приказал капитан.

Зандер начал говорить, но доклад его, видимо, не очень интересовал капитана. Подобные донесения американцу приходилось выслушивать по нескольку раз в день. Всё же некоторые фактические данные и подробности, касающиеся раздела земли, он записал. Пожалуй, он даже немного оживился, потому что снял ногу со стола, но вскоре опять принял непринуждённую позу, и нога снова очутилась на прежнем месте.

Зандер рассказал обо всех своих приключениях и встречах в Дорнау, но ни словом не обмолвился об Эдит Гартман. Тут американцы могли только навредить ему, перехватив актрису, а тогда Курту Зандеру уже не видать ни цента из тех денег, на которые он так рассчитывал.

Потом заговорил капитан. Он приказывал разработать план создания шпионской сети. Для Зандера в этом приказании не было ничего нового. Хотелось только, чтобы капитан наконец умолк, потому что штурмбанфюрера так и не пригласили сесть.

— Вы можете идти! — неожиданно, даже не договорив фразы, сказал капитан.

— А деньги? — спросил Зандер.

Капитан, ни слова не говоря, черкнул что-то на листке бумаги.

Зандер посмотрел и низко поклонился:

— Премного благодарен!

Сумма, обозначенная на листке бумаги, произвела на Зандера сильнейшее впечатление. Видимо, он действительно нужен капитану, если тот платит так щедро.

Вполне удовлетворённый, Зандер покинул дом, одиноко возвышающийся среди руин, и несколько секунд раздумывал, куда бы теперь направиться. Ещё не решив окончательно, он двинулся вдоль улицы, в надежде найти ресторан или пивную, где можно было бы погреться: на улице стоял лёгкий морозец.

Вскоре ему попалась пивнушка. У входа висело объявление: «Хорошо натоплено». Зандер отворил дверь, и на него сразу пахнуло кислым воздухом. Тепло привлекло сюда немало народу. В этой пивнушке, точно так же как и у фрау Линде, можно было достать всё. Войдя в низкий зал, Зандер отыскал свободное место, заказал пиво и стал прислушиваться к разговорам.

Очевидно, в пивной нашла себе приют соседняя толкучка. Здесь торговали всем. Меняли и покупали доллары, но не пренебрегали пачкой сигарет. Не сходя с места, можно было купить дом. Фунт масла оказывался эквивалентом самых неожиданных предметов.

В этой атмосфере штурмбанфюрер почувствовал себя великолепно. Он уже раздумывал, не принять ли ему участие в случайно подвернувшейся спекуляции, когда чьё-то громкое восклицание отвлекло его от сделки.

Повернувшись на стуле, Зандер стал прислушиваться к разговорам. Неподалёку за сдвинутыми столиками расположилась большая компания. Скорее всего там происходило какое-то заседание, и Зандер заинтересовался.

— Немецкую социал-демократию хотят уничтожить раз и навсегда, — говорил здоровенный детина с бычьей шеей и багровыми щёками. — Коммунисты продали интересы Германии, а теперь хотят укрыться от немецкого народа, слившись с нами, настоящими социал-демократами. Мы этого не допустим!

Зандеру показалось, что он уже слышал где-то этот хриплый голос и видел эту квадратную физиономию. Он стал приглядываться, но никак не мог вспомнить.

А оратор продолжал:

— Мы не допустим объединения партий. Мы не дадим обмануть себя. А если ослеплённые немцы и попадутся на эту удочку, мы создадим свою собственную партию. Она будет действительно социал-демократической и выступит против бесчинств, которые творятся в советской зоне.

Внимательно оглядев сборище, Зандер отметил, что вокруг оратора сидят такие же хорошо упитанные, прилично одетые люди. Как он выяснил у официанта, здесь происходило заседание местного руководства социал-демократической партии. Теперь штурмбанфюрер не сомневался, что уже встречал оратора раньше, но где и когда, он так и не мог вспомнить.

— Мы должны требовать, чтобы во всех зонах, а не только в советской, провели земельную реформу, — прозвучал вдруг чей-то голос.

Оратор даже подскочил. Он закричал, словно в припадке истерии. Но его неистовство никого не удивило. Истерика на трибуне — приём достаточно популярный среди немецких ораторов-демагогов, заимствованный ими у самого Гитлера.

— Безумец! — кричал оратор на человека, осмелившегося напомнить о земельной реформе. — Тебя обманули! Ты поддался на провокацию!

— Но крестьянам нужна земля, — не унимался тот. — Мы не можем дальше жить по-старому.

— Коммунист! — завопил оратор.

Этот вопль послужил сигналом для присутствующих. Молниеносно началась свалка, в которой трудно было что-либо понять. Кого-то били, кто-то хрипел на полу, слышались крики и стоны.

Зандер с интересом наблюдал эту сцену. Такая «демократия» была ему по вкусу.

К месту потасовки уже спешил владелец пивной. Подобные побоища, видимо, были здесь явлением обычным, — ни тени беспокойства не отразилось на лице хозяина. Он даже усмехнулся, когда оратор, схватив большую вазу, бросил её в человека, ратовавшего за земельную реформу.

Через несколько минут всё было кончено. Окровавленного оппонента и ещё нескольких его единомышленников вытащили на улицу. Остальные снова заняли свои места.

Когда явилась полиция, о побоище уже забыли. Оратор шепнул несколько слов полицейскому, тот козырнул и важно удалился. Хозяин пивной, улыбаясь, принёс длиннейший счёт. В нём были перечислены все убытки, в том числе и разбитая ваза. Оратор поморщился при виде счёта, но ничего не сказал.

Только теперь вспомнил Зандер, где он видел этого человека. Штурмбанфюрер в первый момент даже глазам своим не поверил.

Убеждённый социал-демократ оказался не кем иным, как бывшим редактором гитлеровской газеты в Дорнау В начале войны он ушёл на фронт. И вот этот тип снова вынырнул в Берлине, уже под маской социал-демократа.

«Нашему брату, в общем, недурно живётся здесь», — подумал Зандер.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

На приём к полковнику Чайке неожиданно явился директор авторемонтного завода «Мерседес» Лео Бастерт. Он был одет в чёрный костюм, будто собрался на похороны. Судя по его виду, господин директор пришёл обсудить какие-то важные вопросы.

— Я должен проститься с вами, господин полковник, — торжественно и немного печально заговорил Бастерт. — Сегодня я получил распоряжение от правления фирмы «Мерседес» оставить своё место. Короче говоря, меня просто уволили, но я об этом нисколько не жалею. Я пришёл к вам узнать, кому я должен передать дела, так как в приказе сказано только о моём увольнении и не дано никаких указаний.

Полковник задумался. Он подозревал здесь какой-то подвох: ни с того ни с сего правление не стало бы удалять Бастерта.

— Каковы же мотивы вашего увольнения?

— Мотивы очень простые. Приказ гласит, будто я нарушил нормальную работу завода и фирма не получает должных прибылей. Правление недовольно мною и не хочет больше меня держать. Что ж, оно вправе увольнять своих служащих.

Бастерт так старательно защищал право фирмы уволить его, что Чайка ещё больше убедился в справедливости своего подозрения.

— И правление не собирается никого сюда назначить?

— Об этом мне ничего не известно. Сейчас я должен передать дела человеку, которого вы укажете. Ни одного инженера, кроме меня, на заводе не осталось.

Последняя фраза особенно заинтересовала полковника. В ней прозвучала новая нотка.

— А куда же они девались, ваши инженеры? — спросил Чайка.

Бастерт печально покачал головой:

— Все они перешли на службу в другие предприятия. Не очень-то выгодно работать сейчас на заводе «Мерседес».

— Иными словами, там вовсе не осталось технического руководства? — спросил Чайка. Он уже начинал понимать замысел фирмы.

— К сожалению, это так, — грустно покачал головой Бастерт.

— Хорошо! — сказал полковник. — А чем же вы теперь думаете заняться, господин Бастерт?

— Вы хотите мне что-либо предложить?

— Нет, я просто интересуюсь вашей судьбой.

— Очень признателен. Я собираюсь стать политическим деятелем. Но если вам потребуется техническая консультация, я охотно откликнусь… за особое вознаграждение, конечно.

Полковник отлично всё понял. Расчёт был очень прост: без инженеров, без технического руководства завод, конечно, станет. Бастерт убеждён, что, кроме него, никто не сумеет руководить предприятием. Следовательно, оккупационная власть попросит его взять ведение дела в свои руки. Тогда он сможет диктовать свои условия.

— Кому же мне сдать дела? — снова спросил Бастерт.

— Не знаю, — улыбаясь, ответил полковник.

— Кто же это может знать?

— Разве «Мерседес» военный завод?

— Упаси бог! — ужаснулся Бастерт.

— Ну, вот видите, почему же им должна распоряжаться военная комендатура? Вам придётся обратиться в магистрат, к товарищу Лексу Михаэлису, пусть он и подумает, кого надо назначить на ваше место.

— Значит, к Лексу Михаэлису? — растерялся Бастерт.

— Совершенно верно. К нему.

— Слушаюсь, — пожал плечами Бастерт и вышел.

Через полчаса он уже стоял в кабинете Михаэлиса.

Бургомистр нисколько не удивился появлению в магистрате директора «Мерседес».

— Хорошо, — сказал он совершенно хладнокровно, — ещё одну неделю вам придётся поработать, хотите вы или нет, а за это время я сообщу вам, кому передать дела.

Бастерт вышел очень расстроенный, он не думал, что дело может принять такой оборот. Может быть, они и в самом деле не боятся его ухода? Тогда здесь, вероятно, допущена ошибка…

А Михаэлис, как только за Бастертом закрылась дверь, позвонил Чайке:

— Товарищ полковник, у вас был Бастерт?

— Конечно.

— Кем же нам его заменить?

— Вы наверняка знаете это лучше меня, товарищ Михаэлис.

— Да, конечно. — Лекс опустил трубку и задумался. Сложная штука — ответственность. Иногда бывает легче, когда за тебя всё решает комендант.

Ну что ж, не будем бояться ответственности. Сейчас соберём товарищей из экономического отдела, посоветуемся, они наверняка подскажут, кого выдвинуть директором завода.

Через некоторое время Бертольда Грингеля вызвали к бургомистру города. Он вошёл спокойно, уверенно, — не впервые ему пришлось бывать здесь.

— Ну, в чём дело, Лекс? — спросил он бургомистра.

— Рассказывай, что у вас на заводе делается.

— Бастерт мерзавец, всё дело сорвать хочет. Инженеров разогнал, а кем заменять их — неизвестно.

— А что, если мы поручим руководство предприятием тебе?

— Мне? — изумился Грингель.

— Именно тебе. Вот сегодня мы тебя назначим, и будешь законным директором.

— Но ведь я не инженер, — с трудом произнёс Грингель.

— Мы найдём тебе ещё и технического директора. Инженера. А ты будешь всем делом руководить. Уверен, что ты справишься с этим значительно лучше Бастерта.

— Разрешите мне подумать, — ответил Грингель, обводя глазами присутствующих.

— Пожалуйста, только думай недолго. Я дал Бастерту всего одну неделю и должен сообщить ему, кому передать дела. Два дня на раздумия и размышления у тебя есть, но не больше.

Грингель вышел из кабинета бургомистра совершенно ошеломлённым. В мечтах его всегда привлекала идея заняться усовершенствованием производства, внести кое-какие изменения в работу своего цеха. Недаром он так любил и понимал машины, и только отсутствие образования мешало ему осуществить давно задуманное изобретение.

Но Грингель боялся взять на себя такую ответственность. Всю дорогу на завод его мучали эти сомнения. Он так глубоко задумался, что не заметил даже, как к нему подошли товарищи…

— Что случилось, Бертольд? Ты не болен? — спросил Дидермайер, пожилой токарь, с которым они работали на соседних станках.

— Нет, не болен, — встрепенувшись, ответил Грингель. — Но, наверно, скоро свихнусь — такую мне задачу задали.

— Что случилось?

— Да вот, понимаешь… магистрат намерен сделать меня директором завода.

— Бертольд, а ты, может, и вправду того?.. — Дидермайер выразительно покрутил пальцем около лба.

— Нет. Мне бургомистр предложил.

Рассказывая об этом, Грингель и жаловался и гордился одновременно. Он надеялся услышать от товарищей добрый совет, но, кажется, ошибся. Эх, не следовало им говорить! Теперь все будут смеяться над Бертольдом Грингелем.

— А как же Бастерт?

— Бастерт уходит с завода.

— Хорошенько подумай, Бертольд, прежде чем соглашаться, — сказал другой сосед Грингеля, низенький толстый Мюллер. — Они хотят тебя сделать директором, чтобы ты им выполнил план, а потом демонтируют завод, и мы все останемся безработными.

— Ты говоришь вздор, — решительно возразил Грингель. — Не в этом дело. Я боюсь не справиться.

— А я бы на твоём месте взялся, — подтрунивал Мюллер. — Не боги горшки обжигают. Попробуй. А когда тебя прогонят, тогда и все остальные поймут, что нечего лезть так высоко. Это же неслыханно — из рабочих в директоры!

— В Советском Союзе рабочие даже министрами становятся, — возразил Дидермайер.

— Тогда Грингелю совсем нечего бояться, — иронизировал Мюллер. — Не сомневайся, Бертольд: хоть недельку, а побудешь директором.

Грингель отмахнулся от Мюллера и подошёл к своему станку. Он продолжал обтачивать поршни для моторов, а мысли его были заняты предложением бургомистра.

Видимо, и Дидермайер думал о том же, так как после работы он неожиданно подошёл к Грингелю и сказал:

— Ты не бойся, Бертольд. Берись. Мы тебя поддержим.

Он кивнул товарищу и скоро затерялся в толпе.

Грингель вернулся домой, приготовил себе обед, — он жил одиноко, и продукты ему покупала соседка, — а потом долго сидел погружённый в свои мысли.

Наконец, решительно поднявшись, Грингель направился к Ренике.

Дорога в шахтёрский посёлок показалась ему невероятно длинной в этот туманный зимний вечер. Он позвонил к Альфреду, но за дверью никто не отзывался. Видно, приятеля не было дома. Грингель подождал на лестнице, пока не показалась Гертруда.

— Альфред на собрании, — сказала она, и Грингель совсем растерялся. С тех пор как отменили военное положение, собрания заканчивались очень поздно.

«Значит, не удастся даже поговорить с Ренике!»

Он простился с Гертрудой и двинулся в обратный путь.

Кварталы медленно проходили перед ним, а он всё думал и не мог прийти к окончательному решению. Так добрёл он до моста через быструю горную речушку — она не замерзала даже зимой.

Грингель остановился на мосту и стал всматриваться в чёрную быструю воду, отражавшую свет уличных фонарей. Он не сразу заметил, как к нему подошёл какой-то человек и стал сбоку.

Грингель оглянулся. Человек показался ему знакомым. Этот высокий, чистый лоб и очки в старомодной золотой оправе… Ах да! Это же писатель Болер. Токарь как-то видел его на митинге. А что, если с ним посоветоваться?

— У вас такой вид. — вдруг сказал Болер, — будто вы собрались топиться! Здесь не стоит: очень мелко. Сантиметров двадцать, не больше.

Писатель со всей серьёзностью объяснил, где удобнее это сделать, и Грингель невольно улыбнулся.

— Благодарю вас, — сказал он. — В таком совете я не нуждаюсь. Но если уж вы хотите помочь мне добрым словом, то я могу вам рассказать о своих затруднениях.

— А именно?

Грингель, не колеблясь, поведал изумлённому Болеру всё. Уж этого старый писатель никак не ожидал!

— К сожалению, я ничего не могу сказать вам, — с горечью произнёс он, когда Грингель закончил. — Пока я и сам не нашёл своего пути в жизни. Будет нечестно, если я что-либо вам посоветую. Человек, который не знает дороги для себя, не может и не должен направлять других.

— Но вы же писатель! — воскликнул Грингель.

— Да, я только писатель, а не пророк, — сердито ответил Болер и быстро зашагал прочь. Отойдя уже на десяток шагов, он неожиданно вернулся к Грингелю и сказал: — Я могу сказать вам только одно: смелые решения всегда бывают наилучшими. Такой совет, слава богу, меня ни к чему не обязывает.

Он повернулся и через мгновение исчез в темноте.

Грингель долго смотрел ему вслед, потом крепко потёр рукою лоб и зашагал в противоположном направлении.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Встреча с Грингелем взволновала Болера не на шутку. Он уже старый человек, а от него на каждом шагу требуют каких-то определённых решений. Что это, неужто сама жизнь вынуждает его чётко определить своё отношение к событиям в стране?

Писатель возвратился с прогулки в плохом настроении. Всё было не по нём в этот день. Сейчас ему показалось, что дома слишком натоплено, а ведь уголь надо экономить. Болер взглянул на термометр и убедился, что температура в комнате обычная — восемнадцать градусов.

Он взял газету, чтобы отвлечься от беспокойных мыслей, но что ни пробовал читать — всё касалось тех самых проблем, от которых так хотелось уклониться.

Хорошо, если бы пришёл Дальгов. Сыграть партию в шахматы — и сразу всё пройдёт. Но так рано Дальгов никогда не приходит. Вероятно, он ещё на работе.

Мелодично прозвонил звонок, и Болер, довольный, потёр руки. Кто бы ни пришёл, можно будет забыться за разговором. В передней послышался женский голос, и писателю показалось, что это фрау Г артман.

Он поспешил к двери. Действительно, это она.

Болер обрадовался актрисе. Они поговорят об искусстве, о театре. Это будет настоящий отдых от всего навязчивого, обыденного, неотступного.

Старик достал из шкафа заветную бутылку зеленоватого ликёра, хлопотал и суетился вокруг гостьи.

Эдит Гартман заметила его радость. На утомлённом, нервном лице её засветилась улыбка. Она устроилась поудобнее на диване, выпила рюмку ликёра и теперь охотно слушала хозяина.

Писатель собирался говорить только об искусстве. Однако память всё время возвращала его к этому странному рабочему, которому вдруг предложили стать директором завода. Не говорить о нём Болер, оказывается, не мог.

И он не торопясь рассказал Эдит об удивительной встрече во время прогулки, живописно изобразил заснеженный мостик и чёрные волны быстрой речушки, передал весь свой разговор с Грингелем. Только одно утаил он от слушательницы: свой совет, свои заключительные слова.

Его рассказ произвёл на актрису неожиданное впечатление. Болер и не подозревал, что её интересую г подобные вещи. Эдит несколько раз переспрашивала писателя, она хотела знать всё до мельчайших подробностей. Вероятно, что-то личное, тесно связанное с рассказом Болера, давно уже волновало её.

— Ну, а что бы вы сделали на месте этого рабочего? — неожиданно спросила она, и вопрос этот показался хозяину просто бестактным. Гримаса неудовольствия отчётливее обозначила морщинки на его лице.

— Не знаю, — раздражённо ответил он. — Я не ответил ему и не знаю, как ответить вам.

Эдит вдруг встала с дивана, на котором так удобно устроилась, и подошла к окну. Несколько секунд она молча рассматривала узоры, разрисованные морозом на стекле, потом повернулась и сказала:

— Жаль!.. А я тоже пришла к вам за советом.

— За советом? — встревожился Болер.

— Да, именно за советом. Мне сегодня позвонили из магистрата… Вы, конечно, слышали, что здесь, в Дорнау, на днях открывается театр. У них в репертуаре пока только «Эмилия Галотти», но труппа хочет играть что-то совсем новое. Так вот, послезавтра в магистрате жена капитана Соколова прочтёт нескольким актёрам советскую пьесу. Пригласили послушать и меня. Я, правда, не дала ответа, а сейчас не знаю, идти мне или нет. Что вы посоветуете?

Болер вскочил с места:

— Сговорились вы, что ли, советоваться со мной?! Не знаю я, ничего не знаю! И никаких советов давать не буду!

— Жаль, — тихо произнесла Эдит, — а я так надеялась услышать от вас дружеское слово.

Болеру стало стыдно. Он задумался и вдруг, найдя выход, порывисто поднял голову.

— Что ж, — сказал он, — вы можете пойти и послушать пьесу. Это вас ни к чему не обязывает. Принудить вас никто не сможет. Зато вы будете иметь представление о том, чего от вас хотят. Кстати, представляю себе, какое это искусство — сплошная политика…

Эдит Гартман кивнула головой. Она и сама так рассуждала, но хотела получить поддержку со стороны.

— Удивительное дело! — после небольшой паузы вдруг заговорил Болер. — Как это случилось, понять трудно, но теперь никто не живёт здесь по-старому. Не знаю даже — хорошо это или дурно.

— Я всё думаю о том рабочем на мосту, — тихо сказала Эдит. — Как, по-вашему, что он решил?

— Завтра он будет директором, — ответил Болер.

— Вы уверены в этом?

— Да.

— Значит, и мне надо завтра идти слушать пьесу. Это, собственно, и есть ответ на мой вопрос, дорогой Болер.

Писатель понял, что Эдит права. Он сердито фыркнул и сказал:

— Вам совсем не обязательно следовать его примеру.

— Я не знаю, станет ли он директором. Для меня важно, что вы мысленно посоветовали ему это.

Старик ничего не ответил.

Вскоре Эдит простилась. Проводив её, Болер уселся в кресло и долго думал об этом разговоре. Интересно, очень интересно, как поступит Эдит Гартман…

В передней опять раздался звонок, и в комнате появился Макс Дальгов. Однако сейчас это посещение уже не доставило Бол еру никакого удовольствия. Где-то в глубине души он чувствовал, что все проблемы, которые теперь требовали от него неотложного решения, связаны с деятельностью Макса Дальгова.

А Макс, бодрый и оживлённый, сразу начал рассказывать о том, как в Мюнхене американские оккупационные власти запретили продажу книг о Советской стране на немецком языке.

— Вы понимаете, они боятся правды о Стране Советов, — торжествовал Макс, и это замечание неожиданно вызвало Болера на спор.

— Ничего они не боятся! — сердито возразил он.

— Они боятся каждого слова правды, — настаивал Макс.

— Правды? — прищурился Болер. — А скажите, если я напишу о нашей оккупационной зоне одну только правду, согласитесь вы напечатать мою книгу?

— Если вы напишете правду, мы не только напечатаем её, но будем вам ещё очень благодарны.

— Сомневаюсь.

— А я вас заверяю. А вот американцы или англичане никогда не напечатают такой книги.

— Вы плохого мнения о демократии.

— Да, об американской и английской демократии я, безусловно, думаю плохо. Бьюсь об заклад, что за Эльбой никогда не напечатают книгу, в которой будет правдиво рассказано о нашей зоне.

— Вы хотите заставить меня доказать обратное?

— Нет, этого я не имел в виду.

— Напрасный разговор! Никаких книг я писать не буду.

Болер достал шахматы. Но и любимая игра не успокоила его. Макс Дальгов молниеносно выиграл партию. Это ещё больше рассердило писателя: он играл лучше Дальгова и привык выигрывать.

— Вы сегодня невнимательны, маэстро, — пошутил Дальгов.

— Да, — буркнул старик.

Макс поднялся: пора идти домой. Болер не задерживал его.

Макс ушёл, а писатель ещё долго не мог привести мысли в порядок. Больше всего взбудоражил его последний разговор с Дальговом. Неужели кто-нибудь откажется напечатать книгу писателя Болера? Да и американцы и англичане просто из рук вырвут такую вещь! А сколько было бы шуму — Болер о советской зоне оккупации!

О, он многое мог бы порассказать в такой книге!

В конце концов Болер пришёл к твёрдому решению. Он напишет эту книгу. Он расскажет абсолютно вое о своей жизни за последнее время, ничего не утаит: ни хорошего, ни плохого. И, пожалуй, пошлёт рукопись в Гамбург, именно в то издательство, которое сейчас контролируют англичане. Там у него много знакомых. А вот когда книгу напечатают, он придёт к Дальгову и скажет: «Теперь вы понимаете, что такое настоящая демократия?» Посмотрим, как вытянется лицо у Дальгова. Это будет ему хорошим уроком.

Болер даже улыбнулся, представив себе такую сцену. Вот посмеётся он над Максом!

Удовлетворённо потирая руки, писатель прошёлся по комнате. Затем он сел за стол и порывисто придвинул к себе лист чистой бумаги.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

В тот вечер состоялось чрезвычайно бурное собрание местной организации социал-демократов. Обсуждался вопрос о слиянии с коммунистами.

Оскар Кребс, один из лидеров организации, ещё за несколько дней до этого развил активную деятельность, агитируя против слияния, но не встретил поддержки. Не только рабочие, которых здесь было подавляющее большинство, но даже Рудольф Гроше, всегда уравновешенный, солидный Гроше, непосредственный заместитель Кребса, и тот не согласился с ним.

Вот почему, открывая собрание и предоставляя слово докладчику из Берлина, Кребс волновался. Он знал, что в центральном правлении социал-демократической партии нашлось немало приверженцев объединения. Но, по мнению Кребса, эти люди были чересчур левыми.

Хочешь не хочешь, приходилось решать: объединяться или нет. Отложить собрание не удалось. Отделаться каким-либо туманным ответом тоже было невозможно. Оставалось одно: организовать протест рядовых членов организации против объединения.

На собрании сразу же создалась напряжённая атмосфера. И хотя докладчик выступал в полнейшей тишине, по всему чувствовалось приближение вспышки. Все знали, что Кребс не одинок, что у него найдутся единомышленники.

Докладчик под аплодисменты закончил свою речь призывом объединиться. Кребс тоже похлопал в ладоши, и создалось впечатление всеобщей солидарности. Альфред Ренике внимательно слушал и не переставал удивляться, глядя на Кребса.

Затем выступил Рудольф Гроше. Он поддержал докладчика.

Дольше Кребс выдержать не мог. Он ринулся на трибуну. Он захлёбывался, он почти выл от возмущения.

— Коммунисты хотят проглотить нас! — кричал он. — Это — нарушение демократии! — Он, Кребс, никогда не согласится на такое слияние.

Сначала его слушали, но вскоре раздались возмущённые крики. Терпение собравшихся истощилось, когда Кребс заговорил о том, что коммунисты ведут Германию к гибели и только социал-демократы знают верный путь к возрождению страны.

— Позор! — слышалось со всех сторон.

Этого Кребс не ожидал. Он смотрел и не узнавал простых рабочих: куда девалась обычная дисциплинированность, присущая немецким социал-демократам?

Люди свистели и топали ногами. Единомышленники Кребса пытались успокоить рабочих, но их голоса тонули в общем шуме.

Тем не менее Кребса нелегко было прогнать с трибуны. У него был немалый опыт, ему частенько приходилось выступать перед большой аудиторией. И сейчас он рассчитывал выждать, пока зал затихнет.

Когда наконец удалось навести порядок и крики начали стухать, вдруг прозвучал одинокий голос:

— Не скажешь ли, Кребс, сколько заплатило тебе «ИГ Фарбениндустри» за эту речь?

Зал разразился хохотом. Кребс понял: теперь уже договорить ему не дадут. Он сделал величественный жест и прокричал:

— Мы покидаем собрание! Нас большинство в партии! Мы будем высоко держать знамя немецкой социал-демократии!

Кребс торжественно направился к дверям. Он шёл и оглядывался, ожидая, что за ним и впрямь последуют все собравшиеся, а на сцене останутся только председатель и докладчик.

Но за Кребсом поднялось всего человек пять. Под свист и выкрики они вышли из зала. Сразу наступила тишина.

Альфред Ренике был поражён всем происходящим. В глубине души он презирал Кребса и всех его прихвостней. Прикрываясь болтовнёй, эти люди заботятся в первую очередь о своём кармане. Именно потому-то Ренике вместе со всеми топал ногами, пока Кребс вопил с трибуны.

Когда в зале всё стихло, собрание продолжалось. Шахтёр внимательно слушал других ораторов. Его интересовало, почему именно сейчас возник вопрос об объединении. Может быть, если бы ему предложили войти в коммунистическую партию, Ренике и не согласился бы. Но объединиться со всеми рабочими-коммунистами — это его устраивало.

Ренике слушал и думал о Бертольде Грингеле: действительно, почему они, оба рабочие, до сих пор шагали врозь? Что у них, разные интересы?

Очередной оратор подчеркнул слова докладчика о том, что новая партия будет добиваться создания единой демократической Германии. Это и был ответ, которого дожидался Ренике.

Собрание закончилось поздно. Резолюция, одобряющая предложение о слиянии партий, была принята единогласно.

Взволнованный Альфред Ренике возвращался домой. Он медленно шагал по улице и вдруг встретил Бертольда Грингеля.

— Куда это ты собрался? — весело спросил шахтёр.

— Никуда, домой, — мрачно ответил Грингель.

— Разве ты переменил квартиру?

— Нет, я гуляю. Домой ещё успеется.

Эта ночная прогулка показалась Ренике довольно странной, и он спросил:

— Уж не случилось ли с тобой чего?

— Ничего особенного. — Грингелю после разговора с Болером уже не хотелось ни с кем советоваться.

Тогда шахтёр стал рассказывать о сегодняшнем собрании, о ярости Кребса, наконец, о будущем слиянии обеих партий.

По мере того как говорил Ренике, Грингель оживлялся и наконец поведал приятелю о своей заботе. Но шахтёр не мог понять его волнения.

— Конечно, надо соглашаться, ни минуты не сомневаясь, — заявил он. — Тут и раздумывать не о чём. Если мы теперь объединимся, знаешь, какая у тебя будет поддержка! Значит, и бояться нечего.

Эти слова, сказанные приятелем с такой уверенностью, убедили Бертольда Грингеля. Но, очевидно, не только слова шахтёра решили дело. Почти все люди, с которыми он сегодня разговаривал, так или иначе поддерживали предложение магистрата. А если другие не видят в этом ничего страшного, чего же бояться ему, Бертольду Грингелю?

Приятели расстались поздно. Но долго ещё не ложились они в ту ночь, снова и снова обдумывая события, свидетелями и участниками которых они стали.

На следующее утро Бертольд Грингель сообщил бургомистру о своём согласии занять должность директора завода. У Лео Бастерта чуть язык не отнялся, когда выяснилось, кому он должен передать дела. Но Бастерт постарался скрыть свою ярость и, как всегда, был холодно вежлив.

Так Бертольд Грингель стал директором завода «Мерседес».

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Немного освоившись со своим новым положением, Лекс Михаэлис поставил себе за правило ежедневно два-три часа уделять осмотру города. Вместе с кем-нибудь из членов магистрата он обходил жилые кварталы, начиная с окраин и постепенно приближаясь к центру, заносил в список здания, пригодные к восстановлению, навещал семьи, оставшиеся без крова, подыскивал помещения для школ, детских садов и яслей, заглядывал то на электростанцию, то на газовый завод, то на почту.

Эти обходы как бы подсказывали ему, чем нужно заняться в первую очередь, кто нуждается в его помощи, на чём прежде всего следует сосредоточить своё внимание, где вмешательство магистрата особенно необходимо для налаживания нормальной жизни. Постепенно, день за днём, Михаэлис заново знакомился со своим родным Дорнау, всё глубже вникая в его нужды и потребности и всё больше ощущая себя хозяином города. И вот тогда же, в дни «больших обходов», как он называл эти прогулки, появилась у Михаэлиса мысль, не покидавшая его в течение долгого времени.

«Рабочие семьи, — думал Михаэлис, — которые ютятся сейчас в полуразрушенных домах среди развалин или скитаются по знакомым и родственникам, не имея пристанища, совершенно необходимо разместить по квартирам. Надо выяснить, почему так получилось, что почти все дома сбежавших нацистов уже заняты неизвестно кем и по какому праву.

Почему, — размышлял бургомистр, — большие семьи должны тесниться в каморках и подвалах, когда есть столько целых домов и квартир, где проживает всего лишь один человек — прислуга или какая-нибудь дальняя родственница прежних владельцев?»

Эта проблема не давала покоя бургомистру, и он пришёл к выводу, что магистрат обязан её разрешить. Ведь речь шла о благополучии множества рабочих семей, в большинстве случаев обременённых детьми. Он был уверен, что если взяться за дело толково и энергично, то можно хотя бы временно расселить всех горожан, потерявших кров.

Прежде чем провести такую большую операцию, как массовое переселение, конечно, следовало посоветоваться с комендантом. Однако на этот раз, прежде чем идти к Чайке, Михаэлис решил заранее всё рассчитать и проверить, чтобы явиться к коменданту с готовыми предложениями. В последнее время бургомистр вообще стал не без удивления замечать за собой, что в разговорах с Чайкой он уже не только просил совета, но и сам вносил предложения и смело говорил о том, что собирается делать. В такие минуты комендант слушал его с особенным интересом, как бы проверяя, на что способен Михаэлис, как он справляется с новыми, непривычными для него обязанностями бургомистра.

Для того чтобы иметь возможность говорить с комендантом, опираясь на факты, Михаэлис решил побывать в нескольких домах, покинутых старыми хозяевами. Он пригласил к себе Бертольда Грингеля как члена магистрата, рассказал ему о своём замысле, и они вдвоём отправились в южную, заречную часть города.

Здешние кварталы не пострадали от бомбёжки, но на улицах почти не видно было прохожих, а сады, окружавшие нарядные виллы с высокими крышами и большими зеркальными окнами, выглядели совсем заброшенными. В этом безлюдном районе прежде жили самые зажиточные люди Дорнау.

Грингель и Михаэлис медленно шли вдоль Аль-бертштрассе, удивляясь необыкновенной тишине и пустынности. Казалось, будто и в самом деле всё вымерло в этих красивых домах.

— Да, здесь можно было бы разместить немало моих бездомных рабочих, — сказал Грингель, остановившись у железной решётчатой изгороди.

За оградой рос густой кустарник, а дом стоял в глубине и казался таким же пустынным, как и вся эта прямая, широкая, отлично асфальтированная улица.

Ещё не так давно здесь обитал Гуго Вальдгаузен, владелец нескольких шахт в окрестностях Дорнау и большого машиностроительного завода в соседнем городе. По слухам, он удрал в Южную Америку, едва только советские войска переступили границу Германии. Грингель и Михаэлис знали, что хозяин этого дома и в самом деле имел все основания бояться встречи с советскими войсками: он был видным членом гитлеровской партии, и у него на шахтах работали пленные из разных стран. Вальдгаузен славился жестоким обращением со своими рабочими, и на его совести было столько преступлений, что он неминуемо угодил бы на скамью подсудимых.

Однако дом вовсе не напоминал об угрюмой жестокости своего сбежавшего владельца. Сквозь чёрные сучья голых деревьев весело проглядывали светлые стены, на зеркальных стёклах широких окон играли отблески заходящего солнца. Всё здесь говорило о спокойной, размеренной жизни, о достатке и безмятежной уединённости.

Грингель позвонил. Загудел моторчик автоматического замка, и калитка открылась.

— Интересно, кто здесь остался? — проговорил Михаэлис, входя в сад.

— Наверно, какая-нибудь бабушка или приживалка, — хмуро ответил Грингель, окидывая быстрым взглядом величественный подъезд.

По дорожке, выложенной квадратными белыми плитами, они дошли до крыльца, и оба удивлённо остановились, увидев в дверях пухлое белое лицо Мюллера, токаря завода «Мерседес». Поза его выражала не то растерянность, не то недовольство.

— Вот тебе и приживалка! — рассмеялся Михаэлис. — Ну что ж, приятель, принимай незваных гостей.

На лице Мюллера появилась осторожная улыбка. Он не знал, зачем явились сюда бургомистр и директор завода, и хотя сердце у него забилось тревожно, он явно старался быть приветливым и радушным.

Они вошли в просторный холл и остановились. Высокие дубовые двери вели в столовую и гостиную, крутая, но изящная лестница как бы приглашала на второй этаж. Судя по всему, в этом доме было не меньше десяти — двенадцати комнат.

— Я и не знал, что ты здесь живёшь, — не скрывая недоумения, произнёс Грингель. — Давно?

— А вы хотите меня выселить? — встревожился Мюллер.

— Нет, нет, — ответил Михаэлис. — Об этом не беспокойтесь. Мы пришли сюда с прямо противоположными намерениями, — И он снова окинул взглядом помещение. — А скажите, у вас большая семья?

— Жена и я.

— А кто ещё здесь живёт?

— Больше никого… Мы вдвоём… Но я сюда больше никого и не впущу! — сразу перешёл в наступление Мюллер. — Я этот дом не самовольно занял, я тут по праву живу, у меня даже документы есть.

И он проворно подбежал к какому-то затейливому столику, порылся в ящике и принёс бумагу, из которой явствовало, что тётка господина Вальдгаузена поручает господину Мюллеру охрану дома на всё время отсутствия владельцев.

— Значит, охраняете?.. — неторопливо произнёс Михаэлис, возвращая бумагу, и ещё раз обвёл глазами просторный холл.

— Да…

— Вот и хорошо, — невозмутимо продолжал бургомистр. — Вам даже легче будет справляться с этими обязанностями, если у вас появятся помощники. Для этого мы и переселим сюда из развалин ещё две-три семьи. Тоже от вас, с «Мерседеса», — обратился он уже к Грингелю.

— Вы не имеете права! — крикнул Мюллер. — Я рабочий. Я всю жизнь мечтал пожить как следует. И вот теперь, когда мечта моя осуществилась, вы пришли сюда, чтобы всё испортить…

— Удивляешь ты меня, Мюллер! — покачал головой Грингель. — Твои товарищи живут в подвалах, ютятся по углам. Ты бы мог и о них подумать. Ведь они тоже рабочие.

— А почему я должен о них думать? Пусть они сами устраиваются. В кои-то веки мне повезло, а вы…

— Теперь никто не будет ждать, пока ему повезёт, — подчеркнул Михаэлис. — В городе есть магистрат, и мы действуем от его имени. А в этом доме хватит места и для других. Ещё две семьи не так уж вас стеснят. Пусть в вашем саду резвятся дети, которые сейчас играют на пустырях. Здесь можно будет устроить даже спортивную площадку для молодёжи. Мы обязаны уже сейчас подумать о нашей смене. А что касается бывшего хозяина, то можете его не ждать. Он не вернётся. Разве что уж очень затоскует по петле.

Мюллер увял. Он понял, что придётся покориться и впустить сюда ещё кого-нибудь. А ведь он так хорошо устроился в этом доме Вальдгаузена, так явственно ощутил прелесть роскошной жизни! Бывали минуты, когда ему казалось, что он в самом деле несказанно богат… Одним словом, быть Вальдгаузеном ему очень нравилось.

Грингель понял это, но больше ничего не сказал и только укоризненно взглянул на недавнего соседа но станку, словно не узнавая его.

Когда они вышли из дома, попрощавшись с огорчённым, но уже смирившимся Мюллером, Грингель задумчиво произнёс:

— Смотри, Михаэлис, как всё-таки сильны предрассудки в людях… Этот Мюллер… Я же его давно знаю. Старый рабочий, и руки у него хорошие. А ведь очень хотел бы почувствовать себя капиталистом. Видно, эти господа, прежние социал-демократы, да и теперешние тоже, немало потрудились, чтобы вытравить из этого токаря его классовое самосознание.

— Да, с этим мы ещё не раз столкнёмся, — ответил Лекс. — Что и говорить, тяжёлое нам досталось наследство… Труднее всего понять, как они сумели лишить такого Мюллера чувства солидарности. Ведь он не о родине, не о товарищах, а только о собственном благополучии думает. Но ничего, ничего, постепенно мы и это преодолеем… — И, нажимая кнопку у следующей калитки, он добавил: — А жильё здесь ещё найдётся, для многих хватит.

Этот дом вообще пустовал. А в другом старуха судомойка сообщила, что хозяева, никому ничего не сказав, исчезли, и, конечно, будет очень хорошо, если кто-нибудь поселится внизу, лишь бы её верхнюю комнатку не трогали.

— Веселее будет, а то уж очень здесь пустынно, — заключила она.

Грингель с Михаэлисом до самой темноты осматривали особняки на Альбертштрассе.

— Вот уже процентов двадцать бездомных и определили, — говорил вечером Михаэлис, сводя воедино все свои записи.

— Что это вы за обследование вчера проводили? — спросил Чайка, когда на другой день бургомистр появился в его кабинете.

— А вы уже знаете? — удивился Михаэлис.

— Мне, как коменданту, полагается знать всё, что происходит в городе, — улыбнулся полковник. — Но эту новость узнать было нетрудно, на вас уже жаловались.

— Мюллер?

— Да, он.

— Каковы же будут последствия его жалобы?

— Думаю, что ему всё-таки придётся потесниться в своих двенадцати комнатах. А затеяли вы, товарищ Михаэлис, очень хорошее, справедливое и нужное дело. Я рад, что вы взялись за него сами. Действуйте смелее.

— Я надеюсь, товарищ полковник, — заверил Михаэлис, — что скоро у нас в Дорнау уже никто не будет жить в бомбоубежищах и подвалах.

Вместо ответа полковник крепко пожал ему руку.

А через три дня по тихой, будто погружённой в сон Альбертштрассе потянулись вереницей маленькие тележки, нагруженные домашним скарбом. Люди, ещё вчера ютившиеся где попало, лишь бы была крыша над головой, размещались теперь в отличных, светлых комнатах. За решётчатой оградой возникла снежная баба, и оттуда доносился весёлый детский гомон.

Целый день длилось переселение. Вечером полковник Чайка и бургомистр Михаэлис прошлись вдоль обновлённой улицы. Освещённые окна, оживлённые голоса, смех, стук молотков. Люди устраивались на новом месте.

Многие немецкие дети узнали в эти дни, как хорошо проснуться утром и встретить наступающий день в светлой комнате, залитой лучами восходящего солнца.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Однажды, проходя по площади, Макс Дальгов посмотрел на ратушу и остановился, ещё не понимая, что, собственно, его удивило. Он очень хорошо знал это красное кирпичное здание с высоким шпилем и большим циферблатом часов. Он помнил ратушу с детства и не мог уяснить себе, что в ней изменилось.

С минуту он присматривался, а потом понимающе кивнул головой. В сущности, ничего не изменилось. Просто часы, огромные башенные часы, которые раньше каждые пятнадцать минут так мелодично отбивали время, теперь стояли. И потому вся ратуша казалась какой-то мёртвой, неприветливой.

Большие позолоченные стрелки застыли на половине четвёртого. Когда они остановились? В ночь налёта американских «летающих крепостей» или несколькими днями позже, когда старый магистрат разбежался и часовщику перестали платить жалованье?

Не откладывая дела в долгий ящик, Макс зашёл в ратушу. Лекс Михаэлис встретил его как самого дорогого гостя.

На прошедших недавно муниципальных выборах Лекс Михаэлис был избран бургомистром и теперь мог действовать, опираясь не только на поддержку коменданта, но и на голоса большинства жителей города.

— Очень хорошо, что ты пришёл, — приветствовал он Дальгова. — У меня к тебе много дел.

— А у меня к тебе только одно, — в тон ему ответил Дальгов.

— Какое?

— Ты мне не можешь сказать, когда пустят часы на башне?

Лекс Михаэлис рассмеялся.

— Наконец-то я понял, в чём дело! — весело сказал он. — Поверишь ли, я каждый день смотрю на ратушу и всё думаю: чего же в ней не хватает? Правильно! Надо опять ввести должность часовщика. Ну, это я быстро проведу через магистрат. А как будет хорошо, когда часы снова прозвучат на весь город: бам, бам! Такие мелочи создают ощущение установившегося быта и порядка.

И Лекс Михаэлис снова рассмеялся, довольный открытием Макса.

— Ну, часы часами, а что нового? — спросил Дальгов.

— Есть интересная новость. Завтра мы приглашаем в магистрат артистов — фрау Соколова познакомит их с советской пьесой. Зигфрид Горн, наш заведующий отделом культуры, соберёт людей. Это очень хорошо, что у нас будет новый репертуар! Народ хочет побольше узнать о Советском Союзе.

На Макса Дальгова нахлынули давние воспоминания. Вот он, совсем юноша, выходит впервые на сцену городского театра города Дорнау. В его роли нет слов, но перед ним публика, заполнившая тёмный зал, и он волнуется, волнуется за всех: за себя, за артистов, которые уже произносят первые реплики, за режиссёра, — и душа его полна восторга.

А потом гастроли рейнгардтовцев, и знакомство с Эдит Гартман, и пылкая, немного наивная юношеская влюблённость. Затем памятная встреча, когда он просил Эдит стать его женой. Навсегда запомнилась её смущённая улыбка:

— Разве ты не знаешь, Макс? Ведь я уже около года замужем…

А потом судьба и события в Европе надолго разлучили их. С тех пор много воды утекло. Оба они немало пережили за это время. Как-то они теперь встретятся? Конечно, ни о какой влюблённости сейчас уже не может быть и речи. А всё-таки сердце бьётся немного тревожнее, когда он думает об Эдит. И почему он всё не решается её навестить?

— Что с тобой, Макс? — удивился Михаэлис. — Ты так задумался, будто решаешь самую важную проблему своей жизни.

Дальгов встрепенулся.

— Нет, ничего особенного, — сказал он. — Просто многое, очень многое вспомнилось, когда ты упомянул о театре. А где муж Эдит Гартман? — вне всякой последовательности спросил он.

— Муж её погиб на Восточном фронте. Ты знал его?

— Да. Немного знал, — ответил Дальгов. — А скажи, пожалуйста, в котором часу завтра состоится встреча?

— Точно не могу сказать. Сейчас спросим у Горна.

Заведующий отделом культуры немного растерялся, услыхав, что руководитель городской организации СЕПГ интересуется завтрашним мероприятием, и обещал немедленно представить исчерпывающую информацию.

Горн вышел из кабинета Михаэлиса в смятении. Присутствие Дальгова на чтении пьесы не входило в его планы. Он с минуту подумал, потом позвонил секретарю Михаэлиса и попросил передать господину Дальгову интересующие его сведения.

Сообщение Горна было лживым: он нарочно указал неверное время, с таким расчётом, чтобы Дальгов опоздал на два часа. Потом можно будет всё свалить на секретаря.

А Дальгов и Михаэлис долго беседовали в тот день.

— Да, дорогой друг, — говорил бургомистр, — больше всего меня удручает, что Германия разорвана на части. На всех собраниях, во всех разговорах мне приходится слышать один и тот же вопрос: «Когда наша страна будет единой?» Мне кажется, что я и сейчас, сидя вот здесь, с тобой, слышу тяжкие стоны всего немецкого народа, всей страны, разрезанной на куски зональными границами.

— Не будем унывать, старина! — ответил Дальгов, положив товарищу руку на плечо. — Мы своего добьёмся. Главное — у нас хорошие друзья. Тебе никогда не приходилось думать о величии этих людей? Немцы причинили столько горя их стране, нанесли ей такие ужасные раны, а они пришли к нам как истинные освободители. — Дальгов внимательно посмотрел на Михаэлиса. — Да, это настоящие друзья! — добавил он.

Голос его звучал горячо и убеждённо. Сейчас Макс Дальгов уже не думал о манящем призвании артиста. Сейчас это был политический деятель, человек, взваливший на себя нелёгкое бремя заботы о будущем своей родины.

И Михаэлису показалось, что Макс неожиданно вырос, что ему уже тесно в этой комнате, будто каждый жест его, каждое слово находят прямой и немедленный отклик в сердцах идущих за ним людей.

Да и сам Дальгов вышел от Михаэлиса обновлённым. Хотелось работать, в каждом мускуле он чувствовал силу.

Он опять взглянул на часы, на огромный чёрный циферблат ратуши, почему-то снова вспомнил Эдит Гартман и улыбнулся. «Да, пора уже этим большим золотым стрелкам отсчитывать время, которое работает на нас…» — подумал он.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Руководитель отдела культуры магистрата точно выполнил распоряжение Гильды Фукс. Одного упоминания имени Зандера было достаточно, чтобы господин Горн стал послушным, как овечка. По указанию штурмбанфюрера, он не пригласил на чтение пьесы никого из артистов театра. Сам он тоже не решился присутствовать. Гильда, впрочем, на этом и не настаивала. Достаточно того, что там будут Штельмахер, Пичман и Янике.

Для Любы Соколовой время в этот день тянулось нестерпимо медленно. Она позвонила заведующему отделом культуры. Да, да, ровно в восемь у него в кабинете. Сам господин Горн просит его извинить: у него тяжело заболела жена. Он назвал фамилии известных театральных деятелей, которые будут обязательно. Всё пройдёт чудесно, и фрау капитан может не сомневаться в полном успехе.

Без десяти восемь Люба вошла в кабинет Горна. Возле стола сидел Штельмахер и задумчиво пускал изо рта круглые, ровные колечки дыма. Увидев Любу, он вскочил, засуетился, стал низко кланяться. Любе даже показалось, что он, того и глади, переломится: долговязый Штельмахер в поклоне сгибался почти до пола.

Потом появились, как всегда вместе, Пичман и Янике. Когда стрелки часов показывали ровно восемь и Штельмахер, решив, что никто уже больше не придёт, предложил начинать, в комнату вошла Эдит Гартман.

Штельмахер осёкся и сразу умолк. Остальные тоже были крайне удивлены, но и виду не показали.

Эдит чувствовала себя неловко. Она отказалась от стула, услужливо пододвинутого Штельмахером, отошла к окну и, как бы подчёркивая свою обособленность, села на подоконник.

Люба хотела было предложить ей место поближе, но, взглянув на актрису, решила её не беспокоить. По лицу Эдит Гартман было видно, что она глубоко взволнована.

Эдит и сама не могла понять, что её так тревожит. Ведь она не брала на себя никаких обязательств. Каждую минуту она могла уйти так же свободно, как и пришла. Но беспокойство Эдит лишь усилилось, когда она оглядела собравшуюся здесь компанию. Эти люди имели весьма сомнительное отношение к театру. Если они берутся ставить советскую пьесу, то это по меньшей мере странная затея.

Люба Соколова устроилась в кресле, в котором днём восседал сам господин Зигфрид Горн, слушатели расселись вокруг стола, и чтение началось.

Эдит не могла бы точно определить, когда она забыла об этой скучной комнате с невзрачным письменным столом, шкафами, стульями, телефоном, о Штельмахере, сидевшем перед ней, о переглядывающихся Пичмане и Янике. Она перенеслась в необыкновенный, невиданный ею мир, где всё было увлекающе интересно, романтично. Будто подвели её к огромному окну и раздвинули тёмную штору. В маленькой комнате магистрата заплескалось море, и матросы — люди беззаветной отваги — прошли перед Эдит Гартман, и женщина-комиссар появилась перед ней, всех подчиняя своей железной воле, воле партии…

Чтение закончилось. Будто опять сомкнулся тяжёлый занавес, отдёрнутый по приказу неведомого чародея. Эдит Гартман снова очутилась в кабинете господина Горна.

Несколько секунд в комнате царило молчание, потом прозвучали аплодисменты.

— Браво! Бесподобно! Чудесно! — наперебой восклицали Пичман, Янике и Штельмахер.

В хоре дружных возгласов ликования не слышно было только голоса Эдит Гартман. Когда первые восторги немного утихли, Штельмахер сказал:

— Шекспировские образы, мужественные характеры, они пробудили во мне чудесные воспоминания о лучших традициях героического театра! Я завидую актёрам, которые будут играть эту пьесу!

— Германия ещё никогда не видела ничего подобного! — подхватил Пичман. — Эта пьеса — новое слово в драматургии, шаг в неизведанное, полёт в высоту, в недосягаемую высоту!

— Я поражена! — сладко пела Янике. — Я опытная актриса, знаю тысячи пьес, сыграла сотни ролей, а сейчас едва сдерживала слёзы. Эта драма восхитительна! Она неповторима!

— Счастлив театр, который имеет в своём репертуаре такие пьесы! — объявил Штельмахер. — Мы ещё долго будем только мечтать о чём-либо подобном.

— Зачем же мечтать? — спросила Люба, смутно уже чувствуя что-то неладное. — Мы собрались здесь именно для того, чтобы обсудить, как эту пьесу поставить. Если театр хочет рассказать немецкому народу правду о Советском Союзе, то это будет неплохим началом, и всё зависит только от вас.

— Вы правы, но я чувствую себя так, словно должна сразу решить судьбу самого замечательного произведения мировой драматургии, — пропищала Янике.

— Да, стоя у подножия горы, никогда правильно не определишь её высоту, — глядя куда-то в пространство, медленно произнёс Пичман. — Мы сейчас не в состоянии рассуждать трезво…

Штельмахер вдруг поднялся со стула и широко развёл руками.

— Мои чувства взбудоражены, — заявил он. — Я должен остаться наедине с собой, ещё раз продумать все особенности этого необыкновенного произведения, вникнуть в каждый характер, в каждую роль. Я очень благодарен вам, фрау капитан, за огромное эстетическое наслаждение.

Он поклонился, перегнувшись пополам, и быстро, будто сдерживая слёзы, а возможно, и смех, вышел.

Тут с места вскочила Янике, и снова медовый голосок её нагло прозвучал в комнате:

— Я сегодня же расскажу всему городу, нет, всему свету о колоссальном впечатлении от нашей встречи. Спешу, спешу обрадовать родственников и соседей!..

Даже не простясь, только скривив в усмешке свои тонкие губы, она вышла следом за Штельмахером. Настала очередь Пичмана.

— Марта Янике правильнее всех передала наш восторг, — всё ещё с трудом, словно не оправившись от потрясения, сказал он. — Мои друзья не знают ещё о пережитом мною наслаждении, и я должен поделиться с ними своей радостью.

Он низко поклонился, блеснув лысиной, и исчез.

Люба Соколова встала, посмотрела на лежащую перед ней рукопись и снова села. Она поняла всё и, возмущённая до глубины души, совсем забыла о присутствии Эдит Гартман.

— Так, всё ясно… — сказала она про себя.

— Я думаю, вы не всё поняли, фрау капитан, — раздался вдруг глубокий, грудной голос Эдит Гартман.

Люба вздрогнула от неожиданности.

— Ах, это вы! — сказала она. — А почему, собственно говоря, вы не последовали за ними?

— Может быть, потому, что мне действительно понравилась пьеса. Матросы, женщина-комиссар, удивительное ощущение свободы — всё это на самом деле волнует.

— Да, да, после чего весьма кстати будет сказать, что вам необходимо поделиться своим восторгом с друзьями.

— Нет, уйти я всегда успею. Я не собираюсь играть в этой пьесе и говорю с вами совершенно откровенно. Эти людишки — вовсе не артисты. Вы, очевидно, этого не знали. Когда-то они пробовали играть на сцене, но у них ничего не вышло.

— Ах, вот как! — тихо сказала Люба. — Ну что ж! Очень жаль. А мне так хотелось!..

Эдит угадала мысль Любы и поспешно отошла от стола. Люба заметила её движение и поняла актрису. Значит, ничего не получится. Она взяла телефонную трубку.

Голос Соколова отозвался издалека, и Люба чуть не заплакала, услышав его.

— Поздравить? — говорила Люба в трубку. — Да, можешь поздравить. Эти господа выслушали, наговорили кучу комплиментов — и разошлись. Ставить пьесу? Да нет! Они для того и пришли сюда, чтобы сорвать нашу первую встречу. Приедешь за мной? Не надо, я доберусь сама.

На другом конце города Соколов повесил трубку, так и не дослушав последних слов жены, и немедленно приказал подать машину. А Люба печально оглядела комнату, взглянула на рукопись и вышла.

По коридору прозвучали её торопливые шаги, потом всё стихло.

Эдит Г артман подошла к столу и взяла оставленную Любой пьесу. Она задумчиво перелистывала страницы. Снова послышался ей плеск морской волны, снова образ женщины-комиссара встал перед её глазами. Эдит даже не заметила, как отворилась дверь. Неожиданно перед ней оказался высокий человек с приветливым, странно знакомым лицом.

— Извините, — сказал вошедший. — Здесь где-то должны были собраться актёры…

— Мне кажется, я вас знаю, — неуверенно произнесла Эдит.

— Конечно, Эдит, я — Макс Дальгов!

Эдит кинулась к нему:

— Боже мой, Макс! Вот хорошо! Ведь я же знала, что ты здесь! Я в газете читала… Откуда ты приехал? Из Америки?

— Нет, Эдит, совсем из другой страны.

— Я только слышала, что ты бежал из Дорнау, чтобы воевать в Испании.

— Правильно, Эдит. У нас там была дружная бригада. А потом пришлось опять бежать. Долго добирался я до Москвы, а когда добрался, снова началась война. Теперь вот вернулся домой.

— Ты долго жил в Москве?

— С тридцать восьмого до сорок первого, потом был переводчиком на фронте.

— Послушай, Макс, скажи: там действительно всё так, как рассказывают?

— Не знаю, что тебе рассказывали, но я влюблён и в эту страну, и в этот народ.

— Ты очень изменился, Макс.

— Это — не то слово, Эдит, — рассмеялся Дальгов. — Я не изменился, я многое узнал и увидел. Расскажи лучше: как тебе живётся?

— Как всем немцам.

— Немцы живут по-разному, Эдит.

— Ты прав, Макс, — сказала она, подумав. — Раньше мне казалось, будто все немцы одинаковы, а сейчас я вижу, что это не так. Одни получили землю и теперь совсем по-иному смотрят на события, другие больше всего боятся за свои заводы и фабрики и совсем не рады, а, наоборот, мечтают убежать на запад, только жаль добро бросать. Но удивительнее всего то, что вот, казалось бы, страна побеждена, оккупирована, а нищих и безработных не стало. Я даже не понимаю, как это получилось. Живётся нам, конечно, трудно: карточки, всего в обрез, — а голодных нет…

Макс Дальгов очень внимательно посмотрел на Эдит: актриса никогда раньше не интересовалась общественной жизнью, но вот заметила же такие перемены! Пожалуй, далеко ещё не все немцы смотрят на вещи так, как она, и уж совсем немногие могут по-настоящему оценить происшедшее.

Эдит неожиданно изменила тему разговора.

— Ты бывал в московских театрах, Макс?

— Конечно.

— Ты играл там?

— Немного, в кино. На сцене не мог. По-русски я говорю с акцентом и никак не могу от него избавиться. Но об этом потом. Я пришёл слушать пьесу.

— Пьеса уже прочитана, можешь посмотреть её, вот она лежит. Ты знаешь эту пьесу?

Макс Дальгов взял со стола рукопись.

— Да, знаю.

— Ты видел её на сцене?

— Да.

— Послушай, Макс, пожалуй, это странно: женщина руководит матросами?

— Мне это не показалось странным.

— На меня пьеса произвела удивительное впечатление. Сначала как будто ничего особенного, а потом она проникает всё глубже в сознание — и не думать о ней уже невозможно.

— Хорошо, что ты её почувствовала. В Москве я видел не одну такую пьесу. И ещё я понял в Советском Союзе, как почётно быть артистом. Ты бы видела, с какой радостью встречали актёров, когда они приезжали к нам на фронт, на передовую!..

Эдит смотрела на Дальгова, будто не слыша его слов.

— Скажи, Макс, ну, а в действительности могла быть на корабле женщина-комиссар или это только эффектная выдумка автора?

— Нет, это правда, — сказал он. — Были женщины-комиссары и во флоте, хотя в армии их было больше, А знаешь, Эдит, актёр там может быть даже членом правительства.

— Скажи, Макс, почему всё-таки матросы подчиняются этой женщине? В чём её сила?

— Они не женщину слушаются, Эдит. Она для них представитель партии. Вот в чём её сила.

— Да, пожалуй…

Макс заглянул ей в глаза и спросил:

— Ты хочешь её сыграть?

— Нет!

— Да ведь ты и сейчас мечтаешь о роли комиссара!

— Если бы я могла её сыграть, это было бы самым большим счастьем в моей жизни. Сегодня, слушая пьесу, я поставила себя на место этой женщины, и у меня будто крылья за плечами выросли. Я вдруг почувствовала себя настоящим человеком…

— Такое же чувство было у меня, когда я попал в Москву и кто-то впервые назвал меня «товарищ».

— А тут ещё такая история…

— Какая история?

Эдит рассказала о той отвратительной сцене, которая разыгралась здесь полчаса назад.

— Я уверена, что всё это было подстроено заранее, — закончила она свой рассказ.

Дальгов даже руками всплеснул:

— Господи, как обидно, что я опоздал! А почему же ты молчала, Эдит?

Вопрос застал актрису врасплох. Ей и в голову не приходило, что она могла вмешаться. Эдит даже покраснела от неожиданности. Ведь были все основания и её заподозрить в сговоре с этими негодяями.

— Я здесь посторонний человек, Макс. Я держусь нейтралитета.

— Что ж, нейтралитет — удобная позиция в трудные времена. Всегда можно примкнуть к любому лагерю.

Эдит не сказала ни слова. Дальгов не следил за выражением её лица. Он хотел понять, почему сегодня явились сюда именно эти трое. Здесь явно что-то таится… Здесь дело нечисто… Дальгов решил завтра же разобраться в этом подозрительном происшествии,

— А что ты сейчас делаешь, Эдит?

Актриса старалась прикрыть своё смущение несколько нарочитой непринуждённостью:

— Пою песенки в ресторане мамаши Линде.

— В такое время? Это не для тебя, Эдит!

— Ты что, сговорился с капитаном Соколовым? Сейчас скажешь: немецкий народ строит демократическую Германию, а Эдит Гартман поёт под чечётку?! Он уже это говорил мне.

— Могу повторить и я.

— Можешь не повторять.

Они помолчали. Затем, уже совсем другим тоном, Эдит внезапно спросила:

— Скажи, Макс: а что, эти матросы действительно не колеблясь могли отдать жизнь за своего комиссара?

Макс Дальгов перестал улыбаться.

— Послушай, Эдит, — серьёзно сказал он. — Ты уже не вольна отказаться от этой роли. Ты теперь от неё не избавишься. Ты перестанешь спать по ночам, всё тебе будет видеться море, чудиться плеск волн и слышаться голос вахтенного матроса… И всякий раз, как только ты представишь себя в роли комиссара, у тебя снова будут вырастать за плечами крылья. И тебе будет так хорошо, что ни забыть, ни отвернуться от этого образа ты уже не сможешь…

— Неправда! — крикнула Эдит. — Неправда! Я скоро уезжаю отсюда, меня уже пригласили в Голливуд!

— Всё возможно, — спокойно ответил Макс, — всё возможно. А только, где бы ты ни была, в Голливуде или здесь, в Дорнау, у тебя всегда будет сжиматься сердце при воспоминании об этой несыгранной роли. Я хорошо знаю тебя, Эдит. Ты можешь уехать из Дорнау, убежать от друзей, но убежать от самой себя — нет, вряд ли…

— Зачем ты пришёл сюда?

— Вероятно, для того, чтобы ты всё-таки сыграла роль большевистского комиссара, — усмехнулся Дальгов.

Не успел он произнести последние слова, как дверь отворилась и в комнату быстро вошёл капитан Соколов. Он удивлённо посмотрел на Макса Дальгова и Эдит Г артман, кивнул им, оглянулся и, не найдя Любы, которую рассчитывал застать здесь, сказал:

— Добрый вечер, фрау Гартман! Привет, Дальгов! Что, моя жена уже ушла?

— Да, она уже ушла, — ответила Эдит.

— Тут что, была горячая дискуссия?

— Дискуссий никаких не было, — резко ответил Макс. — Было обыкновенное хамство, сдобренное основательно дозой ненависти ко всем нам и печалью об утрате Гитлера. Мне неверно сообщили время, и я пришёл, когда всё уже кончилось.

Соколов покачал головой.

— Значит, актёры не согласились ставить эту пьесу?

— Здесь не было актёров. Сюда нарочно позвали людей, по существу не имеющих отношения к театру. Настоящие актёры очень хотят играть в советской пьесе, — сказал Макс Дальгов, многозначительно взглянув на Эдит.

— О чём ты говоришь? — вырвалось у неё.

— Вот ты, например, очень хочешь играть женщину-комиссара.

Соколов вопросительно посмотрел на актрису. Для Эдит наступил момент, когда говорят только правду. Она хотела было возразить, хотя отлично знала, что, отказавшись сейчас, сожжёт все корабли. Потом уже не придёшь просить прощения. В жизни бывают минуты, когда надо со всей честностью отдать себе отчёт в своих истинных намерениях. И Эдит решилась.

— Меня очень заинтересовал образ женщины-комиссара, — сказала она, глядя прямо в глаза Соколову. — Макс говорит правду: я хочу сыграть эту роль.

И она вышла из кабинета, прежде чем капитан успел произнести хоть слово.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Через неделю после того как Бертольд Грингель стал директором, авторемонтный завод почти совсем остановился. Станки, работавшие безотказно в течение десятка лет, теперь то и дело ломались. Недавно назначенный главный инженер завода Пауль Гриль только за голову хватался, когда ему сообщали об авариях. В моторном цехе, одном из основных цехов завода, вышел из строя шлифовальный станок для цилиндров. В цехе термической обработки неожиданно оказалась повреждённой электропечь. Почему-то стали перегреваться моторы.

Одобряя решение магистрата о назначении Грингеля директором, полковник Чайка, конечно, не рассчитывал на полное благополучие. Назначение Грингеля и смещение Бастерта не было обычной заменой одного директора другим, а Бастерт не мог не оставить на заводе своих прихвостней. Поэтому полковник нисколько не удивился, услышав от Дробота о положении, создавшемся на «Мерседесе». Он отложил все дела и поехал на завод.

Грингель ждал приезда коменданта с тревогой. Но у полковника, как видно, было очень хорошее настроение. Он весело поздоровался с Грингелем и Дроботом и распорядился вызвать в кабинет главного инженера Гриля.

Прежде всего Чайка попросил дать ему план завода и схему производства. После этого он взял список всех аварий и стал размечать их на плане. Получилась выразительная картина. Случайные, на первый взгляд, поломки и неполадки складывались в совершенно чёткую, несомненно продуманную систему.

— Значит, на заводе орудуют агенты господина Бастерта, — подвёл итог Чайка. — Вывод из этого только один — бдительность и ещё раз бдительность. Если мы поймаем кого-нибудь из этих прохвостов, то уж сумеем выявить и всех остальных. А сейчас я рекомендую вам не терять спокойствия и внимательно присматриваться к людям. О каждой новой аварии прошу ставить меня в известность.

После этого полковник распрощался. В его словах Грингель почувствовал реальную поддержку.

Директор решил созвать общезаводское собрание и обратиться к рабочим с призывом. Он никогда в жизни не говорил на людях, но сейчас такое выступление показалось ему насущно необходимым. Немало времени просидел он в своём кабинете над составлением речи. Фразы не давались ему, но просить кого-нибудь о помощи Грингелю не хотелось.

Настал день собрания. В большом зале давно уже пустующей заводской столовой несколько сот рабочих ждали прихода нового директора. Когда Грингель появился у стола на подмостках, в зале сразу стало тихо. В эту минуту в дверях послышалось движение: Лекс Михаэлис, полковник Чайка и капитан Соколов неожиданно вошли в зал и сели в задних рядах.

— Товарищи! — сказал директор, и это было единственное слово из заранее подготовленной им речи.

Грингель вдруг осознал, что ему нечего смущаться, что он находится в своей среде, что его окружают люди, с которыми он проработал много лет. И директор спокойно заговорил, уже не заглядывая в текст.

— Товарищи! — ещё раз повторил он. — Посмотрите внимательно на эту схему. — Грингель развернул и аккуратно приколол к стене чертёж, над которым несколько дней назад работал полковник. — Вы увидите здесь, — продолжал он, — что аварии в цехах носят не случайный характер. Тут чувствуется определённая последовательность. Вот смотрите, что получается. — И он длинным узловатым пальцем показал основные пункты, где произошли наиболее серьёзные поломки.

По залу прокатился гул. Многие пересаживались поближе к оратору.

— Я такой же рабочий, как и вы, — говорил Грингель, — хоть меня и назначили сейчас директором вместо господина Бастерта. Но кто-то пытается доказать, что я, значит и все мы, рабочие, не можем и не сумеем управлять заводами. Господин Бастерт недаром уверял нас всех, будто без таких специалистов, как он, завод работать не может. А я утверждаю, что мы, — Грингель взмахнул рукой, — что немецкие рабочие способны руководить предприятием, если только это честные люди, а не подлецы. Нам не хватает образования, это правда, но ведь не все инженеры похожи на Бастерта, и они нам помогут.

Грингель остановился, глубоко вздохнул, набирая полную грудь воздуха, и всем показалось, что сейчас он заговорит громче обычного. Но директор продолжал говорить, не повышая голоса, лишь ещё отчётливее произнося каждое слово:

— Наши враги пытаются вывести завод из строя. Я прошу вас помочь мне отыскать этих преступников. Один я ничего не сумею сделать. А ведь речь идёт о том, чтобы спасти наш «Мерседес», где все мы не один год проработали. Ведь в скором времени наше предприятие станет, наверно, собственностью немецкого народа. Я не оратор и говорю нескладно, но вы, надеюсь, поняли, что я хотел сказать. Сейчас за завод отвечаю не только я, но и мы все.

Он сошёл с подмостков. Собрание загудело, сначала сдержанно, а потом всё громче. Больше никто не решался выступать, но в зале довольно оживлённо шли дебаты.

Слова Грингеля обсуждались горячо. Иные говорили, что новый директор просто-напросто боится ответственности и пытается свалить её на других. Но большинство предлагало уволить бывших помощников Бастерта. Злой умысел был очевиден для всех.

— У меня есть вопросы к представителям оккупационной власти, — прозвучал голос Дидермайера.

— Пожалуйста, — поднялся со своего места и подошёл к столу Чайка.

— Что сейчас делает господин Бастерт?

— Господин Бастерт занялся политической деятельностью.

— Второй вопрос: когда предположено демонтировать наш завод?

— Завод демонтирован не будет.

Оба ответа произвели большое впечатление на собрание. Нельзя было понять, почему судьба Бастерта так интересовала рабочих. Видимо, в их представлении частые аварии были неразрывно связаны с поведением прежнего директора.

Бывший сосед Грингеля по цеху, Мюллер, неожиданно громко сказал:

— Мы попросим представителей комендатуры ответить на вопросы, которые, может быть, и не имеют отношения к нашему заводу.

— Пожалуйста, — сказал Чайка.

Он уже не раз бывал на собраниях немецких рабочих, и круг их интересов был ему хорошо знаком.

— У меня будет три вопроса, — продолжал Мюллер. — Во-первых: как оккупационная власть представляет себе будущее Германии? Во-вторых: когда у нас улучшится продовольственное положение? В-третьих: когда будут отпущены из России наши военнопленные? Вот всё, что я хотел спросить.

Полковник оглядел зал. Здесь надо было отвечать совершенно точно.

— Оккупационная власть, — сказал он, — представляет себе Германию в будущем единой, демократической, миролюбивой страной. Создать такое государство — значит обеспечить мир в Европе. В нашей зоне процесс демократизации идёт быстро. Земельная реформа — лучшее тому доказательство. Вам, наверно, известно также, что в соответствии с Потсдамским соглашением мы разрешили деятельность всех демократических партий. Кроме того, скоро будет закончен разбор дел гитлеровских военных преступников. Я имею в виду не только суд в Нюрнберге, но и прочие суды по денацификации. Таким образом, для всех тружеников в советской оккупационной зоне открывается ясная перспектива, а требуется от них только одно: честно работать на благо новой, единой, миролюбивой Германии.

Такой же ясный ответ дал комендант и на второй вопрос. Улучшить продовольственное положение Германии можно, только улучшив работу и повысив производительность труда.

— Если мы с вами, — говорил полковник, — быстро укрепим экономику советской зоны, продовольственное положение, несомненно, улучшится. Для рабочих, занятых в промышленности, предусматривается дополнительное питание в виде обедов. Не за горами то время, когда столовая, где мы сейчас собрались, снова будет действовать. Что касается возвращения пленных, то план уже разработан. В ближайшие дни сроки будут объявлены в газетах.

Вопросы — самые разнообразные, а иногда и самые нелепые — сыпались со всех сторон…

Чайка посмотрел на часы. Все поняли, что собрание пора кончать, оно и без того чрезмерно затянулось.

Грингель снова появился у стола.

— Я прошу вас не забывать о моей просьбе, — сказал он. — Я очень надеюсь на вашу помощь, товарищи.

Заключительные слова директора вызвали сочувственные возгласы.

Обсуждая вечером события на заводе «Мерседес», офицеры комендатуры пришли к убеждению, что дружками бывшего директора Бастерта следует заняться серьёзно.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

О решении Эдит Гартман выступить в роли женщины-комиссара в известной советской пьесе писатель Болер узнал из берлинской газеты «Теглихе рундшау». А это — официальный орган Советской Военной Администрации в Германии. Ошибки здесь быть не могло.

Но как раз накануне радио из американской зоны сообщило, — и Болер сам это слышал, — будто в городе Дорнау актёры отказались ставить советскую пьесу. Болер, конечно, не имел никакого представления о том, что сразу же после происшествия в кабинете Зигфрида Горна Штельмахер послал условную телеграмму в Берлин, Зандеру, который, в свою очередь, не замедлил продать это сообщение корреспондентам.

Штельмахер не знал и не мог знать всего, что произошло в магистрате после его ухода. Вот почему сообщения были противоречивы и сбили старика с толку.

Писатель заинтересовался действительным положением вещей и решил во время своей обычной прогулки зайти к Эдит Гартман.

День выдался ясный. Болер с наслаждением вдыхал первые весенние запахи, хотя было ещё холодно. Он шёл не торопясь, обдумывая, как ему следует говорить с актрисой.

На площади прозвучали восемь звонких ударов. Сегодня как раз пустили часы на большой башне ратуши. Болер отметил это и про себя улыбнулся: жизнь входит в норму. Только эта норма очень уж непохожа на старую. Разве раньше кто-нибудь мог назвать нормальным такое положение, когда у человека отбирают имения и отдают их неимущим? Нет, в Германии никогда не видывали ничего подобного. Или разве это нормально, когда рабочий неожиданно становится директором завода? Нет, долго ещё не будет настоящего порядка в Германии, но и к старому уже не может быть возврата.

Эта мысль должна стать центральной в его книге. Да, старая Германия кончилась. Теперь будет новая Германия, впервые в истории стремящаяся не к войне, а к миру.

Болер вдруг спохватился. Да ведь именно об этом и говорится в газетах и радиопередачах СЕПГ!

— Но скоро нашёлся успокоительный ответ. Он всё-таки во многом не согласен с сеповцами. Конечно, провести земельную реформу следовало, но только с согласия самих помещиков.

«А разве помещики согласились бы добровольно отдать землю?» — тут же спросил Болер самого себя и из боязни окончательно запутаться оставил вопрос без ответа. В своей книге он не будет касаться таких острых проблем. Надо просто рассказать о последних событиях в Германии. Вполне достаточно!

Занятый этими размышлениями, Болер и не заметил, как очутился перед дверью Эдит Гартман. Актриса была дома. Смущение, с которым, она встретила писателя, подтвердило его опасения.

Она сразу заговорила о чудесной ранней весне, об исправленных часах на ратуше, о всяких пустяках, и писателю никак не удавалось вставить слово, чтобы перейти к цели своего визита.

Наконец в разговоре наступила пауза. Болер приподнялся в кресле и хотел было высказать своё недоумение по поводу газетной заметки, однако Эдит сумела вежливо прервать его. Она отлично понимала, что привело к ней Болера, но сейчас предпочла бы избежать расспросов.

Эдит и сама не знала, печалиться ей или радоваться тому, что впервые за много лет имя её снова появилось в газетах. Эти несколько строк информации значили сейчас для неё очень много. Да, теперь вся Германия знает о том, что Эдит Гартман снова на сцене.

— Вы слышали, я буду играть в советской пьесе, — неожиданно решилась Эдит, наблюдая за впечатлением, которое произведут её слова на старого писателя.

— Я прочёл об этом в газете, — ответил Болер, ничем пока не обнаруживая своего отношения к поступку актрисы. — Скажите мне честно: вы добровольно согласились играть эту роль или здесь повлияли привходящие обстоятельства?

Он спросил об этом с такой деловой заинтересованностью, что Эдит даже не смогла обидеться.

— Нет, меня не подкупили…

— Почему вы не посоветовались со мной? — прорвало вдруг старика. — Зачем так поторопились? Я вас решительно не понимаю! Неужели нельзя было подождать, пока всё прояснится?

— Теперь уже нельзя сидеть сложа руки.

— Глупости! — крикнул Болер. — Мы, интеллигенция — учёные, актёры, адвокаты, инженеры, — мозг нации. Все мы ждём, потому что сейчас иначе нельзя. А вы торопитесь! Вы понимаете, какой вред вы причиняете родине? Из-за таких, как вы, и у русских сложится неправильное представление о немецком народе.

— Скоро я уеду из Германии вообще.

— Только этого ещё недоставало! Значит, измена за изменой?!

— Я не понимаю вас. Играть — не надо, уезжать — тоже не надо. Что же мне делать?

— Ещё раз говорю вам: не торопитесь! Все люди нашего, круга единодушно посоветуют вам то же самое.

Болер был прав в одном. Действительно, в то время многие немцы ещё придерживались выжидательной тактики.

— Я с вами не согласна. Пора уже каждому определить своё отношение к событиям! — резко сказала Эдит.

— Как хотите, фрау Гартман, — поднимаясь, холодно произнёс Болер. — Я только считал своей обязанностью предупредить вас.

Он подчёркнуто любезно поклонился и ушёл. Двери за ним захлопнулись с яростным звоном.

Эдит долго сидела в кресле, стараясь понять волнение писателя. Почему он предостерегает её от решительных поступков? Вероятно, потому, что его собственное отношение к событиям ещё не определилось, он и сам не нашёл своего места в жизни новой Германии.

Придя к старому выводу, Эдит снова принялась за работу. Ей хотелось сыграть свою роль так, чтобы это было достойно известной актрисы Эдит Гартман. Теперь она целые дни читала, стараясь постигнуть сущность необычных людей этой неведомой для неё страны.

— Я хочу познакомить вас с автором пьесы, с тем, как он трактует образ комиссара, — однажды сказала Люба, протягивая Эдит небольшую брошюру. — У автора любопытная биография: он мальчиком пятнадцати лет ушёл на фронт из интеллигентной семьи и через фронт и окопы пришёл в революцию, к большевикам. Образ женщины-комиссара навеян биографией очень интересной женщины. Красивая молодая девушка, дочь профессора, была комиссаром во время гражданской войны.

Эдит поблагодарила.

Дома она удобно устроилась в глубоком кресле, придвинула поближе лампу и принялась за чтение.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

Капитан Чарлз Блумфилд с нескрываемым интересом рассматривал Гильду Фукс, в то время как стоявший рядом с нею Штельмахер не пользовался ни малейшим его вниманием. Казалось, капитан вообще не заметил присутствия Штельмахера. Конферансье в глубине души очень обиделся, но побоялся проявить свои чувства.

Штельмахер и Гильда приехали в английский сектор по вызову самого Блумфилда. Этот вызов был передан через фрау Линде. О том, что капитан Блумфилд работает в Английской Военной Администрации и ведает пропагандой, Штельмахер слышал и раньше. Но капитан, кроме того, занимался разведкой, и об этом предупредил Штельмахера Зандер.

Немного удивляло, что вызов исходил не от американцев, которые обычно руководили подобными делами, а от англичан. Почему произошла такая перемена, Штельмахер не знал.

А Гильда и капитан, казалось, совсем забыли о делах. Они вспоминали старые американские и английские картины, и создавалось впечатление, будто обсуждение фильмов и было основной целью вызова.

Капитан Блумфилд, высокий человек, с лицом, напоминающим лошадиную морду, и гладкими, до блеска напомаженными волосами, говорил без умолку. При этом он всё время поглядывал на Гильду, быстро проводя кончиком языка по большим, выпяченным губам.

«Вероятно, капитан оставит Гильду на некоторое время в Берлине», — подумал конферансье.

Когда наконец воспоминания о кинозвёздах истощились, капитан повернулся к Штельмахеру.

— Вы привезли мне данные о советских войсках, как было вам приказано? — спросил он с таким видом, будто всё время разговаривал с конферансье из Дорнау самым любезным образом.

Штельмахер насторожился. Зандер не предупреждал его о том, что подобные сведения придётся сообщать кому-нибудь ещё. Конферансье ответил уклончиво:

— Они у меня ещё не совсем проверены. Сейчас ведь очень трудно что-нибудь узнать о войсках…

Штельмахер просто лгал, в действительности никаких сведений о советских войсках у него и не было. Но он пока не собирался признаваться в этом ни Блумфилду, ни Зандеру.

— Жаль! — недовольно поморщился Блумфилд. — Сейчас мы этим очень интересуемся. Насколько я знаю, вы обычно передавали сведения господину Зандеру, а он — американцам. Теперь эти данные хочу получать я.

«Ага, — подумал Штельмахер, — англичане не доверяют своим американским «друзьям» и решили завести собственную агентурную сеть!»

— Платить вы будете отдельно? — спросил он.

Ответ очень его обнадёжил. Да, платить будут хорошо.

Капитан перешёл к другим вопросам. Он долго расспрашивал о земельной реформе, о предполагаемых принципах обработки земли, о настроении жителей, о продовольственном положении, — его интересовало всё.

— Имейте в виду, — заявил он, казалось бы, вне всякой связи с темой разговора, — если к вам обратится за содействием кто-нибудь из членов новой социал-демократической партии от господина Шумахера, вы должны оказать такому человеку полное доверие и помощь.

Штельмахер знал, что после образования СЕПГ небольшая часть социал-демократов отделилась и организовала свою «партию» с центром в английской зоне. Эта, с позволения сказать, партия пользовалась поддержкой американцев и англичан, то есть фактически была у них на содержании. Это было ему хорошо известно. А теперь ещё выяснилось, что на каждого члена этой партии можно полагаться и в шпионаже. Во всяком случае, Штельмахер ке был огорчён таким уведомлением.

Затем капитан достал из шкафа две тетрадки. Одну он протянул Гильде, другую — Штельмахеру.

— Это новая пьеса, — сказал он. — Ставить её сейчас рановато, но время скоро придёт. Прочтите. Садитесь вот здесь, — он указал на стулья у стены, — а потом мы поговорим.

Штельмахер и Гильда углубились в чтение. Капитан уселся за стол и, казалось, забыл о гостях. Почти целый час в кабинете царила тишина.

Штельмахер жадно читал рукопись. Капитан Блумфилд недаром приказал им ознакомиться с этой пьесой. Она прекрасно иллюстрировала истинную политику Америки и Англии. Короче говоря, это была одна из тех антисоветских пьес, каких впоследствии появилось немало в западных зонах. Но сейчас пьеска показалась Штельмахеру настоящим откровением.

— Прочитали? — спросил Блумфилд, отрываясь от газеты. — Понравилось?

— Чудесно! — в один голос откликнулись Гильда и Штельмахер.

— Так вот, — продолжал капитан, — эта пьеса предназначена не для вас. Когда-нибудь она, конечно, увидит рампу. Но мы не торопимся. Играть главную роль должна будет известная актриса. Мы подумываем об Эдит Гартман. Вам поручается заинтересовать её, рассказать об условиях, которые здесь для неё могут быть созданы, и привезти её сюда, в английский сектор. Вот вам главное задание на ближайшее время.

— Я думаю, это будет очень трудно осуществить, — осмелился сказать Штельмахер.

— А я этого не думаю. Госпожу Гартман надо только заинтересовать. Убеждения у актёров не слишком-то устойчивы. Они их меняют часто и легко. Всё равно что роли: новая роль. — новые убеждения.

Капитан самодовольно рассмеялся — уж очень понравилась ему собственная острота. Гильда и Штельмахер даже не улыбнулись.

— Кажется, моё предложение вам не по душе?

— Что вы, что вы! — торопливо ответил Штельмахер. — Мы попытаемся.

— Вы дадите мне знать, как только Эдит Г артман согласится приехать в Берлин. Мы широко осветим в газетах её возвращение на столичную сцену. А скажите, кстати: сообщение в «Теглихе рундшау» о советской пьесе с её участием — это что, просто пропаганда?

Штельмахер не знал, как ответить. Правда могла рассердить начальство, а за ложь он мог поплатиться.

— Это сообщение ещё не проверено, — туманно ответил он.

— Хорошо, — сказал Блумфилд. — Желаю вам успеха. Главное, держите связь со мной и больше ни с кем. Понятно?

— Понятно, — ответил Штельмахер. — Но каждая работа требует денег, прежде всего денег.

— Деньги будут, — ответил капитан, подкрепляя свои слова широким жестом. — Об этом можете не беспокоиться.

Но именно это и тревожило Штельмахера. Он прекрасно знал старую английскую манеру много обещать и ничего не платить. К тому же Англия сейчас бедна, как церковная крыса, сама занимает у Америки… Пожалуй, надо договориться поточнее.

— Мы сейчас так израсходовались, — жалобно начал Штельмахер. — Мы бы хотели знать, какими суммами можно…

— Это праздный разговор, — заявил капитан. — Я буду платить вам сдельно.

— Должен сказать, что американцы…

— Можете не говорить!

Капитан возмутился. Чёрт знает что происходит! Американцы действительно успели развратить немцев своими деньгами.

Гильда сохраняла красноречивый нейтралитет, но Штельмахер не сдавался. Капитану пришлось уступить, и он нехотя выписал чек на весьма скромную сумму.

Приём на этом закончился. Штельмахер думал, что капитан его отпустит, а Гильду задержит, но англичанин рассудил иначе. За молчаливое сочувствие этому долговязому во время разговора о деньгах фрейлейн Фукс должна понести кару. Не придётся ей пользоваться расположением капитана Блумфилда. Пусть отправляется к себе в Дорнау, это будет хорошим наказанием за непокорность.

Гильда не очень-то скорбела об этом. На прощанье она лукаво и многозначительно спросила у капитана адрес знакомого офицера из американской разведки. Цель вопроса была очевидна, и адреса капитан не дал.

— Ничего, как-нибудь разыщу, — заметила Гильда, выходя из комнаты.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Комендант города предупредил, что предстоит взрыв корпусов патронного завода, расположенного неподалёку от Дорнау. Взрывная волна могла повредить стёкла.

Лео Бастерт заметил кресты на окнах соседнего дома и немедленно кликнул экономку. Ведь такие же полоски появились на стёклах в начале войны. От этого воспоминания у него чаще забилось сердце. Ах, если бы в самом деле!..

— Будут взрывать патронный завод, — спокойно объяснила старуха.

Раздосадованный Бастерт молча зашагал по комнате.

— Завтра, в двенадцать часов, — проявляя полную осведомлённость, добавила экономка. — С утра и у нас заклею.

Бастерт отпустил её.

Ночью он спал плохо и встал раньше обычного. Болела голова, под глазами появились тёмные мешки.

— Сегодня взорвут завод… — Он прислушался к своим словам и сам поразился трагичности интонации.

Бастерт надел пальто и вышел в небольшой, тщательно возделанный садик. Патронный завод отсюда не был виден, он лежал где-то за домами и фруктовыми деревьями. Бастерт долго ходил по дорожке. Время приближалось к двенадцати.

И вдруг в том направлении, где находился патронный завод, в небо поднялась огромная гора. Она росла, становилась всё выше, а потом начала опадать, превращаясь в отдельные глыбы, окутанные пылью.

Тяжёлое дыхание взрыва пронеслось над притихшими домами, резко колыхнуло деревья, ударило в зазвеневшие стёкла окон.

Бастерт вернулся домой, машинально разделся в передней, прошёл в кабинет и лёг ничком на широкий диван.

Казалось, стоит только закрыть глаза — и снова увидишь, как падают, рассыпаясь в воздухе, обломки бетона, брошенные в небо страшной силой взрыва.

Бастерт застонал, потом неожиданно приподнялся и сел.

— Гибнет сила Германии…

Эти слова вырвались непроизвольно, из самой глубины его души. Все сконцентрировалось в них: и дикая ненависть к советским людям, и тщетность надежды на возрождение фашистской Германии. Как он мечтал увидеть её опять сильной, вооружённой, диктующей свою волю другим странам! Теперь нечего даже и думать об этом. Никогда уже не пойдут на восток немецкие солдаты…

Нечем было дышать. Он снял галстук, расстегнул воротничок. Легче не стало.

Конечно, ему следует покинуть Дорнау. Тут оставаться нельзя. Придётся уехать на запад: там-то уж не взрывают заводов, там он, Бастерт, с его опытом, репутацией ещё может пригодиться. Надо ехать!

Бастерт поднялся, подошёл к шкафу, достал чемодан, осторожно вытер с него пыль, но потом поставил на место. Нет, так просто уехать он не может. Надо сделать что-то такое, чтобы в Дорнау долго помнили Лео Бастерта. Ярость, накопившаяся в нём за эти месяцы, требовала выхода.

Он снова задумался. Особенно острую ненависть вызывал в нём Бертольд Грингель. Пожалуй, именно из-за этого токаря и произошли все его несчастья.

Да, с Грингелем надо расправиться. Пусть не думают его рабочие, что они могут так вот, совершенно безнаказанно, занимать директорские места. Бастерт уедет из Дорнау, уедет навсегда, но на прощанье крепко хлопнет дверью.

Он выдвинул ящик письменного стола и долго рылся там, пока не нашёл то, что искал. Это был тяжёлый кастет с четырьмя круглыми дырками для пальцев, Бастерт надел его на руку, сжал кулак и оглядел острые шипы. Теперь рука казалась бронированной. Последний раз он надевал этот кастет ещё в студенческие времена. Драться ему, правда, никогда не приходилось. Молодой Лео Бастерт завёл кастет, как и другие студенты, больше для шику.

Он представил себе, как острые шипы с размаху рас секают висок Грингеля, и поморщился. Вот уж действительно не по нём это занятие. Он положил кастет в карман и брезгливо вытер одеколоном руку.

Неужели придётся самому?..

Несколько минут он стоял, уставившись в одну точку. Потом прошёл на кухню и приказал старухе экономке позвать господина Брилле.

Старуха, ни о чём не спрашивая, вышла из квартиры. Через полчаса мастер Адам Брилле явился. Невысокий, сутулый — видимо, очень сильный человек, с тусклыми, узко посаженными глазами выжидающе смотрел на бывшего директора. Он вовсе не был удивлён этим неожиданным вызовом.

Бастерт подумал, что, конечно, этот Брилле — человек жестокий и лучше кого-либо другого справится с таким поручением.

— Бертольда Грингеля необходимо убрать, — говорил Бастерт. — Что из того, что вы выводите из строя станки, — надо вывести из строя человека, который столь самонадеянно руководит сейчас всем заводом! Надо, чтобы рабочие боялись занимать такие посты. Убрать Грингеля я поручаю вам.

Брилле покачал головой:

— Я на это не пойду, господин Бастерт. Слишком опасное дело. Теперь уже создана новая полиция, и, должен вам сказать, там подобраны дельные ребята. Они моментально до всего докопаются, как бы осторожно я ни действовал. Да и в комендатуре тоже не дремлют. Нет, это сейчас дело неподходящее. Я даже думаю, что и со станками надо прекратить… Уж очень рабочие теперь ко всему присматриваются.

И мастер, стараясь не раздражать бывшего директора, в осторожных выражениях сообщил ему о недавнем собрании. Лицо Бастерта потемнело от гнева. Именно теперь он окончательно убедился в том, что нового директора надо убрать, убрать во что бы то ни стало!

— Я приказываю вам убить Грингеля! — тихо сказал он.

— Нет, господин Бастерт, — любезно ответил Брилле. — Я на это не пойду.

— Хорошо! Тогда я сегодня же кое-что сообщу о вас коменданту.

— Это мне не страшно. Допустим, меня арестуют. А я сразу скажу, что вы хотели убить Грингеля и всё прочее. Посмотрим, где тогда вы очутитесь. Нет смысла ссориться. Счастливо оставаться, господин Бастерт.

И Брилле медленно вышел из комнаты. Дверь закрылась тихо-тихо, будто подплыла к косяку.

Бастерт выругался. Всё поведение Брилле говорило о том, что мастер боится, что рабочие стали теперь мощной силой и что такое положение сложилось не только на «Мерседесе», но и по всей советской зоне оккупации. Что же это делается на белом свете! Неужели ему, Лео Бастерту, остаётся признать своё полное поражение, покориться судьбе и уехать на запад?

Нет, так нельзя! Перед отъездом он всё-таки рассчитается с проклятым Грингелем, как ни противно ему самому браться за это дело. Уж теперь, видно, другого ничего не придумаешь…

А хорошо бы взорвать завод, комендатуру, весь город! Да и самому погибнуть… Нет! Это позорная мысль. Он должен жить! Ещё всё изменится. Надо только запастись терпением. Он хочет жить, но пока там, в его кабинете, сидит этот Грингель, у него не будет ни минуты покоя.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Наступила весна, тёплая, дружная, солнечная. Потянулись на север большие стаи гусей, ожили окрестные леса, с холмов побежали ручьи. Крестьяне Гротдорфа принялись за работу, кто как мог. Почти все они пахали на коровах, да и сами зачастую впрягались в плуг. У большинства не было тягла. Зато впервые в жизни обрабатывали они собственную землю и, уж конечно, не жалели сил.

Лешнер и Марта почти не знали отдыха. Теперь они жили в одном из домиков, где прежде помещались зандеровские служащие. Никогда раньше Эрих даже мечтать не мог ни о чём подобном.

Вечером, вернувшись домой, он засыпал как убитый, чтобы рано утром снова отправиться в поле. Он работал до седьмого пота и с тоской вспоминал тракторы господина Зандера.

Тракторы… Один из них, поломанный, до сих пор стоял на господском дворе под навесом. Перед тем как убежать, господин управляющий старательно изуродовал машину. Другую в общей суматохе присвоил богатейший в деревне кулак Якоб Брумбах. Конечно, у него трактора сейчас не получить, а о ремонте поломанного и думать не приходится: денег ни у кого нет, да и ремонтировать некому.

Тяжело было Лешнеру видеть, как бьются люди на своих делянках, а ещё тяжелее — смотреть на красную морду Брумбаха, наблюдать, как тот выезжает в поле на своих сытых лошадях.

Макс Дальгов приехал в Гротдорф, когда Лешнер уже засеял почти весь свой участок. Эрих очень обрадовался приезду Дальгова и стал рассказывать ему о жизни в деревне.

— А где тракторы? — первым делом спросил Дальгов.

Выслушав Лешнера, Макс пошёл к Брумбаху. Тот, приветливо улыбаясь, показал почти разрушенную машину. Он в любую минуту готов отдать эту развалину, если только она ещё на что-нибудь годится.

— Так вот, — сказал Дальгов, — во избежание неприятностей верните её поскорее на бывший помещичий двор.

Когда они с Лешнером обошли все поля и вернулись в усадьбу, второй трактор уже оказался на месте. Брумбах привёз машину и поставил её под навес, не скрывая усмешки: чем только люди собираются работать!

Дальгов созвал беднейших крестьян, из тех, что недавно получили наделы, и сказал им:

— Вот что, друзья. Так вы из беды не выберетесь. Надо придумать что-нибудь другое. Мой вам совет: организуйте у себя комитет крестьянской взаимопомощи. Этот комитет будет владеть всем инвентарём бывшего помещика. Сев вы проведёте, это я вижу, но дальше хозяйствовать без машин не сможете. Тракторы необходимо отремонтировать. Вы доставите их в Дорнау, а там уж мы всё устроим. Рассчитайте также, какое количество удобрений вам понадобится, иначе тут у вас ничего не уродится.

Дальгов учил крестьян хозяйствовать с таким знанием дела, будто сам он всю жизнь трудился на этой неплодородной, красноватой земле. Крестьяне слушали и удивлялись: откуда этот высокий красивый человек так хорошо знает их нужды?

— Раздел помещичьих владений — это не конец, а только начало демократических преобразований, — про-таясь, говорил Дальгов. — Реформу надо закрепить. Вот выберете комитет крестьянской взаимопомощи, и пусть председатель приедет ко мне, мы вместе подумаем, как помочь вам.

На следующий день бургомистр общины Гротдорфа Иоганн Зибель созвал народ. Собрание продолжалось недолго: слишком горячая была пора. Эрих Лешнер внёс предложение образовать комитет крестьянской взаимопомощи. За создание комитета голосовали все, даже Брумбах.

Начались выборы. Первой кандидатурой кто-то выставил Брумбаха, вторым шёл Лешнер.

— Брумбах хорошо знает хозяйство, — говорили в толпе, — он-то уж сумеет руководить комитетом!

— Этот ваш Брумбах о себе в первую очередь позаботится! — возражали другие. — Нужен такой, чтобы сам из бедняков был.

Голосовали открыто, поднятием рук. Лешнер получил большинство голосов: его единодушно поддержали все те, кто некогда просиживал долгие осенние вечера в сторожке лесника.

Брумбаха тоже избрали, но председателем всё же стал Лешнер. Казалось, это вполне удовлетворило старого Брумбаха. Во всяком случае, он не преминул поздравить Лешнера с избранием. Кроме них, выбрали ещё Вальтера Шильда.

Первым делом Лешнер составил опись машин, обнаруженных в помещичьих усадьбах. Если бы все они были исправны, сев удалось бы закончить очень быстро. Но пока рассчитывать на машины не приходилось.

Брумбах предложил просто продать этот хлам, а на вырученные деньги купить две-три пары лошадей. В первый момент Лешнеру предложение понравилось, но потом он понял, что так хозяйничать нельзя. Конечно, отремонтировать машины сложнее, чем продать, но зато в случае успеха комитет будет располагать тракторами и настоящим инвентарём.

Брумбах и с этим согласился. Вообще он менял свои суждения очень быстро. Вальтер Шильд с первого же дня отнёсся к его деятельности недоверчиво. С богатеем следует вести себя осторожно. Такие люди способны на любую каверзу.

Лешнер решил повидаться с Дальговом и Михаэлисом, чтобы выяснить, на какую помощь можно рассчитывать в юроде. Ясным апрельским утром он появился в здании городской организации СЕПГ.

— Ну, как ваш комитет? — спросил Дальгов.

— Комитет уже действует! — бодро ответил Лешнер.

— Кою выбрали?

— Вальтера Шильда, Брумбаха и меня.

— Брумбаха?

— Да, именно его.

— Хорош общественник! — рассмеялся Дальгов. — Что же он у вас там делает?

— Работает, — неохотно ответил Лешнер, неожиданно почувствовав стыд за односельчан, которые выбрали в комитет кулака.

— Ну, ну, пусть работает, — снова усмехнулся Макс. — Только вы хорошенько за ним присматривайте. Помощь должны получить в первую очередь бедняки. Комитет создан не для таких, как Брумбах. Тащите сюда оба ваших трактора, а также все сломанные машины. Здесь вам их отремонтируют. Работа будет производиться в кредит. Ландрату уже отпущены специальные ассигнования. А вы подумайте сейчас о том, как бы побольше засеять. Если в этом году удастся собрать хороший урожай, всем вам будет значительно легче. Больше производить — лучше жить — такой у нас сейчас лозунг. А осенью получите удобрений вдоволь.

Лешнер зашёл ещё в магистрат, поговорил с Михаэлисом, потом вернулся домой и рассказал в комитете о своих городских беседах. Брумбах страшно заволновался.

— Не дам я ремонтировать в городе машины! — закричал он. — Они там реквизируют их и отправят в Советский Союз вместо репараций. Я-то знаю, русские подобных машин и не видели!

— Что же ты предлагаешь? — спросил Шильд.

— Отремонтировать самим или продать.

— Тракторы мы сами не отремонтируем. Их надо отправить на завод.

Шильд старался скрыть своё волнение. А что, если этот Брумбах окажется прав? Ведь тогда за отданные машины придётся перед всем народом отвечать.

— Глупости! — прекратил их спор Лешнер, — Я беру это на свою ответственность.

— Да? — закричал Брумбах. — А чем ты ответишь, когда машины пропадут? Ты что, никак уже разбогател?

— Таким богатым, как ты, я ещё не стал, — ответил

Лешнер. — Но бояться смешно. Оккупационные власти не меньше нас заинтересованы в том, чтобы в зоне было больше хлеба, чтобы люди жили лучше.

— Трогательное единение! — иронизировал Брумбах.

— Послушай, — возразил Лешнер. — Если тебе не нравится майор из комендатуры, можешь свои мысли держать при себе. А только не будь тут русских, никогда бы мне не сеять на своём участке. Ты за свою землицу боишься, потому и говоришь так.

— Да нет, ты меня неправильно понял. Я только одного хочу: чтобы всей общине было лучше, — сразу же сдался Брумбах.

— Знаю я твои заботы, — не унимался Лешнер. — Позаботился волк о ягнятах!

— Бессмысленный разговор! — возмутился Брумбах. — Можете везти эти тракторы куда хотите! Я считал своим долгом вас предупредить, а там поступайте как знаете.

Оба разбитых трактора отправили в город. Михаэлис приказал доставить их на пустырь у ремонтного завода «Мерседес».

Лешнер так и сделал.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Первое мая в комендатуре Дорнау отпраздновали торжественно. Утром состоялись спортивные соревнования. После торжественного обеда бойцы направились в зал смотреть новый фильм. А полковник Чайка пошёл к Соколовым, где его давно уже ждали.

У Соколовых собрались все офицеры. Настоящий грузинский «Енисели» поднял настроение. За столом ни на минуту не прекращался весёлый разговор.

На вечер в городском театре был назначен концерт прибывшего в Дорнау ансамбля песни и пляски Советской Армии, и потому часам к шести гости стали расходиться.

В столовой остались только полковник Чайка, майор Савченко, лейтенант Дробот и хозяин. Сегодня впервые офицеры надели парадную форму. На груди у них сияли ордена. Сидя у невысокого круглого столика, они курили и вспоминали утреннюю демонстрацию.

Неожиданно Чайка вынул из кармана и показал офицерам небольшую фотографию. Маленькая ясноглазая девочка серьёзно и в то же время чуть-чуть лукаво смотрела на большую куклу.

— Вот какая дочка у меня появилась! — сказал полковник, думая о письме Марии и не видя ничего, кроме больших ясных детских глаз.

Наступило недолгое, чуть неловкое молчание.

— Да, — продолжал Чайка. — Жаль, не дома мы празднуем Первое мая.

В словах его прозвучала затаённая печаль. Каждому было понятно желание полковника очутиться сейчас дома, в кругу семьи.

— Сегодня Кривонос предлагал устроить праздничный салют, — рассмеялся Соколов.

Они снова помолчали. Затем заговорил Дробот:

— Удивительная всё-таки штука — жизнь!.. Ведь подумать только, что всего год назад в этот день мы ещё дрались за Берлин. Помните, какие все были усталые, пропылённые, злые! Бригада готовилась тогда к последнему удару, и каждый жил только одной мыслью — добить врага. Прошёл год. И вот я сижу с помощником командира бригады по технической части и инструктором политотдела. Одеты мы в парадную форму и готовимся идти… Тьфу ты чёрт! Год тому назад сказать такое!.. Сидим мы в немецком городе Дорнау и готовимся идти на концерт в городской театр. Да, если вспомнишь, что они, хозяева этого театра, в сорок первом напали на нас…

— Вот это уж напоминает Валины разговорчики, — отметил Чайка.

— Очень медленно меняются немцы, товарищ полковник.

— Это правда, но немцы немцам — рознь, и вы это прекрасно знаете. Сегодня у нас на концерте будут представители демократических организаций. Они ненавидели Гитлера и понимают, что освобождение от фашизма им принесли именно мы. Мы вселили в них надежду на процветание их родины. И немецкому трудовому народу близка и понятна наша политика. Мы пришли в гитлеровскую Германию с боями, а уйдём из демократической Германии как друзья…

Все задумались над последними словами полковника, но сам Чайка неожиданно спохватился:

— Кстати. Соколов, как поживает ваша знаменитая актриса?

— Эдит Гартман?

— Да.

— Скоро вы её увидите на сцене.

— А вы не знаете, её что-нибудь связывало с эсэсовцем Зандером?

— Зандер был офицером гестапо, наблюдавшим за Эдит Гартман после того, как её выслали из Берлина в Дорнау. Как я понимаю, это люди глубоко чуждые друг другу.

— Вы знаете, — вмешался в разговор Савченко, — тут действительно очень трудно выявить враждебный элемент. Ведь что получается: сколько крестьян было запугано всякими страшными записками, а мы до сих пор так никого из авторов анонимок и не разыскали. Правда, этими угрозами всё дело и ограничилось.

— Неизвестно, ограничилось ли, — заметил полковник, вспоминая об авариях на «Мерседесе».

— Зацепиться бы хоть за одну ниточку, — говорил Савченко, — тогда мы бы весь клубок распутали. Осторожно действуют, чёрт их подери!

— Так вы говорите, что Эдит Гартман уже начала работать в театре? — поинтересовался полковник.

— Да, начала. Макс Дальгов и Любовь Павловна стали в труппе чуть ли не главными консультантами.

— Подождите, — предупредил Дробот, — эта Гартман ещё вам наделает хлопот!

— За театр отвечаю я! — резко возразил Соколов — он не любил, когда кто-нибудь вмешивался в его дела.

— Вот и хорошо…

Полковник обвёл всех офицеров взглядом и рассмеялся:

— Налейте-ка, Соколов. На сегодня деловые разговоры запрещаю!

В столовую вошла Люба. Она взяла на себя хлопоты, связанные с сегодняшним концертом, и потому казалась сейчас очень озабоченной.

— Замучил меня сегодня Зигфрид Горн, — пожаловалась она. — Весь город стремится попасть на концерт.

— Что ж, желание вполне понятное, — сказал Чайка. — Впервые в Дорнау выступают советские артисты. Мы вам, Любовь Павловна, когда-нибудь сюда Центральный театр Советской Армии выпишем. Так вот, друзья, — продолжал полковник, — я предлагаю выпить по последней рюмке за наших жён. Ваше здоровье, Любовь Павловна!

— Спасибо, — чокнулась с ним Люба.

— Вот и всё, — сказал Чайка. — Хорошо как! Словно в родной семье праздник провёл. Очень благодарен, Любушка!

Двери столовой широко открылись, и все увидели на пороге Валю, которая ради сегодняшнего концерта сменила обычную форму на яркое весеннее платье. Эффект превзошёл её собственные ожидания. В таком наряде она была очень хороша. Поняв это по выражению лиц, Валя даже зарделась от удовольствия.

— Отлично! — сказал Чайка. — Ну, Валюта, быть тебе сегодня моей дамой. Переводчик всегда должен находиться при командире. Так что ж, товарищи офицеры, пошли? Сейчас артисты приедут. Надо их встретить. Ещё раз благодарю, Любовь Павловна. Капитан за вами зайдёт. А за тобой, егоза, — обратился он к Вале, — я уж заходить не буду. Придёшь с Соколовыми.

Офицеры вышли, и некоторое время в комнате царило молчание. Потом Валя подошла к зеркалу, осмотрела себя со всех сторон и сказала:

— Очень красивое платье, но оно меня связывает, никак не привыкну.

— Привыкнешь, — успокоила её Люба.

Валя повернулась на каблуках, любуясь юбкой, напоминавшей сейчас большой яркий парашют.

— Слушай, Люба, а Эдит Гартман тоже там будет?

— Конечно.

— Вот она не похожа на остальных немцев. Ещё Макс Дальгов. Но о нём говорить нечего…

Договорить Валя не успела: послышался стук в дверь.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Герда Вагнер, кельнерша ресторана «Золотая корона», приложила немало усилий, чтобы выполнить поручение Зандера и проникнуть в дом капитана Соколова. Господин Зандер уже несколько раз запрашивал из Берлина об исполнении приказа, но фрау Линде не могла ответить ничего утешительного. Герда пробе вала, наняться к Соколову прислугой, но Люба в прислугах не нуждалась.

Узнав, что капитан заказал несколько корзин цветов к приезду ансамбля, фрау Линде договорилась с владельцем цветочного магазина, и Герду взяли туда рассыльной. Сейчас она появилась в квартире капитана Соколова с огромным букетом.

— Добрый вечер, — приветливо сказала Герда, обращаясь к Любе и посматривая на Валю. — Я из цветочного магазина. Корзины мы уже доставили в театр, а эти пионы хозяин велел мне доставить сюда.

Люба взяла в руки букет.

— Странно, — сказала она. — Капитан мне об этом ничего не говорил.

— Хозяин прислал счёт, — продолжала Герда. — Оставить его вам или передать господину капитану?

— Давайте сюда, — ответила Люба. — Я сейчас принесу деньги.

Она вышла, и вскоре её быстрые шаги послышались наверху. Несколько минут в столовой царила тишина. У Вали не было ни малейшего желания разговаривать с посыльной. Герда же, наоборот, очень внимательно присматривалась к Вале и наконец сказала:

— Сегодняшний концерт будет иметь большой успех, я в этом уверена.

Валя посмотрела на посыльную. Та всё ещё стояла у дверей.

— Садитесь, — предложила Валя.

— Спасибо, — ответила Герда, осторожно усаживаясь на кончик стула. — Фрау капитан такая милая, такая любезная. Все мужчины должны быть в неё влюблены.

— Возможно, — машинально ответила Валя.

— Господин капитан тоже такой любезный человек, — продолжала посыльная. — Все жители Дорнау говорят о нём с восторгом. Господин капитан так много сделал для нашего благополучия, мы все так высоко ценим его.

— Да, капитан Соколов — хороший человек, — согласилась Валя.

— Мнение наших горожан особенно утвердилось после того, как выяснилась его привязанность к фрау Гартман.

Кинув пробный камень, Герда внимательно посмотрела на Валю. Если камень попадёт в цель, разговор можно продолжать. Если же нет, Герда просто замолчит.

Сначала Валя не поняла посыльную, но многозначительность интонации заставила девушку насторожиться. Намёк Герды дошёл до её сознания, и Валя удивилась:

— Фрау Гартхман?..

— Конечно! Господин капитан так много для неё сделал. Фрау Гартман — очаровательная женщина, она большая актриса, все мужчины в неё просто влюблены.

— Я что-то не понимаю: о чём вы? — уже заинтересованно спросила Валя.

Герда почувствовала, что она может спокойно продолжать разговор.

— О, здесь и понимать нечего, — пожала она плечами. — Об этом знает весь город, и все очень одобряют выбор господина капитана. Разумеется, он причиняет горе своей очаровательной жене, но мужчинам это можно простить. Я не вижу тут ничего предосудительного.

— Вы хотите сказать, что капитан Соколов…

Герда разрешила себе едва заметно улыбнуться:

— Разумеется.

— И об этом говорят в городе?

— Конечно. Но вы, кажется, удивлены? Может быть, мне не следовало всего этого говорить? Тысяча извинений, но это так естественно. Очарование фрау Гартман способно растопить даже сибирский лёд.

— Неужели это может быть правдой? — спросила Валя не столько Герду, сколько самоё себя.

— Можете не сомневаться. Не случайно господин капитан так увлечён театром, — уже торжествовала свою победу Герда. — Бедная фрау капитан, я ей очень сочувствую, но таков уж удел всех женщин…

Герда не успела ничего больше сказать, потому что открылась дверь и вошла Люба.

— Вот, пожалуйста, возьмите деньги, — обратилась она к посыльной. — Какие красивые пионы!..

— Красивые… — не глядя, ответила Валя.

— Что это ты вдруг стала такая сердитая?

— Очень благодарна, фрау капитан, — сказала Герда, вставая. — Я передам хозяину, что вы остались довольны.

— Да, да, передайте, — подтвердила Люба. — Всего наилучшего.

— Очень благодарна, фрау капитан.

Герда направилась к двери. На пороге она остановилась, посмотрела на Валю, на её помрачневшее лицо и с удовлетворённым видом вышла.

Люба отошла от букета. Она села напротив Вали, минутку смотрела на неё молча и наконец спросила:

— Отчего это мы так надулись? Кто нас обидел?

Валя решилась. Пусть Люба знает всю правду, какой бы она горькой ни была.

— Люба, я хочу поговорить с тобой.

— Что такое случилось?

— Люба, ты очень любишь Сергея?

— Да, очень. Ты спрашиваешь так, будто сама собираешься объясниться ему в любви.

— А Сергей тебя любит?

— Любит.

— Ты в этом убеждена?

— Вполне. Почему тебя заинтересовали наши отношения?

— Так, ничего особенного.

В последнюю минуту Валя испугалась. А может быть, тут всё не так просто, как показалось ей на первый взгляд. Но раздумывать было уже поздно.

— Спросила ты не случайно, — сказала Люба. — Что же произошло?

— Ничего. Я только подумала…

— Что ты подумала?

— Ничего особенного.

— А всё-таки? Если уж начала, так договаривай.

В голосе Любы прозвучали тревожные нотки, и Валя

поняла, что договорить придётся.

— Я тебе сейчас всё расскажу. Я тебе открою глаза.

— Я и так не слепа.

— Нет, ты слепа и глуха. Ты, наверно, не знаешь даже, о чём говорит весь город.

— Действительно не знаю.

— Весь город говорит, будто Сергей влюблён в эту самую Эдит Гартман.

Безграничное удивление отразилось на лице Любы.

— Валюшка, родная моя, выпей воды и успокойся, — сказала она. — Ты меня удивляешь, Валя. Подхватила какую-то сплетню, настаиваешь на ней, да ещё сердишься, когда я не верю. Я слишком хорошо знаю Сергея…

— Уж очень ты доверчива.

Люба задумалась. Её занимало уже не Валино подозрение, а нечто более значительное и важное.

— Погоди, погоди, — медленно сказала она. — Тут и вправду, кажется, есть над чем поразмыслить.

Несколько минут Люба молчала, обдумывая своё предположение. Лицо её стало серьёзным, почти суровым.

— Валя, от кого ты слышала эту сплетню? — нетерпеливо спросила она вдруг.

— Какая разница, от кого?

— Разница большая.

— Никакой!

— Говори сейчас же, кто тебе это сказал? — рассердилась Люба.

— Ага, оказывается, ты ревнива! Знала бы, так никогда не начала такого разговора! Можешь сама всё проверить.

— Ты пойми, Валя, это не мне нужно. Всё может оказаться серьёзнее, чем ты полагаешь.

— Личные дела всегда кажутся нам очень важными.

Люба не выдержала. Она приблизилась к Вале, заглянула ей в глаза, положила ей руки на плечи и крепко встряхнула девушку.

— Ты сейчас же мне всё расскажешь!

— Скажу, скажу, — быстро согласилась Валя. — Только отпусти меня.

Она отошла подальше и быстро проговорила:

— Об этом толкует весь город, даже посыльная — и та проливала тут слёзы жалости и сочувствия к тебе.

— Посыльная?

— Да, посыльная.

— А до неё тебе никто ничего об этом не говорил?

— Нет.

Люба неторопливо, как бы стараясь в чём-то убедиться, вернулась на прежнее место.

— Ничего-то ты в жизни не понимаешь, Валюта. Эта девушка, видно, для того и принесла сюда вместе с цветами сплетню, чтобы ты её подхватила.

Валя готова была возразить, но тут в комнату вошёл капитан Соколов.

— Какие красивые цветы! — сказал он, — Откуда это?

— А разве не ты их заказал?

— Нет. Я просил отослать цветы в театр. А вы что, никак поссорились? — удивился капитан, заметив, что Валя и Люба чем-то расстроены.

— Нет, это не ссора, Сергей. Просто здесь была посыльная из цветочного магазина. Так вот она шепнула Вале, будто ты влюблён в фрау Гартман.

— В фрау Гартман?! — изумлённо воскликнул Соколов.

— Именно так, — подтвердила Люба.

— Ну и ну!..

— Насколько я понимаю, кому-то очень хочется поссорить нас с Эдит Гартман. Кому-то очень мешает её работа в театре.

— Кто, ты говоришь, принёс сюда эту сенсацию? — переспросил Соколов.

— Посыльная из цветочного магазина, — быстро ответила Валя, пытаясь искупить свою вину.

— Так, так… — задумчиво сказал капитан. — А может, это и есть та ниточка, которую мы так долго ищем?

— Вот и мне пришла такая же мысль, — отозвалась Люба.

Валя почувствовала себя совсем уничтоженной.

— Люба, ты на меня не сердишься? — жалобно начала она. — Я действительно, наверно, дура…

Капитан подошёл к телефону, набрал номер и затем сказал в трубку:

— Товарищ Кривонос? Немедленно ко мне! Да, я дома… — Положив трубку, он обратился к Вале: — Ну, сплетница, не печалься так. Я сам во всём разберусь. Скоро начнётся концерт, а вы обе словно на похороны собрались. У нас сегодня будут хорошие артисты и хорошие зрители. Достойных людей увидите.

— Не хочу я терпеть всякие ядовитые сплетни! — раздражённо сказала Валя.

— Нечего сваливать на других свою ошибку. Ты лучше в следующий раз подумай как следует и не торопись с выводами.

— Вот всегда я так: погорячусь, а потом приходится каяться!..

— А ты не горячись… — Стук в дверь помешал Соколову закончить фразу. — Войдите, товарищ сержант!

Кривонос в полной парадной форме шагнул в комнату.

— По вашему приказанию сержант Кривонос явился! — чётко произнёс он.

Соколов подошёл к нему:

— Товарищ сержант, есть у меня для вас особое задание.

— Я всю жизнь выполняю особые задания, — гордо заявил Кривонос.

Капитан скрыл улыбку.

— Так вот что, завтра утром, не подымая шума и не возбуждая ни в ком подозрений, пригласите ко мне посыльную из цветочного магазина на Кверштрассе, ту самую. которая сегодня приносила сюда цветы.

— Перепутала что-нибудь? — высказал догадку Кривонос.

— Нет, тут дело посерьёзнее. Но только без шума, товарищ сержант. Об этом никто не должен знать. Я хочу с ней поговорить.

— Понятно, товарищ капитан. Будет исполнено в наилучшем виде. Разрешите идти?

— Да, идите.

Когда Кривонос закрыл за собой дверь, Соколов обратился к Вале:

— Хоть ты и ошиблась и заподозрила меня бог знает в чём, но, кажется, мы действительно зацепились за ниточку.

— Конечно! — уверенно сказала Валя, однако, взглянув на подругу, снова смутилась.

Капитан посмотрел на часы:

— Ну, пора идти.

Они вышли на улицу и с наслаждением вдохнули в себя свежесть весеннего вечера и запах молодых листьев. Только что прошёл тёплый дождь. Мокрый асфальт блестел. Люба шла, опираясь на руку мужа, и думала о том, как хорошо иметь вот здесь, рядом, такого надёжного и верного друга…

ГЛАВА СОРОКОВАЯ

В этот вечер фрау Ранке, как обычно, занималась штопкой. Неяркая лампа освещала лишь сморщенные старческие руки да порванный, много раз штопанный чулок, надетый на деревянный гриб.

Мысли фрау Ранке были так же медлительны, как и движения руки. Она с сокрушением рассматривала чулок. В следующий раз починить его уже не удастся. Придётся просто выбросить. А сейчас так трудно что-либо купить!

Фрау Ранке подумала об успехах дочери. С тех пор как Эдит начала работать в театре, их положение улучшилось. Правда, ещё неизвестно, что выйдет из этой затеи и не повредит ли она в будущем карьере Эдит. Но зато сейчас жизнь стала более сносной.

Сегодня Эдит отправилась на концерт в городской театр. Как она отвыкла от общества, сколько было волнений, пока она одевалась!..

Над городом прозвучал бой часов. В этот тёплый весенний вечер был отчётливо слышен каждый удар. Звуки долго вибрировали в застывшей тишине. Потом кто-то отпер входную дверь. Фрау Ранке не торопясь откусила нитку, пригладила штопку и отложила работу в сторону. Очевидно, дочь уже вернулась.

Эдит легко вошла в комнату. В длинном вечернем платье, оживлённая, всё ещё под впечатлением шумного общества, она показалась фрау Ранке внезапно помолодевшей.

Эдит опустилась в кресло и сказала:

— Если бы ты знала, мама, как это было красиво!

— Рада за тебя, Эдит, — сухо ответила Криста, не разделяя возбуждения дочери.

— Как чудесно они поют и танцуют! Столько бодрости и веселья!

— В Голливуде, надо полагать, всего этого будет значительно больше.

— Да, конечно… — Эдит запнулась, будто ей напомнили о чём-то неприятном. — Ты права, мама, но я не знаю, буду ли я там чувствовать себя так хорошо и свободно. Понимаешь, за весь вечер никто ни единым намёком не напомнил о том, что мы — побеждённые немцы, что мы виноваты перед человечеством, и не только я, но и все мы ощущали себя полноценными, равными, нужными людьми. И это — самое радостное ощущение на свете.

Фрау Ранке недовольно поджала губы. Восторженность дочери никак не передавалась ей.

— А знаешь ли ты, Эдит, что сейчас говорят в городе? — подчёркивая каждое слово, спросила старуха.

— Ну, уж наверно, ничего хорошего.

— Да, очень мало хорошего, но именно о тебе.

— Обо мне? — искренне удивилась Эдит. — Кого же я могу интересовать в Дорнау?

— Тобой интересуются настоящие немцы.

— Настоящие немцы? Кто же они, эти люди, мама?

Разговор неожиданно приобрёл серьёзный характер, и Эдит вопросительно взглянула на мать.

— Это те, кто думает о будущем нашей несчастной страны.

— И что же они? — Эдит не отрывала глаз от матери.

— Они говорят, что Эдит Гартман подлаживается к русским, что она изменила Германии.

— Но всё-таки кто же это говорит?

Криста Ранке не решалась ответить. Пожалуй, не стоит сейчас называть имена этих людей. Она уклонилась:

— Многие говорят…

— Но скажи мне: кто?

— Да твои же товарищи, артисты, наши знакомые.

Эдит откинулась на спинку кресла.

— Довольно, мама. Всё это я уже слышала не раз. Значит, убеги я завтра в Голливуд, это не будет считаться изменой Германии? Да и какой Германии, мама?

— Она у нас одна, Эдит.

— Нет, мама, вот тут-то ты и ошибаешься. Была Германия Гитлера, а будет настоящая Германия — с властью народа, немецкого народа. Вот и скажи: какой же из них я изменила?

Фрау Ранке вконец рассердилась. Нет, напрасно Эдит пошла в этот театр! Там на неё дурно влияют. И, не зная, как ответить на вопрос дочери, она сказала:

— Ты, Эдит, стала чересчур умной. Женщине это может повредить.

Но Эдит уже не могла остановиться.

— Ничего, пусть вредит, — ответила она. — Сколько лет я ждала того момента, когда можно будет вернуться на сцену, когда театр станет любим народом! И сейчас это время пришло. И я вижу впереди новую Германию!

— Да, конечно, Германию под властью сеповцев, — иронизировала старая Криста.

— Нет, просто демократическую Германию. Слово «немец» люди произносили во воем мире с проклятиями, а оно должно приобрести новое звучание и новый смысл.

Наступила продолжительная пауза.

«С дочерью всё равно сейчас не договоришься, — решила старуха. — Эдит так возбуждена, что не может хладнокровно обсудить своё положение. Но ничего, я своего добьюсь».

А Эдит сразу забыла слова матери. Перед её глазами снова возникла ярко освещённая сцена, сверкание клинков в огневой, стремительной пляске…

— Я пойду переоденусь, мама, — отрываясь от своих мыслей и вставая с кресла, сказала она.

Старуха промолчала. По её мнению, дочь вела себя недостаточно почтительно. Следовало проявить в отношении к ней некоторую суровость. Но Эдит не обратила внимания на эту демонстрацию и ушла к себе.

Фрау Ранке недовольно скривила губы и стала рассматривать заштопанный чулок. Затем опустила гриб на колени и задумалась. Она сидела в неподвижности до тех пор, пока кто-то не позвонил. Фрау Ранке пошла открыть и вернулась в сопровождении Штельмахера и Гильды.

Последние дни апреля Штельмахер целиком затратил на то, чтобы всеми правдами и неправдами получить пригласительный билет на концерт. Ни в каких списках он, естественно, не значился, и Штельмахеру пришлось немало похлопотать, прежде чем Зигфрид Горн достал ему желанное приглашение. Билет был на два лица, и, конечно, лучшей дамы, чем Гильда Фукс, конферансье не мог и придумать.

Хлопоты не пропали даром, Штельмахер гордо восседал в ложе, а теперь зашёл к Эдит поделиться впечатлениями. Правда, его привели к актрисе и деловые соображения.

— Добрый вечер, фрау Ранке! Мы прямо из театра, — гордо заявил Штельмахер.

— Добрый вечер! Где Эдит? — спросила Гильда.

— Переодевается, — ответила старуха. — Сейчас выйдет. А что, и вправду было так интересно?

— Исключительно! — восторгался Штельмахер. — Я долго добивался приглашения. И, кажется, кое-кто даже удивился, увидев меня там. Но мне это безразлично. Наверно, фрау Гартман тоже осталась довольна? — спросил он в заключение.

— Да, Эдит очень понравилось.

— Ещё бы! — неожиданно резко проговорила Гильда.

Штельмахер сразу отметил её недовольный тон:

— Что с вами, фрейлейн Гильда? Мне казалось, что вам было не скучно. Вы устали?

— Нет, Штельмахер, хуже.

— Что случилось?

— Да нет, ничего. Просто я сейчас вспомнила… Понимаете, получила письмо от дяди, из Гамбурга. Извещает меня о разделе нашего имения, будто я сама об этом не знаю. Рекомендует мне, как своей наследнице, что-нибудь придумать для сохранения земли. Хорошо ему так рассуждать, сидя там, в Гамбурге, под крылышком англичан!

— Ну, Гильда, — насмешливо протянула Криста Ранке, — нищей вы ещё не стали. У вас кое-что найдётся и в западных зонах.

— Кончится всё это тем, — сказала Гильда, — что я просто сбегу туда и перестану думать об этом наследстве.

Штельмахер сделал рукой успокоительный жест:

— Всё равно мы с вами рано или поздно окажемся у американцев. Либо мы поедем к ним, либо они…

— Что они? — вскинулась Гильда.

— …либо они придут сюда. Собственно говоря, вся надежда на это. — И Штельмахер встал навстречу появившейся Эдит.

— Добрый вечер, господа! — сказала она. — Извините, я немного устала.

— Да, я тоже устал, — сказал Штельмахер, решив приступить к делу немедленно. — Но мне нужно с вами поговорить.

— Это понятно, Штельмахер, иначе вы бы не пришли.

— Вы несправедливы ко мне, но не будем спорить. Меня уполномочили сделать вам выгодное предложение.

— Мне?

Штельмахер посмотрел на Эдит и решил пустить в ход свой самый сильный козырь, чтобы сразу ошеломить актрису и не дать ей опомниться:

— Специально для вас написана пьеса.

Расчёт конферансье оказался верным. Такое сообщение действительно могло заинтересовать Эдит Гартман.

— Для меня? — недоверчиво спросила она.

— Да, специально для вас, — торжествовал Штельмахер.

— Очень любопытно!

— Вы даже не представляете себе, насколько это интересно! Пьеса сногсшибательная, обещает неслыханный успех. Она должна пойти в театрах английского сектора Берлина. Слава снова осенит ваше имя, фрау Гартман. А слава — это деньги.

— Удивительно, что в Берлине вдруг вспомнили обо мне. Да ещё в английском секторе! Кто хочет на этом заработать, Штельмахер?

— Странный вопрос! Все хотят…

— Какая же это пьеса?

— Конечно, о русских. Задумана чудесно. В последнем действии вам выжигают в комендатуре глаза и отправляют в эту… в Сибирь. Это будет настоящая сенсация!.. Минимум двести аншлагов! Надо показать всему миру горестную судьбу немецкого народа в советской зоне оккупации.

У Эдит вдруг перехватило дыхание.

— Но это же подлая ложь! — воскликнула она.

— А вы хотите, — уже не маскировался Штельмахер, — чтобы англичане показывали на сцене, как здесь раздают крестьянам землю? За это ни в английском, ни в американском секторе никто и пфеннига не даст. Англичане и американцы собираются показать зверства русских. Вот куда они метят! А тут можно будет даже объявить, что исполнительница главной роли, известная актриса Эдит Г артман, сама едва-едва вырвалась из большевистских лап. В газетах заголовки на всю полосу! Живой свидетель! Безусловное доказательство! Так как же, фрау Гартман? Согласны?

— Это напоминает пьесы, в которых мне предлагал играть доктор Геббельс, — с отвращением произнесла Эдит. — Значит, всё сначала? И опять призыв к войне?

— А нас не спрашивают, фрау Гартман. Мы не имеем права голоса.

— Неправда! Имеем! И за войну я свой голос не отдам!

— Как быстро сагитировали вас русские!

Последние слова окончательно возмутили Эдит, Штельмахер позволил себе слишком много. Актриса поднялась с кресла, сделала шаг к конферансье и сказала:

— Боюсь, Штельмахер, что мы с вами разговариваем в последний раз.

— Вы донесёте на меня в комендатуру?

— Нет, отныне я просто не знакома с вами.

— О, это пустяки! — успокоился Штельмахер, раздумывая над тем, когда он сможет снова обратиться к актрисе со своим предложением. — Мы ещё помиримся.

Неизвестно, чем закончился бы этот разговор, во всяком случае Эдит уже готова была указать Штельмахеру на дверь, но тут ещё раз прозвонил звонок, и фрау Ранке впустила Эриха Лешнера. Он стоял на пороге с небольшим пакетиком в руке, удивлённо оглядывая незнакомое общество.

ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ

Эрих Лешнер приехал с товарищами в Дорнау рано утром. Прибыли они ещё до начала демонстрации, долго гуляли по городу, потом остановились на углу Дрезденерштрассе и долго смотрели на растянувшееся вдоль улицы многолюдное шествие. В конце концов они присоединились к какой-то колонне и прошли перед трибуной.

Когда настало время обедать, Эрих вместе с друзьями отправился в пивную, где было много крестьян из других сёл. Беседа становилась всё более оживлённой и затянулась до позднего вечера. Лешнеру хотелось узнать, как хозяйствуют на помещичьей земле соседи. Оказывается, и у них комитеты взаимопомощи столкнулись со многими трудностями. Оказывается, зажиточные крестьяне не только в Гротдорфе упираются, не желая засевать всю принадлежащую им землю. За разговором Лешнер и не заметил, как наступил вечер.

Было уже темно, когда он с товарищами вышел из пивной. Теперь нечего было рассчитывать на попутную машину. И только тут Эрих спохватился, что так и не успел зайти к Эдит и передать ей первомайский подарок, заботливо приготовленный Мартой. А Вальтер Шильд предложил наведаться к знакомому шофёру: он, наверно, подкинет их до деревни. Лешнер очень обрадовался такому предложению, попросил заехать за ним, дал адрес Эдит и быстро направился к сестре.

Войдя в комнату и увидев незнакомых людей, Эрих решил не затягивать своего позднего визита и быстро сказал:

— Здравствуйте, господа! Добрый вечер, Эдит! Добрый вечер, тётя Криста! Я вам привёз тут кое-что на праздник.

Он протянул фрау Ранке пакет и уже хотел уйти, но Эдит задержала его.

— Подожди, Эрих, — сказала она. — Садись, расскажи, как там у вас живут.

Лешнер, неуверенно поглядывая на гостей в вечерних костюмах, сначала немного смущался. Однако постепенно он увлёкся и потом уже не обращал внимания на Штельмахера и Гильду.

— Здорово у нас всё изменилось, — говорил Лешнер. — Мы совсем другими людьми стали. Теперь моя земля уже засеяна…

Лешнер не заметил, как Гильду передёрнуло, когда она услышала слова «моя земля».

— А как поживает Марта?

Эрих просиял:

— У нас будет маленький, Эдит, ты понимаешь! Раньше меня это только огорчило бы, а теперь…

— Чудесно! — воскликнула фрау Ранке. — Я обязательно приеду к тебе на крестины.

— Конечно, тётя, — снова смутился Эрих. — Но это будет ещё не так скоро.

Он смотрел на быстрые движения старухи, которая умело разворачивала заботливо увязанный пакетик.

— Что это, Эрих?

— Немного масла, тётя… А что ты сейчас делаешь, Эдит? Говорят, снова будешь играть в театре? Очень хорошо! Мы приедем на тебя посмотреть. Ты молодец!..

Криста развернула свёрток и поднесла кончик мизинца ко рту, чтобы отведать подарок.

— Чудесное масло! Давно уж мы такого не видели. Откуда оно у тебя, Эрих?

— Марта сама сбила. Чистые сливки! Я вам сейчас расскажу историю этого масла. Прошлой осенью поделили мы землю и принялись за скотину. Досталась мне тогда с виду совсем плохонькая коровёнка. Мы с Мартой даже малость погоревали. А потом, смотрим, раздаются у нашей коровы бока прямо на глазах. Отелилась она и молоко даёт вёдрами. Правда, хорошо? Вы только подумайте!.. Ну, кто мы такие с Мартой были? Ни кола ни двора. А теперь у нас и земля и корова есть… И вся жизнь впереди.

Тут уж Гильда не стерпела. Она и так слишком долго сдерживала ярость, переполнявшую всё её существо.

Сквозь сжатые зубы, боясь сорваться и закричать, она произнесла:

— Но ведь может появиться настоящий хозяин земли и коровы. Что вы тогда будете делать, господин Лешнер?

— А я вам скажу, что я буду делать, если такой хозяин попробует заявиться ко мне, — повернулся к ней Эрих. В самом тоне вопроса он почувствовал враждебность, и вдруг всё его смущение исчезло окончательно. — Если он только осмелится заявить о своих правах, я ему просто дам по шее. Землю я получил на законном основании, и принадлежит она теперь мне. И ещё скажу, чтобы этот ваш хозяин во избежание неприятностей не подходил к моему участку.

Гильда даже подалась назад: ей показалось, что Лешнер и вправду ей угрожает.

Штельмахер решил переменить тему разговора.

— А вы далеко живёте, господин Лешнер? — спросил он.

— Да нет, недалеко. В Гротдорфе, — слыхали, наверно?

Гильда только руками всплеснула:

— И вы поделили землю!..

— …штурмбанфюрера Зандера и помещика Фукса, — подхватил Лешнер. — Пусть только они попробуют появиться здесь! Теперь-то я знаю, как с ними разговаривать.

— Это возмутительно! — позабыв о всякой выдержке, закричала Гильда. Она уже не владела собой и не могла больше скрывать свою ненависть. Казалось, ещё миг — и она вцепится в Лешнера.

— Почему это вас так трогает? — удивился Эрих. — Вашу землю мы поделили, что ли?

— Убийцы, бандиты, варвары! — уже ничего не сознавая, кричала Гильда. — Как я вас всех ненавижу! Придёт время — и вы заплатите за каждый сантиметр этой земли, за каждую каплю молока от этих коров!..

Эрих встал, заложил руки за спину, немного наклонил голову и исподлобья посмотрел на Гильду:

— Ах, вот оно что! Так запомните, что эту землю у Эриха Лешнера и ещё у миллионов таких же, как он, можно отнять только вместе с их сердцем. Гитлер всё кричал, что я человек высшей расы, а я целый день копался в навозе, не разгибая спины работал на барина и потом ещё за его интересы пошёл под пули. Вот эта рука отдана за вас!.. И только теперь мы узнали, что такое жизнь. Я получил свой надел и действительно стал человеком, а не тупоголовым дурнем, которому приказывали завоевать весь мир. Вот теперь и скажите: можно ли отнять у меня эту землю, даже если советские войска уйдут отсюда?

— Да это же настоящий большевик, фанатик! — развёл руками Штельмахер.

— А, и вам тоже не нравятся мои речи! — не унимался Лешнер. — Да кто вы такие будете? Эдит, почему эти люди у тебя? Смотри, Эдит, они могут укусить! Я таких знаю…

— Над нами тут издеваются, фрау Ранке, — встал в позу оскорблённого достоинства Штельмахер.

Криста Ранке вспомнила, что она хозяйка, и напала на Лешнера:

— Эрих, немедленно проси прощения! Господин Штельмахер и фрейлейн Фукс — наши гости!..

— А… фрейлейн Фукс! — рассмеялся Лешнер. — Так бы сразу и сказали! Значит, это вашу землю я делил между вашими батраками. Приезжайте посмотреть, кто её сейчас пашет.

— Мы уходим отсюда, — гордо заявил Штельмахер. — Я надеюсь, фрау Ранке сделает нужные выводы и попросит у нас извинения письмом или через газеты, как это и принято у приличных людей. Идёмте, фрейлейн Фукс.

Эдит сделала нерешительное движение.

— Не бойся, Эдит, — сказал Лешнер. — Пусть себе идут на здоровье.

— Эрих, сейчас же проси извинения! — настаивала старуха.

— Чёрта с два!

— Не надо ругаться, Эрих, — сказала Эдит.

— Но уж извиняться я тоже не намерен.

— Это твоё дело.

— Мы уходим, фрау Ранке, — опять торжественно объявил Штельмахер. — До свидания, фрау Гартман. Постарайтесь в следующий раз не преподносить нам подобных сюрпризов. — И он двинулся вслед за Тильдой, стараясь всем своим видом показать полное равнодушие к существованию Эриха Лешнера.

Старуха вышла их проводить.

Некоторое время Лешнер молчал, затем снова вернулся к оставленной теме:

— Зачем эти господа вертятся около тебя, Эдит? Они способны затянуть в такое болото, из которого потом не выберешься.

— Ничего, Эрих, я сама хорошо вижу, где опасность. Они приходили уговорить меня играть в английской пьесе.

— Надеюсь, ты отказалась?

— Да.

— Правильно, Эдит!

В эту минуту вернулась фрау Ранке.

— Эрих, ты стал совершенным невежей! — раздражённо начала она. — Что сказала бы твоя покойная мать?

— Она сказала бы: «Браво, Эрих! Гони отсюда в шею всех этих фуксов и штельмахеров!»

— Ты неисправим! — ужаснулась старуха.

— А меня и не надо исправлять!

Громкий автомобильный сигнал послышался на улице, и Лешнер засуетился:

— За мной приехали. Это наши парни из деревни. Я тебе скажу, Эдит, нам совсем ещё не так хорошо, как может показаться. Весна выдалась трудная. Мы уже и комитет взаимопомощи организовали. А всё-таки трудно. Непривычная это для нас штука — по-новому жизнь строить.

— Да, Эрих, это трудно, — подумав о себе, согласилась Эдит.

На улице снова прозвучал автомобильный гудок.

— Ну, надо идти. До свиданья, тётя Криста! Скоро я вам ещё чего-нибудь привезу в подарок. До свидания, Эдит! Голову выше! Наша берёт!

Улыбнувшись на прощание, он быстро вышел. Фрау Ранке пошла закрыть за ним дверь. Эдит всё ещё сидела в своём кресле, когда мать вернулась с конвертом в руках.

— Посмотри, Эдит, — сказала она. — Нам письмо. Странно, когда же его принесли? Ведь я уже выходила, и в ящике было пусто.

Эдит спокойно взяла белый конверт, разорвала его, вынула листок бумаги и словно онемела.

— Что там? — заволновалась фрау Ранке.

— Не волнуйся, мама, это всё пустяки, — изменившимся голосом сказала Эдит.

Старуха вырвала бумагу из рук дочери.

«В день премьеры вы умрёте», — прочитала она и тут же вскрикнула тонко и пронзительно.

— Тише, мама! — пыталась успокоить её Эдит. — Ты заперла дверь?

Теперь опасность мерещилась им в каждом углу, в каждом шорохе.

— Я боюсь, мне страшно, Эдит! — прошептала фрау Ранке.

— Мне тоже страшно.

Криста Ранке медленно опустилась на колени:

— Эдит, родная моя, я старая женщина, пожалей меня! Умоляю тебя, пока ещё не поздно, откажись от этой проклятой пьесы! Пусть они сами играют, пусть кто угодно выходит на сцену, только не ты! Дочь моя, на коленях умоляю тебя: откажись!

— Мама, да встань же! — пыталась поднять старуху перепуганная Эдит.

Но фрау Ранке, не подымаясь, испуганным, застывшим взглядом уставилась в большое окно, где на стекле шевелилась едва заметная тень.

— Смотри, смотри, на окне, вон на окне, оно движется, оно убьёт нас!

— Да успокойся, мама! — Эдит наконец подняла её с пола. — Это тень от дерева. Успокойся, пожалуйста!

Но у неё у самой было тревожно на душе. Она неотрывно, настойчиво думала о том, каким образом в такую позднюю пору попал этот конверт в почтовый ящик. И вдруг ей пришло в голову, что именно Штельмахер и Гильда могли опустить его, выходя из квартиры.

А фрау Ранке всё ещё причитала:

— Откажись, Эдит, умоляю тебя, откажись!

— Нет, мама, — сказала Эдит, — даже если меня и правда собираются убить в день премьеры, отказываться уже поздно.

— А может быть, всё-таки не надо, Эдит? — всё ещё не теряла надежды старуха.

— Нет, мама, — нашла в себе силы улыбнуться Эдит, — за долгие годы я впервые почувствовала себя на сцене человеком и уже не могу не играть. Это сильнее страха, сильнее смерти, мама. Это — настоящее, большое искусство, и тут уже ничего не поделаешь.

Взгляд матери снова упал на зловещую записку, и ужас опять охватил всё её существо.

— Но как же это? Ты только подумай об угрозе!

— Эрих тоже получал такие бумажки. Но они не помешали ему разделить землю. Это писали люди, а не духи. Против людей я ещё могу бороться.

Упоминание о борьбе с неведомым врагом, конечно, не успокоило фрау Ранке.

— Эдит, прошу тебя, не надо! — молила она.

— Нет, надо, мама! Сейчас у Эриха, у меня, у всех нас один общий враг. Но мы теперь не одиноки.

Она подошла к телефону, дрожащими пальцами набрала номер комендатуры и, узнав голос капитана Соколова, сразу почувствовала себя уверенней.

— Господин капитан, мне нужно немедленно поговорить с вами, — взволнованно сказала она.

ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ

После общего собрания аварии на заводе «Мерседес» не прекратились. Сотни насторожённых глаз лишили злоумышленников возможности действовать с прежней, вызывающей дерзостью. Тем не менее почти каждый день из строя выходили станки и моторы. Завод напоминал тяжелобольного: неровное дыхание, прерывистый пульс. Долго так продолжаться не могло.

А тут у Бертольда Грингеля появились ещё новые заботы. Ему было приказано вне всякой очереди отремонтировать большую партию тракторов для комитетов крестьянской взаимопомощи. Задание чрезвычайно важное, от этих машин зависит уборка урожая, а значит, и продовольственное положение округа.

Грингель подумал, что для него и для всего завода это самый настоящий экзамен. Вместе с инженером Грилем он отправился на соседний пустырь, куда за последние дни успели стянуть немало поломанных тракторов. Это было печальное зрелище, настоящее кладбище искалеченных машин.

— Как же мы будем их ремонтировать? — спросил Грингель своего главного инженера.

Тот только покачал головой, осматривая тракторы.

— Очень трудно, — наконец сказал Гриль. — Но раз это необходимо для такого большого дела, мы постараемся сделать.

Грингель полагал, что именно инженер будет упираться больше всех. А Гриль как-то нерешительно, будто смущаясь, предложил, кроме того, после гудка собрать на несколько минут всех рабочих, чтобы разъяснить им важность предстоящего задания.

— Я читал, что в России поступают именно так, — сказал он, с доброй улыбкой посмотрев на директора.

Они покинули пустырь и направились в контору. В ту минуту, когда дверь проходной открылась перед ними, из цеха ремонта моторов послышался громкий крик.

Предчувствуя новую аварию, по всей вероятности даже с жертвами, Бертольд Грингель бросился вперёд. Он вбежал в цех, уже готовый увидеть поломанные механизмы и санитарные носилки, но ничего подобного не обнаружил.

Перед его глазами предстало хотя и странное, но вовсе не страшное зрелище. Посреди длинного прохода, как раз там, где раньше находился станок самого Грингеля, столпились рабочие. Они смотрели, как Дидермайер гаечным ключом лупил по спине Мюллера.

Мюллер кричал, изворачивался, пытался как-нибудь вырваться, но, очевидно, выскользнуть из рук Дидермай-ёра было не так-то легко. Одной рукой тот крепко держал Мюллера за ворот, а другой методично и неторопливо бил толстяка, что-то, приговаривая при этом.

Грингель бросился к Дидермайеру и прежде всего отнял у него ключ. Он не мог понять, как это степенный и выдержанный Дидермайер мог решиться на такой поступок — бить товарища!

Но Дидермайер и не собирался каяться. Наоборот, он посмотрел на Грингеля покрасневшими от ярости глазами, затем перевёл взгляд на Мюллера и снова замахнулся на него кулаком.

— Он хочет меня убить! — пронзительно кричал Мюллер.

— И стоило бы! — сплюнув в сторону, сказал Дидермайер. — Руки пачкать не хочется!

— Дидермайер, что здесь произошло? — воскликнул Грингель.

А Мюллер, воспользовавшись тем, что общее внимание переключилось на Дидермайера, сделал несколько шагов по направлению к выходу из цеха.

— Нет, так просто ты у меня не отделаешься! — закричал Дидермайер и снова схватил Мюллера за ворот. — Тебя надо сейчас же арестовать! Теперь-то я знаю, кто тут у нас вредит!

— Что ты знаешь? — спросил Грингель.

Дидермайер, убедившись, что Мюллер уже не убежит, заговорил более спокойно:

— Я его на месте преступления накрыл. Вышел я закусить в обеденный перерыв, да вернулся назад в цех: забыл соль в ящике. Смотрю, Мюллер что-то уж очень поспешно отошёл от моего станка. Ну, я ничего не сказал. Взял свою соль и пошёл. А через окошечко стал наблюдать. И вижу, как этот подлец подходит к моему станку и сыплет что-то из бумажки в коробку передач. Ну, ясно — наждак. Потом быстро отходит, а бумажку, в которой был наждак, засовывает в карман моего же пиджака. На всякий случай, значит, чтобы легче было на меня свалить. Мол, Дидермайер сам свой станок испортил. Ох, негодяй!

И Дидермайер снова в порыве ярости замахнулся на Мюллера.

— Он сам хотел свой станок повредить, а я увидел! — вдруг закричал Мюллер. — А когда я бросился к нему, он понял, что его накрыли, и принялся меня бить.

Мюллер выкрикивал свои оправдания громко, запальчиво.

Обоих рабочих отправили в комендатуру. Там в кармане у Мюллера обнаружили следы просыпавшегося наждака. Мюллеру пришлось рассказать всё. Имя директора Бастерта фигурировало в этом рассказе много раз. Полковник Чайка распорядился немедленно задержать Бастерта, но бывший директор, оказывается, уже исчез.

Через несколько часов Дидермайер вернулся в цех. В тот же день пришлось арестовать ещё одного мастера. В цехах просто гул стоял от толков и пересудов. Обстоятельства требовали созыва нового собрания. Каждому хотелось услышать правду о вредителях на заводе.

Когда все сошлись в столовой, лейтенант Дробот сообщил о следствии и назвал виновных.

Все слушали его с чувством огромного облегчения. В последние дни, когда аварии на заводе случались одна за другой, каждый честный рабочий чувствовал себя в чём-то виноватым, будто он лично чего-то недоглядел.

Сейчас это ощущение исчезло — и точно камень с души свалился.

Кто-то из задних рядов спросил, какое наказание понесут вредители.

Лейтенант коротко ответил:

— Они предстанут перед общественным судом.

Собрание загудело: правильно, теперь уж никто не рискнёт сыпать наждак в станки.

О событиях на «Мерседесе» много говорилось в комендатуре.

— Я всё же так и не понимаю, — признался как-то Соколов, — что могло толкнуть на преступление простого рабочего Мюллера. Ну, мастера — куда ни шло: это рабочая аристократия, они всегда плелись за хозяевами. Но чего добивался Мюллер?

— А Мюллера они просто-напросто купили, — ответил Чайка. — Немецкий рабочий класс несёт на себе груз тяжкого наследия — влияния социал-демократии. Той самой социал-демократии, которая подготовила приход Гитлера к власти. Той самой социал-демократии, которая развратила часть рабочих и порой заставляла их забывать об интересах своего класса. Кому-кому, а уж вам, капитан, следовало бы такие вещи помнить! Когда немцы узнают подлинную подоплёку истории второй мировой войны, они задумаются и над тем, какую роль играли социал-демократы в развязывании сил фашизма, узнают и то, кто начал войну. Вы думаете, Гитлер и фашизм расплатились сполна? В этом отношении Нюрнбергский процесс — хорошая школа. Он помогает постигнуть и военную и политическую методику — кого бы вы думали? — американцев и англичан. Как мог появиться в мире фашизм со всем тем, что за ним воспоследовало? Ведь это они допускали, финансировали, поощряли! А разве покровители — истинные покровители фашизма — не попытаются ещё раз использовать его мракобесие, чтобы бросить в новую бойню новое поколение? Вот почему наша задача вскрыть все корни, все первопричины этой всемирной трагедии, в которой социал-демократии отведена отнюдь не почётная роль.

ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ

О том, что арестовали Мюллера, Брилле успел сообщить Бастерту в обеденный перерыв. Он соблазнил маркой игравшего у завода мальчугана, вручил ему маленькую записку без подписи и посулил, что тот получит ещё одну марку, если запомнит адрес и доставит бумажку по назначению. Мальчик выполнил всё совершенно точно.

Бастерт прочёл письмо и понял, что ему надо немедленно бежать. Пока там, в комендатуре, разберутся с Мюллером, он, может быть, ещё успеет скрыться. Быстро пройдя в кабинет, Бастерт бросил в печь заранее отобранные бумаги, которые не стоило оставлять после себя, поджёг их, достал из сейфа документы, нащупал в кармане кастет, заглянул на кухню, чтобы сказать своей экономке, что он на несколько дней уезжает в Берлин, и, окинув прощальным взглядом квартиру, через сад вышел на улицу.

До вечера он решил укрыться у знакомых, а потом уже добираться до английского сектора Берлина.

Всё шло именно так, как хотелось Бастерту. Знакомые были не слишком удивлены его неожиданным посещением. Он долго беседовал с хозяином, старым налоговым чиновником, который ещё не устроился на работу, а потом, когда выяснилось, что гость не торопится, они сыграли даже несколько партий в скат.

Так Бастерт проводил время, пока на улице не стемнело. Когда в комнатах уже зажгли свет, он попрощался и вышел.

Но на протяжении всех этих долгих часов, пока он разговаривал, играл в карты и пил пиво, принесённое услужливой хозяйкой, его неотступно преследовала одна и та же мысль. Вернее, даже не мысль, а фамилия — Грингель.

Теперь Бастерт уже твёрдо знал, что он не может уехать из Дорнау, не расправившись с новым директором завода. Благоразумие подсказывало ему, что в городе нельзя задерживаться ни на один час, что Мюллер наверняка всё давно рассказал и его, Бастерта, уже ищут. Однако он ничего не мог сделать с собой и направится не к знакомому шофёру, у которого в гараже была спрятана его маленькая «ДКВ», а в противоположную сторону. Бастерт прекрасно понимал, что ему давно бы уже пора сидеть за рулём и при свете фар старательно выбирать дорогу, пробираясь глухими просёлками в сторону Берлина. Но вместо этого непреодолимая сила влекла его к дому Грингеля.

Наконец он достиг цели. В окнах было темно, и Бастерт пришёл к выводу, что хозяина ещё нет. Он отошёл в сторону и растворился во мраке безлунной ночи.

В тот вечер Бертольд Грингель поздно возвращался домой. После того как все разошлись, он ещё долго сидел один у себя в кабинете. День выдался беспокойный, зато теперь должен наступить перелом.

Однако Грингель не был уверен, что с вредительством совсем покончено. Поэтому, уходя, он обошёл все цехи, проверил сторожей, поговорил с дежурным пожарником.

Когда он попрощался со сторожем в проходной и вышел на улицу, уже стемнело. Грингель шёл не спеша, потихоньку насвистывая старую песенку, которую приходилось певать ещё в молодости, и думал о неожиданных переменах в своей жизни. Мог ли он когда-нибудь предполагать, что ему придётся руководить целым заводом и рабочие в цехах будут уважать его не только как товарища, но и как начальника! А ещё приятнее сознавать, что сейчас ты трудишься не ради прибылей фирмы «Мерседес». Это очень хорошее, гордое чувство, и для того, чтобы его в полной мере испытать, согласишься взять на себя любую ответственность.

Стало совсем темно, но Грингель шёл, почти не глядя под ноги: сколько раз проделывал он в своей жизни этот путь! Тёплый вечер, тишина, мерный шаг, далёкая музыка, доносящаяся из репродукторов, установленных около комендатуры, — всё успокаивающе действовало на Грингеля, настраивало его мысли на лирический лад. Он даже подумал, что теперь, пожалуй, стоило бы жениться. Он не чувствовал бы себя дома так одиноко.

Двое полицейских встретились ему. Они шли рядом по тротуару, заложив руки за спину. Грингель отметил про себя, что в городе поддерживается образцовый порядок.

И вдруг уже совсем близко от дома какая-то неясная тень метнулась на него из темноты. Ещё не понимая, в чём дело, но почему-то ощутив опасность, Грингель инстинктивно крикнул. Он лишь успел почувствовать за пах хорошего одеколона, и в ту же секунду страшный удар по голове сбил его с ног.

А Лео Бастерт, напуганный криком своей жертвы, изо всех сил бежал вдоль улицы, стараясь как можно скорее достигнуть гаража. Вся эта затея вдруг показалась ему невероятно глупой. Как мог он так рисковать?

Полицейские, привлечённые криком Грингеля, мгновенно оказались около его распростёртого тела. Один из них остался, чтобы помочь пострадавшему, другой погнался за преступником.

— Стой! — донеслось до Бастерта откуда-то издалека.

Он продолжал бежать, не чувствуя под собой земли,

но следующий оклик прозвучал почему-то значительно ближе. До Бастерта ещё раз донеслось это проклятое «стой!», потом что-то вдруг сильно ударило его в спину, а выстрела он уже не услышал. Со всего размаху рухнул он на тротуар, и его выхоленное, чисто выбритое лицо проехалось по асфальту. Когда полицейский подбежал, Бастерт был уже мёртв.

Через четверть часа Бертольда Грингеля привезли в больницу. Он ещё не пришёл в сознание, однако рана оказалась не очень опасной: кастет рассёк кожу над виском, но кость осталась цела.

— Если только нет сотрясения мозга, то через две недели он будет в полном порядке, — сказал врач, отвечая на вопрос капитана Соколова, немедленно приехавшего в больницу.

Но Грингелю пришлось пролежать целый месяц. Когда он окреп, рабочие с «Мерседеса» стали приходить в больницу целыми группами. В глазах товарищей новый директор превратился в настоящего героя.

Однажды к нему в палату, смущённо улыбаясь, вошёл его старый приятель Дидермайер. Сначала он рассказывал о событиях на заводе, кстати упомянул о том, что аварии совсем прекратились, а затем сказал:

— Ты знаешь, я, кажется, вступлю в Социалистическую единую партию.

При этом он внимательно посмотрел на товарища. Грингель улыбнулся. Он знал Дидермайера давно и привык считать его человеком честным, но далёким от политической жизни. Что же такое произошло?

Грингель стал осторожно расспрашивать приятеля.

— Да ничего особенного не произошло, — ответил Дидермайер. — Просто последние события у нас на «Мерседесе» натолкнули меня на такие мысли. Сам понимаешь, что теперь рабочему человеку нельзя стоять в стороне от политической борьбы, — закончил Дидермайер и перевёл разговор на пустяки: он вспомнил, что доктор запретил утомлять Грингеля серьёзными беседами.

В комендатуре тоже отметили неожиданно возросшую популярность Грингеля.

— Ему после больницы будет куда легче работать, — говорил полковник. — Конечно, очень жаль, что его ранили, но этим покушением Бастерт разоблачил себя до конца. Теперь уж рабочие пойдут за Грингелем — даже те, которые подозрительно относились к его назначению.

Соколов согласился.

Известия о событиях на «Мерседесе» широко распространились по округе. Вскоре на завод стали заглядывать крестьяне. В обеденный перерыв они приходили в цехи, знакомились с рабочими, интересовались дошедшими до них слухами о вредительстве. Главными героями этих бесед были Грингель и Дидермайер. О том, как был убит Бастерт и пойман на месте преступления толстый Мюллер, сообщалось чуть ли не в обязательном порядке каждому гостю. А Дидермайер собрал в скляночку остатки наждака, который Мюллер не успел высыпать в коробку скоростей, и всем эту скляночку показывал.

Крестьяне внимательно слушали Дидермайера и покачивали головами — трудное это дело строить новую жизнь.

Однажды появился на заводе и Лешнер. Он хотел справиться о своих машинах. Эрих долго рассматривал график работ и, удостоверившись, что его заказ скоро будет выполнен, поехал обратно.

ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЁРТАЯ

Лешнер вместе с Брумбахом и Шильдом обходил господские гаражи. Они выбирали помещение для механической мастерской и кузницы. Ещё с утра Лешнер отправил в Дорнау, на «Мерседес», тракториста Пауля Цвейга, который прежде тоже работал у Зандера.

Сейчас Пауль Цвейг возвращался в родной Гротдорф уже не на господском, а на общественном тракторе. По обе стороны шоссе стояли созревшие хлеба. Но как ни ликовало сердце Пауля, истосковавшегося по любимой машине, а он всё же обратил внимание на то, что многие участки так и остались незасеянными и сейчас там паслись крупные пятнистые коровы. Почти все эти поля принадлежали самым зажиточным крестьянам. Цвейг задумался над этой непонятной штукой, но решить, в чём тут дело, не успел: из деревни навстречу ему уже спешили люди.

Лешнер подошёл первым и приказал Паулю остановиться. Потом он уселся с ним рядом и торжественно въехал в деревню. Эрих прислушивался к работе мотора, поднимал капот и рассматривал трактор с таким видом, будто был настоящим знатоком машин. Наконец он осведомился у Пауля о качестве ремонта. Цвейг пожаловался, что не всё сделано так, как ему хотелось бы, но в общем ничего, машина будет работать.

Вокруг них собралась толпа. Люди с трудом могли поверить в подобное перевоплощение трактора. Давно ли он валялся здесь, на господском дворе с поломанным мотором, а сейчас снова забилось его стальное сердце!

— Скоро прибудет и второй, — сообщил Лешнер. — Теперь-то уж мы управимся с уборкой.

— Благо убирать почти нечего, — иронически заметил Вальтер Шильд.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Брумбах. — Урожай в этом году хороший.

— Урожай-то хороший, — сказал Шильд, — а соберём пустяки. Ведь в общине засеяно меньше довоенного.

— А тебя не касается, засеял я свою землю или нет! — неожиданно закричал Брумбах. — Земля моя, что хочу, то и делаю. Хочу — сею, хочу — под паром оставляю, а захочу — в футбол на ней буду играть! Я хозяин!

— А я тебе ничего об этом и не говорил, — пожал плечами Шильд. — Ты сам начал кричать. Делай со своей землёй что хочешь и не дери глотку попусту. Мне уже надоело тебя слушать.

Этот короткий разговор запомнился Лешнеру. Шильд, по существу, выразил его мысли. Действительно, что происходит? Те, кто получил наделы по реформе, засеяли всю землю, а те, у кого и раньше земли хватало, засеяли по нескольку гектаров и на том успокоились. У того же Брумбаха по крайней мере три четверти земли осталось под паром!

Брумбах догадался, о чём думает Лешнер. Он подошёл к машине, посмотрел на радиатор с надписью «Бульдог» и, издевательски усмехаясь, сказал:

— Вот теперь, когда у нас трактор завёлся, и мне можно побольше сеять.

Лешнера взорвало. Что же это? Выходит, машины ремонтировали для Брумбаха? Выходит, комитет взаимопомощи будет работать на него? Нет, этому не бывать!

— Тракторы сначала обработают поля у тех, кто впервые засеял свою землю, — стараясь не горячиться, сказал Лешнер.

— Ах, вот как! — удивился Брумбах. — Значит, наш господин председатель комитета хорошо позаботился о себе? Я так и думал.

— Моё поле будет убрано последним, — едва сдерживая гнев, заявил Лешнер.

— Посмотрим, посмотрим, — покачал головой Брумбах. — А я всё-таки думаю, что трактор будет работать на тех, кто сможет его оплатить.

Да, вот это была проблема! Надо где-то доставать средства на горючее, на оплату трактористов… Ведь у крестьян денег нет. Чего доброго, и вправду тракторами завладеют такие, как Брумбах. В связи с этим возникало ещё множество других, казалось, неразрешимых проблем. Эрих решил сходить в город и посоветоваться с кем-нибудь из партийных руководителей района, лучше всего с Максом Дальговом, если удастся.

Он приказал запереть трактор в гараж, где машина и раньше стояла у помещика, а сам тут же направился в Дорнау. Неторопливо, как человек, уполномоченный решать нешуточные дела, Лешнер шагал по шоссе. Оценивающим, взыскательным взглядом он окидывал созревшие хлеба, уже готовые к жатве, и с досадой посма-гривал на большие пустыри, резко выделявшиеся своей заброшенностью. Пожалуй, эти-то пустыри особенно привлекали внимание Лешнера. А может быть, Брумбах и прав: это ведь его земля, и никто не имеет права ему указывать, сколько сеять — больше или меньше. А может — быть, он хочет дать земле отдых, чтобы она потом лучше родила?

Нет, тут что-то не так. Ведь сейчас кругом такая нужда в хлебе, и Брумбах мог бы немало заработать, если бы засеял все свои поля. Тем более что инвентарь и тяг-ло у него есть. Лешнер ничего не понимал. Здесь таилось какое-то противоречие. Или просто обман…

Так он дошёл до своего поля, остановился и несколько минут смотрел, как ходят под ветром колосья яровой пшеницы. Осенью он не успел запахать под озимые. Но уж в этом году обязательно управится. Теперь вообще будет легче. Что ни говори, а два трактора — большая помощь.

Дальше снова пошли поля Брумбаха. Они как будто нарочно тянулись вдоль шоссе, поражая прохожих зарослями бурьяна и обилием ярких полевых цветов.

В воздухе стоял пчелиный гуд, и летнее раздолье было насыщено запахами спелых трав. Но вся эта красота не вызвала восторга у Лешнера. Он видел перед собой только неиспользованную землю, и в сердце у него нарастало возмущение.

Потом потянулись поля уже другой, соседней общины. И здесь Эрих увидел широкие полосы бурьяна. Значит, не только у них, в Гротдорфе, богатеи в этом году обленились!..

Макс Дальгов приветливо встретил Лешнера. Оказывается, Дальгову уже было известно, что многие поля остались незасеянными, но, в отличие от Лешнера, он отчётливо понимал, что это не что иное, как организованный кулацкий саботаж.

— А причина тут очень простая, — объяснял Дальгов. — Ваши брумбахи рассчитывают довести всю округу до голода. Они надеются вызвать возмущение в городе и доказать тем самым, что земельная реформа привела к краху. Но только это им не удастся. Если будет нужно, ландраты просто отберут всю незасеянную землю и прирежут её тем, кто получил небольшие наделы. Конечно, это крайняя мера, но найдутся и другие способы воздействия. Во всяком случае, так продолжаться не может, — ведь от урожая в большой мере зависит благополучие рабочих и всего населения страны.

— Это мы понимаем, — задумчиво протянул Лешнер.

— А что говорят в деревне об обязательных поставках? — спросил Дальгов.

— Что же тут говорить? Мы люди аккуратные и поставки выполним.

— Вы не поняли меня, — перебил его Макс. — Я интересуюсь другим. К примеру, у вас одна корова, и с вас причитается определённее количество молока. У Брумба-ха, скажем, тоже одна, и он вносит столько же. Но земли у него в пятнадцать раз больше, и он мог бы держать пятнадцать коров. А не хочет! Точно так же он не хочет засевать всю землю. Вот и посудите: не должен ли Брумбах вносить молока значительно больше, чем вы?

— А если у него и в самом деле одна корова?

— Поймите, — продолжал Дальгов, — в нашей зоне бедняк и кулак не могут быть поставлены в равные условия. Кулак обязан сдавать больше продуктов: у него хватит и земли, и корма, и выпаса на целое стадо. Мы ещё подумаем, как это сделать. Но торопиться тут нельзя. Пусть всё утрясётся, войдёт в норму. Вы меня поняли?

Да, теперь Лешнер понял. Есть же на свете такие опытные и спокойные люди, как Макс Дальгов!

На прощание Макс пообещал добиться кредита для крестьян, чтобы они могли оплатить работу тракторов.

— А Брумбаху, хоть он у вас и член комитета, машину дадите в последнюю очередь, — посоветовал он.

Возвращаясь домой, Лешнер уже по-иному смотрел на пустующие участки.

«Погодите, погодите, — говорил он про себя, — сколько бы ни хитрили, а придётся вам засеять свою землю целиком, до последнего гектара».

ГЛАВА СОРОК ПЯТАЯ

А жить всё-таки было очень трудно. Немало времени проводила Гертруда Ренике за изучением продовольственных карточек, высчитывая на клочке бумаги, какие продукты она сможет сегодня получить. По расчётам всё выходило как будто бы благополучно — скромно, но сносно. А когда Гертруда отправлялась с маленькой корзиночкой за покупками, она каждый раз убеждалась в том, что заранее ничего нельзя предусмотреть.

Хлеб она получала, правда, без всяких недоразумений, но в других магазинах все её предположения рушились мгновенно. То по одному талону выдавали и мясо и маргарин, то не выдавали вовсе ни того, ни другого, то говорили, что задерживает склад, то вообще откладывали продажу на неопределённый срок. Словом, предугадать эти неожиданности не мог бы и самый хитроумный человек. В результате к концу месяца выяснялось, что

Гер груда сумела получить далеко не все продукты, которые причитались ей и мужу по норме.

— Плохо ты меня кормишь! — шутливо, но с ноткой раздражения в голосе говорил Альфред Ренике.

Первое время Гертруда ещё пыталась оправдываться, но теперь она в таких случаях просто молчала. Да и что тут можно поделать? Ведь хозяева магазинов всегда любезно объясняют: «Так приказал магистрат» или: «Так приказала комендатура». И магистрат и комендатура в представлении простой женщины были совершенно недосягаемыми инстанциями.

Месяц шёл за месяцем. Гертруда аккуратно складывала в шкатулку все талоны, которые так и не сумела использовать. Как-то в свободную минуту она решила подсчитать, сколько обедов можно было бы приготовить из этих неполученных продуктов. Вышло так много, что Гертруда даже расплакалась от обиды.

Она говорила об этом с соседками и в ответ слышала такие же жалобы. Правда, жена одного крепильщика пыталась её утешить.

— У нас ещё хорошо, — заявила она. — А вот к нам на днях из Ганновера свояк приезжал, так он рассказывал, что в английской зоне вообще на карточку дают не больше половины обозначенного.

Это сообщение не утешило Гер груду. Какое ей дело до того, сколько получают в западных зонах, если ей надо кормить Альфреда здесь, в Дорнау!

А Ренике ворчал всё чаще.

— Я в забое работаю, — говорил он. — Мне сипа нужна.

— Магистрат так распорядился, — повторяла Гертруда ответы продавцов, после чего муж обычно умолкал.

Неизвестно, как долго продолжались бы мучения Г ер-труды, если бы у магазина, принадлежавшего Фридриху Линде, не появился однажды высокий человек в светлом плаще. Он постоял некоторое время у входа, послушал, о чём говорят женщины, потом занял очередь, а когда дело дошло до него, оказалось, что он забыл карточки. Женщины посмеялись. Человек в плаще сконфуженно стал в сторонке и почему-то не уходил. Больше того: он провёл около магазина почти целый час.

В конце концов он остановил Гертруду Ренике, как раз в эту минуту выходившую из магазина, и, назвавшись Максом Дальговом, попросил уделить ему несколько минут. Они присели в скверике на скамейке.

Макс Дальгов быстро располагал к себе людей. Недаром товарищи часто приходили к нему просто для того, чтобы излить душу. Порой это бывали очень сдержанные, даже скрытные люди. Но Гертруда Ренике не была ни сдержанной, ни скрытной. Она сразу почувствовала искреннее участие в словах этого высокого человека в светлом плаще и высказала ему всё своё недовольство.

То, что Макс слышал в очереди, сейчас для него окончательно прояснилось. Тут же, на скамейке, Гертруда разложила перед ним свои карточки с неиспользованными талонами за прошлый месяц. Она привела точные подсчёты, объяснила, сколько пропало обедов и ужинов, рассказала о том, как попрекает её муж, хотя она — видит бог — старается ему во всём угодить.

Короче говоря, перед Максом открылась картина очень тонко организованного воровства, проводимого в больших масштабах. По мере того как он слушал Гертруду, красивое лицо его становилось всё более суровым. Гертруда даже испугалась, увидав за его опущенными ресницами огонёк неподдельной ярости. Смущённая, она поспешила окончить свой рассказ.

— Я попрошу вас дать мне эти карточки с неиспользованными талонами, — сказал Дальгов.

— Вы надеетесь по ним что-нибудь получить?

— Нет, это, пожалуй, и мне не удастся. Но я вам их скоро верну. Здесь ведь указан ваш адрес.

Гертруда колебалась. Просьба удивила её. Конечно, но старым талонам всё равно ничего не получишь, но в таком случае зачем они понадобились этому симпатичному человеку?

— А кто вы такой? Я что-то сразу не расслышала.

— Я председатель городского комитета СЕПГ.-И он повторил своё имя.

— Зачем же вам талоны? Возьмите их у своей жены. Или, может, вы, как начальство, получаете по карточкам, все?

— Боюсь, что в том-то и беда. Кое-кому выдают всю норму, а у других норовят отнять самое необходимое. Обкрадывают рабочего да ещё на магистрат и на комендатуру сваливают. А ведь лавочникам отпускают продукты полностью на всех.

Гертруда прониклась доверием к своему собеседнику, но всё-таки попросила у него листок бумаги и на всякий случай, прежде чем отдать карточки, переписала оставшиеся на них талоны.

Макс поблагодарил её и распрощался. Гертруда тоже встала со скамейки и, испытывая беспокойство, смешанное с удивлением и даже восторгом, пошла домой.

А Макс Дальгов прямо из шахтёрского посёлка направился в магистрат. Он влетел в кабинет бургомистра столь стремительно, что Михаэлис попросил сидевшего у него сотрудника зайти через полчаса и испуганно уставился на Макса.

— Ты знаешь, что мы с тобой преступники, Лекс? — начал Дальгов.

— Нет, не знаю, — недоуменно ответил Михаэлис.

— Скажи, пожалуйста, Матильда исправно получает продукты в магазинах?

— Конечно.

— Ну да, жену бургомистра никто не осмелится обмануть! А тебе известно, как обкрадывают лавочники рабочих? Ничего-то ты не знаешь, Лекс! И я сам об этом лишь смутно догадывался, пока сегодня, не постоял в очереди у магазина Фридриха Линде. И понял, что наши торговцы, ссылаясь на распоряжения магистрата и комендатуры, беззастенчиво грабят население. Понимаешь?

— Не может быть, — недоверчиво сказал Лекс. — Ведь это солидная торговая фирма.

— Так вот, твои солидные фирмы крадут продукты, словно на них никакой управы нет. А это наша вина. Тут мы с тобой проглядели, и если бы не полковник Чайка, кто знает, сколько бы ещё продолжались подобные безобразия. Ведь это он меня надоумил проверить, как осуществляется снабжение рабочих. «А то, говорит, хвалитесь, что у вас всё в порядке…» Словом, надо принять решительные меры.

Михаэлис вызвал начальника полиции. Тот не заставил себя ждать. По его тону, по выправке, даже по тому, как ладно теперь сидел на нём мундир, было видно, что он привыкает к своей беспокойной должности.

— Тут и я виноват, — сокрушённо признался начальник полиции. — Говорили мне что-то об этом, но прямых улик не было, всё основывалось на подозрениях.

Они потратили целый день на то, чтобы вскрыть умело разработанную систему обжуливания. Судя по всему, здесь существовал сговор и лавочники орудовали достаточно дружно, уже не думая о конкуренции.

Через неделю, когда начальник полиции представил Михаэлису исчерпывающие результаты расследования, они встретились вновь. Выяснилось, что в некоторых магазинах торговали без всякого обмана, но иные торговцы в своей беззастенчивости превзошли даже папашу Линде.

— Теперь следует проинформировать комендатуру, — сказал Макс Дальгов.

— Ох, и стыдно мне туда идти! — говорил Лекс Михаэлис, уже поднимаясь со стула и берясь за шляпу, — Такое чувство, будто я не бургомистр, а доверчивое дитя.

— Ничего, всем нам хорошая наука, — буркнул в ответ Дальгов.

По их смущённым, хмурым лицам полковник сразу понял, что пришли они с неприятными вестями.

— Слушаю вас, товарищи, — сказал он, пожимая им руки и глядя на огромную папку, которую Михаэлис держал под мышкой.

Папка легла на стол, и полковник прочёл на первой странице: «Дело о хищениях в системе рабочего снабжения города Дорнау».

«Уже оформить успели», — подумал полковник, но ничего не сказал, только вопросительно взглянул на Дальгова.

— Вы были правы, — сказал Макс. — Сейчас бургомистр доложит.

Лекс Михаэлис рассказал всю историю. Он говорил и медленно перелистывал страницы дела, по очереди вынимая их из папки.

Иногда полковник просил передать ему ту или иную страницу, минуту задерживался взглядом на аккуратных строчках и что-то записывал себе в блокнот.

— Вот наше заключение, — сказал начальник полиции, когда Лекс Михаэлис кончил свой доклад, и протянул полковнику бумагу.

Полковник прочёл проект приказа об аресте нескольких торговцев и спекулянтов и о предании их суду. Некоторое время в кабинете царило молчание. Внимательно, не спеша изучал полковник Чайка поданный ему список. Фрау Линде стояла в нём на первом месте. Немного дальше виднелась фамилия Штельмахера: он помогал ей сбывать краденые продукты. Имя старика Линде тоже значилось в списке.

— Сегодня же, — сказал наконец комендант, — не упоминая о раскрытых хищениях, предупредите всех владельцев магазинов о том, что в рабочем снабжении города замечены серьёзные неполадки. Сделайте им строгое внушение, но этим и ограничьтесь. Они испугаются и на ближайшее время красть перестанут. А там будет видно!

— Но ведь налицо явное преступление! — воскликнул начальник полиции. — Их надо арестовать, судить!..

— Да, конечно, надо, — согласился полковник. — И вам это предстоит сделать. Но не сейчас, а несколько позже. — И, заметив недоумение на лицах присутствующих, добавил: — Видите ли, если мы их сейчас арестуем, то отсечём лишь часть довольно большой организации. А у нас есть сведения, что эти люди занимаются не только воровством и спекуляцией, но и кое-чем посерьёзнее. Мы хотим накрыть всю компанию сразу, обезвредив не только исполнителей, но и вдохновителей, которые сейчас находятся не в Дорнау. Так что придётся немного подождать.

Он встал из-за стола и прошёлся по кабинету.

— А ещё я хотел вам по-дружески сказать, — продолжал Чайка, — что настоящими руководителями вы станете только в том случае, если каждый день, каждый час будете думать о том, как живёт рабочий, как живёт простой человек в нашем городе. Иначе ничего у вас не получится.

— Мы можем вас только поблагодарить за урок, — невесело произнёс Михаэлис.

Полковник улыбнулся:

— Зачем же такие трагические лица? Важнейшее качество руководителя — не допускать ошибок, а уж коль они сделаны — разобраться в них и исправить. До свидания, товарищи!

Через несколько дней Гертруда Ренике получила обратно свои талоны за прошлый месяц. Казалось бы, за это время в городе ничего не случилось, но, будто по мановению волшебной палочки, в магазинах стали выдавать все продукты, обозначенные на карточках.

— Вот видишь, — говорил Альфред Ренике, наклоняясь над тарелкой, — я же говорил тебе, что всё устроится. Ты, наверно, раньше просто ленилась постоять в очереди.

ГЛАВА СОРОК ШЕСТАЯ

По всем землям и провинциям советской зоны оккупации уже дымили заводские трубы. Каждый день в газетах появлялись сообщения о пуске новых заводов, фабрик, шахт. Но большинство этих предприятий формально всё ещё принадлежало крупным концернам, истинными хозяевами которых были нацистские заправилы.

Вот почему ландтаги в согласии с оккупационными властями постановили провести специальный референдум для решения судьбы крупных промышленных предприятий.

Немцам предоставлялось право ответить на вопрос, следует ли передать в народное владение собственность военных преступников. Заводы, принадлежащие лицам, которые не запятнали себя участием в злодеяниях нацистов, оставались неприкосновенными.

Референдум должен был решить судьбу таких предприятий города Дорнау, как «Сода-верке», авторемонтный завод «Мерседес», шахта «Утренняя заря» и некоторых других. Все совершеннолетние мужчины и женщины призывались принять участие в тайном голосовании. Всему населению предлагали свободно выразить свою волю. На каждом бюллетене были обозначены всего лишь два слова: «Да» и «Нет» — это и были ответы на вопрос, передавать или не передавать заводы в собственность немецкого народа.

К референдуму готовились все. Газеты, выходившие по английским и американским лицензиям в западных зонах оккупации и в западных секторах Берлина, подняли страшный вой. Они стремились запугать население, пытались даже объявить будущий референдум незаконным, наконец просто призывали немцев ответить на вопрос отрицательно.

А под шумок те же самые англичане и американцы поспешно вывозили из Рурской области заводы, которые вовсе не имели военного значения, но в будущем угрожали стать их конкурентами. Если такие предприятия вывезти почему-либо не удавалось, то они по дешёвке скупали контрольные пакеты акций, подчиняя таким образом крупнейшие немецкие фирмы своему контролю.

Вся Германия была взбудоражена. О предстоящем референдуме говорили везде. Ни на минуту не умолкало радио. Повсюду возникали митинги. Ничто не должно было помешать населению свободно изъявить свою волю. Советским военнослужащим в день референдума полковник Чайка даже запретил заходить в помещения, где проводилось голосование. За порядком на участках следили сами немцы — представители от всех демократических партий.

Но Люба Соколова всё-таки выпросила у полковника разрешение посетить один из пунктов.

Около полудня она вышла на улицу. Дорнау выглядел празднично. С самого утра горожане потянулись к урнам. Они шли по улицам чинно, неторопливо, пожалуй даже торжественно. Это воскресенье стало для них знаменательным днём. Огромнейшие «ДА» на цветных плакатах, выпущенных городской организацией СЕПГ, придавали городу нарядный вид. Здания учреждений были украшены лозунгами, на многих домах висели флаги.

Люба открыла дверь в большой, ярко освещённый зал, в одной половине которого расположилась комиссия, а в другой помещались кабины. Стоя в дальнем углу, чтобы не обращать на себя внимания, она видела, как люди подходили к столам, брали бюллетени, на миг заходили в кабины и снова появлялись около урн.

Вот эти двое — наверно, рабочие. Они обменивались шутками и подошли к столам, весело переглянувшись. За ними следовал какой-то старичок с плотно сжатыми, злыми губами. Потом появился хорошо одетый, уверенный господин, всем своим видом выражавший солидность и независимость. Затем шла целая семья: отец, мать и два сына — тоже, очевидно, рабочие. На лицах у них можно было прочесть волнение и гордость. Следом проплыла стайка монахинь в белых чепцах. Их постные физиономии не выражали ничего, кроме смирения.

В зал вошёл писатель Болер. Он минуту постоял у входа, осмотрелся, прислушался к разговорам, потом приблизился к столу, за которым сидела комиссия, но вдруг повернул назад и уже хотел выйти на улицу, когда на пороге появилась Эдит Гартман.

Теперь уйти было неудобно, и Болер сделал вид, будто только что проголосовал. Он поздоровался с актрисой и, улыбаясь, спросил:

— И вы пришли выполнять свой гражданский долг?

— Да, — ответила Эдит.

Все эти дни она чаще обычного задумывалась над будущим. Что произойдёт, когда рабочие возьмут в свои руки управление крупной промышленностью, подобно тому как крестьяне уже распоряжаются землёй? Ведь это уже путь к социализму! Вчера она встретила Дальгова и обрадовалась возможности задать ему такой вопрос.

— Видишь ли, Эдит, — серьёзно ответил Дальгов, — сейчас речь идёт лишь о самом широком привлечении народных масс к управлению хозяйственной и политической жизнью страны. Всё это не так просто осуществить у нас, в Германии, переболевшей фашизмом. Нам всем, и тебе в том числе, ещё предстоит немало потрудиться, прежде чем мы установим у себя настоящую демократию. Но к тому идёт дело. Когда-нибудь мы ещё поговорим с тобой об этом, а сейчас, извини, мне очень некогда, — сама знаешь, завтра голосование.

Сегодня, увидев Болера и тут же вспомнив, как он отказал ей в совете, Эдит решила ни о чём его не спрашивать. Они обменялись лишь ничего не значащими словами.

— А как подвигается ваша работа в театре? — внезапно осведомился Болер.

— Спасибо! Кажется, всё идёт хорошо.

— Рад это слышать! — сказал писатель. — Но должен всё же напомнить, что не так давно мы с вами больше всего на свете ценили свободу, особенно когда это касалось нашего призвания. Мне кажется, что вы этот принцип нарушили. Сейчас вы делаете уже не то, что хотите, а то, что вам скажут.

Эдит усмехнулась.

— Пока я этого не замечала. Я занята сейчас именно тем, что меня влечёт, и это совпадает, вы понимаете, даже неожиданно для меня самой, совпадает с тем, что мне советуют мои друзья.

Болер пожал плечами.

— Да, Германия помнит вас другой, — укоризненно сказал он.

В этот момент в помещение влетел высокий парень в гасконском берете, с фотоаппаратом у пояса. Исполненный стремления всё увидеть и всё запечатлеть, он подскочил к столу, отрекомендовался корреспондентом берлинской газеты «Телеграф» и прямо-таки накинулся на подвернувшихся ему горожан. Никто и слова не успел вымолвить, как он уже всех сфотографировал. Потом, внезапно, как собака на стойке, он замер на месте, вглядываясь в Эдит Гартман и Болера, и вдруг кинулся к ним.

— Вы Эдит Гартман? Вы писатель Болер? — воскликнул он, наставляя на них свой аппарат. — Одну минуточку! Одну минуточку! Чудесно, чудесненько!.. Очень вам признателен!

И его точно ветром вынесло из зала. Остались только отзвуки слов и ощущение суеты.

— Неприятный тип, — сказала Эдит.

Она уже направилась к столу, чтобы взять бюллетень, когда корреспондент снова влетел в помещение.

— Конечно, вы скажете «нет»? — бросился он к Эдит.

— Голосование тайное, — напомнил ему Болер.

— Извините, извините! Я очень хочу сфотографировать вас около урны.

Эдит ничего не ответила. Она взяла бюллетень и зашла в кабину. Корреспондент нетерпеливо сновал возле, поджидая актрису. Люба смотрела на эту сцену и от души смеялась. Она хорошо поняла намерение Эдит. В кабину никто не имеет права войти. Там можно оставаться сколько угодно. А на корреспондента жалко было смотреть. Он ежеминутно поглядывал на часы, — он опаздывал на поезд.

Наконец корреспондент не выдержал и, в последний раз взглянув на часы, бросился вон из помещения.

Только теперь улыбающаяся Эдит Гартман вышла из кабины. Она опустила свой бюллетень и вместе с Болером покинула зал.

Население советской зоны оккупации единодушно выразило свои стремления. Подавляющее большинство участвовавших в референдуме немцев ответило «да» — и все заводы концернов и военных преступников перешли в собственность немецкого народа.

Через несколько дней в берлинском «Телеграфе» появилось изображение Эдит Гартман. Она стояла рядом с Болером. Фотография была снабжена крупным заголовком:

Они категорически говорят: «Нет».

Макс Дальгов показал газету Эдит.

— Макс, продемонстрируй это старому Болеру, — попросила она, — пусть убедится в правдивости их прессы.

Дальгов удовлетворённо отметил местоимение «их» и всё рассказал писателю.

— В каждой газете бывают подлецы, но это исключение, а не правило, — упрямо твердил старик. — Да, да, в любой редакции может найтись один жулик, даже если газета выходит по английской или американской лицензии.

Макс Дальгов понял, что так Болера не убедишь, и на этом разговор закончился.

ГЛАВА СОРОК СЕДЬМАЯ

Болер писал свою книгу с настоящим увлечением. Осторожно, тщательно, словно просеивая золотоносный песок, отбирал он материал.

Книга создавалась в строжайшей тайне от всего света. Старик даже отказался от пишущей машинки, он писал от руки: стук мог его выдать.

Больше всего Болер боялся выявить в этой книге своё личное отношение к событиям в Германии. Только факты! Проверенные факты, полная объективность, доступная форма изложения — вот к чему он стремился.

Он работал целыми днями, а. по вечерам обычно часок-другой проводил в обществе Дальгова. Они разговаривали, чаще спорили, иногда играли в шахматы. Старик очень любил эти вечерние встречи. К тому же Дальгов всегда знал самые свежие новости, с ним было не скучно.

В поисках интересных фактов Болер теперь часто наведывался на заводы, в учреждения, выезжал даже в окрестные деревни. Ежедневно он прочитывал все местные и берлинские газеты, жадно слушал радио и внимательно следил за тем, что творится в мире.

А на свете и в самом деле происходило много необыкновенного. Это было время, когда уже достаточно отчётливо проявились истинные намерения Великобритании и Соединённых Штатов. Уже давно речь Черчилля в Фултоне стала программой для империалистических хищников. Всё очевиднее становилось, что англичане и американцы и не думают выполнять Потсдамское соглашение, хотя и кричат повсюду о его незыблемости. Берлин, вернее, его западные секторы, стал центром, откуда направлялась подрывная работа в советской зоне оккупации.

Американцы прибрали к рукам арсенал Германии — Рурский бассейн, который должен был, согласно Потсдамской декларации, управляться всеми четырьмя державами. Демилитаризация в западных зонах, по существу, прекратилась вовсе: военные заводы не только не разрушались, но даже оснащались новым оборудованием.

Суд в Нюрнберге вынес приговор по делу фашистских главарей. Но не успели американцы разрезать на сувениры верёвки повешенных, как один из подсудимых, которому милостиво сохранили жизнь, уже в тюрьме приступил к составлению проекта сепаратной финансовой реформы для западных зон.

О самом важном для немецкого народа — о единстве Германии, живое тело которой было просто разодрано, — там старались говорить как можно меньше.

Обо всём этом старый писатель знал хорошо, и всё же где-то в глубине души ещё не иссякла вера в демократизм западных держав, в их желание создать единую Германию…

Может быть, именно американцам и англичанам и хотел рассказать Болер о советской зоне оккупации? Может быть, книга писалась именно с таким адресом? Писатель и сам не мог бы ответить на подобный вопрос. Во всяком случае, он хотел рассказать правду — одну только правду. Для того и приглядывался он к новой жизни, для того и вырабатывал в себе полную объективность.

Незаметно для него самого работа вышла за пределы первоначального замысла. В книге зазвучал призыв к миру, к вдохновенному, созидательному труду. Болер и раньше проклинал войну с её ужасами и кровью, но только теперь из-под его пера на бумагу неожиданно прорвались слова обличения по адресу людей, готовящих новую бойню.

Порой у него было такое ощущение, будто он стоит на огромной вышке и лишь наблюдает сверху страсти, бушующие вокруг. Иногда, конечно, поза постороннего зрителя становилась очень неудобной, и писателю самому хотелось принять участие в борьбе, однако он старался сдерживать такие порывы.

По воскресеньям старик принимался перечитывать написанное. Книга ему нравилась.

— Что касается жизни в советской зоне, то я пишу и о плохом и о хорошем, но только правду, — любил повторять себе Болер. — Таков мой девиз.

Но именно этот девиз и заставил его через некоторое время задуматься над необходимостью внести серьёзные исправления в собственную рукопись. Честный Болер увидел, что многое из написанного прежде теперь придётся либо менять, либо совсем выбрасывать. Например, в одной главе он рассказывал о том, что в богадельне перестали кормить людей, старики и инвалиды вынуждены были нищенствовать. Всё это соответствовало истине. Но только до той поры, пока богадельней не занялся магистрат. Тогда сразу нашлись и средства и возможности помочь старикам.

Эта история, вернее первая часть её, была очень подробно и выразительно рассказана писателем. И вот пришлось всю главу выбросить. Оказывается, достаточно было нескольких слов Михаэлиса, чтобы всё стало на свои места. Значит, для Дорнау это не так уж типично? Да и вообще он понял, что, по мере того как магистрат и общественные организации всё глубже вникали в жизнь города, негативная часть его книги неуклонно сужалась.

Болер не хотел ни приукрашивать, ни чернить окружающую его действительность. Но он не мог также допустить, чтобы Макс Дальгов или кто-либо другой, прочитав книгу, с полным правом сказал: «Сейчас это уже не звучит, господин Болер. Когда-то такие случаи действительно бывали, а сейчас ничего подобного уже не увидишь».

Он стал замечать, что его книга приобретает не только антивоенный, но и утверждающий характер. Она становится книгой об успехах, достигнутых немецким самоуправлением совместно с советской оккупационной властью. Прежде всего об успехах… Выходило, что все перемены, происходящие вокруг него, идут на пользу немецкому народу.

Болер насторожился. Несколько дней он не работал, лишь ходил из угла в угол да время от времени проглядывал готовые главы. Что же, всё написанное — чистейшая правда, к тому же изложенная непредвзятым, честным свидетелем. Поэтому бояться нечего. Пусть весь мир узнает, что видит писатель Болер в современной Германии.

Тем не менее старик лишился привычного покоя. Перелистывая страницы своей рукописи, он часто восстанавливал вычеркнутые факты, потом снова выбрасывал их. Картины разоблачительного свойства под его пером теряли свою убедительность, меркли, тускнели, отпадали сами собой. В такие минуты Болеру казалось, что его писательское видение становится односторонним.

Было, правда, нечто такое, что утверждало старика в сознании своей абсолютной объективности. Это глава о продовольственном снабжении. Всё ещё существовали карточки. Норму свою жители получали аккуратно, но до отмены карточек было далеко.

Тут писатель имел возможность подобрать красноречивые факты, которые никак не относились к числу достижений. Но не мог же он не отдавать себе отчёта в реальных трудностях снабжения, встающих перед органами самоуправления и советской оккупационной властью! Так что и здесь возникала сложность. Ведь в конце концов продовольственные затруднения будут преодолены. Значит, отпадёт и это, явным же останется стремление русских сделать жизнь нормальной, превратить Германию в мирную страну, перестроить её на демократический лад.

Многое надо было обдумать старому Болеру, о многом приходилось спорить с Максом Дальговом.

Каждый вечер писатель нетерпеливо поджидал появления соседа. У Болера даже портилось настроение, когда Дальгов не приходил. А теперь случалось это довольно часто: Макс поздно возвращался домой.

Однажды вечером Дальгов пришёл к Болеру особенно возбуждённый. У него, вероятно, были какие-нибудь новости. Но, сохраняя свой обычный, скептически безразличный тон, Болер решил ничего не спрашивать, а дождаться, пока Макс расскажет сам.

Ждать пришлось недолго. Макс Дальгов и не собирался скрывать свои новости, тем более что касались они непосредственно Болера.

— Как бы вы отнеслись к поездке в Советский Союз? — спросил он писателя, достававшего коробку с шахматами.

Шахматы выпали из рук Болера. Пришлось собирать и пересчитывать фигуры. За это время старик успел прийти в себя.

— Зачем это в Советский Союз? Навсегда?

— Вы же сами не думаете, что говорите, — рассмеялся Макс. — Я спрашиваю вас потому, что Союз советских писателей приглашает немецких демократических литераторов посетить Москву. Отделение Культурбунда выдвинуло вашу кандидатуру. В Берлине её поддержали.

Болер удовлетворённо улыбнулся: значит, в Берлине о нём не забывают. Но вдруг он насупился:

— А кто вам сказал, что я демократический писатель?

— Неужели вы хотите отказаться от такого звания?

— Отказываться, конечно, не буду, но кто дал вам

право меня так называть? Какие у вас основания?

— Ваши книги, господин Болер.

— После войны я не написал ни одного слова.

— Я имею в виду ваше прежнее творчество.

— Разве что так. Ну ладно, не будем сейчас пререкаться.

— Значит, вы согласны?

— Этого я не говорю. Вы ведь, вероятно, потребуете, чтобы я потом написал книгу о Советском Союзе?

— Ничего мы от вас не потребуем. Мы просто хотим, чтобы вы посмотрели, как живут там люди. Если захочется, поделитесь своими впечатлениями, не захотите — будь по-вашему. Вас приглашают в гости и ничего больше.

— Послушайте, господин Дальгов, — подошёл к нему старик, — Вы хотите меня перевоспитать? Так вот, я вам говорю заранее, что это напрасная попытка, даром потраченные деньги. Пошлите кого-нибудь другого.

— Кого-нибудь другого? — рассмеялся Макс. — Да ведь поедет целая группа писателей.

— Кто ещё?

Дальгов назвал фамилии. Каждую из них Болер повторял вслед за ним, как бы ставя этих людей в ряд с собою. Все они были писатели, известные в Германии своими левыми убеждениями. Следует ли ему соглашаться?

— И от меня не будут требовать книги?

— Нет, не будут.

Дальгов, прекрасно понимавший ход мыслей старика, принялся расставлять на доске фигуры, как бы подчёркивая этим, что деловая беседа закончена.

Болер тоже взялся за шахматы. Вдруг, уже посреди партии, которую старик, хотя дебют был им разыгран успешно, всё же проигрывал, он спросил:

— А актёры тоже едут в Советский Союз?

— Нет, Эдит Гартман, к сожалению, не поедет, — раздумывая над ходом, ответил Дальгов. — Она готовит спекталь.

— Я спросил вас вовсе не об Эдит Гартман, — внезапно возмутился писатель. — На свете немало других актёров!

— Извините, — не отрываясь от доски и не придавая никакого значения тону Болера, ответил Макс. — Мне показалось, что вы спросили как раз о ней.

— И не думал! — сердито буркнул старик.

Макс промолчал. Болер разозлился окончательно. Больше всего его возмутила догадливость Дальгова. Ведь и вправду, спрашивая об артистах, он имел в виду Эдит Гартман.

Болер хотел сказать что-то ещё, чтобы отплатить Дальгову, но так ничего и не придумал. Постепенно всё его внимание сосредоточилось на шахматах, и он всё-таки выиграл партию.

ГЛАВА СОРОК ВОСЬМАЯ

Любе Соколовой казалось, что всё в театре делается медленно, неторопливо, без должного огня. Порой это даже озадачивало её. Всем, чем могла, она помогала молодой труппе поставить новую пьесу, но, близко познакомившись с делом, Люба почувствовала, как неохотно помогает магистрат новому театру.

Больше всего неприятностей причинял труппе руководитель отдела культурных учреждений магистрата Зигфрид Горн, человек, способный хоть кого вывести из терпения. На него даже пожаловаться нельзя было: он всё обещал, отдавая нужные распоряжения, но ни одно обещание не исполнялось, ни одно не ускоряло дела.

Приближался день премьеры. Спектакль был почти готов, а некогда повреждённые механизмы сцены так и не отремонтировали. Труппа всё ещё работала в помещении кино, совершенно неприспособленном для новой постановки. Зигфрид Горн кипятился, кого-то обличал, обещал ускорить ремонт, но всё оставалось по-прежнему.

Люба посоветовалась с мужем.

На следующий день Соколов пригласил Горна к себе в комендатуру и попросил объяснений. Может быть, комендатура сумеет помочь магистрату?

Зигфрид Горн потрогал свои чёрные усики и подробно всё изложил. Если поверить ему, театр вот-вот откроется, осталось сделать лишь пустяки. Никакой помощи не требуется.

Соколов внимательно слушал, а потом неожиданно спросил:

— Скажите, господин Горн: почему тогда, на первое чтение пьесы, пригласили людей, которые ничего общего с театром не имеют?

Горн побледнел. Он был убеждён, что об этом случае все давно забыли.

— Они и сейчас считаются известными театральными деятелями в нашем городе, — объяснил Горн, прекрасно понимая смехотворность своего ответа.

Но Соколов отнёсся к его словам серьёзно и больше ни о чём не спрашивал. Это окончательно озадачило Горна. Неужели капитан поверил? Если так, то, видимо, надо придерживаться старой тактики. А может быть, капитан только делает вид, что поверил? Тогда надо немедленно изменить линию поведения.

И Горн поторопился улыбнуться, этак неуверенно, на всякий случай, чтобы можно было потом сказать, будто слова его были всего-навсего шуткой.

Они поговорили ещё несколько минут. Горн обещал закончить ремонт точно к назначенному сроку и ушёл, сохраняя на губах любезную улыбку.

Поведение Горна не понравилось Соколову. От подозрений, связанных с читкой пьесы, к сегодняшнему разговору протянулась прямая линия. Может быть, ещё одна нить попала к нему в руки?

Ответить сразу на этот вопрос капитан не мог. Надо было собрать факты, а уж потом действовать.

Но встретиться с заведующим отделом культуры магистрата Соколову больше не пришлось.

Зигфрид Горн вышел из комендатуры, охваченный паникой. Он вовсе не предполагал, что Соколов помнит о том злополучном вечере. Если это так, если каждый поступок Гориа понимают и запоминают, то комендатуре, может быть, уже известно и об указаниях Зандера? Надо немедленно удирать,

И Зигфрид Горн убежал. Глухими дорогами пробрался он на машине в Берлин и только там, в американском секторе, почувствовал себя в безопасности.

Первым долгом он попытался связаться с Зандером, и это ему удалось довольно быстро. Судя по всему, бывший штурмбанфюрер жил здесь неплохо. Во всяком случае, у подъезда дома стояла новая, дорогая машина. «Американцы, видимо, платят неплохо», — подумал Горн.

Зандер вместо приветствия выругал Горна последними словами. Горн стоял ошарашенный, а Зандер не прекращал браниться.

— Вы мне испортили всё дело! — кричал он. — Испугались? А мы не собираемся платить трусам. Вам было дано важное поручение, а вы сбежали, спасая собственную шкуру, которой ничто не угрожало! Скажите пожалуйста, — капитан Соколов! А подумали вы о том, как мы теперь сорвём этот спектакль? Нет? Ну да, теперь мне самому придётся ехать в Дорнау!

Горн понял, почему неистовствует штурмбанфюрер. Но рисковать так глупо он не собирался.

— Больше вы не получите от меня ни одной марки! — кричал Зандер. — Ни пфеннига!

— Если наше соглашение расторгается, — не растерялся Горн, — я сейчас же отправлюсь в «Телеграф» или ещё в какую-нибудь газету и предложу им статью об Эдит Гартман. Мне хорошо заплатят.

— Не смейте этого делать! — разъярился Зандер. — Тогда для Эдит Г артман будут отрезаны все пути сюда. Это значит зарезать курицу, которая несёт золотые яйца.

— В таком случае гоните деньги, — спокойно сказал Горн. — Я ещё пригожусь вам. Не сомневайтесь.

Горн перехитрил Зандера. Тому пришлось пойти на уступки. Он вытащил бумажник, произвёл очередной расчёт за истёкший месяц и приказал Горну зайти позже,

При новой встрече Зандер приказал ему написать небольшую информацию в «Телеграф» о предстоящем выступлении известной актрисы Эдит Гартман в Дорнау.

— Для чего это? — не понял Горн.

— Не ваше дело, пишите! — приказал Зандер.

Горн послушно написал.

— Эх вы, не догадываетесь! — сказал Зандер, когда статейка была готова. — Мы дадим эту информацию, ещё раз напомним читателям об актрисе, а потом поместим сообщение, что она отказалась играть в советской пьесе и тем искупила свои грехи. Это произведёт большой эффект.

— Но Эдит Гартман не отказалась, — заметил Горн.

— Святая простота! — снисходительно похлопал его по плечу штурмбанфюрер. — Она откажется. Уж я сам об этом позабочусь!

И он отпустил Горна.

Долго обдумывал Зандер детали своей поездки в Дорнау. Плохо, конечно, что приходится ехать самому. Но американский капитан одобрил его намерения: это могло и вправду неплохо прозвучать — сообщение о бегстве известной актрисы Эдит Гартман к американцам.

Курт Зандер принял все меры предосторожности. Ни один человек не мог бы узнать его, когда в день премьеры он снова появился на улицах Дорнау.

ГЛАВА СОРОК ДЕВЯТАЯ

Для Эдит Гартман этот день был днём великих испытаний. Она знала: пьеса поставлена интересно, спектакль, безусловно, будет иметь успех, — и всё-таки не могла избавиться от тревожного чувства.

Бегство Зигфрида Горна, а следовательно, и признание им своих козней, показалось Эдит знаменательным. Вокруг ходило значительно больше врагов, чем ей раньше казалось. Правда, и друзей с каждым днём становилось всё больше.

Сидя в кресле, она повторяла роль, которая ей так нравилась и в то же время так пугала её. Что, если за долгие годы вынужденных скитаний по ресторанам и варьете она утратила своё сценическое обаяние и не сумеет завладеть публикой? На репетициях всё шло хорошо, — но что будет, когда зал наполнится зрителями?

Погружённая в свои думы, она не сразу заметила, что в комнату вошла мать. Какая-то женщина хочет видеть Эдит Гартман. Говорит, что старая подруга. Принять её или отказать?.. Зовут её Мария Шток.

— Мария? Пусть войдёт!

В следующую минуту дверь распахнулась. Мария Шток вбежала в комнату и бросилась в объятия Эдит.

Это была поистине неожиданная встреча. Они познакомились очень давно. Мария начинала свою театральную карьеру позднее, чем Эдит, но это не помешало им стать приятельницами. Потом их пути разошлись. Эдит выслали из Берлина, Мария осталась в столице и, кажется, тоже выступала в варьете.

Внезапное появление подруги было немного странным.

— Откуда ты? — спросила Эдит после объятий и поцелуев.

— Из Мюнхена, — сдерживая слёзы радости, ответила Мария.

— Рассказывай мне всё, — сказала Эдит, усаживая приятельницу и устраиваясь возле неё.

После того как они виделись в последний раз, Мария вскоре тоже вынуждена была покинуть Берлин. Она, правда, не подвергалась никаким притеснениям, но осталась безработной. Пришлось ехать в провинцию. Она перекочевала в Баварию, в Мюнхен, поступила в труппу, которая ездила по окрестным городкам и ежедневно ставила новую пьесу. Можно себе представить, какое это было искусство!

Потом началась война. Мария устроилась на службу в какую-то канцелярию и проработала там почти три года. Всё это время, конечно, не приходилось и помышлять о театральной деятельности.

Когда Германию разгромили, канцелярия закрылась, и Мария снова осталась безработной. Она надеялась, что американцы быстро наладят в Баварии жизнь и ей улыбнётся счастье. Но эти надежды не оправдались. В Мюнхене скопилось слишком много безработных актёров.

Однажды американцы объявили набор молодых актрис для театра Бразилии и Аргентины. Нашлось много желающих. А потом оказалось, что театры были просто вывеской, на самом же деле американцы набирали девушек для домов терпимости. Платили они немало: в Южной Америке сейчас спрос на немецких актрис.

Это было единственное предложение, которое Мария получила за всё время после войны.

Наконец она попробовала сама сколотить труппу. Собралось несколько знакомых актёров, задумали поставить спектакль. Но платить за помещение было нечем, и труппа быстро прогорела. А тут кто-то из друзей прочитал в газете о предстоящем выступлении Эдит Гартман на сцене нового театра в Дорнау.

Никто из них не имел ни малейшего представления о театральной жизни в советской зоне. Но раз Эдит Гартман снова пошла на сцену, значит там возродилось настоящее искусство. Многие решили перекочевать туда и обратились к американским властям за разрешением на выезд. В результате несколько человек угодили в тюрьму.

Поняв, что легально из Мюнхена не выбраться, Мария перешла границу без документов. В пути она была не одинока. Огромный поток беженцев устремился в это время из западных зон на восток.

Добравшись до Дорнау, Мария решила зайти к Эдит и убедиться в правдивости сообщения, напечатанного в газетах. Она вопросительно посмотрела на подругу.

— Да, сегодня премьера, — сказала Эдит. — Это советская пьеса, и я играю женщину-комиссара.

Глаза у Марии расширились.

— И это настоящая пьеса?

— Да ты сама увидишь. Могу тебе только сказать, что все мы ничего не знали об этой стране.

— Эдит, но ты всё-таки очень неосторожна. Ну, допустим, старый репертуар, классики, твой любимый Ибсен… Но какая-то советская драма! Нет, я тебя не понимаю. Даже если пьеса действительно хорошая, ведь это же небезопасно для тебя. Ты больше никогда не сможешь играть в другом месте…

— Но ты вот была в «другом месте», а почему-то оказалась здесь, — заметила Эдит.

— Да, да, ты права, — смутилась Мария, — это правда. Но всё-таки страшно, я бы никогда не осмелилась. Театр у вас молодой, он может распасться. И вообще все эти новые начинания обычно недолговечны. Что ты тогда будешь делать?

— Знаешь, Мария, — усмехнулась Эдит, — в жизни побеждает не то, что кажется мощным, а по существу уже внутри прогнило, а то, что нарождается, растёт, развивается. Пусть оно кажется слабым, — оно ещё вырастет, окрепнет. Так же и я, и вот этот новый театр. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

— Понимаю, — тихо проговорила Мария, — но я никогда не думала увидеть тебя такой.

— Ты считала, что я всем недовольна?

— Нет… хотя, впрочем, скорее — да. Мы ведь всегда были недовольны, всегда чувствовали себя приниженными, а сейчас у тебя какой-то очень уверенный тон. И это после поражения, после всего пережитого? Если бы я рассказала что-либо подобное в Мюнхене, мне бы просто не поверили.

— А ты рассказала бы там о разделе земли между крестьянами, о передаче заводов народу. Много об этом знают в твоём Мюнхене?

Глаза у Марии ещё больше округлились, и теперь Эдит смотрела на неё, не скрывая удовольствия. Ей было чем удивить подругу, было чем защитить себя и свои поступки.

— Ты просто сказки рассказываешь! — воскликнула Мария.

— Всё сама увидишь. И поймёшь, что русские помогли простому народу осуществить его самые заветные мечты.

— Но они же разорили Германию!

— А ты пройдись по городу. Интересно, встретишь ты нищих или безработных?

— Этого не может быть! В Европе вообще нет города, где бы не было безработных.

— Оказывается, есть. Повторяю: тебе надо самой посмотреть. Иначе ты всё равно мне не поверишь.

Мария огорчилась: совсем не такой представляла она себе подругу. Было в ней что-то новое, какая-то уверенность в жестах, в самой интонации речи… Мария не могла понять, что так изменило Эдит, и со свойственным ей простодушием задала этот вопрос.

— Что меня изменило? — переспросила Эдит, — Сама не знаю. Вероятно, жизнь, всё, что происходит вокруг меня. Мы все тут изменились. Русские принесли нам освобождение, и люди становятся либо их друзьями, либо врагами. Но первых значительно больше.

— И ты, конечно, тоже стала другом?

— Этого я сказать ещё не могу, но уж врагом-то, безусловно, не стала. Признаться, у меня было много сомнений, Мария. Да оно и понятно: нас долго учили ненавидеть большевиков, и это воспитание оставило в душе такие следы, которые сразу не сотрёшь. Но довольно об этом, я лучше закажу тебе билет на сегодняшний спектакль.

Эдит сняла трубку и позвонила администратору.

— Ты говорила сегодня о таких необычных вещах… — задумчиво проговорила Мария. — Мне очень хочется поверить тебе. Но только не знаю… А за тебя я рада, — закончила она неожиданно и, тут же попрощавшись, ушла, едва сдерживая слёзы.

Эдит проводила подругу до двери и вернулась в своё кресло со странным чувством, в котором сочетались и радость и печаль. Всё же люди не забыли о ней, если одна маленькая заметка в газете с упоминанием её имени может привлечь сюда актёров даже из Мюнхена…

ГЛАВА ПЯТИДЕСЯТАЯ

Уныло моросил нескончаемый осенний дождь. Тяжёлые тучи медленно сползали с гор, задевая острые крыши домов.

Несмотря на плохую погоду, у ярко освещённого подъезда театра царило оживление. То и дело подъезжали машины. Со всех сторон стекались пешеходы, у дверей мелькали зонтики, сверкали плащи. Спектакль стал настоящим событием для Дорнау.

Пока собиралась публика, пока в фойе и в зале шли разговоры об Эдит Г артман и о её решении играть в советской пьесе, сама актриса сидела в своей уборной перед зеркалом и накладывала последние мазки грима.

Эдит Гартман перевоплотилась в советского комиссара. Чёрная блестящая кожанка плотно облегала её фигуру. Широкий пояс с жёлтой кобурой на нём стягивал талию. И хотя в кобуре ничего не было, Эдит чувствовала себя вооружённой и смелой. На гладко зачёсанные волосы она надела красную косынку. Эдит не знала, могла ли её героиня носить именно красную косынку, — Люба тоже не ручалась за достоверность такой детали, — но, как бы там ни было, косынка придавала лицу актрисы выражение спокойной уверенности.

Эдит ещё раз взглянула на себя в зеркало и повернулась к Любе Соколовой, ожидавшей, когда актриса кончит гримироваться.

— Ну вот, кажется, всё готово, — сказала Эдит. — И вы, знаете, странное дело: сапоги, куртка, косынка — одежда для меня совсем уж необычная, а чувствую я себя в ней так, будто всю жизнь её носила.

Эдит ещё туже затянула пояс.

— Сейчас эту куртку можно сорвать с меня только вместе с кожей, — улыбнулась она,

— Прекрасное ощущение, — сказала Люба.

— Да, удивительно хорошее. Я очень волновалась всё это время, боялась до дрожи в коленях, А вот надела эту куртку — и сразу успокоилась…

— Я вас прекрасно понимаю, — согласилась Люба. Она помолчала, а потом вскользь, словно не придавая значения собственным словам, добавила: — Послушайте, фрау Эдит, на всякий случай знайте — я буду сидеть у самой сцены, в ложе коменданта.

— Спасибо, — ответила Эдит. — Я буду мысленно искать у вас поддержки.

— Ну, я думаю, в зале и без того у вас обнаружится много друзей, хотя и не исключена попытка сорвать спектакль. Но пусть это вас не смущает: в случае чего порядок будет восстановлен.

В дверь постучали, и вошёл Дальгов.

— Добрый вечер! — поздоровался он с обеими женщинами. — Как я тебе сейчас завидую, Эдит! — сказал он. окидывая взглядом её костюм. — Завидую, и в то же время состояние у меня такое, как перед боем… В самом деле, первое представление советской пьесы в нашей зоне! Гости из Берлина. Корреспондентов множество… Вы знаете, не осталось ни одного билета. Аншлаг!

— Мне даже не верится, что я сегодня выйду на публику, — тихо произнесла Эдит. — Двенадцать, нет, почти тринадцать лет я не играла на настоящей сцене. Боже, как страшно, когда подумаешь!..

— Все опасения исчезнут, как только вы произнесёте первое же слово, — успокоила её Люба.

— Да, наверно… У меня большая просьба к вам. фрау капитан. Если можно, сразу после спектакля зайдите сюда, ко мне. Я буду вам очень признательна.

— Что-нибудь случилось?

— Да нет, ничего нового. Просто опять нашла на столе такую же бумажку.

Эдит показала записку с лаконичной угрозой,

— Старый приём, — пожала плечами Люба. — Скоро это прекратится раз и навсегда.

— Я в этом не уверена.

— Во всяком случае, я приду.

Макс Дальгов внимательно рассматривал бумажку.

— А мне уж и не пишут, — засмеялся он. — Надоело. Страшного здесь ничего нет. Ты не бойся, Эдит, мы тут, около тебя, — проговорил он, выходя из уборной.

В полутёмном коридоре Дальгов остановился и несколько минут простоял, собираясь с мыслями. Давно он так не волновался. Неужели оттого, что здесь, за кулисами, всё напоминало о давно ушедших днях, о молодости, о радости творчества? Нет, было что-то ещё. В эти минуты Макс вдруг отчётливо понял, что он беспокоится не только за актрису Эдит Гартман, но и за близкого, по-настоящему любимого человека.

Сознавать это было и радостно и грустно. Грустно потому, что, наверно, никогда не решится он заговорить с Эдит о своём чувстве. А время ничего не изменило…

Дальгов прошёл в зал. На людях он чувствовал себя лучше.

— Макс очень нервничает, — сказала Эдит, глядя на дверь, закрывшуюся за Дальговом. — Даже не похоже на него.

Она думала о Максе, смутно догадываясь о его переживаниях, когда до неё донеслись слова собравшейся уходить Любы, и сразу эти мысли отошли куда-то в глубину сознания.

— Да, обычная невозмутимость вдруг оставила его. Но вряд ли вообще найдутся сегодня в зале равнодушные, — сказала Люба. — Ну, желаю вам самого большого успеха.

Она крепко пожала актрисе руку, ещё раз ободряюще посмотрела на неё и вышла.

Через несколько минут в дверь снова постучали, и в уборную, широко улыбаясь, вошёл Эрих Лешнер.

Эдит несказанно обрадовалась брату:

— Эрих, как хорошо, что ты здесь!

— Добрый вечер, Эдит. Я рад за тебя, — говорил Лешнер, пожимая ей руку. — Молодец, не испугалась всей этой швали! Теперь уже можешь ничего не бояться. Нам ведь тоже с одной стороны угрожали, зато с другой — здорово помогли. И хоть работы у нас невпроворот, а всё-таки вот приспособили грузовую машину из имущества штурмбанфюрера Зандера и приехали на спектакль. Интересно же посмотреть, как у них там всё это происходило, в Советском Союзе! Мы в Гротдорфе гордимся тобой, — ведь ты наша!

— Спасибо, Эрих.

— Какая ты красивая в этом костюме… — восторгался Лешнер. — Послушай, Эдит, а ты не разучилась за эти годы играть? Нет, нет, я шучу, ты не бойся.

Он рассмеялся и присел на стул, усадив Эдит перед собой.

— Этого-то я больше всего и боюсь, Эрих, — призналась Эдит. — Мне хочется сыграть так, чтобы люди могли сказать: вот настоящий человек, который смело решает свою судьбу и судьбу своей страны.

— Именно так, Эдит, это ты хорошо сказала: «Решает судьбу своей страны»! С некоторых пор я понял, что судьба Германии зависит и от меня. Знаешь, я вступил в партию!

— Ты?

— Да, я. А ты не веришь?

— Нет, верю. В какую партию?

— Ну, конечно, не в ту, которой руководит господин Шумахер. Я вступил в Социалистическую единую партию Германии. Она за мир, за демократические реформы, против всяких зандеров и фуксов. Теперь понимаешь, почему я туда пошёл? И не я один, у нас в деревне многие… Подожди, и ты это поймёшь.

— Наверно, до этого не дойдёт.

— А я думаю, сама жизнь приведёт тебя туда… Это что, звонок? Ну, надо идти. Да, чуть не забыл сказать: если тебе станет не по себе, взгляни на нас. Мы занимаем шестой, седьмой и восьмой ряды партера. Да, все твои земляки. Правда, и в других рядах у тебя немало друзей, но мы как-никак самые близкие. Мы тебя поддержим. Мы с тобой, Эдит! Ну, всего тебе хорошего. Желаю удачи.

Он пожал ей руку и торопливо вышел из уборной.

Эдит постаралась забыть обо всём, кроме предстоящего спектакля. Она мысленно воссоздала обстановку первого акта и скоро опять почувствовала себя красным комиссаром, женщиной со стальной волей, бесстрашной и неумолимой.

Матросы и командиры, которые окружат её на сцене, уже перестали быть для неё актёрами, они превратились в реальных, существующих в жизни людей.

Подняв руку, как бы успокаивая в эту минуту бурлящую людскую массу, она произнесла первые слова роли.

— Великолепно получается! — послышалось за её спиной.

Эдит повернулась, точно ужаленная. Сомнений не было: Зандер, изменившийся до неузнаваемости Зандер стоял перед ней. Но даже усики не могли изменить выражения его лица. Эти глаза Эдит могла бы узнать среди сотен других. Ещё боясь поверить себе, она воскликнула:

— Кто вы? Что вам здесь нужно?!

Актриса инстинктивно ухватилась за кобуру: ещё продолжало действовать чудесное ощущение убеждённости, решимости, сознания своей воли- и силы.

— Вы отлично вошли в роль, фрау Гартман, — рассмеялся Зандер. — Но не стоит хвататься за пустую кобуру. Револьвер вам всё же не доверят, не правда ли? И вообще не надо поднимать шуму. Перед вами всего-навсего ваш старый приятель и поклонник Курт Зандер.

— Вы?.. К чему этот маскарад?

— Наивный вопрос. Полгорода знает в лицо штурмбанфюрера Зандера. Оцените же мой поступок: рискуя жизнью, я примчался сюда, чтобы спасти вас. Спасти, пока не поздно… Что вы наделали, фрау Эдит, что вы наделали!.. — Зандер схватился за голову.

— Что же я такого наделала?

— Зачем вы согласились играть в этой проклятой пьесе? Теперь все договоры, которые я подписал от вашего имени, могут полететь к чёрту. Я заключил контрактов почти на триста тысяч долларов! А тут вам в голову приходит нелепая мысль играть большевистского комиссара. Но ещё не поздно, фрау Гартман, ещё всё можно изменить. Посмотрите, вот…

Он вытащил го кармана пачку документов и протянул их актрисе. Она машинально взяла и развернула бумаги. Это были договоры с американскими театрами и киностудиями, договоры, где было проставлено её имя. Числа с длинными рядами нулей, и всюду знакомый знак доллара. У Эдит в глазах зарябило от этих цифр. Огромное богатство лежало перед ней.

Зандер внимательно наблюдал за лицом актрисы. Он уже не сомневался в победе.

— Ещё всё можно изменить, фрау Гартман, — мягко повторил он.

— То есть что изменить? опомнилась Эдит.

— Внизу стоит машина. Через три часа мы будем в американском секторе Берлина, где уже никто не заставит вас натягивать на себя грубую кожаную куртку и эту отвратительную тряпку. Слава, всемирная слава, как приручённая тигрица, подползёт и ляжет у ваших ног, — почти декламировал он, — Что вам надо взять с собой» фрау Эдит? Я вам помогу собраться.

— Нет, господин Зандер.

Все мысли Эдит сосредоточились сейчас на одном: как известить капитана Соколова, как сообщить в комендатуру, что штурмбанфюрер прибыл в Дорнау? Надо что-то придумать, что-то изобрести. Да, но у него доверенность с её подписью…

А Зандер продолжал декламировать:

— Вам предоставят на выбор сотни ролей! Благодарные авторы сочтут за великую честь писать для вас. Больше того, эти роли уже написаны. Они ждут вас.

— Да, но я уже связана согласием играть в этом спектакле.

— Глупости, фрау Гартман! — смеялся Зандер. — Это лишь минутное увлечение. В минуте, как известно, только шестьдесят секунд. А впереди у вас целая жизнь. Как можно ради одной этой минуты ставить на карту всё? Я должен спасти вас…

— Меня не нужно спасать, — оборвала Эдит.

— Не забывайте, что вы можете потерять сотни тысяч, может быть, даже миллион долларов.

В этот момент Зандер и сам поверил в подлинность контрактов, которые он сфабриковал в Берлине, не выходя из своего кабинета.

За тонкой дверью послышался голос помощника режиссёра:

— Фрау Гартман, на сцену!

— Я буду ждать вас здесь. Идите играть свою дурацкую роль, — зло произнёс Зандер.

Эдит ничего не ответила.

— Итак, я вас жду, — упрямо повторил Зандер. — Не поддавайтесь минутному увлечению, фрау Гартман. Всё это быстро пройдёт, и вы горько поплатитесь. Не забывайте: Голливуд, Америка…

— Комиссар, на сцену! — прозвучал снова голос из-за двери.

Эдит сразу выпрямилась, словно забыла о присутствии Зандера:

— Я иду!

Зандер остался один. Он посмотрел на дверь и потёр руки.

«Она поедет, — мысленно повторял он. — Поедет! Нет на свете актрисы, которая устояла бы против такого соблазна».

Тут его мысли были прерваны, потому что дверь отворилась и он увидел огромный букет хризантем. Из-за букета выглядывало чьё-то круглое, сияющее лицо.

Никто бы не узнал в вошедшем бравого сержанта Кривоноса. Он был в штатском. Шляпа, низко надвинутая на лоб, залихватски сидела на нём, усы были начисто сбриты, но и это, видно, не портило ему настроения. Сержант казался человеком необычайно приветливым и жизнерадостным.

— Вы, вероятно, ошиблись, — неуверенно сказал Зандер вошедшему.

— Разрешите узнать, — с трудом подбирая слова, спросил Кривонос, — здесь комната фрау Эдит Гартман?

— Да. Что вам надо?

— Вот хорошо, а я-то волновался…

— Что вам здесь надо? Вы русский?

Зандер быстро опустил руку в карман, и Кривонос сразу заметил это движение, но солнечная улыбка не покинула его лица.

— Конечно, русский, — ответил он, — а то разве не слышно по произношению?

Произношение было у Кривоноса такое, что, конечно, никто бы не мог принять его за немца.

— Что вам здесь надо? — ещё раз спросил Зандер.

— А вот хочу поприветствовать знаменитую немецкую актрису Эдит Гартман. Или, может, нельзя?

— Нет, понятно, это разрешается, — всё ещё не успокаивался Зандер, — Но здесь уборная, а фрау Гартман сейчас на сцене.

— А я так и рассчитал: принесу цветы, оставлю, а сам исчезну.

Тут Кривонос оглянулся и на невысоком шкафу заметил вазу для цветов, которая, очевидно ещё с довоенных времён, стояла пустой.

— Я вас очень попрошу, — снова заговорил Кривонос, — у меня руки заняты, уж будьте так любезны, подайте мне вон ту посуду.

«Кажется, он под хмельком», — подумал Зандер, поворачиваясь к шкафу, и обеими руками потянулся за вазой.

— Держать руки вверх! Именно так, господин штурмбанфюрер! — вдруг прозвучал за его спиной незнакомый голос.

Зандер моментально обернулся, в ужасе от того, что кто-то вошёл в комнату и сразу его узнал. Но перед ним было то же лицо, на котором не осталось и тени приветливости. Дуло пистолета уставилось прямо в грудь Зандера, и он застыл недвижимо.

Сержант подошёл к Зандеру и вынул у него из карманов два револьвера.

— Неплохо вооружились, господин штурмбанфюрер, — говорил он вполголоса. — Вот так-то преступников под сказочку и забирают.

— Что вам от меня надо?! — воскликнул Зандер, — Вы меня с кем-то спутали.

— Ничего я не спутал…

Кривонос поднял свой пистолет к самым глазам Зандера:

— А теперь смотрите внимательно. Пистолет заряжён, и патрон дослан. Теперь что я делаю? Я кладу свою руку вместе с пистолетом к вам в карман.

Кривонос широким движением обнял Зандера, как лучшего друга, и штурмбанфюрер ощутил неприятное прикосновение дула где-то около живота.

— Чувствуете? — говорил Кривонос. — Не пробуйте ударить меня. Представляете, где очутится пуля, если рука дёрнется? Я бы не хотел иметь её в таком месте. А теперь мы с вами в обнимочку, словно старые дружки, пойдём до машины. Ну, левой, тронулись!..

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ

В этот день у капитана Соколова было много хлопот, Большая работа последних месяцев подходила к концу. Ниточка, за которую так удачно ухватилась Люба, разобравшись в сплетне, принесённой Гердой Вагнер, помогла распутать наконец весь клубок.

Полный список членов организации, созданной Зандером, уже давно лежал у капитана Соколова в несгораемом шкафу. Эти люди оставались на свободе, но стойло только отдать приказ — и они были бы немедленно арестованы. Однако капитан не торопился. Он хотел вырвать этот репей с корнем и ждал, пока штурмбанфюрер Зандер появится в Дорнау, чтобы захватить всю организацию целиком.

Приглашённая на разговор к капитану, Герда Вагнер быстро оценила ситуацию и сочла за благо во всём признаться. Она рассказала о том, кто посещал её хозяйку и оставался в зале после закрытия ресторана. Она же сообщила о планах господина Зандера. К сожалению, её показания были не очень подробны: Герда сама знала далеко не всё.

Но так или иначе, едва только Зандер появился сегодня у фрау Линде, как Соколов немедленно был об этом извещён. А когда Зандер отправился в театр, капитан приступил к действиям.

Первыми привели в комендатуру Штельмахера и Гильду Фукс, за ними — перепуганных Пичмана и Янике, дальше — фрау Линде с папашей, а потом и других лавочников, которые обкрадывали покупателей. Сначала они пытались возмущаться и протестовать, но достаточно было упомянуть о Зандере, как арестованные мигом стихали. Им уже не оставалось ничего другого, как рассказать о своих преступлениях.

Вскоре после того как начался спектакль и Люба по телефону сообщила об этом мужу, в комендатуру привели самого Зандера. Кривонос мог гордиться своей работой: всё было проделано быстро и ловко. В театре никто не догадывался о том, что произошло в уборной Эдит Гартман. Сейчас Кривонос сидел неподалёку от капитана Соколова и прислушивался к допросу штурмбанфюрера.

— Ну, господин Зандер, — начал Соколов, — с каким заданием вас прислали в советскую зону оккупации?

— Вы ошибаетесь, я вовсе не Зандер, — попробовал вывернуться штурмбанфюрер.

— Это несерьёзный разговор, — усмехнулся Соколов. — Товарищ сержант, будьте добры, приведите господина Зандера в натуральный вид.

Кривонос с явным удовольствием подошёл к Зандеру и быстрым движением сорвал с него усики.

— Теперь, господин Зандер, — продолжал Соколов, — вы стали похожи на свой портрет в гитлеровской газете «Фелькишер беобахтер». Вот, прошу взглянуть. Значит, кончен бал-маскарад. Приступим к делу. Вам придётся рассказать про то, как вы запугивали жителей Дорнау и крестьян в Гротдорфе. Придётся вам также рассказать и о прежней своей деятельности в гестапо. У нас с вами большой разговор, господин штурмбанфюрер…

Зандер переменил тактику.

— Я думаю, мы сможем договориться, — сказал он. — За мои сведения…

— Я с вами в сделки вступать не намерен, — ответил Соколов, — Вашим делом займутся следственные органы, потом суд. Считайте наш нынешний разговор предварительным.

— Позвольте мне всё изложить на бумаге. Сейчас я не могу собраться с мыслями,

В комнату вошли Валя и майор Савченко.

— Полюбуйтесь, — сказал Соколов, — штурмбанфюрер Зандер собственной персоной.

— Ага! — сказал Савченко. — Где его взяли, капитан?

— Кривонос из театра привёл. Сидел в уборной у Эдит Гартман. Кстати, товарищ сержант, никто не видел, как вы его арестовали?

— Ни одна душа, — ответил Кривонос, привстав со стула, — Мы из театра вышли обнявшись, как дружки закадычные.

— Отлично, — сказал Соколов. Он обернулся на телефонный звонок и взял трубку. — Да, я, Любаша. Хорошо идёт? Ну, я очень рад. Ладно, поступай так, как мы договорились… Это Люба, — сказал он, положив трубку. — У Эдит Гартман огромный успех.

— А когда вы арестуете Эдит Гартман? — неожиданно спросил Зандер, услышав её имя. — Она тоже была в моей организации и собиралась бежать со мной в Америку. Я уже вёл от её имени переговоры,

— Что это вы так охотно заговорили об Эдит Гартман? — заинтересовался Соколов.

— Я хочу облегчить вам дело. Надеюсь, вы примете во внимание моё честное раскаяние?

— Примем, обязательно примем, — сказал Соколов, — Товарищ сержант, уведите его, а сами отправляйтесь в театр, как мы условились. У этого типа могут быть неизвестные нам сообщники. А если так, они попытаются навредить Эдит Гартман. Ваша задача — оберегать её от всяких случайностей, но чтобы она ничего не заметила.

— Понятно, товарищ капитан. Разрешите идти?

— Идите.

— А ну, давайте, господин!

Кривонос сказал это по-русски, но Зандер, видимо, отлично понял его, так как тотчас же встал я пошёл к двери. Как только они оба вышли, Валя, вся кипя от возмущения, вскочила со стула:

— Вот вам ваша замечательная Эдит Гартман, товарищ капитан! Играет на сцене комиссара, а сама тайно встречается с штурмбанфюрером!

Савченко поглядел на Валю,

— Всё не так просто, как тебе представляется, Валя, — после небольшой паузы сказал он.

— Вот за эти слова я тебе очень благодарен, — обрадовался Соколов. — Я думал, что и ты клюнешь на эту удочку.

— О чём вы говорите, я не понимаю! — почти закричала Валя. — Ведь Эдит Гартман работала заодно с ним, он же сам сказал. Чего же вам ещё надо?

Соколов взглянул на раскрасневшееся, взволнованное лицо девушки:

— Вот это как раз и неясно, Валя. Слишком уж охотно он заговорил об Эдит Гартман, и мне кажется, он просто хочет ей отомстить за провал своей затеи.

— Я считаю своим долгом обо всём рассказать полковнику.

Валя не случайно произнесла эти слова: за дверью послышались шаги Чайки. Работники комендатуры безошибочно узнавали его походку.

Войдя в комнату, полковник взглянул на Валю и фазу понял, что происходит бурный разговор,

— Добрый вечер, товарищи! Ты что волнуешься, Валя? Как дела, Соколов? Как поживает вся эта компания?

— Операции идут по плану, товарищ полковник, — отрапортовал Соколов. — Компания, собственно говоря, уже вся тут. Зандера арестовали в уборной Эдит Гартман. На допросе он заявил, что Эдит Гартман также состояла в его организации…

— Разрешите сказать, товарищ полковник, — взмолилась Валя.

— Ну, говори: что у тебя?

— Я считаю, что относительно Эдит Гартман этот Зандер сказал правду.

— Постой, постой, Валя! Соколов, вы думаете, что это провокация?

— Да, товарищ полковник. Он сам об этом начал, никто его не спрашивал об актрисе.

— А вы, капитан, вполне доверяете Эдит Гартман?

Соколов ответил не сразу.

— Я ей во многом доверяю, товарищ полковник, — начал он. — но сказать, что полностью уверен в ней, не могу. Тут всякое может случиться. Сегодня Эдит Гартман должна пройти через решающее испытание. И вот, выдержит ли она это испытание, я не знаю. Во всяком случае, я приложит все усилия, чтобы помочь ей. Сейчас наступает момент, когда решить может только она сама. Сейчас уже нельзя ни подсказывать ей, ни помогать. Об аресте Зандера ещё никто не знает. Следовательно, ей предстоит сделать выбор: либо в Америку, либо остаться в Германии и снова стать актрисой, любимой немецким народом.

Полковник слушал Соколова и, видимо, размышлял вместе с ним, взвешивая каждый довод.

— Допустим, вы правы, — сказал он, — и Эдит Гартман решит остаться. Но этого мало. Ей предстоит ещё сделать все выводы из своего решения. Вы понимаете меня, капитан? Это не для нас, это в первую очередь необходимо для неё самой.

А в это время в городском театре окончилось первое действие. Медленно опускался занавес. На какое-то мгновение воцарилась тишина, потом раздался взрыв аплодисментов. Эдит Гартман остановилась за кулисами, не замечая ничего вокруг. Грохотал зал, всё ещё неистовствовала публика, вызывая артистов, которые уже несколько раз выходили к рампе, а она так и не могла сдвинуться с места и, казалось, не слышала зовущих её голосов. Потом вдруг порывисто и невпопад двинулась на авансцену. Занавес готов был уже сомкнуться, но Эдит успела заметить устремлённый на неё из комендантской ложи взгляд Любы. Наконец всё стихло.

Теперь Эдит уже не колебалась. Всё ещё находясь под властью своей роли и ощущая себя советским комиссаром, она испытывала необычайный душевный подъём и не думала об опасности. Да, вернуться к себе в уборную она не может: там ждёт её Зандер. Никогда в жизни не последует она за ним, даже если он предложит ей все богатства Голливуда…

Сейчас перед ней только один путь. Он не лёгок, а пройти его надо. Зандер может каждую минуту ускользнуть, но она этого не допустит, она же не имеет права оставаться нерешительной! Значит, скорее в комендантскую ложу, откуда только что так приветливо посмотрела на неё фрау Соколова!

Артисты и рабочие сцены изумлённо оглядывались на Эдит Гартман, которая, не обращая ни на кого внимания, почти бежала к выходу. Она выскочила в коридор и рывком отворила дверь аванложи.

Люба, сидя за столом, говорила с кем-то по телефону:

— Да, да, я ещё позвоню. Хорошо…

Глаза их встретились, и Люба медленно положила трубку.

— Вы великолепно провели первое действие, фрау Эдит, — сказала она, глядя на взволнованное, почти исступлённое лицо актрисы.

— Это неважно, сейчас это не имеет значения… — задыхаясь, проговорила Эдит. — Вы должны помочь мне…

— Помочь?

— Да, мне нужна ваша помощь. У меня в уборной сидит штурмбанфюрер Зандер. Я ни за что не поеду в Голливуд, и он, наверно, убьёт меня…

Люба молча смотрела на актрису, как бы поощряя её высказаться до конца. Эдит поняла это.

— Я вам всё расскажу, — быстро проговорила она. — Когда-то — это было вскоре после капитуляции — Зандер явился ко мне и предложил уехать в Голливуд. Я тогда находилась в состоянии полной растерянности и совершенного отчаяния, мне было всё безразлично. Я согласилась и выдала ему доверенность на ведение переговоров с американскими фирмами. А теперь он пришёл за мной… Но я никуда не поеду! Я хочу быть человеком. Я поняла сегодня, как надо жить и работать. Помогите мне!

С глубоким волнением слушала Люба актрису. Она смотрела на Эдит, и ей казалось, что сейчас эти огромные глаза излучают всё то хорошее и благородное, что долгие годы таилось в душе актрисы и пробудилось лишь на сегодняшнем спектакле. Но всё же сквозь эту одухотворённую красоту проскальзывала тревога, что-то неуловимое в этом взгляде говорило о беспокойстве, способном отравить самое высокое вдохновение.

Люба мягким движением положила руку на плечо актрисы.

— Вы можете спокойно идти к себе, фрау Эдит, — негромко сказала она.

Актриса вздрогнула:

— Неужели вы не поняли? Там ждёт меня Зандер…

— Его уже там нет. И он никогда больше не появится в Дорнау.

Эдит боялась верить. Что же случилось? Почему фрау Соколова успокаивает её?

— Он убежал?

— Нет. Когда вы пошли на сцену, его арестовали. Сейчас он уже в комендатуре.

Эдит нерешительно оглянулась на дверь, и Люба поняла это движение.

— Пойдёмте, — сказала она. — Я провожу вас. И не надо больше ни о чём тревожиться. Вам ведь скоро опять на сцену.

— Спасибо! — горячо воскликнула Эдит.

Она шла рядом с Любой, и мозг её неотступно сверлила одна мысль: значит, в комендатуре знали о Зандере.

Эдит остановилась в нескольких шагах от своей уборной, всё ещё боясь открыть дверь и увидеть ненавистное ей лицо. Но в уборной никого не было. Всё было по-прежнему, только на столике стояла большая корзина цветов да рядом лежал огромный букет.

Эдит недоверчиво оглядела комнату и облегчённо вздохнула.

— Значит… значит, вы всё это время охраняли меня?

— Да, — ответила Люба. — Молодые побеги надо тщательно оберегать, пока они не вырастут, пока не окрепнут. Мы охраняем не только вас: мы охраняем новую Германию.

Потрясённая всем происшедшим, Эдит Гартман отошла в сторону. Сейчас нельзя плакать, сейчас надо взять себя в руки, надо быть смелой и решительной.

Люба поняла её состояние.

— Всё будет хорошо, фрау Эдит, — сказала она и быстро вышла из уборной.

Где-то далеко-далеко, будто из-за тридевяти земель, прозвенел звонок. Эдит опустилась на стул перед зеркалом. Корзина с цветами стояла рядом. На карточке она прочла: «Как это важно — до конца сыграть свою роль». Подписи не было.

«Макс…» — догадалась она.

Она опустила голову на руки и заплакала радостными, лёгкими слезами.

Никогда ещё не было у актрисы Эдит Гартман таких верных друзей.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ

Спектакль с участием Эдит Гартман произвёл огромное впечатление на Болера. Сначала он решил было не ходить на премьеру, хотя ему и прислали билет. Но потом любопытство взяло верх над всеми остальными чувствами, и старик всё-таки отправился в театр.

«Посмотрю первый акт и вернусь», — говорил себе Болер.

Но он просидел до конца, долго аплодировал после того, как опустился занавес, и только потом пошёл домой. Теперь, сидя за письменным столом, Болер пытался разобраться в своих впечатлениях.

Эдит Гартман сегодня играла лучше, чем когда бы то ни было. Что-то новое появилось в её голосе и движениях. Ей удалось передать оригинальный, сильный характер человека, который не боится борьбы, женщины, которая осуществляет волю государства и направляет волю других людей.

Это было настоящее, большое искусство, и отрицать успех Болер не мог. Неужели же он прежде ошибался, раздумывая о судьбе фрау Гартман?

Да, возможно, он тогда путался в своих рассуждениях, но в основном-то он был прав. Эдит Гартман, видимо, крепко связала себя с новым театром. И потому теперь она не сможет творить свободно. А это значит, что она утратила главное — право художника выбирать, делать то, что он хочет.

Болер с удовольствием взглянул на рукопись. Сегодня он начнёт новую главу — рассказ об Эдит Гартман. О судьбе художника в наше время.

На этом работа будет закончена. Через несколько дней он пошлёт книгу в Гамбург. Там её быстро издадут, в этом можно не сомневаться.

Он медленно перелистывал страницы. Последняя глава — и рукопись готова к печати. Это лучшее, что когда-либо выходило из-под пера старого Болера. Жизнь народа и жизнь самого писателя отражены тут с беспощадной правдивостью. Ничего выдуманного! Только красноречивые факты, только то, что закономерно и типично для советской оккупационной зоны. А над всем увиденным и познанным как вывод — призыв к миру.

Болер глубоко задумался. А надо ли описывать всё происшедшее с Эдит Гартман? Характерна ли её судьба для всех актёров или это только случай, не заслуживающий особого внимания?

Болер вскипятил кофе. Затем он снова погрузился в размышления.

Кофейник давно уже остыл, а Болер так и не пришёл ни к какому выводу. Мысли его обратились к возможной поездке в Советский Союз.

Как бы там ни было, побывав в России, Болер напишет ещё одну книгу, но он напишет только о том, что сам увидит и во что поверит. Ничего другого. Пусть Макс Дальгов недовольно хмурится, Болер не изменит своим убеждениям.

Впрочем, почему правда о Советском Союзе может не понравиться Дальгову, который сам прожил там несколько лет? Нет, об этом сейчас рано думать. Сейчас надо решить, нужна ли глава об Эдит Гартман. Может быть, просто ещё раз просмотреть рукопись и отослать её в таком виде? Он достаточно поработал над ней. Книга будет интересной и без этой главы.

Болер маленькими глотками пил крепкий кофе и перевёртывал страницы. Была уже глубокая ночь, город давно затих. Вдруг старику послышалось, что кто-то осторожно звонит. Это мог быть только Макс Дальгов. Всё-таки решил заглянуть! Наверно, хочет поделиться впечатлениями о спектакле.

Болер быстро сунул в ящик стола свою рукопись и пошёл открывать. Действительно, это был Макс Дальгов. Он извинился за поздний визит, но Болер был рад его приходу.

— Вы были в театре? — спросил Дальгов.

— Да.

Сначала Болер решил ничем не выдавать своего отношения к спектаклю, но это ему не удалось. Шаг за шагом они разобрали всю роль Эдит Гартман. Да, сегодня она показала себя большой актрисой.

Дальгов говорил увлечённо, но в словах его проскальзывала печаль. Болер заметил это.

— Мне самому очень захотелось вернуться на сцену, — ответил Дальгов на его вопрос. — Сегодня я видел настоящее искусство…

— А как вы полагаете, — думая о своей дальнейшей судьбе, спросил Болер, — не придётся ли теперь фрау Гартман всю жизнь играть в красном платочке?

— Ах, вот вы о чём, — усмехнулся Дальгов. — Могу вам сообщить, что театр ставит «Коварство и любовь» и фрау Гартман будет играть Луизу. А потом намечается пьеса из современной немецкой жизни.

Болер умолк, не зная, что сказать. Всё как-то перепуталось, ничего не поймёшь! Может быть, и в самом деле следует написать об Эдит Гартман?

Старик даже пожалел, что не может посоветоваться с Максом. Интересно, как бы он к этому отнёсся? Конечно, вряд ли с ним можно будет согласиться, а всё же любопытно было бы послушать. Но если рассказать о работе над книгой, то пропадёт весь будущий эффект, всё его торжество над Дальговом.

Поэтому Болер снова заговорил о спектакле. Он охотно признал, что зрители были увлечены: каждое слово женщины-комиссара, каждый её жест, каждая интонация находили отзвук в зале.

В этот вечер они не играли в шахматы: слишком много было впечатлений.

Шёл четвёртый час ночи. Дальгов спохватился, что уже поздно, и ушёл к себе. Но Болеру после кофе не хотелось спать.

Старик всё-таки решил написать главу об Эдит Гартман. Если выйдет хорошо, он включит её в книгу. Если же глава получится неудачной — рукопись он сдаст без неё.

Да, так он и сделает.

Ночь прошла в работе. Затем последовало ещё несколько таких ночей. Болер писал, не чувствуя усталости. Вдохновение, владевшее Эдит Гартман на сцене, словно передалось ему. Это было повествование о судьбе актрисы, сыгравшей незнакомый образ, который во многом определил её собственное отношение к жизни.

Старик пытался объяснить самому себе, почему после многих лет отшельничества так расцвёл талант Эдит Гартман. В своих размышлениях и догадках он был очень недалёк от истины, но не осмеливался произнести её вслух. Признание этой истины чувствительно ударило бы по самому писателю, и он всячески старался её обойти.

Прошло немало времени, прежде чем Болер закончил главу и включил её в книгу. Теперь всё!

Рукопись была отправлена в Гамбург, а Болер стал готовиться к поездке в Советский Союз. Документы были оформлены — в Москве уже ждали гостей.

Перед отъездом писатель решил зайти к Эдит Гартман попрощаться.

Болер шёл и думал о предстоящем разговоре с актрисой. Снова наступала весна. С невысоких гор, окружавших Дорнау, повеяло теплом. На липах появились молодые, пахучие листочки. Внимание старика привлекло большое здание, недавно выросшее на месте развалин.

Эдит Гартман радостно встретила старого писателя. Ему показалось, что актриса за последнее время очень похорошела. Вот что делает с человеком вдохновенный труд! Болер сказал ей об этом, и она даже покраснела от удовольствия. Действительно, Эдит жила сейчас полной жизнью и никогда ещё не работала с таким увлечением.

О поездке Болера в Советский Союз она знала из газет.

— Обязательно напишите книгу о своём путешествии, — не то попросила, не то приказала она.

— Ничего я не собираюсь писать. Я еду в качестве гостя по приглашению советских писателей.

Эдит пожала плечами. Упрямство старого Болера казалось ей уже немного смешным.

— А вам не странно ехать туда гостем? — неожиданно спросила она. — Ведь совсем недавно вы, как и все мы, жили ещё в гитлеровской Германии.

— В гитлеровской Германии жили разные люди, — запальчиво ответил Болер. — Конечно, всё это может выглядеть немного странным. Но меня пригласили писатели. А искусство — везде искусство. Мы быстро поймём друг друга. У всех литераторов общие интересы и общие задачи.

— Не думаю, чтобы советские писатели так же относились к задачам литературы, как писатели фашистские.

— Простите, но фашистских писателей никогда и не существовало. Были халтурщики, поставлявшие Гитлеру всякую писанину, вот и всё.

Эдит Гартман только усмехнулась в ответ.

— Значит, настоящие писатели должны иметь демократические убеждения? — спросила она.

— Конечно! — ответил Болер.

— И вы едете в Советский Союз по приглашению писателей?

— Да.

— Значит, в Советском Союзе есть и писатели, и настоящее искусство.

Старик понял, что актриса заставила его отступить с одной из наиболее укреплённых позиций.

— Не знаю. Посмотрю, — сердито ответил он и недовольно поглядел на лукаво улыбающееся лицо Эдит.

Через несколько дней он выехал в Советский Союз. Всю дорогу разговор с Эдит Гартман не выходил у него из головы. Чтобы отвлечься, он начинал думать о том, какой эффект произведёт его книга, когда она выйдет из печати. Но доводы актрисы не оставляли его в покое, и на лице старика часто можно было прочесть явное раздражение.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ

После премьеры жизнь Любы Соколовой неожиданно изменилась. Всё чаще и чаще в магистрат приходили с предложением своих услуг люди, которые раньше предпочитали отсиживаться и отмалчиваться.

Любовь Павловна Соколова теперь ведала в комендатуре вопросами культуры и искусства.

Когда она впервые встретилась с Лексом Михаэлисом для деловой беседы, бургомистр, пожалуй, несколько недоверчиво отнёсся к её обширным замыслам. Но потом он понял, что предложения эти вполне реальны, а в пользе их сомневаться не приходилось. И очень скоро в Дорнау образовалось Общество по изучению культуры Советского Союза.

На стенах домов появилось озорное, умное лицо рабочего парня Максима; в развевающейся бурке, размахивая сверкающим клинком, пролетал по улицам Дорнау Чапаев. Перед кинотеатрами выстраивались очереди. Когда по коридорам Смольного проходил Владимир Ильич Ленин, зал неизменно разражался аплодисментами.

В Берлине большими тиражами выходили книги советских писателей. Они раскупались мгновенно, Шолохов и Алексей Толстой, Симонов и Фадеев появились в немецких домах. Эрих Лешнер, прочтя «Поднятую целину», говорил:

— Эх, жаль, у меня этой книжки раньше не было!

И не только новому руководителю отдела культуры магистрата, не только деятелям местного отделения Культурбунда, но и библиотекарям и киномеханикам, учителям и актёрам, лекторам и журналистам — всем нужно было поговорить и посоветоваться с фрау Соколовой. Сотни людей самых различных профессий и возрастов вступали в общество по изучению советской культуры, горячо брались за дело, выступали с лекциями и докладами, и очень скоро им начинало казаться, будто иначе и не могло быть.

— Вы, Любовь Павловна, наверно, и сами ещё не в состоянии оценить, что вокруг вас совершается, — говорил Чайка, слушая доклад Любы. — То, что немцы сейчас видят в кино и в театре, то, что они читают в книгах и слышат на лекциях, — это первая ступень в великой школе переустройства всей их жизни. Действуйте широко. Пусть в Дорнау не останется ни одного честного человека, так или иначе не затронутого работой Общества, над которым вы шефствуете.

— Я думаю, что оно когда-нибудь станет Обществом германо-советской дружбы, — сказала Люба. Полковник на мгновение задумался.

— Вполне возможно, Любовь Павловна. В Берлине об этом говорили. Во всяком случае, пусть немцы узнают, что создали мы у себя, в Советском Союзе, как у нас живут рабочие и крестьяне, — это для них едва ли не самое главное. Я очень доволен вашей работой, Любовь Павловна.

Обрадованная и взволнованная похвалой, Люба вошла к Соколову, чтобы поделиться с мужем своими чувствами.

— Странная вещь, Серёжа, но, пожалуй, никогда раньше я не ощущала столь отчётливо, что искусство обладает такой силой воздействия на людей. Я сейчас чувствую себя так, что, окажись под моим началом все писатели, артисты, художники и скульпторы, я бы смело всех их повела в бой за утверждение демократии.

— Милый ты мой командарм! — ласково сказал Соколов.

Он встал из-за стола и хотел подойти к жене, но тут открылась дверь и на пороге появилась Валя.

— Вы не видели майора Савченко?

Соколов приветливо посмотрел на неё,

— Не видели. А зачем тебе Савченко?

Валя вдруг вспыхнула.

— Совершенно неуместный вопрос, товарищ капитан, — отрывисто сказала она и быстро вышла.

— Что это с ней, Любушка? — изумился капитан.

— Ох, быть у нас в комендатуре свадьбе, — усмехнулась Люба.

А вечером, после большого дня забот и волнений, когда в комнате горит только настольная лампа, Любе хочется немного помечтать. Она садится за пианино, мягко опускает руки на клавиши. Соколов отрывает глаза от книги. Он знает: музыка — это начало разговора, хорошего, душевного разговора о жизни, о будущем.

Люба играет, и Соколову слышится народная мелодия, да такая раздольная и широкая, словно он и не в Германии, а в родных краях, и сразу приходит на память Днепр, и необозримые ковыльные степи, и летящие журавли в небе, и страшный бой на земле…

— А как мы с тобой будем жить дома? — внезапно спрашивает Люба.

Он долго не отвечает. Они уже тысячу раз говорили о Москве, они уже всё представили себе в подробностях. Это самая дорогая мечта, мечта, которая рано или поздно, но должна осуществиться. Капитан Соколов поступит в академию. Документы уже посланы, теперь должен прийти ответ.

— Ты знаешь, — Люба неожиданно встаёт из-за пианино и пересаживается на тахту, поближе к мужу, — мы все очень изменились здесь в Германии. — Она говорит тихо и медленно, как бы размышляя над каждым словом. — Вот мы работаем, хлопочем, волнуемся, делаем кучу дел, выполняем приказы и директивы и как-то перестаём замечать, что происходит с нами самими. Но в один прекрасный день вдруг поймёшь, насколько всё это значительно и как много ты постиг. Ведь, по сути дела, ты помогаешь людям по-иному смотреть на мир. Я никогда не думала, кончая институт, что сумею именно так использовать свои знания.

Люба умолкла, опустила голову на маленькую подушку и подложила под щёку руку Сергея.

Молчание длится долго, и Соколову кажется, что Люба засыпает.

Он заглядывает ей в лицо, но глубокие карие глаза открыты. Люба неподвижно смотрит куда-то вдаль, и капитану чудится, что сейчас она видит всю их большую жизнь, их будущее и понимает, что стали они людьми больших свершений, людьми, переделывающими мир.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТВЁРТАЯ

Шахта «Утренняя заря» давно уже перешла в собственность немецкого народа. Вместо прежнего директора, работавшего ещё при Гитлере, был назначен новый — инженер Гутгоф. За последнее время здесь значительно выросла организация Социалистической единой партии Германии. Профсоюзная организация тоже развернула свою деятельность. Однако никаких существенных перемен в жизни шахты не произошло. Работа шла вяло.

Альфред Ренике не раз толковал об этом с Грингелем, но никак не мог понять, в чём тут дело. Они с Бертольдом дружили по-прежнему, хоть и виделись теперь гораздо реже. Почти все вечера забойщик проводил дома: он много читал и больше всего любил книги, в которых русские рассказывали о своей жизни.

Однажды, сидя за обедом, Альфред заговорил о том, насколько улучшилось снабжение. Сейчас шахтёры получают по карточкам больше, чем рабочие любой другой специальности. Ренике отмечал это с гордостью за свою профессию. Гертруда хотя и соглашалась с ним, но всё же считала карточки настоящим несчастьем. Они уже готовы были поспорить, когда в комнату вошёл высокий, давно не бритый человек в поношенной военной форме.

Альфред и Гертруда удивлённо оглядели его. Они не ждали гостей.

Незнакомец взглянул на супругов, и под густой щетиной, покрывавшей его лицо, появилась довольная улыбка.

— Глюкауф, Альфред! — воскликнул он, и только по голосу Ренике узнал вошедшего.

— Ганс Линке! — воскликнул он, вскакивая из-за стола.

Тут и Гертруда узнала гостя. Да, это был Ганс Линке, в прежние времена самый красивый парень в посёлке. Как же так? Ведь ещё в те дни, когда вся армия Паулюса

потерпела катастрофу, Альфред прочёл в газете имя Ганса Линке среди извещений о погибших.

— Откуда ты?! — воскликнул Ренике.

— Прямёхонько из России, — ответил Ганс. — Только что с вокзала. Шёл мимо и думаю: хорошо бы немного помыться и побриться. Ехали-то мы целых две недели, а я дал зарок не бриться, пока не попаду домой.

Гертруда быстро нагрела воды, Ганс вымылся и побрился. Ренике с женой поразились, увидев его румяное, пышущее здоровьем лицо. Видимо, Ганс в плену не голодал. Альфред сказал об этом приятелю, и тот рассмеялся.

— Да, кормили нас неплохо, — ответил он. — Правда, и работы было немало, но это уже как водится. Боюсь, что здесь сразу похудею. — И Ганс Линке снова рассмеялся. Потом он стал серьёзным: — Там, в сенях, я оставил вещи… Тащи их сюда, сейчас я вас угощу украинским салом. Нам всем на дорогу выдали… Каптенармус отвешивает мне прощальный паёк и говорит: «Вот, запомни: у нас украинское сало можно только миром получить, а войной — и думать нечего». Понимаешь, как хорошо сказал! А ведь он прав.

Ганс рассказывал весело, пересыпая речь прибаутками. Он был полон впечатлений и охотно делился с друзьями всем виденным и пережитым.

— А где ты будешь жить, Ганс? — спросила Гертруда.

— Сегодня переночую у вас, если можно, а завтра найду себе угол. Одинокому человеку нетрудно устроиться.

И Ганс снова засмеялся, показав свои ровные зубы.

Из продуктов, привезённых Гансом, Гертруда приготовила замечательный обед. Она возилась возле плиты и одним ухом прислушивалась к словам мужчин, а другим — к шипению сала на сковороде.

А Ганс рассказывал, как им там сообщили о постановлении Советского правительства относительно репатриации пленных и как он попал в одну из таких групп, возвращающихся на родину. Германию он ожидал увидеть не такой.

— Лучше или хуже? — спросил Ренике.

— Я боялся, что увижу одни развалины, а вы, оказывается, совсем неплохо живёте, — сказал Линке.

— Мы многое восстановили, — ответил Ренике.

— Да, я видел…

В посёлке быстро узнали о появлении Ганса Линке. Пришли товарищи, посыпались приветствия. Ганс не успевал отвечать.

Кто-то сбегал в ресторан и принёс бутылку водки. Гертруда достала из буфета рюмки, и начался пир в честь возвращения Ганса.

Скоро пришлось бежать за следующей бутылкой, потом ещё за одной. То и дело входили новые гости.

Ганс вспоминал, как окружили армию Паулюса, как все они попали в плен, как потом стали работать. Они чинили дороги и мосты, добывали уголь, восстанавливали здания.

— Правда, — заметил Линке, — мы не восстановили и сотой части разрушенного.

Потом он стал рассказывать о работе на советских шахтах, об умных машинах, и тут уже никто не мог скрыть своего удивления.

— Зачем сочиняешь? — крикнул Самсон Гетцке. — Где же русским с их отсталой техникой додуматься до таких машин!

— Глупости говоришь, Самсон, — строго ответил Линке. — Ты, видно, ещё веришь в геббельсовские сказки. Когда мы начали войну, всем казалось, что у России отсталая техника. А когда я на деле узнал, что такое советские танки и самолёты, — сразу разобрался, где ложь, а где правда. Ты на войне не был, так и молчи.

— Здорово тебя распропагандировали большевики! — усмехнулся Самсон.

— Да, они меня многому научили, — спокойно согласился Линке. — И не только работать, но и как поступать с людьми, которые не хотят честно трудиться.

— Что ты этим хочешь сказать?

В голосе Гетцке прозвучали злые нотки.

— Ничего особенного. Скоро увидишь.

Кто-то поспешил задать новый вопрос, и о размолвке тут же забыли. Да и сам Гетцке скоро ушёл. Его никто не задерживал, и без того уже засиделись: завтра с утра на работу, а так и выспаться не успеешь.

Наконец все разошлись. Гертруда распахнула окно, чтобы проветрить комнату, полную табачного дыма, а мужчины вышли на улицу прогуляться и покурить, пока хозяйка приготовит постели.

Когда они вернулись, Гертруда уже спала.

— Как же всё-таки они работают? — продолжая беседу, спросил Альфред.

Вопрос относился к рассказу Ганса о методах работы советских шахтёров. Судя по словам Линке, они дают такую выработку, о которой здесь и не слыхали.

— Всё дело в организации труда, — ответил Линке. — И ещё… — Тут он щёлкнул пальцами, видимо не зная, как выразить свою мысль.

— И ещё в чём?

— Да вот, понимаешь, не так-то просто это объяснить. Ну, скажем, если бы у тебя был собственный клочок земли, ты бы, уж конечно, изо всех сил старался обработать его получше и, наверно, нашёл бы немало способов, чтобы сделать это скорее. Так вот советские шахтёры так же относятся к добыче угля. Шахта принадлежит им, там всё народное. Они чувствуют себя настоящими хозяевами.

— Да и «Утренняя заря» теперь тоже принадлежит народу, — задумчиво сказал Ренике. — Но нет ещё у нас этого чувства, что мы работаем для себя. Мы привыкли считать своим хозяином «ИГ Фарбениндусгри»…

В окно падал свет от уличного фонаря, раскачиваемого ветром. Ренике смотрел, как колеблется луч, и думал о том времени, когда и у них появятся люди, которые гоже будут стараться повысить добычу угля. Шахты и заводы стали народными. Народ сам голосовал за то, чтобы взять их в свои руки. Значит, пора уже работать по-другому. Ведь можно добывать гораздо больше, чем сейчас.

«А кому это надо? — сразу пришла в голову неприятная мысль. — Германии?»

Собственно говоря, Германии как таковой нет. Она разрезана надвое. Конечно, немецкий народ мечтает увидеть её снова единой. Но этому противятся там, за океаном. Ведь говорят же о том, что американцы собираются объявить Франкфурт-на-Майне второй столицей и хотят провозгласить о создании к западу от Эльбы самостоятельного западногерманского государства…

Нет ещё ясности в мыслях Альфреда Ренике, но скоро он уже поймёт, что создание новой, по-настоящему демократической Германии во многом зависит и от него самого.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ МЯТАЯ

С Гансом Линке Макс Дальгов встретился на другой день. Так уже повелось, что каждого, кто возвращается в Дорнау из плена, Дальгов просил выступить на каком-нибудь многолюдном собрании и рассказать обо всём виденном в Советском Союзе. Он никогда не проверял заранее, что именно будет сказано. Единственное, о чём Макс твёрдо условливался с такими необычными ораторами, — это о том, что они будут говорить только правду. А слово правды о Советском Союзе, высказанное живыми свидетелями, всегда найдёт нужный отклик у аудитории, особенно у рабочей.

Вот почему Дальгов оказался сегодня у Альфреда Ренике. Макс уже прослышал о приезде Линке и решил обратиться к нему с подобной просьбой. Самого хозяина не было дома: он ещё не вернулся с работы. Гертруда тоже вышла из комнаты, и они разговаривали наедине.

— С удовольствием сделаю такой доклад, — ответил Ганс на предложение Дальгова. — У меня найдётся что рассказать, я там многое видел. Так что об этом меня просить не надо. Но я хотел поговорить с вами о другом. Вы вот возглавляете городскую организацию СЕПГ. Помогите мне вступить в партию. Можете не сомневаться, я теперь гожусь для этого. Скажу вам прямо: пребывание в плену заставило меня кое над чем задуматься. Там, в Советском Союзе, я повидал настоящих людей. Теперь они для меня живой пример, а вы сами знаете — всегда легче работать, имея перед глазами образец.

Дальгов улыбнулся. Что ж, многие, вернувшись из плена, начинали с того, что подавали заявление в партию.

— А что бы вы сказали, товарищ Линке, — неожиданно спросил Дальгов, — если бы мы вас послали на годик в Берлин, в партийную школу?

— Да тут и спрашивать не о чём, конечно поехал бы. Только разве это осуществимо? — В голосе Линке прозвучало искреннее сожаление. — Денег у меня, понятно, нет, никакой другой специальности, кроме шахтёрской, я не приобрёл. Как же там проживёшь?

— Вы будете получать стипендию, — ответил Дальгов. — Уж это партия возьмёт на себя.

Предложение всё-таки ещё не укладывалось в голове Ганса Линке. Как-то уж очень всё быстро! Он должен немного подумать. Слишком большая была разница между тем, что он ожидал найти здесь, и тем, что увидел. Родина его пробуждалась к новой жизни, да и собственная судьба уже не казалась ему мрачной.

— Мне очень хочется поехать в эту школу, — признался он после долгой паузы, — но я всё-таки ещё немного подумаю. А вот вы мне так ничего и не сказали насчёт вступления в партию.

— Подавайте заявление, — ответил Дальгов, прекрасно понимая, что сейчас переживает Ганс Линке. — Подавайте, разберём быстро. Для таких людей, как вы, двери партии широко открыты.

— Откуда вы знаете, какой я человек? — насторожился Линке.

— Да уж знаю, — усмехнулся Макс. — И товарищей ваших расспросил перед тем, как идти сюда, да и сам вижу.

— Понятно… — смутился Ганс.

Они условились о следующей встрече, и Макс Дальгов ушёл.

Ганс Линке долго сидел один, думая свою думу. Очень понравился ему Макс Дальгов. Красивое, открытое лицо Макса, его приветливость и подчёркнутое уважение к собеседнику, наконец, его обаятельная улыбка — всё это сразу покорило Ганса Линке. К тому же он понял, что Дальгов и в самом деле доверяет ему.

Появление хозяина прервало течение мыслей Ганса.

— Глюкауф! — радостно приветствовал он Альфреда.

— Знаешь, Ганс, — начал Ренике, садясь к столу. — Мне всё наш вчерашний разговор покоя не даёт. Кажется, я даже на уголь сейчас другими глазами стал смотреть. Не могу понять, как это можно добиться такой высокой выработки.

Ганс удивлённо посмотрел на Альфреда. Ах, вот о чём он!

— Да я вот думал, что, когда спущусь в шахту, сумею тебе показать на практике, — ответил Линке. — Но теперь, видно, не удастся.

— Что случилось? — встревожился Ренике.

— Ничего особенного. Тут был Дальгов…

— Он хороший человек, Ганс. Наш, по-настоящему наш. Ему можно верить. Он для нас очень много добра сделал.

— Мне он тоже хочет сделать добро. Понимаешь, предложил поехать в партийную школу.

— В Берлин? Но ведь это же здорово, Ганс!

— Да. мне это тоже нравится, но пока я ответа ещё не дал.

— Ты, конечно, подумай, но на твоём месте я бы согласился без всяких. Учиться всегда хорошо, а свою прежнюю профессию ты никогда не забудешь.

После обеда, когда они закурили, Альфред Ренике вернулся к вчерашнему разговору.

— Думал я сегодня о высоких нормах добычи, — говорил он, глядя на красноватый огонёк сигареты, — и очень мне захотелось самому попробовать. Скажу честно, ни к чему я пока не пришёл. Конечно, можно рубать уголь, что называется, изо всех своих сил, да надорвёшься скоро. Нет, тут дело, видимо, не в мускулах. Тут надо и головой поработать.

Ганс Линке задумчиво слушал. Может, не надо ему уезжать? Может, остаться на шахте и показать товарищам, чему научился он в Советском Союзе? Но, с другой стороны, Альфреда достаточно только подтолкнуть, он человек такой, что и сам всего добьётся.

Нет, в школу он поедет, но сейчас постарается подробно рассказать товарищу, как поставлено дело на шахтах Донбасса. Здесь они, понятно, не могут и мечтать о такой технике, но принцип наибольшей экономии времени, продуманная организация всего процесса добычи доступны им тоже.

Ренике слушал приятеля и примерял его слова к себе. Перед ним в мыслях проходил весь его рабочий день, начиная от спуска в шахту и до последнего удара отбойного молотка. Да, здесь действительно можно сэкономить много времени, надо только расчётливо подойти к делу. Придётся поговорить с директором шахты, без его помощи, пожалуй, трудно будет всё наладить. Ну что ж, новый директор — человек толковый, с ним можно договориться.

Рассказывая о Донбассе, Ганс невольно заговорил о себе, о своей судьбе, о своей будущей жизни:

— Вот я прошёл через войну и видел весь этот ужас. Но зато сейчас я понимаю, что и от нас с тобой зависит, повторится ещё раз такая печальная история или нет. Почему я решил ехать в школу? Там-то уж меня научат, что надо делать. Ведь если мы не превратим нашу Германию в демократическое государство, не избежать нам новой войны. А с меня и этой хватит…

Ренике с невольным уважением смотрел на товарища. Ганс действительно очень изменился за эти годы. Разве от него раньше можно было ожидать таких серьёзных суждений?

— Ты не удивляйся, Альфред, — продолжал Ганс, — вот, мол, какими словами заговорил шахтёр Линке! Ты подумай о самом себе и тогда поймёшь меня. Ведь ты, например, никогда и не помышлял о том, чтобы работать лучше для блага всей Германии. Видно, и у тебя, и у меня, да и у всех нас появились новые мысли. Мы начинаем чувствовать ответственность за судьбу нашей страны.

Ганс взглянул на старинные ходики с большой фаянсовой гирей, опустившейся почти до самого пола.

— Ну, мне пора. Товарищ Дальгов уже, наверно, ждёт. Приду — мы ещё поговорим.

— Приходи, приходи, посоветуемся, — говорил Ренике, закрывая за Гансом дверь.

После этого он сел к столу, достал бумагу и карандаш и, стараясь ничего не пропустить, расписал минуту за минутой весь свой рабочий день.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ

В те дни не только Альфред Ренике задумывался над новыми формами организации труда. Бертольд Грингель, тот просто места себе не находил. Ведь завод из месяца в месяц не выполнял план. Что же получается? «Мерседес» перешёл в собственность немецкого народа. Об этом много говорилось на партийных и профсоюзных собраниях. А выработка если и поднялась, то очень незначительно. Грингель наконец решил обратиться за советом к полковнику Чайке.

На все вопросы директора завода полковник мог ответить только одно: надо, чтобы сами рабочие были заинтересованы в выполнении плана. Для этого необходимо ввести на заводе сдельную оплату труда и установить премиальную систему.

Услышав о сдельщине, Грингель ужаснулся. Он представил себе, какое недовольство это нововведение вызовет среди рабочих, и не скрыл своих опасений от полковника.

Чайка только улыбнулся в ответ:

— У вас на заводе партийная организация достаточно сильна, профсоюзная организация тоже. Они вам помогут. Обсудите этот вопрос на собраниях и смело действуйте. Разве это справедливо, что лодырь и честный рабочий получают одинаковую плату? Конечно, люди, враждебно относящиеся к восстановлению народного хозяйства, будут протестовать. Но такого недовольства не следует бояться. Лучшие рабочие вас наверняка поддержат.

Бертольд Грингель вышел от коменданта ещё более встревоженным. Полковник, несомненно, прав, но легко сказать — «не следует бояться»! Ого, какой шум поднимется!

Приехав на завод, он решил воспользоваться своим правом директора и, не откладывая, издать приказ о переводе предприятия на сдельную систему оплаты. Грингель уже написал проект такого приказа, с тем чтобы назавтра обнародовать его, но потом вспомнил о предложении полковника. Пожалуй, и в самом деле сначала надо посоветоваться с партийной и профсоюзной организациями.

На следующее утро секретарь заводской организации СЕПГ и профсоюзный организатор пришли к нему в кабинет. Грингель рассказал им о советах полковника Чайки.

Секретарь парторганизации Крокман и профорганизатор Грабке согласились с директором. Они и сами видят, что дело плохо и необходимо принимать решительные меры.

— Это полковник Чайка так приказал? — всё же осведомился Грабке.

— Он ничего не приказывал. Завод — собственность немецкого народа. Комендант не приказывает нам, а только советует ввести сдельную оплату труда, если мы хотим выполнять план. Мне, наверно, было бы куда легче, если бы он приказывал. А я отвечаю за завод не только перед ним, но и перед нашим немецким самоуправлением. И прошу вас мне помочь.

Артур Крокман прежде всего предложил обсудить вопрос на партийном собрании. Грабке тоже обещал поговорить с рабочими.

Грингель понял, что его опасения были преувеличены. Почти все выступавшие на партийном собрании высказывались за нововведение. Только надо умело провести его в жизнь. Парторганизация решила взять инициативу на себя и от своего имени выступить на общем собрании рабочих с предложением о переходе на сдельно-премиальную систему оплаты. А приказ директора лучше издать потом.

На один из ближайших дней было назначено общее собрание. По заводу уже ходили самые разнообразные слухи, и кое-кто насторожился, готовясь дать отпор всем посягнувшим на издавна установленные порядки.

Господин Кребс, в недавнем прошлом деятель социал-демократической партии, чутко прислушивался к тому, что происходило на «Мерседесе». С того времени, как партии слились, Кребс отошёл от политической деятельности, вернее сказать — сделал вид, что отошёл.

Накануне общего собрания на «Мерседесе» Кребс вызвал к себе нескольких рабочих и мастеров этого завода, которые раньше были социал-демократами, а теперь считались беспартийными. На одного из них, Адама Брилле, Кребс возлагал большие надежды. Правда, Брилле в последнее время здорово трусил, но сейчас ему поручалось весьма деликатное дело.

В крайнем случае на этого Брилле можно будет нажать. Ведь он не так давно служил в отрядах СС, наводивших порядок в оккупированных областях Франции, и его счастье, что ему удалось вовремя дезертировать. Но Кребсу-то это известно, как известно и то, что Брилле выполнял поручения Бастерта. В общем, так или иначе, а Брилле должен сорвать это собрание.

И потому, когда Артур Крокман, выступая перед рабочими «Мерседеса», внёс предложение о переходе на новую систему оплаты, Брилле, не дослушав его до конца, закричал на весь зал:

— Эксплуататоры! Капиталисты! Империалисты! Опять хотите нашу кровь пить! Не будет этого! Никогда не будет!

Это был испытанный приём — демагогия в сочетании с истерикой. Кребс, видно, хорошо проинструктирован мастера. Как можно больше крика, но любым способом добиться, чтобы собрание отказалось обсуждать этот вопрос.

— Гитлер с нас шкуру драл! — вопил Брилле. — А теперь Грингель продался за директорский оклад и хочет драть с нас три шкуры!..

В зале поднялся шум. Грингель почувствовал, что сегодня не обойдётся без крупного скандала, и сжал кулаки, словно готовясь дать отпор.

— Нас хотят перевести на сдельную оплату! — не унимался Брилле. — А кормить как будут? По-старому? Разве так проживёшь? Мы такой работы не выдержим!

В эго время в зал вошёл Макс Дальгов. Он знал, что на подобных собраниях возможны всякие осложнения, и решил помочь Крокману. Сейчас, только войдя, он сразу понял, что здесь происходит. Но лицо его выражало неподдельную радость.

Дело в том, что, отправляясь на «Мерседес», Дальгов получил очередной номер «Теглихе рундшау». Он мельком взглянул на газету и даже просветлел от удовольствия: на первой странице было напечатано сообщение Немецкой Экономической Комиссии о поощрении рабочих, добивающихся высокой производительности труда.

Новый порядок организации труда и зарплаты, который уже применялся на некоторых предприятиях, перешедших в собственность немецкого народа, целиком уничтожал уравниловку. Система премиальной оплаты сулила рабочим значительные выгоды. На предприятиях вводились горячие обеды сверх установленного карточками рациона.

Воспользовавшись паузой, Дальгов подошёл к Грингелю, стал рядом с ним и начал громко читать это сообщение.

— Мы не желаем! — попробовал было ещё раз выкрикнуть Брилле, но тут же умолк, поняв, что его теперь никто не поддержит.

Как поступать дальше, он не знал, такого оборота событий не мог предвидеть и сам Кребс. Поэтому Брилле решил выслушать сообщение. Снова поднимать шум было бы уже опасно. Соседи и без того враждебно поглядывали на него.

Когда Дальгов окончил читать, токарь Дидермайер сказал:

— По-моему, правильное решение. Хватит дурака валять! Сколько заработал, столько и получай! А за премиальную систему и горячие обеды можно только спасибо сказать. Хочешь получить премию — выполняй план.

И заводу это выгодно, и тебе. Вот и всё! И нечего тут долго разговаривать!

Но разговаривать всё-таки пришлось. Сообщение было прочитано ещё раз. Каждый думал о своих возможностях. Выходило, что новая система не так уж плоха. Скорее даже от неё будет выгода. Постепенно собрание превратилось в митинг. В выступлениях уже слышались торжественные нотки.

Только что Грингелю казалось — вот-вот разразится скандал, а сейчас вокруг ни одного недовольного лица.

После собрания, воодушевлённый общим подъёмом, Грингель спросил Макса Дальгова:

— Ну, как вам у нас на «Мерседесе» понравилось?

— Очень понравилось, — ответил Макс. — Наши рабочие быстро растут. А новая система оплаты труда не в кабинете выдумана. Она воплощает в себе истинные чаяния трудового народа. Теперь только, смотрите, используйте её умело — и у вас на заводе дела сразу пойдут в гору.

Именно над тем, как правильно применить этот порядок, и пришлось поломать голову Бертольду Грингелю. Он хорошо понимал, что в этих коротких, чётко сформулированных положениях заключена большая сила. Но как применить эту силу, директор ещё не знал.

Поэтому он задумал начать с небольшой группы рабочих, чтобы, опираясь на их опыт, в короткое время перевести на новую систему оплаты весь завод. Долго раздумывал Грингель, на ком ему следует остановиться. Токарь Дидермайер и его товарищи по моторному цеху показались ему наиболее подходящими людьми. Грингель решил побеседовать с Дидермайером, а потом уже отдавать распоряжения.

Для такого разговора не хотелось вызывать старого приятеля к себе в директорский кабинет, и Грингель прошёл прямо в цех, где ещё совсем недавно работал он сам. Директор шёл по длинному проходу между станками. Вот эти машины, знакомые до последнего винтика, до мельчайшей царапины на окраске станины, сейчас они кажутся ему верными, надёжными друзьями, и оттого на душе у него почему-то и радостно и грустно.

Грингель гордился тем, что ему доверили руководство таким заводом, он уже верил в свои силы и хорошо знал, что завод не остановится. Но каждый раз, проходя мимо своего станка, за которым работал теперь высокий молодой парень, недавно вернувшийся из плена, директор с трудом удерживался от того, чтобы не сказать:

— Ну-ка, посторонись на минутку, товарищ…

А ведь как хорошо стать к станку, снова почувствовать в ладонях маленькие рукоятки суппорта, снова услышать песню резца, снимающего с алюминиевого поршня тонкую бесконечную стружку!

Звонок возвестил обеденный перерыв. Рабочие остановили станки, и в цехе, только что наполненном металлическими звуками и ритмичным шуршанием моторов, неожиданно громко зазвучали человеческие голоса. Бертольд очень любил эту минуту короткого отдыха, когда можно наскоро закусить, выкурить трубочку и перекинуться словом с соседями. Сколько раз, поглядывая на висящие в конце пролёта часы, он с нетерпением ожидал обеденного сигнала…

Вот и сейчас Грингель и Дидермайер молча отошли в сторонку и, как бывало прежде, привычно уселись рядом на длинной скамье. Они оба вынули из карманов аккуратно завёрнутые в газету бутерброды, так же молча съели их и только после этого завели беседу.

— У меня к тебе, дружище, серьёзное дело, — начал Грингель, внимательно глядя на Дидермайера.

— Да я уж догадываюсь, о чём ты собираешься толковать, — ответил токарь. — О новой системе оплаты. Так ведь?

— Именно об этом.

— Я тут и сам кое-что обдумал. Что и говорить, всем ясно: между старыми и теперешними временами большая разница. И к работе отношение иное должно быть. Я потому на собрании и выступил. Это дело понятное…

— Да, дело это понятное, а завод, как тебе известно, всё-таки плана не выполняет.

Дидермайер пожевал губами, будто всё ещё смакуя съеденный бутерброд, и продолжал:

— Теперь, наверно, пойдёт… Я тебе так скажу: обеды — это, конечно, очень хорошо. Никто уже не сможет пожаловаться, как этот Брилле, что вот, дескать, есть нечего, так я не о работе, а больше о колбасе думаю. Премии — это, конечно, тоже хорошо. А вот сдельщина… Хоть и по сердцу она мне, но требует деликатного подхода.

Он замолчал. Грингель не торопил его. Он прекрасно знал, что даже после собрания некоторые рабочие высказывали неудовольствие по поводу сдельщины. Раньше можно было слоняться полдня без дела и всё равно получить ровно столько же, сколько получил сосед, за весь день ни на минуту не отошедший от станка. А теперь особенно не погуляешь, — себе же во вред. Ясное дело, такое нововведение никак не могло понравиться лодырям. Однако Дидермайер вовсе не принадлежит к числу лентяев, да и на собрании он приветствовал новую систему оплаты совершенно искренне, без всякого сомнения. Что же его тревожит?

— Понимаешь ли, Бертольд, — в раздумье заговорил токарь, будто найдя новый подход к делу. — Вот, допустим, мы с тобой — рабочие высокой квалификации, точим точнейшие детали, сотую долю миллиметра, можно сказать, резцом ловим. Ну, в общем, не тебя в этом убеждать, ты и без того всё сам знаешь. Так вот, подумай: будет ли наш брат и при сдельщине заботиться о высоком классе точности? А может, тогда рабочий только о деньгах заботиться будет, лишь бы побольше выработать?

— Ну, уж контроль мы установим строгий.

— Дело не в контроле. Контроль у нас и без того есть. Ты же сам знаешь: можно выточить четыре поршня, и все они по допускам пройдут контроль, а в действительности будут разными, и мотор выйдет из строя намного раньше срока. Здесь дело не в контроле, а в чувстве ответственности, в сознательности самого рабочего. Вот что надо принять в расчёт.

— Да… — согласился Грингель. — Это обязательно надо принять в расчёт, — задумчиво повторил он, снова убеждаясь в том, насколько полезна для него каждая такая встреча со старыми друзьями.

Дидермайер, со своей стороны, тоже испытывал потребность в подобных беседах. До сих пор он как-то не отдавал себе отчёта, в какой мере его, токаря Дидермайера, касается переход завода в народную собственность. Но теперь, видно, сама действительность всё чаще и чаще подсказывала ему, что заводские дела неразрывно связаны с его собственными.

— Значит, что получается? — рассуждал он вслух. — На сдельщину, конечно, надо перейти, но так, чтобы качество не снизилось.

— И чтобы план выполнялся, — добавил Грингель.

— Да, конечно, и план, — подтвердил Дидермайер.

— Я вот о чём хотел тебя просить, — перешёл к главной теме разговора директор, — чтобы и ты, и… ну, ещё человек пять-шесть из наших, то есть из моторного цеха, помогли мне на первых порах, повели за собой остальных. Сейчас важно, чтобы вся масса рабочих на живом примере поняла, для чего мы такое дело затеяли.

На этот раз Дидермайер молчал дольше обычного.

— Хорошо, — наконец произнёс он. — Мы тут обсудим, как это провести. По-моему, должно получиться.

— Я ведь знал: уж токари-то мне наверняка помогут, — радостно сказал Грингель и крепко пожал Дидермайеру руку.

Прежде чем вернуться к себе в кабинет, он прошёлся по заводу. Везде только и говорили что о новом приказе.

«Это хорошо, — думал Грингель. — Пусть поспорят, пошумят. Это полезно — крепче будет. Пожалуй, следовало бы только посоветоваться и в других цехах, так же вот, как и с Дидермайером».

Однако советоваться было уже некогда — обеденный перерыв кончился.

А Дидермайер тем временем стал к своему станку и привычно запустил мотор, размышляя о том, сколько поршней можно обточить за день. К концу смены он прикинул так просто, на глаз, и обнаружил, что его сегодняшняя выработка несколько превысила обычную. Это обстоятельство хотя и удивило его, но ещё больше — обрадовало.

Сначала он не мог понять, в чём здесь секрет, но в последующие дни удивление исчезло. В его действиях, в сущности, ничего не изменилось. Просто раньше, стоя у станка, он вовсе не думал о том, сколько им сделано, выполняет ли его цех план или нет. Теперь невольно Дидермайер только об этом и беспокоился. Да и не он один, а, как выяснилось, и его соседи тоже.

А у Грингеля вся следующая неделя прошла в напряжённых хлопотах. Он почти не уходил с завода. И вот столовая, в течение долгих лет служившая лишь местом собраний, снова стала столовой. Там появились официантки, повар, запахло вкусной едой. Директор особенно тщательно следил за тем, чтобы все обещания, данные на собрании, выполнялись неуклонно.

Вскоре на заводе стало известно, что перешедший на сдельщину моторный цех подвёл итоги своей работы за первую неделю. Оказалось, что план выполнен на девяносто семь процентов. До получения премии оставалось совсем немного.

Дидермайер потирал руки. Он понял, что выполнить план на сто процентов теперь уже не трудно. Одновременно он понял и нечто более важное: в борьбу за выполнение плана включились все рабочие моторного цеха. Его не смущало, что в обеденный перерыв разговор неизменно касался премии. Ведь, беседуя об этом, его товарищи, да и он сам думали именно о выполнении плана.

Если усилия целого коллектива собраны воедино и направлены в одну точку, они не могут остаться безрезультатными. Медленно, день за днём, неделя за неделей, подходил завод к цифре «100». Иногда производство ещё лихорадило, — эту болезнь сразу ликвидировать не удалось. Но в цехах становилось всё больше и больше рабочих, которые, как и Дидермайер, никогда не кончали смену без того, чтобы хоть на немного, но всё же превысить дневную норму.

Через два месяца Бертольд Грингель имел удовольствие сообщить в магистрат и полковнику Чайке о том, что на «Мерседесе» план выполнен. И если бы к тому времени кто-нибудь сказал рабочим, что теперь можно вернуться к работе по старинке, это вызвало бы у них не только недоумение, но и протест.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ

Макс Дальгов готовился к докладу о принципах и методах партийной работы. Карандаш быстро бегал по бумаге.

Он закончил страницу и хотел перечитать её, но в эту минуту кто-то постучал в дверь. Дальгов удивлённо оглянулся: он никого не ждал в такой поздний час.

— Войдите!

Макс сразу узнал Артура Крокмана, секретаря партийной организации завода «Мерседес». У него был такой встревоженный вид, что Дальгов даже отложил перо. А Крокман, ещё не успев поздороваться, прямо с порога начал:

— Товарищ Дальгов, пришёл тебе совершенно официально заявить, что Лекс Михаэлис решил окончательно подорвать мой авторитет.

— Каким же образом? — удивился Макс. Он знал, что Артур Крокман неплохой организатор и пользуется уважением среди рабочих.

— Михаэлис хочет меня уничтожить как партийного руководителя.

— Да объясни ты толком: в чём, собственно, дело? — сказал Дальгов.

— У нас на заводе сейчас идут перевыборы партийного комитета.

— Да, я знаю.

— Так вот. я сделал отчёт, затем в прениях выступили четыре человека, и все они очень меня хвалили. А потом вдруг взял слово Михаэлис, который присутствовал на собрании в качестве представителя городского правления партии, и просто смешал меня с грязью. Всю мою работу он изобразил так, что от неё и следов не осталось.

— Что же он говорил? — спросил Дальгов.

— Сначала он говорил, что я человек энергичный и хорошо помогаю Грингелю, а потом неожиданно переменил курс и сказал… Ты только послушай! Он сказал, что мне гораздо больше нравится сидеть в кабинете у директора, чем разговаривать с рабочими. Короче говоря, он заявил, что у меня «кабинетный стиль» работы! Ты понимаешь? Прямо хоть с завода теперь уходи. А после него и другие стали говорить всякие неприятности. Они меня и хвалили и бранили, все вместе. Так работать нельзя!

Крокман произнёс всё это, бегая по комнате, и лишь теперь взглянул на Дальгова, надеясь прочесть на его лице выражение сочувствия. Но он заметил, что у Дальгова в глазах почему-то появились весёлые искорки.

— Ну, хорошо, — сказал Дальгов, — а то, что говорили рабочие и Михаэлис, — это что, все выдумки или у них были какие-нибудь основания так говорить? Как ты сам считаешь?

Крокман на минуту задумался.

— Даже если это и правда, — а доля правды тут, признаться, есть, — нельзя же об этом говорить на собрании! Как я после этого буду руководить организацией? Да меня теперь и не выберут!

— А я думаю, выберут, — улыбнулся Дальгов.

— Ты что, им прикажешь?

— Ну, если приказать, то уж наверно не выберут.

Партийную работу не ведут по приказу. А ты лучше попробуй сам разобраться, в чём Михаэлис прав, а в чём нет. Скажем прямо: если он прав и ты с ним согласишься, то это твоему авторитету не повредит. Наоборот, каждый увидит, что Крокман не боится признавать свои ошибки и готов их исправить.

— А если меня не выберут?

— Значит, дело не в критике, а в твоей работе.

— Ты думаешь? — неуверенно произнёс Крокман, которого несколько успокоили слова Дальгова. — Хорошо, я пойду, пожалуй. Завтра расскажу тебе, чем кончились перевыборы.

Он пожал Максу руку и вышел.

Дальгов некоторое время сидел в задумчивости, а потом решительно взялся за перо и вернулся к своему докладу.

«Критика и самокритика, — писал он, — их развитие и понимание — необходимое условие строительства партии, идущей в авангарде рабочего класса. Без критики и самокритики такая партия существовать и развиваться не может…»

А на следующий день Артур Крокман явился к Дальгову ещё более встревоженным.

«Неужели его не выбрали?» — подумал Макс.

Однако дело оказалось гораздо сложнее.

— У меня вчера был трудный день, — начал Артур. — Пожалуй, самый неприятный день в моей жизни.

— Что, не собрал голосов? — поинтересовался Дальгов.

— Да нет. Хоть и ещё поругали, но выбрали единогласно. Тут ты оказался совершенно прав. Только дело вовсе не в этом. Ты понимаешь, после того как меня опять сильно пробрали, уже в перерыве подходит ко мне один из наших мастеров, — есть у нас такой Карл Фрайтаг, он недавно вступил в партию, — и передаёт, что со мной хочет поговорить один человек. Я вышел. И как ты думаешь, кого я увидел? Представь себе, Кребса! Да, того самого нашего старого социал-демократа Кребса. Ты даже вообразить себе не можешь, с чем он ко мне пришёл.

— Отчего же, приблизительно могу вообразить, — заметил Дальгов.

— Не думаю. Видишь ли, я никогда его высоко не ставил. Но он оказался откровенным негодяем. Он сказал, что если меня уже начали критиковать, то, наверно, скоро посадят в тюрьму, и предложил мне с его помощью переехать в Берлин, в американский сектор. Понимаешь, какой подлец! От меня он хотел немногого. Я должен написать письмо в газету, в американскую, конечно, о том, что у нас в СЕПГ бывших социал-демократов преследуют, не дают им ходу и относятся к ним недоверчиво. И заодно заявить о выходе из партии. Только и всего!

Крокман был так возмущён предложением своего бывшего партийного руководителя, что не мог усидеть на месте. Он бегал по комнате и всё искал пепельницу,

— Да, как говорят русские, хорош гусь! — проговорил Дальгов. — Вот что, Крокман, ты поменьше возмущайся, и лучше, чтоб о вашем разговоре пока никто не знал. Судя по всему, за этим Кребсом немало тёмных делишек. И хорошо, что ты сразу пришёл ко мне. Пусть тебя ничто не тревожит, я сам во всём разберусь. И ещё прими мои поздравления. Я очень рад, что тебя снова выбрали. Видишь, что значит товарищеская критика!

— Да, теперь вижу, — сказал, прощаясь, Крокман.

Дальгов решил зайти к капитану Соколову, посоветоваться относительно Кребса. В комендатуре ему сказали, что капитана Соколова нет, но что зато есть майор Соколов. Да, ему только вчера присвоили новое звание.

Дальгов зашёл к Соколову и стал рассказывать о вчерашнем собрании партийной организации завода «Мерседес». Когда он дошёл до разговора Крокмана с Кребсом, Соколов молча достал из стола какую-то папку, раскрыл её и показал Максу последнюю страницу. Тут были перечислены некоторые тайные проделки Кребса, рядом с которыми его предложение Крокману выглядело невинной затеей.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ

Прошло немало времени с того дня, как писатель Болер вернулся из Советского Союза, но ещё ни одной его статьи не появилось в прессе. Все участники поездки давно уже рассказали о своих впечатлениях, о радушном приёме в Москве, обо всём виденном на заводах и полях страны социализма. Они выступали на рабочих собраниях, в университетах и клубах — повсюду, где люди хотели знать правду о Советской России.

Но Болер сразу же по возвращении заявил, что он нездоров, и наотрез отказался от всяких предложений, с которыми к нему обращался Культурбунд. Его просили выступить хотя бы с одним докладом, но никакие просьбы и уговоры не подействовали.

Сидя дома, Болер без конца перебирал в памяти всё виденное. Он не писал не потому, что ему нечего было сказать. Как раз наоборот: материала у него было много.

«Как же я могу писать по первым впечатлениям, не узнав страны как следует?» — размышлял Болер.

Но была и другая причина его молчания: писатель не хотел выступить перед публикой до тех пор, пока в Гамбурге не выйдет его книга. Он больше всего дорожил своей репутацией объективного, независимого литератора. Ему казалось, что настоящая мудрость много видевшего и много испытавшего человека именно в том и заключается, чтобы избежать малейшего намёка на тенденциозность. Напиши он сейчас о Советском Союзе, который вызвал у него искреннюю симпатию, — и его совершенно объективная книга о современной Германии будет воспринята как орудие политической борьбы.

И Болер ждал. Его перестали беспокоить просьбами. Казалось, что даже в Культурбунде о нём забыли. Жизнь стала однообразной. Писатель словно выбился из общей колеи и шёл затерянной узенькой тропинкой, в стороне от своего народа.

«Пусть только выйдет книга в Гамбурге, — думал старик, — тогда все опять заговорят о Болере. Тогда и Максу Дальгову, и всем остальным снова придётся вспомнить обо мне».

В этих мыслях была доля горечи: Макс Дальгов теперь значительно реже навещал писателя. Казалось, он утратил интерес к старому Болеру. А может быть, ему просто надоели эти бесконечные разговоры о судьбах немецкой интеллигенции и её роли в современной Германии?

Подобные разговоры и в самом деле мало интересовали Макса Дальгова. Лучшие представители интеллигенции уже нашли своё вполне определённое место в жизни. Кроме того, у Макса Дальгова теперь не было ни одной свободной минуты. Ему пришлось учиться так усердно, как никогда в жизни. Руководить даже такой сравнительно небольшой партийной организацией, какая существовала в Дорнау, было невозможно без основательного знания марксистско-ленинской теории. Макс это понял и взялся навёрстывать упущенное.

В городе была создана партийная школа. И ей Макс Дальгов отдавал почти всё своё время. Правда, изредка он всё же приходил к Болеру поиграть в шахматы, но уже без прежнего азарта. Писателю казалось, что Макс машинально переставляет фигуры, а мысли его витают где-то далеко от шахматной доски.

В последний раз Максу быстро надоел ферзевый гамбит, и они заговорили о политике. Главным вопросом, как и всюду, где завязывались беседы на политические темы, было единство Германии. Совсем недавно англичане и американцы сорвали работу Лондонской сессии Совета министров иностранных дел. Было ясно, что они уже решились превратить свои оккупационные зоны в маршаллизованное марионеточное государство.

Оттуда приходили дурные вести: рабочие голодают, крупные забастовки в Гамбурге и Дюссельдорфе, активизируются фашистские организации, генерал Гудериан уже занят воссозданием генерального штаба. Об этом писали даже западные газеты.

Они проговорили до поздней ночи. Но потом Дальгов опять надолго исчез, и старик остался без собеседника.

Городской театр показывал всё новые и новые спектакли. Тут были представлены и классики, и советская драматургия, играли и послевоенные немецкие пьесы, написанные современными, ещё мало известными драматургами.

Жизнь шла своим чередом, и с каждым днём становилось очевиднее, что растёт и крепнет новая Германия. Болер чувствовал, что действительность опровергает его позицию беспристрастного наблюдателя, но не хотел признаться в этом даже самому себе.

Однажды вечером во время прогулки он встретил Эдит Гартман. Актриса быстро шла по улице. Она выглядела немного усталой, но была весела и даже возбуждена.

— Я сейчас выступала в рабочем клубе, — рассказывала Эдит Гартман. — Вы не можете себе представить, какие там замечательные люди! Завод «Мерседес» успешно выполнил план. Там был праздник, раздавали премии, и в заключение состоялся концерт. Кажется, у меня ещё никогда в жизни не было такого приятного чувства после выступления.

Болер улыбнулся, глядя на возбуждённое лицо Эдит. Ему казалось, что актриса забавляется какой-то детской игрой. Эдит Гартман выступает в рабочем клубе? Смешно!

Он не сказал об этом актрисе, чтобы не омрачать её радости.

— Может быть, зайдёте ко мне? — спросила Эдит, когда они подошли к её дому.

— Охотно, — сказал Болер и тут же испугался поспешности, с какой он принял приглашение.

Но Эдит ничего не заметила. Она провела гостя в свою комнату, где прибавилось несколько новых афиш, и сразу принялась варить кофе.

Когда они уже сидели и разговаривали с чашками в руках, Эдит неожиданно рассмеялась:

— А вы знаете, что про меня пишут в западных газетах?

Болер приблизительно знал. Ничего хорошего там не писали. Зигфрид Горн начал клеветническую кампанию в Берлине, а скоро она перекинулась и в другие города Западной Германии.

— Пишут, будто я продалась большевикам, — продолжала Эдит. — Какие негодяи: «Продалась»! Должна вам сказать, дорогой Болер, что выступления перед рабочими по-настоящему увлекают меня! Не смотрите с таким сомнением: я говорю от чистого сердца.

С лица Болера сбежала улыбка. Он думал о том, что вот он, старый писатель, из-за своей выжидательной политики остался в стороне от настоящей жизни.

— Представляю, что они напишут обо мне теперь! — смеялась Эдит. — «Гибель искусства…» «Насилие над талантом…» Кстати, у нас в театре на днях было партийное собрание, и я сделала доклад о путях развития демократического искусства.

— Что такое?! — Болер почувствовал, как кресло под ним пошатнулось и все кругом куда-то поплыло. Овладев собой, он переспросил: — На партийном собрании? Вы вступили в партию! В какую, если не секрет?

— Какой же тут может быть секрет? — ответила актриса. — Я вступила в Социалистическую единую партию Германии.

Это уже было чересчур! Болер всё мог допустить, но чтобы артистка вступила в партию… А Эдит Гартман смотрела на взволнованное лицо старика, и ей стало жаль его. Она отлично понимала, о чём он сейчас думает. Ведь не так давно и для неё самой даже мысль о вступлении в партию казалась невозможной. И если бы не фрау Соколова, она, наверно, намного позже пришла бы к такому решению.

Эдит вспомнила, как вскоре после первого спектакля Люба рассказывала артистам о Советском Союзе. В разговоре выяснилось, что фрау капитан — член партии, и Эдит Гартман была крайне удивлена. И тогда же произошёл разговор, сыгравший большую роль в её жизни.

— Вот вы спрашиваете, для чего молодым женщинам, да ещё актрисам, вступать в партию, — сказала Люба Соколова. — Я вам могу на это просто ответить. Поглядите кругом, и вы убедитесь: всё хорошее, справедливое, полезное делается по инициативе Социалистической единой партии. Она сейчас является главной движущей силой в создании демократической Германии. У нас партия давно уже стала душой и сердцем всей страны, и где бы человек ни работал, каким бы делом он ни занимался, он всегда ощущает её руководство. Например, мы сейчас боремся за высокоидейное искусство, за художественное мастерство, за социалистический реализм. И кто же, как не коммунистическая партия, руководит этой борьбой? Вы поняли мою мысль?

— Да, — ответила Эдит. — Но социалистический реализм — это для меня что-то чрезвычайно неопределённое.

Люба рассмеялась:

— Ну а пьеса, в которой вы играли? Она тоже кажется вам неопределённой?

— Что вы! — удивилась Эдит. — Как же можно так говорить!

— Так вот, мы считаем, что эта пьеса и является одним из лучших образцов социалистического реализма в драматургии, — сказала Люба. — Я стремилась работать в театре для того, чтобы создавать такие спектакли, и я не могла остаться в стороне от партии.

Долго размышляла в ту ночь Эдит Гартман. Пример фрау Соколовой очень убедителен. Но, собственно говоря, почему она, Эдит, так волнуется, что не может заснуть? Перед ней вовсе не стоит вопрос — вступать или не вступать в СЕПГ? Она может спать спокойно.

Но мысли её невольно возвращались к этому разговору. Слова Любы о том, что для советских людей партия является душой и совестью народа, глубоко запали в сердце Эдит.

Потом пришёл Эрих Лешнер. Они долго говорили о событиях в деревне, и ей ещё раз пришлось убедиться в правоте Любы Соколовой. Да, СЕПГ стала инициатором самых прогрессивных преобразований в стране.

Эрих первый посоветовал Эдит вступить в партию. А потом ей как-то пришлось говорить об этом с Максом Дальговом, и он просто спросил её, когда она собирается подать заявление.

— Я вижу, как народ идёт за партией, — говорила Эдит, — и не хочу отстать от народа. Я должна быть впереди: ведь я же актриса. Я не хочу уподобиться старому Болеру.

Давно уже ничто не доставляло Максу Дальгову такой радости, как эти слова. Вернувшись домой, он хотел зайти к писателю и обо всём ему рассказать, но потом представил себе неизбежный спор и раздумал.

И вот Болер узнал новость от самой Эдит Гартман. Он пытался доказать ей, что люди искусства не должны вмешиваться в политическую борьбу, что самое драгоценное чувство художника — это ощущение полной независимости.

— Приходите к нам в театр, — сказала Эдит вместо ответа. — Вы там давно уже не были. А потом поговорим, погибло ли искусство от того, что я вступила в партию, или нет.

Опять она его учит! Болер встал и, даже не допив кофе, попрощался и ушёл.

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ

Недалеко от Дорнау, в живописной тихой долине, расположен небольшой, но довольно известный в Германии курорт Бад-Раабе. На склонах высоких гор, покрытых густыми сосновыми лесами, прилепились дома и виллы с экзотическими названьями и среди них несколько больших санаториев. В центре городка находится огромный парк, где в стеклянных павильонах бьют из-под земли целебные источники. Летом в Бад-Раабе обычно съезжалось много больных, и маленький городок сразу становился оживлённым.

С тех пор как большие санатории стали достоянием народа, облик курорта резко изменился. Теперь у источников можно было встретить и рабочих, и шахтёров, и заводских служащих.

Вот сюда-то и пришлось выехать на несколько дней майору Соколову, чтобы, по приказу полковника, проверить состояние курорта. Остановился он в санатории Советской Военной Администрации, где его гостеприимно встретил главный врач майор медицинской службы Чередниченко. В тот же день они вместе пошли осматривать городок. Чередниченко рассказывал немало интересного о своей работе в Бад-Раабе.

Значительную часть местного населения составляли врачи, которые в прежнее время были объединены в своеобразный концерн. Эта организация преследовала одну цель — выкачивать из больных как можно больше денег.

Чередниченко и его товарищи решили ознакомиться с методами, применяемыми здешними докторами. Проверив некоторые назначения и диагнозы, они схватились за голову. Всё это имело к медицине мало отношения и скорее смахивало на шарлатанство. Лечение было построено так, чтобы посылать больного от одного врача к другому, причём первый получал от второго установленную часть гонорара.

Такая система прочно укоренилась на курорте. И больные, попавшие в этот конвейер, уже ничего не могли поделать. Машина работала исправно, и врачи клали в карман большие деньги.

Когда Чередниченко и местные власти занялись расследованием этих махинаций, выяснилось, что у половины местных докторов нет даже медицинского образования и вся их практика основана на интуиции, флюидах и прочей чертовщине. Короче говоря, среди лечебного персонала пришлось провести чистку. Запретили практику всем врачам, не имеющим диплома, был уничтожен шарлатанский концерн и организовано лечение на научной основе. Шарлатаны сначала пытались протестовать, но попытки их не увенчались успехом. Тогда они просто уехали из Бад-Раабе и перенесли свою деятельность в западные зоны Германии.

Соколов с большим интересом слушал Чередниченко. Его рассказ ещё раз подтверждал тот факт, что в советской оккупационной зоне не было ни одной области жизни, где бы ни происходила ожесточённая борьба против старых порядков.

— Знаете, — продолжал Чередниченко, — я тут всё присматриваюсь к рабочим, которые впервые в жизни попали на курорт. И как это ни странно, многие из них, пожалуй, стыдятся того, что они простые рабочие. Видно, немцы не научились по-настоящему уважать труд, и пройдёт, наверно, немало времени, прежде чем изменится их психология.

— Это правда, — сказал Соколов. — Избавиться от такого предубеждения сразу нельзя, но этот процесс уже начался. Вы слышали о движении заводских рабочих за повышение выработки?

— Слыхал, но, признаться, плохо себе представляю, как это здесь выходит.

— Сначала не выходит, а потом выйдет, — засмеялся Соколов. — Немцы начинают понимать, что мы спасли их от страшной судьбы. И теперь они многому у нас учатся.

Офицеры шли по длинной аллее парка. Густая листва каштанов и клёнов почти не пропускала солнца. Казалось, будто идёшь по длинному коридору и над тобой крыша из пышных зелёных ветвей.

По парку гуляли отдыхающие. Был предобеденный час, а перед обедом полагается посетить источник. Держа в руках стаканы, люди медленно двигались по аллее и, словно священнодействуя, потягивали через стеклянные трубочки целебную воду.

Соколов улыбнулся.

— У здешних больных такой вид, будто они от каждого глотка ждут чуда.

— Нет, они просто со всей точностью выполняют предписания врачей.

Офицеры остановились у перекрёстка, и внимание Соколова привлёк пожилой человек, который, только что выпив свою порцию воды, беседовал теперь с соседом по скамейке и при этом гордо поглядывал на публику. Лицо этого человека показалось Соколову знакомым, но он не мог вспомнить, где они встречались. Немец сидел с таким видом, будто весь курорт принадлежит ему одному. У него на жилете блестела толстая позолоченная цепочка. Его серый костюм был так тщательно выглажен, что об острые складки брюк, казалось, можно порезаться.

Он не спеша перекидывался короткими фразами с другим отдыхающим, тоже человеком важным, но выглядевшим всё же менее величественно.

— Прислушайтесь, вам это будет интересно, — с лукавым видом шепнул Чередниченко, — а я пока пройду к источнику.

— У меня на заводе, — говорил человек в сером костюме, — дело уже идёт полным ходом. Сейчас на моём заводе столько же рабочих, сколько было до войны.

Собеседник с уважением кивал головой.

А человек в сером костюме с золотой цепочкой заметил Соколова и, видимо, встревожился. Тут Соколов узнал его. Это был Закс, один из рабочих с «Сода-верке».

Соколов поздоровался.

— Добрый день, господин майор, — встрепенулся Закс. — Поздравляю вас с повышением.

— Спасибо, — ответил Соколов.

— Давайте пройдёмся, — внезапно предложил Закс и поспешно встал. Собеседник его остался на скамейке.

— Я рассказывал знакомому о нашем заводе, — как бы оправдываясь, объяснил Закс, когда они. немного отошли. — Я сказал, что это мой завод, и вы, наверно, это слышали. Я ведь не солгал ему — разве «Сода-верке» не принадлежит теперь всему народу?

— Надо было бы упомянуть, что ваш завод принадлежит и ему тоже, — засмеялся Соколов.

— Но тогда пришлось бы сказать, кто я такой. А так пусть он думает, что я большой человек.

Соколов на секунду задумался.

— Скажите, господин Закс, как вы попали сюда? — спросил он.

— Профсоюзная организация послала, — охотно ответил немец. — Ведь я на заводе — активист. План свой перевыполнил. Профорганизация дала мне бесплатную путёвку на месяц.

— Значит, вы попали сюда потому, что вы рабочий, а главное — хороший рабочий?

— Конечно!

— Почему же вы стараетесь выдать себя за капиталиста?

Закс замялся. В самом деле, почему?

— Знаете, ведь у нас рабочего человека не очень-то уважают, — начал он стыдливо. — У нас уважение к людям всегда определялось богатством…

Появление Чередниченко заставило его замолчать, и он отошёл, смущённый и взволнованный.

Соколов долго смотрел ему вслед.

— Да… — сказал он. — Самое обидное, что этот Закс — один из лучших рабочих у себя на «Сода-верке». И всё-таки нет-нет, а хочется ему выдать себя за богача… Видно, не сразу труд становится делом чести…

ГЛАВА ШЕСТИДЕСЯТАЯ

Прошло время, и расчленение страны на две части стало непреложным фактом. Англичане и американцы первыми договорились о совместной политике, направленной на отделение Западной Германии. Образовалась Бизония. Французы сначала колебались, но потом присоединились к англо-американцам, и таким образом возникла Тризония. Затем пошли совсем откровенные разговоры о создании Западногерманского государства, которое американцы уже видели своей колонией. Они-то и поспешили провести сепаратную денежную реформу, которая крепче всяких кордонов отгородила Западную Германию от Восточной. Чтобы закрепить раздел страны, они выработали особую конституцию для западных немцев. Всё было направлено на то, чтобы превратить половину Германии в стратегический плацдарм против Востока.

Потсдамское соглашение, точно определившее будущий облик страны, оказалось нарушенным в самой своей основе. Ведь именно оно предусматривало создание единой демократической и миролюбивой Германии.

На деле же только Советский Союз последовательно придерживался этого соглашения. В советской зоне оккупации был создан Народный совет, состоящий из депутатов ландтагов немецких земель, а также из представителей партийных и массовых организаций. Был разработан проект подлинно демократической конституции — и не для одной зоны, а для всего германского народа. Наконец, СЕПГ совместно с Немецкой Экономической Комиссией разработала и представила на широкое обсуждение двухлетний план развития народного хозяйства в мирных целях.

Всё это были события чрезвычайной важности. Немецкие рабочие и крестьяне ясно увидели своё будущее.

Опубликование двухлетнего плана вызвало много толков на «Утренней заре». Впервые о работе шахты говорилось в таком важном документе.

Особенно повлияла новость на Альфреда Ренике. То, о чём рассказывал Ганс Линке, опять завладело его сознанием. Он понимал, что сейчас его труд приобретает государственное значение: каждая тонна угля пойдёт на выполнение большого плана. И забойщик был глубоко убеждён, что теперь на шахте всю работу надо перестроить. Он только не знал, с чего начать.

— С чего начать? — повторил его слова Макс Дальгов. — Об этом мы и подумаем сообща.

Макс Дальгов приехал на шахту «Утренняя заря» с докладом, и слушать его собрался почти весь посёлок.

Он подробно рассказал о двухлетнем плане, о перспективах мирного развития советской зоны оккупации и особое внимание уделил продуктивности труда.

— Представьте себе, — говорил Дальгов, оглядывая зал, — что вчерашним днём закончился какой-то этап вашей жизни и сегодня начался новый, когда уже нельзя работать по-старому. Теперь вся жизнь страны будет подчинена общему плану, и рабочий класс Германии должен показать на что он способен, когда речь идёт о благе всего родного народа. Ведь каждый из вас может сделать свой труд более эффективным, и только вы сами найдёте для этого скрытые от постороннего глаза возможности. В Советском Союзе, например, рабочие, взявшись за выполнение пятилетнего плана, вдвое и втрое повысили свою выработку.

На другой день Ренике вырубил свою обычную норму, а когда закончил смену и вымылся в душе, зашёл к руководителю партийной организации шахты Густаву Шуберту. Альфред показал ему запись своего рабочего дня. Из неё следовало, что много времени забойщик тратит непроизводительно.

— Понимаешь, Густав, — говорил Ренике, — вот тут-то и таятся эти скрытые возможности, о которых вчера говорил товарищ Дальгов. Видишь, как задерживают меня навал и отгрузка. Я предлагаю перестроить весь производственный цикл. К сожалению, самому мне это не под силу, гут надо привлечь и проходчиков, и крепильщиков, и откатчиков.

Шуберт вскочил с места.

— Пошли к директору! — воскликнул он. — Ты, наверно, и сам не понимаешь, какой ты молодец!

Директора Гутгофа назначили сюда недавно. Он вынужден был долго лечиться после концлагеря, где его изувечили фашисты. К рабочим Гутгоф относился требовательно, но за этой строгостью чувствовался сердечный и умный человек.

Когда Ренике показал ему свои расчёты и объяснил, что хотел бы уплотнить рабочий день, Гутгоф от удивления даже откинулся на спинку стула.

— Великие же дела совершаются в Германии, — сказал он, — если сами рабочие начинают думать о таких вещах!

— Вы поможете мне? — спросил Ренике.

— Конечно! Смотри, Густав, — сказал Гутгоф, обращаясь к Шуберту, — оказывается, у нас на шахте уже нашлись люди, для которых двухлетний план стал их кровным делом.

Ободрённый такими словами, Альфред рассказал директору обо всём, что надумал.

— Я предлагаю вот что, — сказал Гутгоф. — Завтра мы с вами спустимся в шахту и на месте всё обсудим.

— Товарищ Ренике, можешь рассчитывать на поддержку партийной организации, — со своей стороны добавил Шуберт. — Мы будем очень рады, если нашему товарищу удастся сказать новое слово в шахтёрском деле.

Ренике ушёл от Гутгофа окрылённым и в тот же вечер поделился своими мыслями с Гертрудой. Он рассказывал с увлечением, но вдруг заметил, что лицо жены стало мрачнее тучи.

— Ты что, Гертруда? Разве ты со мной не согласна?

Гертруда ответила не сразу.

— А о товарищах ты подумал? — наконец произнесла она. — Что об этом скажут твои же друзья? Ведь они тебя просто проклянут. Допустим, ты перевыполнишь норму, а тот же самый Гутгоф на следующий день объявит твою выработку обязательной для всех, и другим забойщикам придётся из кожи вон лезть, чтобы выполнить столько же. Вот чего ты добьёшься!

Альфред смотрел на жену и, казалось, не понимал её. Неужели его предложение может вызвать подобные мысли? Неужели сейчас можно думать о таких вещах? Он долго молчал, невидящими глазами уставясь в газету. Нет, шахтёры должны понять, что по-старому работать больше нельзя. Да, должны!

Однако слова Гертруды его встревожили, и, желая успокоить себя, Альфред пошёл к Грингелю. Со старым товарищем он мог говорить обо всём без боязни быть ложно понятым.

Время шло к ночи, и Грингель уже собирался ложиться спать. Взглянув на Ренике, он спросил, не случилось ли чего плохого, такой у приятеля был озабоченный вид.

Альфред рассказал ему, в чём дело, не утаив своих сомнений.

— Не бойся, Альфред! — успокоил его Грингель. — Начинай своё дело, и пусть тебя не тревожит то, о чём говорит жена. Тебе надо понять, что если не ты, так другой шахтёр — кто-нибудь уж обязательно начнёт работать по-новому, а остальные последуют его примеру. Двухлетний план всех всколыхнул. Ведь и у меня на заводе теперь перевыполняют план. Вон токарь Дидермайер тоже задался целью удвоить выработку. Так что ты не обращай внимания на всякие разговоры. Весь народ стремится работать по-иному. От этого выиграют все — и мы и государство. Понятно, найдутся и недовольные, но таких убедят результаты. Вот и всё! А теперь иди домой и выспись хорошенько. Спокойной ночи!

И Бертольд Грингель стал расшнуровывать ботинки.

Ренике попрощался и ушёл.

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ

Новый директор «Сода-верке», тот самый Вальтер Гроссман, который когда-то был упрятан в сумасшедший дом, предложил эффективное и дешёвое удобрение для сельского хозяйства. В Германии, где земля неплодородна, нечего и думать об урожае без удобрений. Вальтер Гроссман, неожиданно для самого себя ставший директором огромного завода, правильно понял, в каком направлении надо перестраивать предприятие.

Изобретая удобрение, Вальтер Гроссман даже не предполагал, что таким образом и он осуществляет демилитаризацию Германии. Переход такого завода, как «Сода-верке», на производство мирной продукции, безусловно, был большим вкладом в это великое дело.

Но, прежде чем начать производство нового удобрения, надо было испробовать его на полях. Гроссман обратился с этой целью к коменданту, а тот познакомил его с майором Савченко.

Майор предложил, не откладывая, договориться обо всём с крестьянами. Он вызвал машину и вместе с Гроссманом поехал в Гротдорф. Там жил Эрих Лешнер, первый крестьянин, пришедший в комендатуру за советом. Именно с ним майор и решил свести изобретателя.

А в Гротдорфе назревали новые события. Лешнер говорил, что пора начинать атаку на подлецов. При этом он имел в виду богатеев вроде Брумбаха, которые срывали обязательные поставки.

Особенно злило кулаков, что теперь с них брали и хлеб, и молоко, и мясо пропорционально количеству их земли.

В тот день, когда приехали Савченко и Гроссман, у Брумбаха с Лешнером в помещении комитета взаимопомощи произошла очередная стычка. Они стояли друг против друга — большой, толстый Брумбах и невысокий однорукий Лешнер. Чувствовалось, что кулак и боится и смертельно ненавидит своего противника.

— Ну, господин Брумбах, — говорил Лешнер, — ведь вы у нас как-никак член комитета крестьянской взаимопомощи, который отвечает за поставки. Когда же вы думаете погасить задолженность? Вы читали наш двухлетний план? Там ведь ясно сказано, сколько мы должны дать. Ни больше, ни меньше. Вот я и спрашиваю: когда вы рассчитаетесь?

Брумбах только пыхтел, глядя на Лешнера. Будь его воля, он тут же растерзал бы этого проклятого батрака. Конечно, таким, как Лешнер, теперь раздолье. Они поделили помещичью землю, у них на полях работают два трактора. Им-то хорошо!

— Я никак не могу выполнить поставки, — отбивался Брумбах. — В это лето у меня осталось много незасеянной земли. Чем же мне рассчитываться?

— А почему вы не засеяли всю землю?

— Не мог.

— Неправда, вы просто не хотели.

— Это моё дело.

— А поставки — это что, не ваше дело? Как хотите, а придётся рассчитаться полностью.

— А если я не смогу?

— Тогда у вас отберут землю. Вы сами посудите: ведь пустующие участки можно отдать такому человеку, который будет их обрабатывать.

Брумбах побагровел. Вот она, высказана наконец эта угроза! Ничего! Зато теперь он знает, как разговаривать с Лешнером.

— Значит, правда, что вы собираетесь провести ещё одну реформу и распределить всю землю поровну? Значит, это правда? Так бы сразу и сказали.

Лешнер понял провокационный манёвр Брумбаха. Ответить кулаку было нетрудно.

— Я ещё раз повторяю, — чётко сказал Лешнер, — никакой новой реформы никто проводить не собирается. Понятно? Но оставлять землю незасеянной мы тоже не позволим. У тех, кто честно обрабатывает свои поля и сдаёт поставки государству…

Лешнер произнёс это слово и на мгновение остановился. Можно ли теперь уже назвать Германию государством? Да, пожалуй, дело идёт к тому.

— …у тех, — продолжал Лешнер, — мы не отберём ни кусочка земли, сколько бы её ни было. А кто нарушит это правило, пусть пеняет на себя. Мы даже не будем отбирать у вас землю, но право на обработку передадим другим крестьянам, которые соберут с неё урожай. Теперь не те времена, чтобы добро пропадало зря!

— Понять-то я понял, — старался сдержать себя Брумбах. — Да ещё посмотрим, как-то вы справитесь с этой землёй!

— Можете в этом не сомневаться: справятся! — неожиданно послышался голос майора Савченко, незаметно вошедшего в комнату вместе с Гроссманом. — Кстати, могу сообщить вам новость, господин Брумбах: во многих деревнях Германии, в советской зоне, конечно, организуются машинно-прокатные станции. Там будут и тракторы, и всё, что вашей душе угодно.

— Так ведь по всей стране тракторы уже никуда не годятся, — ответил Брумбах. — Старьё, не много в них пользы.

— Найдутся и новые, — сказал Савченко. — По просьбе Немецкой Экономической Комиссии Советский Союз выделил для Германии тысячу тракторов. Можете быть спокойны, господин Брумбах.

— Я буду обрабатывать землю, а потом её у меня отнимут?

— Это провокационные слухи, — сказал майор. — Насколько мне известно, Немецкая Экономическая Комиссия ничего подобного делать не намерена. Надо только честно выполнять все обязательства и окончательно забыть про саботаж.

— Я подумаю об этом, — важно сказал Брумбах, стараясь не уронить своего достоинства.

Он вышел из комнаты совсем подавленный. Видно, придётся-таки засеять всю землю и выполнить все поставки. Но хуже всего, что принуждают его к этому свои же, немцы, а не русская комендатура. Было бы куда легче, если бы ему приказали сделать это под страхом смерти. Слушаться какого-то батрака!

Однако Брумбаху пришлось внять советам Лешнера. Он пришёл домой и стал прикидывать, как ему провести предстоящий сев.

А в помещении комитета взаимопомощи тем временем шла оживлённая беседа. Лешнера очень обрадовало сообщение о советских тракторах.

— Вот когда мы заживём на славу! — говорил он, — Нам с машинно-прокатной станцией будет куда легче. За это надо вам сказать великое спасибо.

Тут в разговор вмешался Гроссман. Он целиком завладел вниманием Лешнера, рассказывая о новом удобрении и о том, как его применять. Лешнер обещал выполнить всё в точности. Он даст знать, когда наступит время вывозить удобрения на поля, сегодня же выделит специальные делянки и проследит за всеми опытами.

— Надеюсь, что они будут удачными, — сказал Савченко.

— Осенью увидим, — в один голос ответили Лешнер и Гроссман.

Деловой разговор закончился, и Лешнер предложил гостям посмотреть, как их община готовится к весеннему севу. Они направились к усадьбе, где помещался весь машинный парк комитета взаимопомощи.

По дороге к Лешнеру подошла женщина, ведя маленького мальчугана. Эрих подхватил его и поцеловал.

— Август Лешнер, — гордо отрекомендовал он мальчика. — Когда-то мы и думать боялись о сыне. Разве смог бы я раньше прокормить ребёнка? Самому нечего было есть. А теперь и о дочери мечтаю…

Лешнер опустил мальчика на землю.

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ

Карл Тирсен неожиданно снова появился в Дорнау. На этот раз он уже держался не как скромный адвокат, лишившийся практики. Нет, Карл Тирсен стал собственным корреспондентом радиовещательной компании в Гамбурге. Документы у него были в полном порядке. Он мог явиться даже в комендатуру и попросить интервью у самого полковника.

Но Тирсен приехал совсем с другой целью. Он вернулся в Дорнау для того, чтобы ликвидировать своё имущество и окончательно переселиться в Гамбург. Когда, бургомистр Лекс Михаэлис узнал об этом, он только порадовался: одним врагом в городе будет меньше.

Было у Тирсена здесь и ещё одно дело, поважнее, чем продажа мебели. Дело это поручило ему большое гамбургское издательство, и провести его надо было очень умело. Но Тирсен приступил к нему лишь через несколько дней после приезда, чтобы не вызвать подозрений поспешностью своих действий.

Поручение заключалось в переговорах с писателем Болером. Тирсен долго размышлял, прежде чем отправиться к старику: задание гамбургского издателя было сопряжено с немалыми трудностями. Порою Тирсен даже жалел, что согласился, но потом вспоминал о том, что ему сулил успех предприятия, и самоуверенная усмешка снова появлялась на его лице. Разумеется, он выполнит это задание. Правда, что касается способа выполнения, то у него на этот счёт имеются свои собственные взгляды, и, уж конечно, деликатничать и вести дипломатические переговоры ни к чему. Он пойдёт напролом. Посмотрим, посмеет ли старик воспротивиться!

Тирсен пришёл к писателю в самом решительном настроении. Болер, видимо, позабыл об их размолвке и встретил его как доброго знакомого. Он сразу стал расспрашивать гостя о жизни в западных зонах.

— Что же вам сказать? Там теперь полный порядок, — с видом превосходства отвечал Тирсен. — С тех пор как Западная Германия попала в сферу американской помощи по плану Маршалла, всё стало на своё место.

— Что это значит? — спросил Болер.

— Это значит, что люди там живут, как и во всяком другом нормальном, прочном государстве. Порядок, расцвет промышленности, правосудие.

Наступила минутная пауза, которая очень не понравилась Тирсену. Потом Болер спросил:

— Какие же дела привели вас сюда?

— Я ликвидирую тут своё имущество, — гордо ответил Тирсен. — Мне, знаете ли, не по вкусу здешние порядки. Кроме того, у меня есть и к вам дельце.

— Ко мне?

— Именно к вам.

— Интересно!

— Да, это действительно интересное дело. Я думаю, вы будете дальновидны и сразу поймёте, насколько оно важно для вас.

Болер насторожился. Судя по всему, это дело и привело к нему господина Тирсена.

— Вы ведь посылали издательству «Глобус» свою рукопись?

— Да, посылал. А что с ней?

Болер даже побледнел от волнения. Сейчас он узнает о судьбе своей книги. Но при чём тут Тирсен?

— Я привёз её с собой. В неё внесены небольшие исправления, в первоначальном виде издавать её нельзя. Вы можете сейчас же ознакомиться с коррективами. Подписать рукопись надо немедленно.

Болер схватил папку. Тирсен сидел молча, наблюдая, как писатель лихорадочно перевёртывает страницы, впиваясь взглядом в строчки и беззвучно шевеля старческими губами.

Болер перелистал страниц двадцать, потом посмотрел на гостя почти безумным взглядом.

— Это не моя книга, — прошептал он. — Я этого не писал!..

— Да нет же, это писали именно вы! Посмотрите на обложку: «Гергардт Болер. В советской зоне».

Болер перевернул ещё несколько страниц.

— Кто это писал? — срываясь со спокойного тона, закричал он. — Кто извратил мои мысли? Это вое ложь! Вы понимаете, ложь!

Тирсен пренебрежительно усмехнулся:

— Скажите спасибо, что я всё исправил: в таком виде книга ещё может выйти. Подписывайте!

У Болера голова пошла кругом. Теперь он пожалел, что впустил Тирсена к себе в дом.

— Почитать вашу книгу, — издевался Тирсен, — так можно подумать, что вы уже вступили в СЕПГ. У вас нет ни слова сожаления о горестной судьбе, постигшей немецкую землю, немецкие фабрики и заводы. Вы осуждаете последнюю речь Черчилля, вы проклинаете атомную бомбу — высшее достижение современной культуры! Так что же вы думаете, англичане будут вам за это благодарны? Вы хотите, чтобы они платили за похвалы большевикам, за ваше умиление всем, что творится в Восточной Германии?

— В моей книге всё чистая правда, — задыхаясь, сказал Болер.

— Любопытно, что вы с ней будете делать. Правда хороша только тогда, когда она приносит доход. А эти ваши наивные восторги не принесут и пфеннига, несмотря на то, что они вышли из-под пера писателя Болера.

Болер растерялся. Рушились его последние иллюзии. Что же это творится на белом свете! Тирсен говорит, будто он сделал лишь незначительные поправки, но это же ложь: он целиком переписал книгу. Получилась обычная антисоветская книжонка, каких много стряпается на западе. Нет, под злостными измышлениями Болер не подпишется. Пусть господин Тирсен и не мечтает об этом.

Но что же делать? Может быть, просто выгнать в шею этого подлеца? И как он осмелился прийти к нему, старому писателю, с таким предложением!

— Да ваша правда никому не нужна, — продолжал Тирсен, — и, откровенно говоря, я просто удивлялся, читая все эти милые глупости.

Эти слова окончательно вывели писателя из себя.

— Вы забываетесь, господин Тирсен, — запальчиво произнёс Болер. — Я запрещаю вам говорить со мной в таком тоне.

— Вы впадаете в детство, — ответил Тирсен. — Это старческий маразм.

Он чётко произнёс эти слова и нагло улыбнулся, показав полоску ослепительно белых вставных зубов. Оскорбления были рассчитаны на то, чтобы ошеломить

Болера. Пусть он наконец поймёт, что отныне с ним никто не станет церемониться.

— Что такое?

— Да, да, старческий маразм, — чётко повторил Тирсен. — Так я о вас думаю. И мнение моё подтвердится, если вы сейчас же не поставите свою подпись под книгой.

Кровь прилила к лицу Болера. Уже не думая о приличиях, он бросился к Тирсену и со всего размаху ударил его по щеке.

Тирсен этого не ожидал. Он легко, как пёрышко, отбросил сухощавого Болера на диван, потёр щеку, криво усмехнулся и сказал:

— В ваши годы вредно так волноваться. Но за пощёчину я вам отплачу. Подпишете вы книгу или нет, всё равно она выйдет под вашим именем. Может быть, это научит вас вести себя достойно с порядочными людьми.

— Вон, подлец! — закричал Болер, снова бросаясь к Тирсену.

На этот раз гость уже не был застигнут врасплох, он вовремя отскочил к двери, успев прихватить с собой рукопись.

С трудом сознавая происшедшее, старик сел за стол и подпёр голову руками. Итак, книгу опубликовать не удастся.

Писатель в раздумье зашагал по комнате, потом опять сел к столу и вынул из ящика копию рукописи. Страницу за страницей перечитывал он своё последнее произведение. Да, всё это чистая правда. И если книгу не хотят издать в Гамбурге, то, наверно, её уже нигде и никогда не напечатают. Значит, людям больше не нужна правда…

— Что тут у вас за шум был? — неожиданно раздался сзади голос Дальгова.

Старик вскочил: «Вот уж не вовремя пожаловал!..»

— Так, ничего особенного. Неприятный визит, — смущённо ответил Болер. — Приходил ко мне один знакомый. Ну, мы с ним немного поспорили.

— Да? — сказал Макс. — Даже на лестнице слышно было. Однако с господином Тирсеном, наверно, иначе разговаривать и невозможно. Я его встретил сейчас, и вид у него был достаточно гневный.

Болеру казалось, что от волнения у него вот-вот разорвётся сердце. Неужели Дальгов слышал, о чём они говорили?

Писатель испытующе взглянул на гостя. Нет, очевидно, он ничего не знает.

Дальгов понял этот взгляд как просьбу объяснить цель своего прихода. Для шахмат было слишком рано. Да и вообще Макс никогда не приходил в такое время.

— Простите, что я вам помешал, господин Болер, — сказал Дальгов. — Но я хотел предложить вам поехать со мной на шахту «Утренняя заря». Там готовится нечто такое, что писатель обязан видеть и знать.

— Я плохо себя чувствую, — сухо ответил Болер.

— На этой шахте, — продолжал Дальгов, будто и не расслышав отказа старика, — один забойщик, есть там такой Альфред Ренике, попробует показать всем рабочим Германии, как надо выполнять двухлетний план. Вы не хотите посмотреть?

— Нет, — решительно ответил старик. — Не хочу.

— Жаль, — сказал Макс. — Такие впечатления когда-нибудь пригодились бы вам.

— Мне уже ничто не пригодится… Что он там выдумал, ваш Ренике?

Вопрос был задан непоследовательно. Болер понял это, рассердился и, не дав Дальгову сказать ни слова, поспешил добавить:

— Всё равно меня это не интересует!

— Жаль, — повторил Дальгов.

Он видел, что старик очень взволнован. Пожалуй, лучше оставить его в покое.

Дальгов хотел уже встать с кресла, но тут взгляд его упал на рукопись. «Гергардт Болер. В советской зоне» — невольно прочёл он на первой странице.

— Вы написали книгу?

Болер смутился. Какая небрежность — оставить рукопись вот так, на столе! Он ответил растерянно и горько:

— Да, я написал книгу, но уже нет на свете такого издательства, которое согласилось бы её напечатать.

— Разрешите мне её почитать. Меня очень интересует, что увидел писатель Болер в советской зоне.

Тут старик неожиданно разоткровенничался. Обида, нанесённая ему Тирсеном, прорвалась наружу, и Болер рассказал Максу всё, ничего не утаив.

Дальгов взял рукопись и стал её перелистывать. Так прошло с полчаса. Потом Макс поднялся и сказал:

— Давайте всё-таки съездим на шахту, посмотрим, как работает Ренике. Может случиться, что вы привезёте оттуда ещё одну главу.

Старик внезапно согласился. Он просил заехать за ним.

Макс Дальгов ушёл, унося с собой рукопись.

Через несколько дней он позвонил Болеру.

— Поздравляю вас, — звучал в трубке энергичный голос Дальгова. — Мы всё уже прочли вашу рукопись. Если разрешите, мы отошлём её в Берлин. Я уже говорил с издательством по телефону, подробно рассказал содержание, и там обещают выпустить книгу через два месяца.

Болер не мог произнести ни слова в ответ.

— Алло! Вы меня слышите? — забеспокоился Дальгов.

— Хорошо, отсылайте, — с трудом вымолвил старик.

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ

Бертольд Грингель по-прежнему поздно возвращался домой. Он уже редко вспоминал о нападении Бастерта, но всё-таки каждый раз невольно осматривался, поворачивая на свою малолюдную улицу.

Однажды вечером, когда Грингель уже подходил к дому, он заметил на крыльце неподвижную мужскую фигуру. Человек стоял возле двери, освещённый небольшим фонарём. Грингель замедлил шаги. Он хотел было повернуть назад, но потом подумал, что злоумышленник вряд ли будет стоять вот так, на виду, а значит, и бояться нечего.

Когда он подошёл ближе, человек сделал несколько шагов к нему навстречу и сказал:

— Здравствуйте, дорогой дядюшка! Я уже потерял всякую надежду дождаться вас.

Грингель опешил от неожиданности. Кто это так фамильярно называет его дядюшкой? Есть у него, правда, брат, а у брата сын, но они живут далеко, в Кёльне, и Грингель не видел их с начала войны. Кто же это может быть?

Он подошёл поближе к фонарю и внимательно посмотрел на гостя. Да, сомнений быть не могло, это действительно его племянник Хорст Грингель. Конечно, он очень повзрослел за эти годы: ему сейчас, наверно, уже не меньше двадцати пяти, а Бертольд помнил его ещё мальчишкой.

— Какими судьбами, Хорст?

Молодой человек обрадовался. Раз Бертольд Грингель не чурается родства, значит, пристанище обеспечено.

— Убежал из Кёльна, дядюшка.

— Это как понимать — убежал?

Они вошли в комнату. Бертольд зажёг свет и ещё раз внимательно осмотрел гостя. Да, это несомненно Хорст.

— Долго рассказывать, дядюшка, — только теперь ответил молодой человек. — Честно говоря, я бы с большим удовольствием выпил сейчас чашку кофе, если у вас водится что-нибудь подобное.

— Ты что, сбежал от полиции? Может, ограбил кого? — Грингель, видимо, был не очень высокого мнения о племяннике, который всегда казался ему сорванцом.

— Не совсем так, дядюшка, — рассмеялся Хорст. — Я хоть и не внушаю вам доверия, но на этот счёт можете не беспокоиться. Я сбежал не от полиции, а от армии. Короче говоря, сбежал от мобилизации.

— Что ты вздор мелешь? — возмутился Грингель. — Война уже давно кончилась. Ты говори толком.

— Если вы мне дадите кофе, я расскажу всё по порядку, — лукаво улыбнулся Хорст.

— Ладно, — сердито сказал Грингель. — Подожди, я сейчас всё сделаю.

Он пошёл на кухню, зажёг газ, вскипятил кофе, достал хлеб, масло и поставил всё это перед Хорстом.

— Боюсь, что я нанесу непоправимый урон вашим запасам, дядюшка, — сказал Хорст, намазывая масло тончайшим, еле видимым слоем.

— Ничего, — буркнул Грингель, принимаясь за еду. — Мне хватает.

— Вы по-прежнему на том же заводе?

— Да, там же.

— Всё поршни обтачиваете?

— Нет, я теперь директор, — хмуро ответил Бертольд. Ему казалось, что племянник хочет скрыть от него какую-то нехорошую проделку.

— Вы всё шутите, дорогой дядюшка, — отхлёбывая кофе, сказал Хорст.

— Нет, не шучу. Я в самом деле директор завода.

Глаза у Хорста испуганно забегали. Он почувствовал по тону, что дядя говорит правду, и не знал, как теперь вести себя с Бертольдом Грингелем. Наверно, это бестактно — врываться поздно вечером к директору завода, даже если это родной дядя.

— Ну, рассказывай, — напомнил Грингель, когда племянник допил кофе.

— Это не слишком весёлая история, — предупредил Хорст. — Вы правильно заметили, что война уже давно кончилась. А только нашего брата опять берут в армию, на первый взгляд якобы добровольно, а на самом деле принуждают безо всяких. Вот и пришлось удрать. Что касается меня, то я больше воевать не намерен.

— С кем воевать? — рассердился Грингель.

— Так ведь с кем прикажут! Вы, наверное, не знаете, дядя, что у нас в Кёльне творится. Мы теперь живём по плану Маршалла. А это значит — работы не найти нипочём, по карточкам ничего не получишь, да и денег нет. Отец тоже без места уже сколько времени. Вот мы с ним и ходили по городам, работёнку приискивали. Только ничего из этого не вышло, вернулись мы опять в Кёльн и попали в полицию. А в полиции, — рассказывал Хорст, — первым делом спрашивают, кем был во время войны, какая воинская специальность. Отвечаю: «Танкист». — «Очень приятно, говорят, нам как раз танкисты и нужны». Я сперва ничего не понял. Потом мне разъяснили: предлагают на выбор — либо в тюрьму, либо снова воевать.

— Да где воевать? — всё ещё недоумевал Грингель.

— О, воевать есть где! В Греции — раз, во Вьетнаме — два, на каких-то голландских островах — три. А кроме того, генерал Гудериан тоже что-то затевает. В общем, подумал я, подумал — и подался сюда. Пусть меня тут судят, уплачу штраф, зато уж в армию не заберут. Если вы разрешите, дядюшка, я сегодня у вас переночую, а завтра постараюсь найти какую-нибудь работу. В крайнем случае батрачить в деревню пойду.

— Ты завтра пойдёшь работать ко мне на завод, — сказал Грингель.

— Вот это совсем замечательно! Хотя да, вы ведь директор. Теперь уж я как-нибудь сумею устроиться на «Мерседесе»…

— Точно так же, как и на всяком другом заводе, — перебил его Грингель. — У нас в Дорнау уже два года не знают, что такое безработица. Тебя на любом предприятии возьмут охотно. Только ты не смей никуда поступать, мне самому рабочие нужны. Слышишь? Это вопрос решённый. Ты лучше рассказывай дальше.

Но дальше рассказывать Хорст не смог. Слова не шли у него с языка. Город, где нет безработных. Возможно ли это на самом деле?

Грингель понял его изумление и с тоской подумал о брате. Значит, там всё осталось по-старому: толпа рабочих у биржи труда, голодные глаза детей, солдаты, проходящие с духовым оркестром по улицам города…

Перед ним предстала панорама старого Кёльна — с высокими иглами собора и широкой центральной улицей. Может быть, впервые он мысленно сумел отрешиться от того, что его окружало, и с такой отчётливостью представить себе совсем иную Германию. И тогда особенно болезненно почувствовалось, что страна разорвана, что только одна её часть вырвана из тисков нищеты, безработицы, голода.

— Рассказывай про отца, — приказал Бертольд.

Выяснилось, что старый Иоганн Грингель давно не может заработать на хлеб. Он хотел двинуться с сыном сюда, в советскую зону, но не смог: уже не носят ноги. А ведь надо было не только сбежать от полиции, что Хорст проделал довольно ловко, но и долго идти ночами, а потом перебираться через зональную границу.

— Не знаю, что будет с отцом, — говорил Хорст, — Но всё равно там от меня помощи никакой, а здесь я хоть на посылку ему заработаю.

— Мы что-нибудь придумаем, — ответил Грингель.

Брату он, конечно, поможет. Но как помочь тем десяткам, сотням тысяч безработных немцев, которые ходят по улицам западных городов в поисках куска хлеба? Голод может прогнать их куда угодно, даже в армию. Этот голод хорошо продуман и организован. Он входит составной частью в программу Маршалла.

— Дядя. — прервал течение его мыслей Хорст, — а вы правда директор завода? Вы не в шутку сказали, что мне завтра можно идти на работу?

Голос Хорста передавал его искреннее волнение. Он боялся, что весь этот мираж может мгновенно рассеяться. Молодой человек уже упрекал себя. Как он мог с такой серьёзностью отнестись к сказкам Бертольда Грингеля!

— Не беспокойся, — ответил Бертольд, поняв недоверие племянника. — Завтра будешь работать. А таких директоров, как я, ты встретишь на многих предприятиях. Пусть тебя не удивляет, что простым людям поручили управление большими заводами. Скоро ты убедишься, что им доверили целую страну.

Утомлённый Хорст вскоре заснул, а Грингель так и не мог успокоиться. Рассказ племянника лишь подтверждал всё, что он и без того прекрасно знал из газет. Но, видимо, только сейчас жизнь на западе открылась ему во всей своей мрачной реальности. Конечно, американцы хотят, чтобы вся Германия стала их колонией, и для этого они уже начинают исподволь формировать армию. Нет, Бертольд Грингель и миллионы честных немцев этого не допустят. Немецкий народ уже начинает понимать, какая дорога приведёт его к счастью.

С этими мыслями Грингель заснул.

Он проснулся, как всегда, рано, удивлённо посмотрел на Хорста, потом всё вспомнил и разбудил племянника. Пока они пили кофе, Грингель приказывал:

— Ты сейчас зайдёшь в магистрат, всё там расскажешь и выяснишь, нужно ли тебе идти в комендатуру. Наверно, нужно. Но при всех обстоятельствах потом ты явишься ко мне на завод и спросишь директора Грингеля.

Хорст улыбнулся. Он почувствовал, с каким удовольствием дядя произносит эти слова.

— Хорошо, — ответил он, вставая.

Часа через три, возбуждённый всем виденным в Дорнау, Хорст появился в кабинете Грингеля.

Ему пришлось немного подождать. Он сидел в сторонке и смотрел, как работает Бертольд Грингель. Да, он совершенно не знал своего дядю. Это настоящий директор, ничего не скажешь. Только вот рабочие обращаются с ним как-то чересчур запросто, а многие даже называют его на «ты». Однако все приказы выполняют беспрекословно и быстро, — видно, приятельские отношения делу не мешают.

— Пойдём-ка, я тебя определю, — наконец сказал Грингель, когда в кабинете никого не осталось.

И они пошли в цех.

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕТВЁРТАЯ

Альфред Ренике пришёл на шахту ещё затемно. Было воскресенье, и в проходной не оказалось ни души. Ренике на это и рассчитывал. Как можно меньше посторонних глаз! Что, если он не справится, что, если из его замыслов ничего не выйдет? Тогда он окажется в положении синицы, обещавшей зажечь море. Нет, лучше поменьше народу.

Скоро стали сходиться остальные, те, кто должен был работать сегодня вместе с ним. Пришли Гутгоф и Шуберт, пришёл штейгер Бринкман, потом появились рабочие, человек двадцать, не больше. Лица у всех были сосредоточенные, почти суровые.

Ренике уже переоделся. На голове у него поблёскивала лампочка. Всё было готово к спуску.

Товарищи смотрели на него с одобрением и надеждой, ещё не веря в свои возможности. От того, как пройдёт первая проба, зависело многое.

— Глюкауф! — простился Ренике, становясь в клеть.

— Глюкауф, Альфред! — откликнулись товарищи.

Бринкман стал рядом с Ренике.

— Глюкауф!

Клеть стала опускаться. Стены быстро побежали вверх. Горизонт, где работал Ренике, залегал на тысячу метров ниже земной поверхности. Воздух заметно теплел, постепенно становилось жарко. Они опускались на такую глубину, где температура достигает тридцати пяти градусов. Тут было настоящее пекло.

Клеть мягко остановилась. Ренике и Бринкман вышли. К ним приблизились рабочие компрессорных установок. Тут тоже надо было всё проверить.

Потом Ренике отправился к себе в забой. Здесь когда-то вырубили мощный пласт угля, и до рабочего места можно было дойти не сгибаясь.

Путь до забоя показался сегодня Ренике необычно коротким. Он шёл, то и дело поглядывая под ноги и проверяя исправность шланга, подававшего воздух для отбойного молотка. Это, собственно говоря, не его забота, но уж лучше быть спокойным за всё.

Придя на своё место, он по привычке отломил кусочек угля, похожий на тусклое, тёмное стёклышко, понюхал его и отбросил в сторону.

Пора начинать. Бринкман отметил размер забоя. Потом он подсчитает, сколько сегодня выработал Ренике.

Альфред взял молоток и пустил воздух. Молоток дробно затрясся у него в руках. Забой наполнился грохотом.

— Начинаю! — крикнул Ренике Бринкману и принялся подрубать пласт.

Бринкман одобрительно кивнул головой и ушёл.

До сих пор что-то стесняло Ренике, а сейчас он отдался целиком своему привычному труду.

В том, что он делал, не было ничего особенного. В Советском Союзе тысячи передовых рабочих уже давно рубили уголь куда продуктивнее. Но забойщик Ренике первым среди немецких шахтёров пришёл к мысли о необходимости повысить добычу.

Раньше, например, Ренике, чтобы напиться, почти каждые полчаса бегал к бачку, чуть ли не за триста метров от своего рабочего места. Теперь он позаботился, чтобы воду поставили рядом, и, таким образом, не тратил времени на ходьбу. Подобных мелочей набралось немало. И указать на них мог только сам забойщик.

Ренике работал умело и ловко. Он ещё никогда в жизни не добывал столько угля. Рабочий у конвейера еле поспевал за ним. Неожиданно выяснилось, что не хватает вагонеток. Пришлось приостановить работу, и Ренике встревожился. Он побежал было к штейгеру Бринкману, но тут же всё наладилось, и Альфред опять взялся за молоток.

Неорганизованность на шахте давала себя знать. На других участках не могли сразу приноровиться к темпу, который задал сегодня Ренике. Кое-что тормозило работу, и всё это он мысленно про себя отмечал, чтобы в будущем устранить помехи.

К полудню в шахту спустились Гуттоф и Шуберт. Они поглядели, как работает Ренике, но ни о чём его не спрашивали. Шахтёр был им за это благодарен: сейчас не хотелось тратить время на разговоры. Он чувствовал, что его охватывает истинное упоение. Он смотрел на уголь, как на своего противника. Время было союзником угля. Его тоже надо было победить.

И Ренике воевал. Он прощупывал толстый пласт, находил нужную точку и направлял туда свои удары, чтобы потом одним, почти незаметным движением отвалить большую глыбу. Уголь звенел, искрились мелкие осколки, не умолкая пел песню отбойный молоток.

Смена пролетела быстро. Ренике казалось, что он только что опустился в шахту, но вот уже пришёл Бринкман и стал замерять выработку.

Альфред больше не волновался: дневная норма намного перекрыта, видно на глаз. Он аккуратно очищал забой, чтобы сменщик мог приступить к работе, не теряя времени на подготовку.

Бринкман закончил подсчёт, тихонько свистнул и одобрительно похлопал Ренике по плечу.

— Сколько?

— Двадцать четыре с половиной кубических метра. Двести восемьдесят процентов дневной нормы.

Ренике удивился. Таких результатов он и сам не ожидал. Может быть, это ошибка? Но штейгер Бринкман не таков, чтобы ошибаться.

И они вышли из лавы.

Ренике шёл, не скрывая своей гордости и. радости: он первым в Германии добился такой выработки…

Неожиданно ему вспомнился разговор с Гертрудой. Альфред встревожился. А что, если она права и рабочие встретят его враждебно? Он остановился и взглянул на товарищей. Они шли следом, их обнажённые до пояса потные тела поблёскивали при тусклом свете, а лица были совершенно чёрными. Сейчас разве разберёшь? Сначала надо смыть толстый слой пыли.

Клеть помчалась наверх, и волнение с новой силой охватило Ренике. Он совсем не устал, во всяком случае не больше, чем обычно. Дневной свет ударил ему в глаза, он зажмурился и сразу услышал сотни голосов: Глюкауф, Ренике!

Помещение было битком набито людьми, которые пришли его приветствовать. Он увидел огромный плакат и на нём своё имя. Вокруг Ренике суетились фоторепортёры.

А он стоял, обнажённый до пояса, потный и грязный, держа в руках куртку и аккумуляторную лампу, и не знал, как поступить, что сказать. Ведь это его поздравляют товарищи.

Митинг возник сам собой. Над толпой показалось лицо Шуберта. Он встал на какое-то возвышение и объявил:

— Сейчас Ренике расскажет нам о своих достижениях.

Ренике не умел ораторствовать, но ведь не откажешься же, в самом деле!

— Товарищи! Спасибо за встречу! — взволнованно произнёс он. — Считайте, что я сегодня приступил к выполнению нашего двухлетнего плана. Вы все можете так же работать. Мы трудимся теперь для демократической Германии, на пользу всему немецкому народу, и об этом никто не должен забывать. Ещё раз спасибо за встречу.

Митинг продолжался. Ораторы сменяли один другого, и каждый говорил о работе по-новому, о примере Альфреда Ренике.

Макс Дальгов стоял в толпе рядом с Болером и изредка поглядывал на писателя. А старик, казалось, даже забыл о присутствии Дальгова. Сейчас для него существовали только шахтёры, их слова и мысли.

Ренике получил в этот день много подарков. Среди них была крошечная вагонетка, наполненная блестящим, похожим на чёрное стекло углём. На вагонетке было написано «280 %» и стояла дата.

Тут же, на митинге, было объявлено, сколько сегодня заработал Ренике. Прогрессивная оплата труда уже вступила в силу, и оказалось, что Ренике причитается солидная сумма.

А когда окончился митинг и Альфред Ренике, счастливый, вернулся домой, жена встретила его поцелуями. Она уже всё знала: в посёлке новости распространяются быстро.

В тот вечер Болер признался соседу:

— Вы знаете, когда-то мне казалось, что я знаю немецких рабочих. На самом же деле ничего я о них не знаю. Мне надо учиться заново.

— Ну, что же, начнём, — согласился Макс Дальгов,

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ

К Эдит Гартман пришёл бургомистр города Дорнау. Лицо Лекса Михаэлиса было торжественно и важно. Он собирался объявить актрисе новость государственного значения.

Эдит удивилась приходу бургомистра, но встретила его приветливо и пригласила присесть.

Михаэлис поблагодарил, однако не сел, и Эдит даже немного встревожилась.

— Ландтаг Саксонии, — начал бургомистр, — а также партийные и общественные организации Дорнау выдвинули вашу кандидатуру в качестве нашего представителя в Немецком Народном Совете, очередная сессия которого скоро состоится в Берлине.

Ничто на свете не могло удивить Эдит больше, чем эти слова.

А Михаэлис стоял перед ней такой же важный и торжественный, только в его светлых глазах пробегали весёлые огоньки.

— Через несколько дней, — продолжал бургомистр, — у нас в Дорнау состоится общегородское собрание трудящихся, после чего произойдут выборы. Вам нужно будет выступить, и я пришёл предупредить вас об этом. Вы сами понимаете, сколь ответственны ваши новые обязанности. До сих пор лишь немногие женщины удостаивались такой чести. Цените это доверие и трудитесь на благо народа, не жалея сил.

Лекс Михаэлис закончил свою речь, поклонился и вышел, оставив Эдит в полном смятении. Она даже забыла попрощаться и ещё долго сидела не шевелясь. Может быть, ей всё это приснилось и никто сюда не приходил? Нет, она ясно видела: Лекс Михаэлис только что стоял тут, перед ней. Что же теперь делать, к кому обратиться за советом?

Эдит быстро оделась и поспешила к Максу Дальгову.

— Искренне поздравляю тебя, — проговорил он, подымаясь из-за стола ей навстречу. — Я очень рад, что впервые в Германии актриса станет государственным деятелем. Теперь тебе надо подготовиться к выступлению у нас в Дорнау, а потом и в Берлине. Там тебе тоже придётся произнести речь.

Эдит молча слушала его. Волнение её возрастало с каждым словом Макса.

— По-моему, — продолжал Дальгов, снова садясь к столу, — ты должна сказать от имени немецких женщин о самой насущной нашей мечте.

— Может быть, мы с тобой вместе и напишем мою речь? — не то спросила, не то попросила Эдит.

Дальгов улыбнулся.

— Нет, если мы будем писать вместе, то речь будет наполовину моей. А выступить предлагают именно тебе. Подумай, напиши всё сама, а я на первый раз прочитаю. Но помни — только на первый раз. Потом тебе самой придётся помогать людям, впервые выступающим с трибуны.

— Хорошо, — сказала Эдит, — я попробую.

Несколько секунд они помолчали, потом Эдит внезапно рассмеялась.

— Помнишь, Макс, ты когда-то мне рассказывал, что в Советском Союзе женщины — и даже актрисы — принимают участие в государственной жизни. Тогда я тебе не верила. Подумать только, как много переменилось за это время!

— Да, — ответил Дальгов. — Многое уже изменилось, но сколько перемен ещё впереди! Это только начало, Эдит.

— Я часто стараюсь себе представить: что было бы со мной, если бы я тогда уехала в американскую зону или в Голливуд? Впрочем, известно, что меня ожидало…

— Ты знаешь, Эдит, об этом тоже надо сказать, — серьёзно заметал Дальгов. — И о том, что было бы с нами, если бы Советский Союз не освободил немецкий народ от власти фашистов.

— Боже мой, даже подумать страшно, — тихо произнесла она.

Дальгов смотрел на неё ласково, нежно, чуть-чуть восхищённо. Эдит знала, что он любит её, и любит давно. Она вдруг поняла, что за последнее время многое изменилось и в её отношении к Дальгову. Приятно знать, что он здесь, в этом же городе, что к нему всегда можно зайти, поговорить, посоветоваться. Эдит удивилась, осознав это. Чувство было новым и непривычным.

Молчание затягивалось. Они оба вдруг смутились, хотя смущаться было нечего, заговорили о пустяках» и через несколько минут, всё ещё испытывая неловкость, Эдит попрощалась.

Она шла от Дальгова словно в полусне и не сразу узнала Марию Шток, которая налетела на неё, схватила в объятия и тут же, на улице, закружила.

— Какое счастье, Эдит! — говорила Мария. — Ты знаешь, меня пригласили в Берлин, сниматься в ДЕФА. Ты понимаешь, какое счастье? В этой студии собрались лучшие кинематографисты Германии, хотя она и находится в советском секторе.

— Что ж тут странного, — ответила Эдит, — ведь ты тоже переехала в советскую зону.

Вскоре Эдит Гартман оказалась в Берлине. Она приехала вместе с несколькими товарищами, тоже избранными в Народный Совет, в числе которых были Альфред Ренике и Эрих Лешнер.

Эдит хорошо знала столицу. Но разрушения настолько изменили город, что она едва нашла то место, где когда-то стоял её дом. От него не осталось даже развалин — всё уже было разобрано и расчищено.

В день открытия сессии Народного Совета трудящиеся Берлина вышли на демонстрацию под лозунгом: «За единую Германию, за справедливый мир!» Красные знамёна и чёрно-красно-золотые флаги — флаги революции тысяча восемьсот сорок восьмого года — украшали восточную часть города.

Эдит хотелось побывать в английском секторе. Едва машина проехала под Бранденбургскими воротами, как актрисе показалось, что она попала в другой мир. Ни веселья, ни знамён, ни просто оживления на улицах. Эта часть Берлина напоминала улей, покинутый трудолюбивыми пчёлами. Эдит давно уже не видела безработных, — тут они встречались на каждом шагу. Актриса могла безошибочно узнать человека, ищущего работу, — ведь не раз она сама попадала в такое положение.

Машина ехала знакомыми улицами, и Эдит удивлённо смотрела на детей, которые, запрокинув головы, всматривались в пасмурное небо. Потом ей стали попадаться и взрослые, застывшие в таких же позах.

Эдит спросила шофёра, что это значит.

— А это господа оккупанты хотят отвлечь внимание жителей от того, что происходит в восточном секторе, — ответил шофёр. — Там сегодня демонстрация, американцы пообещали сбросить с самолётов подарки для западных кварталов. Вот люди и ждут. Дураки! Сколько раз их уже обманывали, а они всё верят!

Они поехали широкой улицей в сторону Бранденбургских ворот. Бросалось в глаза большое количество полицейских, которые хмуро поглядывали на нескончаемый поток людей, переходивших в советский сектор города. Это шли рабочие, служащие и учащиеся. Они шли не спеша, в скромных, будничных костюмах, ничем не выказывая своих намерений.

Но стоило им миновать Бранденбургские ворота, как эти люди доставали из-под пиджаков флаги и лозунги и тут же вливались в ряды демонстрантов. Неорганизованная толпа сразу превращалась в сплочённые колонны борцов, требующих справедливого мира и единства своей страны.

Полиция была бессильна им помешать. А демонстранты всё шли, направляясь в Люстгартен, где сегодня собирался весь трудящийся Берлин.

Эдит смотрела на этих дружно шагающих людей и думала о затее с подарками, которые американцы обещали бросать с самолёта, пытаясь помешать демонстрации. «Жалкая попытка! — думала она. — Разве теперь остановишь немецкого рабочего, который после долгого раздумья, после тяжких испытаний начал наконец понимать, в чём заключается подлинная демократия?»

Демонстрация запрудила всю улицу. Машина вынуждена была остановиться. Но Эдит Гартман не испытывала недовольства. Напротив, в эту минуту актриса ещё отчётливее поняла, что она неразрывно связана со своим народом, и волна счастья затопила её сердце. Как хорошо, что она не очутилась за океаном, в чужой стране!

Она достала из сумки листки со своей речью и тут же, в машине, стала перечитывать её. Эдит уже знала весь текст наизусть, но сейчас ей показалось, что в речи чего-то не хватает. Когда она читала её Максу, они оба остались довольны. Но всё-таки тут чего-то недостаёт.

Эдит взяла карандаш и попыталась записать свои впечатления. Она хотела рассказать о знамёнах, развевающихся по эту сторону Бранденбургских ворот, о демонстрации, об оживлении, царящем в восточном Берлине, и о голодной тишине западных секторов. Она чувствовала, что именно всего этого и не хватало в её речи.

А вечером Эдит Гартман вошла в большой зал Немецкой Экономической Комиссии, где заседала сессия Немецкою Народного Совета. На неё смотрели сотни глаз, фотографы наводили на неё объективы, но она ничего не замечала. Эдит думала о том, что судьба мудро распорядилась её жизнью и она теперь уже не собьётся с пути, который ведёт к счастью миллионы простых людей.

И когда старый, седой человек, председатель собрания, встал из-за стола и объявил, что слово имеет Эдит Гартман, она собрала всю свою волю и уверенно взошла на высокую трибуну.

ЭПИЛОГ

В Берлине провозглашена Германская Демократическая Республика. Сбылась мечта немецкого народа. Нет города, нет деревни, где бы люди не вышли на улицы. «Смело, товарищи, в ногу…» — звучит над Берлином старая песня красных фронтовиков, и эхо её отдаётся далеко-далеко за Эльбой как ободряющий радостный призыв. Нервничают «правители» недавно созданного на западе федеративного государства. У них одна только надежда: подольше бы американцы оставались в Западной Германии. «Правители» боятся своего народа.

В городе Дорнау перед ратушей на площади идёт митинг. Площадь запружена народом, и тишина стоит такая, что слышно даже дыхание оратора, который подошёл к микрофону.

Это шахтёр Ганс Линке. После окончания партийной школы он теперь возглавляет городскую организацию Свободной немецкой молодёжи.

Ганс Линке смотрит на людей, собравшихся на площади, и сердце его преисполнено радости. Он говорит о большом подъёме, которым охвачен народ в связи с образованием Германской Демократической Республики, избранием президента и премьер-министра.

На мгновенье над площадью воцаряется тишина. Потом вдруг вместе с аплодисментами из толпы в разных местах стремительно взлетают стаи белых голубей. Они кружатся над городом, они поднимаются всё выше и выше и, наконец, исчезают в бездонной синеве неба.

— Да… — мечтательно произносит Ренике. — Белые голуби… Мне кажется, что впервые в истории Германия становится действительно мирной страной. Сколько же ещё надо нам работать, чтобы эти голуби всегда чувствовали себя свободно в нашем небе!

— А это во многом зависит от всех нас, — отвечает стоящий с ним майор Соколов. — Белый голубь — красивая птица. Но это только символ. А за мир надо бороться. Думаю, что теперь, когда наши страны будут стоять рядом, мы всего добьёмся.

— Слово имеет товарищ Макс Дальгов, — извещают собравшихся мощные репродукторы.

Никогда ещё не видел Соколов своего старого товарища таким взволнованным и вдохновенным, как сейчас, когда Дальгов начал речь о новой эре в жизни немецкого народа.

Дальгову долго аплодируют. Вот он спускается с балкона ратуши на площадь и подходит к майору.

— Я слышал, что ты нас покидаешь? — говорит Макс.

— Да, — подтверждает Соколов. — Скоро уезжаю учиться. Наверно, в ближайшее время и комендатуры упразднят…

А через несколько дней майор Соколов прощался с городом Дорнау. Советская Военная Администрация ликвидируется, и офицеры едут на Родину учиться, работать, творить.

Соколову уже кажется, что он в Москве, что он открывает высокую зеркальную дверь академии и входит в просторный зал.

Да, всё это будет, будет в недалёком будущем, а пока надо проститься с теми, с кем пришлось работать бок о бок четыре года.

И всюду, куда бы ни приходил Соколов — будь это в магистрате у Михаэлиса, или в Гротдорфе у Лешнера, или на «Мерседесе» у Грингеля, — всюду царила уверенность в собственных силах.

В комендатуре, куда вернулся Соколов после объезда друзей, его встретила Люба. Она вся светилась от радости.

— Прощалась с Эдит Гартман, — рассказывала Люба. — Ты себе представить не можешь, что в театре делалось! Эдит Гартман едва не заплакала, когда узнала, что я уезжаю.

А на другой день офицеры собрались у полковника Чайки попрощаться с Соколовыми. Майор Савченко пришёл немного смущённый, даже более обычного молчаливый. Валю он осторожно держал под руку, так осторожно, будто она была из фарфора.

Они подошли к Соколову, и Савченко сказал:

— Жаль, свадьба без вас будет.

— Чья свадьба? — изумился Соколов.

— Да вот наша. Мы уже расписались. Праздновать через несколько дней собираемся.

Люба улыбнулась.

— Я уж давно это предчувствовала, — сказала она.

Савченко посмотрел на изумлённого Соколова, подкрутил опущенный ус и отошёл, всё так же осторожно ведя Валю.

— Ай да Савченко! — тихо проговорил Соколов, но больше ничего не успел добавить: полковник пригласил всех к столу.

Прощальный ужин затянулся.

— Вот так, — говорил Чайка, — завтра уедут Соколовы, потом ещё кто-нибудь, и всё меньше и меньше народу будет собираться на проводы. А там, смотришь, и я сам, уже последним, окину взглядом эти стены и скажу: «Прости-прощай, город Дорнау! Мы своё дело тут сделали».

Он поцеловал Соколова и поднёс к губам руку Любы.

Поезд на Брест отходил вечером.

Люба стоит рядом с мужем у широкого окна купе. Друзья смотрят на них с перрона. Может, ещё и придётся встретиться: офицеры ведь не знают, куда их забросит судьба.

Поезд тихо трогается. Провожающие идут рядом с вагоном, и каждый думает о той минуте, когда и он вот так же поедет на Родину.

Поезд всё ускоряет ход. Уже пропали из виду товарищи, уже скрылись из глаз кружевные переплёты Силезского вокзала, уже знакомятся в коридоре случайные попутчики.

Вот он стоит у окна вагона, майор Соколов, испытанный войной и борьбой за мир советский офицер…

Кто знает, куда ещё занесёт его судьба?..

Берлин — Киев — Ирпень

1945–1949–1963 гг.

ОБЫКНОВЕННАЯ ЖИЗНЬ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Это было в один из жарких августовских дней, неподалёку от Святогорска, над быстрым Донцом, там, где высятся отвесные белые скалы. Четверо юношей и девушка сидели на траве, поглядывая на зеленоватую воду Донца, на желтоватый, местами потемневший известняк, на мохнатые ветви вековых сосен. Они устали, проходив целый день по лесу, и теперь отдыхали перед последним переходом к станции железной дороги.

Кирилл Сидоренко взял камень, размахнулся и швырнул в скалу. Полетели мелкие белые брызги известняка, и камень шлёпнулся в воду, будто у самого берега плеснулась крупная рыба.

— Давненько я не ходил по этой скале! — весело сказал Кирилл, поглядывая то на своих товарищей, то на девушку. — А хочется пройтись.

— Ну и пройдись, если давно не купался, — лениво ответил Михаил Торба, спокойный, на редкость медлительный в движениях парень лет семнадцати.

Чёрные, острые, словно буравчики, глаза Петра Макова вспыхнули любопытством.

— Как это — по скале? — спросил он, впиваясь своими буравчиками в лицо Кирилла.

— Никогда не видел? — удивлённо спросил тот. — Вся Калиновка знает, как же ты отстал?

Бросалось в глаза, что в компании Кирилл самый сильный, и все слушаются его беспрекословно. Он был на два года старше товарищей, и это давало ему право относиться к ним дружелюбно и в то же время снисходительно. Едва заметные, ещё не бритые светлые усики пробивались на его верхней губе и придавали лицу выражение весёлой, дерзкой удали. Разговаривая, он всё время невольно косился в сторону Сани Громенко.

Девушка слушала Кирилла, а думала совсем о другом. Она смотрела на Ивана Железняка и удивлялась, как могла природа создать такое нескладное существо. Иван и в самом деле казался составленным из одних острых углов. Он сидел, опершись подбородком на острые колени, напоминая складной метр, сломанный в нескольких местах. Вытянутое лицо его с прямым носом и упрямым подбородком было умным, но красивым назвать его никто не отважился бы. Запоминались только глаза, широко раскрытые, зеленоватые, цветом похожие на волны Донца. Он сидел неподвижно и, казалось, совсем не слушал Кирилла.

— Эх, пройдусь для развлечения, — сказал Кирилл, — а то так и закиснуть можно.

— Оставь, — лениво запротестовал Торба.

— А чего «оставь»? — воскликнул Маков. — Пускай идёт!

Кирилл поднялся, взглянул на Саню и направился к скале.

В глазах девушки загорелся огонёк. Она уже когда-то видела это и всё-таки не могла сдержать волнения, глядя, как, цепляясь за невидимые выступы и трещинки, Кирилл обходит скалу над водой. Он двигался, прижимаясь всем телом к тёплому, нагретому солнцем известняку, а внизу, метрах в трёх, набегали одна на другую волны Донца. Юноша хорошо слышал, как шумит внизу вода, разбиваясь о камень, знал, что больше никто не решится на такой смелый поступок, и сердце его было полно гордости. Этот путь вокруг скалы был ему хорошо знаком, Кирилл, вероятно, мог бы пройти его с закрытыми глазами — и всё-таки каждый раз чувствовал под сердцем холодок. Но именно это чувство риска, дерзания, опасности больше всего в жизни любил Кирилл.

Чёрными, похожими на сливы глазами следила Саня за каждым движением парня. Сердце её как будто остановилось, руки крепко сжались. Ничего на свете не существовало для неё сейчас, кроме Кирилла, который словно прилип к белому камню. Вот он осторожно переставляет ногу на незаметный выступ, руками нащупывает совсем невидимую трещинку, ещё раз переставляет ногу, делает последний шаг и победоносно оглядывается, будто сам удивляется, что ему удалось пройти такой неимоверно трудный путь.

— Ура! — закричал Маков. — Ура!

Саня опустила крепко сжатые руки. Торба весело захлопал в ладоши. Кирилл развёл руками и театрально поклонился.

— Вот молодец так молодец! — восхищался Маков. — Да тебя в цирке показывать можно.

— Правда, здорово? — спросил Кирилл Саню.

— Здорово! — искренне ответила девушка. — Сколько раз я это видела, а всегда сердце замирает,

— Смертельный номер! — весело сказал Кирилл.—

Если бы посадить кассиршу, можно бы кучу денег собрать.

— Факт! — солидно подтвердил Торба.

— Нет. — Железняк сказал это слово тихим, спокойным голосом, не изменяя своей позы, не отрывая подбородка от колен, но услыхали его все.

Кирилл поморщился:

— Ты что-то обнародовал?

— Да. Тебе не надоело сто раз на одном месте пузом елозить?

— Ты просто завидуешь, — проговорила Саня, надув пухлые губы. — Для этого надо быть смелым.

— А ты покажи что-нибудь другое, — пренебрежительно сказал Торба.

— Пусть попробует! — насмешливо воскликнул Сидоренко. — Только ты сначала домой сбегай, возьми запасные трусы.

— И попробую! — Иван быстро поднялся; оказалось, что он очень высокий.

Саня засмеялась: уж очень нескладным он выглядел.

Юноша глянул на неё исподлобья. Короткая морщинка залегла у него между бровями. Он сказал:

— И попробую. Только не по твоему следу. Выше.

— Мало каши ел! — улыбнулся Торба.

— А пусть лезет, погляжу, как со скалы в воду падают, — подхватил Маков.

Кирилл махнул рукою.

— Пошли на станцию! — сказал он. — Потрепались, и хватит. Уже пора.

— Нет, подожди. — Глаза Железняка сузились, стали злыми.

— Чего ждать?

— Я хочу попробовать.

Если бы Железняка спросили, почему именно сейчас он решился лезть на скалу, он не смог бы ответить. Может, самоуверенная хвастливость Сидоренко толкнула его на это, а может, желание испробовать собственные силы, самому себе доказать, что на смелые поступки способен не только Кирилл.

А впрочем, сейчас обдумывать или отступать было явно поздно — четыре пары глаз неотступно смотрели на него. Одни насмешливо, другие сочувственно, но все заинтересованно.

— Подержи, Санька! — Железняк вытащил из кармана комсомольский билет и протянул девушке.

— Намочить боишься? — с издёвкой спросил Маков.

— Всякое может быть.

— На первый раз я бы штаны и рубашку сбросил, — деловито посоветовал Кирилл.

Иван подозрительно взглянул на него, проверяя, не издевается ли Сидоренко, но насмешливых ноток не почувствовал, сказал: «Правильно» — и через мгновение уже стоял у скалы в одних трусиках.

По краю скалы, хватаясь за колючие кусты, он добрался до обрыва, метра на три выше той линии, где прошёл Сидоренко. Внимательно поглядел, отыскивая первые точки опоры, и осторожно поставил босую ногу на белый известняк.

— Когда будешь падать, оттолкнись от скалы! — крикнула Саня, но Иван Железняк не воспринял её слов. Всё внимание его было сосредоточено на точности движений. Ему и раньше приходилось лазить по кручам, но на такой высоте, да ещё над стремительным течением — впервые. Осторожно, прижимаясь всем телом к тёплому камню, продвигался он вперёд. Ему казалось, что он нашёл уже десятки, а может, и сотни щелей и ямок в ноздреватом известняке, что он преодолел сотни метров, а на самом деле юноша прошёл всего шагов двадцать.

Впереди было самое трудное — изгиб скалы, где придётся повиснуть на руках, а ноги выбросить далеко вперёд и стать на приступочку — там, где прилепился неведомо на чём выросший серебристо-зелёный кустик полыни.

В глубине сознания мелькнуло не воспоминание, а его отголосок: «Когда будешь падать — оттолкнись от скалы!»

Только теперь понял Иван значение этих слов.

— Врёшь, не упаду, — пробормотал он, закусив губу, и почувствовал, что ненавидит эту чересчур бойкую для своих шестнадцати лет Саньку.

На изгибе ему пришлось на ощупь отыскивать опору Внизу Кирилл вдруг быстро снял одёжу и подошёл к самой скале, готовый прыгнуть в воду. Побледнело загорелое, золотисто-розовое личико Сани. Тихо, но крепко ругался про себя Торба. Закрыв ладонями глаза, сквозь щёлки между пальцами смотрел на скалу Маков.

— Прыгай в воду, тут глубоко! — крикнул Кирилл.

Железняк наконец собрал все силы, выбросил далеко вперёд руку, нашёл глубокую ямку, крепко вцепился в неё и подвинул вперёд ноги. В этот миг что-то треснуло под пальцами, раскрошился выветренный известняк, и Иван почувствовал, что теряет опору. Он ещё сохранял равновесие, ещё стоял, прижавшись к скале, но стоило вздохнуть, сделать движение — и он упадёт.

Юноша протянул руку дальше, пытаясь снова уцепиться за камень, и снова известняк раскрошился, и пальцы сорвались. Он пошатнулся и, уже понимая, что больше удержаться не сможет, скользнул вниз, успел повернуться и увидел испуганные лица друзей и наклонившегося, чтобы ринуться в воду, Кирилла.

«Оттолкнись от скалы!» — снова прозвучало у него в ушах.

Иван изо всей силы оттолкнулся ногами о камень и стремглав полетел в зеленоватую прохладную реку.

Он вынырнул и, чувствуя удивительное облегчение во всём теле, поплыл к берегу. Страшное напряжение сразу исчезло, было похоже, что с тела сняли тяжёлые, железные латы.

Он вышел на берег, встретился глазами с товарищами и, предупреждая разговоры и шутки, сказал:

— А я всё-таки пройду.

Кирилл, одеваясь, услыхал последние слова, но промолчал. Зато Маков подпрыгнул от возмущения.

— Видели идиота?! Раз свалился, так ему мало! Ещё захотелось?

— Мало ты каши ел, — уже совсем спокойно повторил Торба.

— Между прочим, Кирилл тебе правильно советовал запастись ещё одними трусиками, — насмешливо добавила Саня.

Девушка сердилась на себя за то, что едва не закричала, когда Иван сорвался.

«Чучело костлявое! — сердито думала она. — Такой нескладный, а тоже лезет…» Она взглянула на Кирилла и улыбнулась. Вот этот парень ей нравился. Вероятно, ни с кем не согласилась бы она ехать гулять на Донец, а вот с ним… Саня перевела взгляд на Ивана и опять улыбнулась. «Ну разве можно их сравнивать! Гадкий утёнок!»

— А всё-таки пройду, — упрямо повторил Иван.

— Пройдёшь, пройдёшь! — как всегда, добродушно и снисходительно сказал Кирилл, и эта снисходительность была для Ивана неприятнее всех упрёков и шуток. Прозвучал далёкий паровозный свисток.

— Пошли, люди! — сказал Торба. — До станции ещё далеко.

Железняк поглядел на скалу, на ямку и уже не сказал, а только подумал:

«А всё-таки пройду!»

ГЛАВА ВТОРАЯ

Семья Железняков жила в двухкомнатной квартире на окраине заводского посёлка, который все звали соцгородом. Дома в этом городке были большие, четырёхэтажные. За домами сразу открывалась степь. В километре от города находился знаменитый на весь Советский Союз Калиновский машиностроительный завод. В центре города был парк имени Пушкина с Домом культуры и новым стадионом. Всюду — и на улицах, и вокруг стадиона, и по обе стороны дороги к заводу — росли молодые осокори, клёны и каштаны, весною и летом город зеленел, как парк.

Железняк возвращался со станции домой поздно вечером, когда большие перламутровые шары фонарей на высоких чугунных столбах уже налились серебристым, мглистым светом. Он поспешил распрощаться с товарищами, потому что слушать шутки по поводу его падения со скалы было нестерпимо.

«Почему я всегда лезу, куда меня не просят?»

Юноша сплюнул от досады, представив, как он был смешон, когда летел со скалы, вытянув руки и нога, словно лягушка.

«А ведь можно было и не сорваться! Неужели там была только одна ямка, один бугорок, а другой дороги нет? Ведь проходит же каждый раз свой путь Кирилл? Потому и проходит, что путь знакомый, проверенный».

Иван рывком открыл дверь своего подъезда и так хлопнул ею, что эхо разнеслось по всему дому. Он быстро взбежал по лестнице на третий этаж. Постучав в дверь, вошёл в переднюю и остановился. Особенная, свойственная только несчастью тишина стояла в квартире. Мать лежала на кровати и встретила появление сына ласковой улыбкой. Обе сестры, Марина и Христина, сидели тут же, на старом, заслуженном клеёнчатом диване, а самый младший член семьи Железняков, Андрейка, стоял около двери, исподлобья поглядывая на старшего брата.

— Что случилось?

— Ничего, сынок, ничего. Я чуточку прихворнула. Уже прошло, — тихо сказала мать. — А ты где гуляш, на Донце?

— Да. на Донце были. — И, неожиданно вспомнив проклятую скалу, Иван густо покраснел, но в вечерних сумерках ли кто этого не заметил.

— Хорошо там сейчас? Вода тёплая?

— Да, ещё совсем тёплая. Только под скалами холодная.

— Потому что там родники, — солидным басом сказал Андрейка.

— Есть хочешь? — спросила мать.

Она говорила необычно тихим голосом, и старшему сыну почудилась в нём сдержанная боль. В последний год мать болела часто. Приходили доктора, прописывали лекарства, делали анализы, говорили, будто это от переутомления и скоро пройдёт, а болезнь не проходила.

— Да, есть я хочу, — стараясь быть весёлым, бодро сказал Иван. — А ну, Христинка, пошли!

Чёрненькая, тоненькая тринадцатилетняя Христина сейчас же встала с дивана и пошла на кухню. Она осторожно и бесшумно ступала тонкими ножками, а взглядом словно умоляла Ивана: «Не говори громко, не смейся, мама больна».

Они вышли в кухню, и, как только закрылась дверь, Иван спросил:

— Что было?

— Плохо было. Видно, очень болело.

— Доктор приходил?

— Да.

— Что сказал?

— Сказал — завтра прийти в поликлинику.

Христина наложила полную тарелку золотистой жареной картошки, рядом появились два огурца и красный надутый помидор. Всё это она сделала быстро и проворно — тут, на кухне, она чувствовала себя хозяйкой.

Иван сел к столу. Вкусная, хорошо поджаренная картошка так и хрустела на крепких зубах. Христина стояла рядом, сложив на груди руки, и глядела. У неё были такие большие глаза, что даже казалось странным, как они умещаются на таком маленьком личике.

Скрипнула дверь, на пороге появилась мать.

— Мама! Зачем ты встала! — крикнула Христина.

— А что же мне лежать? Уже всё прошло, — спокойно и ласково, обычным, чуть скрипучим голосом ответила мать. — Ну, Ваня, чем тебя тут кормят? Эх ты, хозяйка! Помидор и то не нарезала.

— Так вкуснее, — с полным ртом проговорил Иван,

— А ты не заступайся, пусть учится.

За стеною послышался подозрительный шум, восклицания, что-то треснуло, погас свет, а через мгновение в кухню влетела Марина. Её круглое красивое лицо с коротким носиком и весёлыми ямочками на щеках пылало от гнева.

— Этого Андрея надо отлупить! — крикнула она. — Идите, идите поглядите! Он когда-нибудь ещё пожар наделает!

— Не кричи! — чуть раздражённо отмахнулась мать. — Не кричи! Что там случилось?

Все пошли в комнату. Там было темно. Андрейка залез в угол, и сразу обнаружить его не удалось. Иван щёлкнул выключателем. Свет не загорелся.

— Что он сделал?

— Взял ножницы и ткнул в розетку. Ну как вам понравится? — выпалила Марина.

— Короткое замыкание, — с полным знанием дела заявила Христина.

— Сейчас исправим, — весело сказал Иван и полез к пробкам. — Теперь ясно: наш Андрейка станет выдающимся электротехником или строителем электростанций, и ему дадут орден.

— Для начала его хорошенько выдерут, — сказала мать. — Ишь нашёлся электротехник, ножницами в розетки тыкать!

У матери слово с делом никогда не расходилось. Когда через несколько минут в комнате снова засиял свет, она вытащила перепуганного Андрейку из-за шкафа, и сын получил обещанное. Наказание он переносил стоически, без крика и плача, только сопел. Да и в самом деле, с чего бы он стал кричать? Разве мама может сильно побить?

Этот случай сразу поставил всё на старые, привычные места, а в сердце Ивана отодвинул на задний план заботы и волнения, вызванные неожиданной болезнью матери и падением со скалы. Всё стало будничным, обычным и надёжным.

— Ну, теперь давайте проверим, кому что нужно для школы, — сказала мать, когда дело Андрея было окончательно ликвидировано.

— Мне нужен новый воротничок к форме, — сказала Марина.

— Мне — цветные карандаши, — заявил Андрей.

— У меня всё готово, — сказала Христина.

— А у меня ещё двух учебников нет, алгебры и задачника, — объявил Иван, — надо купить. Они когда-нибудь всем пригодятся — и Марине, и Христе, и даже Андрею. Задачники не меняются, это история каждый год меняется.

— Так, — подытожила мама. — Подумаем. Что-то не широко вы размахнулись…

— Я же не говорила о новой форме, — заметила Марина.

— Хорошо, — сказала мать. — Может, и о новой форме подумаем.

Большая семья Железняков жила очень скромно. Отец, Павел Железняк, офицер-танкист, погиб под Варшавой в сорок четвёртом году, и Мария Железняк одна тянула семью, одна выводила детей в люди. Государство платило ей триста рублей пенсии, работа табельщицей в первом механическом цехе давала столько же. Денег всегда было в обрез, и только никем ещё не изученный талант матерей больших семейств позволял Марии учить детей в школе, досыта кормить их и одевать. Она мечтала дать всем им высшее образование, несмотря ни на что. Но пока ещё рано было думать об университете и институтах: Андрейка через два дня пойдёт во второй класс, Христина — в пятый, Марина — в седьмой, Иван — в девятый; всем им нужны учебники и тетради, всем нужна одежда и завтраки, и всем хоть изредка хочется побывать в кино. Содержать семью было нелёгкой задачей, но Мария Железняк, энергичная сорокалетняя женщина, никогда не жаловалась на судьбу. Она воспитывала детей дисциплинированными, учила быть сдержанными и бережливыми, вместе с ними сажала картошку на участке, который отводил ей завод, и каким-то образом сводила концы с концами, — как она это делала, никто не смог бы разгадать.

В этот вечер они легли рано. В комнате, где спали девочки с матерью, стало тихо. В столовой через минуту послышалось глубокое сонное дыхание Андрея. Только Иван никак не мог заснуть в ту тёплую и тёмную, но звёздную августовскую ночь.

Высокая белая скала над Донцом снова выросла перед его глазами, и опять шаг за шагом он прошёл весь свой путь по тёплому камню, до той самой страшной минуты, когда известняк раскрошился под левой рукой… Ему казалось: вот закроет он сейчас глаза, попытается заснуть — и сейчас же полетит в бездонную пропасть, а страшное чувство полёта будет продолжаться нестерпимо долго.

Теперь он знал причину своего падения. Перед ним зримо возникла стена скалы со всеми трещинами и впадинами. Он не рискнул полезть чуть выше, а ведь там, наверно, можно было пройти.

И всё-таки он пройдёт. Ему совершенно всё равно, будет или не будет видеть это Кирилл или кто другой из ребят. Ему нужно доказать это самому себе. Завтра же он снова поедет на Донец, поедет один и пройдёт, непременно пройдёт.

Он заснул с этой мыслью, заснул поздно, когда блёклый свет месяца залил комнату зеленоватым потоком. Спалось Ивану плохо. Руки всё время сжимались, и снилось ему последнее мгновение, когда скала стала неощутимой, мягкой, словно отошла в сторону…

Когда он проснулся, мать уже ушла на работу, и Иван обрадовался этому как хорошему признаку. Значит, в болезни ничего страшного нет. Только бы не повторялись такие случаи!

Он наскоро позавтракал и быстро вышел из дома, сказав на прощание сёстрам:

— После обеда поедем на огород. Чтоб были дома!

— А ты куда? — запищал Андрейка.

— Мал ты всё знать. — И, дав легонько брату подзатыльник, Иван закрыл за собой дверь.

Через час он уже был около Донца, на том самом месте, где вчера стояла Саня, и внимательно оглядывал скалу. Он отметил всё, каждый выступ, каждую трещину. Зашёл с другой стороны и оттуда осмотрел свой будущий путь. Потом вернулся на старое место и не спеша разделся.

В это утро река совсем не была похожа на вчерашнюю. Сильный ветер пробегал по верхушкам сосен, они шумели и волновались, плескались волны, набегая на берег, где-то за ивняком громко смеялись люди.

Иван ещё раз примерился к скале и пошёл. Как и вчера, шаг за шагом, метр за метром лез он вперёд, но теперь всё почему-то казалось проще и легче. Только в одном месте, на самом изгибе скалы, где нужно было повиснуть на руках, а ногами найти опору, юноша остановился. Снова предательский холодок появился в груди.

Это было то самое место, откуда он вчера сорвался. Тогда известняк начал крошиться, почему же теперь он такой крепкий? Юноша не верил этой предательской надёжности. Не спеша нашёл он вчерашнее опасное место, поднял руку выше, сбросил в воду хрупкий известняк, почувствовал твёрдый камень и тогда уже смело ступил на зелёный кустик полыни. Самое страшное осталось позади. Ещё несколько десятков метров — и всё. Скала пройдена. Не удивительно, что Кирилл ходит тут, как по асфальту.

И, желая окончательно убедиться в своей силе, Иван ещё раз, уже увереннее, обошёл скалу. Теперь, когда Кирилл будет показывать свои фокусы, он только улыбнётся. И что у него за странная натура — всё, что сделано, кажется простым… Может быть, он ставит в жизни перед собой слишком лёгкие задачи?

Хорошенько подумать над этим Иван не успел, потому что с другого берега Донца раздались вдруг аплодисменты и высокий, удивительно знакомый голос крикнул:

— Браво, Ваня! Браво! Бис!

Иван вздрогнул, пригляделся внимательно, и на белом, блестящем, почти слепящем песке увидал женскую фигуру в зелёном купальном костюме.

На том берегу стояла Любовь Максимовна Матюшина, их соседка. Когда-то ему казалось, что красивее её нет женщины на свете, и он почти благоговейно называл её «тётя Люба». Это было давно, лет пять назад. Теперь он называет её Любовью Максимовной, но она до сих пор говорит ему «ты».

Вот как неудачно вышло! Теперь мама будет знать о нём решительно всё!

В замешательстве он схватился за свою одежду, но с того берега прозвучало:

— Ваня, подожди, я сейчас к тебе приплыву!

И вслед за тем под песчаным обрывом поднялся каскад брызг — это Любовь Максимовна бросилась в воду и поплыла.

Первой мыслью Ивана было сбежать как можно быстрее. Потом он подумал, что это будет выглядеть невежливо и смешно. Хотел одеться, но не успел. А Любовь Максимовна уже выходила на берег.

Довольно высокая, ещё не располневшая в свои тридцать лет, она была наделена немного грубоватой, даже, может быть, вульгарной привлекательностью. Крупные губы, короткий нос и тяжеловатый подбородок делали её лицо откровенно чувственным. Ровные блестящие зубы, которые она то и дело открывала в улыбке, подчёркивали черноту и блеск волос, расчёсанных на прямой пробор и собранных сзади в тугой узел.

Она стала рядом с Иваном, оглядела скалу и перевела взгляд на юношу.

— Ну, ты молодец! — восхищённо сказала она, взглядом окидывая путь, пройденный Иваном.

— Ничего особенного, те… Любовь Максимовна, — ответил совсем смущённый Иван, стараясь смотреть только на её лицо.

— Нет, молодец! Я видала всякие штуки, но это уж настоящий цирк. И ведь без сетки!

— Только маме не рассказывайте, — через силу выдавил из себя Иван, — она будет сердиться.

— Ах ты, маленький, боишься мамы! — весело воскликнула Матюшина. — А я думала, что ты уже вырос и стал мужчиной. Но это здорово! Сам чёрт не решился бы пройти по этой стене!

Матюшина понимала замешательство Ивана, поэтому говорила намеренно дружеским тоном:

— Право, молодец! Я бы тоже попробовала там пройтись, но, пожалуй, не сумею.

— Мне домой пора, — неожиданно глухо сказал Иван.

— А мы тут целой компанией, — ответила, улыбаясь, Любовь Максимовна. — Передай маме, я зайду к вам вечером! Не бойся, ничего не скажу. Боже, какая высота! — сказала она, ещё раз оглядев скалу, и пошла к реке.

Крепкое тело мелькнуло в воздухе и исчезло в воде. Иван проводил её взглядом и стал быстро одеваться.

— Ваня! Пройдись ещё раз! — закричала Матюшина, выходя на тот берег, но юноша, не оглядываясь, пошёл прочь от Донца.

Лишь в рабочем поезде, под мирный перестук колёс, он окончательно успокоился.

Ему хотелось как можно скорее вернуться домой, войти в размеренную колею ежедневных обязанностей, пойти в школу, встретиться с товарищами.

Ивану было семнадцать лет, но он перешёл только в девятый класс. Война оторвала его от школы, отняла два года ученья, и теперь навёрстывать было трудно. А интересно знать, какие будут учителя у них в этом году?

За окном мелькали мосты и столбы. Поезд часто останавливался на разъездах. В вагоне стало тесно — рабочие ехали на вторую смену. Вдоль колеи потянулись приземистые огромные заводские корпуса. Поезд остановился. Калиновка. Иван быстро выскочил из вагона.

Входя к себе, Иван невольно оглянулся на двери по другую сторону площадки. Там жил Максим Сергеевич Половинка, бригадир знаменитой на заводе бригады сборщиков, и с ним его дочка, Любовь Максимовна. Иван вспомнил Донец и поспешил исчезнуть за дверью.

— Ты где так долго пропадал? — суровым голосом, стараясь походить на мать, спросила Христина.

— Где был, там теперь нет! — весело ответил Иван.

Это изречение нравилось ему, и он часто употреблял его в затруднительных случаях. Сейчас он ни за что на свете не признался бы, где был.

— Очень умный ответ! — Марина сощурила затенённые длинными ресницами глаза. — Удивительно, как ты ещё к обеду пришёл. Опять на Донце болтался?

— Хватит, хватит, — миролюбиво ответил Иван, — собирайте, девочки, на стол, сейчас мама придёт.

— Без тебя догадались, — с гордостью заметила Христина. — Мама сказала, что придёт раньше, на огород пойдём.

— И я пойду, — вставил Андрей.

— А как же! Без Гриця и вода не освятится! — Иван схватил брата, перевернул его вниз головой и снова поставил на ноги. — Ты же у нас самый главный.

В дверь тихо постучали, и все насторожились. Мама так не стучала. Это был кто-то чужой.

— Стучат! — сказал Андрейка.

— Без тебя слышу!

Иван поднялся с дивана, пошёл и открыл дверь. На пороге показалась высокая, немного сутулая, худощавая фигура Максима Сергеевича Половинки. Его седые усы резко выделялись на коричневом лице. Такие лица бывают у рабочих, которые всю жизнь провели около металла, машин и масла. Такие тяжёлые, словно роговицею покрытые руки бывают у людей, которые всю жизнь держат стальные инструменты. Чисто выбритый подбородок слегка раздваивался. Взглянув на него, Иван сразу вспомнил Любовь Максимовну. У неё был такой же раздвоенный, как у отца, подбородок.

— Здравствуйте, — сказал Половинка глухим басом. — Ну, как вы тут живёте?

— Здравствуйте! — за всех ответила Христина. — Благодарю.

Иван стоял около двери, не в силах вымолвить ни слова. Может, успела вернуться домой Любовь Максимовна, рассказала всё отцу, и теперь…

Но беда пришла совсем нежданная и была куда страшнее, чем мог представить Иван.

Максим Половинка присел на краешек стула, взглянул на притихших, встревоженных детей, глухо кашлянул в кулак, подёргал белоснежные усы и сказал:

— Вот что, ребята… Только без паники! Спокойно!.. Мама ваша немножко захворала.

— Где она? — вскочила Христина.

— Прямо с работы в больницу взяли. Ну, да вам беспокоиться не следует, теперь медицина сильная, всё будет хорошо и в полном порядке. — Он говорил медленно, словно задумчиво, и всё время смотрел на свои руки.

— Нам можно к ней? — замирая от страха, спросила Марина.

— Не знаю. Надо докторов спросить.

— Пошли быстрее! — срываясь с места, крикнул Иван.

Они стремглав выскочили за дверь и побежали вниз.

Максим Половинка аккуратно закрыл дверь, посмотрел детям вслед, провёл твёрдой ладонью по щеке и пошёл к себе.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

С кладбища они возвращались к вечеру, когда солнце уже садилось. Золотистые лучи широким потоком вливались в окна, и от этого на всех предметах лежал красноватый отблеск. Они пришли опустошённые, усталые и, не говоря ни слова, сели все рядом на старом диване в столовой. Иван крепко обнял и прижал к себе сестёр. Андрейка притулился рядом. Так сидели они, насторожённые, молчаливые, словно боялись, что кто-нибудь попробует их разъединить.

Руки Ивана всё крепче прижимали сестёр. События последних шести дней проплывали перед его глазами обрывками страшного сна.

…Вот стоят они, все четверо, перед белоснежным доктором. Это он, наверное, он виноват в том, что умерла мама! Это он чего-то не сделал, или забыл сделать, или, может, пожалел каких-то дорогих лекарств… Это он, это, наверное, он виноват, потому что с самого начала боязливо поблёскивали стёкла его больших очков и почему-то дрожала тяжёлая нижняя губа, когда он увидел перед собой четверых детей Марии Железняк. И ведь врал, говоря, что операция прошла очень хорошо и мама скоро вернётся домой. Они тогда поверили, пошли из больницы утешенные и уже строили планы, как будут по очереди дежурить около мамы, когда её выпишут из больницы домой. Они думали: может, даже лучше, что сделали операцию, — теперь мама выздоровеет окончательно. Как давно это было, шесть дней назад…

А потом тот же доктор приказал дать детям белые накрахмаленные халаты. Осторожно, боясь громко ступить, путаясь в чересчур длинных полотняных полах, заходят они в светлую, наполненную нестерпимым солнечным светом палату, где мама лежит одна-одинёшенька. Они становятся перед её постелью, словно стайка белых чаек.

Мама улыбается серыми губами, руки её лежат на простыне, прозрачные, словно восковые. Она спрашивает, что они варят себе на обед, не боятся ли спать одни, без неё. Они отвечают весело, они хотят видеть её скорее дома. Пусть мама не волнуется, у них всё хорошо.

Потом она целует детей, даже не целует, только прикасается горячими, сухими, словно бумажными губами, тихонько шепчет каждому на ушко.

— Подожди немного, — слышит Иван, когда наклоняется к маминым губам.

И вот они наедине с мамой, в белой, такой белой, что режет глаза, палате.

— Береги их, Ваня, и никому не отдавай, — шепчет мать.

Это уже не голос, а шелест. Она устала.

— Ты скоро вернёшься, мама, не волнуйся. Доктор сказал наверное…

— Да, я скоро вернусь. Иди, сынок!..

Она ещё раз целует его на прощание. Он выходит, а мать долго смотрит ему вслед, словно провожает в широкий, неизвестный мир. За Иваном закрывается высокая белая дверь. Мать остаётся одна и утомлённо опускает веки. Она знает то, чего, наверно, не знают ни дети, ни доктор, никто…

Сколько лет прошло с того времени. Всего два дня!

…А сегодня в небе всё время летала большая птица — не то коршун, не то степной орёл, не разберёшь. Он летал над кладбищем на широко распростёртых, неподвижных крыльях, невозможно было оторвать от него взгляд. Мама лежала в гробу, и смотреть на неё Иван не мог. Только в последнее мгновение он подошёл, поцеловал её, взглянул на незнакомое, почти чужое лицо и, чтобы не разрыдаться, снова стал смотреть вверх, где широкими кругами плавал степной орёл. Какие-то люди обращались к нему, что-то говорили — Иван ничего не слыхал. Он жаждал только одного: скорее вернуться домой.

Это было совсем недавно, это было сегодня…

Солнце коснулось горизонта, и в комнате стемнело, а дети всё ещё сидели неподвижно. Вдруг Марина не выдержала тишины и горько заплакала. Сразу в тон ей заревел Андрейка. Он долго крепился, чтобы не плакать, и наконец дал себе волю.

— Перестаньте! — гневно крикнула Христина. — Нельзя нам плакать! Запомните: нельзя!

И такая убеждённость была в голосе этой худенькой тринадцатилетней девочки, что старшая сестра и младший брат сразу умолкли, и снова надолго воцарилась тишина в столовой.

На улице уже совсем стемнело, только на западе ещё светлела узенькая голубовато-розовая полоска неба. Мебель сгрудилась вокруг старого дивана, плотно обступила его, в темноте уродливая и незнакомая. Казалось, пошевелись — и вещи набросятся, задушат. Дети почти не дышали…

В дверь постучали. Они ещё теснее прижались друг к другу. Всего на свете, какой угодно опасности можно было ждать от этого стука. Лучше молчать.

Стук повторился, сильный, настойчивый.

— Может, открыть? — спросил Иван.

— Не смей! — выдохнула Христина.

Но дверь открылась. В комнату вошёл кто-то большой, тяжёлый. Марина чуть не вскрикнула от страха.

— Есть тут кто живой? — раздался мужской голос.

Молчание.

Неизвестный пошарил по стене, щёлкнул выключатель. Иван увидал Алексея Михайловича Ковалёва и вспомнил, что он обещал вечером прийти.

А Ковалёв на мгновение сощурился от чересчур яркого света, потом, увидев четыре измученных детских лица, сказал:

— Добрый вечер! Что же вы сидите в темноте?

— Так… Не хотелось зажигать. Добрый вечер, — ответил Иван.

— Мы не знали, кто идёт, — басом сказал Андрейка.

— Мы испугались, — добавила Христина.

— Чего же пугаться? Просто дверь надо запирать, — спокойно продолжал гость. — А то и в самом деле чужой зайти может.

— Кому мы нужны? — жалобно сказала Марина, через силу сдерживая слёзы — так остро и горько было сознание сиротства.

— Ну, давайте посидим и потолкуем, — продолжал Ковалёв, садясь на диван и беря Андрейку на руки. — Подумаем, как жить дальше.

Из всех жителей Калиновки он больше других имел право говорить об этом. Старый друг Павла Железняка, он был не частым гостем в семье, но его внимание Мария Железняк чувствовала постоянно. Оно проявлялось то в путёвке для кого-нибудь из детей в пионерлагерь, то в бесплатных билетах в театр, то, наконец, в обыкновенном вопросе, не нужно ли чем помочь. И хоть Мария за всю жизнь ничего не попросила у Ковалёва, он был своим в этой семье, как и во многих других обездоленных войною семьях.

Впрочем, этот случай был не совсем обычным. В других семьях остались в живых мать или отец, а тут четверо детей оказались одни на белом, не всегда приветливом свете. Правда, Иван уже не ребёнок, у него есть паспорт и право называться взрослым. Но что из того? Как он будет жить без профессии, без образования? Семья получает пенсию, да что триста рублей для четверых ребят?

Думая о судьбе детей, Алексей Михайлович про себя решил, что Ивана и Маринку надо устроить в ремесленное училище на полный пансион, Христину с Андрейкой поместить в детский дом, а когда подрастут, помочь им учиться дальше. Понимая, что так будет разумнее всего, Ковалёв с болью подумал: «Вот и распадётся, разойдётся по свету крепкая и дружная семья Железняков…»

Мысль была горькой, но другого выхода он не видел. Он пришёл сообщить своим маленьким друзьям об их будущем, но, увидев их, понял, что сегодня говорить об этом не сможет.

— Как жили, так и будем жить, — решительно ответил Иван. — Так и будем, — повторил он уже с вызовом. — Или вы для нас уже места в детских домах приготовили?

— Об этом ещё подумаем, — уклонился от разговора Ковалёв.

Снова послышался стук. Вошёл Максим Половинка, пропуская впереди себя Любовь Максимовну. Она несла на вытянутых руках блюдо с едою, и сейчас её появление не произвело на Ивана никакого впечатления. Всё, что было до маминой смерти, стёрлось из его памяти.

— Добрый вечер, ребята, — прогудел Половинка. — Здравствуйте, Алексей Михайлович. Ставь, Люба, на стол. Надо помянуть покойницу.

Любовь Максимовна поставила на стол, кроме блюда, ещё две бутылки с наливкой и с водкой.

— Прошу к столу, — сказал Иван, стараясь подавить стоящий в горле ком. — Марина, помоги Любови Максимовне.

Он произнёс эти слова солидно и с достоинством, как следует сказать хозяину. Ковалёв отметил это и подумал, что за последние дни Иван возмужал больше, чем за всю свою недолгую жизнь.

Вместо Марины на кухню стрелой метнулась Христя, взяла огурцы и помидоры, быстро и проворно нарезала, принесла к столу, поклонилась: «Прошу» — и сама присела. Из-под густых седых бровей на неё одобрительно поглядел Половинка и покачал головою, отвечая на свои собственные мысли.

Он взял бутылку с водкой, настоянной на калгане, понюхал её и сказал:

— Ну, вот что, други мои! Хорошенько слушайте меня. Помянем мать и отца вашего, Марию и Павла Железняков, помянем, как водится, потому что были они людьми честными и достойными, настоящими советскими людьми. И пожелаем мы вам, дети, быть похожими на них и жить так, как они жили.

Выпив единым духом свой стакан, он поставил его на стол, с хрустом закусил огурцом, и тяжёлая, горькая слеза блеснула в глубине его по-стариковски прозрачных, запавших глаз.

Ковалёв с Матюшиной тоже выпили, выпили и дети.

— Бери закуску, Андрейка, — угощала Любовь Максимовна.

Несколько минут за столом звучали слова, которые говорят, боясь коснуться большого человеческого горя. Потом чуть захмелевший Половинка посоветовал:

— А ты, Иван, запомни: и отец, и дед, и прадед твой, все были рабочими в Донбассе. Как придётся тебе туго, о заводе думай. Он тебе и отец и мать. А теперь ещё выпьем по чарочке и пойдём. А вы ложитесь спать, дети. Тяжёлый был день, да всё на свете проходит.

Они выпили и попрощались.

— Алексей Михайлович, можно мне завтра к вам зайти? — спросил, прощаясь, Иван.

Ковалёв утвердительно кивнул головой. Слова не шли у него с языка.

Любовь Максимовна расцеловала девочек и Андрейку, а Ивану пожала руку крепко, по-дружески. Он не заметил этого. В мозгу у него билась одна-единственная мысль: «Как жить дальше?»

Легли сёстры, затих Андрейка, а Иван подошёл к окну, распахнул его, опёрся локтями на подоконник и застыл.

— Как жить дальше?

Этот вопрос надо было решить немедленно и решить правильно. Мама поручила ему сестёр и брата, мама целиком положилась на него. Что же ему делать?

Подперев щёки ладонями, он сидел возле окна и смотрел прямо перед собою. Величественная панорама заводов открывалась налево и направо. Ночной темноты, собственно говоря, тут не было. Когда около какого-ни-будь из цехов гасли ослепительные, похожие на молнии, вспышки электросварки, налево, на металлургическом заводе, начинали выливать шлак, и тогда весь небосвод окрашивался тёмным, почти зловещим багрянцем. То тут, то там на линиях переговаривались паровозы, в небо взлетали плюмажи белого пара. Тучи дыма, освещённые снизу отблесками растопленного металла, казались нарисованными на чёрном фоне неба. Тысячу раз видел Иван эту картину, и тысячу раз его сердце замирало от волнения.

«О заводе думай, он тебе и отец и мать», — вспомнил он.

Да, он думает и всегда будет думать о заводе, но к чему всё это, если ещё не решено, как дальше жить? Ковалёв сегодня начал говорить об этом и бросил, Иван хорошо это видел. Значит, у парторга есть какие-то планы. Должно быть, посоветует отдать в детский дом… Нет, он никогда на это не согласится. Не о том были последние мамины слова.

Вдруг Иван почувствовал на плечах маленькие худенькие ручки, и над самым ухом послышался горячий шёпот:

— Ваня, Ваня…

— Ты чего не спишь, Христинка? — Иван обнял сестру, посадил на колени. В тоненькой рубашонке она была совсем лёгонькая и на диво худенькая, одни косточки. — Ты чего не спишь?

— Не могу… Я знаю, о чём ты думаешь. Думаешь, как дальше жить? Думай, только никуда нас не отдавай… Мы и на пенсию проживём, мы меньше есть будем… Мы с Мариной всё будем делать: и стирать, и обед варить, и огород… Не отдавай нас никому. Поклянись! Мы все вместе жить будем, здесь» как с мамой.

И тут Иван Железняк, который все эти страшные дни ни разу не проронил ни слезинки, не выдержал и разрыдался.

Да, Христя сказала правду: они будут жить тут, как жили с мамой, они повесят рядом с папиным её портрет, и будет так, как будто старшие уехали только в гости и скоро, очень скоро вернутся…

Слёзы лились, Иван не вытирал их, и вместе с этими слезами кончалось его детство, раньше времени начиналась суровая молодость. Он в последний раз коротко, по-детски, всхлипнул и вытер глаза.

— Мы ещё пять соток огорода попросим, завод даст, — послышалось с кровати, где лежала Марина.

— Ну, вот теперь только не хватает, чтобы Андрейка высказался, чтобы и он не спал! — деланно сердито сказал Иван.

— А я и не сплю, — раздалось из угла, где стояла Андрейкина кровать, — я только не знаю, что сказать.

— Всё! — сердито сказал Иван, подхватил на руки Христину и отнёс к Марине. — Приказываю всем спать! И прежде всего ложусь сам. Не знаю, хорошо ли мы будем жить, но жить будем вместе. А теперь всё! Спите, чёрт возьми, спите!

Он лёг в постель и едва коснулся головой подушки, как степной орёл на широких негнущихся крыльях полетел перед глазами, широкими спиралями забираясь вое выше и выше, пока не пропал в синеве неба.

Утром Иван проснулся от какого-то шороха в комнате, вздрогнул и сел на кровати. Казалось, что сейчас кончится страшный сон, в комнату войдёт мама и всё пойдёт заведённым порядком, как шло долгие годы.

Но в дверь вошла не мама, а Христина с мокрой тряпкой в руках. Из кухни послышался плеск воды — девочки уже принялись убирать квартиру.

Нет, всё это не сон, и не бывает чудес на свете, Иван хмуро поднялся, пошёл умыться и снова вернулся в столовую. Был седьмой час — они всегда вставали рано. Погода изменилась, низкие, серые тучи плыли над Калинов-кой. Вот-вот пойдёт дождь — сентябрь.

Марина принесла варёную картошку, помидоры и чай. Сели к столу. Говорить не хотелось. Ели не поднимая глаз. Иван, отодвинул в сторону пустую тарелку, сказал:

— Сегодня все пойдёте в школу.

— А ты?

— А я пойду к Алексею Михайловичу. Ясно?

— Ясно. — Андрейка вздохнул откровенно и разочарованно. Идти в школу совсем не хотелось.

— А может, мы подождём, пока ты вернёшься? — спросила Марина.

— Нет, уже и так три дня пропустили.

Иван сказал эти слова так уверенно, что никому и з голову не пришло его ослушаться. Говорил старший в семье, глава.

Сразу после завтрака стали собираться.

— Мне тетради в косую линейку надо купить, — тихо, словно виновато, сказал Андрейка.

— Купим, — ответил Иван. — Всё, что надо, купим.

Он не имел представления, на какие деньги они купят, но ответил не задумываясь и так твёрдо, что у детей не осталось никаких сомнений — всё будет хорошо. Ночной разговор ещё звучал в ушах, и хоть вслух о нём никто не вспоминал, все думали одно и то же.

Они вышли втроём, сказав на прощание, как говорили при маме:

— Мы пошли.

Прежде Иван и сам произносил эти слова…

Комната сразу стала удивительно просторной. Иван сел к столу, накрытому старой, хорошо знакомой клеёнкой, и задумался.

Что скажет Ковалёв? Как ему самому нужно говорить с парторгом? Школу придётся бросить, это ясно. Нужно идти работать. Ничего страшного. Многие из ребят начинают работать ещё раньше, а ему через полгода уже восемнадцать. Только обо всём этом нужно посоветоваться с Ковалёвым, хорошенько посоветоваться.

Из задумчивости его вывел сильный стук в дверь. Иван поглядел удивлённо: кто бы это мог так барабанить?

Встал и открыл.

В переднюю вошёл невысокий человек, лет тридцати, в модном сером костюме. Редкие волосы его были старательно зачёсаны на косой пробор. Круглое лицо с небольшими, узко прорезанными глазами улыбалось приветливо и в то же время насторожённо.

— Вы товарищ Железняк? — спросил гость.

— Да, — ответил Иван не очень вежливо. — В чём дело?

— Я директор ателье индивидуального пошива Шаронов, — отрекомендовался гость. — У вас мама умерла, какое горе, какое горе!

Ивана передёрнуло.

— В чём дело? — повторил он.

— Извините, я пришёл посмотреть квартеру… О-о, как давно не делали ремонта! Всё придётся расфасонить заново. Работы много…

— Какой ремонт?

— Извините, — лицо Шаронова неожиданно стало злым и даже не круглым, — я не понимаю вашего тона. Конечно, у вас большое горе, но я бы посоветовал вам разговаривать повежливее. Теперь это уже не ваша квартира, а моя, коммунхоз ещё вчера выдал мне ордер. Пожалуйста!

И он вытащил из карманчика пиджака вчетверо сложенную бумажку и ткнул прямо в нос Ивану.

У парня подломились колени. Показалось, что он опять падает со скалы.

— А мы? — растерянно спросил он.

— Вы — в детский дом и ремесленное училище Это уже решено общественными организациями.

— А меня и не спросили?

— Вас ещё рано спрашивать.

— Выйдите отсюда!

Глаза Ивана стали наливаться кровью, и, чтобы скрыть это, он медленно опустил веки.

— Как это выйти? Это моя квартира. Вот ордер! Я её три года ждал! — высоким фальцетом выкрикивал Шаронов.

— Вон! — не в силах сдерживаться, крикнул Иван.

Шаронов выскочил за дверь.

— Я позову милицию! Ваше место не в ремесленном училище, а в тюрьме! И вы там будете! Будете!

Иван с грохотом закрыл дверь, и голос Шаронова замер. Послышались быстрые шаги по лестнице.

Значит, в те дни, когда мама была ещё в больнице, когда она ещё лежала в гробу, нашлись люди, которые делили квартиру Марии Железняк, думали, куда спровадить её детей? Не слишком ли самоуверенно пообещал он сёстрам, что никогда их не бросит? Не слишком ли большую тяжесть взял на свои плечи? Сможет ли он выполнить свою клятву, если на свете есть такие люди?

Нет, он выдержит. Он найдёт управу и на начальника коммунхоза, и на Шаронова, и на сотни таких, как они. Не на них держится мир!

Юноша встал, взял щётку, внимательно, не спеша почистил штаны и пиджак, вышел и запер за собою дверь.

Взглянув на ключ, спрятал его в карман, спустился в подвал, нашёл кусок мела, вернулся и написал на двери: «Иван Железняк».

В приёмную парторга он вошёл с сильно бьющимся сердцем. Ковалёва ещё не было, пришлось ждать.

— Как же вы теперь будете жить? — сочувственно спросила его секретарша, которая хорошо знала всех на заводе.

Ответить Иван не успел — пришёл парторг.

— О, ты уже тут? Ранняя пташка! — приветливо сказал он. — Заходи.

Они вошли в кабинет. Иван почувствовал всю ответственность минуты, и это неожиданно успокоило его. Даже сердце в груди стало биться ровнее, даже дышать стало легче. Тут, рядом с Ковалёвым, он чувствовал себя уверенным и сильным.

— Ну, рассказывай о своих планах, — предложил Алексей Михайлович.

— Нас уже из квартиры выселяют, — ответил юноша.

— Что?! — Ковалёв сощурился, словно не веря.

Железняк рассказал.

— Та-ак… — сказал Ковалёв и позвонил секретарше. — Попросите-ка начальника коммунхоза. Немедленно! Ну, а всё-таки, как мы будем жить дальше?

— Общественные организации уже всё решили, — зло сказал Иван.

— Жить придётся не общественным организациям, а тебе и твоей семье. Я хочу знать твои планы. Отдать вас в детский дом и училище проще всего.

— План такой — я пойду работать на завод. Первые пять месяцев, пока буду учеником, двести шестьдесят рублей, с вычетами двести тридцать, плюс пенсия триста — пятьсот тридцать. Проживём. Когда получу разряд, будет легче.

— Надо думать не об одних деньгах. Тебе придётся не только кормить ребят, но и воспитывать. Хватит ли у тебя сил?

Он внимательно посмотрел на Железняка и ещё раз отметил про себя, что тот неузнаваемо изменился. Ковалёв понял, что перед ним сидит уже не мальчик.

— Давайте попробуем, Алексей Михайлович, — тихо сказал Иван. — Училище и детский дом от нас не уйдут. А последние мамины слова были: «Не отдавай…»

Он захлебнулся, пересилил себя и уже спокойно добавил:

— Как же я могу не выполнить её последнюю волю?

Ковалёв помолчал, что-то взвесил,

— Хорошо, попробуем. Всякие организационные дела с опекунством, пенсией мы тебе поможем наладить. Куда хочешь идти работать?

— Я бы в первый цех пошёл. Там Половинка…

— Это верно. И это устроим. Что ещё?

— Коммунхоз.

— Не волнуйся. Что ещё?

— Как будто всё.

— Хорошо. Ну, Иван, — Ковалёв вышел из-за стола, подошёл к юноше, — ну, хлопче, иди теперь. От всей души желаю тебе удачи и самого большого счастья.

Он обнял Железняка за плечи и, словно испугавшись этого проявления нежности, легонько оттолкнул:

— Иди!..

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Кирилл Сидоренко пришёл в цех, когда до начала работы оставалось минут десять, и с удивлением заметил около механического пресса, который собирала бригада, высокую тонкую фигуру в новой, ещё не замасленной спецовке.

— Иван! — весело крикнул он, хлопнул по плечу товарища. — Каким тебя ветром сюда занесло? А инженером кто будет?

Он чуть насмешливо выговорил последние слова, потом всё вспомнил, смутился, нахмурился и, не давая Ивану вымолвить ни слова, заговорил подчёркнуто резко:

— Чего ты тут торчишь? В нашу бригаду пришёл? К Половинке? Вот если бы Максим мне тебя поручил, я бы из тебя сделал человека первого сорта, без допусков.

Иван слушал Кирилла и в глубине души завидовал ему. Вероятно, никогда в жизни он не сможет так уверенно чувствовать себя в цехе, вероятно, никогда не сможет покорить эти огромные, похожие на слонов машины.

Мечта о технике, о необыкновенных изобретениях и открытиях всегда жила в душе Ивана. Ему представлялось, как он приедет из Харькова или из Москвы инженером, получит в своё распоряжение целый участок, а со временем, может, и цех, и начнёт создавать могучие и красивые механизмы, которые на весь свет прославят родной завод. Случилось не так, как хотелось. Ну что ж, если не удалось стать инженером, начнём с ученика.

А в первом механическом цехе Калиновского завода было чему поучиться. Огромные машины, клети прокатных станов, ворота шлюзов будущих гидростанций, части турбин, механические прессы — всё это стояло, уже собранное или приготовленное к сборке, на длинных стальных стендах. Тут не было станины легче полусотни тонн, гут не было машины меньше паровоза. Это было царство тяжёлого машиностроения — основы основ всякой индустрии, основы мощи государства, и Иван в своё первое рабочее утро ощутил впечатляющую силу этих машин особенно отчётливо.

Подошёл Половинка, стал рядом, проследил за взглядом Железняка, спросил:

— Хорош у нас цех?

— Хорош, Максим Сергеевич, — взволнованно ответил юноша.

И он опять посмотрел на тяжёлые станки, выстроенные в два ряда вдоль каждого пролёта, на ажурные фермы кранов, с виду такие некрепкие и ненадёжные.

— Да, очень хорош, — ещё раз сказал Половинка.

И ему вспомнился двадцатый год — задымлённые и полуразрушенные цехи Харьковского паровозного, старенькие токарные и фрезерные станки немецких фирм «Брюгель» и «Бенц». Тогда ему, демобилизованному будённовцу, приходилось надевать ремень на шкив трансмиссий длинной палкой с крючком. Уже давно ушла в прошлое такая техника, а тогда она казалась Максиму чем-то невероятным.

С того времени прошло тридцать лет. Неузнаваемо изменился цех, и он сам изменился. Ему уже за шестьдесят. И так же, как когда-то он сам пришёл на смену старым харьковским мастерам, так и ему на смену идёт этот молоденький, взволнованный Железняк.

Максим Сергеевич почувствовал на глазах слёзы,

«Старею, плаксивым становлюсь», — подумал он, а вслух сказал:

— Ну, друзья, все собрались?

Да, они все пришли, слесари и сборщики бригады Половинки, и стали вокруг своего бригадира. Их было девять разных по способностям и квалификации рабочих, и все они с интересом смотрели на Ивана. Михаил Торба и Пётр Маков стояли рядом, и Иван, увидев их, почувствовал себя увереннее.

— Пришло новое пополнение рабочего класса, — громко сказал Половинка. — Зовут этого хлопца Иван Павлович Железняк.

— Сын того Железняка?

— Да, сын танкиста Железняка. Будет у нас учиться, а потом с нами работать. Учить его будет Кирилл Сидоренко. Ясно? Вопросы есть?

— Нет.

Где-то над высокой застеклённой крышей цеха, над подъёмными кранами и толстыми просмолёнными электропроводами раздался мелодичный, протяжный гудок. Казалось, он летит из самого сердца Донбасса, словно дыхание могучей, огромной груди.

— Приступайте, ребята, — сказал Половинка, надел очки в чёрной роговой оправе, развернул перед собой широкий, как простыня, чертёж и неожиданно стал похож на старого, мудрого учёного.

— Что вы стоите, Иван Павлович, как милиционер? — спросил Сидоренко. — Давайте приступать. Первые дни твоя задача — ходить за мною хвостиком и хорошенько приглядываться к тому, что я делаю.

Железняк не ожидал таких слов. Ему хотелось сразу получить самостоятельную работу, хотелось показать, что он тоже кое-что умеет, знает, как обращаться с напильником и зубилом… Он взглянул на Половинку, словно ожидая помощи, но тот уже целиком углубился в чертёж и не обращал больше внимания на своего нового ученика.

— Пошли, пошли! — подгонял Сидоренко. — Вон там маслёнка, бери её и лезь наверх. Вчера ползун немного заедало, сейчас найдём, отчего его перекосило.

Иван пересилил свою гордость, схватил маслёнку и быстро полез по шаткой лесенке на станину. Так начался его первый рабочий день.

В перерыве Максим Сергеевич пальцем поманил его к себе.

— Ну как? Привыкаешь?

— Не скоро я слесарем стану, если так пойдёт…

Половинка всё понял, улыбнулся.

— А ты не горячись, первую неделю просто походи, обомнись, притрись… Кирилл правильно делает, тут одним наскоком не возьмёшь. После работы инженер Новиков с вами теорию будет проходить.

— Я знаю.

— Вот и хорошо. Иди в буфет, поешь.

Иван пошёл. Котлета показалась ему необыкновенно вкусной, а главное — дешёвой. Теперь, когда ему приходилось думать о целом семействе, денежные дела волновали его необычайно. Он часто считал и пересчитывал и никак не мог понять, как это у мамы на всё хватало.

— Сегодня суббота. Часу в восьмом приходи в клуб Пушкина, мы там собираемся, — не то пригласил, не то приказал Сидоренко, и Железняк молча кивнул головой.

Загудел гудок, смена кончилась. Они попрощались, Иван заспешил домой.

Он не переводя дыхания вбежал на третий этаж — ему казалось, что дома без него обязательно что-то должно было случиться, — нетерпеливо постучал, и, когда вошёл, от сердца сразу отлегло.

На столе, застеленном чистой скатертью, уже стояли четыре тарелки, из кухни выглянуло покрасневшее от жары лицо Марины.

— Сейчас будем обедать! — крикнул Андрейка.

— А чего вы меня ждёте? Я же сказал, что могу задержаться, — бросил Иван.

— Нет, обязательно ждать будем, и обедать будем все вместе, — сказала Христина, внося суп.

Это давнишнее правило семьи Железняков, нарушенное на некоторое время, снова входило в силу. Иван взглянул на то место, где обычно стояла мамина тарелка, и не позволил себе даже вздохнуть.

— Люди, к столу! — пригласил он так же, как когда-то делала мать.

— А теперь рассказывай, что на заводе, — сказал Андрейка, когда суп и макароны с сыром исчезли с тарелок.

Иван рассказал, какой это чудесный цех и как мало ещё позволяет ему делать самому Сидоренко, о прессе, который сейчас монтируют.

— Отрицательный тип твой Сидоренко, — заявила Марина, выслушав всё. — Вроде нашей Леокадии Петровны.

С Леокадией Петровной, учительницей математики, у Марины были старые и очень сложные отношения. Иван это знал и ничего не ответил.

— А у тебя что, Христина?

— Ничего. Пятнадцать.

— По каким?

— Русский язык, немецкий и история.

— Покажи дневник.

Три пятёрки шли друг за другом, как косари с косами на плечах.

— А у тебя что?

— Меня не вызывали, — с достоинством ответил Андрейка.

— Хорошо, — сказал Иван. — Отметки каждый раз за столом проверять будем, так и знайте.

— И твои тоже, — бросила Марина.

— Обязательно. Чья очередь мыть посуду?

— Того, кто спрашивает.

— Правильно. Значит, Марина сейчас пойдёт в магазин. Знаешь, что покупать?

— Знаю. Мне ещё пять рублей нужно.

— На что?

— На воротничок для формы.

— До получки не будет.

Марина недовольно поморщилась — у неё и в самом деле совсем порвался воротничок, она говорила правду, но Иван уже прошёл в кухню.

Марина набросила старенькое пальтишко, взяла в руки плетёную сетку и вышла.

— Я на вашем месте уже давно гулял бы в парке, — высовываясь из кухни, сказал старший брат Христине и Андрейке.

— Мы не хотим! — в один голос ответили дети.

— Почему? На улице тепло.

— Не хотим, — снова повторил Андрейка и, нагнувшись, уставился в книжку.

Иван пожал плечами и принялся за грязную посуду. Ох, как он ненавидел эти проклятые жирные тарелки!

Они точно распределили обязанности. Назначили дежурства. Иван должен был быть благодарным — от старки белья девочки его освободили. Он никогда не думал, что по дому так много работы. И когда мама всё это делала? Когда она спала?.. Как мало они её берегли…

Тарелки одна за другой, чистые, вымытые, ложились на стол. Шумела горячая вода в кране. Отвращение к этой работе понемножку исчезало. Работа как работа, ничего особенного.

Когда, наведя полный порядок на кухне, он вошёл в комнату, дети всё ещё сидели над книгами. Из круглой чёрной тарелки радио лилась тихая музыка. Иван подошёл к Христине, взглянул на неё. Большие глаза девочки наполнились слезами и застыли.

— Что ты читаешь? — спросил Иван.

— «Овод». Какие люди были! — тихо ответила Хри-стя. — Какие люди были! Почему теперь таких нет?

— Почему ты думаешь, что нет?

— Не-ет! Я знаю.

Она быстро провела пальчиками по глазам и снова принялась читать.

Иван заглянул в книгу Андрея.

— Не трогай! — сурово сказал мальчик.

На страницах довольно объёмистой брошюрки были какие-то чертежи.

«Как строить модель корабля», — прочитал Иван и улыбнулся.

— Хочешь конструктором быть?

— Кем захочу, тем и буду, — ответил мальчик. — У нас кружок юных моделистов, я тоже…

Пришла Марина.

— Как на дворе тепло! — сказала она. — Ещё совсем лето. Вот если бы у нас были деньги… Такая хорошая шерстяная форма в универмаге продаётся, на два года хватило бы.

Иван сердито фыркнул и отвернулся.

— Ты не сердись, — сказала Марина. — Я знаю и ничего не прошу. Я только мечтаю.

У неё был удивительно высокий, серебристый голосок. День ото дня она становилась красивее.

— Задачи на завтра уже сделала?

— Ещё нет. Сейчас сделаю.

Марина взяла свои тетради и села к столу. Её белокурая головка склонилась над задачником.

Иван тоже сел на диван с карандашом и старым блокнотом. У него задание было гораздо труднее, чем у Марины. Девочка подсчитывала воображаемые километры и гектары, а вот ему приходилось высчитывать и делить совершенно реальные пятьсот тридцать рублей, из которых надо заплатить за квартиру, за свет, за радио, купить новые ботинки Андрейке, дать пять рублей

Марине на воротничок, купить тетради… Надо, надо., надо… Наконец, надо каждый день есть. Ох, как хорошо было бы, если бы человек мог вообще не есть! Как это мама умудрялась иногда давать им деньги на кино? Это уже даже не загадка, это чудо! С голоду они, конечно, не умрул, на будущей неделе выкопают картошку. Её хватит месяца на три, а дальше что? Да и можно ли всё время есть картошку? Он ведь взялся вырастить сестёр и брата, он пообещал это и им, и Ковалёву, а что с ними будет, если придётся есть одну картошку?

Нет, так дело не пойдёт. Тут должен быть какой-то секрет — и Иван его узнает. Он спрятал блокнот в карман, встал, взял в руки кепку.

— Куда ты? — встрепенулась Христина.

— Мы с ребятами договорились…

— Не ходи, — сказал Андрейка, — нам без тебя страшно.

— Нет, я пойду, — сказал Иван. — Пойду, но в десять часов вернусь. С завтрашнего дня вы все по вечерам будете гулять. Свежим воздухом дышать надо. Ясно?

Он вдруг понял, что опять в точности повторяет мамины слова, сердито надвинул на лоб кепку и вышел.

Солнце село, но запад ещё пламенел, и багряные краски меркли на высоких облаках, предвещая на завтра ветреный день. Да, он уже начинался, этот ветер, шелестел в осокорях и клёнах, гнал по сухому асфальту жёлтые, скорченные листочки. Ветер дул из донецкой степи и нёс в город запах душицы, деревея и едва заметный, но явственный запах каменного угля.

Железняк быстро прошёл по бульвару, мимо чугунного богатыря, из-под ног которого бил пенящийся ручей, и через несколько минут остановился около Дома культуры.

Сидоренко уже стоял недалеко от входа. Массивная фигура Торбы возвышалась рядом, а дальше виднелись Маков и Саня Громенко. Странная девушка эта Санька, вечно вертится около парней, всегда окажется там, где её не ждёшь.

— Пришёл, — одобрительно, тоном старшего сказал Кирилл. — Молодец, люблю дисциплину! Ну, ребята, что будем делать?

Он задал этот вопрос по привычке, хорошо зная, что решать его будет сам.

— В клубе что?

— В девять «Тигр Акбар».

— А до этого?

— До этого доклад, — вставил Маков.

— Я думаю так, — серьёзно сказал Сидоренко. — Сейчас мы пойдём в зал, послушаем доклад, потом посмотрим картину, а дальше видно будет. Кто против? — Он взглянул на Саню.

— Пошли!

Саня молча направилась следом за парнями.

Они вошли в круглый зал Дома культуры, тихо, стараясь не стучать стульями, сели. Докладчик стоял на трибуне. Один из работников клуба сидел на сцене за столом. В зале было человек пятьдесят и царила такая зелёная скука, что, казалось, даже великие поэты, композиторы и учёные, бюсты которых стояли вдоль стен, тоже задремали.

Перед докладчиком лежал довольно объёмистый свиток бумаг, уже достаточно потрёпанных. Наверно, когда-то его лекция о космических полётах была очень интересной, но читал он её часто в разных клубах и Домах культуры, и она так надоела ему, что у самого вызывала тоску. Эта тоска, как заразная болезнь, передавалась и сидящим в зале.

Первым не выдержал Железняк. День был для него большим и длинным, юноша устал.

— Я сейчас засну, — сказал он покорно, словно задачей докладчика и было усыпить слушателей.

— Спасайтесь по одному, не все сразу, — скомандовал Кирилл.

Саня вышла первой.

— Без кружки пива не обойтись, — сказал Маков.

— Люблю инициативу снизу, — одобрил Кирилл.

Иван отказался:

— Я не хочу пива.

Сидоренко сразу понял, в чём дело: Иван только начал работать, до получки далеко, да и какой она будет, первая ученическая получка!

Он взял Железняка за руку выше локтя, крепко сжал и сказал на ухо:

— Пойдём. До первой настоящей получки плачу я.

Иван быстро взглянул на него, словно испугался, что Кирилл разгадал его мысли, и молча пошёл вместе с ребятами.

Они остановились около расписанного под древнерусский терем киоска.

— Пять кружек, — заказал Сидоренко.

Саня взяла первую кружку, полюбовалась на свет золотисто-искристой жидкостью, сдула пену и одним духом выпила холодное пиво.

— Хорошее пиво, — сказал Торба, вытирая губы. — Потом ещё выпьем.

— Всенепременно! — подхватил Маков. — Всенепременно и безотменно!

— Перестань чёрт знает что языком молоть! — оборвал его Кирилл. — Пошли, ребята, посидим на скамеечке, пока кино начнётся.

— «Ведёт на лавочку, целует Клавочку!» — завёл Маков.

— Замолкни! — прикрикнул Кирилл.

Они сели рядом на длинной садовой скамье с неудобно изогнутой спинкой. Одной рукой Кирилл обнял Макова, другою Саню и усадил их рядом с собой. Несколько минут они молчали, глядя, как в тёмных, словно перечерченных тенями высоких деревьев, аллеях парка появляются и исчезают люди. Вероятно, ходят там влюблённые, может, и целуются украдкой где-нибудь в глубине парка. У входа на стадион горел яркий свет, и каменные фигуры спортсменов перед воротами были видны особенно чётко.

Тёплый ветер усиливался. Он налетал на парк, и жёлтые сухие листья, не удержавшись на ветках, мчались в его потоках, словно маленькие золотые птицы пролетали под яркими фонарями парка.

— Скучно, ребята, — неожиданно сказал Сидоренко. — Понимаете вы, скучно!

— Выпьем кружечку пивка, выпьем кружечку пивка! — запел Маков.

— Помолчи! Вот я часто думаю: не тогда я родился, — продолжал Кирилл, — мне бы раньше годов на пятьдесят родиться или на пятьдесят позже. Хорошо было бы.

— А сейчас чем тебе плохо? — спросил Торба.

— Ничего ты, Михайло, не понимаешь, — искоса поглядывая на Саню, сказал Кирилл. — А мне такая спокойная жизнь не по характеру. Мне такое хочется сделать, чтобы все люди на земле ахнули. А что в наше время можно сделать? План на сто пять процентов выполнить? В газете портрет поместят, а потом опять сто пять, и опять, и опять… Скучно!.. А родись я раньше, знаешь, кем бы я был?

— Ну, скажи! — отозвался Железняк.

— Родись я раньше, — продолжал Кирилл, — сколько бы у меня было работы! Я бы царя убил, я бы революцию делал, я бы кулаков уничтожал, я б Гитлера живым поймал и на аркане в Москву на Красную площадь привёл. А так что? Родился в тридцатом году, воспитывался в детдоме, кончил ремесленное, и ничего для меня великого в жизни уже не осталось. Всё уже сделано! План сто пять процентов — и квиты! Даже если война будет, то всадят в меня атомную бомбу, бац! — и всё… Пар из Кирилла Сидоренко! А я бы мог Перекоп взять, море вброд перейти, Врангеля в море сбросить, Махно в степи поймать! Всё мог бы!

У Кирилла загорелись глаза. Их блеск словно коснулся и Саниных глаз, да и Иван смотрел в гущу деревьев заворожённо застывшим взглядом.

— А ты знаешь, что Каракозова повесили? — спокойно, не поддаваясь чарам Кирилловой романтики, заметил Торба.

— А мне всё равно, что со мною потом сделали бы. Пусть повесили бы, пусть четвертовали, пусть живьём, как Наливайко, в котле зажарили, всё равно. Я так представляю: стою я с бомбой в руке, а где-то идёт царь, могущественный и страшный, а я его могу убить! За такое мгновение жизнь отдать можно!

— Да-а… — тихо протянул Железняк.

— А теперь что? — говорил Кирилл. — О межпланетных полётах и то так рассказывают, что уснуть можно. А я полетел бы на Марс…

— «Потому, потому что мы пилоты…» — тихо напевал Маков.

Но Кирилл уже не обращал на него внимания. Фантазия понесла его далеко от этого сада, от завода, от товарищей. Вот возвращается он из межпланетного полёта, из первого полёта на Марс, и все на земле говорят только о нём, только о нём, и все оглядываются, когда он идёт по улице, и все шепчут: «Это Кирилл Сидоренко. Он был на Марсе».

— Выпьем пива, — предложил Торба.

— Иди ты к чёрту! — упав вдруг с неба на обыкновенную донецкую землю, рассердился Кирилл. — Ему про такую красоту говорят, а он — пива… Пошли!

Выпили ещё по кружке. Сидоренко неожиданно сорвался с места.

— Ребята, какого чёрта тут этих урн всюду наставили? На природе уж и плюнуть негде! Давайте мы их вверх ногами перевернём! А?

Торба и Железняк не шевельнулись, зато Маков с Кириллом схватили, одним махом опрокинули вверх дном тяжёлую, чугунную с орнаментом урну, которая стояла рядом со скамьёй, и отправились дальше.

И вдруг Саня, которая за целый вечер не сказала ни слова, засмеялась. Сначала она смеялась тихо, про себя, потом смех начал клокотать у неё в груди, усиливался и наконец вырвался, да такой звонкий и громкий, что Кирилл остановился как вкопанный, мгновение постоял, потом повернулся к Сане.

— Ты чего?

— Ой. не могу! — смеялась Саня. — Ой, не могу! Царя убили, на Марс полетели, Махно поймали!

— Замолкни! — задохнулся Кирилл.

Лицо его вдруг стало таким страшным, что Саня захлебнулась смехом, в горле у неё что-то хлюпнуло, и она умолкла. Кирилл сел на скамью хмурый, вне себя от злости. Они долго молчали. Как он ненавидел в эту минуту черноволосую, толстогубую Саньку!

— Хотел бы я знать, — задыхаясь, спросил он, — за каким чёртом ты с нами ходишь? Зачем являешься, когда тебя не зовут, чего ты у нас под ногами крутишься? Чего, я тебя спрашиваю?

Полные губы девушки дрогнули.

— Хочешь знать? С тобой на Марс лететь собиралась…

— Одна теперь можешь на Марс лететь, — включился в бой Маков. — Осточертела ты нам!

— Ты — на Марс? — В груди Сидоренко бушевала злоба. — На Марс?

Он всё мог сделать в эту минуту — непристойно выругаться, ударить Саню, броситься на товарищей…

— А ну, хватит, — сказал Торба. — Это не дело. Где вы видели, чтобы на девчонку так…

Иван взглянул на большие электрические часы над воротами стадиона. Длинная стрелка дрогнула и перескочила на минуту вперёд — до десяти оставалось семь минут. Юноша поднялся.

— Мне пора домой, — просто сказал он, и эти слова, произнесённые обычным, тихим голосом, прозвучали диссонансом горячему, хриплому голосу Кирилла.

— Сиди! — крикнул Сидоренко, перенося теперь свою злобу на Ивана.

— Нет, я пойду, мне пора домой.

Стараясь как-нибудь сгладить впечатление от разговора с Саней, Кирилл раскатисто захохотал.

— Смотри-ка! Время домой! Маленький! Мама его дома ждёт, соской будет кормить!

— Нет, мама меня дома не ждёт.

Сидоренко запнулся, словно с разбегу налетел на большой тяжёлый камень. Саня взглянула на Ивана, она почувствовала, как больно ему сейчас, захотела утешить, но не нашла подходящих слов. Посмотрев на Кирилла, она только сказала:

— Эх ты, цареубийца!

— Молчи, Санька, — уже совсем по-другому ответил Сидоренко. — Ты, Иван, не сердись, я не хотел…

— Я не сержусь, — сказал Иван. — До свидания, хлопцы… До понедельника!

И быстро пошёл вдоль аллеи.

— Скверно получилось, — сказал Кирилл, провожая его взглядом. — Пошли, ребята, выпьем пива…

Словно ничего не произошло, все встали и пошли за Кириллом.

А Иван направился домой. Он постучал в дверь точно в десять, и первое, что увидел, были большие, налитые слезами глаза Андрейки.

— Ты почему до сих пор не лёг спать?

— Мы все тебя ждали. Не надо уходить.

— Давай, давай ложись. Уходить можно, а вот плакать из-за этого не надо, — сказал он, укрывая Андрейку.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Они жили, рассчитывая каждую копейку. Иван сделал только одну большую трату — пошёл к фотографу и заказал мамин портрет. Его увеличили с маленькой карточки, но вышло очень хорошо. С блестящей бумаги, точно живые, смотрели весёлые мамины глаза, и губы складывались в знакомую, чуть насмешливую улыбку.

Ивану нравилось, что на портрете мама весёлая, улыбающаяся, а не грустная. В столовой рядом с портретом отца поместили и мамин. И удивительное дело: когда впервые мама посмотрела своими ясными глазами на стол, за которым обедали её дети, всем в маленькой квартирке стало веселее. Прошла ли пора самой острой печали, притупилось ли горе, или и в самом деле мамина улыбка отразилась на лицах детей, но когда портрет Марии Железняк появился на стене, в столовой впервые за долгое время послышался смех.

И в тот же день Анастасия Петровна, дальняя родственница Железняков, тихонько вошла, словно вплыла, в их маленькую квартирку.

Весьма благообразная, седая, с приветливой улыбкой на сморщенном розовом личике, она напоминала старенькую ласковую монахиню, каких немало ходило когда-то по дорогам Украины, собирая пожертвования на храм. Жила она в Дружковке; у Железняков появлялась очень редко, мама ездила к ней тоже не часто, но дети знали, что у них где-то есть неродная бабушка Анастасия, к которой маме иногда приходилось обращаться.

Бабушка Анастасия пришла как раз к обеду, внимательно оглядела тарелки, покачала головою, дала каждому по маленькой, словно стеклянной, конфетке, поплакала, глядя на мамин портрет, с аппетитом поела супу и пшённой каши со шкварками, потом спросила:

— А пальтецо-то Марусино уже продали?

— Нет, — насторожённо ответила Христина, — Оно через год как раз на Марину придётся, только чуть-чуть ушить.

— А моль его не тронет?

— Нет, мы хорошо бережём, — заверила Марина.

— Так, так, — покачивала головой бабушка Анастасия, — так, так.

Пообедав, бабка пошла по комнатам и всё разглядывала. Расспрашивала, как похоронили Марию, очень жалела, что её не известили. Она сразу приехала бы.

— А про меня Мария не вспоминала? — спросила она так, между прочим.

— Нет.

— Вот ищи правду на свете!

— Вы надолго в Калиновку? — простодушно спросила Христина.

— Нет, доченька, я пришла только на вас взглянуть. Родные всё-таки, — ласково улыбнулась бабушка и хотела погладить девочку по голове, но та отшатнулась, словно из бабушкиных пальцев бил электрический ток.

Старуха взглянула на неё недоуменно, даже перекрестилась.

— Свят, свят, свят… Уж ты не порченая ли?

Наконец бабушка всё оглядела. Сухоньким пальчиком поманила Ивана в кухню, аккуратно прикрыла дверь и сказала:

— А пальтецо-то мамино, сынок, я у тебя заберу.

— Как заберёте?

— Заберу, сыночек, заберу, потому что пропадёт и денежки мои пропадут.

— Какие денежки?

— Триста рублей, сыночек, триста, как одна копеечка, триста. Маруся-покойница, царство ей небесное, у меня заняла.

Иван вспомнил, мать говорила ему когда-то про эти деньги. Она заняла их, когда нужно было купить ему костюм. Бабушка Анастасия говорила правду. Иван Железняк скорее умер бы, чем отказался от маминого долга. Но неужели придётся отдать пальто, синее пальто с таким хорошим каракулевым воротником, ещё отцовский подарок, вещь, которую так любила и берегла мама?!

У Ивана было триста рублей. Сегодня он получил пенсию. С каким удовольствием он бросил бы сейчас эти деньги бабке Анастасии, чтобы только не видеть благостного лица святоши, чтобы не слышать её елейного голоса. Но отдать деньги легко, а что потом есть? Эта мысль удержала руку, которая уже потянулась к карману. Иван сказал:

— Я вам в течение трёх месяцев отдам деньги, бабушка Анастасия. Я уже поступил на завод.

— Э, нет, сыночек, ты куда-нибудь уедешь, малышей в детский дом возьмут, ищи тогда бабушка Анастасия ветра в поле!

— Я их никогда в детский дом не отдам. Мне мама так наказала. Последнее её слово было…

— Отдашь, сыночек, отдашь. Сам не захочешь, так добрые люди помогут. Если захочешь, так и мамино слово забудешь…

— Никогда!

— Забудешь, сыночек, а бабушка Анастасия ищи тогда свои денежки. Лучше заберу я у тебя пальтишко, а как разбогатеешь, принесёшь три длинненьких, я тебе пальтецо и отдам. У меня целее будет.

«Получишь у тебя, старая святоша!» — подумал Железняк, а вслух сказал:

— Подождите, бабушка Анастасия, я с сёстрами посоветуюсь.

— А посоветуйся, сыночек, посоветуйся. Это хорошее дело — с сёстрами посоветоваться. Уважай родню, сыночек, и она тебя будет уважать. А как же! И квартирку вам поменять надо, эта не по вашим доходам.

Иван больше не мог слышать елейно-сладкого голоса, его уже начало тошнить от этой смеси жадности и ханжества… Он быстро вошёл в комнату к сёстрам, крепко закрыв за собою дверь.

— Быть не может! — сказала Марина, когда Иван всё рассказал.

— Нельзя отдавать, это мамино! — сказала Христя.

Андрейка молчал, только так насупился, что лоб совсем наехал ему на глаза.

— Отдай пенсию, пусть уходит, и чтоб мы её никогда, никогда в жизни не видели! — воскликнула Марина.

— А есть что будем?

— Ничего, я жирный, — сказал Андрейка.

— Выгнать легче всего.

— А что ж, мамино пальто отдавать? — высоким голосом спросила Христя.

— Отдай ей деньги, и пусть уходит! Воздух будет чище, ладаном от неё пахнет! — прибавила Марина.

Иван мгновение поколебался.

— Чёрт её возьми! Отдам.

Шелестя длинной юбкой, бабка Анастасия уже вплывала в комнату. На лице её лежало выражение благостности.

— Ну, детки, посоветовались?

Иван опустил руку в карман, отсчитал деньги. Сколько планов было связано с ними! Сколько сытых вечеров должен был он сейчас отдать!

— Возьмите, бабушка Анастасия.

Глаза старухи подёрнулись масленым глянцем.

— Да ты богатенький, сыночек! Мама, видно, наследство оставила. А бабушку Анастасию забыла… Все бабушку вспоминают, когда денежки нужны.

Приговаривая так, она быстро и привычно шевелила пальцами, считая бумажки, и в тишине было только слышно, как шелестят деньги. Посчитала раз — сошлось. Посчитала другой — всё правильно, спрятала деньги в карман широченной юбки и поднялась.

— Вот так, сыночек, всегда живи по-честному, родных помни, уважай старость, — снова заговорила Анастасия Петровна. — А теперь, детки, благослови вас господь, я уж пойду. Я уж пойду, детки мои.

Марина коротко, зло вздохнула и отвернулась.

Христина давно смотрела в окно. Бабка взглянула на девочек, покачала головой, потёрла ладонью о ладонь — словно змеиная чешуя зашуршала, — повернулась к дверям и вышла.

— До чего я этих святош не люблю! — сказала Христя.

— Хватит о ней!.. Беритесь за уроки, — ответил Иван и первым развернул книгу под названием «Измерительный инструмент».

Все послушно сели к столу. Несколько минут думали каждый о своём. А тут в дверь снова постучали, и директор ателье Шаронов собственной персоной явился на пороге.

Увидев его кругленькую аккуратную фигуру, Иван насупился, наклонил голову и прижал к груди сжатые кулаки, как боксёр, готовый к бою. Директор ателье не обратил никакого внимания на его настроение. Он быстро взглянул на детей, на Марину, потом обратился к Ивану:

— Извините, что я непрошеный вторгаюсь в ваше жизненное пространство, — сказал он, — но мне непременно хотелось иметь с вами небольшой и, я надеюсь, приятный для нас обоих разговор.

— Говорите, — не очень вежливо бросил Иван.

— Извините, но я хочу поговорить с вами как мужчина со взрослым мужчиной.

Шаронов особенно подчеркнул слово «взрослым» и опять взглянул на Марину — красота девушки поразила его.

— Ну что ж! — сказал Иван.

Они прошли в другую комнату. Взгляд Шаронова оценивающе прошёлся по стенам.

«Опять про квартиру заговорит», — подумал Железняк и не ошибся.

— В прошлый раз произошло роковое недоразумение, — начал Шаронов. — Начальник коммунхоза ввёл меня в обман и чуть не поссорил нас. Но с того времени обстоятельства изменились, и я думаю, мы с вами прекрасно можем договориться без вмешательства начальства.

— О чём?

— О том же самом — о квартире.

— Не понимаю.

— Сейчас поймёте. Я предлагаю вам поменяться. У меня одна комната в большой квартире, и никто не может помешать нам произвести обмен на взаимно выгодных условиях.

— Я меняться не буду.

— Вы уже взрослый, но, безусловно, ещё очень неопытный молодой человек, — мягко улыбнулся Шаронов. — Так или иначе, ваша семья всё равно рассыплется, в ней нет стержня. Ваша красавица сестра скоро выйдет замуж, другая тоже не замедлит. Остаётся мальчик. Он тоже будет искать свой путь, и вы его не удержите, потому что вы не отец, не мать, а только брат.

— Брехня! — ответил Железняк.

— И квартира всё равно кому-нибудь достанется, — не обратил внимания на резкое слово Шаронов, — так уж лучше, если она достанется мне, а не кому-нибудь другому. Согласитесь, что в моих словах есть логика.

— Нет, — упрямо ответил Железняк.

— Нет есть, и вы это прекрасно знаете. Только не хотите согласиться. Я предлагаю вам добровольно обменяться на совершенно законных основаниях, а чтоб меняться было легче, выкладываю на стол три тысячи полноценных советских рублей. Вы можете сейчас не решать, но, когда вам будет трудно с деньгами, вы вспомните о моём предложении. А я время от времени буду заходить и узнавать, не изменилась ли ваша позиция.

— Если б все люди на свете были такими, как вы, Шаронов, — сказал Иван, — то моя позиция непременно изменилась бы. Но, на наше счастье, таких… — он на мгновение остановился, подбирая слово, и не нашёл подходящего, — таких немного.

— Все люди такие, — почему-то печально заметил Шаронов.

— Об этом я уже сам буду судить. А вы можете не заходить к нам.

— Хорошо, — сказал Шаронов, — я не настаиваю, но уверен, что в конце концов вы возьмёте деньги.

— Будьте здоровы! — сказал Железняк.

— Всего лучшего, — пожелал на прощание Шаронов, не отваживаясь подать Железняку руку.

Они вышли в коридор, где стояла Марина, ожидая конца разговора, и Шаронов повторил:

— Так я, с вашего позволения, как-нибудь зайду?

— Напрасный труд! Запри дверь, Марина, — ответил Иван и пошёл в кухню.

В коридоре остались Марина и Шаронов.

— Вы напоминаете мне полураскрытый бутон, который скоро превратится в чудесную розу, — высокопарно сказал директор ателье, складывая на груди короткие руки и словно молясь на Марину.

— Вы пришли сюда, чтобы сказать мне это?

— Нет. Я предложил вашему брату три тысячи за обмен квартиры. Они бы очень вам пригодились в это тяжёлое для вашей семьи время.

— И не мечтайте!

— Но поймите же меня — это неразумно. Я глубоко уважаю мужество вашего брата. Не всякий бы взялся содержать и воспитывать целую семью… Но это же странно… в конце концов семья ваша всё равно рассыплется…

— А вот и не рассыплется. Мы Железняки, поняли вы? Железняки!

— Но Железнякам сейчас приходится подтягивать пояски? Ваша красота может померкнуть.

— Это не ваша печаль, — резко сказала Марина.

— Я зайду через некоторое время, — ответил Шаронов.

Он направился к дверям и ещё раз остановился на пороге, взглянул на Марину, потом осторожно опустил руку в карман, пошуршал там какими-то бумажками, вытащил сложенную вчетверо сторублёвку и протянул Марине:

— Возьмите.

— Что это такое?

— Сто рублей. Взаймы. Они вам пригодятся в это тяжёлое время.

Кровь бросилась Марине в лицо. От гнева и возмущения она не могла вымолвить ни слова. В золотистокарих глазах вдруг промелькнул такой огонь ненависти, что Матвей Шаронов невольно попятился к двери. Ему показалось, что этот хорошенький котёнок сейчас выцарапает ему глаза. И чтобы как-нибудь уладить дело, он повторил:

— Это же от чистого сердца. Взаймы.

Марина хотела что-то сказать и не смогла. Тяжёлый, твёрдый ком стоял у неё в горле.

— Взаймы! — оправдывался Шаронов. Он в глубине души далее обиделся: ведь он и в самом деле совершенно искренне хотел помочь.

Марина сделала два шага вперёд, директор ателье замахал на неё руками и быстро выскочил за дверь. Дверь грохнула как пушечный выстрел. На площадке Шаронов остановился, испуганно оглянулся, покачал головой.

— Ну и темперамент! — сказал он.

Ещё раз взглянул на дверь и медленно пошёл вниз.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Кирилла, когда он пришёл с Иваном к Железнякам, дети встретили приветливо, но насторожённо. Они уже много слышали о нём, и в их воображении учитель брата выглядел здоровенным парнем, грубым и самовлюблённым.

А тут в комнату вошёл высокий двадцатилетний юноша с очень приятным открытым лицом и тонкими усиками, весело со всеми поздоровался, легко поднял и снова поставил на место Андрейку, может быть, только на одно мгновение больше, чем следует, задержался взглядом на лице Марины, крепко и уважительно пожал руку серьёзной Христине и сел на заслуженный диван семейства Железняков. И странное дело, — несмотря на предубеждение, все сразу почувствовали себя с ним просто и непринуждённо, словно Кирилл всегда жил тут.

На столе стояли четыре тарелки: дети, как всегда, ждали к обеду Ивана. Но обед был из картофельного супа и варенной в мундире картошки, и это обеспокоило Марину.

«Ну, будет он рассказывать, как в гости ходил!» — думала девушка, идя на кухню и моргая брату.

Иван, хорошо всё понимая, вышел на кухню, и вскоре Кирилл услыхал его негромкий смех.

— Что это вы там смеялись? — спросил он, когда Железняк вернулся из кухни, ведя за собой встревоженную сестру.

— А это Марина просила тебе передать, что на обед будет картофельный суп и варёная картошка, — весело ответил Иван.

Марина вспыхнула, сердито поглядела на брата.

— Христя. неси ещё одну тарелку, — уже командовал Иван. — Ты понимаешь, — сказал он Кириллу, — мы до получки на мели сидим.

Он, смеясь и ничуть не стесняясь, рассказал о посещении бабки, но на Кирилла эта история произвела неожиданное впечатление.

— Вот стерва баба! — сказал он с потемневшим лицом. — Да из неё не только триста рублей, а душу надо вынуть.

Он сказал это тихо, удивительно спокойно, словно примерялся, как вынет из бабки Анастасии душу.

«Такой и в самом деле может вынуть душу», — подумала Марина, и сердце её замерло — слишком уж много неожиданностей таилось под ослепительной, только чуть-чуть прикрытой золотистыми усиками улыбкой.

Они ели суп, затем картофель, но лицо Кирилла не светлело. Иногда он посматривал на ходики, словно куда-то спешил. Он долго молчал, что-то детально обдумывал, наконец встал из-за стола.

— Благодарю, хозяюшка, — сказал он, обращаясь к Марине, — думал я у вас в гостях подольше посидеть, да, понимаете, одно дело вспомнил.

— Посидите, — солидно предложил Андрейка. Кирилл ему очень понравился.

— Мы уроки учить пойдём в другую комнату, — вставила Христя, которая решила ни за что на свете не отступать от железного распорядка: гости не гости, а уроки должны быть выучены.

— Останьтесь, — любезно предложила Марина.

Кирилл взглянул на неё, улыбнулся: ну и чертёнок!

А золотисто-карие глаза такие, что смотреть страшно…

— Нет, надо идти, — лукаво сощурившись, сказал он, отвечая на свои мысли. — Надо идти. До завтра!

Двери за Сидоренко закрылись. В столовой стало тихо, только было слышно, как под руками дежурной Христи хлюпает вода.

— Боюсь я твоего Сидоренко, — сказала наконец Марина. — Страшно с ним: сидишь рядом и не знаешь, улыбнётся он тебе или ударит. Такой и убить может.

— Нет, он на Героя Советского Союза похож, — безапелляционно заявил Андрейка. — Все герои такие, как он.

Иван, слушая и улыбаясь, поглядывал то на брата, то на сестру.

А в это время Кирилл в тамбуре товарного поезда ехал в Дружковку. Промелькнули налево высокие домны Куйбышевского завода, потом широкий простор кое-где заснеженных полей. Холодный ветер посвистывал в мелодичных, словно на разные тона настроенных телеграфных проводах. В тёмно-синем небе висела луна, похожая на аккуратно отрезанный ломтик лимона. «Таки-так, таки-так», — выстукивали колёса.

Ещё несколько минут езды — и Кирилл спрыгнул на землю.

— Ну подожди же, чёртова баба! — тихо сказал он.

Безошибочно, по запаху, нашёл платформу с каменным углём, захватил полную горсть, потёр лицо и сразу стал похож на гоголевского чёрта. Блестели только белки глаз да зубы.

Потом он не спеша отправился на окраину, где жила бабка Анастасия. Он шёл, и ему очень нравилась эта ночная экспедиция. Было в ней что-то дерзкое, опасное и одновременно благородное. Он должен был наказать подлость, ему хотелось это сделать весело и остроумно, чтобы люди рассказывали потом друг другу, какую штуку выкинул Кирилл Сидоренко.

Он подошёл к маленькому домику. У бабки Анастасии ещё горел свет. Она жила одна, но, чтобы не нарваться на какого-нибудь гостя, Кирилл прислушался у ставен. Потом постучал и сейчас же услыхал старческие шаги.

— Кто там? — послышался тихий голос.

— Откройте, бабушка Анастасия, это я. Это я, Иван Железняк.

— А, это ты, Ваня?!

Задвижка соскочила.

— Что, пальтишко принёс? Я же говорила…

Дверь открылась, и Кирилл вошёл в тихую, тёплую, пропахшую ромашкой комнату бабки Анастасии. Здесь был мягкий, уютный свет. Перед иконой Николая-чудотворца горела лампадка.

— Свят, свят, рассыпься, рассыпься! — шептала бабка. — Нет у меня ничего, миленький, ни богатства, ни денег…

Бабка сразу увидела, что это совсем не Иван Железняк. Кирилл был намного выше и массивнее. Она вглядывалась в чёрное лицо и видела только сияющие зубы да белки. Кирилл щёлкнул выключателем, и в комнате наступила полутьма, только едва заметно колебался огонёк лампадки, освещая стены и потолок неясным светом.

— Чего тебе надо? — завизжала Анастасия Петровна.

— Сядь, бабка, сядь и слушай. Пора тебе думать про загробную жизнь. А ты, старая грешница, что делаешь?

Кирилл обличал, и сердце его колотилось от радостного возбуждения.

— Ты что с Иваном Железняком сделала? Последние деньги у сирот взяла? Повесить тебя вверх ногами за этот грех мало!

— Ой, сыночек! Чёрт попутал, чёрт попутал… Завтра же пойду и все деньги отдам…

— Не отдашь, а снова дашь им взаймы триста рублей, без заклада дашь! Потому что я тебя, бабку Галчиху, знаю: ты Гавриленко золотые часы так и не вернула? Я и ещё кое-какие твои махинации знаю.

Тут бабка вконец перепугалась:

— Поеду, сыночек, поеду! И дам им взаймы, не быть мне в раю, век гореть в геенне огненной!

— В раю ты, бабка, и так не будешь, это я могу тебе гарантировать. Ясно?

— Ясно, сыночек. Это меня нечистый искусил…

— Нужна ты нечистому, искушать тебя!

И Кирилл, очень довольный собой, вышел из комнаты. Чисто сделано, ничего не скажешь! Насвистывая песню, он направился к вокзалу. Вспоминая противную старуху, он презрительно сплёвывал сквозь зубы: водится же на свете такая нечисть!

А бабка Анастасия, едва закрылась за незваным гостем дверь, забегала по комнате.

Её тень металась по стене, и казалось, что это огромная хищная птица клюёт-клюёт и никак не может достать клювом до земли.

Утром Иван явился в цех, как всегда, точно. Давно уже он не видел Сидоренко в таком хорошем настроении,

— Ну, как спалось? — спросил Кирилл.

— Отлично!

— Мне тоже, как никогда, весёлые сны снились. — Он расхохотался, потом уже серьёзно сказал: — Сегодня будем подшипники шабрить.

Иван молча кивнул головой.

— Смотри, — продолжал Кирилл, — тут главное не видеть, а чувствовать, где надо металл снимать. Хоть краска тебе и точно покажет, а всё-таки руки сами должны знать, что к чему. Смотри, как это делается.

Иван попробовал. Он старался точно следовать движениям Кирилла, и дело сразу пошло на лад. С некоторого времени у Ивана пропало чувство неуверенности, он уже «обтёрся», как говорил Максим Половинка, и всё в цехе стало казаться ему значительно легче и проще. Появлялся навык, уже не приходилось напряжённо следить за каждым движением рук, держащих напильник или зубило.

Прогудел гудок на перерыв, и все направились в столовую, но Иван остался около верстака. Из бумажного кулька он вытащил две печёные картофелины, кусочек хлеба, щепотку соли и с аппетитом принялся за еду.

И как раз во время этого скромного завтрака подошёл Саша Бакай, секретарь комсомольской организации первого цеха. Саша недавно вернулся из армии, из-под обычного ватника, какие зимой носили все рабочие Калиновки, у него выглядывал воротничок гимнастёрки с белой полосочкой крахмального подворотничка. В этом цехе он работал и до призыва, а отслужив три года, встал на своё место у большого строгального станка словно из отпуска вернулся.

Саша Бакай был невысокий, очень подвижной, из-под кепки на широкий, умный лоб, по традиции старых комсомольцев, всегда выбивалась небрежная прядь светлых волос. Он знал в цехе решительно всё. Для него здесь не было ни загадок, ни секретов.

Увидев, как Железняк одиноко сидит у станка и ест сухую картошку, вместо того чтобы идти в столовую, Бакай остановился. Светлые, почти белые ресницы его дрогнули — он взглянул на две картофелины, лежащие перед Иваном, и, ничего не сказав, направился в комнату, где помещалось комсомольское бюро.

Через несколько минут комсомольцы Михаил Торба и Пётр Маков уже стояли перед своим секретарём.

— Садитесь, голубчики, — попросил Саша.

Начало разговора не предвещало ничего доброго. Ребята неуверенно переглянулись и сели.

— Вы с Железняком в одной бригаде работаете?

Вопрос не требовал ответа.

— А как он живёт, вы знаете? Почему он на обед сухую картошку рубает? Ну?

Маленький Саша как будто вдруг вырос и стал выше Торбы.

— Знаем, — сказал Торба.

— Плохо ему живётся, — сказал Маков. — Он один целую семью тянет. А денег — пенсия и две ученические сотни. Да тут ещё одна старая чертовка впуталась.

И он передал Саше историю с бабкой Анастасией, которую Сидоренко с удовольствием рассказал своей бригаде.

— Ну народ! — разводя руками, воскликнул Саша. — Я не о бабке говорю, пропади она пропадом, я о вас говорю. Комсомольцы! Да где это в Советском Союзе видано, чтобы человеку так плохо жилось, а комсомольцы молчали?!

— А что мы можем сделать? Он гордый как чёрт!

— Гордый? И хорошо, что гордый! А вы не имеете права молчать, если человеку скверно живётся! Что мы, не Советская власть?

— А ты сам где был? — сказал Торба.

— И я виноват. Только я его редко вижу, а вы каждый день, каждую минуту. Понятна разница? Поставил бы я вас на бюро, чтобы протереть с песочком, но, должно быть, воздержусь… Сами подумайте.

— Подумаем, — прогудел Торба.

Сейчас им обоим было неловко. Как они действительно сами не догадались! Ведь ясно видели, что Железняку живётся трудно…

— Как же ему помочь? — спросил Маков. — Денег дать в долг? Он не возьмёт, я уж знаю.

— У тебя не возьмёт, у меня не возьмёт, а в профсоюзе возьмёт, — ответил Бакай.

Через минуту он уже стоял перед председателем цехкома профсоюза Замковым.

— Слушай, твоя мощная организация может одному парню дать рублей двести?

Замковой сидел за столом, важный, седой, со шрамом возле глаза. Бакай рядом с ним казался маленьким воробьём.

— Кому это? — Толстые губы Замкового даже не шевельнулись. звук вылетел словно из репродуктора.

— Ивану Железняку.

— Я уже думал об этом.

— Думал, думал! — снова вспыхнул Бакай. — Пока ты тут думаешь — парень сухую картошку рубает.

Потом его маленькая фигурка появилась снова у станка Железняка.

— Пообедал?

— Пообедал.

— Бери бумагу и пиши заявление.

— Куда?

— В школу коммунизма.

— В какую школу?

— В профсоюз. Сказано ведь, что он — школа коммунизма.

— Я уже давно член профсоюза.

— Поэтому и пиши. Заявление на двести рублей.

— Мне не нужно.

— Слушай, — сказал Бакай, садясь рядом с Железняком. — Я твою гордость понимаю и уважаю. А профсоюз на то и создан, чтобы рабочему в трудную минуту помочь. Правда, не всегда он это вовремя делает. Тут и наша вина есть. Не все мы знали…

— А что вы знаете?

— Всё знаем. И про бабку Анастасию знаем, и про всё другое.

Иван хотел было запротестовать, потом взглянул на внимательное и серьёзное лицо Саши и передумал.

И вышло так, что Иван ушёл с завода, сжимая в кармане двести рублей. Воображение рисовало ему сегодняшний обед, и на душе становилось весело. Он зашёл в «Гастроном», где колбасы лежали, как штабеля шпал, маринованные огурцы просвечивали в стеклянных банках, а сосиски висели длинными гирляндами на гвоздиках, напоминая ёлочные украшения. По всему помещению плыл острый, щекочущий запах копчёной грудинки, селёдки, и от одного запаха у Ивана потекли слюнки. Сколько раз проходил он мимо этого «Гастронома», не решаясь даже взглянуть на витрину… Он купил сала, четыреста граммов колбасы и нежных, мягких сосисок — самых дешёвых.

По дороге не выдержал — приоткрыл свёрток, вытащил кусочек колбасы и положил в рот.

— Люди, кричите «ура»! — воскликнул он, входя в дом и выкладывая на стол покупки.

Давно в этой квартире не звучало «Ура» так громко.

— А мне это ни к чему, — вдруг гордо заявил Андрейка, — я и так здоровый.

— Вот сейчас посмотрим, что ты за человек, — сказал Иван, тормоша Андрейку. — В общем ничего, кое-какой мускул есть.

— Что ты меня жмёшь? — запищал мальчик. — Навалился и радуется, что большой… Это нечестно. Драться давай, посмотрим, кто кого.

— Давай, — весело согласился Иван, выставляя вперёд кулак.

Бой начался. Как ни пыжился, как ни старался Андрейка достать кулаками до груди брата, ничего из этого не выходило. То натыкался он на далеко вытянутый кулак, то руки оказывались слишком короткими. Мальчик уже начал горячиться, лицо его покраснело, кулаки быстрее замелькали в воздухе.

— Стоп! — сказал Иван. — Ты что руками, как мельница, размахиваешь? Бокс — это дело умственное, тут, брат, техникой владеть надо, наскоком не возьмёшь.

— Ну, тоже нашли занятие! — пренебрежительно сказала Христина.

— Тарас Бульба встречает своего сына Остапа, — весело засмеялась Марина. — Хватит бокса, садитесь к столу, у меня под ложечкой сосёт.

Когда все принялись за еду, раздался тихий стук в дверь, словно по дереву стучали маленькой сухой косточкой.

Андрейка с сожалением взглянул на сочную, розовую сосиску, вскочил и торопливо побежал открывать. Это теперь было его обязанностью. Он сейчас же влетел обратно в столовую, стал на пороге и прошептал: «Бабка Анастасия».

— Что-то зачастила, — вставая из-за стола, сказал Иван.

Бабушка Анастасия под шорох своей чёрной юбки уже вплывала в столовую. Острыми глазками она взглянула на детей, на стол, на душистые сосиски, перекрестилась.

— На доброе здоровьице! Здравствуйте, деточки! — проговорила она.

— Здравствуйте, — не приглашая сесть, за всех ответил Иван.

— А я решила зайти проведать, — сказала бабка и села к столу. Она проворно схватила сосиску, положила её на кусок хлеба и принялась есть, причмокивая.

Андрейка не выдержал и выбежал из комнаты.

— А я проведать решила, — повторила бабка. — Думаю, трудно, должно быть, деточкам живётся, а я долг мамин взяла — это нечистый меня попутал, нечистый…

— А сейчас зачем вы пришли? — спросил Иван.

Ох, как ненавидел он в эту минуту непрошеную гостью!

— Пришла спросить, не надо ли вам помочь. Вот и денег немножко взяла с собой, а то, думаю, может, голодно им… Они же мне не чужие… Вот деньги, возьми, сынок.

От удивления у Ивана чуть глаза на лоб не вылезли. Он никак не мог разгадать причины такой доброты.

— Деньги у нас есть, ваших денег нам не надо.

Бабка быстро спрятала руку с деньгами в свой широченный карман.

— Гляди, сыночек, гляди, тебе виднее. Ты в этом доме хозяин, и тебе лучше знать, что нужно и что не нужно. Только ты этому чёрту скажи, чтоб больше он мне не являлся.

— Какому чёрту? — Иван подумал, что бабка рехнулась.

— А тому, что вчера приходил.

— Не знаю я никакого чёрта.

— Знаешь, сыночек, знаешь.

Старуха поднялась и направилась к двери.

Замок щёлкнул так, словно бабка перекусила сухую кость.

Медленно сошла бабка вниз, постояла на тротуаре, поглядела направо, налево и направилась в центр города. Не сделала она и десяти шагов, как перед нею очутился выбежавший из переулка Андрейка.

— Поди сюда, сынок, поди, Андрюшенька, — ласково сказала бабка.

Мальчику больше всего хотелось сейчас бежать, но это было бы явно невежливо, и потому он, потупив глаза в землю, стоял перед бабкой и ждал, что будет дальше.

— Нет у тебя матери, некому о тебе позаботиться, — приговаривала бабка. — Я бы за тобою приглядела, да далеко мне ездить из Дружковки. На вот, сыночек, возьми, а то небось дома-то немного дают.

— Не надо, — стоически ответил Андрейка, стараясь не смотреть на протянутые ему деньги, — у нас всё есть.

— Знаю, сыночек, знаю, да ведь то братнины деньги, а это будут твои собственные. — И она сунула в Андрейкин карман пятёрку.

— Не надо, — всё ещё сопротивлялся мальчик, хоть ему и очень хотелось взять деньги.

— Нет, надо, сыночек, надо, — повторяла старуха, отходя от мальчика.

Андрейка хотел вернуть деньги, но как-то так случилось, что бабка Анастасия куда-то исчезла, как сквозь землю провалилась.

Что делать с деньгами? В том, что их нужно отдать, сомнений не было. Но как это сделать? Не надо, не надо было их брать.

Андрейка вытащил из кармана пятёрку. Да, она была тут, в руке, это не приснилось.

— Ого, сколько денег! — неожиданно послышалось сзади, и Петя Ковалёв, ближайший друг Андрейки, стал рядом. — Что тебе велели купить?

Неожиданно для самого себя Андрейка ответил:

— Ничего не надо покупать. Это мои деньги.

— Ну? — не верилось Петру. — И мороженого можно?

Пути отступления Андрейке были отрезаны.

— И мороженого можно купить, — ответил он.

Они подошли к будке, на которой были нарисованы голубой медведь и зеленовато-серый пингвин, и вскоре от пятёрки осталось только воспоминание да холодок во рту.

«Так даже лучше, — подумал Андрейка, — пусть и следа от этих проклятых денег не останется… Ох, и выругал бы меня Иван, если бы узнал, откуда они!»

Идя с приятелем, довольный, но всё-таки неспокойный, он встретил около молочной Марину.

— Андрейка, возьми бидон и стань в очередь за молоком, а я за хлебом пойду, — сказала Марина.

Андрейка беспрекословно послушался — сейчас ему очень хотелось быть хорошим.

Марина заторопилась в булочную и тут увидела Кирилла Сидоренко. Он стоял вместе с Маковым перед афишей кинотеатра.

— Марина! — крикнул Сидоренко. — Ну, как дела? Бабка Анастасия больше не приходила?

— Приходила, — ответила Марина, и в это мгновение её осенило: конечно, это он, Кирилл, был у бабки. — Приходила, привет тебе передавала и просила больше не являться.

Кирилл засмеялся весело и громко.

— Нашёл себе работу, старух по ночам пугать, — тихо сказала Марина. — Эх ты, а я думала, ты настоящий человек.

И она отвернулась, не обращая больше внимания на очень довольного собою Кирилла.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Лейтенанту милиции Савочкину довольно долго пришлось ждать в приёмной парторга Калиновского завода Алексея Михайловича Ковалёва. Там, в кабинете, уже давно шло заседание парткома, оно должно было кончиться час назад, но затянулось.

Дело, ради которого он явился в партком, было заведомо неприятным, и у лейтенанта несколько раз появлялось желание встать и уйти, но каждый раз он пересиливал себя и оставался, только закуривал новую папиросу. Секретарша поглядывала на него сочувственно. Она даже спросила, по какому делу пришёл лейтенант. Савочкин от ответа уклонился.

Но когда начальник коммунхоза, красный и взъерошенный, наконец выбежал из кабинета, лейтенант Савочкин понял, что ожиданию его пришёл конец. Он посидел ещё минуту, пока разошлись члены парткома, и вошёл.

В кабинете ещё плавала дымная мгла. Красная скатерть чуть сползла вниз, в пепельницах торчали горы окурков. Ковалёв пытался открыть окно. Рама подавалась туго, парторг дёрнул сильнее, окно раскрылось, и потянуло холодным, свежим ветром.

— Садитесь, пожалуйста, товарищ Савочкин, — приветливо сказал Ковалёв, указывая на глубокое кресло и сам садясь к столу. — Извините, заставил вас ждать. Тут бились, бились с этим коммунхозовцем, насилу разобрались. Слушаю вас!

Он выжидательно и спокойно взглянул на лейтенанта Савочкина.

— Я пришёл к вам, товарищ Ковалёв, — тихо начал Савочкин, и этот сдержанный голос как-то не подходил к его большому, мясистому лицу, — я пришёл по делу, которое касается вас.

— Слушаю, — повторил Ковалёв.

— Это дело должно волновать больше вас, чем меня, — сказал, запинаясь, Савочкин, словно подыскивая каждою следующее слово и не зная, каким оно должно быть. — У вас есть сын Петро, сорокового года рождения…

— Да, есть, — улыбнулся парторг.

— Я знаю, — не ответил на улыбку Савочкин. — Так вот, я пришёл сказать вам, что Петра Ковалёва вместе с другими мальчиками его возраста в последнее время наши сотрудники довольно часто видят на улице около ресторана, около магазинов и вообще всюду, где собираются не слишком… — лейтенант помолчал, подбирая слово, — не слишком надёжные люди. И мы побаиваемся, что ребята принимают участие в тёмных делах.

— Не слишком ли они малы для этого?

— Нет, не малы. Мы знаем случаи…

— Случаи, случаи! — перебил лейтенанта Ковалёв. — У вас есть какие-нибудь факты или весь этот разговор опирается на хиромантию?

— Вчера на шестнадцатом участке обокрали табачный киоск.

— И это сделал Пётр Ковалёв?

— Нет. Я этого не думаю. Кто это сделал, мы ещё не знаем, но вся компания ребят вчерашний вечер провела в этом районе, и, мне кажется, это не случайно. Тут всяко может быть…

Ковалёв встал из-за стола.

— Слушайте, товарищ лейтенант, у нас сейчас поветрие такое, что-то вроде моды: считать, что у ответственных работников должны быть неудачные дети. Даже преступников среди них ищут, часто не имея никаких к тому оснований. Я вас очень попрошу: следующий раз, когда вы соберётесь ко мне, вооружиться фактами, а не предположениями… Это сохранит и ваше и моё время. Кроме того, прошу воспитание моих детей доверить мне. Думаю, что так будет лучше.

Савочкин тоже поднялся, лицо его покраснело.

— Извините, — запинаясь, сказал он. — Я только хотел… конечно… фактов нет… но когда будут, то будет поздно… надо заблаговременно…

— Об этом уж позвольте думать мне. Всего лучшего, товарищ Савочкин.

— Всего лучшего, — пробормотал вконец смущённый лейтенант и вышел.

Он жалел, что решился пойти к Ковалёву. Не надо было идти, не имея уличающих фактов. Тысячу раз не надо! Вот и оказался в каком-то дурацком, неприглядном положении не то клеветника, не то подхалима.

Поздно вечером, вернувшись домой, Ковалёв застал сына ещё за столом, взглянул на его весёлое курносое личико и опять вспомнил Савочкина. Не может ничего плохого сделать такой хороший мальчуган! Но всё-таки, чтобы развеять сомнение, Ковалёв спросил:

— Где это ты бегаешь по вечерам? Что у тебя там за компания такая?

Мальчик вскинул глаза на отца:

— А ты откуда знаешь?

— Я, брат, всё знаю. Так что же это за компания?

— Дай честное слово, что будешь молчать!

— Честное слово.

— Ох, у нас весёлая игра! Мы играем в партизан и подпольщиков. У нас всё как у настоящих. У нас клятва вечного молчания, а кто изменит, раз и навсегда выбывает из игры, и его никогда уже не примут.

— Я знаю про эту игру, — сказала мать, войдя в комнату. — Пусть себе играют.

Ковалёв засмеялся. Каким несерьёзным показался ему в этот момент лейтенант. Вот уж действительно, ничего не скажешь, нашёл где ловить преступников!

А на другой день Митька Кравчук, парень лет пятнадцати, верховод в этой партизанской игре, подошёл на улице к Андрейке и сказал:

— Здравствуй, друг. У меня к тебе дело.

— Какое?

— Ты бабку Галчиху знаешь?

— Галчиху? Нет.

— Эх ты! Как пятак брать, так знаешь, а как до дела дойдёт…

— Какой пятак?

— Пять рублей, что она тебе дала, проел?

— Бабка Анастасия?

— А кто же ещё! Слушай, я тебе свёрточек дам, он не тяжёлый, отвезёшь его в Дружковку. Денег на билет тоже дам. И скажи бабке, пусть мне обещанное приготовит.

— Я не поеду.

— Не поедешь? Деньги берёшь, а ехать не хочешь? Ладно, расскажу Ивану, как ты мороженое покупал!

Холодок пробежал по спине Андрейки. Знал же он, ведь знал, что будет беда из-за этих денег, — вот она и пришла!

— Пойдём, возьмёшь свёрток, — уже командовал Кравчук, и Андрейка послушался.

Они вошли в высокий серый дом. Митька вынес довольно большой, но очень лёгкий свёрток.

— Что тут? — спросил Андрей.

— Много будешь знать — скоро состаришься.

Андрейке стало не по себе. Что-то подозрительное было в этом деле. И зачем он взял деньги! А здорово её прозвали: «Бабка Галчиха!» Здорово! Скорее отвезти свёрток и забыть про всё.

Андрейка поехал. Бабка Анастасия встретила его как самого близкого человека. Только когда мальчик напомнил про «обещанное», чуть нахмурилась, но ничего не сказала.

— Спасибо тебе, Андрюшенька, спасибо, моё родное дитятко, — приговаривала старуха. — А Дмитрию скажи: всё у меня есть, ничего больше посылать не надо, а то люди завистливы, могут его подаркам позавидовать. Спасибо, сыночек, спасибо.

Андрейка помчался догмой с чувством огромного облегчения. Он отработал свою пятёрку, и бабка Галчиха не вправе больше от него чего-нибудь требовать.

Он прибежал домой, открыл дверь и замер от ужаса — на диване в столовой сидел старшина милиции и о чём-то разговаривал с Иваном и сёстрами. На лбу у Андрейки выступил пот. Зачем здесь милиционер? Может, что-нибудь случилось дома? Нет, не похоже!

И его снова охватила тревога.

Старшина сидел, разглядывал юных Железняков и думал, как тяжело старшему содержать и воспитывать такую семью. Он знал Павла Железняка, знал покойную Железнячиху и в глубине души восхищался решительностью и самостоятельностью Ивана. Андрея он встретил так, как будто они были приятелями.

— Так вот, друг, — обратился он к мальчику, — расскажи мне как корешок корешку, что вы вчера вечером около табачного киоска делали, кого вы там видели и куда все папиросы из киоска убежали?

Андрейка испуганно взглянул на старшего брата, потом на милиционера и насилу выговорил:

— Не знаю. Я там никого не видел.

— А что ж вы там целый вечер крутились?

— Мы играли.

— Я знаю, что играли, а ты мне расскажи, что за игра у вас была.

— Мы в партизан играли, в разведчиков.

— Подождите, товарищ старшина, — вмешался в разговор Иван. — Может, вы объясните, что вы хотите? А иначе разговор не получится.

— Вчера на улице Марата обокрали табачный киоск. А вот эти мальцы — их тут большая компания собралась — весь вечер словно патрульную службу несли около киоска.

Теперь уж и Иван смотрел на Андрейку вопросительно.

Будь мальчик наедине с братом, он бы немедленно во всём признался. Но милиционер и неожиданность домашнего допроса были так страшны, что Андрейка, не отдавая себе ясного отчёта, имеет ли бабка Галчиха отношение к тому, о чём его спрашивают, но смутно догадываясь об этом, начал оправдываться.

— Мы там играли, — чуть дрожащим голосом произнёс он. — А чтоб кто в киоск лез — я не видел. Да если б мы такое видели — убили бы этих воров! Мы не только около киоска играли, у нас одна застава около памятника была, вторая — около кафе, а третья — около большого серого дома. И нигде наши враги не могли нас поймать. А штаб около киоска был.

— А кто же ваши враги?

— А такие же ребята. Мы каждый раз жребий тянем, кому быть партизаном, а кому фашистом. Товарищ старшина, только вы никому не говорите, о чём я вам рассказал. Мы партизанскую клятву молчания дали.

— Я непременно буду молчать, — впервые за всё время улыбнулся милиционер. И его усталое лицо стало удивительно добрым. — Ну, извините, граждане, за беспокойство. Ничего не поделаешь, служба.

С этими словами он вышел из квартиры Железняков. На лестнице послышались его тяжёлые шаги, потом всё стихло.

— А теперь, — воскликнула Христина, за весь вечер не проронившая ни словечка, — рассказывай всё начистоту, нам рассказывай. Чистую правду!

— Я правду и говорил, — неожиданно для себя обиделся мальчик. — Ты что думаешь, я вор? Да? Думаешь — вор? — Голос звучал уже на самых высоких нотах.

— Подождите, люди добрые, — миролюбиво сказал Иван. — Никто тебя за вора не считает, а мы хотим знать, как вы там играете. Не может быть у вас тайн. Ясно? А обвинять Тебя в чем-нибудь мы не собираемся. Рассказывай.

— Я уже всё рассказал, — упрямо повторял мальчик. — Я ему всё рассказал. Мы вчера подпольщиками были, партизанам оружие транспортировали — три пакета гранат, патронов, толу…

Сердце Андрейки билось сильно-сильно. Он теперь уже всё понял — и какое оружие они вчера переносили, и что он возил бабке Галчихе. Теперь он врал, врал вдохновенно, убеждённый, что только это враньё может его спасти. О поездке к бабке Галчихе не знает никто и никогда не узнает, а сама бабка не осмелится больше к нему приставать.

Всё это было так страшно, словно он падал в пропасть и никак не мог достичь дна. И зачем он взял эти пять рублей?!

— Ну хорошо, постараемся разобраться что к чему, — сказал обеспокоенный Иван. — Очень мне эта история не нравится. А теперь садитесь за уроки.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

У каждого из нас бывали дни больших испытаний, когда решалась судьба будущего, когда от какого-нибудь неудачного движения или неправильно сказанного слова зависело, как сложится жизнь на ближайшие годы, а может быть, и навсегда. Наступил такой день и для Ивана Железняка.

В это утро все они встали раньше и завтракали вместе. Обычно Иван поднимался первым, умывался, кипятил чай, разогревал завтрак — они все вместе готовили его ещё вечером, — завтракал, а потом, уже в спецовке и шапке, весело и громко кричал:

— Люди, вставайте!

Затем он выходил и крепко, словно ставя точку, закрывал дверь, а в квартире начиналась своя жизнь, когда в оставшиеся полчаса надо ещё переписать последние примеры, и позавтракать, и пришить Андрейке пуговицы, и заглянуть в книжку, и собраться в школу.

Но в это утро все встали вместе с Иваном. Никаких признаков рассвета ещё не обозначалось на востоке. Стояла глубокая январская темень, сухие, как крупа, снежинки бились в окно, и крепкий мороз синим сиянием светился вокруг фонарей.

Завтракали молча. О пробе, которую предстояло сегодня сдавать Ивану, не говорили ни слова, словно боясь сглазить. Уходя, Иван подхватил на руки Андрейку, крепко прижал к себе и снова поставил на пол. Что это было — проявление нежности или волнение?

— Счастливо! — сказала Марина.

— Ни пуха ни пера! — подхватила Христина.

— Не сиди там после работы, — наказал Андрейка.

— Есть не сидеть! Спокойно, люди!

Скрывая волнение, Иван шутливо отдал честь и вышел на лестницу. Как раз в этот момент открылась другая дверь, выходящая на площадку, и показалась Любовь Максимовна, держа в руках жёлтую сумку.

— Доброе утро! — весело поздоровалась она. — На работу?

— Да.

— Отец уже ушёл. Что это вы, Иван Павлович, сегодня такой важный?

Иван сердито поглядел на Матюшину.

— Пробу сдаю.

— На слесаря? Или на настоящего мужчину?

Щёки Ивана вспыхнули. Он терпеть не мог, когда

Любовь Максимовна начинала говорить в таком тоне.

— На слесаря четвёртого разряда, — ответил Иван.

— Я так и думала. Ну что ж, ни пуха ни пера! — весело засмеялась Любовь Максимовна.

Они уже успели спуститься.

— Зайди вечером, расскажи, чем кончилось, — сказала Матюшина, поворачивая к магазину.

— Хорошо.

Над донецкой степью и соцгородом разгулялась январская вьюга. В утренней темноте не видно было ни завода, ни высоких домов, только сильные фонари лучами света, словно ножами, резали сплошные снежные, раскачиваемые ветром потоки. Люди спешили к проходной, прикрывая лица руками, а Иван шёл, не ощущая ни холода, ни ветра.

Чувство, чуть похожее на то, когда он впервые решился пройти по скале, сейчас наполняло его душу. Только там, на Донце, он мог отступить и вернуться назад, а тут возврата не было.

На рабочем месте его ждал Максим Сергеевич. И хоть было ясно, что Иван Железняк стал уже слесарем, все в бригаде интересовались, как пройдёт испытание. Товарищи, и в первую очередь Сидоренко с Торбою и Маковым, встретили Ивана ободряющими взглядами. Кирилл даже чувствовал что-то похожее на волнение: ведь это его ученик выходил сегодня на пробу.

Загудел гудок. Низко, басисто.

— Ребята, сейчас эту клеть будем кончать, а пробу Ивану принесут позднее, — сказал Максим Сергеевич, и его будничный, обычный тон подействовал на Железняка лучше всяких успокоений.

— Какая будет проба, Максим Сергеевич? — срывающимся голосом спросил Иван.

— Ещё не знаю, сейчас принесут, — отмахнулся Половинка, — лезь наверх, подтяни там болты.

Наверху почти уже собранной клети прокатного стана Ивану пришлось работать около часу. За это время взошло солнце, и лучи его, розовые и яркие, заиграли на снежинках, залепивших окна.

— Иван, слезай! Пробу сдавать будешь! — позвал Половинка.

Он нарочно держал Ивана там, наверху, пока не взошло солнце и цех не наполнился светом. Бригадир хорошо знал, какую пробу приготовили ученику, знал, что при дневном свете сделать её легче, и потому все эти проволочки имели свой смысл. Кирилл понял это сразу, сказал что-то ребятам, они с улыбкой переглянулись. На верстаке, рядом с параллельными тисками, около которых обычно работал Иван, уже стояла заготовка для пробы — здоровенный, как хорошее ведро, бронзовый цилиндр, разрезанный на две половинки — вкладыши подшипника.

Иван с первого взгляда понял задание. Надо пришабрить, припасовать обе половинки цилиндра, с максимальной точностью подогнать одну к другой так плотно, чтобы даже масло не могло просочиться. Надо иметь немалый опыт, чтобы выполнить задание в отведённое время.

И всё-таки, несмотря на сложность задачи, Иван вздохнул с облегчением. Он боялся какой-то совсем новой, незнакомой ему работы, а тут хоть и сложно, зато уже испробовано.

— Сколько? — спросил он.

— На эту работу тебе даётся три часа, — сказал мастер сборки, который вместе с представителем отдела техобучения тоже оказался около верстака.

Подошёл Сидоренко, взял половинку вкладыша, положил строганой стороной на плиту, потрогал пальцами: не качается, — значит, прострогано хорошо. Попробовал другую половинку, — тоже хорошо. Ничего не сказал и отошёл.

— Можешь начинать, Железняк!

— Одну минуточку. — Иван вынул и разложил на верстаке все нужные инструменты, взглянул, достаточно ли в коробочке синей краски, провёл рукой по ровной, как лёд катка, шабровальной плите и сказал: — Засекайте время. Начал.

Он работал упоено, никого и ничего не видя вокруг; всё внимание его сосредоточилось на маленьких синих пятнышках краски. Иван старался заставить себя быть спокойным, запрещая смотреть на часы, которые висели над пролётом цеха, приказывая думать только о работе.

И всё-таки время от времени, словно случайно, взгляд его падал на часы, и тогда он вздрагивал от неожиданности: стрелки двигались не медленно, как всегда, а прыгали сразу на десять, пятнадцать, а то и двадцать минут. Не успеешь пройтись шабёром, поставить вкладыш на плиту и снова пройтись, как уже четверть часа прошло. Ничего, ничего, времени ещё остаётся немало. Спокойно. Главное, спокойно!

Ивану казалось, что он работает в полной тишине, что все на заводе о нём забыли.

Но Половинка, проходя мимо верстака, опытным взглядом определял, как идёт работа, и удовлетворённо хмыкал в белоснежные усы. Сидоренко всё время косил глазом на верстак и заговорщицки подмигивал другим ребятам. Ковалёв неожиданно позвонил и спросил, как там проба у Железняка.

Между тем стрелка часов уже дважды прошлась по циферблату, начала третий круг, а Железняк всё ещё работал шабёром, и на лице его было такое выражение, словно всё пропало. Наконец Сидоренко не выдержал.

— Максим Сергеевич, — тихо сказал он бригадиру, — скажите вы этому психу, что он уже давно всё сделал. Я же вижу, всё точно… Он может ещё два часа там копаться. Всё будет бояться на контроль отдать… Я его знаю.

Максим Сергеевич подул в усы, мгновение подумал и сказал:

— Пусть сам решит, когда будет готово.

Кирилл зло взглянул на бригадира, отошёл, но через несколько минут появился около Железняка, поглядел на пробу, выругался сквозь зубы и сказал:

— Олух царя небесного, сдавай! Всё уже готово!

Иван взглянул на него непонимающим, туманным взглядом.

— Что ты сказал?

— Сдавай пробу. Уже готово.

— А это?

Иван показал на два места, где бронза была меньше покрыта синими пятнышками.

— Говорю тебе — готово. Сдавай.

— Я ещё раз пройдусь.

Он ещё дважды прошёлся шабёром по бронзе. Потом с отчаянием взглянул на Половинку:

— Максим Сергеевич, кажется, — всё. Зовите мастера.

Половинка взглянул на пришабренные плоскости вкладыша, понял, что Сидоренко был прав, проба уже готова полчаса назад. Технические условия говорили, что на квадратном дюйме прошабренной плоскости должно быть восемь — десять пятнышек краски, а этот Железняк насажал их десятка два, словно бронза сыпняком заболела. Чего же ещё ждать?

Максим Сергеевич позвал мастера и контролёра.

— Два часа двадцать минут, — записал мастер.

— Сейчас увидим, что это за новоявленный слесарь, — деланно сурово сказал контролёр, взглянув на Железняка.

Пробу взяли и унесли. Иван проводил её взглядом и опустился на скамью, которая стояла недалеко от верстака.

Прогудел гудок на перерыв, Все пошли в столовую, а Иван всё сидел неподвижно и немилосердно упрекал себя за поспешность: надо было ещё несколько разочков пройтись, тогда уже всё было бы как следует. А так — дадут третий разряд вместо четвёртого, а то и совсем, чего доброго, зарежут.

— Обедать не будешь? — прозвучал над ухом голос Сидоренко. — Переживания, значит, в разгаре?

— Пошёл ты к чёрту, — устало сказал Железняк.

— Ну и дурак, — в тон ему ответил Кирилл. — Сделал пробу, как бог, а переживает, как барышня.

И, вложив в свой взгляд самое глубокое презрение, Кирилл отошёл от своего бывшего ученика.

Первое известие о результатах пробы принёс Саша Бакай. Он пришёл, подсел к Железняку, заправил под кепку светлую прядь и сказал:

— Проба на четвёртый разряд. Молодец! Комсомолец так и должен работать.

— Откуда ты знаешь?

— Раз Саша Бакай сказал, — значит, факт, — гордо ответил секретарь комсомола. — Ты только сдай теорию, поддержи звание комсомола, а то у нас часто бывает: руки золотые, а голова дырявая. Подумаем на бюро, какую тебе нагрузку дать. А о разряде не беспокойся — четвёртый. Саша Бакай сказал, — значит, факт.

И отошёл, маленький и очень солидный в своём чёрном ватнике с замасленными рукавами.

И вышло так, как сказал Саша Бакай. Пришёл мастер и сообщил, что пробу оценили на «отлично» и что если он сдаст теорию, то четвёртый разряд обеспечен.

Итак, проба сдана… И сразу стало стыдно за свои переживания, волнения и разговор с Кириллом.

— Максим Сергеевич, — тихо спросил он, когда бригадир вернулся из столовой, — это была у меня самая лёгкая проба для четвёртого разряда? Да?

— Ты что, рехнулся? — сердито глянул бригадир. — Да сделай ты вкладыш на двести миллиметров больше — шестой разряд будет. Ясно? Марш — масляные канавки вырубать. Живо.

И парень бросился вырубать масляные канавки.

Через два часа после гудка квалификационная комиссия дала Ивану Павловичу Железняку четвёртый разряд.

Домой юноша не шёл, а бежал. Ему дали четвёртый разряд, четвёртый, четвёртый, четвёртый! Теперь он будет хорошо зарабатывать! И у Марины появится новая форма, у Христины — цветные карандаши, а у Андрейки — коньки. Но самое главное — то, что он теперь сам будет делать те самые машины, на которых держится мощь и сила Советского Союза. Настоящий рабочий — вот кто он такой!

Жаль, что нельзя рассказать маме о своём торжестве. Юноша внезапно остановился и свернул на боковую дорожку. Заходило солнце, мороз пощипывал всё сильнее, снег под заплатанными сапогами скрипел всё звонче, но Иван этого не замечал. Ещё несколько минут быстрой ходьбы — и он очутился на кладбище.

Длинные ряды могилок, украшенных крестами или обелисками с красными звёздами, тянулись по склону заросшего диким тёрном откоса. Тут лежала мама, и к её могилке он мог бы прийти с завязанными глазами. Совсем недавно маленький заснеженный холмик был крайним в ряду могил — теперь появились новые, а в конце ряда стоял сбитый из тяжёлых горбылей крест. Иван остановился около могилы матери и оглядел кладбище. За крутыми донецкими кряжами садилось солнце. Снег стал розовым. Юноша взглянул вверх и вспомнил, как в день похорон над кладбищем летал могучий степной орёл. Сейчас он ничего не увидел, кроме застывшего неба. Он заботливо стряхнул снег с обелиска, постоял несколько минут, улыбнулся, словно поверяя матери свою большую радость, потом не спеша, тяжело ступая, пошёл домой.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Весна пришла в Донбасс ранняя, буйная. Мутные ручьи потекли по красной глине донецких кряжей, чёрный, покрытый угольной копотью снег осел, притаился на дне глубоких оврагов. Небо стало синим, высоким, и в синеве его, словно чётко выписанные иероглифы, потянулись на далёкие ледовитые просторы кривые косяки гусей и острые треугольники журавлей. И хоть лужи ещё покрывались ночью тоненьким, хрустящим льдом, а северный ветер ещё веял свежим, сухим холодком, солнце днём грело уже сильно, уверенное в своей победе.

Иван Железняк крепко дёрнул ручку балконной двери, она не подалась, тогда он рванул сильнее, отлетела сухая, прошлогодняя замазка, ещё рывок — и дверь открылась. Комната сразу наполнилась запахом свежей воды и талого снега. Иван вышел на балкон.

Он смотрел с балкона вниз и удивлялся, какой некрасивой кажется сейчас не украшенная зеленью, голая земля. Снег растаял, обнажив на ней кучи рыжего мусора, а талая вода словно морщинами изрезала жёлтые аллеи проспекта. Скорее бы зазеленели кусты и деревья, скорей бы оделись листьями их тонкие, оголённые осенними ветрами молодые ветви!

Внизу, около тротуара, бежал бурный поток, в котором мальчишки наперегонки пускали бумажные кораблики, один притащил даже заводной мотобот, от которого не было никакой радости, — мотобот всё время садился красным килем на мель, а бумажные кораблики быстро мчались вперёд. Когда-то Иван сам бегал тут, но как давно это было, и не вспомнить!

Рядом что-то треснуло, дверь соседней квартиры открылась. Любовь Максимовна с тряпкой в руке вышла на балкон.

— Совсем весна уже, батя, — сказала она, обращаясь к Максиму Сергеевичу, находившемуся в комнате. — Греешься на солнышке, сосед? — Это относилось уже к Ивану.

— Только что дверь открыл, — весело, сам не понимая своей радости, ответил юноша.

Они несколько минут помолчали, глядя вниз на улицу. По тротуару шли люди, нагруженные свёртками и пакетами, везли детские коляски, несли стульчики и кроватки. Все дела, которые набирались за целую неделю, делались сегодня, в воскресенье.

— Ранняя весна в этом году, — ни к кому не обращаясь, словно разговаривая сама с собой, сказала Матюшина.

— Да, — ответил Иван. — Ранняя.

Сердце в его груди пело и радовалось. Он весь был полон каким-то весенним, светлым восторгом и не мог понять, чем было вызвано это чувство. Оно возникало от всего сразу. От того что солнце ослепительно играет на талой воде, и молодая, уже ясно ощутимая сила наполняет мускулы, и весенний ветер щекочет и дразнит обоняние, и наконец, а может быть, главным образом потому, что Любовь Максимовна стоит рядом и смотрит на него тёмными глазами. Удивительные у неё глаза, и смотрит она всегда из-под полуопущенных ресниц, словно боится показать свой настоящий взгляд. А если всё-таки удаётся уловить этот взгляд, то видно, какой он спокойный, всезнающий, словно всё на свете уже видела Любовь Максимовна и удивить её ничем невозможно.

С некоторых пор Иван думает о Любови Максимовне слишком часто. Это невыразимо хорошо и немного стыдно, а ещё более страшно, как бы кто не заметил, не узнал чувств и мыслей Ивана.

И чтобы спрятаться, защититься от чересчур любопытных людских взглядов, юноша научился надевать на себя броню чуть грубоватой дерзости. Ему казалось, что за нею можно спрятать всё — и горе, и любовь, и радость.

— А ты сильно возмужал за эту зиму, — отрываясь взглядом от ясной небесной синевы, сказала Матюшина.

Это была правда. Железняк уже перешёл границу между юностью и молодостью, раздался в плечах, он уже брил тёмные усики. Ему только что исполнилось восемнадцать лет — полное совершеннолетие.

Снисходительный, чуть насмешливый тон Матюшиной не погасил радости в сердце, но заставил спрятаться за броню.

— Да, — сказал он, — и вы за эту зиму тоже очень…

— Что — очень?

— Ничего…

Матюшина засмеялась, пожала плечами. Ей нравилось смущение этого славного молоденького Железняка, и, чтобы поддразнить его, она спросила:

— С девчатами уже целовался?

Иван покраснел так, что казалось, сейчас кровь выступит на нежных, едва покрытых пушком щеках. Чувствуя, что краснеет, он вдруг возненавидел всё на свете: и себя, и своё дурацкое смущение, и Любовь Максимовну — всех и всё!

— Во всяком случае, столько, сколько вы, я ещё не целовался, — сказал он грубо, чтобы как-нибудь скрыть охватившую его бурю чувств.

Матюшина весело засмеялась. Давно она уже не испытывала такого удовольствия!

— Что правда, то правда, — едва переводя дух от смеха, сказала она. — Ну, дай бог тебе целоваться ровно столько.

— Слишком много будет!

Железняк зло взглянул на полные губы соседки, резко повернулся и пошёл в комнату, закрыв за собой дверь. Всё! Не будет он с нею больше разговаривать!

— Что это ты тут заливаешься? — Максим Сергеевич вышел на балкон, взглянул на чистое небо, прислушался к журчанию воды — весна! — С кем ты тут?

— С Иваном Павловичем Железняком, твоим подшефным, — весело ответила Любовь Максимовна.

— Где он?

— Убежал.

— Должно, не сам убежал, а ты довела? Вот дал бог бабе язык!

— Да нет, ничего особенного.

— Смотри мне, Любка, он малый хороший…

— Даже слишком хороший.

— …и ты его не трогай.

— Очень уж он смешно краснеет.

— А тебя хлебом не корми, дай человека в краску вогнать…

— Подумаешь!

Она быстро повернулась, описав юбкой широкий круг, и ушла в комнату.

Максим Сергеевич посмотрел ей вслед и тихонько вздохнул. Это самая большая его радость и самое жгучее горе — дочка Люба. Нескладно проходит её жизнь. Незадолго до войны вышла она замуж за капитана Матюшина. Он погиб на берегах Волги. Хороший был человек, Люба, должно быть, и до сих пор его не забыла. Потом был мастер фасонолитейного цеха. От этого она просто убежала — скучно, говорит, стало. Потом ещё был лейтенант Старцев — этого перевели на Дальний Восток, а Люба сказала: «Никуда из Калиновки не поеду и тебя, моего старенького батю, не покину…»

Старик задумался. Горько, что жизнь дочери сложилась совсем не так, как хотелось бы отцу. Кто виноват в этом? Война ли, отнявшая у Любы любимого мужа, он ли, отец, не сумевший передать дочери силу и стойкость своего характера, или уж уродилась такой… Но жизнь её пустая и путаная. Пытался он вмешаться, помочь дочери, но ничего из этого не вышло: Любовь Максимовна замыкалась, становилась колючей и дерзкой, и отец махнул рукой. Он делал вид, что не замечает, как появляются и исчезают в его квартире мужчины. Он перестал просить её уйти из кафе, устроиться на другую работу, — ведь каждый раз в ответ он слышал одно и то же: «Оставь, батя, это ничего не изменит, а там, на людях, мне веселее».

Половинка заглянул к дочери. Она сидела около стола и решала кроссворд. Новое увлечение у неё — кроссворды! Только и делает что старые и новые журналы с кроссвордами разыскивает. Лицо молодой женщины в это мгновение было спокойным, сосредоточенным, словно слетело с него всё наносное, деланное, и стало оно добрым и удивительно скромным.

«Жаль, нет у меня внуков», — подумал Половинка, глядя на улицу.

Там, около потока, толпились дети — от трёхлетних солидных пузырей до длинноногих, как аистята, второклассников. Жёлтый поток подхватывал кораблики, они быстро размокали, тонули, но на смену им приходили всё новые и новые, и не было конца-края восклицаниям и смеху.

Скрипнула соседняя дверь, Иван снова вышел на балкон. Сурово, с неприступным видом глянул туда, где должна была стоять Матюшина, но там был один Максим Сергеевич, и лицо Ивана сразу посветлело.

— Весна, Максим Сергеевич, — сказал он громко, чтобы и Любовь Максимовна, если она в комнате, услыхала: он тут, он ничего не боится и никакими разговорами его не проймёшь!

— Весна, — обычным движением поправляя усы, подтвердил Половинка. — Весна!

Они замолчали и долго стояли рядом, почти забыв друг о друге.

В комнате зашуршало. Любовь Максимовна, уже одетая в тёмно-красное пальто и резиновые боты, появилась в дверях.

— Я пошла на работу, батя, — сказала она. — Вернусь поздно, ты меня не жди. Приходите ко мне пиво пить, Иван Павлович, — блеснула она на Железняка глазами.

— Благодарю, — вежливо, но холодно — так, во всяком случае, казалось ему самому — ответил Иван.

— Иди уж, иди, — замахал рукой Половинка.

— Иду, — вздохнула Любовь Максимовна. — Пойду, — ещё раз сказала она, словно надеялась, что её кто-то удержит.

Половинка и Железняк видели, как она вышла из подъезда, посмотрела на солнце, словно с земли его было лучше видно, оглянулась на балкон, махнула на прощание рукою и быстро пошла по высохшему тротуару.

Они смотрели вслед Матюшиной, пока не исчезло из глаз её тёмно-красное пальто. Иван вошёл в комнату, сел на диван. О разном думалось ему в эту минуту, но всё-таки все мысли, словно обходя большой круг, сами собой возвращались к Матюшиной. Иногда они бывали враждебными, нехорошими, словно зло причинила ему Любовь Максимовна. Но хотелось вспоминать её лицо, и весёлый, заливчатый смех, и даже слова её, дерзкие, задорные.

Иван гнал эти мысли, а они возвращались снова.

— Я к Половинке зайду, скоро вернусь, — сказал он сёстрам и вышел на площадку.

Максим Сергеевич открыл ему дверь, приветливо улыбнулся. Парень вошёл в небольшую комнату, где стояли железная узкая, очень похожая на солдатскую, кровать, простой стол с привинченными к нему слесарными тисками, шкаф со всяческим инструментом и другой — с книгами. Одежда висела на гвоздях, вбитых прямо в стену. Комната напоминала мастерскую кустаря. Стены — на них не было ни картин, ни портретов — сияли свежею побелкой. Очевидно, за чистотою в этой комнате следил сам хозяин, и следил строго.

— Садись, Иван, — пригласил Половинка, подставляя гостю обыкновенный жёсткий стул. — Дело какое есть или так, в гости пришёл?

— Нет, дела нет, — ответил Железняк. Все дела, ещё несколько минут назад такие важные и неотложные, теперь отодвинулись куда-то очень далеко.

— Вот и хорошо. Это лучше, когда человек к человеку просто так, от доброго сердца приходит.

Иван промолчал. Взгляд его блуждал по столу, по книжкам в шкафу, по инструментам, аккуратно разложенным на полках. На столе стояла модель клети прокатного стана, недавно выпущенного с завода.

— Смотришь? — уловил взгляд Ивана хозяин. — Смотри — может, когда пригодится. Бывает, придёт в голову человеку идея, и кажется, что никто раньше не мог додуматься до такой техники» Так не верь этому, подумай ещё. А бывает — вдруг покажется твоя мысль ненужной, не стоящей выеденного яйца. И тоже не верь. Подумай, друзьям расскажи, а лучше всего сядь к тискам, модельку сделай и попробуй. И за это время мысль станет ясной, и ты сам поймёшь, стоит чего-нибудь машина или это пустое дело.

И он любовно потрогал блестящие, хорошо смазанные валки игрушечной рабочей клети прокатного стана. Пальцы у него были сухие, длинные, и казалось, старый бригадир видит и чувствует ими лучше, чем глазами.

Иван смотрел, широко раскрыв глаза. Ему никогда не приходило в голову, чтобы молчаливый, всегда суровый Максим Половинка мог так нежно, почти мечтательно говорить о машинах.

— Ты, я вижу, и завод и работу любишь, — продолжал Половинка, — а вот что из тебя получится, ещё не знаю. Думается мне, не может быть, чтобы из тебя мастер не вышел.

Ивану очень хотелось сказать, что он приложит все силы, чтобы стать настоящим мастером, что он даже наверное станет им, но подумал, не будет ли это выглядеть похвальбой, и сдержался.

Он заговорил о весне, которая пришла так неожиданно быстро. Надо было думать о будущих огородах. Зарплата слесаря четвёртого разряда — это немало, но если к ней ещё прибавить несколько мешков рассыпчатой, вкусной картошки, то станет совсем спокойно жить на свете.

Услыхав этот хозяйственный разговор, Половинка усмехнулся, — видно, полгода, прожитые Железняком на ученической зарплате и пенсии, не пропали зря.

Они договорились взять участки по соседству — так будет удобнее… Темы для разговора как будто исчерпались, Иван встал. Ему хотелось поговорить о Любови Максимовне, о её жизни, но как свести к этому разговор, он не знал. Ещё несколько минут потоптался около стола, любуясь моделью, потом попрощался и ушёл. Максим Сергеевич закрыл за ним дверь, вернулся в комнату, сел к станку, но работать не стал. Долго сидел он, задумавшись, положив на колени свои словно выточенные из старого морёного дуба руки.

Он думал о соседе, об Иване Железняке, о его жизни и работе. Спокойно, неспешно, как делал всё в жизни. присматривался к парню старый бригадир, словно переворачивал его с боку на бок, стараясь оценить и понять. Выходило как будто неплохо.

А в это время Иван вышел на улицу и отправился вдоль проспекта, потом повернул в центр соцгорода. Ноги сами несли его к кафе, где работала Любовь Максимовна, не он не признавался в этом себе. Он просто гулял по улицам, и совсем не его вина, что кафе стоит в центре и миновать его невозможно.

Иван подошёл к кафе, прочитал вывеску, узнал о том, что здесь можно заказать холодные и горячие закуски, и мужественно прошёл дальше, хотя ноги, утратив послушность, сами поворачивали направо. Но он справился с собой и медленно прошёл на окраину города, туда, где кончался асфальт и вдруг начиналась размокшая, голая, буро-красная донецкая степь.

Уже завечерело. Солнце коснулось дальних холмов, послало последний багряно-золотистый луч и исчезло. Высокие облака над степью задержали его и от этого несколько минут светились ярким розовым светом, потом и они погасли. Из степи потянул холодный, влажный ветер; Железняк поёжился, — он выскочил из дому в одном пиджачке, легковатом для марта.

Теперь он возвращался обратно по темнеющим улицам и удивлялся тому, как изменился город. Осветились длинные ряды окон в высоких домах, улицы казались ущельями в горах, а на дне этих ущелий сновали люди, хлопали двери магазинов, пробегали машины.

Неожиданно кто-то невидимый включил фонари. И опять изменился город, словно сменились декорации на огромной сцене. Стали невидимы крыши домов, исчезла таинственность сумерек, — обычные озабоченные люди входили в магазины или просто гуляли весенним вечером.

Иван дошёл до кафе, остановился, взглянул на вывески и удивился: что ему тут нужно? Ага, он просто немного озяб и хочет зайти на несколько минут погреться, может, даже выпьет кружку пива и сейчас же пойдёт домой.

Войдя в кафе, Иван сразу увидел Матюшину.

Стоя около огромной пузатой бочки, она качала пиво блестящей медной помпой, желтоватая пена падала на мраморную стойку, тяжёлые кружки из толстого зелёного стекла наполнялись светлой жидкостью. Вокруг стойки толпилось довольно много весёлых, уже слегка захмелевших мужчин. Почти всех их Иван хорошо знал, они вместе работали. Седой табачный дым висел в кафе, как мутноватое облако, и свет ламп большой люстры едва пробивался сквозь него.

Любовь Максимовна была центром этого небольшого мира — она наливала, шутила, считала деньги, и, если бы её вдруг тут не стало, кафе, наверное, показалось бы пустым.

Иван тоже подошёл к стойке. Матюшина взглянула на него, словно вспоминая, где она видела этого парня, потом улыбнулась.

— Ваня! — громко сказала она. — И тебе пивка захотелось? А оно тебе к ночи не повредит?

В толпе весело засмеялись, но Иван на этот раз не смутился.

— Вырос, не повредит! — в тон Матюшиной ответил он, взял свою кружку, заплатил деньги, отошёл к стене и сел за столик.

Теперь кафе казалось ему душным и неприветливым, а Любовь Максимовна, стоявшая у стойки, вызывала чувство раздражения. Как грубо-весело разговаривает она с этими подвыпившими мужчинами! Как может она отвечать на такие шутки?!

А Матюшина уже забыла о существовании Ивана. Он допил пиво и вышел из кафе. Любовь Максимовна даже не заметила его ухода.

За время, пока он пил пиво, облик города опять изменился. Вечер перешёл в бархатисто-чёрную ночь, свет фонарей стал резче. Холодный ветер становился сильнее, и Железняк, запахнув свой пиджачок, заспешил домой.

Придя домой, он услыхал в столовой голосок Христины. Девочка громко читала сказку про золотого петушка, царя Додана и Шемаханскую царицу. Андрейка слушал, насупившись, внимательно, и щёки его пылали огнём, но ни он сам, ни его сёстры этого не замечали, Марина смотрела в окно и мечтала. Она давно уже знала эту сказку, но слушать певучие пушкинские стихи было с каждым разом приятнее.

Иван, тоже молча, присел на диван, долго слушал, думая о Любови Максимовне, и ему казалось, что это. она Шемаханская царица, что это о ней говорят стихи.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Кончался март, и ветер уже доносил с полей запах влажной, вспаханной земли. В парке между заводом и соцгородом на клёнах и каштанах стали тугими почки; вот ещё немного пригреет солнышко — и вырвется из них на свет безудержная, крепко скованная зимними морозами листва.

Иван Железняк в эту весну очень изменился. Вчера ещё неловкий мальчик стал крепким и гибким юношей. Ему весело идти домой, он хорошо сегодня поработал. Ему легко прыгать через широкие лужи, он может перескочить и не через такие!

— Хорошо прыгаешь! — раздался знакомый голос, когда Железняк легко преодолел наполненный водой кювет у шоссе и очутился в парке.

Иван стал как вкопанный.

— Здравствуйте, Любовь Максимовна, — сказал он Матюшиной, которая шла за ним следом от ворот завода и с улыбкой наблюдала, как забавляется, прыгая через лужи, Иван Железняк.

— Здравствуй, Иван. — Она подошла ближе, протянула руку, взглянула снизу вверх. — Ну и вырос же ты! Если и дальше так пойдёт, первым парубком на заводе станешь. Девчата уже подмигивают? А?

— Давайте я вам сумку помогу нести, — не ответил на вопрос Иван.

— Гляди, какой кавалер! — засмеялась Матюшина, милостиво отдавая Ивану тяжёлую сумку с покупками. — Ты, случайно, в команде тимуровцев не состоишь?

— Нет, не состою, — буркнул Железняк.

— А тебе бы в самый раз в тимуровцах ходить. Ты у нас ещё маленький… Тебе расти и расти нужно…

Глаза Любови Максимовны смеялись, лучились от удовольствия. Она и сама не могла понять, почему так любит дразнить его.

Юноша не нашёлся, что ответить на слова Матюшиной. Несколько минут они молча шагали рядом, не глядя друг на друга.

Немного погодя Матюшина спросила:

— Дома всё в порядке?

— Да, — кивнул Железняк.

— Андрейка не балуется?

— Нет.

— Маринка, верно, скоро замуж выскочит?

— Не знаю.

— А тебе не трудно с ними?

— Нет.

Вот воистину разговорчивого компаньона бог послал!

— А я вам и не навязываюсь в компаньоны.

— Ну, не злись, не злись, я совсем не хотела тебя

обидеть.

— А вы мне ничего особенного не сказали. Одну чистую правду, что мне ещё расти нужно…

— Это, дорогой мой Иван Павлович, могу вам гарантировать, — насмешливо сказала Матюшина. — И не спеши, успеешь. Годы — это единственное, что от тебя наверняка не убежит, даже если бы ты этого захотел. И ты любить будешь, и тебя будут. Всё успеешь!

Голос её вдруг изменился, пропали вызывающая дерзость и резкость, вместо них появились нотки непривычной грусти. Не Железняка, а самоё себя старалась утешить Любовь Максимовна.

И сразу же, словно хорошо настроенная струна, отозвался на эту перемену Иван. Утих поток злости, и в глубине сердца снова ожило чувство, ясное, нежное, прозрачное. Юноша несмело взглянул на Матюшину, и она показалась ему в этот момент такой красивой, такой хорошей, что захотелось остановить её и тут же, сейчас, сказать: «Я люблю тебя всем сердцем и готов умереть за тебя! Я никого в жизни не буду больше любить!»

Но он сдержал себя, не остановил её и ничего не сказал, только пошёл немного быстрее и чуть впереди Матюшиной, чтобы она не могла видеть его лицо. Через несколько минут они уже стояли на площадке третьего этажа, перед своими дверьми. Железняк хотел отдать сумку, но Любовь Максимовна скомандовала:

— Неси сюда! — и открыла дверь.

Иван вошёл в хорошо знакомый коридор.

— Сюда отнеси, Ваня! — попросила Матюшина.

Он отнёс на кухню тяжёлую ношу и уже хотел идти домой, когда хозяйка пригласила:

— Зайди ко мне, посиди минуточку!

— Мне домой нужно, — ответил Иван, хотя ему очень хотелось зайти в комнату Матюшиной. У Половинки он бывал часто, а у неё никогда.

— Ну, зайди, зайди, — уговаривала Любовь Максимовна. — Так не годится, принёс сумку и бежать!

Иван вошёл в небольшую комнату с квадратным окном и дверью на балкон. Большой гардероб, двуспальная кропать, туалетный столик и несколько стульев составляли всю мебель. Стены завешаны цветными вышивками и фотографиями бравых офицеров. Оранжевый абажур с чёрным негритёнком, висевшим, словно парашютист, на стропах, — неотъемлемой принадлежностью всех полурабочих, полумещанских квартир, — прикрывал лампу. На туалетном столике, перед овальным, старым, ещё, должно быть, бабушкиным, зеркалом стояло несколько флаконов и коробок пудры. В сторонке, но так, чтобы всем было видно, краснела атласная коробка набора «Красная Москва», и по комнате плыл запах одеколона.

— Садись! — Матюшина подставила стул.

Железняк поблагодарил и сел. Взгляд его всё время скользил по стене, где были развешаны фотографии. Парень довольно смело разглядывал портреты друзей хозяйки, но, когда дошло дело до большой фотографии в центре стены, он почувствовал неловкость.

На этом фото, снятом лет пять назад, Любовь Максимовна стояла на берегу моря в купальном костюме.

— А это я, — сказала Любовь Максимовна, уловив его взгляд. — Правда, красивая?

— Красивая, — ответил Иван, невольно опуская глаза, И тихо повторил: — Очень красивая.

— Да ты и не смотришь! — воскликнула Матюшина. — Да погляди, не бойся! Мне этот портрет фотограф в Симеизе бесплатно сделал, а копию для витрины оставил, чтобы весь свет любовался.

— Правильно сделал, что оставил, — ответил Железняк. — Я б такое фото не только на витрину, а даже на обложке «Огонька» напечатал!

Матюшина не поняла, насмехается он или восхищается, но задумываться над этим не стала. Она вспомнила про «Огонёк», кроссворд, и весь разговор с Иваном вдруг показался ей совсем неинтересным,

— Ну, Ваня, благодарю тебя за помощь, — вставая, сказала она. — Заходи, когда будешь свободен. Мне всегда приятно с тобой поговорить.

Эти вежливые слова были сказаны холодным тоном, и Иван подумал, что не нужно было сюда приходить. Теперь стена, где висит большое фото, окружённое фотографиями настоящих и бывших друзей Любови Максимовны, всегда будет стоять у него перед глазами. Надо бежать, скорее бежать отсюда, потому что снова хочется говорить резкие и дерзкие слова, хочется дорвать со стены фотографии хорошо выбритых офицеров, которые наверняка бывали тут, в этой комнате, и на мелкие клочки разорвать твёрдую блестящую бумагу.

Иван встал, следя за каждым своим шагом и движением, сдержанно попрощался и вышел. Дверь закрылась, щёлкнул замок. Юноша несколько минут постоял неподвижно, опершись спиною на влажную холодную стену. Сейчас он придёт домой, закроет за собою дверь и навсегда забудет Любовь Максимовну.

Внизу скрипнула дверь. Кто-то поднимался. Иван постоял, потом, когда шаги стали приближаться, постучал к себе. В это мгновение из-за поворота лестницы вышел знакомый доктор, взглянул на Железняка и сказал:

— О, вы меня ждёте!

— Вас? Почему? — удивился Железняк.

— Как почему? — Доктор остановился, не дойдя несколько ступенек до площадки, и обеспокоенно снизу вверх посмотрел на юношу. — Меня вызывали, учительница из школы звонила. Кто из ваших родных болен?

— Не знаю. Утром все были здоровы.

В это время дверь открылась, и выглянуло взволнованное, побледневшее личико Христины.

— Ой, товарищ доктор, как хорошо, что вы пришли! Скорее, пожалуйста, он совсем задыхается!

— Кто?! — вскрикнул Иван.

— Андрейка!

— Что с ним?

— Не знаю.

Иван стремительно вбежал в комнату и остановился около кровати Андрейки. Мальчик лежал навзничь, ярко-синие глаза его подкатились под лоб, а маленькое посиневшее личико выражало такую муку, такую напряжённую борьбу за жизнь, что страшно было смотреть»

В комнату, уже вымыв руки, вошёл доктор. Молчаливый, спокойный, даже слишком спокойный, как показалось Ивану. Это тот самый доктор, который не мог спасти маму, должно быть, не смог или забыл что-нибудь сделать, а может быть, не дал каких-то дорогах или редких лекарств… Нельзя верить такому доктору, нельзя!

Иван хотел крикнуть, выгнать его вон, попросить, чтобы прислали другого, но, глядя, как уверенно подошёл доктор к маленькому больному, опомнился, только сжал кулаки и стал около стены.

— Когда это с ним случилось? — спросил доктор.

— Утром пошёл в школу, — дрожащим голосом ответила Марина, — только небольшой жар был, а оттуда его уже привезли.

— Он задыхается, — пояснила Христина.

— Дайте чайную ложечку, — попросил доктор.

Быстро и умело он разжал Андрейке щербатые зубёнки, заглянул в горло, покачал головой,

— У него тяжёлая форма дифтерии. Сейчас мы ему немножко поможем, позже я пришлю сестру, она введёт сыворотку и возьмёт мазок на анализ, а завтра отвезём его в больницу. Сегодня, к сожалению, это невозможно.

Говоря это, доктор взял из своего чемоданчика какие-то пакетики, разорвал один из них, вынул небольшую согнутую блестящую трубочку, примерился, словно обдумывая, с какой стороны лучше подойти, снова открыл Андрейке ротик и быстрым движением ввёл трубку ему в горло. Послышался тихий свист, и вдруг всё тело мальчика, сведённое судорогами, обмякло, будто освободилось от непосильной тяжести, он дышал всё глубже, всё быстрее, словно боялся снова лишиться животворного воздуха. Через минуту он открыл глаза и испуганно взглянул на доктора, на Ивана, на сестёр.

— Я не хочу в больницу, — сказал он глухим, сиплым голоском. — Я никуда не поеду,

— Глупости! — сказал доктор. — Мы там тебя вылечим очень быстро, а тут от тебя могут все заразиться. Через две недели, а может, и раньше, снова будешь то лужам бегать. Признавайся: ведь бегал по лужам?

— Бегал, — ответил за брата Иван.

— Шестой случай сегодня, — озабоченно сказал доктор. — Это уже на эпидемию похоже. Вот что, товарищ Железняк, сёстры ваши в эту комнату заходить не должны. Завтра мы возьмём вашего братика в больницу. Сделаем дезинфекцию, тогда и ходите по всей квартере,

— Я не отдам его в больницу, — сжимая кулаки, оказал Иван.

— Это не зависит от вашего желания. Дифтерия — болезнь опасная и очень заразная.

— Там умерла мама! — сказал Иван.

— И вы, вероятно, считаете, что в этом виноваты я и наша больница?

— Да! — выкрикнула Христя. — И мы не дадим вам Андрейку!

— Не дадим! — тихо подтвердила Марина.

— Садитесь, дети, — сказал доктор и сам присел к столу, очень большой в своём белом халате.

Девочки сели. Иван по-прежнему стоял у стены.

Доктор внимательно взглянул на их возбуждённые лица, потом на испуганные ярко-синие глаза Андрейки.

— Послушайте меня, дети, — сказал доктор, — и поверьте, что я говорю вам чистую правду. Мы сделали для вашей мамы всё возможное и даже невозможное. Но бывают случаи, когда помочь уже ничем нельзя. А мальчика, чтобы предотвратить все случайности, обязательно надо отправить в больницу. Болезнь тяжёлая, и вы ведь не хотите, чтобы ему стало хуже?

— Ему будут делать операцию?

— Нет, но если ему станет плохо, то вы не сможете помочь, а я могу не успеть приехать. Подумайте об этом. Сестра придёт к вам вечером, а завтра утром Андрейку возьмут в больницу. И не волнуйтесь. Всё будет хорошо.

Он встал, ещё раз подошёл к маленькому больному, взял его тоненькую ручку, пощупал пульс. Сердце билось ровно и чётко, удушья можно не бояться.

Доктор простился и ушёл.

— Не отдадим его, — решительно сказала Христя.

— Увидим — может, к завтрашнему утру он выздоровеет и вообще не придётся никуда ехать, — с надеждой в голосе сказала Марина.

Такой возможности никто не поверил, но все ухватились за эти слова, словно в них было скрыто спасение.

— Я не поеду в больницу, я там умру, — прохрипел через трубочку Андрейка.

— Не поедешь, мы тебя не отдадим, — успокоил мальчика Иван.

И все взялись за свои дела, стараясь делать вид, что ничего особенного не случилось, что над их дружной семьёй не нависло новое большое горе. Только один докторский приказ строго выполнял Иван, — он не пускал сестёр в комнату, где лежал Андрейка. Марина и Христя лишь с порога глядели на брата.

Через два часа пришла медсестра, взяла мазок, сделала укол и ушла, сказав, что так много работы, как в эти мартовские дни, ещё никогда не бывало. Слова успокоения, брошенные на прощание сестрой, не принесли детям утешения.

Был поздний вечер. Над заводом и над проспектом уже давно зажглись огни. Тонкий, словно выкованный из стали, серпик месяца светил прямо в окно. В комнате царила полутьма — настольную лампу прикрыли газетой, чтобы свет не резал Андрейке глаза. Иван сидел на диване, слушая хриплое дыхание брата.

В дверь постучали. Христя открыла, послышался знакомый голос, осторожные шаги — Любовь Максимовна стала на пороге.

— Ну что, плохо ему? — тихо спросила она.

— Спит, — так же тихо ответил Иван. — Вам лучше уйти: болезнь заразная.

— Ничего, я взрослая, — осторожно садясь на краешек стула, сказала Матюшина. — В больницу почему не взяли?

Всю войну Любовь Максимовна работала в госпитале. На её руках выздоравливали и умирали люди. Дыхание Андрейки напомнило ей те страшные времена. Сейчас, когда прошло уже больше пяти лет, они представляются даже хорошими, те далёкие военные годы. Там она спасала людей, и хоть иногда приходилось делать грязную работу, она не казалась противною. А вот сейчас и работа чистая, и заработки хорошие, а иногда так противно бывает, что сил нет.

— Шли бы вы домой, — шёпотом сказал Иван, не глядя на неожиданную гостью.

— Я тебе мешаю?

— Нет, не мешаете, но нехорошо, когда в комнате, где лежит больной, много народу.

Это была правильная медицинская мысль, и никаких возражений Матюшина не придумала. Правда, ей хотелось сказать, что не слишком вежливо выпроваживать людей, которые пришли к тебе с лучшими намерениями, с желанием помочь, но Матюшина только коротко вздохнула, словно обиженно всхлипнула, и поднялась.

— Хорошо, я пойду, — задумчиво ответила она. — Если будет что нужно, постучи в стенку, я услышу. Моя кровать как раз тут стоит…

— Благодарю, — ответил Иван. — Думаю, обойдёмся.

— Хорошо, — сказала Матюшина. Ей почему-то вдруг стало грустно и жаль себя, словно её незаслуженно обидели.

«И правда, чего я хожу к этим Железнякам, когда от них слова приветливого не услышишь? Пусть себе живут как хотят», — думала Матюшина, выходя из комнаты.

Снова в комнате воцарилась полутьма и тишина.

Иван взял платок, намочил под краном, положил на горячий лоб Андрейки…

— Я не хочу в больницу, — хрипло, но более отчётливо сказал мальчик.

— Не отдадим мы тебя в больницу, — успокоил мальчика Иван. — Лежи спокойно, никому я тебя не отдам.

— Я не пойду… — снова повторил Андрейка. — Это бабка Галчиха всё, а я не хочу… Выгони её…

— О чём ты говоришь? Какая Галчиха?

Андрейка не ответил, продолжая что-то быстро и неразборчиво говорить. Иван понял, что мальчик бредит.

Он вышел к сёстрам, сказал, чтобы ложились спать.

— Как же ты после бессонной ночи завтра на работу пойдёшь? — спросила Христя.

— Ничего мне не сделается. Пойду.

— Это так страшно, когда он бредит, — прибавила Марина. — Может, и вправду лучше отдать его в больницу?

— Завтра посмотрим. Ложитесь сейчас же! — сердито буркнул Иван, и через несколько минут в квартире Железняков наступила полная тишина.

Иван сидел на старом клеёнчатом диване, спать совсем не хотелось. Слишком взволновали его события сегодняшнего бесконечного дня. О разном думалось в эта бессонные часы Ивану.

Вспомнился приход милиционера, — ведь так и не удалось тогда узнать, почему заподозрили брата в причастности к краже. Андрейка вёл себя очень странно… И кто такая бабка Галчиха? Неужели у мальчика имеется какая-то другая, тайная, глубоко запрятанная жизнь, о которой не догадываются ни он, старший брат, ни сёстры?

Он, Иван, честно заботился, чтобы семья не голодала, чтобы у всех была тёплая одежда, а вот о том, чем живут, чем интересуются младшие, не часто задумывался. Надо бы теперь и за воспитание взяться, только как за него браться — неизвестно…

Мысли плыли одна за другой, становились всё более замедленными, словно расплывчатыми или затенёнными лёгкой сеткой, которая понемногу всё густела и густела, делалась непрозрачной, почти сплошной. И вот уже не мысли, а словно их тени плывут перед глазами, лёгкие и неуловимые, и уже нельзя понять, несут они с собой счастье или горе.

— Пить! Пить хочу! — сказал Андрейка.

Иван взглянул на личико брата и увидел широко открытые и совсем не мутные, живые, блестящие глазёнки. Это значит — кончился бред. Андрейка пришёл в себя. Может, помогла прививка и завтра уже никто не вспомнит про больницу?

— Горло болит, Андрейка?

— Очень. Дай пить.

Андрейка с наслаждением глотнул поданный ему тёплый чай, и вдруг страшный приступ кашля потряс его маленькую грудь, и блестящая трубочка, так ловко вставленная в горло, упала на старое буро-зелёное солдатское одеяло. Кашель оборвался.

Сначала Ивану показалось, что это к лучшему: кашель прекратился, и Андрейке как будто стало легче. Но в следующее мгновение он понял — случилась беда. Резко поднимается и опускается грудь мальчика, стараясь набрать в лёгкие хоть чуточку воздуха, вот уже закрываются и мутнеют глаза, подкатываясь под лоб…

Что делать? Будить сестёр? Но они и сами проснулись и, испуганные, стоят на пороге комнаты в длинных белых рубашках.

Что делать?

Может, самому попробовать вставить в горло спасительную трубку? Нет, об этом и подумать страшно.

Словно держа себя на тугих вожжах, он сказал:

— Христина, Марина, живо одевайтесь, бегите к автомату, вызовите врача. Если нет — летом летите в больницу, но без доктора не возвращайтесь. Ясно?

Девочки исчезли, словно их ветром сдуло с порога, только мелькнули подолы длинных ночных рубашонок, послышалось торопливое шуршание одежды, топот ног, стук двери… Иван остался наедине с братом. Он подошёл к кровати, взглянул на исхудавшее личико, и ему показалось, что оно уже неподвижно, что не дышит усталая, слабенькая грудь. Он сорвал с лампы газету — нет, грудь ещё поднималась, быстро-быстро, но почти незаметно.

Больше всего угнетало чувство собственного бессилия, полная невозможность чем-нибудь помочь. Зачем он послал за доктором девочек? Надо было бежать самому, вытащить этого проклятого доктора, где бы он ни был, и скорее привести сюда.

А кто остался бы здесь?

В это мгновение Андрейка коротко всхлипнул, словно хотел что-то сказать, пошевелился и снова замолк. Губы его побелели.

Иван наклонился над кроваткой, схватил брата за костлявые плечики и чуть приподнял. Головка Андрейки запрокинулась назад. Глаза были неподвижны.

Иван огляделся. Ему показалось, что кто-то вошёл и встал у двери.

Нет, никого нет. Только стены заливает ослепительно белый, невероятно яркий электрический свет, и комната, и даже чёрное окно — всё побелело.

И тут, не в силах сдержать ужаса и отчаяния, Иван подскочил к стене, за которой спала Любовь Максимовна, и заколотил кулаком. Он не знал, чем сможет помочь Матюшина, он просто не мог оставаться один.

На площадке послышался шорох — в тишине глубокой ночи каждый звук был слышен необыкновенно отчётливо. В дверь стукнули. Иван бросился открывать.

Матюшина, тёплая, ещё немного сонная, в цветастом красном халате, вошла в комнату, взглянула на лицо Ивана и отшатнулась. На неё смотрели почти безумные глаза.

— Что?

— Он умирает…

Иван был уверен, что Андрейка уже умер, но не решался произнести это слово.

— Он трубочку выплюнул… Я ему чаю дал, он закашлялся и выплюнул…

Иван показал на маленькую трубочку, лежавшую на стуле, около кровати Андрейки.

Матюшина схватила трубочку, лицо её, ещё розовое от сна, вдруг покраснело. Она взглянула на Ивана зло, почти презрительно и сказала:

— Дурак! Не мог раньше позвать! Дай ложку! Скорее!

И, почти точно воспроизводя движения доктора, она разжала щербатые зубки, ввела трубочку и потом несколько раз подняла и опустила Андрейкины руки, помогая ему дышать.

— Ещё немного, — сказала Матюшина, успокоившись, — и никто уж не помог бы — ни доктор, ни бог. А я во время войны в госпитале работала, тысячи раз приходилось такие интубаторы вставлять.

Важно произнеся это учёное слово, она осторожно положила руку на лоб мальчика.

— Горячий, очень горячий. Ну и доктора! Как можно такого дома оставлять!

— Не хочет он в больницу.

— А его и спрашивать нечего. Вот так, когда ни тебя, ни меня тут не будет, выкашлянет он интубатор — только мы и видели Андрейку.

Она провела рукою по глазам, словно отгоняя сон, и пошла к двери.

— Подождите, Любовь Максимовна. Пожалуйста, не уходите. Скоро доктор придёт…

— А если не придёт? Ночевать мне тут, что ли?

— Подождите, — ещё раз попросил Иван.

— Ладно. — Матюшина присела на диван. — Ну, наш Андрейка совсем герой.

Дыхание мальчика опять стало ровным и глубоким. Иван не отрываясь смотрел на лицо брата. Вот уже видно, как появляются проблески жизни, как понемногу розовеют посиневшие губки, как раздуваются ноздри. Это было похоже на чудо. Один раз чудо сделал доктор, второй — руки Любови Максимовны. Он взглянул на её руки, представил, как разливает она пиво, как копает землю на огороде, моет пол. Чувство глубокой благодарности и любви к этой грубоватой женщине снова залило его сердце, словно широкое весеннее половодье. Охваченный безудержным порывом, он склонился к коленям Любови Максимовны, схватил её руку и поцеловал, прошептав:

— Если бы вы знали, как я вас люблю…

Любовь Максимовна засмеялась негромко, ласково, как когда-то смеялась мама, и левой рукой, словно играя, растрепала буйные волосы юноши.

Внизу, на лестнице, хлопнула дверь, послышался топот ног — это бежали сёстры, а за ними медленно шёл врач Скорой помощи.

Иван порывисто поднял голову, взглянул на Любовь Максимовну, и во взгляде его женщина увидела такую любовь, что даже ей, опытной и всезнающей, стало страшно.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

В последние дни каждого месяца работа в механических цехах завода сбивалась со своего обычного ритма и напоминала коня, который брёл себе не спеша, а потом вдруг рванулся и перешёл на галоп. И сколько ни говорили на заводе о вреде штурмовщины, всё равно эти дну всегда были полны самого напряжённого труда.

Так было тридцать первого марта 1951 года, в день, когда бригада Максима Половинки должна была сдать горизонтальную ковочную машину. Работа над этой машиной составляла большую часть производственного плана, и от того, успеют или не успеют сдать её сегодня отделу технического контроля в лице главного контролёра Гарбузника, зависело получение бригадой премии.

После перерыва придёт Гарбузник со своими младшими контролёрами, они пустят в ход мощный мотор — и пойдут крутиться зубастые шестерни, тронется с места тяжёлый, смазанный маслом ползун, и три часа машина не остановится ни на мгновение. Только после этой пробы, если нигде не заест, котролеры остановят моторы и начнут проверять машину. Это будет после обеда, а сейчас нужно как можно скорее поставить на свои места и хорошенько проверить все маслёнки и длинные медные трубки смазочной системы.

Сегодня эта работа выпала на долю Железняка, и он принялся за неё с большой охотой. На душе у него было спокойно. В больнице сказали, что температура у Андрейки почти нормальная. Мальчика обещали выписать дней через десять.

Рядом с Иваном, облепив машину со всех сторон, работали его товарищи, затягивая последние болты, проверяя движущиеся части, пригоняя последние детали. Ковочную машину уже освободили от всяких подставок, домкратов и стеллажей, которыми пользуются при сборке, она словно выкристаллизовалась, и контуры её вырисовывались всё яснее.

— Хорошая будет машина, — сказал Маков, поглядывая на крепкую станину.

— Да, очень хорошая, — ответил Железняк. — Я такой ещё никогда не видел.

— Ты ещё сосунок и много чего не видел, — заявил Сидоренко, проверяя, хорошо ли встали на свои места вкладыши подшипников.

И, совсем неожиданно и неизвестно почему, он длинно и скверно выругался.

— Что ты, с ума сошёл? — удивлённо взглянул на него солидный Торба, который очень не любил ругани. — Что ещё за мода?

Кирилл не обратил на его слова ни малейшего внимания, отвернулся от товарищей, пробормотал ещё ругательство, только теперь уже сквозь зубы, несколько минут повозился около подшипника, потом пошёл в дальний угол цеха, где работали маляры, и через несколько минут вернулся с маленьким ведёрочком серовато-синей краски. Поставил ведёрко около себя и снова принялся за работу.

— Зачем тебе краска? — спросил Маков.

— Не суй носа в чужое просо! — оборвал его Кирилл — он был явно в скверном настроении.

Стрелки часов приблизились к одиннадцати, когда Половинка сложил чертёж и сказал:

— Ну, ребята, последний проход каждого по всей работе — и пойдём обедать, а потом позовём Г арбузника.

Так уж повелось в бригаде — перед сдачей машины каждый делал молчаливый осмотр, как бы последнюю проверку перед испытанием.

Иван обошёл машину. Эта проверка казалась ему совсем лишнею. Щепетильно честный и требовательный к себе, он был убеждён в честности своих товарищей. И только для того, чтобы не сидеть без дела, он влез наверх станины и поглядел, не нагрелся ли подшипник редуктора. Нет, машина уже совсем готова, ничего не скажешь.

Но вдруг он заметил внизу станины, на внутренней её части, тёмное пятно свежей краски. Не понимая, откуда оно взялось, он хотел спуститься ниже, к эксцентрику, и разглядеть получше, но Сидоренко крикнул:

— Чего ты там лазаешь внутри? Посмотри сюда! Вон масло из твоей системы течёт!

— Где?! — спросил Иван.

— Вон, гляди!

Иван быстро провёл мягкими концами по трубке. Капля масла исчезла, а трубочка засияла, как под солнцем.

— Это я смазал, чтоб не темнела.

— А я подумал, что протекает, — сказал Сидоренко. — Ну, тем лучше, если ошибся.

Он скова скрылся за машиной. Половинка так и не понял, что таилось за этим разговором, шутка или что-нибудь серьёзное. Взглянул вслед Сидоренко, но ничего не сказал.

Прогудел гудок.

— Обедать, хлопчики! — приказал бригадир. — Всё будет хорошо, я уже вижу.

Иван сидел в столовой, уплетая котлету с макаронами, а из головы у него не выходил последний разговор с Сидоренко. Для чего Кириллу надо было его звать, заставлять сойти со станины? Ведь он наверняка знал, что магистральная трубка не течёт? В чём же дело?

Он доел котлету и вернулся в цех. Торопливо, изредка оглядываясь, словно его могли задержать или не пустить, он подошёл к машине. Ещё никто не успел пообедать, и в пролёте было пусто.

Юноша быстро влез на станину, спустился вниз, пригляделся к свежему пятну и тихо свистнул.

— Что ты там делаешь? — раздался вдруг сверху злой голос Сидоренко.

Иван взглянул вверх. Лицо его бывшего учителя было темнее грозовой тучи.

— Что ты там делаешь? — На этот раз вопрос прозвучал уже как угроза.

— Гляжу.

— Вылазь оттуда!

— А что, разве смотреть запрещено?

— Тебе запрещено. Вылазь!

— Вылезу. Я уже всё видел.

— Что ты видел?

— Трещину.

— Нет там трещины!

— Нет, есть! Кто её закрасил?

— Я! Понял ты? Я!

Железняк спрыгнул вниз. То, что он увидал на станине, не было чем-нибудь необыкновенным или вызывающим тревогу. Когда отливали станину, то в нескольких местах на поверхности получились небольшие раковины. Их вырубили, глубоко добираясь до здорового металла, а пустые места аккуратно заварили. Так делают всегда, и заваренные места оказываются даже более крепкими, чем здоровые.

Возможно, что во время заваривания плохо прогрели металл, либо сварщики поспешили с охлаждением, или была какая другая причина, но наваренный металл не выдержал внутреннего неравномерного напряжения, треснул, и эту трещину на месте сварки старательно закрасил Сидоренко.

Теперь надо снова вырубить металл вместе с трещиной, заварить, всё заново закрасить. Ничего особенного, так всегда делалось, сделается и теперь.

Иван знал, что, будь это не тридцать первое марта, Кирилл не стал бы скрывать трещину. Пришёл бы сварщик, вырубил сколько нужно до живой стали и аккуратно, слой за слоем, залил бы новым металлом. Три-четыре часа работы, не больше.

Но если теперь вырубать и заваривать трещину, Гарбузник не успеет подписать акт, и машину сдать в марте не удастся, значит, план не будет выполнен и прощай премия!

Эти мысли молниеносно пронеслись в голове Ивана. Он взглянул на Кирилла. Тот стоял, дерзко и вызывающе глядя на товарища.

— Я закрасил трещину! Я! Понял ты?

— Но ведь это преступление! — выдохнул Железняк.

— Преступление? — Кирилл пренебрежительно рассмеялся. — Нет тут преступления. Завтра заметим, вырубим, заварим, и дело с концом!

— Завтра заметим?

— Конечно, завтра! Гарбузник туда не полезет. А ты что, хочешь всю бригаду без премии оставить?

— Это же позор…

— Никакого позора! Сколько раз так делали к теперь сделаем.

— Врёшь!

— Мал ты ещё на меня кричать! Не забывай, кто тебя учил!

— Ты меня учил. Я машины учился делать, а не мошенничать.

Кирилл понял, что, идя напролом, ничего не добьёшься.

— Садись, — сказал он, почти силой посадив Ивана рядом с собой на скамью. — Садись, и поговорим спокойно. А то ты только прыгаешь, как петух, на одном месте, а чего хочешь — неизвестно. Ну вот, расскажи мне: чего ты хочешь?

— Я хочу, чтобы о нашей бригаде никто не имел права сказать, что в ней работают мошенники.

— Никто и не скажет. Машины мы сделали? Сделали. Эта самая трещинка — мелочь? Мелочь. Зачем же кричать?

— А если это мелочь, то нечего её краской замазывать. Нечестно это, подло. Понимаешь, подло!

— Ох, долго ещё придётся тебя учить! — вздохнул Кирилл. — Давай подымай крик. Машину сегодня не сдадим — план не выполним. Премии не получим. Увидим тогда, как ребята тебя поблагодарят.

Железняк на мгновение задумался. Неужели вся бригада думает, как Сидоренко? Неужели и Максим Сергеевич встанет на его сторону? Ведь, правда, трещина — мелочь. Случись это не в конце месяца, о ней и разговора не было бы. А если взяться сейчас вырубать и заваривать, то машину наверняка не удастся сдать. И премия пропала. А ему и самому эти сто пятьдесят или двести рублей очень нужны. Имеет ли он право из-за такой мелочи лишать премии всю бригаду?

Юноша взглянул на Кирилла растерянно. Тот заметил перемену настроения, эту маленькую трещинку в мыслях Железняка, и поспешил её углубить.

— Тебе же самому двести пятьдесят рублей премии перепадёт, — сказал он. — А у Хоменко жена заболела, на курорт отправлять надо. Так ты и его без премии оставишь?

Сидоренко говорил правду, Железняк знал это наверное. Ему всё больше хотелось промолчать, ведь мог он не заметить этого свежего пятна тёмно-серой краски.

Но рядом с этими трусливыми мыслями появились другие.

А что, если в машине не одна эта трещина? Что, если Кирилл скрыл ещё какой-нибудь изъян и отложил его исправление «на потом», а там забудет о нём? Что бы сказала мама, узнав о его колебаниях? Ведь она учила его быть во всём честным. И он будет!

Все сомнения развеялись, как тяжёлый туман под порывом весеннего ветра. Иван принял решение: пусть ему не дадут премии, пусть вся бригада проклянёт его, но он не отступит.

— Тебе самому две сотенки с хвостиком вот как пригодятся! — уже торжествуя победу, повторил Сидоренко.

Эти слова резнули Железняка, он исподлобья взглянул на Кирилла и медленно сказал:

— Хочешь, чтобы я за двести пятьдесят рублей продал свою совесть?

— Ну, нашёл словечко! — засмеялся Сидоренко. — Где ты его выкопал, не в Евангелии?

— Где ни взял, но слово это знаю. А ты его, видно, забыл.

Кирилл рассердился.

— Ты лучше помолчи, недоросль! — сказал он. — Мало каши ел так со мной разговаривать.

— А я молчать не буду!

— О чём это ты молчать не хочешь? — раздался голос Половинки.

Железняк не ответил.

Это мгновение должно было всё решить, и пережить его было нелегко. Юноша словно смотрел на себя со стороны: «Хватит или не хватит у меня силы всё сказать Половинке?»

— Зовите Гарбузника, ребята, — не ожидая ответа, велел бригадир, — будем сдавать машину.

Он взглянул на станину и удовлетворённо потёр руки.

— Максим Сергеевич… — начал Железняк.

— Молчи, — сказал Сидоренко.

— Ты что ему рот затыкаешь? — с любопытством поглядывая на обоих, сказал Половинка. — Что случилось?

— В станине трещина, а Кирилл её краской замазал, говорит: «Завтра заметим, вырубим и заварим», — одним духом, уже не боясь и не колеблясь, выпалил Железняк.

Сказал — и сразу словно с сердца спала большая тяжесть. Будь что будет, пусть ругают его ребята, пусть выгонят его из бригады, пусть падёт на его голову гнев самого бригадира, он от своих слов не отступится! Раскаиваться уже некогда и… не надо.

Половинка недовольно взглянул на Железняка. Иван почувствовал недоверие и повторил:

— Трещина, с внутренней стороны трещина.

— Где? — спросил Половинка.

— Вот тут.

— Эх ты, вышкварок! — зло сплюнул Сидоренко, резко повернулся и пошёл от машины.

Максим Сергеевич, подставив лесенку, кряхтя полез на машину. Ивану сейчас были видны только его тяжёлые с коваными подкопками сапоги. Послышался металлический стук — это бригадир молоточком, как доктор грудь больного, выстукивая металл около трещины.

Потом над станиною появилось покрасневшее от напряжения лицо Максима Сергеевича. Всегда смуглое, оно сейчас казалось тёмно-бронзовым.

Бригадир осторожно слез, отдышался, убрал лестницу и, ничего не сказав, сел на скамью.

Эти несколько минут были для Железняка нестерпимыми. Неужели бригадир его не поддержит, неужели для него премия дороже чести бригады?

— Сейчас же после гудка пойдёшь к сварщикам, пусть немедленно летят сюда, — наконец сказал Половинка.

Иван почувствовал себя так, будто после долгого пребывания под водою он наконец вынырнул.

— Есть позвать сварщиков! — по-военному ответил он, взглянув на часы, стрелки которых приближались уже к двенадцати, и побежал в дальний угол цеха.

Бригадир посмотрел ему вслед и опять задумался. С этим парнем всё ясно, а вот как поступить с Сидоренко? Неужели простить эту замазанную трещину, словно ничего не произошло? Нет, не имеет права так поступить старый бригадир, ведь он не только за машины, но и за людей отвечает.

Решения Максим Сергеевич принять не успел, прозвучал гудок, и вся бригада собралась около машины. Железняк уже вёл сварщика.

— Вот тебе и на, сдали машину! — прогудел Степан Хоменко, самый старший в бригаде после бригадира.

— Это всё наш Железняк постарался, — бросил едкое словцо Сидоренко.

— А ну, помолчи! — скомандовал Половинка. — Помоги там болты снимать.

Рабочие стали неразговорчивыми, сердитыми. Иван ясно чувствовал всеобщую неприязнь, она невольно прорывалась, хотя все хорошо понимали, что в появлении трещины на станине Железняк уж никак не виноват.

А Кирилл нет-нет да и подбросит словечко в адрес Железняка. И товарищи всё более недружелюбно поглядывали на Ивана. Но сам Сидоренко чувствовал себя неуверенно. Молчание Максима Сергеевича волновало его.

Может, этот Железняк и ему стал поперёк горла со своей трещиной и он одобряет Сидоренко? Нет, это, наверно. не так. В глубине души Кирилл и сам считал свой поступок недостойным и оправдывал себя только концом месяца, только тридцать первым числом.

Но неужели бригадир так ничего и не скажет? Хоть бы выругался, накричал. А то молчит как проклятый!

Немного погодя, когда сварщик уже принялся за работу. Половинка отправился к Гарбузнику в отдел техконтроля и обо всём рассказал. Контролёр возмутился:

— Это, видно, мои ребята прозевали, когда станину принимали. Вот я им всыплю перцу!

— Нет, — не стал перекладывать вину на других Максим Сергеевич, — там трещины не было, она после заварки раковин появилась. Я осмотрел.

— А ко мне зачем пришёл?

— До половины четвёртого ребята всю эту возню закончат, — сказал Половинка. — А у меня просьба — примите машину после работы, во вторую смену.

— Премии хочется?

— И премии, и цеху с планом туго придётся, если не сдадим.

— Это правда. Чёрт с вами, кончайте! Оставлю ребят. Только смотри мне, Половинка, чтоб больше там никаких штучек-мучек не было!

— Хватит с нас и одной, — хмуро ответил бригадир.

— Хорошо, — кончил разговор Гарбузник. — Можешь быть спокоен. Сегодня тридцать первое, конец месяца, всё равно раньше полночи из цеха не уйдёшь… И когда мы с этой штурмовщиной покончим?

— Должно быть, никогда, — сказал Половинка, уходя.

В половине четвёртого ковочная машина стояла уже собранная и готовая к сдаче. Гудок возвестил конец смены, когда бригадир приказал позвать контролёров.

Гарбузник пришёл, наскоро оглядел машину, запустил мотор, несколько минут послушал и исчез.

Ещё никогда не следил так за работой машины Иван. Как хотелось ему, чтобы всё было хорошо, чтобы исчезла эта неприязнь, которая его окружала!

— Наделал делов, а теперь стараешься? — бросил Кирилл, глядя, как Железняк следит за работой гидравлической помпы.

Эти слова слышали несколько рабочих, в том числе и сердитый Хоменко, но сейчас никто на них не откликнулся. Сидоренко это сразу почувствовал, и на сердце у него стало ещё тяжелее.

Гарбузник приходил несколько раз, стоял минуту, другую, прислушивался к каким-то только ему понятным звукам и уходил. Ничего нельзя было прочитать на его лице. Но Половинка знал — машина собрана безупречно, и потому сейчас больше думал не о ней, а о Сидоренко. Что с ним делать?

— Стоп! — наконец скомандовал Гарбузник. — Хорошо.

Ещё несколько минут работы контролёров — и всё. Акт подписан. У Железняка отлегло от сердца.

— Не спешите домой, ребята, поговорить нужно, — сказал негромко бригадир, но услыхали его все.

Сборщики сошлись и сели, кто на скамье, кто на верстаке, кто на станине уже сданной машины. В центре всей группы на скамье сидел бригадир и медленно, словно оценивая каждого, оглядывал своих слесарей.

— Так вот, ребята, — не спеша, думая над каждым словом, заговорил Максим Сергеевич, — получилось у нас одно дело, и через него мы сидим сегодня до ночи в цехе. Вы знаете, о чём я говорю. Кирилл Сидоренко хотел замазать краской трещину в станине, не подумав о том, что может запятнать честь нашей бригады.

— Позвольте сказать! — выкрикнул Кирилл.

— Подожди, будет и твоё время, — продолжал Половинка. — Я знаю, ты хочешь сказать, что это мелочь. Правильно, мелочь. И заварить такую трещину времени надо немного. Мы это сегодня видели. А честь, если она треснет, ничем не заклеишь и не заваришь.

— Позвольте сказать! — Кирилл встал.

— Говори.

— Да разве я хотел что-нибудь для себя сделать? — неестественно высоким голосом даже не закричал, а завопил Сидоренко. — Я же для бригады хотел! План срывался! Все так делают. Мы бы завтра всё аккуратно вырубили и заварили, никакой мороки не было бы. А так и бригаду ославили, и меня ославили, а всё через кого? — Он показал на Железняка. — Вот через кого! Я его на слесаря учил, болел за него, как за своего напарника, а он теперь перед начальством выслуживается. Гнать таких из нашей бригады! Гнать!

На Ивана эти слова подействовали, как удар. Он смутился. втянул голову в плечи, словно и вправду был в чём-то виноват. Он не отваживался поднять глаза. Должно быть, вся бригада с осуждением смотрит на него. Может, его даже выгонят? Ну и пускай выгоняют. Работу он всегда найдёт.

— Замолчи ты, дурак, — глухо сказал Хоменко. — Чего ты голосишь, как баба по покойнику? По-человечески говорить не можешь?

Кирилл осёкся. Хоменко, тот самый Степан Хоменко, который больше всего ругал Железняка днём, теперь уже не хотел поддерживать Сидоренко.

— А что бы ты запел, если бы не успели сдать машину, если бы премия собаке под хвост полетела?

— То же самое, — процедил Хоменко. — Я ни за какие деньги, ни за какую премию совести продавать не согласен. А Железняк молодец! Тебя, а не его гнать нужно. Всё!

— Железняк нас выручил, — медленно, как всегда, сказал Торба. — Большой скандал мог бы получиться для всех.

— Да ведь вырубили и заварили бы завтра! — снова крикнул Сидоренко. — Что я, несознательный какой, что ли? Что я, первый день на заводе?

— Не кричи, а думай, — сказал Маков.

Кирилл остолбенел. Маков, ласковый и послушный Пётр Маков, который ловит каждое его слово, смотрит ему в рот, и тот сейчас берётся его учить! Да что же это делается на белом свете?

— Ты уж молчи! — в отчаянии крикнул Сидоренко, ударив руками о полы ватника.

— Ты ему рта не затыкай, — тихо, но от этого не менее грозно остановил его бригадир. — Говори, Пётр.

— Тут не только ему, тут нам всем хорошенько подумать надо, — горячо заговорил Маков. — Ведь утром все на Железняка волками смотрели, всем казалось, что он зло бригаде причинил. Стыда бы на весь свет было! А что на это уралмашевцы нам сказали бы? Ты об этом подумал?

Сидоренко не мог сообразить, что произошло. Он ещё и сейчас считал себя целиком правым, больше того — пострадавшим за правду. Ему казалось, что во всём виноват только Железняк, что он «обвёл» всех. Вот плата за добро! А ведь Кирилл учил его, помогал ему изо всех сил. Он искоса взглянул на Железняка. Тот сидел хмурый, сосредоточенный.

— Уралмашевцев ты сюда не приплетай, — уже спокойно, переходя на нормальный тон, ответил Сидоренко. — Можно подумать, что они сами этого не делают.

— Я думаю так, — задумчиво сказал Половинка. — Никакого выговора Сидоренко выносить не будем. Ему и разговор — хорошая наука, а ты, Кирилл, на Железняка не косись, а думай. Ты рабочий, да ещё и хороший рабочий, с тебя ребята пример берут. Ясно? Ничего мы тебе больше не скажем. Сам поймёшь, если захочешь подумать, а не захочешь… упрашивать не будем. Думай и делай выводы.

Половинка не стал объяснять, что будет, если Сидоренко не захочет понять всего сказанного.

— Ну, на сегодня хватит, а когда-нибудь мы ещё об этом деле поговорим, — встал со скамьи бригадир. — Пошли домой, ребята!

И улыбнулся так, как мог улыбаться только он, одновременно и ласково и немного насмешливо.

Они вместе вышли из цеха, и прохладная, влажная апрельская ночь высыпала на них холодные искры звёзд. Кирилл вышел со всеми, потом выругался, плюнул, свернул направо и отправился своей дорогой.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

В этот вечер Саня Громенко долго не могла дождаться Кирилла. Всегда с ним так: условились, кажется, точно, но уже идёт девятый час, а он не появляется у Пушкинского парка. Стоять около ворот, где такое множество людей, неудобно, и потому Саня всё время ходит.

Далеко за Красногоркой, за меловым обрывом, уже давно зашло солнце. Блеснул и пропал последний луч, словно тяжёлая растопленная капля чугуна поплыла за горизонт. Стало быстро смеркаться, с востока и севера из широкой степи на соцгород и заводы широким фронтом надвигалась ночь. Вместе с нею в наступление пошёл весенний морозец.

Саня почувствовала, что замерзает, и рассердилась. Она резко повернулась, взглянула на часы — половина десятого, сердито топнула и решительно пошла прочь от Пушкинского парка.

В дверь она постучала громко и настойчиво.

Мать торопливо открыла:

— Ты что барабанишь?

— Полчаса не открываете! — сказала Саня, быстро проходя в комнату.

Мать только плечами пожала и вошла следом за девушкой. Она стала у двери, глядя, как дочка сердито расправляется со всем, что попадается под руку. Это случалось уже не раз, и мать давно научилась понимать Санино настроение.

— Какая-нибудь неудача? — тихо спросила мать, когда бурная деятельность по перекладыванию и рассовыванию вещей немножко утихла.

— У меня? — удивлённо взглянула Саня своими тёмными, почти чёрными глазами. — Какая у меня может быть неудача?

Мать промолчала. Она смотрела, как, злясь на всё — на горячую чашку чая, на сахар, растворяющийся слишком медленно, на ложку, обжигающую пальцы, — Саня пьёт чай, и про себя улыбалась: как они прозрачны, эти девичьи секреты!

В дверь тихо постучали. Мать и дочь удивлённо переглянулись. Уже десять. Кто мог прийти к ним в такое позднее время?

— Я открою, — вскочила Саня.

— Подожди, — отстранила её мать и вышла в коридор.

Стоя посреди комнаты, Саня внимательно слушала, как щёлкнул замок, заскрипела дверь, потом послышался голос Кирилла:

— Саня дома?

Мать что-то ответила, но девушка уже не слушала, она торжествовала: «Ага, пришёл всё-таки! Ну, я же тебе сейчас покажу, как меня два часа держать на морозе!»

Через мгновение Кирилл стоял перед Саней. Он пришёл прямо из цеха, в рабочем ватнике, в руках мял кепку; вид у него был не очень геройский, а настроение, вероятно, во сто крат хуже. Саня поняла это с первого взгляда.

— Я зашёл… — сказал Кирилл и остановился, словно у него перехватило дыхание.

— Может, чаю хотите? — заметив замешательство гостя, предложила мать.

— Спасибо, не хочу, — ответил Кирилл, не глядя ни на мать, ни на дочь. — Пойдём погуляем, Саня, ты нас, наверно, ждала?..

— С чего бы я вас ждала? — гордо пожала плечами девушка. — Пришла в парк, вижу — вас нет, встретились знакомые ребята, я и пошла в кино.

— Так, — сказал Кирилл. — А я думал, мы немножко погуляем.

— Что с тобой? — спросила Саня, когда Кирилл взялся за ручку двери. — Говори!

— Ничего, — ответил тот, — ничего. Извините, пожалуйста, за позднее посещение.

Изысканно вежливым Кирилл становился только тогда, когда чувствовал, что может сорваться и наговорить лишнего.

— Подожди, — неожиданно для себя самой сказала Саня. — Сейчас я оденусь.

Они вышли на улицу и быстро, словно торопясь куда-то, пошли по проспекту. Они дошли до парка Пушкина, где столько времени ходила сегодня Саня, и раздражение против Кирилла снова вспыхнуло в её сердце.

— Стой! — сказала она. — Что мы бежим как на пожар? Ведь нигде не горит.

— Что ты сказала? — Кирилл словно только сейчас заметил присутствие девушки. — Да, правда, куда это мы бежим? Пойдём в парк, сядем.

— Холодно сидеть, — ответила Саня, но повернула в парк.

В голых ещё аллеях стоял удивительный запах свежего морозца и почти незаметный запах смолистых каштановых почек. Тихий ветер пролетал вверху, деревья шумели безлистыми ветками, и весь парк был наполнен тревожным шуршанием.

Сели на скамью, помолчали.

— Нет теперь настоящих людей на свете, — вдруг заявил Сидоренко. — Ни настоящих друзей, ни просто надёжных людей. Все подлецы, только делают вид, что честные.

— А честный? — насмешливо отозвалась Саня.

Сейчас она может хорошо отплатить за два часа ожидания, эго уже ясно.

— Да, честный, потому что я не о себе, обо всей бригаде всегда думаю, а они… сволочи…

Кирилл больше не мог сдерживать бури чувств, бушевавшей в груди. Слово за словом, захлёбываясь от возмущения, он рассказал Сане всё, от первой стычки с Иваном до собрания бригады, до упрёков бригадира.

Саня слушала, и злоба, накопившаяся за два часа хождения перед воротами парка, медленно таяла. Так проходит гроза, исчезает на горизонте нависшая чёрная туча, и огненные молнии понемногу превращаются в милые, ласковые зарницы. Девушке от всего сердца было жаль Кирилла, она понимала его чувства обиды и боли. В эту минуту Саня целиком стала на его сторону.

— Они просто завидуют тебе, — сказала девушка, когда Кирилл закончил свой рассказ, — потому что ты работаешь лучше их и зарабатываешь больше, потому что ты будешь знаменитым на всю страну, а они — никогда!

Этот разговор для Кирилла был сладчайшим в жизни. Он пришёл к девушке, чтобы услыхать слова утешения: «Да, ты прав, а тебе причинили зло подлые люди…» Он услыхал эти слова и теперь был благодарен Сане.

В нём заговорила нежность к девушке, он медленно склонил голову ей на плечо.

Сначала Саня растерялась, даже испугалась этого проявления нежности, а потом удивилась. Кирилл Сидоренко сидит, уткнувшись ей в плечо, и хочет, чтобы его пожалели, — такое зрелище не каждый день увидишь в Калиновке!

Саня почувствовала себя сильнее Кирилла, и лукавый бесёнок, который всегда толкал её на неожиданные поступки, ожил, шевельнулся, выставил свои рожки и насмешливыми блестящими глазами взглянул на всю эту сцену. Девушка гнала его, но бесёнок не склонен был уходить. Наоборот, он забегал то с одной, то с другой стороны, показывая Сане, как всё это смешно выглядит… Больше того — он уже осмелился нашёптывать девушке, что Кирилл совсем не прав и нечего его жалеть, а сказанное на собрании бригады было не так уж несправедливо. И голова, опущенная на её плечо, вдруг показалась тяжёлой…

— Ты что замолчала, Саня? — спросил Кирилл.

— Пойдём домой, в парке холодно.

Кирилл выпрямился и неприязненно взглянул на девушку. Он вверил ей своё сердце, свои тайны, а она думает, как бы не простудиться… Нет, никогда в жизни не смогут понять его девчонки!

— Ну что ж, если не хочешь быть со мной, — высокомерно сказал юноша, — пойдём, — и, словно делая великое одолжение, взял Саню под руку, — провожу до дома.

Девушка едва заметно усмехнулась, услыхав этот милостивый тон, но промолчала.

За весь долгий путь они ни слова не сказали друг другу. Кирилл почувствовал происшедшую в Сане перемену, но объяснить её не мог и злился.

«Вот так, — думал парень, — говорила тут всякие хорошие слова, а попробуй выпустить её на собрании — наверно, за Ивана руку подымет!»

Так, молча, они дошли до дома, где жила Саня. Став на ступеньке крыльца, Саня протянула руку.

— Ну, будь здоров! — сказала она весело. — И перестань переживать, а то на улице скользко ходить будет. А в другой раз трещины не замазывай, потому что с завода в два счёта выгонят. Спокойной ночи!

Нет, не Саня Громенко, а черноглазый бесёнок выговорил эти снисходительные, ласково-насмешливые слова. Кирилл от неожиданности остолбенел.

— Что? — только и смог он выговорить.

Но Саня уже скрылась в глубине подъезда, раздался стук, хлопнула дверь, и всё затихло.

Кирилл провёл рукой по щеке и выругался. «Ну, подожди же, Санька, мы с тобою ещё поговорим!»

Юноша надвинул кепку на лоб и пошёл в общежитие.

С каждым шагом в голову приходили всё более злые и нелепые мысли.

Значит, никому на свете нельзя верить, значит, даже Санька смеялась над ним, да ещё в такую минуту, когда он открыл ей всю душу…

В цех он больше не вернётся. Завтра утром пойдёт к начальнику и возьмёт расчёт. Работа для него найдётся всюду, можно не волноваться. Пусть они поработают без Кирилла Сидоренко! Пусть поработают!

А Саня в этот вечер долго не спала. Всё вспоминался разговор с Кириллом, и она без конца перебирала сказанные слова, словно разноцветные камешки. У каждого из этих камешков свой оттенок и рисунок, интересно в них разобраться. И чем дольше думала девушка, тем яснее становилось, почему пришёл к ней таким несчастным Кирилл. И чем дальше, тем больше приходил на память человек, который так мало места занял в этом разговоре. — Иван Железняк.

На следующее утро Сидоренко пришёл на завод и, не заходя в бригаду, прошёл в кабинет начальника цеха.

— Тая, дай мне лист бумаги, — попросил он у секретарши.

Тая взглянула на него, и на хорошеньком, полненьком личике её отразилась тревога — трагическая гримаса сводила губы Сидоренко.

Не спрашивая, она протянула юноше бумагу; тот что-то быстро написал, спросил:

— Можно зайти к начальнику цеха?

— Можно.

Начальник цеха уже знал о том, что случилось в бригаде сборщиков, и не очень удивился появлению Сидоренко. Наоборот, он был уверен, что парень придёт.

Кирилл резко бросил на стол свою бумагу.

— Вот заявление. Подпишите расчёт. Ноги моей в вашем цехе больше не будет.

— А что случилось?

— В вашем цехе я работать не буду. Издеваться над собой не позволю!

— Никто над вами и не издевался. Товарищи ваши поступили правильно — не будете впредь замазывать трещин.

— Можно ли мне после того, что было, в цех заходить?

— Можно.

— Вам, может, и можно, а Кирилл Сидоренко не позволит, чтобы из него дурака или мошенника делали. Железняк или я — выбирайте!

Это была последняя ставка. Где-то в глубине души Кирилл был убеждён, что начальник не захочет потерять одного из лучших слесарей-сборщиков.

Но начальник взглянул на Сидоренко и не колеблясь взял ручку.

— Прошу, — сказал он, отдавая заявление. — Когда поумнеете и захотите вернуться, возьму и этого случая вспоминать не буду.

— Не дождётесь, чтобы я к вам на поклон пришёл. Были бы руки, работа найдётся.

— Это правда, — сказал начальник. — А всё-таки, если соскучитесь по нашему цеху, приходите. Всё.

И Кирилл вышел, не отважившись хлопнуть дверью, а осторожно прикрыв её за собой. Он зашёл в цех, взглянул на машины, которые так любил, и стало нестерпимо больно расставаться с этим дорогим и привычным миром.

Впрочем, отступать уже поздно. Кирилл взглянул на резолюцию начальника: и не дрогнула ведь рука написать слова об увольнении! Возврата уже нет и быть не может. Надо идти.

И с этого дня Сидоренко исчез с Калиновского завода. Поговорили-поговорили об этом случае в первом механическом, но Кирилл не появлялся, и о нём стали забывать, как обычно и бывает на свете.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Андрейка вернулся из больницы домой бледный, слабый и почему-то чуть виноватый. За ним ездили всем семейством, и, когда мальчик, ещё в больничной пижаме, вышел в приёмный покой, все удивились — так вытянулся он за время болезни. Почему-то особенно худой и длинной стала шея, взглянешь на неё — и страшно становится: как бы не сломалась…

Выйдя на улицу, мальчик засмеялся счастливо и весело, сам не понимая почему. Когда его отвозили в больницу, был неприветливый март, а теперь всё вокруг стало нежно-зелёным. В весенний убор оделись кусты и деревья, посаженные в палисаднике около больницы, и нежные ветки их тянулись к Андрейке, словно поздравляя его с выздоровлением.

Мальчик набрал полную грудь воздуха, но перед глазами пошли тёмные круги; он пошатнулся и упал бы, если бы не поддержали сёстры.

— Держись, за землю держись! — крикнул Иван, и все весело засмеялись.

Машина домчала их домой за пять минут. Андрейка самостоятельно поднялся на третий этаж, снял пальто, вошёл в комнату, прилёг на старый, милый, знакомый диван и только тогда поверил, что болезнь прошла. Там, в больнице, ему казалось, что никогда не кончатся все эти измерения температуры, осмотры горла и бесконечные уколы. Ему нечего стыдиться, он прошёл через все эти испытания мужественно — ни разу не заплакал и не всхлипнул, только изредка сжимал зубы от боли. «Ты настоящий Железняк», — иногда говорил ему доктор.

Да, всё время он был настоящим Железняком, а тут, вернувшись домой, когда всё страшное осталось позади, размяк от нежности и любви и тихо заплакал, положив голову на круглый, сильно потёртый валик дивана.

— Ну, теперь уже плакать поздно! — крикнула Марина.

— Во-первых, поздно, а во-вторых, не из-за чего, — добавил Иван, хорошо понимая чувства брата.

— Сейчас будем обедать, — торжественно возвестила Христя и быстро побежала в кухню.

— Давай, давай! — стараясь скрыть собственное волнение, поддержал Иван.

Через несколько минут обед уже был на столе. Андрейка заглянул каждому в тарелку, словно проверяя, не стала ли семья питаться хуже за время его болезни. Наверно, на яблоки и мандарины, которые ему приносили в больницу, ушла уйма денег.

Заметив эти взгляды, Христина весело рассмеялась, следом за ней захохотали и все остальные. Андрейка покраснел и сказал:

— Не надо было мандаринов в больницу носить. Что я, маленький? Там всё давали.

Иван взглянул на него и весело сказал:

— Ну, хорошо, больше мандаринов не получишь! — И, встав из-за стола, стал собираться. — Вы отдыхайте, а я на часок выйду.

— Куда?

— Надо мне.

— Что ещё за секреты? — воскликнула Христина.

— Да какие тут секреты! Понимаешь, мне хочется узнать, где сейчас живёт Кирилл, как ему живётся-можется.

— А где же ты узнаешь? — спросила Марина.

— Я думаю к Сане зайти.

— А она знает?

— Может, и знает.

— Это его любовь?

Марина так произнесла эти слова, что Иван ясно понял — совсем не безразлично относится сестра к Кириллу.

Он взглянул на Марину и не спеша ответил:

— Любовь? Не думаю. Гуляли мы все когда-то вместе, в одной компании. Так, может, Саня знает…

— Иди и возвращайся скорее. Но я на твоём месте о нём не вспоминала бы.

— А я буду вспоминать, — ответил Иван, надел кепку и вышел на улицу.

Тёплый апрельский вечер дохнул ему в лицо душистым ветром. Степи вокруг Калиновки уже покрылись ковром зелёных трав, бледно-лиловыми цветами мохнатой сон-травы и вырезными листочками фиалок. Скоро зацветут в степях травы, и запахнет тогда чабрецом и мятой, горькой серебристой полынью и приторно-сладковатыми лилово-красными цветами колючего чертополоха. А пройдёт ещё месяц — и солнце выжжет степь, она станет коричневато-красной, и только чертополох с полынью удержатся на просторах отлогих, словно застывшие волны, донецких холмов.

Это будет через месяц-полтора — тогда степной ветер будет приносить пыль, запах каменного угля и дым заводских труб. А сейчас ещё апрель, и хочется дышать полной грудью — так свеж и животворен воздух на улицах, в парке, во всём мире.

Минут через пять Иван уже стоял у квартиры Громенко.

— Ты?! — удивилась Саня.

Она ожидала увидеть кого угодно, только не Железняка.

— Я, — спокойно ответил юноша. — Разве это такое диво?

— Откровенно говоря, диво, — сказала девушка. — Заходи.

Иван вошёл в комнату, освещённую яркой лампой. Саня стояла перед ним в синеньком домашнем халатике и тапочках на босу ногу. Чёрные большие глаза её смотрели на юношу немного насторожённо. У неё было круглое лицо, чуточку курносый носик и антрацитовочерные, пышные, как дагестанская шапка, волосы. Прадед Сани был грек, и своеобразной красотой девушка была обязана смеси греческой и украинской крови. Правда, о красоте Сани можно было судить по-разному, но пройти мимо неё, не оглянувшись, никто не мог.

Впрочем, на Ивана ничья красота не могла произвести впечатления. Женщины и девушки всего мира вообще для него не существовали, всех их вместе навсегда затмила Любовь Максимовна.

— Я к тебе по делу пришёл.

— Интересно. Говори.

— Тебе, случайно, не известно, где Кирилл?

— А почему это должно быть известно мне? Что я ему, жена или родственница?

— Ни то, ни другое, — сказал Железняк. — Я думал» может, он заходил к тебе.

— Нет, не заходил. А тебя что, совесть мучает?

— Не знаю. Совести вроде мучить не за что. Я уж себя сто раз проверял — всё так, всё правда. А сердце словно червячок точит: может, я чего-то недодумал, может, по-другому надо было? Ведь знал я, какой он горячий. Может, я правильного подхода к нему не нашёл? Вот и потеряли такого парня. Я уже с Сашкой Бакаем об этом говорил. Он тоже думает — всё как следует сделали, а у самого на душе скверно.

— Ты что, перед ним извиниться хочешь?

— Нет.

— Зачем же он тебе?

— Я его в цех вернуть хочу.

Железняк говорил медленно, словно проверял самого себя. Таким Саня никогда его не видела. Чувствовалась в Иване крепкая сила, а откуда она взялась, девушка понять не могла. Совсем недавно этот костлявый парень казался таким неинтересным рядом с Кириллом — и вот на тебе, уже думает, как вернуть Сидоренко в цех, уже вмешивается в его судьбу, уже чувствует себя более сильным. Когда же произошла эта перемена?

— Вот ты какой, — произнесла тихо Саня, и трудно было понять, что она хотела этим сказать. — А Кирилла в цех ты едва ли вернёшь.

Они помолчали.

— Так не знаешь, где мне этого проклятого чёрта найти?

— Не знаю. Но если придёт — скажу…

Ещё помолчали.

— Ну хорошо, — проговорил Иван, — скажи ему, если придёт. Всё скажи. Мне его надо видеть. Он для меня не просто знакомый, он мой товарищ. Поняла?

— Всё поняла, — серьёзно ответила Саня. — Ты уже уходишь?

— Ухожу. А ты знаешь… не говори никому, что я был… и вообще не говори…

— Не скажу.

Она произнесла это сдержанно и покорно, понимая, сколько колебаний, переживаний и глубоко спрятанных чувств таится в словах Железняка.

Иван крепко пожал ей руку и вышел. Неспокойно было у него на сердце. Чем ближе подходил он к дому, тем больше овладевала им тревога. Всё чаще появлялось чувство, что Андрейка что-то скрывает, не договаривает. Что происходит с мальчиком? Не проглядел ли чего Иван?

Когда Иван вернулся домой, Андрейка, сидевший один в комнате, радостно бросился к нему — в больнице он соскучился по родным. Они сели рядом на диван, поговорили о школе, о том, как отставшему Андрею догнать своих одноклассников. Это был хороший разговор, в котором всё было так ясно. Потом, помолчав, Иван сказал:

— Послушай, Андрейка, ты уже не маленький, и с тобой можно говорить как с настоящим взрослым мужчиной. Что-то у тебя всё-таки неладно. То к нам милиция приходила, то ты какую-то бабку Галчиху в бреду поминал, то на простые вопросы отвечаешь так, словно бы оправдываешься. Скажи мне по совести, что с тобой? Я обещаю — никто тебя наказывать не будет, даю честное слово.

Мальчик сразу насторожился, снова виновато — а может быть, это только показалось? — забегали его глазёнки, снова горячо зазвучал голос:

— Как тебе не стыдно! Никакой я бабки Галчихи не знаю, и оправдываться мне не в чём… И чего вы все от меня хотите?!

«Не доверяет мне», — подумал Иван, а вслух сказал:

— Дай честное пионерское слово, что не знаешь.

— Честное пионерское! — выпалил, будто прыгнул с большой высоты, Андрей.

— Хорошо, я тебе верю, — сказал Иван.

Он и в самом деле в эту минуту верил младшему брату, однако спокойствия на сердце всё-таки не было. Вскоре вернулись сёстры. Поужинали и легли спать.

Долго не мог заснуть в эту ночь Андрейка. Его охва-тало отчаяние. Как жить теперь, как смотреть в глаза людям, если он, давая честное пионерское слово, так подло обманул брата? Может, разбудить сейчас Ивана и рассказать ему всю правду? Нет, об этом страшно даже подумать.

И, чувствуя, что у него не хватит смелости признаться. не зная, как быть дальше, Андрейка уткнулся в подушку и горько заплакал.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Солнце уходило за дальние Красногорские холмы, и на стенах комнаты горели яркие краски заката. Дома были только Христина и Иван. Стукнули в дверь. Иван пошёл открыть. Послышался тихий голос. Христина прислушалась и поморщилась — бабка Анастасия пришла!

А бабка уже вплыла в комнату, прошуршала шёлковой чёрной юбкой, села на стул посреди комнаты, улыбнулась так ласково, словно они вчера только расстались.

— А я вот в Калиновке была, — сладенько завела старуха. — Дай, думаю, зайду, гляну, как деточки поживают, как растут да добра наживают. Вы ведь у меня одна на земле родная кровь.

Иван сидел, слушал бабкин голос и удивлялся: «Как этой старой притворщице не стыдно показывать свои хитрые глаза?!»

Как только пришла бабка, Христина сжалась, ушла в себя. У неё всегда при бабке возникало предчувствие какого-то несчастья. Скорее бы уж уехала к себе домой, в свою Дружковку…

— Как же вы живёте, деточки, как поживаете, как здоровьичко, почему не все дома?

— Марина в школе, Андрейка в садике играет.

— А учитесь как?

— Все хорошо учатся.

— А Марина уже седьмой кончает?

— Да, осенью в техникум пойдёт.

— Андрюшечка, говорили мне, болел? Как теперь его здоровьичко?

— Болел, это правда. Скоро в пионерский лагерь поедет на лето. Там совсем поправится.

— А как он, мальчик хороший, почтительный, не балуется?

— Мальчик хороший.

— Прислал бы ты его ко мне пожить, а то скучно одной. Отдашь богу душу — некому будет и глаза закрыть! А для вас одним ртом меньше.

— Нет, мы вместе будем жить.

— А может, он захочет? Может, его самого спросить?

— Нет, — резко сказал Иван, — захочет он или не захочет, я этого не разрешу.

— А, конечно, конечно, ты ведь у них опекун законный. Только детей, Ваня, вырастить — не улицу перейти.

Она помолчала, дожидаясь, что скажет Иван, но тот не вымолвил ни слова. Больше всего ему хотелось, чтобы Анастасия поскорей ушла. Но бабка, как видно, совсем не собиралась так быстро оставлять свои позиции.

— А чайком вы меня, деточки, напоите или так, не угостивши, домой отпустите?

Иван сдержанно сказал:

— Христинка, поставь чай.

Христя встрепенулась, молча вышла на кухню.

— Какая она хмурая у тебя да неприветливая! — проводила её глазами бабка. — С чего это она такая? Нет ли горя какого или неприятностей в вашем семействе?

Христя принесла чай, поставила на стол хлеб, масло, банку с джемом, а бабка Анастасия продолжала, оглядывая стол:

— О, не бедно, не бедно живёте! Видно, хорошо зарабатываешь? Сколько в получку приносишь?

— Заработать всегда можно, были бы руки, — уклонился Иван от точного ответа.

— А всё-таки сколько? Да ты, сыночек, не бойся, говори по правде. Мы ведь не чужие.

Иван с удовольствием выставил бы дорогую родственницу за дверь, но заставил себя сдержаться.

— Слесарь четвёртого разряда зарабатывает четыреста пятьдесят рублей в месяц.

Бабка задумалась, погрела, охватив стакан горячего чаю, похожие на птичьи лапки руки и сказала:

— Из всей родни у нас на грешной земле только ваша семья да я остались. Живём далеко друг от друга, не по-родственному. Перееду я, деточки, к вам. Кроватку мне в кухоньке поставьте, и буду я доживать свой век с родными, борщок вам варить, а вы — за моей старостью приглядывать. А как помру, может, и наследство вам какое оставлю, кто знает, кто ведает!..

Иван представил себе в их солнечной квартире бабку Анастасию, её скучные нотации, ссылки на Священное писание, даже почувствовал запах ладана, которым пропахнут комнаты, и твёрдо сказал:

— Пейте чай, бабушка Анастасия. Мы мамино пальто хорошо помним.

— А это грех, грех старое вспоминать. Так когда же мне, сыночек, можно переезжать? На неделе или в воскресенье?

Иван на мгновение задумался: дразнит его бабка или в самом деле задумала переезжать? А с другой стороны, почему бы ей и вправду не захотеть сюда переселиться? Села бы на шею, да ещё и кнутиком погоняла. И, понимая, как много решает эта минута, Иван сказал:

— Вот что, бабушка Анастасия: если вы попробуете явиться сюда с вещами, вас никто в дом не пустит. Нам и без вас хорошо.

— Правильно, — сказала Христина. Она очень боялась, как бы брат не размяк, не поделикатничал, не уступил нахальной старухе.

Но, видно, опасения её были напрасны, Иван говорил уверенно. Теперь он отобьёт любую атаку, это ясно.

Бабка тоже хорошо это поняла.

— Сильный ты, сыночек, вырос, сильный, — криво усмехаясь, сказала она. — Только напрасно ты старую бабку обидел. Я и не собиралась к вам, только испытать хотела, чтобы узнать, как ты своей родне сердце раскрываешь, как своих ближних любишь. Бог с тобой, сыночек!

— Бросьте вы про бога! Надоело! — сказал Железняк.

Анастасия осторожно поставила на блюдечко допитый стакан, внимательно оглядела и положила в рот намазанный маслом и джемом кусочек хлеба и встала.

— Ну, будьте здоровы, любоньки мои, будьте здоровы. Я наведаюсь ещё к вам как-нибудь, наведаюсь.

Она помахала рукой, сложив пальцы щепотью, как будто борщ солила.

Иван не сразу сообразил, что Анастасия перекрестила всех на прощанье. Опять зашуршала чёрная юбка, и гостья медленно, словно ожидая, что её попросят остаться, направилась к выходу. Но никто не попросил, Христя, громко стукнув дверью, заперла её на ключ.

Иван засмеялся.

— Не бойся, не вернётся.

— Я не боюсь. А так всё-таки вернее. Не знаю, как могут быть люди такими нахальными? Жить с нею вместе… Да я куда глаза глядят убежала бы…

Христя произнесла эти слова, гневно сжимая кулаки, возмущаясь всем своим маленьким сердцем. Ей уже скоро будет четырнадцать, она выросла, стала высокая и тоненькая, как тростинка. Руки у неё большие и красные, привычные к мытью пола, ко всякой работе. И когда Христя стискивала кулак, то это был настоящий кулак, крепкий, как чугунная гирька. Наступало время, когда из девочки вырастает девушка. Лицо её становилось тоньше, выразительнее. Очень высокий лоб и большие — наверно, ещё больше, чем у Сани Громенко, — живые, блестящие глаза надолго запоминались.

— У тебя глаза, как у кошки, — сказал Иван. — Не свети ими так сильно, а то пожар наделаешь.

Христя не улыбнулась, только опустила ресницы. Пауза длилась недолго.

— Скажи, зачем она приходила? — вдруг заинтересовалась девушка.

— Во всяком случае, не для того, чтобы к нам переселяться, — ответил брат. — Это она на зуб нас хотела попробовать, узнать — решимся отказать или нет. Подразнить хотела.

— Только за этим и приходила?

— Конечно, не только за этим… ты понимаешь, Христинка, — закручивая пальцами несколько волосинок на густой брови, ответил Иван, — и я вот не могу догадаться, зачем она приходила. Вертелась она, как овца перед обухом, ходила вокруг нас и кругами и спиралями, а до самого главного так и не дошла. Это была разведка. Но что ей тут разведывать?

Распахнулась дверь, и в комнату вбежал Андрейка. Он уже совсем забыл о своей болезни, и, если бы можно было забыть о разговоре с Иваном, жизнь была бы прекрасной.

— Выиграли два — один, только что по радио передавали. Теперь наш «Шахтёр» на восьмом месте, — торжественно объявил он. — Кто это у нас был?

— Бабка Анастасия, — ответила Христина. — Хотела тебя к себе в Дружковку на постоянное жительство взять.

— Что? — Андрей вдруг побледнел и стал хватать воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. — Меня?!

— Да, тебя, — улыбнулся Иван. — Но не бойся, мы не отдадим.

И тут же неожиданно мелькнуло подозрение, волновавшее его.

— Слушай, Андрейка, — сказал он, — а бабка Галчиха — это не она, не Анастасия?

На младшего Железняка эти слова подействовали как удар. Он съёжился, притих и вдруг разрыдался.

— Что ты? Что ты? — испугался Иван.

— Если ты мне ещё раз скажешь про бабку Галчиху, я убегу из дома! Убегу! — рыдая, проговорил мальчик.

— Ладно, ладно, перестань, — успокаивал его не на шутку взволнованный Иван.

— Успокойся, — обняла брата Христя, — и хватит говорить про эту святошу.

А «святоша» в это время ехала в автобусе в Дружковку. Двадцать километров промелькнули быстро, вот уже и улочка, где стоит домик Анастасии Петровны. Шофёр любезно остановил машину — старость надо уважать. Бабка быстро сошла, крикнула шофёру: «Благослови тебя господь», — и зашагала домой.

На улице уже совсем стемнело, окна в домике Анастасии Петровны ярко светились, словно висели врезанные в густую, непроницаемую темноту донбасской ночи.

— Опять ставни не закрыл, — сердито сказала старуха, подошла к окнам, навела порядок и только тогда вошла в сени.

— Ну? — послышалось навстречу, когда Анастасия открыла дверь.

Кирилл Сидоренко лежал, растянувшись во весь рост, на бабкиной постели. В комнате вместо благостного запаха ладана и сушёных трав стоял запах крепкого табаку.

— Ты меня ещё не запряг, так и не понукай! — огрызнулась бабка Анастасия. — Опять в комнате курил? Во двор ему лень выйти. И ставни не закрыл. Лежебока!

— Хватит! — сказал Кирилл. — Рассказывайте, что там?

— А чего рассказывать, голубчик? Нечего рассказывать, все на своих местах в Калиновке, завод дымит, магазины торгуют, Железняк смеётся, а ты, как дурак, на кровати вверх животом валяешься и ждёшь, пока тебя позовут. Не надейся. Не остановился без тебя завод. Крутится.

— У Железняков были? Марину видели?

— Была у родственничков моих дражайших, — снова сбиваясь на елейный тон, заговорила бабка. — Была и чаёк попивала. Марины не видела, в школе она. Зато другая сестричка у них — ну чисто тебе кошка! Глаза светятся, только когти прицепи — и кошка кошкой, прости, господи, меня, грешную!

— Значит, никаких новостей на заводе нет и меня никто не вспоминает? — не слушая бабкиных присказок, опять спросил Кирилл.

Ему казалось невозможным, чтобы Калиновка так быстро его забыла. То хвалили, восхищались, на доску Почёта заносили, а потом — раз, и выбросили, словно мусор. Вот и лежи теперь в этой осточертевшей комнате, думай, как дальше жить.

На первый взгляд было трудно понять, каким путём очутился в этом доме Сидоренко. Попрощавшись с начальником цеха, получив расчёт и прочитав в справке, что он увольняется с КМЗ по собственному желанию, Кирилл на другой же день договорился стать через месяц на работу в Дружковскую авторемонтную мастерскую. Месяц он хотел отдохнуть, погулять, пока ещё водились в кармане заработанные на заводе денежки.

А жить где? Кирилл подумал об этом и засмеялся: у старых знакомых.

В тот же вечер, уже не пачкая лица углём, он появился в доме Анастасии Петровны и неожиданно договорился, что будет жить у неё месяц, а может, и полгода, и основательно устроился на бабкиной постели.

Анастасия Петровна сначала перепугалась, а потом заломила за постой сумасшедшую цену. Кирилл согласился, не моргнув глазом заплатил за месяц вперёд, и старуха успокоилась.

А для Сидоренко начались дни безделья. Каждый из них казался длиннее недели. Однообразные и бесцветные, они тянулись бесконечно, и чем их заполнить, Кирилл не знал.

Он несколько раз ходил на автобазу, смотрел, как там работают, и станки ремонтных мастерских казались ему жалкими, когда он вспоминал первый механический цех.

Временами ему становилось нестерпимо тоскливо, и он напивался, собирая вокруг себя компанию незнакомых подлипал. Утром после таких подвигов болела голова, и было до тошноты противно вспоминать пьяные, опухшие лица новых «друзей».

В такие дни злоба на Ивана разгоралась в сердце Кирилла с особенною силой. Ведь это он, Иван Железняк, был причиной всех несчастий Сидоренко… Нет, не стоит делать людям добро, коли за него платят злом.

Но о Марине он думал без вражды, почти с нежностью. Хорошая девушка и, уж наверно, не похожа на своего братца.

День проходил за днём, и, не в силах больше терпеть, Сидоренко послал на разведку в Калиновку бабку Анастасию. Хитрая старуха, хорошо всё понимая, ринулась исполнять поручение.

В душе Кирилла ещё тлела надежда на достойное возвращение в цех. Вот приходит срочный заказ на очень сложную, ещё невиданную в Калиновке машину, все бьются-бьются над нею и никак не могут заставить её работать, всё что-то не так, тут заело, там перекосило. А срок на носу. Уже звонят из Москвы, справляются о машине, директор волнуется, сам не выходит из цеха, а сделать ничего не могут.

И вот тогда вспоминают о нём, о Сидоренко, приходят к нему, просят собрать машину. Он идёт в цех и первым делом выгоняет из бригады Железняка… Нет, нет, он выгонит его не сразу, он сначала покажет, как должны работать настоящие слесари, а выгонит потом, когда акт на машину уже подпишут.

Итак, он берётся за работу, и все вокруг удивлены: как это не сумели собрать машину, а Сидоренко сразу всё сообразил…

Так мечтал парень, лёжа на постели, прикуривая папиросу от папиросы. Но появилась Анастасия Петровна и развеяла честолюбивые мечты Кирилла. О них даже стыдно было вспоминать.

Нарисовал, дурак, себе картину, хоть в кино снимай. Не только не зовут в первый механический, а никто и не вспоминает о нём в Калиновке.

Он не знал, что ему делать, но ненависть к Железняку отстаивалась, становилась всё тяжелее, ощутимее, твёрдою корою обрастала вокруг сердца и беспрерывно о себе напоминала.

Сидоренко закурил новую папиросу. Она показалась горькой, как полынь. Бросил её в печь, посмотрел, как старуха, чавкая, ест жирный, наваристый борщ, и повернулся лицом к стене, чувствуя себя самым несчастным человеком на свете.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

В Святогорском лесу стояла душная июльская жара. Прозрачные капли смолы медленно, словно ленясь, выплывали из-под серо-красной коры старых, высоченных сосен. Изогнутые, сведённые корчами корни впились в белый, перемешанный с прошлогодней хвоей песок. Томящий, густой запах смолы и тёплой хвои заполнял всё, даже дышать трудно — такой он настоянный и крепкий.

В белых домиках пионерского лагеря было тихо, как бывает во время послеобеденного отдыха. На волейбольных и баскетбольных площадках пусто. Только на крылечке штаба пионерского лагеря сидел дежурный вожатый. Зоркие, внимательные глаза его боролись с дремотой — жара и тишина навевали сладкий сон.

Как раз в это время Иван с Мариною вышли из лагеря. Иван приезжал сюда каждое воскресенье полюбоваться на загорелые, почти чёрные лица Христины и Андрейки, на золотистый загар Марины. Он и сам успел загореть во время этих поездок и в глубине души чуть завидовал сёстрам и брату — так хорошо было в Святогорском бору в эти горячие солнечные дни.

Прежде, когда была ещё жива мать, он тоже жил в таком лагере, и воспоминание об этих шести неделях осталось на всю жизнь. Тогда он был ещё совсем маленьким, но не пропустил ни одного похода, а песни, которые они пели у больших костров, ещё и сейчас звучат в ушах.

Марина с Иваном быстро шли к Донцу. По ту сторону реки высились хорошо знакомые меловые обрывы.

— Тут будем купаться?

— Можно и тут. Место хорошее, только под берегом глубоко, — тоном человека, отлично изучившего реку, ответила Марина.

Она сбросила с себя белое в мелких синих цветочках платье и в одном купальнике как подкошенная упала на белый песок, всем телом ощущая его приятное тепло. Иван гоже разделся и лёг рядом с сестрой. Тут, у реки, жара была не такою томящей, от берега тянуло свежим, сладким запахом ивняка.

— Давай купаться, — сказал Иван, предвкушая ощущение прохладной воды.

— Ещё не хочется, — лениво ответила Марина.

— Здравствуйте! — вдруг послышался из-за кустов приветливый голос. — Вот кого не думал увидеть! Боже мой, какой вы стали красавицей, Марина!

Матвей Шаронов вышел из-за кустов и стал недалеко от девушки, разглядывая её, как манекен на витрине. Он был в длинных, почти до колен, чёрных трусах, на голове белый платочек. Уголки платка, завязанные узелками, торчали, как рожки, и придавали лицу директора ателье залихватский вид. Он был навеселе. Объёмистый животик и необычный костюм делали Шаронова таким смешным, что Марина не выдержала и расхохоталась. Даже Иван, встретивший появление Шаронова враждебно, невольно улыбнулся.

— А мы тут неподалёку сидим и по маленькой выпиваем, — сообщил Шаронов.

Он всё ещё смотрел на Марину, и девушке было неловко и неприятно от его взгляда.

— Боже, боже! — приговаривал Шаронов. — Даже лучшие манекены в московских ателье не могут передать красоты женского тела, а что уж говорить обо всяких скульптурах… Вас, Марина, нужно снимать в кино, надо высекать из мрамора, надо показывать на конкурсах красоты, чтобы весь мир знал, какие есть девушки у нас в Советском Союзе.

— Пошли в воду, Иван, — не выдержала Марина, быстро вскочила, побежала к берегу, и прохладная вода Донца шумно расступилась перед ней.

Девушка нырнула и выплыла на середине реки.

— Браво! — захлопал в ладоши Шаронов. — Браво! Я тоже так могу. Я могу вынырнуть даже на той стороне!

Иван подошёл к берегу и стал на песке. Лёгонькие волны набегали на берег и мягко, ласково касались пальцев ног. Высокий и тонкий, Иван казался отлитым из металла.

— Плыви сюда! — крикнула Марина. — Тут, на быстрине, наверно, ключи бьют.

Шаронов решил, что этот призыв может относиться только к нему.

— Иду-у! — во всё горло крикнул он, пробежал мимо Ивана и с разгону плюхнулся в воду, подняв фонтан брызг и пены.

Улыбаясь, Иван смотрел, как разошлись и исчезли круги на воде, как лопались пузыри…

Прошло, должно быть, с минуту, а может, это только показалось? Голова Шаронова не появлялась на поверхности реки. Иван стал беспокоиться.

— Марина! — крикнул он. — Знаешь, этот директор, кажется, утонул.

— Такой не утоне-ет! — послышалось с середины реки.

— Честное слово, утонул! Плыви сюда! — уже по-настоящему испугался Иван.

В это мгновение метрах в пяти от берега появилось перекошенное лицо Шаронова, высунулась рука с растопыренными пальцами, послышался не то голос, не то хрип, и снова всё исчезло.

— Тонет! Марина, сюда! — звал Иван.

Он бросился в воду, но в зеленоватой, илистой глубине невозможно было разобрать, где барахтается директор ателье. Иван вынырнул, набрал полную грудь воздуха и снова пошёл вниз. Вот мелькнуло белое пятно. Иван повернул в ту сторону, схватил жирное мягкое тело, вытолкнул его на поверхность и вынырнул сам. Они были недалеко от берега, но Шаронов конвульсивно, боясь потерять опору, вцепился в Ивана, как клещ. Плыть было невозможно, они оба пошли на дно, но гут же выплыли снова.

— Держись, Иван! — услыхал он голос Марины. — Я сейчас!

Иван понял, что если он снова нырнёт, тяжёлое тело Шаронова затянет его в зелёную муть донецкой воды. Надо было высвободить во что бы то ни стало руки. Прямо перед собой Иван видел искажённое лицо, обезумевшие глаза, круглый подбородок…

И, не раздумывая, он коротко и крепко ударил в этот подбородок.

Голова Шаронова запрокинулась, как будто сломалась шея. Глаза закрылись. Тело обмякло, и руки выпустили Железняка.

Иван подхватил потерявшего сознание директора, лёг на спину и через мгновение очутился у берега. Осторожно вытащил он Шаронова на берег и положил на песок.

Из воды выскочила Марина.

— Жив? Как я испугалась! Ему надо искусственное дыхание сделать.

Но искусственное дыхание оказалось ненужным. Шаронов чмокнул, раскрыл глаза, сел на песке, сердито взглянул на Марину, затем на Ивана и с трудом поднялся на дрожащих ногах.

— Какое вы имели право бить меня?! — крикнул он высоким фальцетом. — Хулиган! Вы нанесли мне оскорбление действием! За что вы на меня набросились?

Столь неожиданный поворот дела ошеломил Ивана. Вытащил человека из воды, спас от смерти — и на тебе! Это было даже смешно. Иван расхохотался, Марина тоже.

Этого уж Шаронов вынести не мог. Слабые ноги изменили, подогнулись, и директор медленно осел на песок. Не желая признавать своё поражение, он сказал:

— А всё-таки, если бы вы мне не помешали, я переплыл бы реку!

— Попробуйте это сделать ещё раз, я больше не буду мешать, — вежливо предложил Иван.

Шаронов взглянул на ту сторону. Он окончательно протрезвел, но соображал всё ещё медленно.

— Боже мой! — вдруг схватился он за голову. — Боже мой! — Он только сейчас всё понял. — Да, конечно, сам бог мне вас послал! Вы не думайте, что я настолько пьян и что я подлец. Вы хорошие люди, а я…

Иван поморщился:

— Бери платьишко, Марина, пойдём купаться в другое место.

— Куда вы? — спросил Шаронов. — Давайте лучше выпьем с нами…

— Благодарю, — ответил Железняк. — Не подходите только близко к воде, а то бульк — и каюк на веки вечные!

И быстро пошёл за Мариной.

— Что-то мне его даже жалко стало, — сказала Марина. — И жалкий, и подлый, и смешной — все вместе.

— Скажи спасибо, если в милицию на меня не заявит. — улыбнулся Иван. — От такого всего ожидать можно.

Больше о директоре ателье между ними не было сказано ни слова. Они пошли вниз по течению, нашли уютное местечко, искупались, поплавали, потом вернулись в лагерь, но никому не рассказали про случай на реке.

Вечером Иван поехал домой. В вагоне, где люди стояли плотно набившись, было весело. Рыбаки хвалились трофеями, показывали из мешков здоровенные щучьи головы с мёртвыми, запавшими глазами. Какой-то паренёк с обожжённым солнцем лицом тихо наигрывал на баяне. Девичий голос подпевал. Вагон постукивал на стыках рельсов. Иван сидел в уголке около окна и думал о Любови Максимовне.

Стемнело. Солнце уже закатилось за дальний лес. Под колёсами один за другим прогромыхали два моста, скоро Калиновка, пора выбираться из вагона. Чудесный сегодня был день!

Музыка вагонных колёс замедлилась, две высоченные домны проплыли совсем близко за окнами вагона. Надо выходить — Калиновка. Иван спрыгнул на перрон, стараясь как можно быстрее выбраться из толпы, пошёл к выходу и вдруг остановился. У вокзальных дверей стоял Максим Сергеевич Половинка с чемоданом в руке, а рядом с ним Любовь Максимовна.

«Максим Сергеевич уезжает лечиться в Кисловодск, — вспомнил Иван. — Вот удачно встретились на прощанье!»

Иван подошёл, поздоровался.

— Еду на ремонт, мотор что-то сдаёт, — протягивая Железняку руку, сказал Половинка. — Говорят, высокое давление и шум какой-то. Пусть переберут всё наново, чтобы всё звенело.

Он шутил, поглядывая на грустное лицо дочери, а думал о шестидесяти прожитых годах, о том, что у каждого, даже самого совершенного мотора есть отведённая норма часов, которым рано или поздно наступает конец.

Эти мысли начали приходить совсем недавно, когда стало сдавать сердце.

— Я тебя знаю, — сказала Любовь Максимовна, — ты там докторов слушаться не будешь. Скажешь: «Я сам себе доктор». А ты хоть раз послушайся. Его уже несколько раз на курорт посылали, так разве он лечится? — Матюшина обращалась уже к Ивану: — Разве ж он лечится?

Ходит рыбу ловить или, ещё хуже, найдёт себе работу, а тогда уж всё…

И Любовь Максимовна безнадёжно махнула рукой.

— Не знаешь ты академика Павлова, — серьёзно, как маленькому ребёнку, разъяснял Половинка. — Он говорил, что перемена работы — это лучший отдых…

— Не знаю я твоего академика и знать не хочу, — резко ответила дочь. — А в санаторий письмо напишу, чтоб следили за тобой.

— Я тебе! — погрозил пальцем Половинка.

— Напишу!

— Больше всего на свете бойся, Иван, женщин, — сказал Половинка. — Как возьмут тебя в шоры, не выкрутишься.

Поезда долго ждать не пришлось. Сначала на перрон долетело тихое гудение рельсов, потом резнул уши совсем близко оглушительный свисток, и вот уже вылетел на станцию красавец паровоз, за которым мчались, как будто стараясь не отстать от него, зелёные запылённые вагоны скорого поезда.

Половинка торопливо поцеловал дочь в обе щеки, обнял её, прижал к груди, пожал руку Ивану, сказал:

— Смотрите мне, чтобы полный порядок на нашем этаже был! Ты, Иван, помогай. Будьте здоровы, дети! — И быстро пошёл к вагону, свободно неся объёмистый чемодан.

Поднялся на приступки вагона, выглянул в раскрытое окно, помахал рукой, глядя на Любовь Максимовну, и во взгляде старика Иван увидел глубокую и нежную любовь.

Свистнул паровоз, прошли мимо станции зелёные вагоны, а Матюшина всё ещё стояла, глядя вслед трём красным огонькам, которые медленно уходили в темноту ночи, и всё махала платочком, как будто отец мог её видеть. На глазах Любови Максимовны дрожали слёзы, и, чтоб не видеть их, Иван тоже неотрывно смотрел вслед поезду.

Исчезли красные огоньки, затихло гудение рельсов. Матюшина опустила руку с платочком и сказала, словно поверяя большую тайну:

— Уехал. Пойдём домой.

Они шли вдоль длинной улицы к соцгороду. Высохшая, изжаждавшаяся земля была пыльной. Далеко на горизонте вспыхивали молнии, но грома слышно не было.

Вечер не принёс прохлады. Вместе с темнотою на землю легла тяжёлая, безветренная духота, и всё замерло в ожидании грозы. Спрятались ночные птицы, исчезли ночные бабочки у фонарей, даже степные кузнечики и те притихли. А гроза всё не шла и не шла, точно выбирая, где посильнее ударить, и звёзды мёртво, словно сквозь дымовую завесу, сияли вверху.

— Идём быстрее, — отрывисто сказала Любовь Максимовна, вытирая рукой вспотевший лоб.

Иван ничего не ответил, ему тоже нечем было дышать в этот предгрозовой час. Но он не думал о грозе. Любовь Максимовна шла рядом с ним, а это было уже счастье.

Они почти бежали по улице, ярко освещённой круглыми шарами фонарей, а вокруг царили полная неподвижность, духота и тишина.

Когда они оказались около своего подъезда, гроза ещё не началась. Только на западе ярче сверкали молнии.

— Успели! — удовлетворённо сказала Любовь Максимовна. — Господи, какая гроза сейчас ударит, даже страшно.

Они медленно, уже не спеша, стали подниматься по лестнице. Добрались до своей площадки.

— Доброй ночи!

Иван вошёл в знакомый коридор и остановился. Находясь под впечатлением сцены прощания на вокзале, он думал о Любови Максимовне, и мысли его были полны нежности.

Потом опомнился, вошёл в ванну, сорвал с себя одежду, встал под душ. Вода в кране была тёплая, и длинные, сильные струи не освежали тело. Одевшись, в комнате он порылся в шкафу, разыскал еду и сел к столу. Есть не хотелось, он выпил утреннего невкусного чаю с хлебом и джемом и остался сидеть около стола, разомлев от жары.

На балконе стукнула дверь, юноша не шевельнулся, словно не слыхал. А гроза всё не начиналась. Её словно что-то не пускало в истомлённую Калиновку. В комнате было жарко, как в духовке. Иван пересилил себя, встал, вышел на балкон… Подошёл к перилам, поглядел вниз, потом направо.

Любовь Максимовна стояла на балконе с большим гребнем в руке.

— Смотри, — сказала она, проводя гребнем по распущенным волосам. Из-под зубцов гребня полетели ясно видимые синеватые искры. Всё вокруг было до изнеможения насыщено электричеством. — Точнёхонько ведьма! — улыбнулась Матюшина. — В такую ночь только на Лысую гору летать.

— Нет, вы не такая, — сказал Иван.

— А какая же?

— Вы совсем не такая, — сказал он, запинаясь. — Когда вы проходите по улице, все на вас только и смотрят, потому что никого нет красивее не только в Калиновке, но и во всём Донбассе. Жаль, не стал я мореплавателем, я б неведомый остров открыл и назвал бы вашим именем.

— Остров любви? — спросила Матюшина. — Ну, эти острова уже давно известны. Не так уж и хорошо на них.

Иван не обратил внимания на её слова.

— Нет, это чудесные острова, и птицы там должны жить райские, и деревья круглый год в цвету, и люди должны быть всегда весёлыми…

Иван чувствовал, что говорит вещи совсем ненужные и непривычные для себя. Со стороны это должно выглядеть очень смешно — этакий здоровенный слесарь, из первого механического, вдруг заговорил про острова любви. Но сдержать себя уже не мог — волна чувств несла его всё сильнее, она поднимала его всё выше, становилось страшно — не упасть бы, не сорваться бы с её высокого пенного гребня.

Любовь Максимовна тихо и удивлённо засмеялась, потом подошла ближе, протянула руку через перила, взъерошила пышные волосы Ивана. А он прижался щекой к мягкой ладони.

— Пусти, — сказала Матюшина, не отнимая руки. — И когда уж эта гроза начнётся!

Иван не слыхал её голоса. Любовь Максимовна отняла руку, коротко вздохнула.

— Иди спать, Ваня, хоть едва ли уснёшь в такую ночь. Иди спать, — повторила она.

— А вы?

— Что я? — улыбнулась женщина. — Я ещё кроссворд порешаю и тоже лягу. Какие у нас знаменитые лётчики были, не помнишь?

— Чкалов, Покрышкин, Громов, Кожедуб, — одним духом выпалил Железняк.

— Ну вот, кто-нибудь мне и пригодится. Спокойной ночи. Только дверь на балкон закрой.

Она повернулась и исчезла в тёмном четырёхугольнике, прикрыв за собою дверь. Железняк видел, как за дверью загорелся свет ночника, — это, должно быть, Любовь Максимовна уже лежит в постели и маленьким карандашиком водит по журналу, подыскивая фамилии знаменитых лётчиков или столицы европейских государств… Сколько времени так прошло? Пять минут? Час? Свег за балконной дверью погас — теперь она заснула.

Иван пошёл к себе, навзничь лёг на постель. Вспомнил, как говорил про острова, где будут стоять круглый год в цвету деревья, и ему стало неловко.

Вдруг где-то совсем близко раздался лёгкий стук. Трудно было понять, где стучат, кто стучит. Может, это сердце колотится в груди, а Ивану кажется, что это кто-то стучит в стену три раза подряд, а потом отдельно ещё один раз. Он прислушался, замер — вот он снова повторился, этот стук: трижды и ещё один раз.

Ивану казалось, что он сходит с ума. Он сорвался с кровати и стал метаться по комнате, не зная, что делать. Вот снова повторился этот стук, трижды и ещё раз. Кровать Любови Максимовны стоит около самой стены, это только она может стучать.

И, уже совсем обессиленный, он постучал: трижды и ещё один раз.

Потом наступила полная тишина. Неужели стук больше не повторится?

Он повторился. Но теперь постучали в дверь: трижды и ещё один раз. Может, он ошибся? Может, это только послышалось?

Иван открыл дверь. Любовь Максимовна в цветастом халатике стояла на пороге.

— Боюсь грозы, — нервно усмехаясь, сказала она. — И тебе ещё рано спать. Давай посидим немного вместе, поможешь мне кроссворд решить. У меня всё перепуталось. — И, видя, что у Ивана захватило дыхание, добавила: — Ты не бойся, я скоро уйду.

От уличных фонарей через окно в комнату лилось неясное сияние. Железняк хотел зажечь лампу. Матюшина остановила его:

— Не надо.

Она села на диван и не то приказала, не то попросила:

— Садись вот тут.

Осторожно, словно боясь упасть, Иван подошёл к дивану и сел, Матюшина положила ему руку на голову, растрепала волосы и засмеялась.

Ударил гром. Набравшись силы за весь вечер, он гремел, как батарея самых тяжёлых пушек, и ослепительно белые молнии перечёркивали небо. Они вспыхивали, словно яркие отсветы, в глубине тёмных, зловещих туч, пробивали их острыми, как копья, зигзагами, обвивали длинными, закрученными, яркими лентами.

Налетел ветер. Где-то застучало сорванное железо. Дверь на балкон раскрылась настежь. Матюшина вскочила с дивана, подбежала к двери. Железняк поспешил за нею.

Величавая картина ночной грозы открылась перед ними. Уже не белые, а зеленовато-синие молнии били в землю, словно небо осатанело, словно оно решило вконец испепелить землю. Гром бахнул над самой крышей, как будто пополам разорвалось огромное полотнище, и сразу хлынул сильный ливень.

Матюшина закрыла дверь на балкон и всем телом прижалась к Ивану, — она дрожала, как в лихорадке.

— Боюсь.

Иван обнял её, и она показалась ему удивительно маленькой, беззащитной и близкой. Вот так бы и стоять всю жизнь, защищая любимую от молний, от грома, от бури.

Любовь Максимовна притихла в его крепких объятиях. Она подняла лицо, и в свете молний оно показалось юноше не испуганным, а печальным. Потом неспешным и каким-то очень привычным движением она обняла Ивана обеими руками за шею и крепко поцеловала в губы.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Утром Иван проснулся от обычного басистого гудка. За окном сияло яркое июльское солнце. Любови Максимовны в комнате уже не было.

Чувствуя себя как никогда свежим и сильным, он соскочил на пол, одним рывком распахнул дверь на балкон, выглянул. Дверь соседнего балкона была плотно закрыта.

«Ещё спит», — с нежностью подумал Железняк.

Он поглядел на парк, омытый грозой, на ясное, голубое небо, на солнце, ещё не горячее, ласковое, и ему захотелось крикнуть от счастья, чтоб вся Калиновка узнала о существовании Ивана Железняка. Вот стоит он на балконе, и жизнь его полна, и Любовь Максимовна любит его, и впереди столько счастья!

Он быстро умылся и оделся. Чтобы успеть позавтракать, нужно было прийти минут за пятнадцать до работы. Иван знал, что не опоздает, у него всё было рассчитано до минуты. Выходя в коридор, он на мгновение остановился, припоминая, не забыл ли чего, но ничего вспомнить не мог. Проверил, заперт ли замок, потом взглянул на противоположную дверь, подошёл и осторожно погладил обыкновенную железную ручку — ведь её совсем недавно касалась рука Любови Максимовны… Иван быстро спустился на улицу, выбивая по лестнице весёлую чечётку, радостная энергия бушевала в его теле.

Капли прошедшего дождя притаились в венчиках цветов под лапчатыми листьями каштанов. Они падали, а Иван, стараясь подставить каплям лицо, смеялся, не зная отчего.

До своего цеха он добрался необыкновенно быстро, словно сама земля несла его в это утро. Теперь позавтракать — и к работе. Тут Иван вспомнил про отъезд Максима Сергеевича и забеспокоился. Хоменко хороший слесарь, но каким он окажется бригадиром, неизвестно.

За пять минут до гудка юноша уже был около станины небольшого пресса, который им поручили смонтировать. Маков стоял тут же, докуривая папиросу и готовясь приступить к работе. Появление Железняка он встретил вопросительным взглядом.

— Что это у тебя глаза как фары? Ты, Случайно, не выпил вчера?

— Нет, не выпил, — весело ответил Железняк.

Его весёлость была непонятной. Пётр Маков поморщился, бросил окурок и сплюнул.

— Дело ясное, влюбился, — спокойно, словно речь шла о чём-то самом обыкновенном, определил Михаил Торба.

Железняк покраснел. Нет, он никому не позволит касаться своей любви! Пусть о чём угодно говорят, а его не трогают… Он уже собрался ответить Михаилу что-то резкое и обидное, чтобы раз и навсегда отбить охоту к таким разговорам, но около станины появился озабоченный Хоменко, и разговор прервался.

— Начинайте, ребята, — сказал заместитель бригадира.

Рабочие разошлись по местам. Пресс был небольшой. Такую машину они монтировали уже не впервые, а главное — работа была начата ещё под руководством Половинки и теперь шла как по хорошо смазанным рельсам.

В этот день всё удавалось Железняку. Детали словно сами собой припасовывались одна к другой, нигде не появлялось никаких перекосов.

«Потому что я сегодня счастлив», — думал юноша.

Степан Хоменко был человеком тихим, склонным к долгим, глубоким раздумьям. Он много читал, увлекался астрономией; ему хотелось знать, как устроен мир и что делается на далёких планетах. Дома у него был самодельный телескоп и множество популярных книжек по астрономии, но он очень не любил, когда его об этом расспрашивали. Слесарь он был чуть ли не самый лучший в цехе; от других рабочих его отличала особенная, почти скрупулёзная точность работы. Если сделал Хоменко, можно было не проверять, это знали все в цехе.

Обязанности бригадира Хоменко принял без всякого энтузиазма; командовать людьми он не любил и не умел, для него самой интересной была его собственная работа.

И в первые же несколько часов окрылённый своим счастьем Железняк стал сначала незаметно, а потом всё отчётливее отдавать приказы, которые мог давать только бригадир. Он всё ещё мчался на гребне высокой волны.

Его команду рабочие сначала слушали только потому, что кто-то должен же сказать, когда поднять ползун или опустить эксцентрик на подшипники. Конечно, это право бригадира, но, в конце концов, какая разница, кто скажет — Хоменко или Железняк?

И сам Хоменко сразу заметил, что Иван принял на себя много его обязанностей, но не протестовал, а, наоборот, поощрял парня. Правда, когда дело дошло до сложного регулирования всех подвижных частей пресса, Хоменко всё взял в свои руки — и не потому, что жаждал восстановить свой бригадирский авторитет, а потому, что во всей бригаде только он мог хорошо направить эту работу.

Подвижные части пресса отрегулированы, проверены, и снова Хоменко ушёл в тень, взялся проверять и окончательно подгонять эксцентрик. Но теперь уже Иван командовать не осмеливался.

Ещё много времени должно пройти, пока он станет настоящим сборщиком. А то, как молодой петушок, взлетел на плетень, захлопал крыльями, закукарекал тонким голосом и сам о себе подумал: «Я уже настоящий петух». А когда дошло до дела, его осторожно, почти незаметно отстранили, отодвинули в сторону: мал ты ещё кукарекать!

Были эти мысли немного горькими, но Железняк признавал правильность решения Хоменко. Бригадир рассудил верно: если идёт обычная работа, пусть кто хочет командует, но когда доходит до ответственного момента, доверять молодым слесарям нельзя, надо браться самому. Поняв это, Железняк уже не решался снова указывать, кому что делать. Есть в бригаде старшие рабочие, пусть они командуют. Но долго идти без организатора работа не может, должен быть хозяин, без этого слаженно работать невозможно.

Хоменко понял это, возясь над тяжёлым эксцентриком. Он сказал:

— Ну, Иван, чего ты стушевался? Давай командуй! А то, гляди, ребята ждут.

Железняк неуверенно взглянул на бригадира: не смеётся ли тот? Но даже намёка на насмешку не было в глазах Хоменко.

— Кран давайте! — крикнул сверху пресса Торба. — Что вы там, заснули?

И снова на время обязанности бригадира легли на плечи Железняка. Он выполнял их с удовольствием, только теперь уже не захлёбывался от счастья, а крепко, обеими ногами стоял на земле и покрикивать себе не разрешал. Работа шла уверенно и быстро, и Хоменко уже несколько раз одобрительно кивал головою, слушая Железняка.

Но вот дошло до прокрутки пресса — и снова всё оказалось в руках бригадира. Как это получилось, Иван не успел даже заметить. Просто в какой-то ответственный момент все обратились к Хоменко, и он повёл работу так, словно не было никакого перерыва, словно всё время командовал он один. Железняку теперь это не казалось ни горьким, ни обидным.

Они приготовили пресс для прокрутки, и в это время загудел гудок на обед. В столовой Хоменко намеренно сел рядом с Железняком и, съев свой гуляш с макаронами. сказал:

— Ты не тушуйся, командуй, когда я занят. И не бойся: когда понадобится, я никуда не денусь. Только, когда командуешь, думай, дело приказывай, потому что, если хоть раз ребята над тобой посмеются, никто тебя в другой раз не послушает. Если что трудно, спроси, не конфузься. Если не знаешь и спрашиваешь, тебе простят, а если не знаешь и суёшься приказывать — никогда не простят.

Это была самая длинная речь, какую Иван слышал от молчаливого Степана. Он сообразил, что Хоменко и вся бригада всё время следили за ним, оценивая каждое слово; ему стало неловко и одновременно легко, но он тут же решил отказаться от этой роли.

— Степан Иванович, — сказал он, — поручите кому-нибудь другому это дело. Смешно выглядит: я в бригаде только один четвёртого разряда, всё выше. Пусть кто поопытнее берётся.

— Было бы смешно, так смеялись бы, — ответил Хоменко. — Четвёртый разряд — не беда. Будет у тебя и пятый и седьмой. А мне легче работать, когда такой, как ты, есть в бригаде.

И принялся пить чай, уже не обращая на Ивана никакого внимания.

«Ну, чёрта с два, — думал Иван, подходя к своему рабочему месту, — услышите вы от меня хоть слово! Что угодно, но чтоб смеяться надо мной — не позволю».

Он подозрительно оглядел товарищей, но все, занятые своим делом, были совершенно равнодушны к душевным переживаниям Железняка. Сначала он сдерживался, поглядывая на бригадира, ожидая его распоряжений. Но Хоменко молчал, погружённый в свою работу, и Железняку пришлось браться за дело.

Он вдруг подумал, что началось это совсем не сегодня. Половинка тоже часто поручал ему какую-нибудь работу, но Максим Сергеевич давал такие поручения всем, не выделяя кого-нибудь, и потому было незаметно, кто командует — Железняк или Торба. Хоменко ко всем этим тактическим тонкостям относился безразлично, он просто решил положиться на Железняка, чтобы освободиться от множества организационных дел, и не ошибся.

Но что бы ни делал в этот день Иван, образ Любови Максимовны всё время был с ним, она неотступно стояла рядом, улыбалась ему, словно из зеркала, из блестящих частей пресса, голос её слышался Ивану в каждом шуме машины, — всюду жила Матюшина, она давала ему уверенность в своих силах, делала его руки сильными и ловкими.

Это был счастливый день для всех, не только для Железняка. Пресс сдали до конца смены, и даже у Гарбузника не нашлось никаких замечаний. Кстати, в этот день давали получку, все повеселели, и начальник цеха, обходя пролёты, никого не выругал, что случалось очень редко.

Иван получил порядочную сумму — осенью он и мечтать не мог о такой — и вышел из цеха. Маков оказался рядом.

— Давай встретимся вечерком в садочке? — предложил он.

— Не хочу, — ответил Железняк, прекрасно понимая, что это намёк на выпивку.

— Не выйдет из тебя настоящего сборщика, — махнул рукой Маков и отошёл.

Железняк не обратил внимания на эти слова, он стремился домой, к Любови Максимовне.

Ивану хотелось сделать ей какой-нибудь необычайный подарок, такой, чтобы напоминал о любви, о счастье. Но какой это должен быть подарок?

Цветы! Это, вероятно, единственный подарок, который может сказать о любви сдержанно, нежно, красноречиво. Да, он пойдёт в магазин и купит цветов — пионов, роз и ещё каких-нибудь, самых прекрасных, с неизвестными экзотическими названиями, придёт к Матюшиной, поставит в красный кувшинчик, чтобы они всегда были перед глазами, чтобы пели о любви. А когда эти цветы завянут, он купит другие. И так будет всегда, всегда!

Сплошной поток рабочих за проходной разбивался на сотни ручейков, которые доплывали до столовых, до трамвайных остановок, до соцгорода и там исчезали. В аллее парка, которая вела к дому Железняка, играло множество шумливых ребятишек. По обе стороны аллей росли на клумбах цветы, на них-то и обратил Иван своё внимание. Почему он раньше никогда не приглядывался к ним, не умел оценить скромную красоту маргариток или яркую, небесную голубизну незабудок, не привлекали его и красно-жёлтые циннии, и багряные бархатцы? А сколько в них красоты!

Он ясно представил себе Любовь Максимовну с цветами и ничуть не удивился, увидав её перед собою в аллее. Она шла навстречу с каким-то мужчиной в сапогах и гимнастёрке — Иван где-то его видел раньше, кажется, в управлении Калиновторга. Сейчас этот человек не вызывал у Железняка никаких чувств, он просто не существовал для него. Всё исчезло — парк, шумливая детвора, цветы и кусты, осталось только лицо Любови Максимовны.

— Здравствуйте, — сказал он, останавливаясь шага за три до Матюшиной.

Любовь Максимовна оторвалась от разговора с мужчиной в гимнастёрке, увидела глаза Железняка, словно споткнулась о них, и раздражённо сказала:

— Здравствуй.

Потом она чуть отклонилась в сторону, обошла Ивана, как будто боялась за него зацепиться, и опять начала что-то горячо доказывать своему спутнику. Слышались слова: «накладные», «проценты», «тара»…

Железняк стоял ошеломлённый. Он не мог сообразить, что случилось. Почему она такая? Может, Матюшина не узнала его, может, надо догнать её, ещё раз поздороваться?

Он поглядел ей вслед. Теперь, очевидно, разговор стал ещё горячее. Человек в гимнастёрке размахивал руками… Нет, сейчас, должно быть, лучше не подходить. И нечего сердиться на Любовь Максимовну — она занята, ей не до разговоров с ним. Если бы к нему на работе кто-нибудь подошёл, стал бы он любезно разговаривать? Вечером всё будет по-другому…

Счастье было слишком большим и полным, чтобы его могло что-либо нарушить. Иван ещё раз оглянулся — голубое платье Любови Максимовны уже исчезло за поворотом. Он постоял и пошёл домой.

Дома он умылся, переоделся, поел и пошёл за цветами. Но магазин в разгаре лета, когда сады были полны цветов, мог предложить только похоронные венки из искусственных роз и тюльпанов. Девушка-продавщица ещё показала довольно большую пальму. От всего этого Железняк торопливо отказался:

— Мне цветы нужны, понимаете, цветы…

Девушка понимала. Даже слепой, услыхав его голос, догадался бы, для чего ему нужны цветы…

— Коммунхоз очень плохо нас снабжает, — извиняясь, сказала она, и Железняк вышел из магазина.

Солнце уже клонилось к домам. Нужно было спешить. Иван постоял ещё у магазина, на витрине которого лежал огромный похоронный венок, засмеялся и быстро пошёл к Михаилу Торбе.

Родители Михаила жили на Красногорке с давних времён. Довольно большой дом вмещал целых четыре поколения Торб. Прадед Михаила, девяностолетний старик, бывший матрос, всегда находился в садике — и в дождь и в жару. Только лютый мороз мог загнать его в дом, да и то ненадолго. Сад он развёл необыкновенный. Один сосед Сахно со своими знаменитыми яблоками мог соперничать с садом прадеда. А что касается цветов, то равных им не было не только в Калиновке, но во всём Донбассе.

Об этом и вспомнил Иван, когда взял курс на усадьбу Торбы. Он бывал тут уже не раз, и потому его появление никого не удивило. Сегодня, в день получки, вся большая семья собралась вместе, в такие дни всегда бывал весёлый ужин, и Железняка встретили с радостью.

Он несколько минут посидел и поговорил с отцом Михаила, потом с дедом, потом с прадедом и на этом древнем старце сосредоточил самое пристальное внимание. Старик с удовольствием повёл гостя в сад показать свои цветы. А в саду и вправду было на что посмотреть. Там цвели розы всех оттенков, от мраморно-белого до красно-чёрного, и ими старик Торба гордился больше всего. Он долго и подробно рассказывал, и Железняк терпеливо выслушивал родословную каждой розы.

Старик стоял перед юношей, приземистый, крепкий, как дуб, в клетчатой ковбойке, которыми недавно наводнили всю Калиновку, в штанах из чёртовой кожи. Его грубые руки с большими, как тарелки, ладонями, привыкшие к тросам и канатам, теперь с удивительной нежностью касались роз. Белая подстриженная борода прямоугольником выделялась на фоне красной ковбойки.

— Дедушка, — сказал Иван, когда они углубились в сад. — я хочу попросить у вас несколько роз — они такие красивые.

Старик Торба остановился, словно вцепился в тёплую землю босыми ногами с сухими, искривлёнными пальцами. и лукаво спросил:

— Девке?

— Да. — признался Иван, и отсвет ярко-красной розы лёг на его щёки.

— А разве им и теперь цветы дарят? — насмешливо спросил старик.

— Дарят.

— А она красивая? — продолжал допрашивать дед Торба. — А то подаришь, а люди начнут говорить: «Вон какому чучелу Торбины розы достались!»

— Она лучше всех на свете! — вырвалось у Железняка.

— Ну, если лучше всех на свете, тогда уж ничего не поделаешь, придётся дать, — засмеялся старик, показывая жёлтые от табака и времени, но ещё целые зубы. — Надо дать. Жениться собираешься?

— Не знаю… — растерялся Железняк. Этот вопрос он как-то не ставил перед собой.

— Ага, значит, только улещаешь? — многозначительно сказал дед. — Ну, против моих роз ни одна не устоит. Потом мне магарыч принесёшь. — Он вытащил из кармана кривой садовый нож с острым, как бритва, лезвием и быстро, выбирая самые красивые цветы, нарезал огромный букет.

— Хоть в Москву на выставку! — сказал он, любуясь творением своих рук. — Пойдём нашим девчатам покажем, понравится ли?

— Не надо, дедушка! — воскликнул Железняк. Он представил себе вопросы и шутки, когда он появится около крыльца, где собралось всё семейство Торб.

— Боишься предстать перед судом общественности? — опять засмеялся старик. — Ну, тогда прыгай прямо через забор и лети к своей крале. А я скажу, что тебя Пуанкаре вызвал, и передам им от тебя привет. И смотри мне, чтобы эта девица долго не прыгала, раз-два — и в дамки!

Дед заговорщицки подмигнул Ивану и весело засмеялся. Иван перелез через забор, а Торба подал ему букет.

— Спасибо, дедушка! — только крикнул Железняк и заспешил домой.

А дед Торба, весьма довольный собой, пошёл к многочисленным родственникам — рассказывать, как влюбился Иван Железняк, цветы девчатам носит… Вот раньше, когда дед ещё парнем был, никаких цветов не носили. Раз глянул — и готово!..

В это время Иван уже подходил к своему дому. Наступал вечер, аромат роз усилился, и все встречные невольно оглядывались на юношу с чудесным букетом.

— Жених! — послышался сзади чей-то весёлый знакомый голос. — Совсем жених!

Железняк остановился. Саня Громенко, улыбаясь, смотрела на него.

— Кому такой букет несёшь? Не на свадьбу ли?

— Нет, не на свадьбу.

— А кому?

— К сожалению, не тебе, Санька.

— Это я знаю, даже очень хорошо знаю, — сказала девушка уже серьёзно. — Дай мне одну.

— Выбирай. — Он протянул девушке весь букет.

— Нет, мне не надо, — неожиданно изменила намерение Саня. — Неси уж своей наречённой.

Она повернулась и быстро пошла, стуча высокими каблучками. Железняк недоуменно пожал плечами: вот уж действительно семь пятниц на неделе…

А через минуту, взбегая по лестнице, он уже совсем забыл о Сане. Провёл рукой, приглаживая непослушные волосы, и несмело постучал в дверь Матюшиной. Она уже должна быть дома.

Послышалось шлёпанье старых тапочек, дверь раскрылась, и Любовь Максимовна появилась на пороге. Она взглянула на Железняка, на чудесный букет роз, и лицо её сразу стало замкнутым, отчуждённым.

— Здравствуйте, — растерявшись, сказал Железняк.

— Здравствуйте, — холодно ответила Матюшина.

— Я хотел вам подарить… — Иван совсем потерялся, глядя на это чужое, почти враждебное лицо. — Я хотел это вам…

Он протянул ей свои чудесные розы. Любовь Максимовна внимательно взглянула на него и ответила:

— Подари их лучше своей девушке, а мне не надо.

Железняк ничего не мог понять. Словно вот тут, на его глазах, подменили Любовь Максимовну.

— Но вчера… — прошептал он.

— Вчера ничего не было. Запомни: ничего! — жёстко сказала Матюшина. — Ничего не было и никогда больше не будет. Ясно?

Ивану не было ясно. Он сделал шаг вперёд, но дверь закрылась. Иван остался на площадке с букетом в руках. Долго стоял он так, ничего не понимая. Потом вошёл к себе, бросил букет на стол, лёг на диван.

Что случилось? Почему такая перемена? Может, кто оговорил его, оклеветал и потому так рассердилась его любимая? Он сейчас же пойдёт к ней, всё выяснит, скажет, как любит её… Нет, она не рассердилась, ни тени гнева не было на её лице. Ей просто нет дела до него, никакого дела! Но ведь был же вчерашний вечер? Он был, он был, что бы она ни говорила! Нет, наверное, никогда не сможет он понять, какими путями идут желания женщин.

Иван встал с дивана, взглянул на букет и горько рассмеялся. Дурак, на Красногорку ходил, столько шуму наделал! Он вышел на балкон и бросил букет на соседскую половину: раз он предназначался для Матюшиной, пусть там и лежит. Потом крепко закрыл дверь и принялся наводить порядок в комнате… Он забудет Любовь Максимовну, забудет навсегда, он выбросит из сердца эту любовь, как выбросил сейчас букет. Силы на это хватит.

Но сделать это оказалось значительно труднее, чем решить. Он не спал всю ночь: вчерашний вечер минута за минутой проходил в его памяти, и сердце болело от чувства незаслуженной обиды.

На работу он пришёл бледный после бессонной ночи, но сосредоточенный и подтянутый. Что бы там ни творилось на белом свете, какие бы измены и подлости ни существовали, а Железняк не позволил себе раскиснуть. Он работал, весь отдаваясь работе, как будто забываясь в ней.

Но прошли восемь часов работы. Отгудели гудки, пришлось идти домой. Иван мужественно пошёл. Он заранее решил, как будет вести себя, если встретит Матюшину: сдержанно поклонится — и всё. Но, к счастью, в следующие несколько дней им не пришлось встретиться.

Железняку нестерпимо хотелось пойти в кафе, хоть одним глазком взглянуть на свою любимую, но он не мог себе этого позволить и не позволил. Он выходил на балкон, смотрел направо — двери всегда были закрыты, и увядший букет роз лежал всё на том же месте, словно его никто не заметил.

Однажды утром они столкнулись на площадке, и, встретив вопрошающий, молящий взгляд Железняка, Матюшина резко сказала:

— Я запрещаю тебе, понимаешь, даже думать запрещаю о встрече со мной. Мы останемся друзьями, знакомыми или навсегда поссоримся, как хочешь. Но это больше никогда не повторится.

Матюшина круто повернулась и сбежала вниз по лестнице, не дав сказать Железняку ни слова, и снизу крикнула:

— Запомни это навсегда!

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

У входа в парк Пушкина появилась огромная афиша: «Бокс — первенство добровольного спортивного общества «Авангард». Соревнования продлятся пять дней. Финал в субботу, 24 июля. Начало в 7 часов».

Железняк прочитал и отвернулся. Раньше эти соревнования наверняка заинтересовали бы его, а сейчас он остался равнодушным. Сердце его болело, и невозможно было успокоить эту боль. Только работа помогала ему забыться. Иван даже жалел, что смена коротка, что она не заполняет его дня целиком. Тогда он, приходя домой, сразу падал бы на кровать, засыпал мёртвым сном и не думал бы о Любови Максимовне, не вспоминал холодного, равнодушного взгляда, каким окидывает она его при случайных встречах.

В эти душные июльские вечера его невольно тянуло к книгам. Он читал о Чапаеве и Зое, об Оводе и Маресьеве, о Фоме Гордееве и Печорине, читал без системы и порядка, но восхищаясь от всего сердца. Часто Иван откладывал книгу в сторону, раздумывая над извилистыми линиями человеческих судеб. Писателю, очевидно, всё понятно, а вот в жизни всё бывает куда сложнее…

Маков постучал в дверь, но Иван не сразу понял, где это стучат. Все помыслы его были настроены только на одну волну: «Трижды и ещё раз», — а остальные звуки доходили до сознания с большим запозданием. Наконец он понял, что кто-то хочет войти, сорвался с дивана, открыл дверь.

— Привет и лучшие пожелания! — объявил с порога Маков. — Чего загрустил, добрый молодец? Почему дома сидишь?

— А что мне ещё делать? Садись.

Пётр сел, оглядел комнату. Всё кругом было натёрто и начищено так, словно хозяйничала здесь опытная женская рука.

— А сёстры твои где?

— В пионерлагере.

— Книжки читаешь?

— Читаю.

Пётр взял книжку, взглянул на обложку и бросил на диван.

— Это нами ещё в глубокой юности читано.

— А я вот сейчас читаю.

— Ясно! Культурно растёшь? — засмеялся Маков. — Я за тобой пришёл. Чего ты сидишь дома, как монашка в келье? Пойдём на стадион, там сегодня бокс, финальная встреча! Первенство области! Одевайся! Пошли! — командовал Пётр.

Иван послушался.

Да, он пойдёт на стадион. Ничего не случилось в его жизни, ничто не сломает его.

— Сейчас оденусь, — сказал он, направляясь в другую комнату.

Пётр подошёл к окну и оглядел широкую панораму завода. Солнце клонилось к горизонту. Скоро семь.

— Ты про Кирилла Сидоренко ничего не знаешь? — крикнул он Ивану.

— А где он?

— В Дружковке. Бить тебя похвалялся, ребята слышали.

— Ты пришёл предупредить меня?

— Я пришёл, чтоб с тобой вместе на бокс идти, — оторвался от окна Маков, — вот и всё. Понял?

— Понял.

— А с Кириллом что-то мы не так сделали. — Маков стал серьёзным. — Я уже думал, думал. Будто всё сделано правильно, а на сердце кошки скребут.

— Вот и я тоже думал, — сказал Железняк. — Озлобили мы парня, а объяснить, видно, не сумели…

И потеряли человека… — И, как бы испугавшись чересчур серьёзного тона, Маков запел: — «Полюбить ты меня полюбила, удержать ты меня не смогла…»

— А зачем ты поешь, когда тебе петь не хочется?

— Кто это тебе сказал?

— Сам вижу.

— Ничего ты не видишь. Ясновидец! — снова скорчил гримасу Пётр. — Я — как соловей, когда захочу, тогда и пою. Пошли на бокс!

…Белый квадрат ринга был установлен на стадионе в центре сектора, который полукругом охватывает беговая дорожка. Тут обычно отводятся места для прыжков и толкания ядра, а теперь вырос небольшой квадратный помост, и на нём на столбиках были туго натянуты, словно нарисованные, белые линии канатов. На помосте, застланном упругим войлоком и покрытом брезентом, ещё никого не было, но вокруг ринга ходили люди в халатах или тренировочных костюмах.

А на другой дуге трибуны шумел народ. Иван заметил тут людей, которых никак не ожидал встретить на стадионе. Что уж говорить обо всех калиновских ребятах, когда даже прадед Михаила Торбы и тот сидел в шестом ряду, и глаза его, красноватые, воспалённые, горели от азарта.

Алексей Михайлович сидел чуть выше, он приветливо помахал рукой, увидя Железняка.

— О, ты тоже тут? А я думала, что тебя бокс не интересует, — услыхал Иван около самого уха шёпот Сани Громенко.

Она всегда появится там, где её не ожидают!

— А ты, должно быть, уже в какого-нибудь чемпиона влюбилась? — вместо него ответил Маков. — Идём, Санька, сядем где-нибудь с нами.

— Нет, не пойду. Железняк что-то очень сердитый, Боюсь, укусит. — Она засмеялась и исчезла в толпе.

Они нашли места чуть повыше помоста ринга.

— Смотри, смотри! — толкал Ивана локтем в бок Пётр. — Смотри, вон там в зелёном халате Семён Климко.

— Кто такой?

— Ты не знаешь, кто такой Климко? Вечный позор на твою голову!

— Ну, скажи, чтобы я знал.

— Семён Климко уже месяц чемпион Луганской области. Он бьётся в среднем весе, а побеждает тяжеловесов.

Из громкоговорителя раздался голос:

— Финальная встреча боксёров лёгкого веса! Мосолов — Горловка, Перепелица — Енакиево. Судья на ринге — Богушевич. Три раунда по три минуты.

На помост быстро выскочил невысокий юноша в чёрных трусиках и белой майке. Высоко подстриженные волосы с коротким чубчиком делали лицо боксёра воинственно-задорным.

— Перепелица! — послышалось на трибунах.

Боксёр наступил ногой на канат, подтянул рукой второй и помог пролезть в это отверстие судье и своему противнику. На ринг кто-то положил две пары коричневых боксёрских перчаток. Около столбиков появились секунданты. Судьи уселись на стульях с трёх сторон ринга.

Боксёры стояли в углах, исподлобья поглядывая друг на друга.

Вдруг прозвучал низкий мелодичный звук, чуть похожий на церковный звон.

— Гонг! Начали! — нетерпеливо крикнул Пётр. — Мосолов! Вперёд!

Что-то скомандовал судья — в шуме слова разобрать было невозможно. Боксёры сошлись, неуклюже, обеими руками пожали друг другу перчатки, сделали круг, словно в вальсе, и сразу повернулись друг к другу, сжавши кулаки, уже готовые к бою.

Они начали разведку, ловко уклоняясь от ударов, подставляя перчатки под кулак противника; они танцевали по рингу, передвигаясь упругими и плавными шагами; они старались найти слабое место соперника, чтобы сразу бросить туда всю силу хорошо натренированных мускулов.

Иван не успевал следить за молниеносными сериями ударов, непривычный глаз его не всегда замечал быстрые движения спортсменов. А они всё танцевали и танцевали, иногда позволяя себе пустить в ход кулаки, иногда подходя друг к другу совсем близко — и тогда короткие удары становились почти невидимыми, — а потом снова отскакивали и снова танцевали, выбирая подходящее мгновение и место для удара.

На скамье, в стороне от ринга, сидел пожилой, лет за пятьдесят человек. Голова его была побрита, из-под седых бровей глядели тёмные, живые, очень внимательные глаза. Большой нос казался приплюснутым, смятым.

Человек сидел свободно, положив ногу на ногу, и, казалось, очень мало обращал внимания на боксёров. А к нему всё время подбегали то спортсмены, то секунданты калиновской команды. Он что-то с усмешкой говорил им, и они, озабоченные, уходили на свои места.

— Кто это такой? — спросил Железняк своего соседа.

— Я тебе уже сказал — Семён Климко.

— Нет, я не о нём. Вон там, на скамье сидит.

Пётр взглянул внимательнее.

— Это Гурьянов, тренер нашей команды. Когда-то был знаменитый боец, чемпион мира… Гляди! Начинают!

Минута перерыва прошла, снова прозвучал гонг, снова начался бой. Опять затанцевали на упругом войлоке ринга лёгкие фигуры спортсменов. Вдруг Перепелица дрогнул, ноги его подкосились, и он упал.

— Ура! — закричал Маков. — Ура!

Мосолов быстро отбежал в угол. Судья стоял над Перепелицей и взмахивал рукой вверх и вниз, отсчитывая секунды. Он взмахнул семь раз, и Перепелица снова вскочил на ноги.

А Иван даже не заметил этого. Совсем близко от себя он увидел Любовь Максимовну и сразу забыл обо всём. Такой он её никогда не видел. Возбуждённое и покрасневшее её лицо, с пылающими чёрными глазами, показалось Железняку прекрасным. Матюшина что-то кричала, но голос её смешивался с сотнями голосов, и никто, кроме Ивана, её не слышал.

Снова ударил гонг. Боксёры сели на подставленные табуретки, широко раскинули на канаты усталые руки.

— А, Ваня, ты тоже тут? — вдруг заметила Ивана Любовь Максимовна. — Видел, как он этого Перепела уложил?

Глаза её сияли от азарта.

— Ты до конца будешь? — кричала Матюшина.

Что-то похожее на обещание прозвучало в её голосе, и для Ивана этого было вполне достаточно. Он смотрел на ринг, где заканчивалась первая встреча, и скоро почувствовал, как спортивный азарт охватывает и его. Ему уже хотелось, чтобы Мосолов снова сбил Перепелицу; ему хотелось видеть сильные и красивые удары, хотелось кричать, приветствуя победителя.

Но на ринге ничего необыкновенного не случилось. Боксёры обменялись ещё несколькими сериями ударов. Теперь Мосолов наступал слабее — ему надо было лишь удержать перевес, одержанный в первом раунде. Снова прозвучал гонг. Боксёры остановились. Судья поднял вверх руку Мосолова в кожаной перчатке и. провозгласил:

— Бой и звание чемпиона общества в легчайшем весе по очкам выиграл Александр Мосолов — Горловка!

Трибуны наградили победителя громкими аплодисментами, будто взлетела над ними, хлопая крыльями, огромная стая сильных птиц.

Темнота над стадионом сгустилась. Резкий свет прожекторов стал ярче. Иван был доволен, что пришёл на стадион. Для него всегда было что-то непонятно-привлекательное в сухом шелесте ударов перчаток, в командах судьи, в шуме трибун. Он поймал себя на желании самому выйти на ринг, попробовать свои силы. Но тут же, улыбнувшись, отбросил эту мысль. Полетел бы он, должно быть, через канат на землю от одного удара настоящего боксёра… Он поглядывал туда, где сидела Любовь Максимовна, и тогда желание выйти на ринг появлялось снова. Он представил себе, как судья поднимает вверх его руку, руку победителя, а Матюшина на трибуне хлопает в ладоши и кричит что-то неразборчивое, но предназначенное только для него, для Ивана Железняка. Он представил себе это так ясно, будто увидел на экране. Потом опомнился, оглянулся и, презирая себя за глупые фантазии, вслух сказал:

— Дурак!

— А конечно, дурак! — в тон ему ответил Маков. — Этот Горбулин тяжелее его килограммов на восемнадцать. А впрочем, бабушка ещё надвое гадала — знаешь, какой удар левой у этого Климко!

— О чём ты говоришь? — спросил Иван.

— Эх, деревня! И где ты рос, такой неспортивный?

— В Калиновке, — улыбнулся Железняк. — Ну, веди разъяснительную работу.

— Придётся, — вздохнул Маков. — Этот Климко хочет стать абсолютным чемпионом области, а весит он семьдесят два килограмма. Горбулин же весит все девяносто. Чтобы Климко стать абсолютным чемпионом, ему надо побить Горбулина, а девяносто килограммов — это тебе не фунт изюма!

— Отчаянный человек этот Климко, — сказал Иван, уже с нетерпением ожидая появления его на ринге.

Само намерение боксёра очень пришлось ему по душе, и он уже заранее стал на сторону смелого спортсмена.

Судья вызвал противников на ринг. Семён Климко встал в свой угол. Высокий, пропорционально сложённый, он стоял свободно, опершись руками о канаты. Крепкие мускулы его словно переливались под кожей. Его умное лицо в эту минуту казалось сосредоточенным. И лицо Климко, и его манера держаться на ринге очень понравились Железняку. Он желал ему победы от всего сердца.

Противник Климко Павел Горбулин тоже стоял на своём месте. Вероятно, потому, что симпатии Железняка уже определились, Горбулин сразу ему не понравился, хотя ничего неприятного в нём не было. Он казался крупнее Климко, и мускулы у него были рельефнее, и силы, вероятно, намного больше.

— Несправедливый бой, — сказал Иван, уже желая на случай поражения найти оправдание для Климко.

— Пусть не лезет, если несправедливый. — Маков не хотел делать никаких снисхождений. — Но тут никакая хиромантия не скажет, кто выиграет. У Климко второй всесоюзный разряд, скоро, должно быть, первый будет, а этот Горбулин едва во второй перелез.

— Второй разряд — и чемпион? — спросил Иван.

— А как ты думал? Второй всесоюзный разряд — это высокая квалификация. Всесоюзный! Понял?

Начался бой. Крупный Горбулин сразу пошёл вперёд, стараясь всю тяжесть своего большого тела обрушить в одном уничтожающем ударе, он шёл вперёд, и только вперёд, не давая Климко ни секунды передышки, намереваясь прижать его в угол или к канатам, сбить с ног.

Если бы хоть один из этих ударов достиг цели, Климко уже лежал бы на полу. Но сколько ни бил Горбулин, кулак его неизменно пролетал мимо противника, или натыкался на ловко подставленную перчатку, или попадал в плечо, где самый сильный удар не причинял большого вреда.

На этот раз Железняк не пропустил ни одного движения. Он хорошо видел, как Горбулин бросился в атаку, полностью убедившись в безнаказанности своих промахов, не думая о силе противника, стремясь только достать кулаком проклятый неуловимый подбородок. Климко уклонился и от этого удара, но в то самое мгновение, когда перчатка Горбулина пролетела над его головой, он резко послал левую руку вперёд, прямо в грудь противника, и почти одновременно правой ударил его в подбородок. Горбулин пошатнулся. Руки его сразу опустились, ноги стали подгибаться. Он осел и вытянулся во весь рост на помосте.

— В угол! — скомандовал судья Климко и, взмахивая рукой, стал считать: — Раз, два, три…

На трибунах стоял уже не шум, а рёв. Зрители поднялись вместе с судьёю, отсчитывая секунды. Случай, когда противник послабее бьёт более сильного, всегда вызывает азарт у зрителей.

— Десять! — выкрикнул судья.

Это слово дошло до сознания Горбулина, он попробовал встать, но колени стали чугунными, в голове стоял звон, и боксёр опять бессильно опустился на помост.

Судья объявил о победе Семёна Климко, подняв вверх его руку, зашнурованную в тугую боевую перчатку, и провозгласил его абсолютным чемпионом спортивного общества «Авангард».

Как аплодировали, как бушевали от восторга трибуны! Такой картины Железняк ещё никогда не видел. Он и сам азартно кричал и аплодировал.

Уже пробираясь к выходу, он искал глазами Любовь Максимовну, но та, так же как и Маков, затерялась в толпе. Иван постоял около выхода, решив подождать Матюшину. Он здоровался со знакомыми, ища взглядом в толпе, но Любови Максимовны не было. Вот уже ушла с трибун вся публика, погасли прожекторы, около судейского столика некоторое время ещё светилась небольшая лампочка, потом погасла и она. Рабочие начали разбирать помост ринга, а Иван всё ещё стоял в ожидании. Потом, медленно таща отяжелевшие ноги, пошёл домой.

Он не замечал ничего по дороге. Перед глазами всё время маячили белый квадрат ринга и восхищённые, горящие глаза Любови Максимовны. Ноги сами машинально привели его домой, на третий этаж, к знакомым дверям.

Только тут Железняк опомнился. Ему показалось, что дверь в квартиру Любови Максимовны чуточку приоткрыта. Значит, она дома, и он может зайти и спросить, почему она не подождала его на стадионе. Он вошёл в коридор, увидел свет в комнате Любови Максимовны и, толкнув дверь, стал на пороге.

В самом ужасном кошмаре не могло бы ему привидеться что-нибудь подобное. Он провёл рукою по глазам. как бы отгоняя страшный сон. Сквозь красную пелену он увидел Любовь Максимовну на коленях у Семёна Климко.

Он не вскрикнул, не выругался, не застонал, он молча, сжав зубы, бросился вперёд. Он должен убить этого Климко, убить!..

А боксёр, услыхав скрип двери, чуть отстранил Любовь Максимовну и удивлённо взглянул на бледного юношу, который неожиданно появился в комнате.

Ничего не понимая, но почувствовав опасность, Климко, всё ещё сидя на стуле, резко выбросил кулак вперёд, навстречу юноше. Он даже не думал драться. Но слабо бить он не умел. Притом же слишком много неизрасходованной энергии оставалось после короткого боя с Горбулиным.

Железняк как подкошенный упал на колени. Красная пелена в глазах стала тёмной, он хотел подняться и не смог. Словно откуда-то издалека он услыхал весёлый смех Матюшиной.

Собрав всю силу, всю волю, он поднялся и снова бросился на Климко, но снова упал, поражённый коротким ударом, теряя сознание.

Он пришёл в себя на площадке около двери своей квартиры. Кто вытащил его сюда, как он тут очутился? Что вообще случилось?

Ни на один из этих вопросов Иван ответить себе не мог. Превозмогая слабость, он сел, опершись спиной о дверь. И ясно понял в это мгновение, что жить больше не будет. Если на свете возможна такая подлость, не стоит дальше жить. Он сегодня же покончит с этой жизнью, сложившейся столь несчастливо.

Смех Любови Максимовны всё ещё звучал у него в ушах. Она смеялась, смеялась тогда, когда он барахтался на полу, не в силах встать, беспомощный и слабый. Нет, больше жить незачем…

Иван решил не раздумывать больше ни одной минуты. Он, правда, плохо представлял, как осуществит своё намерение, но другого выхода у него нет, он хочет умереть и умрёт.

Он вышел из лома. Не зная, куда пойти, он на секунду растерялся, остановился, затем побежал к станции.

Гудок паровоза послышался, когда до вокзала оставалось метров сто. Выскочив на перрон, Железняк увидел только красные огни.

— Опоздал на Дружковку, товарищ! — сочувственно сказал какой-то железнодорожник. — Ничего, через десять минут товарный пойдёт, доедешь!

Железнодорожник ушёл, и на широком, ярко освещённом перроне стало пусто. Иван подошёл к самым рельсам и остановился, прислушиваясь. Вдали уже гремел подходивший к Калиновке товарный поезд.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

В тот день всё не ладилось у Кирилла Сидоренко. Директор авторемонтной базы сказал, что приступить к работе можно только с первого числа. Слоняться без работы уже надоело. Отпуск, данный самому себе, осточертел.

В последнее время даже Анастасия Петровна совсем неуважительно разговаривала со своим постояльцем, взяла моду насмехаться над ним. По мере того как денег у Кирилла становилось меньше, она требовала их всё больше.

Но на этот раз старуха пришла домой, не имея намерения ссориться. Наоборот, было в её улыбке что-то льстивое, хотя одновременно и ехидное. Она вошла в дом, перекрестилась на образа, села к столу.

— А я сегодня опять в Калиновке была, прости, господи, меня, грешную… — объявила она.

Кирилл насторожился, но не сказал ни слова.

— Там такое про Ивана Железняка, про моего дорогого родственничка, люди рассказывают — прямо сердце радуется. Половинка в отпуск поехал, а Иван, мой родненький, теперь всей бригадой командует.

— Враньё! — спокойно отозвался Кирилл. — Зелен он ещё бригадиром быть.

— А он и не бригадир, — проговорила Анастасия Петровна. — За бригадира там Хоменко поставлен — такая шляпа, такая раззява, не приведи господи! Так Ванюша, рассказывают, всю бригаду в руки взял и командует. Ну чисто тебе инженер!

Кирилл недовольно повернулся на кровати. Разговоры об успехах Железняка были ему как острый нож в сердце. Но Анастасия Петровна, словно нарочно, принялась восхвалять его бывшего ученика. Она рассказывала, как все в Калиновке хорошо говорят о семье Железняка, как уважают Ивана, какие красивые у него сёстры. Она говорила и говорила, но каждое её слово отзывалось в сознании Кирилла совсем по-иному.

«А ты не такой, — словно повторяла бабка. — А про тебя люди никогда ничего хорошего не скажут. А Марина никогда и не взглянет на тебя».

Он долго терпел бабкину болтовню, а потом, чувствуя, как в груди закипает старая ненависть к Железняку, грубо сказал:

— Ну, хватит болтать вздор! Вы мне лучше скажите, зачем вы в Калиновку ездили.

— В Калиновку я к своим старым подружкам ездила, — ничуть не растерялась Анастасия Петровна. — Они гам сроду-веку живут, все знают.

Старуха вытащила откуда-то из глубины своих бездонных карманов бутылку. Они выпили вдвоём по чарочке. Дальше Кирилл пил уже один, дивясь бабкиной доброте. Что с ней случилось — понять невозможно!

— Он тебя, сыночек, выжил из бригады, — приговаривала хитрая старуха, — должно быть, скоро и Половинку выживет. Это такой человек, что всего на свете добьётся. Помяни, господи, царя Давида и всю кротость его! А я бы на твоём месте не смолчала, не смолчала бы на твоём месте. А то уехал ты из Калиновки, он там и распоясался, как фараон.

Слова Анастасии Петровны падали на подготовленную почву. Да, Железняк причина всех несчастий Кирилла. Если бы не он, никогда не оказался. бы Кирилл в этой постылой комнате, никогда бы не валялся на скрипучей бабкиной кровати. Но не удастся Железняку праздновать победу, рано!

Бабка Анастасия продолжала говорить, словно сверлила затуманенный мозг Кирилла, добираясь до самого больного места.

— Поеду в Калиновку, — сказал Кирилл, — посмотрю, как там дружок мой Иван Павлович Железняк поживает. А может, и поговорю с ним.

— Что ж. поезжай, поезжай, сыночек! — наливая ещё стаканчик, приговаривала Анастасия Петровна.

Кирилл выпил, закусил огурцом, встал из-за стола, взял кепку и вышел из дома, сказав на прощание:

— Поздно вернусь, не ждите.

Он не совсем точно представлял, зачем едет в Калиновку, но ему нужно увидать Железняка, схватить его за грудь, вытряхнуть из него подлую душу. Даже удивительно, почему он раньше этого не сделал! Слова бабки Анастасии непрерывно гудели в ушах.

В Калиновку он приехал около семи часов, солнце уже клонилось к обрывам Красногорки. Кирилл быстро спрыгнул с подножки вагона на перрон. У него появилось такое чувство, будто он возвращается домой после долгого, утомительного путешествия. Но он подумал о Железняке, и чувство это исчезло. Сегодня он ему покажет!

Кирилл стремительно поднялся на третий этаж и постучал, уже готовый к драке, к мести. Тишина. Никто не шевельнулся в запертой квартире. Кирилл забарабанил ногами и поднял такой шум, что соседка с четвёртого этажа вышла на площадку, взглянула вниз и сказала:

— Нет там никого. Младшие все в Святогорске, в пионерлагере, а Иван, наверно, к ним поехал.

Кирилл сплюнул, выругался. И тут ему не везёт — не ехать же в Святогорск!

Он вышел на тёплый асфальт и минуту поколебался, не зная, куда идти. Вспомнилась Саня Громенко, и парень поморщился: не слишком хорошо они расстались в последнюю встречу. Но всё-таки при мысли о девушке что-то хорошее шевельнулось у него в сердце: это было воспоминание о том времени, когда он работал в первом механическом.

Он быстро прошёл на восемнадцатый участок, постучал в Санину дверь. Открыла мать, удивлённо взглянула на Кирилла, но, узнав, поздоровалась и сказала, что Саня пошла на стадион, — там сегодня бокс.

Опять неудача! Он направился на стадион, хоть никогда не интересовался боксом. Надежды на встречу с Саней почти не было: попробуй найди девушку, если на этом стадионе тысячи народу.

Он купил билет, прошёл на трибуну. Он уже не вспоминал о Сане, он думал, что тут, наверное, немало бывших приятелей, которые за этот месяц успели забыть его. Нет, он ещё напомнит о себе Калиновке, должен напомнить! Раздражение накипало в его душе, и неизвестно. в какой скандал оно вылилось бы, если бы навстречу не попалась Саня.

Чёрные глаза девушки на мгновение застыли, когда перед нею вырос Сидоренко. Потом она приветливо улыбнулась и протянула руку. Это была первая приветливая улыбка, адресованная Кириллу за последнее время, и он обрадовался ей, настроение его изменилось.

— Ох, какая же ты стала, Санька! — воскликнул он.

— Какая?

— Красивая, большая. Хоть в кино тебя снимай.

— Ну, Дины Дурбин из меня не выйдет! — засмеялась Саня и сразу переменила разговор: — Где ты пропал? Что с тобою делается? Почему не показываешься?

— А ты думала — я извинения приду просить? Не дождутся! Пусть они у меня просят!

— Но друзьям-то весточку подать можно было?

— Друзьям? Нет у меня друзей, все подлецы.

— Ох, и глуп же ты, Кирилл! — вздохнула Саня. — Пойдём сядем, бокс посмотрим. Очень интересное соревнование.

Хотя Кирилл и относился к спорту скептически, соревнование захватило его. Он кричал «ура!», когда сбитый боксёр падал, свистел в четыре пальца и хлопал в ладоши, причём невозможно было понять, когда он одобряет и когда осуждает. Два часа соревнований промелькнули быстро. Последний удар Семёна Климко Сидоренко встретил таким свистом, что соседи заткнули уши, но Кириллу до этого не было никакого дела.

А когда на стадионе погасли прожекторы, к нему снова вернулись все переживания и сомнения. Саня была единственным человеком, которому можно всё рассказать. Но он уже попробовал ей пожаловаться и запомнил это на всю жизнь. Ничего он ей не скажет, не откроет, как тяжело ему сейчас живётся.

Он начал расспрашивать о жизни в Калиновке, стараясь незаметно выведать, вспоминают ли здесь о нём. Но Саня не понимала или не хотела понять его намёков. Она рассказывала столько интересного о знакомых людях и о работе на заводе, что Кирилл снова ясно почувствовал, чего он лишился, покинув Калиновский завод. Они ходили по неярко освещённой аллее парка. Густые кусты казались непроходимыми джунглями. Ветви каштанов вверху сплетались, образуя шатёр, полный полутьмы и шума зелёных листьев.

Разговаривая, Кирилл попробовал обнять девушку за плечо, но Саня решительно отстранилась. Парень горько улыбнулся.

— Проводи меня на вокзал, Саня. Должно быть, уже время домой возвращаться, поздно.

— Пойдём, — просто ответила Саня.

Они вышли из парка и пошли к вокзалу. Было тепло, но не душно; где-то прошёл дождь, и ветер приносил прохладную свежесть.

Теперь разговор не клеился. Кирилл в глубине души снова стал злиться на Железняка. Сейчас завод, и общежитие, и компания весёлых друзей из первого механического казались ему недосягаемым раем. Всего этого лишился он из-за Железняка. И глухая злоба, на время заглушённая, снова забурлила, а невозможность найти Ивана и отплатить только усиливала это чувство. Его злость была такой яростной, что Саня почувствовала её — чересчур порывистыми стали шаги Кирилла, слишком раздражённо оттолкнул он ногой спичечную коробку, резко дёрнул Саню за руку, когда она сбилась с ноги.

— Чего ты злишься? — спросила девушка.

— На кого я злюсь?

— Не знаю.

— Глупости болтаешь! Семнадцать лет прожила, а не поумнела.

Саня пожала плечами и смолчала. Они уже подходили к вокзалу. Навстречу никто не попадался. Поздно, уже давно спят рабочие Калиновского завода.

— Санька! — неожиданно сказал Кирилл. — Едем со мною в Дружковку!

— Зачем? — удивилась Саня.

— Будем вместе жить, поженимся. — горячо заговорил Кирилл.

Он был уверен — Саня не откажет. Ни одна девушка в Калиновке не отклонит такого предложения. А если она согласится, Кирилл посмеётся, скажет, что пошутил. А может, не скажет и в самом деле женится. Такую девушку, как Саня Громенко, поискать.

— Ты сам не знаешь, что говоришь, — точно определяя состояние своего спутника, сказала Саня. — Ты меня не любишь, я тебя не люблю — зачем же мы будем жениться? Для смеху?

— Та-ак! — Значит, и Санька Громенко позволяет себе насмехаться над ним. — Смотри, какие все гордые стали! Ничего, ничего, вы ещё услышите про Кирилла Сидоренко!

— Пока ничего хорошего мы не слышали.

— Кому это ты говоришь? Мне?

— Да, тебе. И не таращь на меня глаза, я тебя не боюсь, — сказала Саня.

Кирилл резко отбросил её руку.

— Хватит ко мне приставать! — задыхаясь, сказал он. — Ишь ведь, на вокзал пошла провожать, прилипла, как пиявка! Не заарканишь Кирилла Сидоренко, не удастся! Иди.

Саня взглянула на него без удивления, она как будто ждала именно этих слов.

— Когда научишься быть вежливым, тогда и приходи в гости, — сказала она, — а до этого в Калиновке не появляйся.

Саня повернулась и не спеша пошла от вокзала.

Ему захотелось броситься за девушкой, выругать её, но тут прозвучал свисток паровоза — на Дружковку отходил поезд. Кирилл плюнул вслед Сане, послал вдогонку длиннейшее ругательство и кинулся к поезду, но опоздал. Когда он выскочил на пустой освещённый перрон, грохот колёс уже затихал за семафором. А в конце перрона, одинокий и неподвижный, как столб, стоял Иван Железняк. Узнав его, Кирилл вздрогнул от неожиданной и злой радости: сейчас он расквитается за все свои несчастья, сейчас он отплатит за все издевательства!

— Вот где ты, голубчик! — прошипел он. подходя к Железняку со стиснутыми кулаками.

Иван взглянул на него мутными глазами и не узнал.

— Пойдём, — дёрнул его за рукав Сидоренко. — Я тебе сейчас покажу…

— Пошёл ты! — Слова Кирилла не доходили до сознания Ивана.

— Мы вместе пойдём, дорогой товарищ Железняк, — вежливо, как всегда в минуты ярости, сказал Сидоренко. — Прошу вас сойти с перрона, тут слишком светло.

И сильно толкнул Железняка с приступочки перрона в темноту, куда не достигал свет фонарей. И ещё раз толкнул, отгоняя дальше от вокзала. И в темноте ударил в лицо, и ещё, и ещё, становясь всё злее от сладкого чувства мести.

Иван не защищался — он даже не успел понять, почему его бьют. Но инстинкт самозащиты проснулся. Иван пронзительно вскрикнул от боли и тяжело ударил Сидоренко кулаком в грудь.

— А-а! Так? — заревел Кирилл и принялся изо всей силы молотить Ивана.

Саня не успела отойти от станции, как из темноты до неё донеслись крики.

Она нерешительно повернула к вокзалу, а затем, уже предчувствуя несчастье, побежала туда, в темноту, откуда послышался ей чей-то знакомый голос.

Она бежала, слыша, как на Калиновку надвигается гром колёс поезда.

Недалеко от вокзала, за резкой гранью света, в густом мраке, она увидала две еле различимые фигуры.

— А-а-а! — закричала Саня, но крик её потонул в гудении, шипении и свисте паровоза, который влетел на станцию, таща за собою длинную цепь вагонов, гружённых углём.

Кирилл стрелой метнулся к насыпи и вскочил на подножку одного из вагонов.

Саня подбежала к распростёртому на земле телу и с ужасом узнала Железняка. Он лежал с окровавленным лицом, без сознания. Девушка упала перед ним на колени и приложила ухо к груди — едва слышно, словно далеко-далеко, билось сердце. Она попробовала поднять Ивана, но не смогла и быстро побежала к станции, влетела к дежурному милиционеру с криком:

— Там убитый человек лежит! За перроном!

Сержант милиции не спеша, привычным служебным шагом, подошёл к двери.

— Он ещё жив. Надо «Скорую помощь»! — взывала Саня.

— Спокойно, гражданочка! — ответил милиционер. — Сейчас увидим, в чём там дело.

Он вышел следом за Саней, а через несколько минут вернулся и вызвал «Скорую помощь». Вскоре загудела сирена, санитары подхватили бесчувственного Железняка и увезли в больницу.

— Кто его бил, гражданка Громенко? — спросил милиционер, садясь писать протокол.

— Не знаю, — ответила Саня.

Подписав протокол, она пошла в больницу.

— Он в перевязочной, — ответили ей. — Вы его жена?

— Нет, — Саня покраснела, — просто знакомая.

Когда она выходила из больницы, уже рассветало, ясно чувствовался холодок утра. Девушка поёжилась то ли от холода, то ли от переживаний этой ночи и быстро пошла по безлюдным улицам домой.

А в это время забинтованный и заклеенный пластырями Иван Железняк пришёл в себя. Он взглянул на сине-зелёное небо, на первые золотые лучи солнца и, ещё не понимая, где он и что с ним случилось, улыбнулся разбитыми губами.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Максим Сергеевич Половинка вернулся после лечения, но к работе приступил не сразу. У него оставались ещё два свободных дня, когда можно отдохнуть после дороги, поехать на Донец половить рыбу, наконец, сделать все домашние дела. А впрочем, старик всё-таки не выдержал и в цех пошёл. Правда, не к началу смены, а значительно позже, часу во втором.

Он ходил по цеху, незаметно из-за колонн наблюдая за работой бригады.

Собирали большие ножницы, часть прокатного стана. Тяжёлые, закалённые ножи будут резать раскалённую сталь легко, как густое тесто. Максим Сергеевич ясно представил себе эту картину и улыбнулся от удовольствия.

Он простоял за колонной, наверное, с полчаса и отметил про себя, что всё это время руководил бригадой Железняк. Степан Хоменко работал в стороне, регулируя ножи, а командовал Иван, и бригада слушалась его. К этому стоило приглядеться, и Максим Сергеевич не спешил выходить из своего убежища.

Хоменко начал командовать, лишь когда дело дошло до проверки взаимодействия всех узлов сложной машины. Эта работа требует самой высокой квалификации, большого опыта, и Степан организовал её быстро и ловко. Но как только начался обычный текущий монтаж, когда нужно расставить второстепенные детали по местам, подтянуть болты, зашплинтовать гайки, он снова отстранился от командования, и снова в цехе зазвучал уже по-мужски устойчивый баритон Ивана.

«Ловко! — восхищённо отмечал Половинка, — Смотри ты. какой бригадир растёт! Как же я этого раньше не замечал?»

Он вышел из-за колонны и поздоровался с друзьями, которые сразу обступили его. Радость была искренней, непринуждённой — все любили старого бригадира. Половинка хорошо почувствовал это, и на глаза его навернулись слёзы.

— Вот хорошо, — говорил Хоменко, — приступайте, Максим Сергеевич, а то у меня это бригадирство уже в печёнках сидит.

— А дела вроде неплохо шли, — сказал Половинка. — Тебе сам бог велел бригадиром быть.

Хоменко замахал руками.

— Моё дело — точная механика, пусть кто помоложе выдвигается. — заявил он, посмотрев на Железняка.

Максим Сергеевич перехватил этот взгляд, тоже взглянул на Ивана и ужаснулся. То, что издали он принял за обыкновенные масляно-грязные пятна на лице, вблизи оказались большими синяками.

— Что с тобой? — спросил Максим Сергеевич. — Кто это так размалевал твою фотографию?

— С поезда упал, — опустив глаза, глухо ответил Иван. — Неудачно спрыгнул… Из Святогорска ехал…

— Давно ли это случилось?

— В субботу.

— Они с этим поездом, должно быть, дивчину не поделили, — весело поглядывая на Железняка, заметил Маков.

— Иди ты знаешь куда!.. — отмахнулся Иван. — У тебя одни девчата в голове.

Максим Сергеевич переменил разговор. Объяснение насчёт падения с поезда было явно выдумано, но доискиваться истины старый бригадир сейчас не хотел — со временем всё само всплывёт.

Он пришёл домой задумчивый, но весёлый. Вошёл в комнату Любови Максимовны, нежно поцеловал дочку в щёку и стал рассказывать о своей бригаде, а больше об Иване, не замечая, как это раздражает дочь. Особенно вскипела она, когда отец восхищённо объяснял, как руководит бригадой молодой слесарь, как слушаются его рабочие.

— Все они такие, Железняки, — сверкнув глазами, сказала она. — Только отпусти вожжи, так и понесут. А не доглядишь — и на шею сядут.

Максим Сергеевич, стараясь понять настроение дочери, внимательно взглянул на неё, но не смог ничего отгадать.

— Давай обедать, — сказала дочь и, не ожидая ответа, пошла на кухню, загремела там посудой.

Максим Сергеевич только пожал плечами и сел за стол. Не мог же он знать, что произошло в тот субботний вечер.

Семён Климко, идя к Матюшиной, не думал о святой и чистой любви. Наоборот, он точно знал, зачем идёт к этой грубовато красивой и откровенной в своих желаниях женщине. Но появление смешного, наивно влюблённого юноши всё осветило новым светом. В этом свете Климко увидал и себя и Любовь Максимовну, и картина показалась ему отвратительной. Он молча посмотрел на Матюшину, которая всё ещё смеялась, потом подхватил на руки бесчувственного Ивана и пошёл к выходу.

Боксёр вынес отяжелевшее тело Ивана на площадку и осторожно опустил на прохладный бетон. Потом взглянул на Любовь Максимовну и так же молча, боясь сорваться, быстро, не оглядываясь, пошёл по лестнице вниз.

Сначала Матюшина растерялась. Куда пошёл Климко и почему он не возвращается? Может, за доктором?

Но эти мысли сразу исчезли, и Любовь Максимовна поняла всё. Она подбежала к перилам площадки, взглянула вниз, где ещё виднелась стройная фигура Климко, и крикнула:

— Семён!

Всё вылилось в этом крике — и раздражение против Ивана, и злоба на пренебрёгшего ею человека, и непрощаемая женская обида. Лучше бы избил её Климко, чем вот так, молча, даже не взглянув на прощание, ушёл.

— Подлец! — прошептала Матюшина, услышав внизу стук хлопнувшей двери.

Наконец Любовь Максимовна отняла руки от перил. На мгновение её взгляд задержался на лежавшем Иване, потом она пошла к себе, крепко, на все задвижки, закрыла дверь, упала на кровать, накрыла голову подушкой и заплакала злыми, бессильными слезами.

Обо всём этом не знали, да и не могли знать ни Железняк, ни Половинка. Максим Сергеевич не знал и того, что вчера его дочка, встретив Ивана в подъезде, улыбаясь, словно не замечая ни синяков, ни пластырей, сказала так, будто между ними ничего не произошло:

— Скоро, Ваня, твои из пионерлагеря вернутся?

Иван взглянул на неё тёмными, измученными глазами, и во взгляде его не отразилось никаких чувств, будто он смотрел на пустое место.

— Я вас очень прошу, — произнёс он, очевидно, продуманный и заранее приготовленный ответ, — я вас очень прошу никогда ко мне не обращаться, потому что я не стану отвечать, и вам будет неловко.

Даже тени колебания или сомнения не почувствовала за этими словами Любовь Максимовна. Вот так, просто и спокойно, взял и вычеркнул её из своей жизни Иван. Это было обидно.

Ей также хотелось ответить чем-нибудь вежливооскорбительным, но на языке закипала одна брань. Любовь Максимовна знала — Железняк лишь улыбнётся, если она выругается… и сдержалась.

Вечером того же дня Иван появился на стадионе. Тут шла обычная кропотливая работа. Спортсмены Калиновки тренировались для будущих соревнований.

Иван несколько минут посидел на скамье около зелёного поля, глядя, как футболисты обстреливают ворота или, играя мячом, сотни раз подбрасывают его то правой, то левой ногой. Он наблюдал, как, свободно и легко побеждая простор, бежит в группе легкоатлетов чемпион Калиновки Борис Криницкий. В дальнем секторе стадиона группа спортсменов разучивала первые приёмы прыжков с шестом. Стадион жил напряжённой рабочей жизнью, и в работе каждого спортсмена Иван чувствовал целеустремлённую мысль, ясно обозначенную цель.

Его избитое лицо и лоскутки пластыря на скулах привлекали внимание всех. Иван ловил на себе немало весёлых взглядов, иногда вопросительных, иногда насмешливых, но не обращал на них внимания: пожалуй, он и сам посмеялся бы, увидев размалёванную физиономию.

Он вошёл в спортивный зал и спросил, где можно найти Григория Ивановича Гурьянова. Ему ответили, что тренер сейчас работает с группой боксёров, но если Железняк хочет подождать, то может войти в зал, на трибуну. К Гурьянову можно подойти только после занятий.

Железняк поблагодарил, осторожно вошёл в двусветный зал с очень высокими, затянутыми стальной сеткой окнами и, стараясь остаться незамеченным, сел на невысокой трибуне.

На ринге боксировали двое парней в защитных шлемах, за их боем внимательно следил, иногда вставляя замечания, Гурьянов. В зале тренировались спортсмены. Одни, как будто играя, прыгали через детскую скакалочку — то на обеих ногах, то на одной, то скрещивая их. Другие упрямо и методично, как злейших врагов, колотили тяжёлые мешки, набитые чем-то крепким и упругим. Третьи с невероятной быстротой наносили удары по туго надутым пневматическим грушам. Некоторые, на этот раз уже в паре, по очереди повторяли удары и защищались от них. В занятиях была видна хорошо продуманная система, и Железняку очень нравилось здесь. Да, он правильно сделал, когда решил прийти сюда.

Он должен стать таким сильным, чтобы никто не мог безнаказанно поднять на него руку. Для этого нужно много работать. Он не боится работы. Для тренировок он найдёт время. И когда-нибудь он встретится с Климко, выйдет на честный, равный бой — и тогда посмотрим, кто окажется сильнейшим.

Появление Железняка в спортивном зале не прошло незамеченным. Боксёры время от времени поглядывали на него, даже Григорий Иванович взглянул один раз удивлённо, кивнул головой и, ничего не сказав, продолжал работу.

Железняку пришлось ждать долго. За это время почти все боксёры побывали на ринге, поработали со снарядами, поколотили мешки, пройдя большой замкнутый круг обычной тренировки. В конце концов Григорий Иванович разделил учеников на две группы, поставил в две шеренги и каждой дал по тяжёлому, набитому волосом мячу.

— Эстафета! — провозгласил он. — Держать мяч между колен, прыгать к стене и обратно!

Это была невероятно смешная и азартная эстафета. Ребята с мячами, зажатыми между коленями, прыгали, как спутанные кони; мячи падали, приходилось возвращаться обратно — всё это требовало очень большой ловкости. Шум и весёлый смех наполняли высокий зал. Иван хохотал вместе со всеми.

— Ура! — закричали вдруг в одной шеренге.

Последний боксёр принёс между коленями мяч, а вместе с ним и победу.

— Победила правая шеренга! — весело провозгласил Гурьянов. — Положить мячи и построиться!

Боксёры встали в ряд.

— Смирно! — скомандовал тренер. — Урок окончен. Разойдись!

Иван не спешил подходить к Гурьянову.

— Разрешите обратиться? — спросил он тренера, когда тот проходил мимо трибуны.

— Прошу!

— Мне очень хочется научиться боксу.

— Это хорошо, если хочется. Давайте сядем и поговорим.

Они сели рядом на трибуне.

— Познакомимся, — сказал Гурьянов и назвал своё имя.

Железняк тоже отрекомендовался.

— Где вы работаете?

— В первом механическом.

— Очень хорошо, там мало спортсменов. Скажите, товарищ Железняк, почему вам захотелось заняться боксом?

Иван промолчал.

— Это имеет какое-нибудь отношение к синякам на вашем лице?

— Я упал с поезда.

— Я не спрашиваю, откуда они взялись, однако должен вам сказать, что такой синяк может появиться только от прямого удара правой рукой. Я задал этот вопрос потому, что, когда в спортивный зал кто-то приходит, мне всегда хочется знать: почему этот человек тут появился?

Честно ответить Иван явно не мог, а врать не хотелось.

— Признайтесь откровенно, — продолжал спрашивать тренер, — хочется отомстить обидчику? Это привело вас сюда?

— Нет, — чистосердечно ответил Иван, не имея никакого желания мстить Кириллу. — Но я должен стать человеком, которого безнаказанно бить нельзя. Если вы не согласитесь принять меня к себе, я найду другую возможность, а своего добьюсь.

— Об этом разговор впереди, — сказал Гурьянов. Ему понравились и горячность Ивана, и манера говорить. — Конечно, я буду с вами работать, но о том, как мы это сделаем, нужно хорошенько подумать, — добавил он.

— О чём же ещё думать?

— Надо сделать так: встретимся завтра у вас в цехе, договоримся с вашими комсомольцами, организуем новую группу.

О будущей работе говорилось уже как о чём-то решённом. Иногда собеседники окидывали друг друга быстрыми, внимательными взглядами. Гурьянова интересовало, кто и почему так разукрасил его будущего ученика, но он не разрешил себе больше задать ни одного вопроса.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Несколько дней и ночей с того проклятого вечера Сидоренко не находил ни минуты покоя: как он полагал, должна была прийти милиция и арестовать его. Но никто не приходил, и ожидание страшных событий, тяжкой расплаты изводило его. Этот ужас, наверное, можно было бы утопить в водке, но даже пить теперь Кирилл боялся.

В тот вечер, когда он со следами крови вернулся из Калиновки, бабка Анастасия всплеснула руками и чуть не заголосила от страха, а потом вдруг стала доброй и ласковой. Она быстро нагрела воды, дала Кириллу помыться, тщательно, словно всю жизнь прятала следы преступлений, выстирала его сорочку и успокоилась только тогда, когда не осталось ни одного пятнышка крови. Кирилл в это время уже спал чугунным сном, а бабка ходила по дому легко, бесшумно, глаза её светились, отражая огонёк тихой лампады, а лицо было таким довольным, будто случилось что-то очень приятное. И в следующие дни, когда Кирилл в смятении и тревоге метался по тесной комнате, она ни о чём не спрашивала, только удовлетворённо, по-кошачьи щурилась, поглядывая на своего постояльца.

А дни тянулись, как годы. Маятник на ходиках бабки Анастасии совсем разленился и качался так медленно. словно вот-вот должен навсегда замереть. Но не медленное течение времени мучило Сидоренко, страшнее была неизвестность. Что случилось после того, как товарный поезд унёс его из Калиновки?

Однажды вечером, ничего не говоря старухе, Сидоренко побрился, оделся и вышел из дома. Бабка проводила его хитрым взглядом, ничего не спросив.

Кирилл отошёл от дома и остановился. Ну зачем он поедет в Калиновку? Узнать, жив или уже похоронен Железняк? Проверить, стал ли убийцей он, Сидоренко? Если стал, то рано или поздно он предстанет перед судом, никуда не уйдёт. А ехать в Калиновку — значит лезть прямо на рожон…

Кирилл медленно повернулся и пошёл обратно. Но когда дом был уже перед глазами, весь ужас бессонных ночей снова предстал перед Кириллом, и он опять остановился, боясь войти. Нет, что угодно, только не долгие бессонные ночи, когда даже звёзды застывают на небосводе, словно прибитые гвоздями, когда со свистом храпит бабка Анастасия и тошно так, что возникает желание схватить её за горло.

Нет, так дальше продолжаться не может. Надо ехать в Калиновку и узнать всё, пусть самое страшное, но узнать. Только надо подождать, пока стемнеет… Что же это? Он старается оттянуть время, боится сделать решительный шаг? Кирилл раздражённо выругался, плюнул и пошёл к вокзалу.

Этот день, как нарочно, приносил всё новые и новые испытания. Поезд на Калиновку должен был отойти только через двадцать минут, и все эти долгие минуты Кирилл ходил по перрону. Милиционер сидел на скамье, под ярко начищенным медным колоколом. Увидев его, Кирилл споткнулся, хотел повернуться и уйти, но пересилил себя и прошёл перрон до конца не спеша, отмеряя шаг за шагом.

Когда Кирилл сошёл с поезда в Калиновке, солнце уже село и небо потемнело, но он не решился сразу идти в город, а с полчаса бродил вокруг вокзала, пока не стемнело окончательно. Твёрдого плана действий у него не было, он только теперь стал обдумывать, как быть дальше.

Конечно, можно зайти к Сане или к кому-нибудь из старых знакомых и расспросить про Железняка, но это может вызвать подозрение. Нет, он сделает иначе. Он пойдёт на квартиру к Ивану и сразу всё узнает.

Он не колеблясь вошёл в подъезд, поднялся на третий этаж и хотел стукнуть крепко и уверенно, но рука дрогнула, и стук прозвучал несмело, слабо, почти умоляюще.

— Заходи. Дверь открыта, — послышалось изнутри.

Сидоренко вошёл.

Иван, живой, только разукрашенный синяками, лежал на диване, положив на живот толстую книгу. Появление Кирилла он встретил так, как будто давно его ждал.

— Садись, — предложил он.

Кирилл не шевельнулся. Теперь, когда стало ясно, что он не убийца, старая злость заговорила снова.

— Здорово я тебя отделал! — дерзко сказал Сидоренко, глядя в лицо Ивана.

— Здорово, — согласился Иван.

— В милицию заявил?

— Боишься?

— Нет, не боюсь. Интересуюсь.

— Нет, не заявил.

— Почему?

— А тебе какое дело? Живи пока на воле.

Кирилл молчал. Значит, намеренно, как рыбу на длинной леске, водил его Иван, принуждая мучиться в бессонные длинные ночи, прислушиваться к каждому шагу, к каждому шуму на улице.

— Когда собираешься заявить?

— Это уж моё дело.

— Заявляй скорее!

Эти слова Кирилл выговорил глухо, как будто из сердца вырвал. Иван всё ещё смотрел ему в лицо, но теперь взгляд изменился, словно проник в глубину и напал там на что-то новое, до сих пор незнакомое.

— Дурак ты, Кирилл! — сказал Железняк.

— Я дурак? — не понял гость.

— Да, ты. Хватит тебе в Дружковке мотаться, возвращайся на своё место, вместе работать будем.

— Что, уже вспомнили Кирилла Сидоренко? Просите?

— Никто тебя не просит. Цех как работал при тебе, так и без тебя работает, не такая ты большая цаца, а вернуться тебе надо, а то пропадёшь к чёрту.

— Ты меня на весь завод опозорил, а я обратно проситься буду? — крикнул Кирилл. — Не дождёшься!

— Не кричи, — остановил его Железняк, — я тебя не боюсь. А на завод ты всё равно придёшь, рано или поздно.

— Чёрта с два! — с вызовом сказал Кирилл.

Теперь, когда он увидал Железняка живым, все его страхи исчезли, а настроение стало боевым и дерзким. Если не заявил до сих пор в милицию, то, должно быть, уж и не заявит. Значит, всё хорошо, и бояться Ивана теперь нечего.

— Будь здоров, — после паузы сказал Сидоренко. — Я б тебе ещё раз морду набил, да не с руки, лежачего не бьют. Я затем, собственно, и пришёл, — попробовал он объяснить своё появление и вышел из комнаты.

Он спустился по лестнице на улицу, встретил милиционера и прошёл мимо, не обращая на него внимания. Теперь вспоминать Железняка уже не хотелось. Побитый, в синяках, а говорит как победитель, и Кирилл как будто приходил к нему прощения просить… Не надо было сегодня ездить в Калиновку! Можно было всё узнать и не заходя сюда.

Когда он вернулся домой, Анастасия Петровна встретила его, как родная мать. Чай и ужин уже ждали на столе.

Спать легли рано. На другой день бабка исчезла… Вернулась она весёлая, довольная, словно узнала очень хорошие новости. За завтраком хитро, по-заговорщицки, поглядывала на своего постояльца, а встав из-за стола и принимаясь мыть посуду, сказала:

— Я вчера в Калиновке была, сыночек. Внучка моего, дорогого Ваню Железняка видела. Ну и разрисована у него физиономия! Чисто писанка! Ты, случайно, не знаешь, кто это так постарался?

— Не знаю, — сердито буркнул в ответ Сидоренко.

— Такому художнику иконостас в церкви расписывать доверить можно, — не успокаивалась бабка. — Хорошо, не поймали, а кабы до суда дело дошло, то, наверное, лет пять, а то и все восемь за такую работу получить можно. Чуть не убил его этот художник.

— Так ему и надо.

— А правда, сыночек, святая правда, так ему и надо, — водя полотенцем по чистой фарфоровой разрисованной чашке, приговаривала бабка. — Это ему бог отплатил за все его чёрные и неправедные дела. За мою обиду, за твой позор, за всё зло, им содеянное. Ни один грех не пройдёт перед богом незамеченным, за всё отплата приготовлена.

Кирилл слушал терпеливо и всё время думал, что хитрая бабка чего-то не договаривает. В словесном плетении её всё время, словно чёлн среди высоких волн, то возникала, то исчезала затаённая мысль, уловить которую было трудно.

— Скажите мне прямо, чего вы хотите, Анастасия Петровна? — спросил Сидоренко.

— Ничего, сыночек, ничегошеньки я от тебя не хочу и хотеть не могу…

Она положила на застеленную чистой бумагой полку свои расписанные фарфоровые чашки, покрылась тёмным шерстяным платком, хотя на улице был августовский жаркий день, и вышла из дома, так и не ответив на вопрос.

А у Кирилла осталась твёрдая уверенность — бабка что-то от него скрывает, прячется, плетёт свои хитрые дела. Для чего-то, видно, нужен ей он, Сидоренко.

А бабка Анастасия опять появилась дома только под утро, поспала немножко, а за завтраком уже аккуратно сидела на своём месте, наливая чай.

— Вы себе, случайно, жениха не завели, Анастасия Петровна? — попробовал пошутить Кирилл.

— Грех тебе, сыночек, про старого богобоязненного человека такое говорить, большой грех! — смиренно опустив глаза, ответила старуха. Лицо у неё было постное, но довольное, — видно, шутка была ей приятна.

После завтрака, когда всё уже было прибрано и Кирилл решил ехать на Донец, Анастасия остановила его.

— Подожди, сыночек, — ласково сказала она. — Выслушай просьбу старухи.

— Вы же говорили, что вам от меня ничего не надо?

— Вчера было не надо, а сегодня понадобился ты мне. Но это так, мелочишка небольшая. Её каждый бы для меня сделал, но я думаю тебя попросить: ты ведь мне не чужой, мы теперь с тобой как родные… Под одной крышей живём, за одним столом хлеб божий едим…

— А что за просьба?

— Простая, как бог свят, такая простая, что и сказать — одна секунда.

Старуха опустила руку в карман своей широченной чёрной юбки и вытащила толстую пачку денег.

— Смотри, сыночек, прислал мне мой племянничек с Дальнего Востока пособьице. У них там денег куры не клюют. Так у меня просьба: отнеси их в сберегательную кассу и положи на своё имя, пусть себе лежат, а когда мне надо будет, то возьмёшь и отдашь. Я тебе, как себе самой, доверяю. Разрази меня гром небесный, если я про тебя хоть раз плохо подумала!

— Много денег?

— Да нет, мелкое дело. Восемь тысяч рублей. Там у них, на Дальнем Востоке, даже поговорку сложили: «Тысяча вёрст не конец, сто рублей не деньги». Давненько он меня не вспоминал, а тут, гляди, через одного знакомого человечка переслал подарочек.

— А сами почему в сберегательную кассу не сдадите?

— Могу, сыночек, могу и я отнести, да там как начнут гадать: откуда у старухи такие деньги? Это же тебе не Дальний Восток, у нас и сотня капитал. А если ты придёшь, то с тебя и спроса нет. Все знают, знаменитый слесарь, мог и больше заработать, известно — золотые руки.

Сидоренко задумался. В существование дальневосточного племянника он, конечно, не поверил. Пришли эти деньги к бабке Анастасии тёмным путём, и она хочет сберечь их, спрятавшись за его имя. Это ясно. Нет, не будет он пачкать рук, — возьмёшь деньги и запутаешься, как муха в паутине. Пусть чёртова бабка сама своими деньгами распоряжается!

— Иди, сыночек, и возвращайся сразу, отдашь мне книжку, а тогда и на Донец поедешь.

— Никуда я не пойду и денег ваших не возьму, — сказал Кирилл. — Тёмные это деньги. Смотрите, как бы милиция о них не узнала.

— Не тебе, сыночек, мне такие слова говорить, — с достоинством, но всё ещё ласково ответила Анастасия. — «Кто из вас без греха, пусть первый бросит в неё камень…»

— А что это значит?

— Деньги ничего не расскажут. А вот кровушка на твоей сорочке долго не смывалась. Смотри, чтоб милиция этого запаха не учуяла. Раньше, чем ближнего своего ославить, о себе подумай, сыночек.

Часто крестясь, старуха молитвенно подкатила под лоб глаза и зашептала что-то неразборчиво и гундосо.

Кирилла просто затошнило, так противна была ему в эту минуту подлая святоша.

— Это моя кровь была на рубашке, — вызывающе сказал он.

— Может, и твоя, а может, и внучка моего Ванюши Железняка, — не переставая часто и быстро крестить грудь, продолжала Анастасия Петровна. — Если я скажу, а милиция его спросит, то он уж наверное не смолчит. Не были б мои родственники такие благородные, тебе давно бы в тюрьме сидеть, сыночек.

У Сидоренко невольно сжались кулаки, и бабка заметила это.

— А убивать меня и не думай, сыночек, — продолжала она. — Ты ещё только поселился у меня, а я уже записочку написала, в конверт заклеила и отдала надёжным людям. А в той записочке чёрным по белому написано, что если найдут меня убитой или удушенной или пропаду я без вести, то знайте, что лишил меня жизни мой дорогой постоялец Кирилл Сидоренко. Так что, сыночек, чем зубами скрипеть, лучше бери деньги и иди в сберегательную кассу. А бежать не думай, милиция всё равно поймает, зачем тебе ещё лишних пять лет получать? За Ванюшино калечество тебе больше пяти лет не дадут, а вместе с кражей и все десять не пожалеют. Иди, сыночек, иди, дорогой, мы одной ниточкой связаны, а рука руку моет, и будет всё шито-крыто, и никто про твои подвиги в Калиновке сроду не дознается.

— Интересно, сколько вам лет дадут, когда все ваши дела на свет божий выйдут? — спросил Сидоренко.

— А это уж, сыночек, не твоя печаль. Каждый свою совесть сам оберегает, ты — свою, а бабушка Анастасия — свою. Иди, милый, и возвращайся скорее, ещё на поезд успеешь, на Донец поедешь, купайся, пока свободен, молод и здоров.

Кириллу казалось, что старуха взяла его за горло костлявыми пальцами: захочет — выпустит, даст подышать, а не захочет — задушит.

— Нет, — решительно сказал Кирилл, — не буду я вашими махинациями заниматься. Ясно? Давайте-ка в мире жить, — и вам и мне лучше будет. А сейчас я на Донец еду.

Кирилл вышел из дому, сел в поезд. Настроение было скверное. Непременно надо убираться от этой ведьмы, с ней и в самом деле в тюрьму попадёшь.

В этот будничный день на Донце было безлюдно, и на песчаных косах, которые в воскресенье покрыты загорелыми телами, теперь разгуливали, пересвистываясь, маленькие серые кулички.

Кирилл разделся и лёг, свободно раскинув на песке руки ладонями вверх, весь отдавшись ласковым лучам. Хорошо было так лежать, ни о чём не думая, только чувствуя, как нежно ласкает и голубит тебя солнце.

Неожиданно неподалёку послышался весёлый шум, и десятка два пионеров, даже не чёрных, а сизых от загара, прибежали на берег. Следом за ними вышла девушка в лёгком белом платье, что-то сказала, и пионеры построились как раз на той линии, где вода набегала на белый сыпучий песок.

— В воду марш! — скомандовала девушка.

Вода сразу закипела, столько поднялось брызг и радужной водяной пыли. Девушка-вожатая сбросила лёгонькое платьице и в одном купальнике стала около воды, внимательно наблюдая за своими подопечными: мало ли что может случиться на реке.

Кирилл смотрел на стройную девичью фигуру, и вдруг ему стало жарко. Да ведь это Марина Железняк стояла у реки, командуя пионерами. Боже, как она выросла за это лето и какая стала красивая!

«Марина!» — чуть не крикнул юноша, но вовремя прикусил язык. Ему нельзя и на глаза ей показываться. Уж кто-кто, а она-то, наверное, ненавидит его всем сердцем.

Стараясь не привлекать внимания девушки, Кирилл лежал неподвижно. Он охотно закопался бы сейчас глубоко в песок или ужом уполз в заросли ивняка…

На шее у Марины висели на шнурочке большие карманные часы, взятые у начальника лагеря. Девушка взглянула на них и, точно выполняя лагерные предписания, скомандовала:

— Из воды!

Казалось, никакая сила не могла бы остановить этих сорванцов, которые успели взбаламутить весь Донец. Но свою вожатую они слушались беспрекословно. Выскочив из воды, ребята начали бороться на песке, бегать друг за другом, играть в «куча мала». Теперь и Марина бросилась в воду; она глубоко нырнула, быстро переплыла речку и вернулась обратно.

«Как русалка плавает», — улыбнулся Кирилл.

Течение отнесло Марину вниз, к тому месту, где лежал Кирилл. Она вышла из воды, сняла белую купальную шапочку, распушила светлые волосы и тут увидела Сидоренко.

— Кирилл! — крикнула она. — Что же ты притаился?

Марина подошла к нему и опустилась рядом на песок.

— Здравствуй! — протянула она мокрую руку. — Ты что как неживой лежишь?

— Здравствуй, — насилу выжал из себя Кирилл. — Нет, я живой, просто немного устал.

Он ничего не мог понять. Не знает Марина калиновских событий или делает вид, что не знает? И, желая проверить, не обманывает ли его девушка, спросил:

— Как там Иван поживает?

— Он не приезжал в прошлое воскресенье. Записочку Торба привёз, пишет — немного прихворнул, — весело, как бы не придавая этому никакого значения, говорила Марина. — И в это воскресенье не приедет, комнату будет ремонтировать, пока нас нет.

У Сидоренко отлегло от сердца. Значит, никому ничего не сказал Иван.

— Где ты теперь? У кого устроился? Где работаешь? — спрашивала девушка, и за этими вопросами Кирилл чувствовал настоящий интерес.

— Нечем хвалиться, — хмуро ответил он. — Живу в Дружковке, с первого пойду на автобазу ишачить, вот и всё.

— Тебе непременно на завод надо вернуться, — горячо сказала Марина, трепля руками волосы, чтоб подсушить их на солнышке.

— Нет, проработок с меня хватит. Сыт по горло. И довольно обо мне говорить. Расскажи, куда ты осенью собираешься?

— В техникум уже зачислили, — удовлетворённо ответила Марина, — на строительное отделение. Города буду строить. И ты когда-нибудь будешь жить в построенном мною доме. Проучусь четыре года — и специальность в руках, да какая специальность!

Девушка говорила быстро, весело. Ей приятно было разговаривать с Кириллом, и скрыть это чувство было невозможно, да она и не скрывала. Они давно не виделись, и, кроме того, она считала, что в бригаде обошлись с Кириллом слишком резко. Девушка с таким увлечением рассказывала о своих планах» что и Сидоренко захотелось начать новую жизнь. Он ведь никогда не думал о своём будущем, жил как живётся. Неужели же ему весь век работать на автобазе, забыть завод, жить у бабки Анастасии, участвуя в её тёмных делах?

У него пересохло во рту, и слова застревали в горле, как корки сухого хлеба.

— А к нам ты больше не заходишь?

— Был я у вас дня три назад.

— Помирились?! — воскликнула Марина с такой надеждой, что Кириллу стало жаль её разочаровывать.

— А мы и не ссорились. Не о чём нам теперь больше разговаривать, да он… и не захочет.

— Захочет, непременно захочет, — торопливо сказала девушка. — Мы скоро домой вернёмся, ты приходи к нам, и всё наладится. Вот увидишь!

«Милая, хорошая ты девушка! — думал, глядя на красивое загорелое личико Марины, Кирилл. — Какая же ты славная! Вот говоришь со мной, улыбаешься, хочешь утешить и не знаешь, какой я подлец, что я натворил. Но я не признаюсь тебе ни словом, ни словечком, потому что мне так хорошо с тобой разговаривать, как никогда ещё не было. И на сердце теплее от этого разговора, и верится, что всё в жизни будет хорошо, очень хорошо».

— Ты непременно должен к нам прийти, — продолжала Марина. — Не хочешь к Ивану приходить, ко мне приходи.

«Милая моя Марина», — подумал Кирилл, а вслух сказал:

— Хорошо. Буду в Калиновке — зайду.

Тут мальчуган, которому вожатая доверила часы, подбежал к девушке, вздымая ногами целую тучу песка, сам себе скомандовал «смирно!» и звонко выкрикнул:

— Марина, часы показывают время купаться!

— Мне надо идти, служба! — как бы извиняясь, сказала Марина, и было видно, что ей не хочется покидать Кирилла. — Послушай, приезжай сюда ещё. Я хочу тебя видеть…

— Хорошо, я послезавтра приеду, — тихо ответил Кирилл, сам удивляясь своей покорности. — Я обязательно приеду.

— До свидания! Я буду ждать! — Марина крепко пожала ему руку и быстро побежала к своим пионерам.

Часа через два Сидоренко возвращался в Дружковку. Чем меньше оставалось до дома бабки, тем тяжелее становилось у него на душе. Как будто перед ним раскрыли широкое окно, показали ясный, весёлый солнечный свет, где живут люди с чистой совестью, и снова закрыли, и снова очутился он в туманном, холодном мраке. И как из него вырваться — неизвестно.

Анастасии Петровны дома не было, и это Кирилла не удивило — старуха часто куда-то исчезала. Он взял под порогом ключ, вошёл в дом, напился чаю и, хоть было не поздно, никуда не пошёл. Перед глазами всё плыл Донец, а на песке сидела Марина и улыбалась ему. Ох, как оно далеко, это послезавтра! И почему он не сказал, что приедет завтра! Он заснул с улыбкой на губах и во сне снова видел Донец и Марину.

Утром Анастасия не появилась.

День тянулся, словно резиновый, и не раз приходила мысль поехать на Донец, но каждый раз Кирилл отбрасывал её: он поедет завтра, как условился.

Чёрная ночь легла над Донбассом. А бабка всё не возвращалась, — здорово загуляла, нечего сказать. Поужинать пришлось только хлебом и консервами. А впрочем, на все эти мелкие неудобства Кирилл не обращал внимания: завтра он поедет на Донец, и день снова будет чудесным.

В дверь постучали.

— Заходи! — громко крикнул Кирилл, не подымая с подушки головы.

В комнату вошёл лейтенант милиции в сопровождении сержанта. Клапан кобуры у сержанта был отстегнут.

Кирилл взглянул в окно — там, кажется, тоже кто-то стоял. Сердце у парня оборвалось.

«Значит, не смолчал, значит, всё-таки заявил в милицию Железняк. Сейчас меня арестуют. А завтра надо на Донец ехать…» — в отчаянии думал Кирилл.

— Гражданин Сидоренко? — спросил лейтенант.

— Да. — У Кирилла уже не оставалось никакой надежды, что это ошибка. — Вы пришли за мной?

— Прокурор дал санкцию на ваш арест, — ответил лейтенант. — Вот ордер, можете посмотреть. Граждане понятые, входите, будем делать обыск.

Не понимая, зачем нужно перерывать весь дом и какое отношение это имеет к нему, Кирилл смотрел, как милиция и понятые что-то ищут, что-то записывают. Так продолжалось часа два.

— Всё, — сказал лейтенант. — Пошли! Ничего не скажешь, чистая работа.

И этих слов не понял Кирилл, но поднялся с кровати, взял кепку и навсегда вышел из дома бабки Анастасии.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Группа начинающих боксёров выстроилась в спортивном зале. Гурьянов окинул взглядом юношей. Здоровенный Михаил Торба стоит на правом фланге. Неизвестно, выйдет ли из него хороший боксёр, слишком он неповоротлив, похож на медведя. А впрочем, рано делать выводы, первое впечатление может быть ошибочным.

Пётр Маков, самый маленький и самый лёгкий в группе, оказался на левом фланге. У него вид завзятого боксёра, но и это впечатление ошибочное. Третьим от Торбы стоит Железняк. Следы синяков ещё не совсем исчезли с его лица. Сейчас в ослепительном солнечном свете они кажутся желтоватыми, как будто размытыми. У Ивана сосредоточенное и суровое выражение, он точно знает, чего хочет, и ясно видит путь к цели. Григорий Иванович чуть улыбается, глядя на молодого Железняка: придёт время, и все тайны, которые он так старательно прячет от него, станут известны, — так бывало уже не раз.

Будущие спортсмены не менее внимательно разглядывали своего учителя. Всё заметили молодые глаза: и измятые уши, и, чуть приплюснутый нос, и удивительно стройную фигуру (а ему уже шестой десяток), и заботливо отглаженную складку на белых брюках, и эмблему «Авангард», вышитую на майке. Но больше всего нравились юношам глаза тренера. Ясные и прозрачные, они, в зависимости от света, меняли оттенки от ярко-синего до тёмно-стального; они были добрыми, все видели, ни к чему не оставались равнодушными и, вероятно, именно поэтому вызывали такое доверие и приязнь.

— Смирно! — скомандовал тренер, и вся шеренга застыла.

Гурьянов подошёл ближе, прошёлся, потом встал на старое место, откуда хорошо были видны все, и сказал:

— Сегодня, товарищи, мы с вами начинаем работу. Я хочу, чтобы вы сразу получили о ней правильное представление, иначе успеха у нас не будет.

Он скомандовал «вольно» и продолжал:

— Поглядите, как заботливо, с каким вкусом украсили художники стены этого зала. Поглядите на сочетание красного дерева, блестящего металла и белого камня, и вы поймёте, как любили спорт строители этого дворца. Спорт существует на свете для того, чтобы человек становился сильнее, красивее и смелее.

Юноши в шеренге переглядывались немного удивлённо, очень уж необычным казалось им такое вступление к спортивным занятиям.

— Представьте себе, — говорил дальше Григорий Иванович, — чудесный ковёр, только что вы им любовались, вот кто-то оставил на нём грязные следы. И вы уже не увидите ни ковра, ни вытканных на нём цветов, вы будете видеть только эти грязные следы. Сейчас вы поймёте, к чему я всё это говорю. Смирно!

Снова все замерли.

— Товарищ Рябченко, три шага вперёд! Кругом!

Из шеренги вышел фрезеровщик Саша Рябченко, сделал три больших шага, по-военному обернулся через левое плечо и замер на месте, скосив на Гурьянова карие весёлые глаза.

— Посмотрите на него, товарищи, — сказал Гурьянов.

Рябченко стоял, сначала не понимая, потом сообразил, и лицо его стало медленно краснеть. Он, должно быть, совсем не такой добрый, этот тренер, каким кажется, тут будь начеку! И вся шеренга уже хорошо поняла, к чему вёл Гурьянов: трусы Рябченко, измятые и слишком длинные, выглядели и в самом деле как грязный след на ковре зала.

— Ясно, товарищи? — спросил тренер, окидывая всех взглядом и про себя отмечая, кто как отнёсся к этой демонстрации. — Сегодня я вам не буду больше ничего говорить, но в следующий раз в измятой или неподогнанной форме к занятиям не допущу. Спорт начинается не на ринге и не на поле, а дома и в раздевалке. Человек, на одежду которого неприятно смотреть, не имеет права выходить на спортивное поле. Встаньте на своё место, Рябченко. К сожалению, сказанное касается не только вас.

«Вот тебе и добряк!» — подумал каждый.

И в то же время тон Гурьянова, деловой, товарищеский, без тени насмешки, всем понравился, — вот вроде и пристыдил человек этого неряху Рябченко, а обижаться не на что. Ведь правду сказал!

— Начинаем занятия, — объявил Гурьянов. — Вам, наверно. очень хочется надеть боксёрские перчатки? Обещаю вам — сегодня вы их наденете, но позднее. Наша первая задача — сделать из вас выносливых, сильных людей, а уж потом научить боксу. Одно без другого невозможно. Поэтому придётся поработать.

Час двадцать минут заставлял он их делать гимнастические упражнения. Сначала это казалось только игрой, но в конце урока юноши почувствовали, что все мускулы гудят от напряжения.

— А теперь смотрите, как надевают боксёрские перчатки, — сказал тренер, когда урок закончился и вся группа уселась на длинную скамью около стены.

С этими словами он взял связку перчаток, тугих и больших, как арбуз, и каждому бросил по паре.

Наконец! Железняк с волнением схватил свои. Да они совсем мягкие! Разве можно такими сильно ударить?

Перчатки надеты. Григорий Иванович помог их зашнуровать. Ах, какая же это волнующая минута — впервые в жизни почувствовать на руках боксёрские перчатки! Правда, они тренировочные и вдвое тяжелее, чем боевые, и мягкие, как кожаные подушки. Но скоро будут у нас на руках и боевые, будем и мы биться на ринге!

— Встать! — скомандовал Гурьянов.

Юноши вскочили на ноги, и каждый почти бессознательно поднял руки и стал в боевую позицию, ещё неискусно и неумело. Этого момента ждал Гурьянов. Как раз тут должен был он уловить свойственное каждому движение, из которого потом вырабатывается надёжная боевая стойка.

Железняк крепко зашнуровал рукавицу, попросил соседа зашнуровать вторую, по команде Гурьянова встал со скамьи и неожиданно представил, что стоит на ринге против Семёна Климко.

— Смирно! — прозвучало где-то далеко-далеко.

Железняк вздрогнул, опомнился и опять очутился в спортивном зале Калиновского завода, с боксёрскими перчатками на руках, готовый (во всяком случае, он сам был в этом совершенно уверен) к любому бою.

— Снять перчатки! — скомандовал Гурьянов.

Как снять? Снять, не попробовав, что такое настоящий боксёрский удар?!

По шеренге прошёл шёпот.

— Сегодня вы должны только познакомиться с перчатками, а теперь снимите, — приказал тренер. — В следующий раз у вас будет много времени для работы с ними, — улыбнулся Гурьянов, хорошо понимая разочарование своих учеников.

Давно это было, когда он, так же волнуясь, впервые в жизни почувствовал, как крепко охватывают кулаки тугие скрипучие кожаные перчатки.

— Теперь пять минут отдыха, — сказал Гурьянов, бросая юношам несколько баскетбольных мячей.

Уже знакомая смешная эстафета прошла молниеносно, и усталость словно рукой сняло. Ещё несколько минут под душем — и всё.

Стоял тёплый августовский вечер. На сердце у Ивана было хорошо, словно отдалились или совсем исчезли заботы последних месяцев, не хотелось думать ни о Любови Максимовне, ни о Сидоренко, ни о Климко, — всё тело наполняла сладкая, приятная усталость.

Юноша не спеша шёл к выходу из парка.

Ещё зелёные, но уже по-осеннему подсохшие листья шуршали под тихими вздохами степного ветра. Послезавтра из пионерского лагеря возвращаются сёстры с Андрейкой. Хорошо, что они наконец возвращаются, без них квартира кажется такой пустой…

— Добрый вечер! — прозвучал над ухом девичий голос.

Иван остановился.

Перед ним стояла Саня. В её тёмных глазах отражались отблески садовых фонарей, и казалось, что глаза девушки светятся изнутри.

— Добрый вечер! — весело поздоровался Железняк.

— Ну, как поживаешь, как здоровье? — спросила Саня.

Он осторожно взял её руку и сказал:

— А вот «Скорую помощь» и весь этот шум ты подняла тогда напрасно. Ведь ничего страшного не случилось.

— А разве я знала, что случилось? Правда, мне тогда показалось, что случилось несчастье, вот я и позвала людей…

Она говорила, а глаза её всё время поблёскивали острыми, светлыми лучиками, словно кололи Ивана. Он почувствовал себя не совсем ловко и решил говорить начистоту.

— Ну, ты там что хочешь думай, а я тебе всё же благодарен, — сказал он, не выпуская Саниной руки. — Упал я с поезда или мне морду набили, это всё равно. Только в моей жизни ничего подобного больше не будет, это я тебе обещаю.

— Надеюсь, — в тон ему ответила Саня.

— Давай сядем, посидим. Ты не очень спешишь? — миролюбиво сказал Иван.

Они сели рядом на скамью.

— Что поделываешь? — спросила Саня.

Железняк видел, что девушка всё ещё не хочет отказаться от своего равнодушно-насмешливого тона и словно держит его на каком-то хоть и небольшом, но очень чувствительном расстоянии.

— Да всё по-старому, в первом цехе. А ты?

— И я на своём месте. У пульта.

Помолчали, уже немного раздражённо думая друг о друге. Разговор явно не клеился.

— Смешно! — неожиданно сказала Саня.

— Что это тебя насмешило?

— Смешно! — повторила девушка. — Вот сидят на скамье два человека, и говорить им не о чём, и неинтересно им друг с другом, а почему-то сидят и не расходятся. Смешно!

Иван пожал плечами: чудная она какая-то, эта Санька.

— Можно и уйти, если тебе так неинтересно.

— Да не хочется.

Это была правда. Уходить не хотелось. Иван опять пожал плечами и промолчал. Так молча они сидели несколько минут, смотрели, как в дымном небе, с трудом пробиваясь своим светом к земле, блещут звёзды, слушали, как всё тише шелестят листья.

— А ты куда шла? Гуляла?

— Нет, в библиотеку. С первого в вечернюю школу пойду. Вспомнить много надо.

— В школу?

— Да.

— Да что тебе, семи классов мало — за автоматами на пульте следить? Или в институт захотела?

— Нет, в институт я не собираюсь. А чтобы за автоматами на пульте следить и всё понимать, семи классов, оказывается, мало.

Саня сказала эти слова убеждённо и спокойно. Видно, хорошо их продумала, видно, не сразу решила девушка снова сесть за парту.

— А вот мне моих восьми классов пока хватает, — сказал Железняк.

— Это ненадолго, — ответила Саня. — Ну, пошли! Проводишь меня до библиотеки?

— Конечно.

Саня шла рядом с Железняком и не могла понять, какое чувство у неё к этому парню. Лучше он или хуже других — неизвестно, но не такой. Вот сейчас идёт рядом с ней, словно забыл обо всём, и неизвестно даже, помнит ли, что Саня рядом. О чём он думает? Конечно, спросить можно. Но никто и никогда на такой вопрос не сможет точно ответить.

— Марина в техникум поступила?

Слова долетели до Железняка словно из тумана, он сначала непонимающе взглянул на свою спутницу, как будто не мог сообразить, откуда она взялась, потом ответил:

— Да, в строительный.

— Я тоже хотела в техникум, а потом передумала.

— Стипендия мала?

— Нет, не в том дело. К печи я очень привыкла…

— Ну-у-у… — начал Иван, но что он хотел сказать, так и осталось неизвестным.

Они дошли до библиотеки.

— Ты знаешь, что Кирилла посадили в тюрьму? — нарушила молчание Саня.

— Что-о? Ты с ума сошла! За что?

— В какую-то банду впутался. В Дружковке одну старуху посадили, тут у нас нескольких и в Славянске тоже. Вот и Кирилл попал.

— Враньё! — крикнул Железняк.

— Нет, правда.

— Как же ему помочь?

Иван растерялся. Сначала ему казалось, что он немедленно должен что-то делать, как-то действовать, потом понял, что всё равно помочь ничем не сможет, и только переспросил:

— Ты наверняка знаешь? Быть не может! — снова усомнился Железняк.

— К сожалению, может, — невесело улыбнулась Саня. — А вспомни: «Я бы Гитлера поймал, я б царя убил»… Вот и убил!

Она быстро повернулась и вошла в библиотеку, не сказав ни слова на прощание. Иван посмотрел вслед девушке и отправился домой. Было такое чувство, будто ему грози! беда, неведомое несчастье и отвратить его не может никакая сила. Откуда придёт беда, он не знал, но она была где-то тут, за окнами, в темноте, летала вместе с горячим степным ветром, приближаясь с каждым прохожим.

— Псих! — сказал юноша, садясь к столу. — Тогда и бойся, когда беда придёт, а пока пусть она тебя боится.

Он нарочно выговорил эти слова громко и твёрдо. В тишине ярко освещённой пустой комнаты они, правда, прозвучали не очень уверенно, но первый страх неожиданности всё-таки прошёл.

Стараясь отвлечься, Иван вытащил лист бумаги, конверт и стал писать письмо в Луганск. Там жил его дружок Терентий Британ, с которым они учились в семилетке. Железняк просил друга узнать всё о Семёне Климко, как он тренируется, как работает, как живёт.

Наконец письмо написано и синий конверт заклеен. Снова, хочешь не хочешь, мысли возвращаются к Кириллу, к его причудливой судьбе, и Железняка охватывает чувство тревоги за товарища. Чем может помочь ему Иван? Как может доказать его невиновность, спасти от суда?

А вдруг Кирилл в самом деле совершил преступление?

Нет, этого не может быть. Железняк хорошо знает своего бывшего учителя, его порывистость, неуравновешенность. Всё, что угодно, самая дерзкая выходка, самая нелепая горячность, но не преступление — на это Сидоренко не способен.

Чем же может помочь ему Иван? Закон дружбы — не оставлять товарища в беде. Что же можно сделать? Голова раскалывалась от мыслей, от сознания собственного бессилия. Но он должен помочь Кириллу, должен!..

Иван подошёл к кровати, постелил. Скорее бы уж ребята возвращались домой, просто гул идёт в пустой квартире. Он погасил свет, лёг, долго лежал с открытыми глазами, глядя, как на стекле балконных дверей бьются большие ночные бабочки.

За стеною, совсем близко, неожиданно послышался тихий и уверенный знакомый стук — трижды и ещё один раз,

Иван не пошевельнулся. Усилием воли заставил себя лежать неподвижно, а рука тянулась к стене, и пальцы уже готовы были ответить, как и раньше — трижды и ещё один раз.

Стук повторился. Он звучал призывно, настойчиво.

Но Железняк не ответил. Он стиснул ладони и повернулся ничком, крепко прижав всем телом руки, чтобы не вырвались, не изменили. А стук повторился снова. Только удары звучали теперь чаще и как будто раздражённо.

А потом всё затихло. Долго ждал Иван, не послышится ли ещё раз стук, хотелось постучать самому, но он сдержался.

Да, он с корнем вырвал из сердца эту любовь. Или, может, это ему только кажется? Нет! Никогда больше не ответит Иван на зовущий стук, хотя бы сердце его разорвалось.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Алексей Михайлович Ковалёв работал в своём кабинете, когда секретарь сообщила, что пришёл начальник районного отделения милиции и хочет его видеть. Парторг недовольно поморщился. Савочкин звонил ещё вчера, и посещение его не могло принести ничего приятного.

— Просите, — сухо сказал парторг.

Секретарь вышла, и через мгновение старший лейтенант Савочкин появился в кабинете. Они не виделись со дня неприятного разговора. Начальник отделения за это время почти не изменился, только появилась ещё одна звёздочка на погоне, и, может, потому теперь в каждом его слове и движениях стало больше уверенности.

Поздоровавшись, старший лейтенант медленно опустился в кресло перед столом.

— Что хорошего? Или, вернее, какие неприятности вы принесли с собой на этот раз?

— Вы правы, — улыбнулся Савочкин, — мои деловые посещения никому не приносят радости.

— Что ж такое случилось? — стараясь быть весёлым и спокойным, спросил парторг. — Опять моего Петьку в криминальных делах обвинять будете? Должен вас разочаровать, он уже два месяца в пионерском лагере.

— Знаю, — очень серьёзно ответил Савочкин. — Может, это и спасло его от множества неприятностей.

— Я попросил бы вас не говорить загадками, — сухо сказал Ковалёв. — Извините, но у меня время ограничено…

— Да, видно, что оно у вас очень ограничено, — старший лейтенант не обратил никакого внимания на резкий тон, — настолько ограничено, что вы даже не можете уделить несколько минут, чтобы узнать, где бывает и что делает ваш сын. И это несмотря на то, что я предупреждал вас о наших подозрениях. Должен сказать, ваша жена интересуется воспитанием сына ещё меньше. Считается, что у парторга ЦК на Калиновском заводе должен быть образцовый сын. А о том, что этот образцовый сын чуть не оказался в воровской шайке, никто не хочет подумать.

Ковалёву стало холодно. Если бы у Савочкина не было точных данных, он никогда не решился бы говорить таким тоном.

— Факты? — Ковалёв насилу выговорил это слово. Во рту у него пересохло.

— На прошлой неделе мы изъяли целую шайку воров. Члены банды были разбросаны всюду — и в Славянске, и в Дружковке, и у нас. Они попались с поличным, и доказать их вину будет нетрудно…

— А при чём тут мой Пётр? — не вытерпел Ковалёв.

— Подождите, дойдём и до него. Мне очень неприятно, что среди них оказался и один из бывших наших лучших рабочих — Кирилл Сидоренко. Правда, должен сказать, его роль для меня не совсем ещё ясна.

Савочкин говорил не спеша, словно заново обдумывая всё дело. Круглое усталое лицо его было задумчивым и грустным.

— Воры вербовали себе помощников среди ребят. В прошлый раз, когда я приходил к вам, ребята играли в переправу оружия партизанскому отряду, и, конечно, никому из них и в голову не приходило, что так называемое «оружие» — самые обыкновенные папиросы из табачного киоска. Вот список мальчиков, которые оказались втянутыми в эту игру, и я очень прошу вас побеседовать с их родителями…

Он положил на стол лист бумаги. Ковалёв увидел: имя Андрея Железняка стояло вторым после Петра Ковалёва.

— У вас уже полная ясность в этом деле? — спросил парторг.

— Главаря шайки мы ещё не нашли, но к детям это отношения не имеет. Прошу вас обратить внимание на то, что серьёзно замешанным в этом деле оказался Андрей Железняк. Один из преступников, некий Кравчук, сам недалеко ушедший по возрасту от ребят, дал показания об его участии. Запутала мальчика родственница Железняков, живущая в Дружковке. Старый, нехитрый, но хорошо действующий приём: дала денег, а потом припугнула. Впрочем, с протоколами допроса вы можете ознакомиться. — Лейтенант помолчал, о чём-то глубоко задумавшись, и неожиданно другим, каким-то грустным и человечным голосом добавил: — Ну, Андрея Железняка мы решили не спрашивать, картина и так ясная, вы уж сами им займитесь. — И, опять переходя на официальный тон, сказал: — Прошу извинения, что отнял у вас столько времени.

Ковалёв тоже встал, вышел из-за стола, подошёл к старшему лейтенанту, и Савочкин увидал в глазах парторга боль и тревогу.

— Я хочу сказать вам большое спасибо, — произнёс Ковалёв, крепко пожимая широкую сильную руку. — Спасибо, и извините за ту нашу первую встречу. Для меня это урок, и хороший урок. Ещё раз благодарю.

Старший лейтенант Савочкин был готов к чему угодно, даже к повторению прошлогоднего разговора, только не к такому повороту. Он понял искренность чувств Ковалёва, но что сказать в таком случае, не знал. На язык шли какие-то официальные слова, явно непригодные в таком разговоре. Впрочем, молчать было невозможно, и совершенно растерявшийся Савочкин сказал:

— А я тот разговор и забыл совсем. Разрешите идти?

Они распрощались немного смущённо, но дружелюбно, даже подчёркнуто дружелюбно. Обоим воспоминание об этих встречах не принесёт радости. Дверь за старшим лейтенантом милиции закрылась, Ковалёв попросил к себе никого не пускать, положил на стол листочек бумаги со списком и задумался.

Вот перед ним одиннадцать имён мальчиков, Ковалёв не знает их всех, не видел, какие они, светлые или тёмные, длинноносые или курносые, но хорошо знает их родителей или родных. Первым в списке, как нарочно, стоит Пётр Ковалёв, его Петрик. Кто виноват, что это имя оказалось на листочке бумаги со штампом милиции? Будем говорить прямо: виноват в этом он, Алексей Михайлович Ковалёв, больше никто. И в том, что эти мальчики оказались в банде, есть тоже его доля вины.

Список на столе — это призыв к нему: проверь себя, погляди, где ты был невнимателен, в чём ты ошибаешься, помни, на какой пост поставила тебя партия. И не забудь: там, где не работаешь ты, обязательно начинает работать кто-то другой.

— Ну хорошо, — вслух сказал он, — о самокритике ещё не раз придётся подумать. Но что делать сейчас?

Он взглянул на список. Может, просто пригласить сюда, в кабинет, родителей всех этих ребят, которые попали в беду, — пусть старший лейтенант Савочкин доложит обо всём этом деле…

Вот и будет ещё одна «птичка» в графе проведённых мероприятий, заседаний и собраний, а какой толк из этого? Нет, тут надо действовать иначе. Он сам должен побывать в доме у каждого, присмотреться, как живут все эти люди — среди них ведь немало и коммунистов, — а потом все вместе они найдут правильный путь.

Но прежде надо навести порядок в собственном хозяйстве. Петрик хороший мальчик, только очень шустрый, энергии у него чересчур много, и не знает он, куда эту энергию приложить, а отец об этом не подумал. Но если ему объяснить, что скрывалось за этой интересной игрой и куда она могла его привести, когда поймёт, по краю какой пропасти прошёл он сам и его курносые друзья, то дело будет сделано. Надо только, чтобы он сам понял и, главное, чтобы всё понял его отец.

Ковалёв улыбнулся, отметив про себя, что приступ самокритики продолжается. Впрочем, улыбайся не улыбайся, а думать обо всём этом надо, и именно сейчас, пока не произошло большого несчастья.

От всех этих мыслей на сердце стало горько и беспокойно. Трещина прошла как раз там, где всё казалось наиболее крепким и надёжным.

Именно поэтому, когда вечером Алексей Михайлович постучал в дверь Железняка, настроение у него было самое скверное. Должно быть, никогда в жизни ему не приходилось быть в таком положении.

— Заходите, Алексей Михайлович, — весело встретил его Иван, открывая дверь. — Давно вы у нас не были! А я тут порядок навожу, мои из пионерлагеря возвращаются, так я сегодня аврал объявил. Садитесь на диван, тут уже чисто.

Он стоял перед Ковалёвым с тряпкой и щёткой в руках, улыбался приветливо и радостно.

— Одну минуточку, я сейчас орудия производства отнесу.

Иван исчез и чем-то загремел в кухне. Зажурчала вода. Он вернулся, вытирая мохнатым полотенцем покрасневшие руки.

— Всё должно блестеть! Хочу показать, как нужно чистоту наводить, — сказал он. — Вы осторожно, потому что тут…

— Ничего со мной не случится, — сказал парторг. — У нас не очень долгий разговор будет. Выслушай меня внимательно. Мне это говорить ещё неприятнее, чем тебе слушать. Прозевали мы с тобой очень опасное дело.

Улыбка исчезла с лица Ивана. Глаза стали насторожёнными, колючими. Чувство приближения опасности, которое почти развеялось утром и совсем исчезло на работе, теперь снова появилось и стало ясно ощутимым.

— Говорите, — глухо сказал Железняк.

Ковалёв рассказал всё. Он не собирался щадить Ивана, себя или маленького Андрейку. Он понимал всю важность этого разговора.

— Вот какие дела, Иван Павлович, — закончил он свой рассказ. — Оказывается, сложнее таких озорников воспитывать, чем мы с тобой думали. Почему-то я всегда волновался только о… как бы это сказать… ну, словом, о материальной стороне дела, когда о вашей семье расспрашивал, а, видно, самое главное мы тут с тобой прозевали.

— Послезавтра они возвращаются из пионерского лагеря, — сказал Железняк. — Вы можете быть спокойны, Алексей Михайлович, теперь я уж ничего не прозеваю.

— Ну, а что ты будешь делать, когда они вернутся? — спросил Ковалёв. — Смотри не наказывай его. Тут главное, чтобы суть дела до его сознания дошла.

— Обиднее всего, — ответил Железняк, — что он скрывал, врал нам, даже честное слово мне давал. Наказывать его я не буду, подумаю, что надо сделать, чтобы он понял.

— И мне придётся подумать. А впрочем, сейчас я уже не боюсь: когда знаешь, где опасность, её легче одолеть.

Сам того не зная, он ответил на затаённые мысли Ивана, и от этих слов у того стало легче на душе.

— Ну, я пойду дальше, — поднялся с дивана Ковалёв. — Сегодня мне ещё три таких разговора предстоят. Долго я эти дни помнить буду, — сказал он, выходя в коридор. — Что Сидоренко арестовали, ты это знаешь?

— Знаю, — ответил Железняк. — Как бы ему помочь?

— Я сам об этом думаю, — сказал Ковалёв.

Парторг вышел. Иван постоял около двери, прислушиваясь, как затихают шаги на лестнице, потом пошёл на кухню, взял тряпку и щётку и снова принялся мыть и чистить. В такие минуты он не мог жить без работы.

Он лёг спать поздно ночью, когда всё было вытерто, вымыто и блестело при ярком электрическом свете. Работа невольно отвлекала от тревожных мыслей. А перед сном они снова нахлынули.

«Всё время только о том, чтобы накормить, думал, — укорял себя Иван. — А того, что брат чуть в тюрьму не попал, не заметил. Тоже — воспитатель!»

Утром он поднялся, как всегда, с гудком, отдохнувший, но не успокоенный.

Минут за двадцать до начала работы Иван пришёл в цеховой буфет. Вчера, занятый уборкой, он не успел даже подумать об ужине, и теперь сметана и холодные котлеты показались ему особенно вкусными. Кто-то сел рядом за стол. Иван оглянулся — Саша Бакай внимательно размешивал сахар в стакане мутноватого чая. Лицо комсомольского секретаря было хмурым. Он всё мешал и мешал ложечкой в стакане.

— Хватит ложкой болтать, — сказал Иван. — Здравствуй!

Саша не спеша ответил:

— Здравствуй.

Что-то изменилось в последнее время в Сашином лице стало оно серьёзнее, даже постоянной улыбки не видно на губах, и светлый чубчик аккуратно заправлен под кепку. И даже нос. курносый веснушчатый нос, выглядел совсем не так задорно.

— Сидоренко арестовали, — цедя слова сквозь зубы, выговорил Саша.

— Знаю.

— И что ты об этом думаешь?

— Думаю, как ему помочь.

— Вот и я о том же думаю, а придумать ничего не могу, — сказал Бакай. — Сердцем чувствую: ни в чём он не виноват, — но как это доказать? Неточный инструмент — сердце.

— Давай ему характеристику напишем. Производственную характеристику, хорошую, правдивую.

— Характеристику пишут, когда её требуют, а мы с тобой выскочим — над нами только посмеются.

— Тогда, — не сдавался Железняк, — пойдём к следователю прокуратуры, поговорим с ним по-человечески — ведь должен он понимать, кто вор, а кто честный человек.

— Должен, — сказал Бакай. — Ну что ж, пойдём, может, и в самом деле поможем, а то и у меня сердце не на месте. Встретимся после работы и пойдём.

Попасть к следователю прокуратуры было не так-то легко, но настойчивые парни наконец всё-таки оказались в кабинете, где за столом сидел мужчина с редкими, старательно зачёсанными на косой пробор волосами и внимательными глазами.

Не перебивая, он выслушал Бакая и Железняка и сказал:

— Все ваши прекраснодушные высказывания, уважаемые товарищи, основаны на личных чувствах, а моё дело — разбираться в фактах. Если вы хорошенько подумаете, то увидите, что факты говорят не в пользу подследственного Сидоренко. И пожалуйста, не мешайте нам вести следствие — ваши высказывания могут только сбить нас с правильного пути. Всего лучшего! — И, не вставая, не протягивая руки, он опустил глаза на лежавшие перед ним бумаги.

Пришлось уйти ни с чем.

— Что же делать? — спросил Железняк.

Бакай молчал.

В смутном настроении пришёл Иван на другой день на работу. Бригада Половинки собирала очередной двух тысячетонный пресс. Гудок застал его уже около бригадира.

Часа через полтора после начала работы к прессу подошёл инженер из конструкторского бюро, посмотрел, как Железняк монтирует систему смазки, удовлетворённо кивнул головой и сказал:

— Тут будет одно небольшое изменение, товарищ, извините, не знаю вашей фамилии.

— Железняк.

— Будет небольшое, но принципиальное изменение, товарищ Железняк. Вот тут придётся нашей системе выдержать чуть большее напряжение. Я сделал новый расчёт, — смотрите.

Он положил на станок лист бумаги с двумя рядами цифр, словно нанизанных на одну ниточку. На глаза Железняку попался знак синуса, ещё неизвестный ему и непонятный. Изучение тригонометрии должно было начаться в десятом классе.

— Вот, смотрите, — продолжал инженер, — тут у нас может получиться что-то вроде гидравлического удара, а мы должны его избежать. Ясно?

— Ясно, — тихо ответил Иван Железняк, хотя ему ничего не было ясно.

— Так вот, я сделал подсчёт, придётся сменить всю магистраль. Длину медной трубки сами сможете подсчитать?

— Лучше, если вы это сделаете.

Иван покраснел так, что даже затылок стал горячим.

— Ну хорошо, — понимая молодого рабочего, сказа! инженер. — Сейчас я вам всё пришлю. Между прочим, сколько у вас за плечами классов?

— Восемь.

— Ну, видите, до тригонометрии один шаг остался. Снимайте старую магистраль. — И он быстро направился в контору мастера, сел за стол и склонил голову над расчётом.

Инженер вернулся с расчётом, принесли новые медные трубки. Иван быстро заменил магистраль, и через час никто уже не вспоминал об этом случае. Только у самого Железняка осталось сознание, что к огромному количеству забот в его жизни прибавилось ещё одно очень важное и неотложное дело.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Все эти жаркие дни конца августа 1951 года Марина Железняк прожила в напряжённом ожидании. Она прислушивалась к каждому звуку, который раздавался в лесу, возле пионерских палаток, она слушала скрип песка под чужими, незнакомыми шагами. Она часто приходила на пляж, на то место, где встретила Кирилла, и долго лежала под вербами, пересыпая, словно переливая из руки в руку, мелкий белоснежный песок.

Если бы её спросили, почему ей хочется увидеть Кирилла, девушка не сумела бы ответить. Нет, мысль о любви не приходила ей в голову. Она просто должна была увидеть Сидоренко, а он всё не шёл и не шёл.

День проходил за днём, и уже приходили в голову ревнивые мысли, хоть Марина хорошо понимала — ни ждать, ни ревновать она не имеет никакого права.

«Но ведь он сказал: «Приеду!» Обещал приехать! — думала она, лёжа на песке. — Вот эти вербы слышали, я могу их позвать в свидетели. Почему же он не едет? Почему?»

Так в эти дни августа Марина вдруг поняла, что любит Кирилла. Она вспоминала его лицо, последний их разговор, слышала весёлый голос. Она не могла больше оставаться здесь, в этом лесу, ничего не зная о Кирилле. Он должен, должен был приехать, потому что обещал, — ведь ему самому хотелось!..

И всё-таки он не приехал. Почему? Марина доискивалась причин, рисовала в воображении разные ужасы.

И вот наступил последний вечер, когда зажгли прощальный костёр, пели «Картошку» и «Взвейтесь кострами…», вспоминали прошедшее лагерное лето, весёлые экскурсии, походы, беседы и спортивные состязания.

А утром последняя линейка и последний рапорт, и вот уже отряд за отрядом идут к станции железной дороги, а смолистая лесная тишина снова опускается на чёрный круг от вчерашнего костра, на вытоптанные большие квадраты, где стояли белые палатки…

Иван, ожидая приезда сестёр и брата, многое передумал и приготовился к разговору с Андрейкой.

Ещё не ступив на площадку лестницы, он услыхал шум в своей квартире. Широко распахнув дверь, вбежал в коридор и увидел их всех, своих милых пионеров. Какие же они стали красивые, как загорели за лето!

Андрейку просто не узнать. Мальчик вытянулся за два месяца, стал тонкий и гибкий, как стебель, на обожжённом солнцем носу лупится кожа, а глаза блестят весело, смешливо. Ему двенадцатый год, но можно дать все четырнадцать.

Христина очень выросла за лето. Лицо у неё тонкое, строгое, худощавое, и чёрные густые, чуть вкось приподнятые брови кажутся нарисованными. В разговоре она то опускает пушистые чёрные ресницы, то неожиданно поднимает их и тут же снова опускает, словно не хочет показывать тёмный, агатовый блеск своих глаз. Она в том чудесном возрасте, когда девочка превращается в девушку, и сейчас ещё трудно представить, какой она станет через два года.

А Марина за лето откровенно, даже чуть вызывающе расцвела. Ещё весной это была обыкновенная молоденькая девушка, на взгляд Ивана, может чуть красивее некоторых, а сейчас — боже мой, какая стала красавица! Что-то новое появилось в её лице, никогда раньше не виданное. Словно свет горит в глубине глаз. Движения изменились, стали порывистее. И вся она напряжена, как струна. Чего ждёт она, на чью песню откликается? Ничего об этом не знает Иван!

Через несколько минут вся семья сидела за столом. Сёстры и Андрейка соскучились по дому. У каждого было что рассказать.

Ивану тоже хотелось поведать о своих успехах. На этой неделе ему дали пробу на пятый разряд. Было чем похвалиться, но сейчас Иван думал не об этом. Он всё примерялся, как подойти к главному разговору, и никак не мог начать. Так не хотелось видеть хмурым возбуждённое, сияющее Андрейкино лицо…

Обед кончился. Андрейка выскочил из-за стола.

— Спасибо, — сказал он. — Я сейчас к ребятам побегу. Можно?

Он всегда спрашивал Ивана и отказа никогда не получал. Но на этот раз случилось неожиданное.

— Сядь, — сказал старший брат. — Собирайте со стола, девчата, нам всем поговорить надо.

И вдруг весёлое настроение исчезло. Тон старшего брата был непривычным, все сразу это почувствовали.

— Вот что, люди, — проговорил заблаговременно приготовленные слова Иван Железняк, — в нашей семье произошла большая авария, и надо, чтоб все о ней знали. Среди нас оказался человек, честному слову которого нельзя верить,

— О ком это ты? — всполошился Андрейка.

— О тебе, — всё ещё крепко держа себя в руках, ответил Иван. — Большая у нас авария произошла. На днях в городе шайку воров арестовали, и оказалось, что ты со своими дружками около них вертелся, посыльным у них был, бабке Галчихе краденые папиросы возил, деньги у неё брал.

— Не знал я, что там папиросы! — воскликнул Андрейка. До него ещё не дошло значение сказанных братом слов, и он всё ещё пытался оправдываться.

— Врёшь! — вдруг сорвался со спокойного тона Иван, и всё так хорошо продуманные слова вдруг выскочили из головы. — Ты только подумай, что ты натворил! Честное пионерское слово давал… Знать не знаю, ведать не ведаю — хоть сейчас живым на небо бери… А на самом деле что? Нет у тебя честного слова! Как ты теперь людям в глаза будешь глядеть? Нам ты врал, старшине милиции врал, самому себе врал…

Андрейка сидел, опустив голову. Только сейчас он понял, что всё открылось. Перед ним словно пропасть разверзлась. На брата и сестёр он не осмеливался поднять глаза.

Всё сказанное братом не сразу дошло до сознания Марины и Христины. Сначала они не поверили, но, зная, что брат никогда не стал бы говорить, не будучи уверен в правоте своих слов, ужаснулись.

— Значит, ты врал нам? Носил краденые папиросы? — хотела ещё раз убедиться Христя.

— Андрейка! — ахнула Марина и горько заплакала. Все чувства смешались в её сердце: ужас, жалость к брату, возмущение и тревожное ожидание, что ж теперь будет, какая ещё беда упадёт на Железняков. — Что ты наделал, Андрейка! — всхлипывала Марина. — Ты о маме подумал? Кто ж нам теперь верить будет?..

— Гнать надо таких из пионерской организации! — крикнула Христина. — Не имеешь ты права называться пионером, если не умеешь честного слова держать! Если ты…

— Подожди, — перебил её Иван, — успеем ещё решить дело с пионерской организацией. Я хочу знать, почему так вышло. Ведь теперь каждый может сказать, что Железняк вор!

Андрей медленно поднял голову, взглянул на брата, на сестёр. Умереть легче, чем видеть их гневные взгляды. Теперь его, наверное, выгонят из дому, и правильно сделают, потому что он подлец и другого имени ему нет.

— Бейте меня хоть каждый день, только не выгоняйте, — прошептал он.

— Да разве дело в том, чтобы бить тебя или выгонять? Я хочу понять, как ты мог нам врать?

— Боялся…

— Кого же ты боялся? Нас? — с горечью спросила Марина.

Не зная, что ответить, презирая себя, Андрейка снова повесил голову. Что он мог сказать? Хорошо им — они честные, а он… Ему стало так тяжело, что даже слёзы застыли в глазах.

— Я всё о маме думаю, — сказала Марина, — что она сейчас сделала бы?

— Взяла бы ремень… — начала Христина.

— Ты не очень-то! — вскинулся Андрейка. — Мама… — Но, представив себе, какую боль причинил бы он маме, вдруг зарыдал, шмыгая носом и вытирая кулаками глаза. — Я больше никогда… — слышалось сквозь всхлипывания, — никогда…

— Что ж теперь будет? — словно только сейчас поняла всё Христина. — Это же позор на весь свет! Как мы жить-то теперь будем и смотреть людям в глаза?

— Как жили, так и будем жить, — решил Иван, — и в глаза людям будем смотреть… И из Андрея человека сделаем, посмотрим, как он дальше себя вести будет.

— Ох, как это всё страшно, — вздохнула Марина

Андрейка взглянул на неё и глухо сказал:

— А мне, думаешь, не страшно?

У него было такое страдальческое, не по-детски серьёзное личико, что сердце Ивана содрогнулось от жалости.

— Хорошо, думай о своей жизни, — сказал он, — постарайся всё понять… и о маме почаще думай, может, тогда…

Он не сказал, что будет тогда, — всё и без слов было ясно.

— Ну, и покончим с этими разговорами! — сказал старший Железняк.

Страх охватил Андрейку. Он боялся выйти на улицу.

Растерянными глазами он поглядел на сестёр, на брата и сказал:

— Я из дома не выйду.

— Не бойся, — ответил Иван, — они уже в тюрьме.

— Всё равно не выйду, — повторил Андрейка, как будто его выгоняли.

— И правильно! Пусть посидит дома, все свои поступки обдумает и сделает выводы, — сказала Христя.

— Ну ладно! — согласился Иван. — А Кирилла среди своих верховодов ты часто видел?

— Он с нами никогда и не был! — воскликнул Андрейка.

— Почему ты спросил о Кирилле? — Лицо Марины начало медленно краснеть, дыхание перехватило.

— Его тоже арестовали, — ответил Иван. — И как он с такой заразой связался — не понимаю!

— Не может этого быть! — крикнула Марина. — Не может! — Голос её прозвенел, как удар по туго натянутой струне, ещё раз ударить — и лопнет струна.

— Что с тобой? — спросила Христина. — Чего ты кричишь?

— Не может этого быть, — уже тише, с трудом овладевая своими чувствами, движениями, голосом, ещё раз повторила Марина. — Не может!

Марина стояла у окна, никто не видел её лица. Её душили слёзы.

Так вот почему не приехал Кирилл на Донец, вот почему напрасно ждала его Марина! Теперь всё ясно. Но что же делать, что делать?

Первой её мыслью было пойти к Ковалёву, посоветоваться, попросить помощи. Но чем тут может помочь парторг? Нет, помощь надо искать ближе, надо поговорить с Иваном. Неужели он не поймёт и осудит её? Нет, даже ему, брату, никогда не расскажет она о своей любви. Но что теперь делать, что делать?

— Что ты там интересного увидала, Марина? — донёсся до неё словно издалека голос Ивана.

Она поняла, что слишком долго стоит у окна, повернулась.

— Послушай, — сказала она, глядя Ивану прямо в глаза, — ты допускаешь, что Кирилл может быть вором?

— Нет, — горячо сказал Иван, — он не вор. Мы с Бакаем уже к следователю ходили, то же самое сказали.

Марина вздохнула и вышла из комнаты. Как благодарна она брату за этот ясный, убеждённый ответ! Наверное, произошло недоразумение. Придёт время, Кирилла выпустят, и, может быть, когда-нибудь они поедут на Донец и встретятся на том же месте…

А сейчас он сидит в тюрьме, на окнах тяжёлые решётки, стены толстые, — вероятно, метровые, — за ними не слышно ни звука, ни ветра, ни человеческого голоса — тишина, как в могиле. И в этой тишине живёт он, Кирилл, думает, что все на свете его забыли.

Неспокойная была эта ночь в квартире Железняков. Вероятно, одна только Христина спала до утра. Что-то неразборчивое выкрикивал во сне Андрейка. Ивану долго не спалось, а когда наконец дремота навалилась на него, смежила веки, то вдруг стала чудиться бабка Анастасия, превратившаяся в огромного чёрного ворона, — ходит и что-то долбит длинным клювом, рвёт крепкими, как железо, когтями.

А Марина как легла с открытыми глазами, так и пролежала всю ночь.

Утро занялось за окном, бледный рассвет наполнил комнату, становилось всё светлее, яснее стало видно всю знакомую мебель и строгое, побледневшее во сне лицо Христины рядом на подушке. Надо вставать, лежать уже нет сил.

Около шести, когда солнце заливало яркими лучами маленькую кухню, встал Иван. Он ужаснулся, взглянув на лицо сестры. Бывают минуты, которые глубоко изменяют облик человека. Сегодняшняя Марина уже совсем была непохожа на весёлую, беззаботную Марину, приехавшую вчера из пионерского лагеря. Рано же наступила эта минута в её жизни! То, о чём Иван вчера только смутно догадывался, сегодня стало ясным; ему сделалось больно, когда он представил, как мучительно страдает сестра.

Он молча присел к белому, чисто выскобленному кухонному столу и стал завтракать. Марина сидела на табуретке около окна, плотно запахнув на груди синий халатик. Она долго и внимательно смотрела, как брат ест, потом сказала:

— Я сегодня повезу ему передачу.

Иван не удивился. Он понял, что Марина сказала слова, хорошо обдуманные и выстраданные, решение приняла бесповоротное и не изменит его. Ивану стало грустно, и в то же время он чувствовал к сестре глубокое уважение. Так, именно так и должна была поступить Марина Железняк!..

— Что же ты повезёшь?

— Это всё равно, — почувствовав поддержку брата, повеселела Марина, — помидоры да кусок хлеба передам, — разве дело в этом? Главное, чтобы он знал, что есть люди, которые ему верят, которые его любят.

— Любят? — тихо переспросил Иван.

— Да, любят! — не допуская ни тени колебания или сомнения, ответила Марина.

Над Калиновкой загудели гудки. Сначала мелодично и тонко, будто примеряясь, потом набрали силы и призывно понеслись над степями, заводами, лесами.

Иван встал:

— Мне пора.

Он подошёл к сестре, положил руки ей на круглые плечи:

— Ну, счастливо!

Марина улыбнулась смущённо. Брат ободряюще кивнул ей на прощание.

Марина ничего не знала ни о тюрьме, в которой сидит Кирилл, ни о порядке передач. Всё это ещё надо узнать. Значит, не будем терять времени, скорее!

Она быстро положила в сетку несколько помидоров, хлеба, сварила восемь яиц — больше дома не нашлось. «Яблок куплю по дороге», — подумала она и стала одеваться.

Как раз в это время вошла в кухню тёплая, ещё заспанная Христина, удивлённо взглянула на сестру и спросила:

— Куда это ты?

— Понесу передачу.

— Что? Кому?

— Кириллу.

— Ты, комсомолка, понесёшь передачу? В тюрьму?

На лице Христа были и удивление и гнев.

— Да, я, комсомолка, понесу передачу. В тюрьму.

— Ты с ума сошла. Тебя тоже посадят.

— Никто меня не посадит. Я уверена, что он не виноват. Ясно?

— Не могли невиновного посадить.

— Значит, могли!

И, уже не обращая никакого внимания на протесты сестры, Марина вышла из квартиры, сказав:

— Смотри тут за домом, я вернусь к обеду.

Она совсем не была в этом уверена, когда сбежала по лестнице. Идя по парку, она даже остановилась и нерешительно присела на скамью, положив на колени свою передачу. Потом снова встала и пошла к станции, упрекая себя за колебания.

Она знала, где находится тюрьма, которая когда-то была окружной и называлась «Бахмуткой». Надо было проехать на поезде километров двадцать, а там уже спрашивать, куда идти дальше. Кирилл мог быть только там. Конечно, можно было бы зайти в Калиновке в милицию и обо всём расспросить, но от одной этой мысли Марине стало не по себе.

В поезде на неё никто не обращал внимания: едет себе девушка с продуктами в сетке, ничего необычного — тысячи и десятки тысяч девушек ездят на работу в поездах Донбасса. Правда, у этой девушки смущённые, чуть виноватые глаза, и едет она, вероятно, не на работу, но кому какое до этого дело?

Марина сошла с подножки вагона, крепко держа свою сумку. Вместе с ней сошло много людей. Девушка подождала, пока схлынет поток, потом, собрав всё своё мужество и стараясь смотреть, говорить, двигаться совершенно свободно, подошла к милиционеру и спросила, где тюрьма.

Милиционер, молодой высокий парень, взглянув на Марину сверху вниз, на мгновение задержался взглядом на красных помидорах и яблоках в плетёнке, приложил руку к козырьку, улыбнулся и сказал:

— Передачку несёте, гражданочка? Прошу, четыре квартала прямо, два квартала направо, а там сами увидите.

Марина чуть слышно ответила «благодарю», повернулась и пошла, куда показал милиционер. Она шла, глядя прямо перед собой, не обращая внимания на встречных, не замечая ни города, ни домов, только считая кварталы. Ей казалось — весь город знает, что она идёт в тюрьму и несёт передачу. Каждый квартал теперь растягивался на много километров, асфальт тротуаров почему-то стал горячим, вязким, и ступать по нему было трудно.

Она подошла к тюрьме, большому трёхэтажному зданию, обнесённому обыкновенным дощатым забором с колючей проволокой поверху, обвела взглядом зарешечённые окна. За одним из этих окон Кирилл. Тяжко, ой как тяжко ему там за решёткой!

Седая женщина с умным, рано постаревшим лицом прошла мимо, неся такую же, как у Марины, плетёнку с продуктами.

Девушка немного подождала, потом пошла за ней. Пришлось обойти почти целый квартал, и эти сотни метров показались ей самыми длинными.

А над улицей звенел чудесный августовский день, и первые жёлтые листья уже виднелись в зелёных кронах молодых клёнов. Затуманенное прозрачной донецкой мглою солнце плыло в вышине, и было оно нежным и уже по-осеннему нежарким.

Марина шла, не чувствуя ни красоты ласкового дня, ни усталости. Она думала только об одном: чтобы скорее кончился этот мучительный путь, чтобы скорее вернуться домой. По этому пути придётся пройти ещё много раз, — она была к этому готова и не чувствовала ни раскаяния, ни сомнения.

Седая женщина, заметив случайную спутницу, подождала, пока Марина подойдёт, внимательно взглянула на её лицо и сказала:

— Что-то я не видела вас тут раньше. Впервые?

— Впервые, — ответила Марина так, словно уже много лет была знакома с этой женщиной.

— Вы не из Калиновки?

— Да.

— Я тоже. Пойдёмте вместе, вдвоём веселее.

И они пошли рядом. Женщина что-то спрашивала, Марина отвечала неохотно. Разговор не ладился. Какие-то мальчишки, грязные и дерзкие, сидели на кучах битого кирпича. Увидав Марину, они загорланили на всю улицу:

А я Ваньку любила

И любить буду.

Передачку носила

И носить буду…

Седая женщина невесело улыбнулась, а Марина сделала вид, что не обратила внимания.

Наконец пришли… В большом, низком, чисто выбеленном подвале около двух широких окон вилась длинная очередь. Женщины стояли друг за другом молча, хмуро, держа в руках передачи.

Седая женщина, её звали Ольгой Михайловной, рассказала Марине, что надо делать. Девушка написала заявление в двух экземплярах, подала дежурному надзирателю. Тот привычно заглянул в книгу, сказал: «Есть такой, можно разрешить», что-то черкнул на заявлении, и через минуту Марина уже стояла вместе со всеми. На лицах женщин она видела все оттенки чувств — от жгучего стыда до отчаяния, от дерзкого цинизма до полного равнодушия. Только одно было общим — выражение тяжкой усталости.

— У вас кто тут? — спросила Ольга Михайловна. — Отец?

— Жених?

Марина мгновение подумала.

— Нет, просто хороший знакомый.

— А у меня муж, — спокойно, как о чём-то обыкновенном, сообщила Ольга Михайловна, — вот уже второй год.

Они снова замолчали. Тихо было в низком светлом подвале, только очередь двигалась мимо окошка, и было слышно, как дежурный пересчитывает передачи. В подвале тепло, почти душно, пахнет хлебом, ещё какой-то едой, селёдкой. Надзиратель перебирает передачи быстро и ловко, ему всё это надоело, он всё давно знает, всякое видел.

Он взял передачу Марины, переложил в тюремную посуду, расписался на одном экземпляре заявления, вернув его девушке, и крикнул кому-то невидимому за стеной: «Заключённому Сидоренко Кириллу», и уже протянул руку к плетёнке другой женщины.

Марина вышла из подвала, а в ушах у неё всё звучало: «Заключённому Сидоренко…», «Заключённому!.» Она сначала хотела подождать Ольгу Михайловну, потом передумала и пошла одна. Несмотря на то что всё произошло быстро и организованно, несмотря на подчёркнутую вежливость надзирателей, на душе осталось гнетущее чувство унижения.

По дороге к вокзалу Марине встретились те же задорные, грязные мальчишки с облупленными носами, и она опять услыхала весёлую песенку:

Передачку носила

И носить буду…

«Да, носила и носить буду, — сказала себе Марина. — Носила и буду носить!»

А в это время Кирилл, запертый в большой камере вместе с четырнадцатью заключёнными, играл с каким-то стариком в шахматы, слепленные из жёваного хлеба. Несколько заключённых молча следили за игрой. Остальные так же молча ждали, когда начнут разносить обед. Солнце ярко светило в зарешечённое окно, и тень от прутьев решётки перечёркивала стены и пол.

В коридоре послышались шаги, открылась дверь, и тюремный надзиратель, сержант Денисенко, пожилой, полный, добродушный человек с круглым лицом и мясистым носом, объявил:

— Заключённый Сидоренко. Передача!

— Мне? — вскочил Кирилл.

— Написано — тебе. От кого ждёшь?

Кирилл растерялся.

— Я? Ни от кого. У меня никого нет.

— Видно, есть, если принесли. Бери!

— Это ошибка. Нас много — Сидоренко

— У нас один ты. Принимай!

Ничего не понимая, Кирилл взял хлеб, помидоры и яблоки. Он положил всё в свой отсек шкафа, встал у окна и задумался. Кто же мог принести ему передачу? Ведь он один на белом свете.

И вдруг его осенило: Марина!

Но в следующую минуту он горько улыбнулся, — не понесёт ему Марина передачу, что себя обманывать! Так, ничего не поняв и не догадавшись, он долго стоял, глядя в окно на кусочек голубого солнечного неба. Но от всего страшного, что с ним произошло, даже ярко-голубое небо казалось ему тёмным.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Три раза в неделю собиралась в спортивном зале группа боксёров механического цеха. Быстро и привычно устанавливали ринг, проверяли спортивное оборудование и ждали прихода Гурьянова. Одетый в тренировочный костюм, он открывал дверь ровно в семь, входил в зал, и староста группы Иван Железняк подходил к нему чётким военным шагом, отдавая рапорт. А вся группа стояла как окаменелая, пока тишина не прерывалась коротким словом приветствия. Казалось, что спортсмены сами любуются своей дисциплиной, и это было действительно так.

Урок начинался с зарядки, после которой каждый получал отдельное задание; и пока юноши молотили кулаками пневматические груши или тяжёлые кожаные, набитые шерстью мешки или по двое разучивали атакующие удары и защиту от них, Гурьянов выходил на ринг и, по очереди вызывая к себе боксёров, позволял им биться между собой.

Теперь, когда все уже овладели первыми, несложными ударами и комбинациями ударов и защиты, Гурьянов всё чаще позволял «свободный бой», внимательно следя за каждым ударом. К Железняку он приглядывался особенно внимательно, — нравился ему этот парень. Вот только неравномерную силу ударов Железняка не мог понять старый тренер.

«Почему так? — думал Гурьянов. — Иногда он бьёт со Страшной силой, приходится даже осаживать, а иногда не может сильно ударить, даже когда ему прикажешь. Вот и ребята жалуются — никогда не знаешь, какого удара ждать от Железняка. В чём тут дело?»

И тренер подолгу работал с Иваном, надевая на руки большие мягкие перчатки, так называемые «лапы», которые применяют при разучивании комбинации сложных ударов. Железняк бил «лапы», где бы они ни оказались, как бы хитро ни переставлял их тренер.

Гурьянов убедился: товарищи были правы — иногда Железняк бил так, что «лапа» насилу сдерживала удар, а через несколько минут удары его становились почти нечувствительными. Гурьянов решил спросить — отчего это?

Не знаю, — ответил Железняк, покраснев.

Гурьянов внимательно взглянул на него и ничего не сказал.

А Ивана этот короткий разговор заставил насторожиться. Он любил Гурьянова и верил ему, но никогда не рассказал бы тренеру, что удар становится неотразимо жестоким, как только он представит себе не грушу, не мешок с шерстью или «лапу», а лицо, памятное лицо Семёна Климко.

Однажды — это было уже в середине октября, когда первые морозы начинают пощипывать уши, — Железняк как раз в таком настроении появился в спортивном зале. Они начали работу, но, едва дело дошло до свободного боя, Маков, которому выпало сегодня тренироваться с Железняком, закричал:

— Григорий Иванович, дайте ему кого-нибудь другого, а не меня! Он может слона убить!

— А вы не позволяйте, чтобы вас били, — спокойно ответил Гурьянов, приглядываясь к ударам Железняка. — О защите, о защите больше думайте!

Но тренировку пришлось остановить — в зале погас свет.

— Вот тебе и на! — крикнул Торба.

— Сейчас узнаем, в чём дело!

Железняк на ощупь, натыкаясь то на канаты ринга, то на товарищей, вышел из зала и вскоре вернулся.

— Свет будет через полчаса, — объявил он. — Там что-то с трансформатором случилось.

— Ну, что ж, товарищи, — спросил Гурьянов, — пойдём домой?

— Подождём! — послышались голоса из темноты.

— Ну, значит, подождём. Вытаскивайте маты, на них удобнее сидеть.

Глаза стали понемножку привыкать к темноте, в окнах виднелись отблески света над заводом, и от этого весь зал наполнился прозрачной полутьмою, когда нельзя разобрать лиц, а видны только очертания фигур. Спортсмены принесли мягкие маты, на которых тренировались борцы, положили их около ринга, и кто уселся, а кто лёг на них.

Кто-то затянул песню, но темнота требовала тишины, спокойного разговора, и песня вскоре оборвалась.

— Давайте страшные истории рассказывать, — сказал Маков. — До чего я люблю страшные истории, убиться мало! Недавно книжку Эдгара По читал, три ночи не спал потом.

— А интересно, рассказ Лондона «Мексиканец» вы читали, товарищи? — спросил Гурьянов.

— Читали! — откликнулось несколько голосов,

— Кто не читал — прочтите, — продолжал тренер. — Это нам, боксёрам, ох как может пригодиться. И когда будете читать, имейте в виду, всё это чистейшая правда, можно сказать, на собственной шкуре проверено.

Спортсмены притаились: новая нотка, которой они до сих пор не слышали, прозвучала в голосе Григория Ивановича. Они подождали, надеясь, что, может быть, он сам начнёт рассказывать, но тренер молчал. И тут Маков, набравшись решительности, спросил:

— Григорий Иванович, а как вы стали боксёром?

— Это длинная история.

Ребята больше не отваживались спрашивать своего тренера, а он молчал.

Где-то далеко, в коридоре или кабинете директора, играло радио, тихо, еле слышно. Скрипка звучала несколько минут, потом замолкла.

— Я родился в Москве ещё в конце прошлого столетия, — тихо начал Гурьянов, — и жил там до тысяча девятьсот седьмого года. В революцию тысяча девятьсот пятого года отца моего арестовали, он имел прямое отношение к организации рабочих боевых дружин во время Декабрьского восстания. Вот и выслали его в Сибирь, за Нерчинск, в шахты. Оттуда он убежал, друзья помогли перебраться в Париж, а вскоре там оказались и мы с мамой. После бегства отца нам невозможно было оставаться в Москве. Этот наш переезд я уже хорошо помню…

Гурьянов помолчал, словно припоминая. За стадионом прошла машина, на мгновение осветив окна, вырвала из тьмы белые верёвки гимнастических колец под потолком, и снова опустилась темнота и тишина в уютный зал.

— Стали мы жить в Париже, в районе Сен-Дени. Из Нерчинска отец приехал совсем больной. Туберкулёз. Я и сейчас помню, как он кашлял, когда читал мне газеты и учил французскому языку. Но продолжалось это недолго, похоронили мы с мамой его на кладбище Сен-Дени. На похоронах были наши русские товарищи — эмигранты. Пропели «Замучен тяжёлой неволей» и разошлись. Была зима, сыпался мокрый снег. И остались мы с мамой вдвоём. Жили трудно. Мама работала, понемножку меня учила. А у меня талант к рисованию проявился, даже в художественную школу меня взяли — всем казалось, что из меня выйдет настоящий художник.

Он снова помолчал. Железняк хотел представить, какие картины сейчас проходят перед глазами тренера, но не смог. Ребята молчали, они и не думали, что у Григория Ивановича была такая необычная жизнь.

— Да, — вздохнул тренер. — Там, с нами рядом, в мансарде жил один шофёр, Марсель Биго, очень хороший человек. Началась война, мне тогда пятнадцать лет было. Школа наша закрылась, и я пошёл на завод Рено, с пушечных лафетов заусенцы напильником снимал, платили по тем временам хорошо. Потом моя мать и Биго поженились, а ещё через год его взяли на войну. В то время я впервые увидел бокс и увлёкся им. Моя мать была ранена осколком бомбы и умерла. Цеппелин сбросил — это такие дирижабли были, они уже давным-давно вышли в тираж. И остался я на свете один-одинёшенек. Работал на заводе, боксом занимался, даже в клуб вступил.

Кончилась война, вернулся мой отчим Марсель Биго домой, стали мы жить вместе. Хорошо жили, дружно. А мои боксёрские дела в гору шли, я даже контракт с менеджером заключил, стал выступать в среднем весе, на окраинах Парижа меня уже хорошо знали. И за живопись опять взялся. Чего я только не рисовал в те годы, и смех и грех! Сейчас вспомнить и смешно и больно, а тогда казалось, что у меня настоящий талант. Такого, бывало, намажешь, а товарищи хвалят: «Ты прокладываешь новые пути в искусстве». Только Биго придёт, посмотрит и молча уйдёт. Страшно это меня обижало. Однажды чуть не навек поссорились мы с ним. Сказал он мне: «Боксёр ты классный, а художник никакой!»

Я ему этого простить не мог. А боксёром я стал в самом деле первоклассным. И деньги появились и слава. Всяко приходилось — и выигрывать и проигрывать, но проигрывал я только тогда, когда мой менеджер этого хотел. Позорная это штука! Ещё и сейчас горько мне в этом признаться, но таков этот мир, а я был его частицей. Слава моя росла и меня, дурака, тешила. Однажды говорит мне Биго: «Мы бастуем, пойдём вместе с нами на демонстрацию». Я никакого отношения к политике не имел, но посмотреть интересно. Идём. Около завода Рено двинулась на нас полиция. Бьют палками и слезоточивые бомбы бросают. Мы идём, не сдаёмся. Они вызвали помощь, кинулись на демонстрантов. Я ударил полицейского, одного, другого, — аккуратно легли. Вот только Биго не успел я защитить. Полицейский его под печень ударил. Я и до сих пор помню лицо этого типа — такой сопляк, с рассечённой верхней губой.

Подхватил я Марселя на руки, вынес из толпы, гляжу, а у него на губах кровавые пузырьки. Одним словом, на третий день похоронил я его рядом с матерью и остался на свете совершенно один, если не считать менеджера, который опекал меня. Но после того дня на меня что-то нашло — выйду на ринг, бьюсь с кем-нибудь, а мне всё кажется, что я того полицейского бью, всё время его лицо с рассечённой губой стоит передо мною. Ох, и бил же я в те годы! Никто в среднем весе передо мною и пяти раундов выстоять не мог. Но только тоска на меня напала, хочу домой, в Россию. Пошёл в посольство. Говорят: «Пожалуйста, если хотите».

Это уже двадцать пятый год был, осень. Такая слякоть, как сегодня. Приходит мой менеджер и говорит: «Через неделю встреча с чемпионом страны в среднем весе, ты должен проиграть». А надо сказать, что меня на чемпионаты не выпускали, потому что я иностранец. Очень мне не хотелось проигрывать, а особенно чемпиону, но ничего не сделаешь. Контракт есть контракт. «Хорошо, говорю, а поиграть с ним можно?» — «Можно, — говорит менеджер, — девять раундов делай что хочешь, а в десятом ложись». Там формула боя: «Десять раундов по три минуты». Ну, хорошо, приезжаю я в Спортпалас. Народу — что-то страшное. А я не волнуюсь — в таком матче, где всё вперёд известно, волноваться нечего. Ну, я про этого чемпиона давно слыхал, но в глаза никогда не видел, а тут вышел против него на ринг, и колени у меня подогнулись — стоит против меня тот самый полицейский, что Марселя убил. Я даже задрожал от радости, и всё на его лицо смотрю, на рассечённую губу, всё ошибиться боюсь. Чтобы проверить, спрашиваю менеджера: «Он в полиции не служил?», а тот: «А как же! Он и сейчас там служит». У меня как камень с души свалился, — всё думаю, нет тут ошибки. Ну, прощай, выгодный контракт и боксёрская карьера. Сейчас, дорогой мой Марсель, я за тебя отомщу!

Григорий Иванович глубоко вздохнул. Голос его стал крепче, может быть, даже чуточку жёстче. Слушатели затаили дыхание.

— Если бы он был даже чемпионом мира, и это ему не помогло бы, — продолжал тренер. — Это уже не я, а вся моя ненависть на него обрушилась. Первый раунд он ещё держался, но менеджер в перерыве мне сказал: «Ты легче, он девяти таких раундов не выдержит». А я на его слова и внимания не обратил. Второй раунд он тоже пережил, но только дважды на полу побывал. Третий раунд я ему дал отдохнуть, чтобы он опомнился и понял, что с ним делается, а в четвёртом раунде… есть в боксе такой удар, называется «штопор», это вы ещё не знаете, но будете знать. Владел я им отлично. Так вот, в конце четвёртого раунда ударил я его правой «штопором» и сейчас же, чтобы не успел упасть, ещё раз в солнечное сплетение левой, и ещё раз в подбородок правой. Страшные это удары, жестокие. Но я тут ни о чём не думал, только всё перед глазами стояло, как у Марселя на губах кровавые пузырьки появлялись. Таких ударов никто не мог выдержать. Лёг чемпион. Менеджер шипит от злости. Весь Спортпалас ревёт, а у меня на сердце радость. А когда я выходил, меня толкнули прямо под автобус. Поломало руку и рёбра. Ещё бы, какой-то чужестранец чемпиона побил! Отлежался я в больнице, а потом пошёл на кладбище, попрощался с родными могилами, взял в посольстве паспорт и поехал в Москву.

— Чемпиона вы убили? — спросили в зале.

— Нет, к сожалению… А может, к счастью, — задумчиво ответил Гурьянов. — Подумай, чем он виноват? Правда, на ринге он больше не появлялся. Репутация погибла.

— А дальше что было? — не унимался голос.

Тут включили яркий, ослепительный свет, он резнул так сильно, что глаза пришлось закрыть.

— Дальше? — переспросил Гурьянов. — Дальше будем продолжать работу, потому что и так двадцать шесть минут потеряли. Для разминки каждому три минуты боя с тенью, а потом продолжайте кто на чём остановился. Начали!

Это чудесное боксёрское упражнение — бой с тенью. Перед тобой невидимый, выдуманный противник, а ты бьёшь его, и каждый раз изыскиваешь всё новые и новые удары и защиту, всё новые и новые комбинации боя.

— Больше фантазии! — покрикивал Гурьянов.

Ивана Железняка всё время отвлекала мысль, что не случайно рассказал Гурьянов эту историю о ненавистном лице полицейского. Может, он что-то знает о нём и о Климко? Нет, ничего он не может знать. Это простая случайность — весь этот рассказ.

И, убедив себя в этом, юноша с новой силой взялся за упражнения. Ему казалось, что Григорий Иванович сердится сейчас на себя за минуты откровенности, во всяком случае ещё никогда не был таким требовательным и придирчивым старый тренер. Он заставлял своих учеников десятки раз повторять одно и то же движение, он добивался отшлифованности и точности, и угодить ему в этот день было очень трудно. Но прошло полтора часа занятий. Гурьянов, распустив группу и, как всегда, попрощавшись, исчез в коридоре. Ребята вымылись под душем и тоже ушли.

Но Иван домой не пошёл.

«Джек Лондон, «Мексиканец», — повторял он про себя, застёгивая пальто.

Мокрый снег падал с тёмного неба, ноябрь был в этом году особенно холодный и неприветливый. Снег таял на земле, но от этого становилось ещё неуютнее.

Иван быстро дошёл до библиотеки, в коридоре отряхнул снег с кепки и пальто, вытер ноги и вошёл в большой зал. За одним из столов сидела Саня, увлечённая чтением.

Стараясь не мешать тем, кто сидел у столов, юноша подошёл к библиотекарше, попросил «Мексиканца» и через некоторое время уже держал в руках тоненькую книжечку. Его охватило разочарование. Книжка в его представлении была толстой, а тут что-то тощенькое, страниц на двадцать, не больше.

Он оглянулся, почувствовав на себе взгляд чёрных глаз Сани. Захотелось скорее уйти, но девушка уже встала из-за стола и подходила к нему.

— Добрый вечер! — шёпотом сказала она. — Ты что взял читать?

Иван молча показал книжку.

— Ох, как я тебе завидую! — сказала девушка.

— Ты тоже можешь взять её.

— Конечно, могу, но я уже читала… Я завидую тем, кто таких книжек не читал, а то прочитаешь и жаль, что прочитала, что это уже позади осталось.

«Удивительная девушка», — подумал Железняк, а вслух сказал:

— Мне уже пора, я пойду.

— Мне тоже пора. Пойдём вместе.

Они вышли из библиотеки. Снежинки, большие, тяжёлые, прорезали, словно перечёркивали, сильный свет фонарей. Народу на улицах было мало, все попрятались по домам, в уютное тепло, под свет домашних оранжевых и зелёных абажуров. Скоро зима.

Им нужно было расходиться в разные стороны, но Саня сказала:

— Пойдём. Я тебя немного провожу.

— Со мной не случалось, чтобы меня девчата провожали. Лучше уж я тебя до стадиона доведу.

— Пойдём, — просто сказала Саня.

Молча они прошли несколько десятков шагов. Ветер сёк снегом лица. Плохое время для прогулок. Саня остановилась:

— Ты про Кирилла что-нибудь слышал? Знаешь о нём что-нибудь?

— Ничего не знаю.

— И Марина не знает?

— Нет.

— Передачи носит и не знает?

— А ты откуда об этом проведала?

— Ну, этот секрет всей Калиновке известен. — Саня придвинулась ближе, почти вплотную к Железняку и заговорила горячо, словно оправдываясь: — Вот, понимаешь, я ей, Марине, даже завидую. Я и сама хотела пойти в тюрьму… Ведь мы же с Кириллом дружили. И не хватило смелости, испугалась, разговоров побоялась… Я один раз туда поглядеть ездила, Марину видела, даже страшно мне стало… Идёт, губы закусила, глаза в землю, ни на кого не смотрит, а сама гордая, как королева. В жизни я её лица не забуду. Она его любит?

— Не знаю.

— А я знаю. Любит! Наверное, любит. Вот бы мне так полюбить…

— Глупая ты, Санька! — рассердился Железняк. — Придёт время — полюбишь. А Кирилл не виноват, я в этом глубоко уверен.

— Я тоже. Ты вот что, про разговор наш никому не рассказывай… Глупая я, сама себя понять не могу. Я так тебе завидую! Придёшь сейчас, ляжешь и «Мексиканца» будешь читать. Иди!

Они попрощались. Железняк пошёл домой. Саня и её слова всё время не выходили у него из головы.

Когда он пришёл домой, был уже десятый час и Андрейка с Христиной собирались спать. Только Марина ещё сидела у стола над задачником, в техникуме задавали на дом много. Иван ужинал, а взгляд его невольно тянулся к тоненькой книжечке в твёрдой обложке. Видно, есть в ней что-то необычайное, если она так зачитана, если о ней так говорят.

— Хотите послушать, люди? — спросил он, ложась на диван и беря «Мексиканца».

Такое случалось не часто. Андрейка даже пискнул от радости. И спать можно будет попозже лечь, и интересную книжку послушать.

Сёстры примостились на кровати, Иван на диване, Андрейка в ногах у сестёр.

Молодой мексиканский юноша Ривера вошёл в комнату, взял каждого за сердце, и думать о чем-нибудь другом, кроме его судьбы, стало невозможно. Все они мыли вместе с ним полы и делали это для революции, все выходили вместе с ним на ринг против сильного, как буйвол, Дени, ненавидели судью — подлеца и мошенника, бились до последнего вздоха за победу, облегчённо вздыхали, когда судье ничего другого не оставалось, как поднять вверх победоносный кулак Риверы.

— «Революция могла продолжаться», — прочитал Иван последние слова рассказа и умолк. Ему показалось, что все уснули, такая стояла в комнате тишина. Но он увидел три пары карих, чёрных и голубых глаз, широко открытых и подёрнутых слезами. У него самого что-то царапало в горле, и дышать было трудно.

— И я таким, как Ривера, буду! — крикнул Андрейка.

Марина и Христина промолчали. Они не в силах были выразить свои чувства, но тоже хотели сделать что-то большое, героическое.

— А теперь будем спать, — сказал Иван сдавленным голосом. — Поздно!

Они легли, в комнатах стало темно. И сразу к Ивану пришло другое воспоминание. Ривера и Гурьянов в его представлении стали рядом. Ему неудержимо захотелось быть на них похожим, стать таким, чтобы никто и никогда не мог тебя победить.

— Ты спишь? — неожиданно прозвучал в комнате тихий голос Андрейки.

— Нет, не сплю, — отозвался Иван, — всё о Ривере думаю. Очень хочется быть на него похожим.

— И мне тоже, — тихо сказал Андрейка и неожиданно спросил: — Почему на свете так много подлых людей?

Иван помолчал. Он хорошо знал, что после разоблачения бабки Галчихи и всей шайки Андрейка много думает. Такое потрясение не могло пройти бесследно. После разговора в день возвращения из лагеря Андрейки Иван ни словом не напомнил о происшедшем, как будто намеренно давал брату время обо всём подумать, всё до конца осознать. И вот теперь, кажется, опять приходится вернуться к этому разговору.

— Подлых людей? — переспросил Иван. — О ком ты говоришь?

— О ком? Обо всех. Вот и бабка Галчиха, и Митька Кравчук, и судья, который старался засудить Риверу… Разве их мало? Я сам чуть не стал нечестным человеком… Я ведь вижу, ты мне ничего не говоришь, ты не наказал меня, а мне тогда легче было бы… Вот я и думаю, а может, все люди, которые рядом с нами на свете живут, — подлецы и воры?

— Нет, Андрейка, — твёрдо сказал Иван, — хороших людей на свете куда больше, чем подлых. Ты погляди вокруг себя и увидишь, сколько хороших людей рядом с тобой ходит. Но один подлый человек может столько зла сделать, что и сто друзей не исправят, значит, надо обязательно научиться понимать, где подлый, а где хороший человек.

— А как?

Этот вопрос казался Ивану совершенно ясным и не очень трудным. А когда его задал Андрейка, сразу ответить Иван не смог. Но он знал, ответить надо непременно, иначе ещё труднее будет мальчонке разобраться в своих сложных, уже не детских чувствах.

— Это не лёгкая штука, Андрейка, — медленно начал он, — и готового ответа на такой вопрос никто на свете тебе не даст, а вот кое-что посоветовать тебе я могу. Если встретится человек и ты не знаешь, хороший он или подлый, не спеши решать, потому что тут можно здорово ошибиться, а приглядись хорошенько, главное, спроси надёжных друзей. Один человек ошибается часто, а много людей тоже, бывает, ошибаются, но уже значительно реже… И ещё одно: суди о каждом человеке не по тому, что он говорит, а по тому, что делает. Это самое главное.

Иван произносил эти слова для Андрейки, но совершенно ясно понимал, как важны они и для него самого.

И вся сложность жизни необыкновенно отчётливо предстала перед ним и заставила ещё раз почувствовать ответственность за судьбу и душу младшего брата, который лежит сейчас в темноте с открытыми глазами и размышляет о своей жизни.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Они сидели в гостях у Максима Сергеевича, и перед каждым стояла рюмка водки. На тарелках в прозрачном золотом масле лежали серебристые селёдки. От блюда с рассыпчатой отварной картошкой шёл пар. Рядом розовели кружочки варёной колбасы. Нежно-жёлтое масло лежало в виде искусно сделанного цветка. Зелёные солёные огурцы словно просили, чтобы ими захрустели. Старый Половинка принимал дорогого гостя с Уралмаша, и Любовь Максимовна постаралась, чтобы гость, вернувшись домой, вспомнил добрым словом украинских хозяев.

За столом, кроме хозяина с дочерью, сидели трое: Сергей Комаров — уральский гость, Саша Бакай и Иван Железняк. Ужин только что начался, не было выпито ни одной рюмки, и разговор шёл вяло.

Сергей Комаров был когда-то учеником Половинки, лет пять назад его перевели на Уралмаш, а теперь он приехал вместе с целой бригадой проверять выполнение соцобязательств двух заводов и, конечно, не мог не навестить своего старого учителя. Он был ещё молодой, лет двадцати четырёх, очень солидный и серьёзный, говорил медленно, как будто думая над каждым словом. Значок спортсмена первого разряда виднелся на лацкане его хорошо сшитого пиджака, — Ивану очень любопытно было узнать, каким видом спорта занимается гость, но он не решался спросить об этом.

Разговор шёл о свежих красных помидорах, которые вот теперь, в январе месяце появились в калиновских магазинах. Любовь Максимовна намеренно подала их к столу не нарезанными, а целыми, — от тарелки с помидорами трудно было оторвать глаза.

— Чудеса! — говорил Комаров. — Нам бы на Урале ваш опыт перенять!

— Никаких чудес, — спокойно отвечал Половинка, — просто хорошо поставленное подсобное хозяйство Калиневского завода. Можете и сами оборудовать — все секреты передадим.

Он взял помидор, положил на тарелку, разрезал, посолил, поднял рюмку, гости тоже взялись за рюмки.

— Ну, Сергей, — провозгласил хозяин, — спасибо, что не забыл. Твоё здоровье, и дай бог тебе удачи!

— Спасибо, Максим Сергеевич! — Где-то в глубине души Комаров ещё побаивался своего старого учителя.

Зазвенели рюмки, Половинка выпил, Матюшина тоже, Железняк пригубил и поставил свою рюмку.

— Э, нет, — запротестовал Половинка, — так не годится.

— Правильно, — поддержал гость, — поднял рюмку, — значит, пей.

— Это я знаю, — ответил Иван, — но у меня завтра тренировка, и пить мне не следует.

— Тренировка? — переспросил Комаров, и ему показалось, что Иван намекает на несовместимость значка первого разряда с полной рюмкой. — Какая? Бокс?

— Да.

Любовь Максимовна метнула в сторону Ивана удивлённый взгляд и опустила глаза.

— Тогда, может быть, и не следует, — согласился Комаров. — Бокс штука серьёзная.

— А у тебя что за значок? — спросил Саша Бакай.

— Это дела давно минувших дней. Бегал… Сейчас перестал.

— Почему?

— Да неприятность с ногой вышла… Боже, какие красивые помидоры!

Он с аппетитом выпил свою рюмку, закусил. Некоторое время за столом слышался стук ножей и вилок.

— Великая тишина рубки, — сказал Саша Бакай, и все засмеялись.

Налили ещё по одной, выпили за старую дружбу. Иван опять только поднёс рюмку к губам.

— Железный характер, — засмеялся Комаров.

— О-о! Характера у нас хватает, — сказала Любовь Максимовна.

Железняк промолчал. Стол был накрыт в комнате Матюшиной, и ему пришлось сидеть как раз против симеизского фото хозяйки. Может быть, именно поэтому глаза юноши не отрывались от стола.

— Ну, теперь, Сергей, — объявил Половинка, — слово предоставляется тебе, рассказывай, как жил эти пять лет, чему учился, чего добился, где бывал и что видел.

— Честное слово, — медленно выговаривая слова, ответил Комаров, — нечего рассказывать. Обычная жизнь, как у каждого из нас,

— А всё-таки рассказывай.

— Рассказать могу. Приехал на Уралмаш, стал работать, увидал, что семи классов, чтобы стать хорошим сборщиком, мало, и пошёл в вечернюю школу рабочей молодёжи. Окончил в пятидесятом. Стал бригадиром. Сначала хорошо бегал. Но когда мне упал на ногу домкрат — бегать перестал. В позапрошлом году женился. Дочку зовут Галка, Галина. Жена в техникуме учится. Зарабатываю хорошо, не хуже ваших бригадиров. Недавно в Польшу ездил, на внешний монтаж, пресс один капризничал. Ну… правда, больше ничего вспомнить не могу. Обыкновенная жизнь.

Комаров умолк, и несколько минут все ждали продолжения, но гость молчал.

— Да, обыкновенная жизнь, — сказал Половинка

— А помнишь, как мы семилетку кончали? — расчувствовавшись, спросил Саша Бакай. — Как нас Вера Михайловна иногда распекала?

— А как же! — Мысли Комарова невольно обратились к минувшему детству. — А ты теперь комсомольский вождь в первом цехе?

— Да.

— Хорошая она была женщина, Вера Михайловна… А в школу учиться ты не пошёл?

— Нет.

— Напрасно.

Саша Бакай выдержал паузу, потом сказал:

— Я на втором курсе вечернего института учусь.

— Вот здорово! — подскочил Комаров. — Ишь хитрый, молчал, выжидал, мы, мол, отстали. Товарищи, я предлагаю выпить за то, чтоб не стоять на месте, идти вперёд, вот так, как мы сейчас идём, я хочу выпить за моего друга, Сашу Бакая, и за его успехи, за его жену…

— Таковой ещё не имеется.

— Ничего, за будущую! — не сбился с тона Комаров.

Он одним глотком выпил рюмку, засмеялся — крепка — и принялся закусывать. Ивану нравился гость, приятно было смотреть, как он смеётся, говорит, ест — весело, от души. И почему-то, когда Комаров говорил о вечерней школе, вспомнилась Саня Громенко. Она тоже поступила и учится. Недавно он заходил в мартеновский цех и видел девушку. Она стояла за своим пультом управления электропечи, освещённая ослепительным сиянием расплавленного металла. Из соседнего мартена как раз выпускали сталь. И даже чёрные, как вороново крыло, её волосы в это мгновение казались золотыми. Восхищённый этой картиной, Иван долго смотрел на девушку, как будто увидал её по-новому, с неизвестной стороны. Перед нею дрожали и колыхались на циферблатах с десяток стрелок, сухо щёлкали автоматические регуляторы, а она стояла спокойно, понимая всё, что творится перед нею на пульте и в чреве беременной тяжёлой расплавленной сталью электропечи.

Теперь эта картина появлялась перед глазами всегда, когда Железняк вспоминал Саню Громенко, и иною представлять её не хотелось.

— О чём это вы так задумались, Иван Павлович? — прозвучал над самым ухом голос Любови Максимовны. — Так можете весь ужин прозевать.

Иван опомнился, встрепенулся.

— Наливайте ещё, хлопцы, — попросил Половинка.

— За нашу хозяйку! — вежливо предложил Комаров.

— Как раз вовремя! — засмеялась Любовь Максимовна. — Сейчас я вам под этот тост колбасы принесу.

Она вышла и тут же вернулась, неся большую домашнюю, в несколько раз свёрнутую колбасу на горячей чугунной сковородке. Колбаса зло шипела, словно удивлялась, как могли люди, которые хоть что-нибудь понимают в закуске, так долго заставлять её ждать на кухне, и пахла так, что хотелось глаза закрыть от наслаждения.

— А ну, отрезать каждому миллиметров по двести! — скомандовал Половинка и первый выполнил свою команду.

— Ваше здоровье! — повторил Комаров и выпил.

За столом воцарилось то хорошее настроение, когда люди ещё не пьяны, но уже веселы, и хочется говорить о своих самых затаённых мыслях, о своих желаниях и надеждах. Даже Ивану, который ничего не пил, не было скучно в этой компании. Он слушал, как Бакай с Комаровым вспоминают годы, проведённые вместе в школе, какие-то случаи из детства, и всё это казалось ему очень весёлым и интересным.

Волна воспоминаний захватила и старого Половинку. Блестя глазами, он стал рассказывать о давних буденновских боях с беляками, о тех незабываемых минутах, когда уже занесён для удара тяжёлый, словно оловом налитый клинок, а конь скачет, тоже охваченный азартом боя, и ветер тихо поёт на остром лезвии блестящей стали.

Слушая его, Иван сначала восхищался, потом замолк, задумчивый, словно смущённый.

— Романтичная вещь была кавалерия, — мечтательно сказал Комаров. — Жалко, устарела.

— Да, — согласился Половинка и, чтобы скрыть грусть, вызванную замечанием гостя, обратился к Ивану — А почему ты такой молчаливый сегодня?

— «Ой, скажи, скажи, серце козаче, а що в тебе на мислі…» — пропел Саша Бакай.

Теперь, когда внимание всех обратилось на Железняка, молчать стало уже неудобно.

— Я вот думаю, — сказал он, — когда-то были люди, революцию делали, в гражданскую войну голодные, ободранные, босые от четырнадцати государств отбились, потом первые пятилетки проводили, голодные-холодные на болотах, на пустырях тракторные и танковые заводы строили, а затем воевали, собственными телами амбразуры закрывали, «Молодую гвардию» организовали, знамя победы над рейхстагом ставили. А на нашу долю выпало тихое-претихое время, ничего, кроме работы. Ничего ни сложного, ни тяжёлого — всё ясно.

— Романтики хочется? — спросил Комаров.

— Да, и романтики, но, главное, хочется трудностей, чтобы стало перед тобой огромное задание, а ты его одолел и почувствовал себя настоящим человеком, вот я о чём говорю.

Максим. Половинка в глубине души удивился, услыхав эти слова: у кого, у кого, а у Железняка трудностей хоть отбавляй. Но старый мастер хорошо понял мысль юноши и сказал:

— А через двадцать лет вот такие, как ты, будут говорить о вашем времени: «Они свою родину, разрушенную войною, из руин подняли, они, работая, школы да институты кончали, они своих братьев и сестёр в люди выводили». И никто не подумает, что вам легко и спокойно жилось.

— Я его понимаю, — помолчав, сказал Комаров, — и не только понимаю, а не так давно сам так думал. Только это уже прошло.

— А по-моему, — сказал Саша Бакай, — человек как мотор, и тяжесть надо давать по силе. Вытянешь больше — клади больше. Кто тебе мешает?

— Мальчишка чёртов! — не то рассердился, не то про себя улыбнулся Половинка. — Мало ему трудностей! Да перед нами такая гора, что взглядом не окинешь. Коммунизм строим, а он в муках, в величайшем напряжении рождается, — чего-чего, Иван, а трудностей в жизни я могу ещё много пообещать. Подожди, будет и тебе чем свою жизнь вспомнить. Не бойся.

Железняк не ответил. Не поняли или не захотели понять его эти люди? Неожиданно припомнился Кирилл Сидоренко и давнишний разговор в Пушкинском парке. Кирилл тоже жаждал чего-то героического, необычайного, ему хотелось убивать царя, лететь на Марс, а кончилось перевёртыванием урн и тюрьмой.

— Романтика будней — это сложная штука, — ни к кому не обращаясь, сказал Бакай. — Крепкий характер надо иметь, чтобы изо дня в день долгие годы в каждой мелочи её находить.

— Ну, тогда Иван Павлович Железняк её найдёт, — засмеялась Матюшина. — Ты, Ваня, кого-нибудь на дуэль вызови — будет тебе и романтика и рыцарство.

Она откровенно издевалась. Никто не мог понять всей глубины этого издевательства, и это придавало ему особенную остроту и боль.

— Не вовремя ты родилась, Любка, — ответил на слова дочери Половинка, — тебе бы годов на пятьсот раньше родиться. Много бы из-за тебя крови пролилось.

В дверь постучали. Матюшина вышла и вернулась удивлённая.

— Ваня, там тебя какой-то солдат спрашивает.

— Распишитесь. Вам повестка.

Иван расписался, ещё не понимая в чём. Солдат вышел. Железняк прочитал повестку. Военнообязанного

Ивана Железняка должны теперь приписать к военкомату и осенью призвать в армию. И хотя он знал, что это должно случиться, повестка оглушила его. Сейчас он думал только об Андрейке, Марине и Христине. Как же останутся они одни самое меньшее на два года? Судьба, как будто нарочно, смеётся над ним. Вот он только что говорил, что хочет, чтоб жизнь была как можно труднее. Пожалуйста, получай!

В коридор вышла Матюшина.

— Что там такое? — спросила она.

— Ничего. В армию осенью пойду.

— А ребята?

— Проживут, — ответил Иван, вернулся к столу, поглядел, как под абажуром, вытаращив белые глаза, качается негритёнок, и сказал: — Правильно вы говорите, товарищи. Кончилась моя романтика. Осенью иду в армию, вот повестка.

— Там она только начнётся, твоя романтика, — сказал Половинка.

— Спасибо за ужин, — не ответил на его слова Иван. — Мне пора идти. Спокойной ночи.

И вышел.

— Хороший парень, — вслед ему сказал Комаров.

— Ещё бродит, — отозвался Половинка.

— Перебродит — будет спирт, — поддержал Бакай. — По этому поводу давайте немного выпьем.

Иван пришёл домой, положил повестку на стол, сел на диван и долго смотрел на сестру. Из-за стены слышен был шум, весёлый смех. Там уже никто и не думал об Иване и его недосказанных словах.

— Я знаю, что тебя мучит, — сказала Марина, — не бойся, всё будет хорошо.

— Как вы будете жить?

— Так же, как жили. Я уже не маленькая. Иван, мне даже больше лет, чем было тебе, когда умерла мама. Нам теперь уже ничего не страшно. Ты пойдёшь в армию, отслужишь и вернёшься сюда, в эту же комнату, и всё тут будет стоять на старых местах.

И вдруг Иван увидал, что сестра его и вправду незаметно стала взрослою, и бояться за неё, за всю семью теперь нечего.

— Денег нам хватит, — продолжала Марина. — Втроём на пятьсот рублей мы проживём.

— Ох, туго вам придётся!

— Ничего, мы уже однажды так начинали, только тогда надо было кормить четверых, а теперь троих.

Марина говорила так, как будто Иван уже ушёл, как будто его уже нет. Она заметила это и засмеялась.

— А ты, вероятно, красивый будешь в форме, на папу похож. Да перестань ты хмуриться, всё хорошо будет. Нечего тут переживать.

Она подошла, смеясь растрепала его старательно причёсанные непослушные волосы и скомандовала:

— Рядовой Железняк, спать!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Высоко над Калиновкой на далёкие северные плёсы пролетают журавли. Из окна тюрьмы видно только ярко-синее весеннее небо и на нём треугольники журавлей. И оттого, что на улице весна, а ты должен без вины сидеть в тюрьме, запертый на сотню замков, на сердце становится особенно горько.

Уже прошло месяца два, как приостановились бесплодные допросы, из которых Кирилл ясно понял, что его считают участником воровской шайки. Более нелепого обвинения он не мог себе представить. Ему показали протокол допроса бабки Галчихи, где он был выставлен настоящим вором.

— Всё врёт, чёртова баба! — сказал он.

— От этого вам не станет легче, — ответил следователь.

Только одна мысль всё время причиняла боль: а что, если и Марина поверит в его виновность, и, когда он выйдет на свободу, она встретит как незнакомого и не вспомнит о чудесном дне, проведённом вместе на Донце, и никогда больше не позовёт к себе?..

Суд приговорил Кирилла Сидоренко к пяти годам заключения. Это было так невероятно и бессмысленно, что Кирилл сначала не поверил. Участие в банде! Он день за днём перебрал в памяти всю свою жизнь и не нашёл в ней ни малейшего повода для такого обвинения. Но ему не поверили, а поверили бабке Галчихе!

Кирилл ходил по камере, как зверь в тенётах, запутавшись в своих мыслях. Однажды утром тюремный надзиратель старшина Денисенко сказал, входя в камеру:

— Заключённый Сидоренко, в парикмахерскую! В двенадцать часов свидание.

Кирилл стоял около продуктового шкафа, наводя порядок на полке, разделённой перегородками на одинаковые прямоугольники. Слов надзирателя он сначала не понял, они доходили до его сознания медленно, словно поднимались на поверхность из тёмной морской глубины.

Колени подломились, и Кирилл чуть не сел на цементный пол, но удержался, только пошатнулся и побледнел как стена.

— Кто ко мне придёт? — едва выговаривая слова, спросил он.

— Это тебе лучше знать, — с грубоватой весёлостью ответил Денисенко. — Давай выходи, пойдём красоту наводить.

Неуверенно ступая, Сидоренко вышел в коридор, за спиной прозвучало знакомое щёлканье замка.

Кириллу уже приходилось бывать в этой парикмахерской, где когда-то его наголо обрили.

Но сейчас Сидоренко не думал ни о первых страданиях, ни о будущих пяти годах, ни о несправедливом приговоре. Всё существо его было охвачено волнением. Он так хотел, чтобы это была Марина, что даже думать об этом боялся.

Кирилл сидел в парикмахерской перед зеркалом, смотрел на себя, и впервые прикосновение стрекочущей машинки доставляло ему настоящее удовольствие. Его побрили, подстригли, только оставили, по его просьбе, небольшие усики. Кирилл взглянул на себя, покачал головой — он очень побледнел и похудел. Стриженая голова казалась уродливой. Ничего, через пять лет всё будет — и золотистая шевелюра, и свобода, — и даже меньше, чем через пять: ведь восемь месяцев он уже отсидел.

А в это время Марина стояла около тюремных ворот, ожидая, когда её позовут на свидание. Она уже знала о приговоре и не могла поверить в его справедливость. Умом она могла допустить, что Кирилла запутали в какое-то преступное дело, но сердце криком кричало: «Нет, нет, этого не может быть!»

Она не думала о том, что будет говорить на свидании. Казалось, что слова должны будут вылиться сами — ведь их так много накопилось с того последнего дня под ласковым солнцем на донецком пляже.

Марика пришла рано, стала рядом с другими женщинами.

— Вы на свидание?

— Счастливая! А мой всё ещё под следствием.

И пошла дальше, неся небольшой свёрточек.

«Удивительно, как может измениться представление о счастье», — подумала девушка.

Она долго стояла около тюремных ворот, в которых были прорезаны маленькая дверь и окошечко, смотрела на улицу, обсаженную липами и клёнами, и не чувствовала ласки нежного ветра, доносившего терпкий запах молодых листьев.

— Марина Железняк! — послышалось из ворот.

Девушка подошла, показала пропуск.

— Проходите!

Марина вошла в калитку, и от волнения ей показалось, что камни, которыми вымощен двор, стали горячими. Тюрьма была от неё совсем близко, трёхэтажная, с толстыми решётками на окнах, выкрашенная в желторозовый цвет и всё-таки мрачная, как могильный склеп.

— Прошу сюда, — сказал дежурный сержант.

Она прошла ещё две двери, ещё раз показала пропуск и паспорт и очутилась в небольшой, чисто выбеленной комнате. Эта комната соединялась коридором с так называемым «режимным двором», тюрьма находилась дальше, а всё, что видела Марина, было только её преддверием.

— Подождите немножко. Садитесь, — предложил дежурный.

Марина присела на стул, взглянула на сержанта. Он был немолодой, очень вежливый и удивительно равнодушный, — должно быть, уж давно ко всему привык — и к человеческой радости, и к горю.

— Прошу! — сказал сержант и открыл вторую дверь.

Сдерживая нервную дрожь, Марина следом за провожатым вошла в неширокий, хорошо освещённый, тоже выбеленный коридор, разгороженный поперёк двумя перегородками. Первая, ближайшая к девушке, была сделана из металлической, довольно густой сетки, вторая — метрах в полутора от первой — из толстых стальных прутьев. В конце коридора, за этими барьерами, виднелась обычная дверь.

Сержант прошёл в пространство между решёткой и сеткой и остановился, прислонившись спиной к сетке.

— Подождите, пожалуйста, — сказал он Марине, которая вцепилась непослушными пальцами в холодную проволоку и застыла.

На другом конце коридора лязгнул железный засов, дверь открылась, пропуская высокую фигуру, и снова закрылась. Кирилл издали взглянул на девичье лицо, затенённое проволочной сеткой, сам не веря себе, своему счастью, не то прошептал, не то простонал: «Марина!» — и бросился к неподвижным, холодным прутьям, схватился за них руками, впился глазами в такое знакомое и уже несколько изменившееся лицо.

Видно, тяжелы были эти восемь месяцев для Марины. Все долгие бессонные ночи страданий, раздумий отразились на её лице, оно похудело, даже ямочки исчезли со щёк. Только глаза, золотисто-карие, весёлые, остались неизменными, и в них жила такая глубокая вера в свою правду, что Кирилл улыбнулся от радости.

— Ох, как же тебя обкорнали, бедного! — не зная, с чего начать, сказала Марина; разговаривать, когда между тобой и любимым стоит чужой человек, казалось невозможным.

— Как всех, так и меня, — ответил Кирилл, тоже не зная, о чём говорить, и понимая, что говорит что-то не то, а времени мало, ой как мало времени — всего полчаса! — Зачем ты мне так много передач носила? Вам же самим, наверно, туго?

— Нет, нам хватает, — быстро ответила Марина. — Я теперь в техникуме учусь, стипендию получаю. В строительном техникуме, ты знаешь?

— Знаю. А Иван как?

— Хорошо.

— Христя? Андрейка?

— Все живы-здоровы. Тебе что-нибудь приготовить в дорогу?

— Ради бога, ничего не приноси! Всё дадут. И кормят нас хорошо, а в колонии спецовку дадут. Ничего не нужно.

Они говорили какие-то совсем незначительные слова, а время летело. Пусть они разделены решётками, пусть между ними, не пропуская ни одного слова, стоит равнодушный сержант, который на своём веку слышал уже тысячи таких разговоров, — всё это пустяки. Они всё-таки вместе, и ничто не может их разъединить.

— Как там наша бригада?

— Хорошо. Половинка болен был, теперь здоров.

— Ивану осенью в армию?

— Да.

— Как же вы будете?

— Так и будем. Я уже не маленькая.

— Это правда, ты уже не маленькая.

Они разговаривали, ясно понимая, что главное остаётся несказанным, и оттого радость первого свидания стала сменяться тревогой.

— У вас осталось мало времени, — взглянув на часы, сказал сержант, — три-четыре минуты.

Неужели это правда? Неужели прошло целых полчаса? А они всего несколько слов… нет, они ещё ничего не успели сказать! Надо говорить о самом важном, потому что не хватит времени и всё останется невысказанным…

— Слушай, — сказал Кирилл, — ты веришь в то, что я виновен?

— Нет, — Марина побледнела, — не верю, не верила и не поверю никогда. Иначе не пришла бы.

— Я клянусь тебе — чиста моя совесть. Пройдёт время — я вернусь, и докажу, найду правду, а может, она и раньше выйдет на свет. Не может быть, чтоб неправда торжествовала при Советской власти. Ивану скажи — прошу у него за тот вечер прощения.

— Какой вечер?

— Он знает. Скажи — прошу простить, потому что был дурак. А тебе спасибо, ты меня спасла в тюрьме. Я тебе желаю счастья и… Не знаю, чего ещё пожелать… Это очень долго — четыре года и четыре месяца, Марина…

Последние слова его прозвучали не то как вопрос, не то как утверждение, что всё может случиться за четыре года. Девушка сердцем поняла все скрытые за этими словами чувства и просто, как что-то давно известное и понятное, сказала:

— Я буду ждать все эти годы. Я тебя люблю, понимаешь ты, люблю, и никогда не забуду. И может, к тебе приеду, если позволят…

Она ещё что-то говорила, но Кирилл уже ничего не слыхал. Он изо всей силы вцепился в стальную решётку, ему казалось, что она шатается под его руками, как будто сделана из камыша. Коридор поплыл куда-то в сторону, и глаза Марины то отдалялись и становились похожими на две золотисто-карие звёздочки, то приближались, и тогда ничего не было видно, кроме этих огромных глаз.

Потом наступила тишина. Она продолжалась минуту, две, три, целую вечность… Говорить больше было нечего.

— Свидание закончено, — сказал сержант.

— Прощай, — прошептала Марина.

И вдруг Кирилл разразился буйной радостью.

— Слушай, Марина! — весело крикнул он. — Да это же главное… А эти четыре года, гори они огнём, как одна минута пролетят! Только бы знать: верно, любишь?

— Люблю.

— Спасибо, товарищ сержант, — неожиданно сказал Кирилл. — Марина, я сейчас в камере танцевать буду!

Но она видела — Кириллу совсем не до танцев.

Сержант вышел из-за проволочной сетки, мягким движением отстранил Марину.

— Прошу, — сказал он, показывая на дверь.

— До скорого свидания! — крикнул Кирилл.

— До свидания! — ответила девушка.

Дверь за ними закрылась. Кирилл снова схватился руками за холодную сталь крепкой решётки и стоял так до тех пор, пока не пришёл дежурный надзиратель, чтобы отвести его в камеру.

А Марина вышла из тюрьмы окрылённой. Она любит, и её любят! Эти слова пели у неё в груди, и ни о чём другом она думать больше не могла. Конечно, четыре года и четыре месяца — это очень долго, но они пройдут как одна минута, если любишь. Значит, всё чудесно на этом свете, и жизнь хороша, как никогда.

Какой-то странно знакомый кургузый человек встретился ей, внимательно посмотрел на неё. Девушка узнала его не сразу. «Кто это? А, старый знакомый — Шаронов. Как он здесь очутился?» — подумала Марина и тут же забыла об этом, вся переполненная волнением свидания.

Саша Бакай, встретив её на вокзале, спросил;

— Что с тобой? Такой красивой я тебя никогда ещё не видел.

Марина в ответ только засмеялась.

— Можно мне тебя проводить?

— Можно! — весело ответила Марина. Она теперь не боялась ничего на свете, торжествующая сила любви охраняла девушку от всех и всяких опасностей.

Саша Бакай проводил её домой, но зайти отказался, хоть ему очень этого хотелось, — никогда ещё он не видел такой красивой и приветливой девушки, как Марина.

Дома она взяла несколько листков бумаги и расписала на них дни до 25 августа 1956 года.

— Сегодня у нас двадцатое апреля тысяча девятьсот пятьдесят второго года, — сказала она, — двести сорок четыре дня уже прошло, — значит, их осталось тысяча пятьсот восемьдесят три.

Она ещё раз проверила все числа, даже не забыла про високосный год, уверилась в правильности расчётов и тяжело вздохнула. Она будет вычёркивать каждый день одно число, но всё-таки ждать четыре года и четыре месяца — это невероятно мучительно и долго.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Иван сдавал пробу на шестой разряд.

Прошло уже почти два года с того дня, как он появился в бригаде Половинки. Два года, и уже шестой разряд — хороший темп. Ничего не скажешь, здорово работает Железняк!..

— Ну, Иван, записываюсь в твою бригаду, когда бригадиром станешь, — сказал Торба, разглядывая небольшой, но очень сложный редуктор, который Железняк собрал, уложившись в норму.

— Ха! Он на таких, как ты, и смотреть не захочет! — весело отозвался Маков, старательно проверяя, как установлены шестерни в редукторе.

— Вот из армии демобилизуюсь, тогда и поговорим, кто у кого в бригаде будет, — засмеялся Железняк. — Рано вы меня, ребята, в бригадиры произвели!

— Что правда, то правда, — подытожил разговор Максим Сергеевич. — А жаль мне будет с вами расставаться, ребята!

Он уже не раз думал о том дне, когда из его бригады уйдут, как вылетят из родного гнезда, три молодых сборщика. Вот всегда так: учил, учил, а потом отдавай, отпускай на сторону…

— Ничего, Максим Сергеевич, мы все к вам вернёмся, у нас другого пути нет, — утешил старика Торба.

— Долго ждать, долго ждать, мальчики, — грустно сказал бригадир. — Много воды за три года утечёт. Много! — повторил он и резко изменил тон: — А пробу ты. Иван, сделал хорошо. Золотые руки!

Раньше в бригаде называли «золотыми руками» Сидоренко. Иван знал это, и ему стало одновременно и приятно и горько. Но в такой день о печальном думать не хотелось.

Он шёл домой, и, как всегда, ему хотелось поскорее рассказать всё сёстрам и Андрейке. Ноги сами сбивались с шага на бег, но Иван сдерживал себя: неприлично слесарю-сборщику шестого разряда рысью бежать по цветущим аллеям июньского сада. За работой, за подготовкой к пробе, за тренировками, за многими домашними и хозяйственными делами он и не заметал, как в Калиновку пришло лето. И только теперь, когда проба на шестой разряд уже сдана, он отметил всё — и красоту пламеннокрасных и бледно-розовых, почти белых, пионов на клумбах, и тепло июньского солнца, и лукавые улыбки встречных девчат.

Скоро сёстры и брат снова поедут в лагеря, а он — в Святогорский дом отдыха. Впервые за последние годы разрешает он себе полный отдых. Возьмёт с собой боксёрские перчатки и будет там тренироваться.

Он прошёл по аллее и неожиданно увидел Саню, сидевшую на скамье. Раскрыв на коленях книгу и заглядывая в неё иногда, девушка что-то писала в тетради.

Железняк подошёл к Сане и закрыл рукой книгу.

— Объявляется перерыв, — сказал он.

Саня возмущённо подняла голову, ещё не видя, кто помешал ей заниматься, хотела рассердиться, но передумала.

— Нет, перерыв не объявляется, — сказала она, — в половине шестого у меня испытание по алгебре.

— И мы только сейчас принялись её учить? Не поздно?

— Нет, не поздно. — Голос девушки звучал уверенно и спокойно. Ничто, кроме алгебры, её сейчас не интересовало.

— Ты что, в восьмой класс переходишь?

— Нет, уже в девятый. Иди, пожалуйста, мне некогда.

И она снова опустила глаза в тетрадь, где иксы и игреки толпились, никак не желая выстроиться в стройные колонны.

— Ни пуха тебе, ни пера, — сказал Железняк.

Но девушка не расслышала этих слов — так поглотило её решение задачи.

Иван шёл домой с ощущением обиды. Саня уже догнала его, переходит в девятый класс. А что же он? Положим, он сдал пробу на шестой разряд, а всё-таки полная ли у него нагрузка? Нет, вероятно, не полная. «Но об этом подумаем после армии». Иван строил планы теперь только до призыва, до сентября, а планировать своё будущее или мечтать о нём не позволял себе. Значит, когда он вернётся из армии, Саня уже окончит десять классов, может, и в институт пойдёт учиться на инженера-металлурга. Ничего не скажешь, «королева стали»!

Но вот и дверь его квартиры. Он ожидал увидеть вопросительные, тревожные лица и не ошибся.

— Ну?! — выскочил навстречу Андрейка.

— Можешь поздравить: слесарь шестого разряда.

— Ура!

— Прошу слесаря шестого разряда садиться к столу! — торжественно пригласила Марина.

— Трудная проба была? — спросила сидевшая за столом Христя.

— Трудная ли? — переспросил он. — Честно говоря, не знаю. Работа как работа. Нечего об этом думать, она уже позади. Седьмой разряд нужен. Но это уже будет после армии. Ясно?

— Ясно, — ответила Марина.

Они все привыкли к мысли, что осенью на два, а может, и на три года расстанутся, и говорили о призыве спокойно.

— А теперь, — продолжала Марина, — объявляется большой аврал. Если первого едем в лагеря, значит, всё должно быть подготовлено вовремя — вымыто, вычищено и выстирано.

Незаметно Марина приняла на себя ведение хозяйства в семье. Как это случилось — Иван не заметил, ко теперь почувствовал это ясно.

«Вот и хорошо, — подумал он. — Если я уйду в армию, всё пойдёт как по рельсам, ничто не нарушится. Марина вытянет».

Но «большой аврал» начать не успели, потому что неожиданно пришёл Матвей Шаронов. Хозяева молча, выжидательно смотрели на непрошеного гостя.

— Разрешите войти? — спросил Шаронов.

— Прошу, — сдержанно ответил Иван.

Шаронов вошёл в столовую:

— Разрешите сесть?

— Пожалуйста.

Гость сел. На дворе стояла жара, и потому директор ателье был одет во всё белое, тщательно выглаженное. В руках у него был свёрток, он торжественно развернул его, поставил на стол бутылку шампанского и небольшую коробку с шоколадом.

Иван с Мариной переглянулись, пряча лукавые улыбки. Они теперь ничуть не боялись Шаронова. Зато Христя, увидав бутылку, сразу вскипела от возмущения, Андрейка же демонстративно отвернулся к окну, как будто для него никакого гостя не существовало.

— Я очень прошу хозяйку поставить на стол пять стаканов, — сказал Шаронов.

— Это, Шаронов, ни к чему, — ответил Иван, — никто с вами пить не будет.

— А я уверен в противоположном. Я не для того пришёл, чтобы предлагать вам меняться квартирами или по каким-нибудь другим меркантильным делам. Я пришёл, во-первых, попросить у вас прощения за все те неуместные слова, с которыми я тогда вторгся в ваше жизненное пространство.

Это был очень непривычный разговор, но недоверчивые Железняки не шелохнулись.

— Во-вторых, — торжественно продолжал Шаронов, — я ещё раз хочу поблагодарить вас за спасение от смерти, и, в-третьих, я пришёл для того, чтобы предостеречь вас от явной опасности.

— Опасности? — недоумевая, переспросил Железняк.

— Да, опасности. Я очень хорошо отношусь к вам, у меня самые серьёзные намерения. До сих пор вы знаете меня только с одной стороны, а я хочу, чтобы вы узнали меня лучше, я хочу стать настоящим другом вашей семьи, а со временем, может, и больше, чем другом. — И обращаясь к Марине, напыщенно произнёс: — Я очень вас прошу — не ходите в тюрьму, не носите передач вашим знакомым, которые бесспорно получили по заслугам. Старайтесь не пачкать свою безупречную репутацию…

— Значит, если товарищ попал в беду, пусть пропадает? — сердито спросил Иван.

— Он вам не товарищ, он преступник.

— Преступник? — Марина шагнула к Шаронову. — Преступник?

Она уже поняла красноречивые взгляды и намёки Шаронова. «Ведь это он как жених явился, чучело гороховое!»

— О ваших поездках знает вся Калиновка, — продолжал Шаронов, пристально смотря на Марину, — а я бы хотел, чтобы вас не коснулись сплетни. Вы мне не безразличны.

— Слушайте вы, Шаронов, — сказала Марина, — уходите сейчас же отсюда со своим вином и шоколадом и никогда больше не появляйтесь! Удивляюсь: как это вы к нам пришли, не побоялись запачкать свою репутацию?

— Простите, — крикнул Шаронов, — я вне всяких подозрений!

— Ясно! — сказал Иван. Он взял бутылку и шоколад и сунул в руки Шаронову. — Уходите, Шаронов, и дай вам бог, чтобы, когда вас посадят в тюрьму, у вас нашёлся друг, который принёс бы вам передачу. Только вряд ли такой найдётся.

— Вы не смеете меня оскорблять! — крикнул Шаронов и ещё раз посмотрел на Марину, сдерживая вздох. — Вы даже представить себе не можете, какое высокое чувство вы сейчас растоптали, от какой обеспеченной и красивой жизни отказались! Вы ещё много раз пожалеете об этом.

С этими словами Шаронов вышел из квартиры Железняков.

— Зачем он приходил? — спросила Христя.

— За спасение на водах поблагодарить, — насмешливо ответила Марина.

— Я иду к Гурьянову, — сказал Иван. — Вернусь через час, не раньше.

— С чего это вдруг? — спросила Христина,

— Пусть тренировочное задание на будущий месяц даст. На будущий месяц, понимаешь? На будущий месяц!

Он взял Христину за плечи, встряхнул, улыбнулся: мол, можешь себе представить, каким он будет, этот июль в Святогорске! Засмеялся и вышел.

Впервые за всё время он решил зайти к Григорию Ивановичу домой. Поднимаясь на четвёртый этаж дома на улице Марата, Иван почувствовал нерешительность. Впрочем, чувство это сразу исчезло, как только он вошёл и увидел приветливую улыбку тренера.

— Вы пришли за расписанием тренировок на будущий месяц?

— Да.

— Вот, пожалуйста, я уже приготовил его. На время отпуска забудьте о своих боксёрских наклонностях, даже перчаток с собою не берите… Да, да, не удивляйтесь, это очень полезно — на некоторое время переключиться. Можете не бояться, много отдыхать я вам не дам.

Иван внимательно прочитал расписание. Бег в лесу, плавание, гимнастика — всё было тут. Видно, нагрузка будет большая, но совсем иная, чем в спортивном зале.

— Самое главное — перемена вида спорта и закалка нервов, — сказал тренер, когда Иван дочитал расписание. — Для вас нервы — это всё. Я знаю, ведь когда вы неожиданно начинаете молотить кулаком, как паровым молотом, — это всё от нервов.

— Может быть, — согласился Иван, не желая поддерживать разговора о нервах.

— Скажите, — неожиданно спросил Гурьянов, — вас впервые в спортзал привело желание отомстить?

— Не совсем так, но было и желание отомстить. Меня побил мой друг Кирилл Сидоренко. Он недавно получил пять лет, сидит в тюрьме.

— За драку?

— Нет, просто так. Он ни в чём не виноват.

— А мстить вы ему хотели?

— Нет.

— А кому же?

— Можно не отвечать?

— Хорошо. Пусть будет так. Значит, не красота спорта, не стремление стать красивее и сильнее привели вас ко мне, а желание отомстить? И вы организовали целую группу и работаете так исступлённо только ради этого?

Железняк рассердился:

— А разве это плохо, если я всех организовал? И почему вы всё расспрашиваете меня, Григорий Иванович?

Гурьянов улыбнулся мягко, отечески:

— Потому что мне надо знать всё о своих спортсменах. Кто знает, может быть, перед кем-нибудь из вас и в самом деле откроется большой спортивный путь.

— Я вам расскажу, — сдерживая себя, сказал Железняк, — как я свою жизнь представляю и чего я хочу, чтоб вы не думали, что в моём сердце живёт мелкое желание мести.

Он помолчал.

— У меня в жизни три цели. Первая — воспитать всё наше семейство, как мама завещала. Это самая святая цель, и тут ничто в мире не может помешать. Вторая — я должен стать рабочим, каким был мой отец. Я должен стать настоящим рабочим, достойным жить при коммунизме, как отец, как Половинка. Для этого ещё горы работы перевернуть нужно, и школу кончить, и много ещё чего сделать. И наконец, третья: хочу стать крепким и сильным, чтоб никто и никогда не то что побить меня, а и подумать об этом не мог. Мстить этому человеку — он тоже боксёр — я уже не хочу. Перегорело и кажется глупым. А встреча с ним — для меня это вроде испытания, вроде доказательства, что сильным я всё-таки стал. И она будет, эта встреча!

Иван помолчал, мысленно ещё раз проверяя свои слова, и повторил:

— Она будет!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Калиновцы позаботились, чтобы первое выступление молодых боксёров было обставлено поторжественнее. Спортивный зал украсили плакатами, приветствовавшими спортсменов Дружковского завода. На невысоких трибунах было полно народу. Гурьянов и его помощники держались так, будто это был матч по крайней мере на первенство Советского Союза.

На большом плакате, вывешенном над трибуной, было объявлено полное расписание боёв. Имя Ивана Железняка стояло в графе «средний вес». Он должен был биться с Петром Буцолом, дружковским боксёром, уже не новичком, а третьеразрядником, и ответственность на Железняке лежала весьма большая, потому что противники остальных боксёров калиновской команды хоть выступали не впервые, но разрядов ещё не имели.

Три раунда по три минуты должна была продолжаться каждая встреча, два минутных перерыва между ними — всего одиннадцать минут, но какое требовалось напряжение мускулов, нервов, воли! За это короткое время нужно оценить своего противника, надо найти слабые места в его обороне, раскрыть их, провести атаку — и сделать всё это так, чтобы не обнаружить своих планов и намерений.

Иван накинул на себя мягкий тренировочный костюм, хотя на дворе было тепло, сел на скамью и задумался.

— Пошли? — послышался голос Гурьянова.

Они вошли в зал. У ринга Гурьянов проверил перчатки. Всё хорошо. К белым канатам подошёл со своим секундантом Буцол. Железняк поставил ногу на нижний канат, рукою поднял верхний, помог противнику войти на ринг — он видел, что так делают на соревнованиях, и это ему очень нравилось. Затем он отошёл в свой угол и, чувствуя, что предательская дрожь волнения во всём теле постепенно проходит, оглядел зал. В первом ряду сидел Бакай, и глаза его блестели от возбуждения и азарта. А чуть выше, в четвёртом ряду, сидит Саня. У неё тоже возбуждённые глаза.

— Главное, разведка и спокойствие, — звучал над ухом голос Гурьянова, — разведка и спокойствие, и ты можешь выиграть.

Иван кивнул головою: «Хорошо, понимаю». Он и в самом деле сразу успокоился, как только оказался на площадке ринга, отгороженной от всего мира белыми канатами. На противника он старался не смотреть.

Появился судья, проверил перчатки. По радио объявили:

— Шестая пара, средний вес. В красном углу ринга — Иван Железняк, Калиновка, в синем — Пётр Буцол, Дружковка.

В эту минуту Иван впервые встретился взглядом с дружковским боксёром. Они сошлись на середине ринга, поздоровались, неловко пожав друг другу руки, сделали круг, словно танцуя, и стали в боевую позицию. Начался бой.

«Разведка и спокойствие! Разведка и спокойствие!» — всплывало в сознании Железняка, но что это значит, он сейчас не понимал.

Вот стоит перед ним Буцол и словно приглядывается к нему. Что ж делать?

Иван попробовал ударить слегка раз и два левой рукой — ничего, Буцол стоит. «Попробуем прямым, правой, крепче. Ударил, должен был попасть в голову противника, а гот стоит и не шелохнётся, как заколдованный. А ну, ещё раз левой, правой, комбинация раз-два…» Буцол стоит, ни один удар не достиг цели.

Только тут Железняк понял, что дружковец совсем не стоит на одном месте, он маневрирует, уклоняется, отходит, а сам ждёт удобного мгновения, чтобы нанести удар. Очень своевременно понял это Иван и наглухо закрылся, ещё одна десятая секунды — и было бы поздно. Буцол дал короткую, как автоматная очередь, серию ударов и отскочил, ещё не всё разведав, ещё побаиваясь неожиданностей.

Железняк вдруг успокоился. Всё, чему учил его Гурьянов, пригодилось в бою. За год тренировки движения, особенно защитные, стали автоматическими, и теперь не приходилось о них думать — руки сами защищались от ударов, а ноги плавными, «приставными» шагами сами переносили его по рингу. Но как провести атаку, он ещё не знал и весь первый раунд только защищался, лишь иногда по-ученически, неуверенно, но сильно отвечая ударом, когда Буцол позволял себе хоть немного «раскрыться».

Удар гонга, тягучий, медовый, прозвучал в зале. Первый раунд, после которого остаётся ещё много неистраченных сил, прошёл неожиданно быстро.

— Хорошо! — говорил, обмахивая Ивана полотенцем, Гурьянов. — Очень хорошо! Не знаю, кто выиграл этот раунд, но хорошо. Ты его встречай первым правой, когда он атакует, там не закрыто.

Прошла минута перерыва. Снова гонг. Снова бой. Иван, как и советовал Гурьянов, следующую атаку Буцола встретил прямым ударом правою в разрез. Помогло, дружковец стал осторожнее, только глаза его засветились горячим азартным огоньком, впились в Железняка, отыскивая щёлку, куда ударить.

Иван увидел эти глаза, и ему вдруг почудилось, что это Семён Климко смотрит на него. И, уже не думая ни о защите, ни о наставлениях Гурьянова, Иван начал бить. Кулаки его со страшной силой то пролетали над головой, то над плечами Буцола, и если бы хоть один удар достиг цели, бой был бы сразу окончен. Но уклоняться, уходить от этих на редкость неподготовленных, легко разгадываемых ударов было совсем нетрудно, и дружковец опять стал как заколдованный.

Гурьянов закусил губы от досады.

Может, с полминуты уклонялся и уходил Буцол от этого града шальных ударов, а потом спокойно выбрал подходящее время и место и ударил, коротко, точно, в солнечное сплетение.

Иван охнул, схватил ртом воздух, ноги у него подкосились, и он тяжко осел на упругий, застеленный брезентом войлок.

— В угол! — воскликнул судья, и Буцол послушно отошёл.

Это был и в самом деле мастерски выполненный удар. Трибуны разразились настоящим рёвом. Что-то неразборчиво кричала Саня, — может, это была мольба о помощи, спасении, — но на неё никто не обращал внимания, кричали все. Шум стоял невероятный.

— Один, два, три… — считал судья, взмахивая рукою.

При счёте «два» Иван попробовал встать и не смог.

При счёте «пять» он всё-таки встал на одно колено, при счёте «восемь» уже снова стоял в боевой позиции.

— Бокс! — скомандовал судья, но в это мгновение прозвучал гонг.

Целая минута впереди! Целая вечность!

— Что с тобой? — спрашивал Гурьянов, ничего не понимая. — Что произошло?

Энергично махая полотенцем, он одобрительно смотрел на Железняка — встать после такого удара не каждому боксёру дано.

— Ты ещё можешь выиграть, — сказал Гурьянов, — только помни, что ты на ринге, перестань на кулачки биться.

Минутный перерыв кончился. Снова гонг. Страшный удар, полученный во втором раунде, отрезвил Ивана, теперь он снова видел перед собой лицо Буцола и больше никого. Он бил и встречал удары, заставлял дружковца отступать и защищаться, попал даже кулаком в подбородок, но наверстать потерянного не смог.

Когда прозвучал последний гонг, судьи единогласно присудили победу Буцолу, и Железняк знал, что это совершенно справедливо. Он пожал противнику руку, которая только что поднималась над рингом, и поспешил скрыться, чтобы не слышать восклицаний, криков сочувствия.

Григорий Иванович спокойно вызвал следующего боксёра, а Железняк, тёмный, как грозовая туча, пошёл в душ, пустил самую холодную воду, но даже серебристые струйки, как ножом резавшие тело, не могли его успокоить.

Когда он вернулся в гардеробную, там стоял сияющий, как хорошо начищенный медный гонг, Торба. Он выиграл бой даже не по очкам, ему присудили победу за явный перевес. Но одной этой победы было мало: калиновцы проиграли встречу пять — три.

За дверью шумели, расходясь, люди. Железняк этого не слыхал. Он думал о том, что в решительную минуту не смог овладеть собою, и жестоко укорял себя за это.

— Проиграли лучше, чем я думал, — весело сказал Гурьянов, входя в гардеробную. — Прошу, товарищи, завтра в семь на разбор. — И ушёл, высокий, подтянутый, помолодевший.

Железняк вышел тогда, когда ни в зале, ни в коридорах никого не осталось. Сентябрьская ночь высилась над Калиновкой, как синий купол.

— Иван! — послышалось вдруг.

Он вздрогнул. Саня вышла из темноты, подошла к нему, глаза у неё были испуганные.

— Очень болит?

«О чём она спрашивает? О сердце или о солнечном сплетении? Хорошая моя девочка, нигде у меня не болит, ни в сердце, ни в солнечном сплетении…»

— Нет, не болит, — ответил Иван.

— Я так испугалась, когда ты упал… Решила подождать тебя… А сейчас пойду… Может, лучше тебе бросить этот бокс?

Иван засмеялся. У него хорошо стало на душе от этих искренних слов. Славная она девушка, Саня, немножко чудная, но, может, этим и славная. Он взял Саню за плечи, притянул к себе, взглянул в тёмные, глубокие глаза и ласково сказал:

— Ничего ты, Санька, в жизни не понимаешь. Иди домой.

И отпустил её, даже оттолкнул чуть-чуть, но девушка не обиделась.

Дома, когда он вернулся, ещё не спали, но о боксе никто не заговорил. Только Андрейка взглянул на него сочувственно и отвернулся, чтобы не выдать своих переживаний.

— Привыкайте, люди! — весело сказал Иван. — Ещё будет у нас всякое: и нам морду будут бить, и мы будем бить.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Двухэтажный дом Калиновского военкомата стоял в глубине старого сада. Огромные, ветвистые груши, густые, приземистые яблони простирали свои пышные ветви к самым окнам. Молодые парни 1933 года рождения сошлись в этот сад со всей Калиновки. Они прогуливались под деревьями, ожидая своей очереди на вызов в призывную комиссию.

Несколько человек уже было зачислено в танковые войска. Одного взяли в авиацию. А были и такие, которых никуда не взяли; они стояли тут же, и чувства их были очень сложными. Как будто они в чём-то провинились, к чему-то там придрались доктора или члены комиссии — и нате вам, не взяли!

Было ясно, что по сравнению с прошлым годом отбирают строже, многих не берут.

Из военкомата вышел растерянный, покрасневший Маков, неловко оглянулся и на вопросительный взгляд Ивана ответил:

— Не взяли.

— Почему?

— А я знаю почему? Мал вырос. Тьфу! Говорят: «От вас на заводе больше пользы будет». Я доказываю: «Я здоровый, как буйвол, боксёр». Отвечают: «Видели, знаем». Вот тебе и на!

Он был искренне возмущён. Когда тебя, здорового, почему-то не берут, то это и неприятно, и стыдно, и возмущает. Словно не доверяют тебе дать в руки оружие.

Прошло ещё полчаса. Иван дождался своей очереди, вошёл к первому врачу — тут проверяли зрение. Иван читал буквы на плакате, потом ему показали бумаги, усеянные цветными пятнышками, среди которых выделялись цифры. На трёх плакатах Иван ясно видел цифры, на четвёртом всё сливалось в сумасшедшей путанице жёлтого, розового, голубоватого цветов. Врач записал что-то в карточку, сказал: «Идите дальше». В других кабинетах выслушивали, выстукивали, мяли, а в последнем, где сидела призывная комиссия, пришлось задержаться.

Военком Савченко был старым другом покойного Павла Железняка, воевал с ним вместе, знал хорошо всю семью и теперь с интересом разглядывал Ивана.

«Боже, какой парень вырос! — думал военком. — А давно ли мы с Павлом ездили в больницу, когда Иван на свет появился».

Но для воспоминаний у военкома Савченко времени было явно мало — десятки призывников ещё ждали в саду. Он вздохнул и пододвинул к себе документы Ивана. Один из членов комиссии, майор с медицинскими погонами на кителе, что-то подчеркнул синим карандашом в карточке, второй, капитан, тоже что-то подчеркнул ногтем в списке, лежавшем перед глазами военкома. Савченко взглянул, перевёл взгляд на Ивана, потом опять на бумаги.

— Жаль отпускать. Смотрите, какой!

Все члены комиссии поглядели на Ивана. Он тоже обеспокоенно глядел на них с высоты своих ста восьмидесяти сантиметров.

— Нет, не жаль, — сказал врач. — Частичный дальтонизм — это может развиться…

— А может и исчезнуть, — перебил военком.

— Да, может, — согласился врач.

Капитан молча ещё раз подчеркнул какое-то место в списке, Савченко кивнул головой.

— Бравый воин был бы из тебя, Иван, — сказал военком, — но всё-таки в армию мы тебя не возьмём.

— Как не возьмёте? — опешил Иван. Он даже мысли такой не допускал.

— А вот так, не возьмём — и всё, — сказал военком. — И ты не горячись, мы таких горячих уже видели. Мы в этом году не всех призывников берём, жёстче отбираем, а у тебя, видишь, какие дела, — военком стал загибать пальцы, — жёлтый от розового и зелёного не отличаешь — раз; целую семью тянешь, тебе по советским законам льгота — два; на заводе работаешь и там здорово нужен — три. Значит, танкиста из тебя не выйдет — четыре. Можешь идти.

— Клим Степанович, я протестую! — крикнул Иван. — Не надо мне никаких льгот. Марина уже выросла, они и без меня обойдутся. На заводе есть кому работать, а жёлтый и зелёный — это чепуха! Я всё вижу!

— Гражданин Железняк! — возмутился доктор. — Вы не имеете права оскорблять комиссию! Медицинское заключение точно.

— Извините, товарищ майор.

— Всё, Железняк, иди! — приказал военком.

— Но я же вижу хорошо!.. Государство… наша армия…

Военком, видя, что парень уже не владеет собой, встал из-за стола, подошёл к Ивану, обнял его за плечи.

— Ты, друг, не горячись, — сказал он мягко, но властно, ведя Железняка к дверям. — Государство у нас большое, и нужно думать о том, чтобы всюду были люди — и в армии, и на заводах, и даже дома, в таких семьях, как ваша, железняцкая. Ясно?

Железняк молчал. Военком подвёл его к двери, открыл, легонько подтолкнул в плечо: «Иди». Иван вышел.

Иван сошёл вниз по лестнице, словно в тумане. Всё, что случилось там, наверху, казалось обидным.

— Что с тобой? — подбежали к другу Торба и Маков. — Не взяли?

— Не взяли! — ответил Иван, тяжело опускаясь на ступеньку.

Торба сиял, улыбающийся, гордый, самоуверенный.

— Это вам, недоростки, урок, — заявил он, — чтобы больше каши ели. Они, как узнали, что у меня девяносто три килограмма чистого веса, чуть в ладоши не захлопали — и в один голос: «Пойдёт товарищ Михаил Торба в морской флот».

И хоть в действительности всё это выглядело чуть иначе и никаких аплодисментов не было, результат был налицо — Михаилу предстояло стать матросом.

— Ну, пошли, ребята! — уже снисходительно, как старший, говорил друзьям Торба. — Нечего тут больше торчать! На ближайшие пять лет судьба решена. Пошли!

Вместе, как и пришли, они вышли из военкомата. Двое — смущённые, словно в чём-то виноватые, третий шагал спокойно, даже торжественно, уже по-матросски — вразвалочку.

— Ну, прощайте, ребята, попутного вам ветра, — сказал Торба, когда они дошли до соцгорода. — Вечером, на тренировке, встретимся. Я теперь самого морского царя Нептуна боксу учить буду.

Маков расстался с Иваном не прощаясь. Парням было почему-то неловко смотреть друг на друга.

По лестнице Иван шёл медленно, постоял у двери, думая, как будет рассказывать, потом постучал. Дверь открылась, и три пары глаз жадно впились в брата. У него было такое хмурое, разочарованное лицо, что даже спрашивать сразу побоялись.

— Ну? — не удержался Андрейка.

— Не взяли, льготы при думали, — глухо сказал Иван. — Какие-то цвета различать не могу, завод вспомнили… Одним словом, это всё штучки Ковалёва…

— Значит, никуда не поедешь? С нами будешь? — ещё не верила Марина.

— Сказано ж тебе — не взяли! — почти крикнул Иван.

Двойственное чувство овладело девушкой: была тут и обида, и одновременно где-то глубоко в сердце, запрятанная и невысказанная, уже шевелилась радость. Не признаваясь самой себе, девушка боялась той минуты, когда пришлось бы остаться в этой квартире без старшего брата.

— Одного тебя не взяли? — спросила Христя.

— Где там одного! И Макова не взяли, и Дорошенко, и Гуртового…

Иван называл фамилии, и лицо Христины светлело. Если не берут многих, значит, никакого позора для Ивана нет.

Иван рассказал всё, словно заново прошёл путь от комнаты первого врача до цементной ступеньки крыльца военкомата.

— А Михаил матросом будет, — мечтательно сказал Андрейка. — Я тоже матросом буду, когда вырасту, меня возьмут.

Не желая, он причинил Ивану боль, и сёстры это поняли.

— Давайте обедать, — скомандовала Марина, — ничего не случилось. А если хотите знать, так даже лучше, умные люди сидят в военкомате. Вот и всё. И переживать тут нечего.

— Всё-таки неприятно, — заметила Христина

— А по-моему, наоборот, — ответила сестра. — Если в армию берут не всех, а выбирают, это значит — войны не будет. Ясно? И хватит об этом.

— Ты у нас великий политик, — весело улыбнулся Иван.

А ночью, когда все уже улеглись, он вышел на балкон, в тёплую сентябрьскую ночь, облокотился на перила и долго смотрел на заводы, которые тянулись перед глазами с севера на юг, выстроившись в шеренгу. Мысленно он видел весь Донбасс, от Славянска до грандиозных домен Азовстали, слышал, как гремят комбайны, выгрызая блестящий, невероятно чёрный антрацит, как бьют огромные молоты, побеждая раскалённое добела железо, как журчит по желобам жидкая сталь, выливаясь в стотонные ковши, как бегут огненные бесконечные змеи в прокатных станах, как тяжёлые и медленные блюминги своими метровыми валками обжимают многотонные слитки, как выходят с машиностроительных заводов экскаваторы и, шагая, словно гуси, исчезают в неоглядной донецкой степи. И около каждой, даже самой умной машины, как бы велика и умна она ни была, стоит человек в спецовке и кепке, и машина покорно слушается его, словно верный друг. Этот человек, скромный, невидный и всё-таки самый главный в Советском Союзе, делает всё — создаёт машины, варит сталь, добывает уголь. Его руками построены и Донбасс, и тысячи машин, и электростанции, и города, и тракторы, и комбайны. Его руками выиграна война, и всею своей жизнью, всею работой теперь он добивается того, чтобы на свете был мир.

Иван с гордостью чувствовал, что он с полным правом может стать в колонны людей, которые каждое утро идут к мартенам, домнам, станкам или шахтам. Он — плоть от плоти Донбасса, кровь от крови его…

В то же время вопрос «как жить дальше?», возникший ещё в военкомате, требовал немедленного ответа. Вспомнились слова Гурьянова: «Теперь придётся работать больше». Да, придётся работать больше. Саша Бакай правильно говорит, что каждый человек может и должен сам себя нагружать. Хорошо, теперь мы увидим, сколько может потянуть Иван Железняк. Не позже чем завтра он пойдёт и поступит в девятый класс школы рабочей молодёжи. Работа на заводе, тренировки с Гурьяновым, занятия в школе, работа дома — мало этого или много? Увидим и, если будет мало, добавим ещё, но, если окажется много, ничего не снимем. Кто сказал, что нужно спать семь или восемь часов? И пяти вполне хватит. Он должен окончить школу, чтобы знать и понимать все эти на диво умные машины, которые работают в Донбассе; он должен стать их властелином, а не простым исполнителем технических инструкций.

Чувство солдата великой рабочей армии нахлынуло на него с огромной силой. Вот идут они, рабочие Донбасса, один из полков рабочей гвардии Советского Союза, идут полным ходом, и никакой враг не может устоять против них. И все его переживания показались ему теперь мелкими и жалкими в сравнении с тем могучим и величественным, что происходит в Донбассе.

Наступило серенькое, дождливое сентябрьское утро, но чувство, возникшее ночью, не исчезло.

В тот же вечер Иван появился в школе рабочей молодёжи.

— А-а! Железняк! Очень рад тебя видеть, — прозвучал над ухом знакомый голос. — Я тебя давненько поджидаю, ещё с прошлого года.

Перед Иваном стоял, весело и приветливо улыбаясь, Дмитрий Фёдорович, учитель математики.

— Тут работают почти все наши учителя, — говорил он, — и мы тебя не раз вспоминали. Учиться пришёл? Ты тогда в девятый перешёл?

— Да, в девятый.

— Забыл, наверно, всё начисто? Придётся, вероятно, с восьмого начинать?

— Нет, начну с девятого.

— А ну, пойдём, пойдём, поговорим, посмотрим, что у тебя в голове удержалось.

Искренняя радость от свидания с бывшим учеником слышалась в голосе учителя, и при каждом слове на его худом, узком лице шевелились длинные острые усы. Иван вспомнил множество прозвищ, которые придумывали насчёт этих усов школьники, и улыбнулся. «Глупые ребята!.. Как давно это было!»

— Пойдём, пойдём! — не терпелось Дмитрию Фёдоровичу.

На другой день в половине шестого Иван уже с учебниками в руках вошёл в светлый класс.

— Знакомьтесь, товарищи, — сказал учитель, — К нам пришло новое пополнение. Товарищ Железняк, прошу вас, садитесь вот тут.

Иван, немного смущённый этим вступлением и тем, что учитель обращается к нему на «вы», ни на кого не глядя, сел на указанное место, вытащил тетрадь и стал слушать. Не сразу заметил он неподалёку от себя чёрные как смоль волосы Сани.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Однажды утром, в середине апреля 1953 года, амнистированный Кирилл Сидоренко вышел из вагона на станции Калиновка, сел на скамью в привокзальном сквере и долго сидел неподвижно, приглядываясь ко всему вокруг. Там, на востоке, звенела ещё лютая зима, и старый ватник не спасал от холода, а тут уже лопаются почки, и зеленеет травка сквера, и девчушка бежит в школу без пальто, и пахнет влажной землёй. Он пробыл в заключении год и восемь месяцев, а за это время так мало перемен произошло тут, на вокзальной площади Калиновки.

Он сидел, откинувшись на спинку скамьи, уверяя себя, что просто отдыхает и совсем не думает о том, куда идти, где ночевать, где взять денег на обед. С востока его везли в специальном эшелоне, от Красного Лимана он доехал без билета, контролёр только взглянул на него и ничего не спросил.

Но так можно проехать в поезде, а в жизни далеко не уедешь. Надо решать свою судьбу. Прошло время, когда за тебя думали тюремные начальники.

О Марине он себе думать не позволял. Ну как он может подойти к ней, такой грязный, оборванный, обросший. Нет, он не дойдёт до такого позора. А стрелки на вокзальных часах скачут неумолимо. Какой сегодня день? Суббота. Ох, как бы не пришлось Кириллу провести воскресенье здесь, на вокзале!

Мимо него торопливо прошёл к вокзалу явно знакомый парень. Ага, да это Маков! Смотри ты, взглянул на Кирилла равнодушно, не узнал и побежал мимо. А может, не захотел узнать? И так может быть. Это ведь не прежний гордый Сидоренко, это всего лишь амнистированный преступник. Много их сейчас сидит на вокзалах, не зная, с чего начинать новую жизнь… Нет, вероятно, просто не узнал. Никто в Калиновке не узнал бы Сидоренко, заросшего рыжеватой бородой.

Около входа в вокзал, где остановился Маков, появились ещё парни. Железняк стоял с небольшим чемоданом в руке.

Сердце Кирилла тревожно билось. Стоило ему только крикнуть — и Железняк узнал бы его, но Кирилл сдержался. Много стало между ними высоких гор, кто знает, как встретит Иван Кирилла…

Свистнул паровоз.

— Пошли, хлопцы! Поезд! — скомандовал Железняк.

Кирилл посмотрел, как парни садились в поезд, и снова вернулся в сквер. Что же делать? На завод идти поздно, пока он туда доберётся, смена кончится. Куда же идти? Прежде всего в парикмахерскую. Хватит своим веником людей пугать! Денег не было ни копейки, но об этом Сидоренко не беспокоился. Он пошёл в центральную парикмахерскую, где два года назад его встречали как почётного гостя. Оглядел мастеров. Да, тут есть ещё знакомые. Вот у крайнего кресла стоит Галя. Как пополнела!

— Не узнаёшь, Галя? — спросил он, подходя к креслу.

— Извините, нет, — весело ответила женщина. — Садитесь. Вам сам бог велел побриться. Вы из Казахстана или с Камчатки? Долго просидели? Дома уже были? Нет ещё? Ничего, не беспокойтесь, сейчас на двенадцать лет помолодеете.

Не умолкая ни на мгновение, она принялась за работу.

— Голову мыть?

— Обязательно, — ответил Кирилл, боясь, что будет скандал, когда придётся расплачиваться.

Галя сделала с головой Кирилла всё, что ей хотелось, даже побрызгала одеколоном, потом, о чём-то рассказывая, взглянула в зеркало и на мгновение застыла.

— Кирилл! — выдохнула она.

— Галочка, — тихо сказал Сидоренко, — не делай из моего возвращения национального праздника. У меня к тебе просьба…

— Какая?

— Не понимаешь?

— Нет.

Кирилл опустил руку в карман, вытащил и показал голую ладонь.

— Ясно? Отдам послезавтра.

— Кирилл, да хоть через месяц. Я так рада, так рада, что ты вернулся! Только сегодня? Что теперь будешь делать?

От волнения глаза её повлажнели.

— Во-первых, — сказал Кирилл, — поступлю на работу и добьюсь полной правды. Меня осудили несправедливо.

— Я так и думала… Ой, как же я рада!

Согретый этой сердечной встречей, Кирилл вышел из парикмахерской. До дома, где жили Железняки, оставалось всего два квартала, и Кирилл решил так: «Зайду, спрошу Ивана, ведь его наверняка нет дома. Если что-нибудь изменилось, лучше узнать всё сразу».

Он сделал несколько шагов, потом вдруг ударил ладонью по лбу и воскликнул:

— Ну и дурак же я! Надо к Половинке!

Конечно, прежде всего к Максиму Сергеевичу. Как он сразу не сообразил! Кирилл заспешил. Взглянул на знакомый дом, стоит на месте. Вошёл в дверь, почему-то стараясь идти тихонько, почти на цыпочках, добрался до третьего этажа, взглянул направо, потом налево и остановился.

Вот тут, совсем близко от него, дышит Марина Железняк, и он слышит это дыхание даже отсюда, потому что любит её и жить без неё не может. Уже ни о чём не думая, только всем существом желая узнать свою судьбу, Сидоренко подошёл к двери налево, хотел постучать, но рука будто налилась оловом, и не было сил её поднять.

Он переборол себя и чуть слышно постучал, а ему показалось, что загремело всё в подъезде. За дверью ни звука…

Неожиданно дверь открылась. На пороге стояла Христина. Увидев Кирилла, она никак не показала своих чувств, только спросила:

— Вы к нам?

— Да, к вам. Не узнали?

— Нет, узнала. Пожалуйста, заходите. Ивана нет, а Марина дома.

Она показала на дверь в столовую, посторонилась, пропуская гостя, неодобрительно поглядела ему вслед и пошла в кухню. Угнетённый таким приёмом, Кирилл направился туда, куда показала Христя. Взглянул и окаменел.

На обеденном столе разложен большой чертёж, а над ним с циркулем в руках, закусив нижнюю губу, склонилась Марина.

— Кто там? — недовольно спросила она, не прекращая работы. — Заходи.

Марина довела до конца линию и оторвалась от чертежа.

— Кто это?

Кирилл хотел что-то сказать и не смог.

— Ты?! — крикнула Марина, ошеломлённая неожиданностью, и умолкла.

Так продолжалось несколько секунд. Марина первая овладела собой и сдавленно, будто слова не шли из горла, сказала:

— Садись.

Он послушно сел. Помолчали.

— Выпустили?

— Да.

— Амнистия?

— Да.

— Ты, вероятно, голоден? Я сейчас…

И, не ожидая ответа, выбежала из комнаты, остановилась в коридоре, схватилась за голову, стараясь успокоиться. Слова, которые так легко выговаривались в тюрьме, сейчас казались невозможными. Что же случилось? Что происходит?

Она вернулась в комнату. Кирилл неподвижно сидел на стуле, лицо его было мрачно. Он плохо соображал, он был уверен, что произошла ужасная, непоправимая катастрофа…

И в глазах его Марина увидела такое страдание, такое горе, что, не выдержав и не сказав ни слова, бросилась ему на шею.

Ранним утром возвратились калиновские боксёры.

Поезд пришёл в Калиновку рано. Солнце взошло, но было холодно и неуютно. Парни выходили из вагона сердитые, невыспавшиеся, спешили домой. Иван шёл по улице, ёжась от свежего утреннего ветра. Собственным ключом он открыл дверь, тихонько, на цыпочках, боясь кого-нибудь разбудить, прошёл к себе и остолбенел — на диване спал похудевший Сидоренко. Лицо его ясно выделялось на белой подушке, худое, истощённое, с запавшими щеками, а губы счастливо улыбались — что-то хорошее снилось ему.

Кирилла разбудили не шаги, а взгляд Ивана. Вырванный из сладкого сна, ом вскочил, не понимая, где находится, увидел Ивана и смущённо улыбнулся.

— Выпустили? — бросился к нему Иван.

— Выпустили.

— Совсем?

— Совсем. — Кирилл быстро оделся. — Выйдем на балкон, поговорим.

По решётке балкона уже вились стебельки вьюнков. Город был хорош в это раннее воскресное утро, когда на улицах нет ни души, а солнце, словно заспанное, ласковое, только начинает пригревать влажную весеннюю землю. Было тихо. Приятели стали рядом, и Кирилл начал рассказывать всё, как на исповеди.

— Что ж ты собираешься делать? — спросил Железняк, когда Кирилл замолчал.

— Пойду к Половинке, попрошусь на старое место. А потом буду требовать у прокурора, чтобы пересмотрели дело, добьюсь правды. И если всё будет хорошо, мы с Мариною поженимся. Тебе ясно?

Последние слова он произнёс дерзко, уже защищая своё счастье. Иван в ответ только улыбнулся.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Лето промелькнуло быстро, не успели оглянуться, а оно уже исчезло за пожелтевшими клёнами. Снова подходит осень, и снова взрослые ученики появляются в высоком доме вечерней школы. Саня и Иван уже в десятом классе. Последний год. Они мало встречались летом, обрадовались друг другу, и предстоящий год тяжёлой работы показался не таким длинным.

— Ну, что там у тебя? — спросила Саня.

— Всё по-старому. А у тебя?

— Тоже всё по-старому. Содержательный у нас разговор, правда?

Они засмеялись.

— Тише ты! — сказал Железняк. — Физик идёт.

В класс вошёл учитель. Начались занятия. Четыре урока пять раз в неделю — это большая нагрузка, а тут ещё надо выкроить время для тренировок. В сутках только двадцать четыре часа, но если их хорошо распределить, то хватает. Но всё равно утром, когда загудят гудком, так трудно открыть глаза, как будто они заклёпаны на веки вечные. И приходится, не раскрывая их, идти в ванну, а там гимнастика, холодный душ, и всё становится на своё место. Потом бегом, обязательно бегом, а не обычной походкой, на завод. Двухкилометровая пробежка тоже входит в расписание тренировок. Интересно, и Сане тоже тяжело просыпаться утром или только он один такой соня?

А в это время физик говорил что-то малопонятное. Как хорошо было бы положить голову на парту и до звонка поспать… Приятно от одной мысли…

Ну, хватит! Что за нерабочее настроение!

Железняк вздрогнул, выпрямился. Саня тоже испуганно раскрыла глаза, — видно, и с нею что-то в этом роде творится. Физика опять стала понятной.

— Это мы летом разбаловались, от работы отвыкли, — шепнул Иван.

— Да, — подтвердила девушка.

— Ничего, привыкнем.

Саня опять кивнула.

— Железняк, Громенко, хватит разговаривать! — повысил голос учитель.

Когда они выходили из школы, уже стемнело, но запад ещё горел едва заметными красноватыми отсветами солнца.

— Пошли к нам, — предложил Железняк.

— Пойдём. Я, вероятно, у вас и ночевать останусь. Мама в Святогорске, а одной дома тоска. Христина ведь в девятый перешла?

— Да.

На другой день к прессу, который собирала бригада Половинки, подошёл Бакай, тряхнул светлым чубиком, который опять торчал из-под кепки, и сказал:

— Ребята, есть коротенькое, но очень важное и красивое дело. Останьтесь после работы минут на пять.

Ещё раз тряхнул чубиком и ушёл.

Сидоренко проводил его взглядом и сказал:

— Настоящий человек наш Сашко Бакай. Когда меня посадили и спросили характеристику, он не побоялся написать, что не верит в мою виновность, и подписался. Это тебе не сейчас красивые слова говорить, это ведь пятьдесят второй год был. Я читал эту бумагу, когда выходил.

И с уважением посмотрел вдоль прогона, туда, где то появлялась, то исчезала между станками серенькая кепка Бакая.

Половинка ничего не ответил. Почему-то стало трудно дышать. Что-то тяжёлое давит сердце, и так сильно, что хочется крикнуть, позвать на помощь, но трудно даже пошевелиться. Но должно же, должно отпустить! Всё потому, что не поехал этим летом в Кисловодск, а решил рыбу ловить. Уже нет сил терпеть! Неужели конец?

Широко открытым ртом Половинка схватил воздух. Неужели не отпустит?

Отпустило. Медленно-медленно, но отпустило… Вот уже легче дышать, и в цехе стало светлее. Значит, пустяки, но всё же надо зайти в поликлинику.

После работы пришёл Бакай, а с ним человек двадцать цеховых комсомольцев из бригад станочников и сборщиков. Пришли, уселись кто на чём. Бакай подождал, пока все соберутся, и начал:

— Такое дело, товарищи: завод получил большое и почётное задание. Будем делать блюминг для нового дальневосточного металлургического комбината. Есть предложение — взять этот заказ под комсомольский контроль. Значение этой работы я вам объяснять не буду, сами хорошо знаете. Надо, чтобы блюминг как можно скорее оказался в городе комсомола, где для него уже, вероятно, приготовили фундамент. Сейчас собрания проходят во всех цехах завода. На каждой детали блюминга будет вот такая наклейка.

Он поднял руку и показал небольшой кусочек бумаги, где стояли обрамлённые красными линиями слова: «Заказ под комсомольским контролем».

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Иван сидел за столом и решал сложную и хитрую задачу, в которой стереометрия и тригонометрия крепко переплелись между собой. Это, вероятно, самые сложные задачи из всего школьного курса. Скоро весна, скоро испытания — и конец учению!

Углы правильной шестигранной пирамиды, вписанной в шар, почему-то путались, радиусы стали кривыми. Иван откинулся на спинку стула. За окном уже давно ночь, тёмная, безлунная, морозная. Стекло разрисовано фантастическими узорами, словно на дно моря опустился дремучий лес. Тишина полная, не слышно даже дыхания Андрейки.

Может, плюнуть на эту задачу и решить её завтра, на свежую голову, после работы? Мысль заманчивая, и как много надо сил, чтобы ей не поддаться! Так ведь бывало: отложишь на завтра, а потом приходишь в школу, не сделав урока. Надо пойти подставить голову под кран…

Но глаза медленно закрылись, голова опустилась на тетрадь. Как хорошо хоть на мгновение почувствовать полный покой! Иван вздрогнул, выпрямился, испуганно оглядел комнату. Может, он долго проспал? Нет, только чуть-чуть задремал. Скорей в ванную!

Холодная вода резала затылок. Забыв о сне, Иван вернулся к столу. А ну-ка, задача, как выглядите вы теперь? Вот и все ваши тайны. Не много же их у вас! Чему равняется синус тридцати пяти? Ясно! Где таблица логарифмов? Вот она. Ну, кажется, всё готово. Посмотрите ответ, товарищ Железняк. Диаметр шара равен пятнадцати сантиметрам. Правильно? Правильно. Ох, как хорошо, когда всё сходится! Первый час. Теперь можно ложиться спать.

Иван встал из-за стола, потянулся так, что кости затрещали.

Он подошёл к кровати, предвкушая наслаждение. Сейчас щека коснётся белого прохладного полотна и…

Но послышался тихий стук. Иван испуганно остановился, не понимая, кто это может быть. На лестнице шагов не было слышно. Как будто кто-то долго стоял под дверью и только сейчас решился постучать.

Иван вышел в коридор, прислушался, спросил: «Кто?»

— Свои, — послышался знакомый голос.

Удивлённый Иван быстро открыл дверь Половинке, который держал в руках какие-то тетради. Старик, не ожидая приглашения, прошёл в комнату и сел к освещённому столу.

— Не спишь ещё? — спросил он. — Задачи решаешь? Вот и я не сплю. Не спится мне эту зиму, — значит, дела мои швах.

Он говорил шёпотом, вытягивая губы.

— А я на балкон посмотрел, вижу — свет у тебя, и решил зайти, хоть и поздно. Впереди ещё длинная ночь… Может, хоть перед гудком немножко засну.

Ивана поразила необычайная интонация в голосе бригадира.

— Я у тебя долго не засижусь, — продолжал Половинка. — Я тебе не то подарок принёс, не то наследство… Возьми эти тетради, а если я умру…

— Да что это вы, Максим Сергеевич?!

— Молчи, не перебивай!.. Я могу каждую минуту неожиданно умереть. Доктора это знают, только скрывают. Жаба у меня в груди сидит. Ну, слушай: если умру, а ты на моё место станешь, читай эти тетради. В них все бригадирские правила жизни записаны. Положи их в стол, ка самое дно, и не трогай, пока я жив. А то помру, никто и внимания на эти тетради не обратит, а они мне дороги. Ну, вот и всё моё наследство. Ничего, — как бы утешая себя, прибавил он, — немало пожил, хорошо пожил, может, ещё немного поживу. А ты ложись спать, глаза покраснели. Ложись.

И, встав со стула, высокий, сухой, медленно, как будто у него заржавели суставы, подошёл к двери, улыбнулся.

— Ты небось ругаешься: «Ходит, старый чёрт, по ночам, делать ему нечего…» Ну, недолго уж терпеть. Спи!

И вышел.

Ошеломлённый и встревоженный, Иван стоял в коридоре, не зная, в самом деле приходил старый бригадир или это приснилось. Нет, на столе, на таблице логарифмов, лежали две тоненькие тетради. Значит, не сон. Осторожно, почти благоговейно он взял их и запрятал в глубину ящика. Потом быстро разделся, погасил свет и лёг. Но сон не шёл, всё стояло перед глазами лицо бригадира. «Не может быть, ещё поживёт!» — подумал Иван и наконец заснул.

Утром он пришёл на работу, увидал Половинку, как всегда на своём месте, весёлого, рассудительного, и ночная встреча показалась сном. Ни бригадир, ни Иван не сказали о ней ни слова.

— Ребята, — незадолго до обеда предложил Максим Сергеевич, обращаясь к Железняку, — пойдёмте посмотрим, как там для нашего блюминга детали обрабатывают.

Они отправились в станочные пролёты цеха, где уже появились тяжёлые отливки с наклеенными белыми прямоугольниками комсомольского контроля. Все осмотрели, проверили.

— Бригадир должен следовать трём заповедям, — говорил Половинка, когда они возвращались обратно.-

Первая: всегда знай, что делается с деталями твоей машины. Вторая: умей каждому сборщику дать работу по вкусу, чтобы делал любимое дело. Третья: знай, кого надо выругать, а кому и доброе слово сказать, ни хулы, ни похвалы без нужды не произноси. Будешь выполнять эти заповеди на практике — выйдет из тебя бригадир!

И, будто вопрос о бригадирстве был давно решён, положил парню руки на плечи, словно опёрся на них.

В тот же день Сидоренко пошёл в прокуратуру. Немолодой человек с полным белым лицом, сидящий за столом, поздоровался с Кириллом, улыбнулся, протянул руку.

«Быстро меняются времена, — подумал Кирилл, — и слава богу, что меняются».

А вслух спросил:

— Как обстоит моё дело, товарищ Медведев?

— Ваше дело? Что вам сказать? Вашего дела больше не существует, — ответил прокурор. — Вчера пришли документы. Справку о вашей реабилитации можете получить в канцелярии. Стоимость конфискованных вещей вам вернут.

— А кто вернёт мне два года?

— Я понимаю ваши чувства.

Прокурору в последний месяц уже много раз приходилось слышать подобные слова, он привык к ним и не обижался. Сидоренко очень хотел сказать что-нибудь злое, колкое, хотя он хорошо понимал, что Медведев не имел никакого отношения к его делу. Злость сжимала горло, и нужное слово явно не находилось, а просто выругаться он не мог себе позволить. Прокурор смотрел на него сочувственно, понимающе, и это раздражало ещё больше.

«Вот посадить бы тебя годика на два, узнал бы…» — подумал Сидоренко, но сдержал себя и только сказал:

— Благодарю за хорошие вести и за помощь. Всего лучшего.

— Всего лучшего, — вежливо ответил Медведев.

Кирилл подошёл к дверям, взялся за ручку, но остановился.

— А бабку Галчиху тоже выпустят?

— Нет. Вы ошибаетесь, если думаете, что мы теперь всех выпускаем.

Через час, получив все документы и почувствовав себя равноправным гражданином Советского Союза, он вышел из прокуратуры. Теперь, когда невиновность его была не только признана, но и зафиксирована документально, чувство несправедливости и обиды стало особенно острым. Но держалось это настроение недолго. Справку в кармане пиджака он ощущал всё время и всё более широко шагал к дому Железняков. Он бывал тут часто, почти ежедневно, но никогда так не хотелось скорее очутиться на третьем этаже, увидеть Марину. Он с разбегу проехался по блестящей, хорошо наезженной подошвами школьников дорожке, чуть не упал, взмахнул руками, удержался и счастливо рассмеялся.

Когда Кирилл вошёл, Иван собирался идти в школу, а Марина убирала в кухне. Железняк встретил друга вопросительным взглядом.

— Всё в порядке, — ответил Кирилл.

— Что в порядке? — входя, спросила Марина.

— Всё, — засмеялся Железняк и вышел.

Марина с Кириллом остались вдвоём.

— Ну, гляди, Марина, — Кирилл одной рукой обнял девушку, а другой достал справку, — читай!

Марина прочитала и заплакала.

— Ну, не плачь! — засмеялся Кирилл.

— Это сейчас пройдёт, не обращай внимания, — говорила девушка, плача и смеясь одновременно.

— Когда же наша свадьба, Марина? — тихо спросил Кирилл.

Лицо и шея девушки начали медленно розоветь, покраснели, запылали огнём. Марина поглядела Кириллу в глаза и ответила:

— Когда хочешь.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Последнего экзамена по математике Иван боялся больше всего. Задача была сложная и путаная: геометрия, тригонометрия и алгебра вместе. И хотя подобные уже приходилось решать, всё-таки нет уверенности, что эту задачу удастся решить правильно, не ошибиться в длинных подсчётах.

Он ещё раз взглянул на условие. Приятное это чувство, когда понимаешь дорогу, по какой нужно идти, ясно видишь все западни, хитроумно расставленные составителем задачника. И всё-таки страшно, так страшно, что дух захватывает.

Иван низко склонился над партой, углубившись в расчёты. Через полчаса задача была решена. Даже не верится, что всё вышло правильно. А может, здесь ловушка? Надо ещё раз проверить! Нет, всё верно. Он взглянул налево, где сидела Саня. Встревоженные, испуганные глаза девушки горели, лицо побледнело.

— Что с тобой? — прошептал Иван.

— Ничего не понимаю. Не выходит.

— Покажи.

Лёгким движением Саня придвинула к нему тетрадь. Иван посмотрел ход решения — всё верно, чего же боится Саня?

— Всё верно.

— Нет, не выходит, — прошептала девушка.

Иван внимательно проверил расчёты, улыбнулся, написал: «Тринадцать минус семь будет шесть», — и пододвинул девушке тетрадь.

Саня взглянула и прошептала, багровея:

— Вот идиотка!

Иван переписал начисто свою работу, подписался: «Ученик десятого класса Калиновской школы рабочей молодёжи Иван Железняк», поставят жирную точку.

И сейчас, когда всё уже позади, когда последняя точка поставлена, кажется, что бессонные ночи не приносили усталости, уроки, задаваемые домой, выполнялись между прочим и последняя задача на экзамене была неожиданно лёгкой.

— Ты уже кончил? — спросила Саня, встав с места. — Пошли сдавать?

— А у тебя всё верно?

— Всё. Пошли!

Они сдали свои тетради и вышли из класса. Прощай, школа! Будет ещё выпускной вечер, но уже не придётся ходить сюда пять раз в неделю и учить по ночам уроки. Это было очень трудно, не будем скрывать, но вспоминать об этом легко и даже весело.

Вместе вышли из школы. В классах ещё шли испытания, окна светились ярким, далеко видным светом, и высокий светлый дом плыл в темноте ночи, как сказочный корабль.

— Хорошая у нас школа, — сказал Иван.

— Хорошая, — отозвалась Саня.

И неожиданно у них возникло удивительно печальное, но ясное и прозрачное настроение, когда знаешь, что грустить не от чего и не следует, а всё-таки что-то щемит на сердце.

Вот он идёт рядом с Саней, и кажется странным, что не придётся больше встречаться ежедневно, сидеть за одной партой, помогать друг другу… Как же так может быть?

Мысль эта причиняет боль.

— Жаль, что вы от нас далеко живёте, — сказала Саня, и Иван понял, что она думает о том же.

— Ничего, это не очень далеко. Мы будем часто видеться. Правда?

— Правда. Я к тебе привыкла.

— Я тоже.

— Надо бы отпраздновать окончание школы, да вот поеду в область, вернусь побитым, тогда и отпразднуем все вместе, — пошутил Иван.

— Ты можешь вернуться с этих соревнований чемпионом.

— Ну, я ещё мало каши ел, — засмеялся Иван. — Там, брат, мастера спорта будут. Где уж нам…

— Нет, можешь, — упрямо повторила Саня.

Межобластные соревнования боксёров проводились в Донбассе каждый год. Собирались лучшие спортсмены промышленного сердца Украины, и очень часто победители соревнований выступали в Киеве и в Москве.

В этом году приехал на соревнования вместе с Гурьяновым и Железняк.

Ему приходилось бывать тут не раз, и всегда он испытывал волнение. Один только вид огромного Дворца спорта заставлял учащённо биться сердце.

Дерево, стекло и полированный камень соединялись тут в таком совершенстве, что самый дом казался произведением искусства, и у каждого, кто входил в высокие двери, невольно появлялось торжественно-приподнятое настроение.

У Железняка в такие минуты возникало ощущение, что тут могут тренироваться спортсмены только самой высокой спортивной квалификации, чемпионы мира. По своему обыкновению делить все явления на пригодные и непригодные для коммунизма, он относил дворец к коммунистической эпохе безоговорочно.

Имена своих первых противников Иван уже знал. Это были сильные боксёры, с которыми ему ещё никогда не приходилось встречаться. Но понимание этого не вызывало страха, хотелось выйти на ринг, помериться силами.

— Сейчас на парад позовут, — подошёл и сел рядом Григорий Иванович.

Железняк молча кивнул головою — он готов. Гурьянов тоже чувствовал эту готовность и уже не давал никаких советов — теперь, перед боем, они могут только навредить.

Заиграла музыка, быстро прошёл парад, начались первые встречи.

Аккуратно, как всегда, описывал каждый бой Железняк в своём боксёрском дневнике. Пять боёв пришлось ему выиграть, прежде чем дошёл он до финального боя.

Для финальных боёв один ринг убрали, свет всех прожекторов был сосредоточен на оставшемся. Трибуны были темны от народа.

Железняк вышел на ринг для финальной встречи. Сел на стул, взглянул на своего противника. Крепкий, сильный, опытный. Что бы там ни было, а биться в финале — это уже большое достижение. Как бьётся Варченко? Не удалось увидеть ни одного его боя. Кажется, левая перчатка не так сидит. Нет, оказалось, всё хорошо. Что это? Уже гонг? Да. Начали!

Непонятно странное спокойствие почувствовал Железняк в этом бою. Может, устал он в долгом пути к финалу, а может, это пришла уже боксёрская зрелость, когда всё покорно единой воле. Мысли точные, ясные появляются и исчезают молниеносно.

Что ж приготовил сегодня противник? Пока ничего нового не заметно. Три-четыре разведывательных, не сильных удара левою, правая наготове, для бокового удара в голову. Всё это мы уже видели. Осторожно! Ага, он идёт в атаку, значит, где-то появится открытое место. Очень хорошо. Бросился вперёд, остановим его прямым и отойдём. Достал? Очень хорошо. Что? Уже конец раунда? Быстро! Какой хороший и свежий воздух! Хоть бы подлиннее была эта минута! Что-то говорит Гурьянов, — знаю, уже всё знаю. Гонг. Ого, какой темп предлагает Варченко. Нет, теперь уже Иван стал непослушным, он сам знает, как вести бой. «Перейдём к обороне и чуточку откроемся слева… Ага, заметил, бросился, не разведав, обманываю я или в самом деле открылся. Получай удар, и я отступлю и снова закроюсь. Наступай, придёт и моя минута. Наступай, наступай, я вижу, куда ты хочешь ударить. Ну, бей! Я раскрылся, я сам тебе помогаю, Ага! Блеснули глаза, будешь бить. Бросился вперёд? Теперь осторожный, как на коньках, шаг налево. Уже промахнулся? А теперь ударю я дважды, боковым левой и прямым правой. Выдержал? Выдержал. Только закрылся наглухо, ещё не может опомниться».

Гонг.

— Оба раунда твои, — прошептал Гурьянов в перерыве, быстро махая полотенцем.

Железняк молча кивнул головою. Снова прозвучал гонг.

«Почему такими тяжёлыми стали перчатки? Устал? Нельзя, чтобы об этом догадался противник. Скорей к нему! Ага, видно, он тоже устал. Значит, подействовали мои удары? Что ж, ты так и будешь ходить закрытый? Ждёшь, когда я сам раскроюсь, а тогда ударишь? Так ты хочешь, но так не будет. А я вот тебя достану, надо скорей закрываться, а вот теперь не надо, потому что я тебя обманываю, а это уже настоящий удар, снизу вверх левой, потом боковой правой. Ох, какой же ты сильный! Даже туман поплыл в глазах, достал-таки меня твой удар. Ничего, осторожнее. Когда же будет гонг?»

Ага, вот уже идёт к канатам Гурьянов. Гонг.

Они оба стояли посредине ринга. Подошёл судья, стал между боксёрами и резко вскинул вверх руку Железняка.

— Варченко умный боксёр, — говорил Гурьянов после боя, — рванись ты чуть сильнее вперёд, лежать бы тебе на полу.

— Но я же не рванулся, — ответил Железняк.

Его окружила толпа спортсменов, приветствовали, поздравляли. Подошёл Варченко, пожал руку. Железняку очень хотелось вернуться скорее в Калиновку. Интересно, передадут ли сегодня по радио, что он выиграл первенство? Саня, вероятно, услышит. Какой бы подарок ей купить?

Уехал Иван из Калиновки мало кому известным боксёром первого разряда, а вернулся мастером спорта.

«Вероятно, все ребята придут встречать меня на вокзал, — думал Железняк. — Ведь воскресенье, все свободны».

Но никто не встретил ни его, ни Гурьянова, даже Андрейки не видно было. Что же это такое? Может, телеграмму не получили? Странно. Скорее домой! Иван почти побежал и ещё издали увидел у своего парадного грузовую машину, покрытую красным и чёрным, большую толпу людей.

Навстречу ему из дверей показался длинный красный гроб. Железняк увидел спокойное, украшенное пышными, похожими на огромную белоснежную бабочку усами лицо Максима Половинки. Гроб медленно плыл среди толпы. В солнечном золотом тумане мелькнуло лицо Кирилла. Как же это могло случиться? Ведь когда Иван уезжал, весёлый и здоровый Максим Сергеевич пожелал ему на площадке «ни пуха ни пера». У подъезда, тесно прижавшись друг к другу, стояли Марина с Христиной и Андрейка. Иван подошёл, отдал брату чемоданчик, а сам направился к машине, где устанавливали гроб.

Заплакал на высоких нотах оркестр, медленно, на первой скорости, пошла машина, а за нею тронулись люди, и среди них в один ряд бригада Половинки, хмурая, осиротевшая.

Иван вспомнил Любовь Максимовну. Но её не было видно. Только на кладбище появилась она у гроба, вся в чёрном, постаревшая, измученная. Над могилой говорили речи, играл оркестр, а Иван, как бы стыдясь непрошеных слёз, всё смотрел и смотрел вверх, в синее июльское небо, где на широких, негнущихся крыльях огромными спиралями плавал в небе тяжёлый степной орёл. Засыпали могилу, поставили цветы в изголовье, вернулись домой. Пришли, сели и долго молчали, усталые, поражённые неожиданной смертью.

— Умер около своих тисков, модель блюминга выпиливал, — сказал Кирилл. — Голову на руки склонил и будто заснул.

Иван подошёл к столу, взял из ящика две тоненькие тетради. Неужели человек может предчувствовать свою близкую смерть?

Лёг на кровать, развернул тетрадь.

«С людьми надо быть ласковым», — прочитал он первую запись старого бригадира. Глаза Ивана наполнились слезами, но он сдержался и долго-долго лежал неподвижно, делая вид, что читает.

Вот и ушёл из жизни Максим Половинка, мастер и учитель, второй после мамы человек, на которого можно было так уверенно опереться. Почему же сейчас думается не о нём, а именно о маме, о последнем прощании в больнице, когда Иван стоял около её постели, путаясь в длинном накрахмаленном халате? Почему именно сейчас пришла мысль, так ли он живёт, как хотела мать, всё ли он делает, как она завещала? И снова отсутствие матери отозвалось болью. На мгновение появился страх перед теми трудностями, какие ещё поставит жизнь. Но он тут же прогнал это чувство: ведь он уже не беспомощный мальчик, а взрослый человек, донбасский рабочий.

Наутро Саша Бакай сидел перед начальником цеха в его кабинете и говорил:

— Мы, комсомольская организация, предлагаем бригаду покойного Максима Сергеевича переименовать в комсомольско-молодёжную бригаду сборщиков. Там только Хоменко не молодёжь, но это никому не мешает.

Начальник цеха помолчал, повертел в руках красный, остро отточенный карандаш и спросил:

— И блюминг им оставить?

— Да, — убеждённо ответил Бакай. — Этот блюминг всё равно под комсомольским контролем. Кому же и собирать его, как не комсомольцам?

— Это правда. А бригадиром туда…

— …поставить Ивана Железняка! — закончил Саша Бакай.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Утром Иван явился на работу точно, как всегда, прошёл по всем пролётам, где обрабатывались детали машин для будущего блюминга. Их нетрудно было отличить по маленьким белым плакатикам. Станина блюминга, тяжёлая, двухсоттонная, уже стояла в первом цехе на многоколесном низком лафете. Скоро будут собирать и пробовать клеть блюминга, самую важную его часть. На станине Иван тоже увидел крепко приклеенный плакатик комсомольского контроля, — скоро комсомольцы закончат эту машину.

Придя в свою бригаду, развернул чертёж, углубился в него. Хороший будет блюминг, не много таких в нашей стране, и он, Железняк, делает его своими собственными руками!

Кончилась смена, он ещё раз посмотрел, как фрезеровщики и токари приспосабливают к станине блюминга свои станки, и пошёл домой.

На стадион он явился за полчаса до парада, переоделся и подошёл к главному судье.

— Когда я встречаюсь с Климко?

— С кем?

— С Семёном Климко, из Луганска?

Судья, пожилой, коротконосый человек, со смуглым лицом и волосами с проседью, взглянул на него удивлённо.

— Вы с ним не встретитесь.

— Как так? — Железняк даже мысли такой допустить не мог.

— Очень просто. Мы сейчас будем проводить встречи второго и третьего разряда, а победители примут участие в боях с перворазрядниками и мастерами.

— Кто это придумал?

— Если сделать иначе, розыгрыш первенства затянется на две недели.

— Значит, я с Климко не встречусь?

— Встретитесь, если он победит.

— Но я хочу с ним встретиться, понимаете? Я должен встретиться!

— Так пригласите его на товарищескую встречу.

— Он не согласится.

— Я тоже так думаю. — Судья с удивлением глядел на Железняка. — Вы понимаете, что вы говорите? Вы, мастер спорта, рвётесь в бой с посредственным второразрядником. Не понимаю вас, — ещё раз пожал плечами судья. — Не понимаю. А впрочем, подождите. После боя всё выяснится. Он будет работать на первом ринге. Если он победит, вы встретитесь.

— Железняк, на парад! — послышался голос Гурьянова. — На парад, Железняк! Или, может, для вас нужны специальные приглашения?

— Иду, иду!

Парад кончился, но Железняк не пошёл, как всегда, в раздевальню отдыхать и разминаться, а остался в зале.

Ему предложили место на трибуне, он сел, забыв поблагодарить. Саня оказалась рядом с ним, он что-то сказал ей, здороваясь, взял обеими руками её узкую руку, пожал и не выпустил.

На ринге появился Семён Климко, за ним под канаты пролез судья, а ещё через мгновение второй боксёр — харьковчанин Сухов. Канаты дрожали, как хорошо натянутые струны, и странно было, что они не звенят.

— В красном углу — Климко, Луганск, второй разряд. В синем — Сухов, Харьков, третий разряд.

Прозвучал гонг, бой начался. Иван оглянулся вокруг, словно впервые увидел свой Калиновский стадион. Всё было, как тогда, три года назад. Только в секторе стоит не один ринг, а два, людей на трибунах много больше, и вторым разрядом теперь никого не удивишь.

— Начинают, — сказала Саня. — Смотри.

Он стал смотреть на ринг, и надежда снова воскресла в его сердце. Климко в полной форме, — ему, вероятно, только случайно до сих пор не дали первого разряда, — он, наверное, победит Сухова, выйдет в группу самых сильных, и тогда…

— Браво! Хорошо! — закричал Иван, когда Климко удалось провести короткую серию сильных ударов.

Саня взглянула на него удивлённо, ей никогда ещё не приходилось слышать, чтобы Иван кричал на трибуне. И глаза у него блестят, как льдинки под ярким солнцем. Что это с ним?..

В конце первого раунда Климко пошёл в атаку, но прозвучал гонг. Минута перерыва. Этот раунд Климко, вероятно, выиграл. Что-то торопливо говорят своим бойцам секунданты, одновременно обмахивая их полотенцами. Вероятно, сейчас решится судьба соревнования, — кто лучше понял намерения противника, кто до конца разгадал их, тот и выиграл. Снова гонг, снова бой.

Зрители на трибунах не привыкли замечать и анализировать каждое движение боксёра. Им надо видеть готовый результат, а как это произошло, не всегда они понимают. Но хорошо натренированные глаза Железняка не пропустили ни малейшей детали. Он хотел крикнуть Климко: «Закрой корпус», — хотя наверное знал, что боксёр просто его не услышит. Иван видел — приближается катастрофа.

Всё произошло так, как он думал. Сухов слегка ударил в корпус левой, как бы разведывая слабое место. Потом ещё раз. А когда Климко, защищаясь, быстро опустил руку, подбородок его на какую-то долю секунды остался открытым, и как раз туда попал удар правой.

Кулаки Климко безвольно опустились, он пошатнулся, как бы раздумывая, удержаться или упасть, а потом прямо, не сгибаясь в поясе, упал навзничь, и руки его широко раскинулись на брезенте пола. Иван быстро встал, сошёл вниз. Главный судья, стоявший у входа, укоризненно сказал Ивану:

— А вы ещё хотели с ним встретиться!

Где-то далеко, за горизонтом, собиралась гроза, — как отблески белого растопленного металла, на западе вспыхивали зарницы.

— Насилу я тебя нашла! — послышался за спиной Санин голос. — Когда ты смотрел первый бой, я взглянуть на тебя боялась.

Иван вспомнил Климко, вспомнил, как виновато вошёл боксёр в раздевальню, словно обманул или обокрал кого-то.

И, сам не зная почему, считая в глубине души, что этого делать не следует, но уже не в силах сдержать себя, слово за словом, как будто освобождая душу от непосильной тяжести, он рассказал Сане о той ночи, когда синие молнии полосовали небо, — о первой встрече с Климко в комнате Любови Максимовны, о драке с Сидоренко, о длинных годах тренировок и, наконец, о своей жалкой мечте. Он знал — Саня единственный человек на свете, которому можно всё рассказать.

Но Саня восприняла рассказ совсем не так, как он ждал. Она слушала молча, не перебивая ни словом, ни движением, потом спросила:

— Ты её очень любил?

— Да.

Саня помолчала, потом встала и осторожно, как лунатик, пошла в темноту.

— Саня, ты куда?

Девушка продолжала идти.

— Куда ты? — бросился Железняк.

— Не смей идти за мною! Ты мне противен! — задыхаясь, сказала она и быстро побежала вдоль аллеи.

Иван сел на скамью и долго сидел неподвижно. Вот и Саня его оставила. А она ведь друг, настоящий друг.

Гроза накапливалась над Калиновкой и никак не могла упасть на землю дождём. Душно, нечем дышать, точь-в-точь как в тот вечер.

Иван пришёл домой, поужинал, лёг, заложив руки под голову, и долго смотрел прямо перед собой в полутьму. Лицо Сани возникало перед ним, как на экране. Потом мексиканец Ривера вошёл в комнату… Климко поднял на него виноватые глаза… Любовь Максимовна, стоя за стойкой, продавала пиво…

Духота навалилась, как мягкий пуховик. Близко загрохотал гром. Иван вздрогнул. Дремота исчезла. Ему показалось, словно кто-то совсем близко стучит в стену — трижды и ещё раз. Это воспоминание пришло из далёкого-далёкого прошлого. Конечно, это ему только послышалось. Боже, как давно это было! Но стук прозвучал снова: трижды и ещё раз.

Он постучал в стену, не так, как тогда, трижды и ещё один раз, а несколько раз подряд, вышел на балкон, крепко стукнув дверью, чтоб слышно было за стеной, и через минуту женская фигура появилась на соседнем балконе.

Любовь Максимовна долго стояла молча, глядя, как на Калиновку двигаются сизо-чёрные грозовые тучи, ясно видимые в свете больших молний. Удары далёкого грома не пугали её. Выражение печального покоя лежало на лице.

— Ты стал чудесным боксёром, — вдруг сказала она. — Я никогда не думала…

— Я и сам не думал, — ответил Иван.

— Мне так страшно дома одной, — вдруг изменила тему разговора Матюшина. — Всё время кажется, что у отца кто-то ходит. Хоть бы уж скорее в другую комнату переехать, не могу я тут жить.

Гроза наступала всё ближе и ближе. Первый сильный порыв ветра прошёл по земле, вздымая листья и обрывки газет, и лёг, затих, притаился, ожидая случая снова взлететь, когда подойдёт грозовая подмога.

— Дай мне руку, — сказала Матюшина.

Иван протянул руку, Любовь Максимовна крепко пожала её.

— На прощание я желаю тебе большого счастья, — прошептала она.

— Спасибо. И мне хочется вам пожелать только счастья. Вы уезжаете?

— Да, скоро уеду. Не могу больше…

Они помолчали.

— Гроза сейчас начнётся, — заметил Железняк.

И в самом деле, словно тяжёлые пули с самолёта, ударили о землю капли дождя, налетел сильный ветер, и сразу дождевая завеса закрыла всё — дома, улицы, фонари.

— Спокойной ночи, Иван!

— Спокойной ночи, Любовь Максимовна!

Они ещё немного постояли, потом дождь ударил косым потоком, и пришлось уйти. Иван закрыл дверь на балкон, с улицы в стёкла окон била гроза, тяжёлые потоки воды плыли по окнам, но Иван не обращал на них внимания. Он думал о Матюшиной… Но вдруг вспомнилась Саня, идущая, словно лунатик, по улице… и это воспоминание причинило неожиданную боль.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

Все эти месяцы Иван Железняк, приходя в цех, слышал своеобразную и, видимо, не только ему одному понятную музыку. Она начиналась, как только он подходил к блюмингу, звенела в тяжёлой стали, эхом отзывалась в голосах комсомольцев.

Однажды утром Алексей Михайлович Ковалёв появился в цехе сборщиков. Парторг сам долгое время был инженером-конструктором на этом же заводе, и именно он, как никто другой, мог оценить и понять, как чётко и организованно работает бригада.

Алексей Михайлович наблюдал эту разумную, почти вдохновенную работу и почувствовал в ней тот же музыкальный ритм, который ощущал Железняк, и ему казалось, что он тоже принимает участие в монтаже блюминга.

Вдруг ритм неожиданно нарушился.

Сначала казалось, что это случайная остановка, сейчас всё опять наладится. Но работа явно разладилась. Железняк зло выругался, бросил на верстак гаечный ключ, быстро пошёл вдоль пролёта и тут наткнулся на Ковалёва.

— Чёрт знает что! — вместо приветствия сказал он парторгу. — Договорились точно, что к десяти все болты будут отшлифованы, а сейчас две минуты одиннадцатого. А где болты? Беги теперь узнавай, где они, а работа стоит. Где же комсомольский контроль?

И уже хотел бежать к телефону, не дожидаясь ответа Ковалёва, но в это время раздались предостерегающие звонки, и небольшой автокар остановился у станины блюминга. На его площадке виднелись масленые, свежеотшлифованные стальные болты.

— Привезли! — крикнул Сидоренко.

— Всё равно после работы не помилую, — сказал Железняк. — Раз комсомольский контроль, значит, как часы должны работать. А на сколько они опоздали — на две минуты или на час, — безразлично, темп потерян, и надо налаживать заново.

Опять все принялись за прерванную работу. Парторг с интересом наблюдал, как медленно, но уверенно возобновлялся нарушенный ритм, как напряжённо работают сборщики, как мелкими каплями выступает пот на лбу Железняка, как тяжело дышит Кирилл.

«Сюда ребят из школ на экскурсии водить надо, чтобы видели, какая отличная тут идёт работа, чтоб мечтали о ней», — думал Ковалёв.

Охваченный своими мыслями, он не сразу заметил, что ритм в работе бригады опять на какое-то мгновение нарушился, но теперь уже совсем по другой причине. Мягко двигаясь по рельсам, подъехал двадцатитонный мостовой кран. На его крепкой цепи висел тяжёлый кронштейн — одна из опор могучего вала.

Кирилл помахал рукой девушке, сидевшей в кабине крана, и кронштейн пошёл на своё место. Вот он уже коснулся станины… В это время что-то зазвенело и массивная цепь, державшая кронштейн, сдвинулась. Тяжёлый, тонны в две, кронштейн стукнулся о станину и остановился в таком неверном, шатком положении, что дохнуть было страшно — как бы он не свалился. Что будет, если кронштейн упадёт?.. Ковалёв даже глаза закрыл.

— Беги! — послышалось от станины.

Сидоренко ничего не ответил. Он стоял у кронштейна, поддерживая его; все чувства юноши были сосредоточены только на одном — как сохранить едва ощутимое равновесие.

Но вот первый отшлифованный болт уже стал на своё место, надёжно соединив кронштейн и станину. Сидоренко взял цепь, опять закрепил её на старом месте, помахал девушке рукою: подними, мол, выше, — но цепь не шевельнулась. Сидоренко взглянул вверх, лицо крановщицы было белым, словно гипсовым. Она перепугалась так, что не могла пошевелиться.

— Ну, ты там. не тушуйся! — крикнул Кирилл. — Ничего не случилось, всё идёт нормально.

Девушка опомнилась, цепь поползла вверх, болты, которыми крепили кронштейн, стали на свои места, и никто не проронил больше ни слова о случившемся.

Ковалёв ещё долго стоял, глядя на работу бригады. Кирилл теперь всё чаще привлекал его внимание — хотелось, чтобы после всех несчастий этому парню хорошо и надёжно жилось на свете.

После работы Железняк сказал Кириллу:

— Я чуть не умер от страха, когда ты у кронштейна стоял. Вот проклятая девчонка! И сажают же таких на кран!

— Ты её не ругай, — ответил Кирилл, — она и так чуть не умерла от испуга в своей кабине.

— Это правда. А тебе страшно было?

— Ты знаешь, я даже не успел разобраться — вижу, может упасть, значит, надо поддержать.

— Но тебя могло ведь ударить.

— Нет, не могло, — ответил Сидоренко, — я зорко за всем следил. А умирать мне совсем не хочется, можешь быть спокоен! — И весело засмеялся, как будто сказал невесть какую остроумную шутку.

Иван шёл домой, размышляя о своих друзьях. Мысли его всё чаще переходили от Кирилла к Сане. Ему казалось, что они в чём-то похожи: Саня тоже была способна на героический поступок и, очутись она у блюминга, так же, не колеблясь, поддержала бы кронштейн. Это чувство было очень приятным, и думать о Сане хотелось неотрывно.

В последнее время Ивану почти не приходилось видеть её, ко девушка словно всё время шла рядом с ним. Правда, любовь его была невысказанной, но она чувствовалась всё яснее. С того вечера, когда он рассказал Саке всю правду о Матюшиной, они не обменялись ни одним словом, хоть и встречались иногда. Может, не следовало ему всего рассказывать? Нет, уж лучше знать друг о друге всё до конца, чем что-то утаивать или в чём-то подозревать.

Но теперь вышло так, будто они навсегда поссорились, и как снова наладить отношения, Железняк не знал.

День проходил за днём, отсутствие Сани становилось всё чувствительнее, Иван старался уверить себя, что ему безразлично, видит он Саню или нет, но на сердце покоя не было. Пришли бессонные ночи, когда думаешь только о любимой, а заснуть, сколько ни ворочайся с боку на бок, никак не можешь.

И вот однажды после работы Иван, отложив непрочитанные газеты, оделся и вышел на улицу. Тёмно-синий вечер давно окутал Калиновку. Крепкий морозец облачками освещённого голубого тумана повис над заводом. Звёзды заняли всё небо. В этот вечер их там расплодилось значительно больше нормы, все повылезли, видимые и невидимые.

Он прошёл мимо стадиона, оглядел широкое футбольное поле, теперь покрытое льдом. Синий лёд искрился под острыми коньками. Всем весело, радостно. Оркестр играет вальс. Хорошо!..

Пробежал Андрейка с какой-то девочкой, держась за руки, только мелькнули красные ленточки в косах. «Ишь ты!»

Иван вышел со стадиона и оказался совсем недалеко от дома Сани.

«Интересно, обманывал я себя или в самом деле случайно сюда пришёл? — задал он вопрос и не нашёл ответа. — Ну, раз я уже тут, надо зайти. И зайду, если уж пришёл. Холодно. Погреться надо». И, поборов все свои сомнения с помощью такого несложного довода, он постучал в Санину дверь.

— Это ты? — не очень приветливо встретила Саня неожиданного гостя.

— Я, — погреться, — объяснил своё появление Иван. — Холодно!

— Заходи! — сухо пригласила девушка.

Он вошёл в знакомую тёплую комнату, и неожиданно его настроение изменилось. Ведь тут, именно тут живёт его счастье, с копной чёрных пышных волос! Как же он раньше ке мог этого понять и не приходил сюда так долго?..

Он сидел против девушки, смотрел на её хмурое лицо. Оно было такое серьёзное и милое, строгое и в то же время забавное, что Иван не выдержал и тихо засмеялся.

— Отчего у тебя такое хорошее настроение? — спросила Саня.

«Любимая моя, дорогая моя Саня, знала бы ты, какое у меня было настроение ещё пять минут назад и вообще последние четыре месяца, так тебе не пришло бы в голову это спрашивать!»

Он встал, подошёл к девушке, взял её за плечи, приподнял, так что возмущённое Санино лицо очутилось на уровне его собственного, и сказал:

— У меня хорошее настроение, потому что я тебя люблю.

И поцеловал в губы, чувствуя, как сразу обмякло тело девушки. Так продолжалось, может, минуту, может, час… И тут из глаз Железняка вылетел сноп зеленоватозолотых искр, маленький крепкий кулачок попал точно в ямку между носом и глазом. Это было и больно и смешно.

— Пусти! — крикнула Саня.

Руки Ивана опустились сами собой, но он засмеялся.

— Чего ты смеёшься? — возмущённо крикнула девушка.

— Потому что я тебя люблю, — блаженное настроение не покидало Ивана, — я тебя люблю и жить без тебя не могу.

Он снова сделал шаг к Сане, но девушка отскочила.

— «Люблю, люблю!» — передразнила она, на всякий случай отходя за стол и садясь на стул. — «Жить не могу!» А я тебе могу сказать только одно — ты мне противен.

— Неправда! — просто сказал Иван.

Саня взвилась, как ракета.

— «Любовь, любовь, люблю!» А четыре месяца носа не показывал…

— Я приходил..; Мама сказала…

— Знаю. Должен был ещё прийти, сто раз должен был приходить. Не надо мне такой любви! Она не такой должна быть! Такая, чтоб на коленях у дверей по часам стоять, чтоб ночи не спать и писать стихи, — вот какою она должна быть! А ты что? Пришёл, облапил своими ручищами, рад, что сильный. «Любовь», «люблю»! А я тебя не люблю! Ясно? Терпеть тебя не могу, и можешь ко мне не приходить. Вот дверь! Уходи!

Она подбежала к двери и широко открыла её, но Иван не шевельнулся.

— А я не пойду.

— Пойдёшь! — крикнула Саня. — Пойдёшь!

Иван нахмурился.

— Хорошо, — сказал он, — можешь закрыть дверь, я вот ещё немножко погреюсь и уйду, если тебе уж так не хочется на меня смотреть.

Саня молча села к столу, демонстрируя всем своим видом полное равнодушие. Злость клокотала в ней. Она всем сердцем ненавидела в эту минуту непонятого, весёлого Ивана.

— Между прочим, — сказал Иван, — ты знаешь, у меня под глазом будет синяк. Тебе надо записаться к Гурьянову — будешь чемпионом. У тебя есть зеркало?

— На!

— Факт, будет синяк, — засмеялся Иван. — В следующий раз принесу маленькие перчатки, надену тебе на руки, и тогда уж начнём разговор.

— У тебя не будет следующего раза.

В сердце его жила непобедимая уверенность любви. И как раз эта нежная и осторожная, но сильно ощутимая уверенность больше всего возмущала девушку. Она может кричать, сердиться, злиться — это ничего не изменит. У Сани появилось такое чувство, что Иван может сделать с нею что захочет, и она не будет сопротивляться. Она уж и глаза закрыла в ожидании этой минуты, а потом вдруг возмутилась своей слабостью.

— А как ваша любовь поживает, товарищ Железняк?

— Какая любовь? А-а!.. Не знаю.

Он выговорил эти слова спокойно, ласково. Вое уже давно выгорело в сердце. Саня поняла это, но простить ничего не хотела и не могла.

— Вы уже погрелись, товарищ Железняк? Пожалуйста. идите. Мне некогда.

Он взглянул на девушку, надел пальто, аккуратно застегнул пуговицы, шагнул к Сане, обнял её ещё крепче, чем в первый раз, поцеловал в губы и вышел, не сказав ни слова.

Дверь закрылась, но, очевидно от злости, Саня не слыхала ни стука, ни шагов.

Она села на кровать, потом вскочила и возмущённо стала ходить по комнате, чуть не плача от собственного бессилия.

— Тряпка, тряпка! — бранила она себя. — Так каждый может прийти и сделать с тобой что угодно. Захочет — поцелует, захочет — так уйдёт. Ненавижу!

Вернувшись с работы — в бухгалтерии заканчивали годовой отчёт и засиживались поздно, — мать застала дочь в весьма решительном настроении.

— У нас никудышные замки, — заявила Саня, — обкрадут, и не услышим. Надо цепочку сделать.

— Кто к нам полезет? — устало улыбнулась мать.

— Разве мало всякого сброда на свете? — ответила Саня.

Наутро под левым глазом у Железняка появился тёмный, почти чёрный синяк, но он только улыбался в ответ на намёки друзей.

Вечером он взял свой старый боксёрский чемоданчик, сложил в него форму и вышел из дома.

Григорий Иванович Гурьянов, как всегда, точно в семь вошёл в зал, чтобы вести занятия с группой боксёров первого цеха, посмотрел на Железняка и засмеялся:

— Товарищ Железняк, вы опять с поезда упали?

Иван тоже весело засмеялся и ничего не ответил.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Наконец блюминг собрали, всё проверили, ни одной мелочи не оставили недоделанной. Можно сдавать.

Спокойно смотрел Железняк, как Гарбузник со своими контролёрами принимает работу его бригады. Он знал — всё сделано хорошо, правильно.

Но Гарбузник не собирался полагаться на первое впечатление и отошёл от блюминга только тогда, когда всё было проверено до последней гайки.

Потом машину разобрали, покрасили, запаковали и погрузили на платформы.

В хорошем настроении вернулись Железняк и Сидоренко домой. В Калиновке уже была весна, её дыхание чувствовалось в каждом ручейке, в чириканье воробьёв, во влажном степном ветре.

Они пришли домой, поели. Удивительное настроение, которое возникает, когда окончена одна большая работа и хочется знать, какою будет следующая, всё ещё не покидало их. В дверь постучали. Появился Ковалёв. Несколько минут поговорили о том о сём, о жизни, о работе. Потом Ковалёв предложил:

— Давайте, хлопцы, немного пройдёмся. Погода чудесная.

Они молча прошли по парку и пошли дальше в степь, осторожно ступая по подсохшим кустикам прошлогодней жёлтой травы.

Дошли до небольшого холмика, мимо которого проходила железная дорога, и долго смотрели, как огромный, раскалённый, лишённый лучей красный шар медленно опускается к горизонту. Красноватый свет заходящего солнца залил степь, и она неожиданно показалась незнакомой и тревожной…

Внизу, на железнодорожном пути, свистнул паровоз. Шёл поезд, на платформах которого стояли огромные ящики.

— Наш блюминг поехал, — сказал Железняк.

Сидоренко приветливо помахал рукою:

— Счастливого пути!

Прогремел поезд, и опять стало тихо в степи. Ковалёв долго молчал. Юноши тоже не проронили ни слова. Наконец парторг сказал:

— Знаете, ребята, я, уже много лет присматриваюсь к вашей жизни, к вашей работе, и мне кажется, что настало и для вас время подумать о вступлении в партию.

Железняк почувствовал волнение. С малых лет, ещё в разговорах с отцом, всё лучшее, всё самое святое в жизни для него связывалось со словом «партия».

Готов ли он стать коммунистом? Не сразу ответишь на этот вопрос. Надо хорошенько подумать, проверить себя, каждый свой шаг, каждый поступок и только тогда дать ответ. Но в глубине души ответ уже был готов, он зародился давно, а теперь его надо только выразить — и не словами, а делами, достойными такого высокого звания.

Иван поглядел на Кирилла и поразился. Лицо друга потемнело, стало хмурым, как туча, которая надвигалась с запада, закрывая последние краски заходящего солнца.

— Хороший вы человек, Алексей Михайлович, — сказал Кирилл, — спасибо вам, что вы со мной о партии заговорили, но только это пустой разговор. Кто же мне, после тюрьмы и лагеря, решится дать рекомендацию? Лучше не говорить об этом…

Глубокая боль почувствовалась в словах Кирилла.

— Первую рекомендацию дам тебе я, — сказал Ковалёв, — а вторую поищем.

Внизу прошёл ещё один поезд с частями блюминга. Облачко пара зацепилось на откосе и долго не таяло. Сидоренко молчал. Никакими словами не смог бы он выразить свои чувства в это мгновение.

Ковалёв видел волнение друзей, понимал их мысли и не хотел их торопить.

— Поехал наш блюминг! — весело сказал он. — Последние детали погрузили. Пошли домой, хлопцы! Хорошенько подумайте о нашем разговоре и тогда приходите. И помните — я рекомендации вам даю.

Они повернули к дому, попрощались на бульваре с Ковалёвым и поднялись к себе, неотступно думая о словах парторга.

Через несколько дней Кирилл сказал:

— Я уже сто раз всё передумал и решил так: давай ещё какую-нибудь большую работу сделаем, чтобы каждый видел, на что мы способны, а тогда и подадим заявление. Согласен?

— Согласен, — ответил Железняк.

В этот майский тёплый вечер шёл Иван, поглядывая на деревья, покрытые мелкими молодыми листьями, на скамьи с влюблёнными, на садовые, заново побелённые скульптуры, в полутьме похожие на привидения. Только в майском парке может быть такой воздух. Пахнет свежими листьями и влагой недавнего дождя, и степными цветами, и немножко дымком донецких заводов, и ещё чем-то неуловимым и непонятным — весенним. Аллея парка кончилась. Иван дошёл до восемнадцатого участка, постучался у знакомых дверей. Саня открыла, взглянула подчёркнуто равнодушно и сказала:

— Ну, сегодня ты наверняка мот не приходить, у меня страшно много работы.

— Ничего, я скоро уйду. — Железняк привык к таким приветствиям.

Они вошли в комнату, сели у стола друг против друга, помолчали.

— Ну, как твои успехи? — спросила девушка.

— Понемножку. Хвалиться нечем.

— Я тоже так думаю.

— Послушай, Саня, — неожиданно всерьёз сказал Иван, — мне с тобой надо поговорить.

— Вот как?

— Да! Но так, как мы до сих пор разговаривали, говорить больше не следует. Я тебя очень люблю, жить мне без тебя трудно… нет, просто невозможно жить…

— Ну и что из того?

— И я тебя очень прошу, понимаешь ты, прошу — давай поженимся. Встретимся завтра в двенадцать у загса…

Он неуверенно, растерянно выговорил последние слова и запнулся.

Саня уже давно так не смеялась. У неё даже глаза налились слезами, и она по-детски вытирала их.

— И не мечтай! — сказала Саня. — Тоже мне кавалер нашёлся! Жених за своей наречённой должен заезжать на открытой машине и с букетом цветов, а не назначать ей свидание у дверей загса.

— Я бы за тобою зашёл, — ответил Иван, — но пока мы туда доберёмся, наверняка поссоримся.

Саня опять засмеялась.

— Мы и так поссоримся, — сказала она.

— Так я тебя жду в двенадцать у загса, — повторил Иван.

— Сиди у моря, жди погоды.

Иван как-будто не слыхал этих слов.

— Паспорт не забудь взять, — напомнил он и вышел.

Саня проводила его взглядом и опять засмеялась, но

не так заливисто и громко, как раньше. Глупый или ненормальный этот Иван?.. Он, вероятно, думает, что осчастливил её, что она уже рада-радешенька, схватит в зубы паспорт и побежит в загс!.. Не дождётся, не на такую напал!.. Завтра она проучит этого зазнавшегося боксеришку: пойдёт в загс, только не одна, а с подружками, поглядеть, как он там будет торчать у входа, — вероятно, и цветы притащит. Уж и поиздеваются они над горе-женихом!..

Мать застала дочь в чудесном настроении.

Казалось бы, после такого весёлого, здорового смеха спать бы да спать. Только не спится. Всё думается о завтрашнем дне. Да, да, она ещё и паспорт возьмёт, подразнит издали. «Посмотрим, какой вид будет у Ивана Железняка!..» Она улыбнулась в темноте, прислушалась — мать спит. Потом встала, подошла к раскрытому окну, легла грудью на подоконник и замерла.

За окном, в зелёном густом парке, царила майская ночь. Она шла по городам, заводам и садам Донбасса, сине-чёрная, украшенная блестящими звёздами и заревами пылающих углей и растопленного металла, воспеваемая исступлёнными соловьями, молодая и свежая, могучая и властная. Из степи налетал ветерок, и ночь словно сердилась, запрещала ему играть верхушками деревьев, и он, приникая к земле, исчезал в живой изгороди цветов, а потом где-то далеко взлетал к небу и снова шуршал молодыми, ещё липкими и пахучими листьями невысоких лип.

Стало холодно. Саня поёжилась, отошла от окна, легла и тепло укрылась. Теперь будущая сцена у загса совсем не казалась смешной, почему-то было чуть печально и даже жаль себя, и Железняк уже не вызывал возмущения, смеяться над ним не хотелось.

А может, и в самом деле завтра взять паспорт и пойти в загс?.. Саня встрепенулась, не понимая, как такая мысль могла у неё появиться. Ничего подобного не будет! Не может быть! А может, взять? Нет! Она возьмёт паспорт, но только чтобы посмеяться. Если Саня и относится к нему лучше, чем к другим парням, это надо ценить… Может, она даже любит этого нахального Железняка, ей грустно, когда долго его не видит, но пусть и не думает… Завтра она за всё расплатится — за насмешку, за силой взятые поцелуи. Саня научит его, как вести себя с девушками. Думает, если он мастер спорта, так все девчата за ним в загс побегут?! За чемпионами Советского Союза и то не бегают!

Она заснула, когда зеленоватое небо на востоке начало розоветь, а соловьи в парке стали петь так громко, что окно пришлось закрыть.

До одиннадцати её настроение менялось много раз. Даже привыкшая ко всему мать удивилась:

— Что по с тобой, Санька? Какая муха тебя укусила?

Мать уехала в Славянск. А через несколько минут вышла из дому и дочка.

Не спеша, Саня пошла к загсу. Он помещался на первом этаже жилого дома на Аэродромной улице.

Саня шла, не обращая внимания на время. Двенадцать уже прошло. Тем лучше! Пусть подождёт. А вот и загс…

Она посмотрела на тротуар, на красную' вывеску… Ивана не было. Торопливо шли по своим делам люди, спешили в магазины или в парк, но Саню никто не ждал. Она глазам не поверила. Может, время напутала? Нет, всё верно. Что же это такое? Значит, он просто хотел посмеяться над нею? Значит, обманул её? Как хорошо, что она только хотела пошутить!.. Скорее прочь отсюда!

Девушка пробежала целый квартал и остановилась. Отчаяние наполнило её сердце, она не могла поверить… Что-то тут не так! Он, вероятно, в загсе, потому его и не было на улице, а сейчас уже стоит и ждёт… Скорее обратно, а то будет поздно…

Уже не думая о своём намерении подшутить над Иваном, сдерживая себя, чтобы идти, а не бежать, Саня направилась обратно. И опять никого у загса не нашла. Значит, ошибки нет. Значит, на земле нет ни правды, ни честности…

Саня вдруг остановилась. Господи, да это же Андрейка Железняк! Что ж он тут торчит?

Андрейка уже увидал Саню и со всех ног бросился к ней.

— Саня, — сказал он, — Ивана вызвали к директору завода, он пошёл, а тебя просил у нас подождать. Очень важное дело, но он скоро будет…

Ничего, кроме удивления, не отразилось на лице Сани.

— А зачем он мне нужен? — спросила она. — Я иду в магазин, ничего особенного покупать не буду, обойдусь и без носильщика. Передай привет Ивану и сёстрам.

И она спокойно, подчёркнуто медленно прошла мимо Андрейки. Домой она шла так же медленно, никого не замечая, не отвечая на приветствия. Пришла, открыла дверь, легла на кровать лицом вниз, вцепившись зубами в подушку, и застыла. Мыслей не было, осталось только чувство страшного, непоправимого горя и позора. Так проходили минуты, час, полтора.

В дверь постучали. Девушка не шевельнулась. Она узнала этот стук — это Иван, пришёл посмеяться…

Стук повторился. Раз, два, три… уже не косточки пальцев, а боксёрские кулаки колотили в дверь. Послышалось:

— Саня, открой! Я знаю — ты дома!

Девушка не шевельнулась.

— Саня, открой, я должен тебя видеть. Если не откроешь, я выломаю дверь.

Плохонький замок не выдержал, дверь распахнулась, Иван вошёл в комнату. Девушка вскочила с кровати.

— Если ты сейчас не уйдёшь, я закричу!

Глаза её пылали гневом.

— Я сейчас уйду, но послушай одну минутку.

— Не буду я тебя слушать.

— Нет, будешь… В десять меня вызвали к директору.

— В воскресенье?

— Да, в воскресенье. Я освободился только сейчас, тебе пришлось там ждать, но я хотел предупредить…

— Я нигде не ждала. Неужели ты думаешь, я ходила в загс? Много чести!

— Я не мог прийти. В Комсомольске надо помочь скорее смонтировать блюминг, и завтра мы с Кириллом летим на Дальний Восток.

— Что?!

— Летим на Дальний Восток. Директор и Ковалёв давали инструкции, — я там словно на горячей плите сидел, но уйти не мог. Пойми ты меня? Я виноват, страшно виноват перед тобой… Я же люблю тебя.

Он сделал шаг к девушке, и Саня вдруг, плача, припала к его груди.

— Одевайся, ещё не поздно, мы пойдём сейчас.

— Нет, я туда теперь за километр не подойду. Подожду, когда ты вернёшься. Ты не бойся, ничто не изменится. И я тебя люблю.

И опять спрятала на широкой груди покрасневшее лицо.

На другой день провожали Железняка и Сидоренко.

Кирилл осторожно, словно стеклянную, держал под руку Марину, и было видно, что ему не хочется покидать жену. А она ходила вперевалочку, в широком плаще, который, впрочем, ничего уже не мог скрыть, говорила и смеялась, но тоже явно волновалась из-за этой неожиданной разлуки.

Иван, Ковалёв, Христина, Андрейка и Саня стояли поодаль.

Андрейка, как всегда, откровенно гордился братом, а Саня стояла ни жива ни мертва, глаза в землю, на щеках то красные, то белые пятна, — вот никогда не думала она, что так будет любить.

Загудел паровоз. Марина и Кирилл повернулись к своим. Начали прощаться.

— Ты там тренируйся, а то отстанешь, — советовал Андрей.

— Приглядывай за Кириллом, — попросила Марина.

— Ну, счастливо вам, хлопцы! — пожелал Ковалёв.

Поезд влетел на станцию. Остановка всего две минуты, надо идти. Саня побледнела, но глаз не поднимала. Иван подошёл к девушке и просто, как когда-то в её комнате, взял за плечи, приподнял, крепко поцеловал в губы и, не обращая внимания на удивлённые взгляды, прыгнул в вагон. Поезд двинулся. Провожающие отправились домой.

Саня шла молча, то бледнея, то краснея, и с ней никто не решался заговорить. Только Марина подошла, обняла её за плечи и тихонько сказала:

— Теперь мы с тобой соломенные вдовы, заходи почаще.

Саня хмуро взглянула на красивое лицо Марины, потом улыбнулась и звонко поцеловала её.

Молниеносно промелькнул день в Москве, остались далеко позади Волга, Обь, Енисей.

Ожидание новой, большой работы опять овладело сердцем Ивана. Ему захотелось скорее очутиться в цехе, среди знакомых машин, скорее почувствовать силу и умение своих рук.

Самолёт коснулся посадочной дорожки, быстро побежал по бетонным плитам. К нему уже спешили люди. Начиналась новая большая работа, начиналось счастье.

Примечания

1

«Радянське літературознавство», 1978, № 7.

2

«Вітчизна», 1979, № 10.

3

Кребс — по-немецки рак.

Content

Собко Вадим Николаевич Избранные произведения в 2-х томах. Том 1

ВАДИМ СОБКО И ЕГО КНИГИ

ЗАЛОГ МИРА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА СОРОКОВАЯ

ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ

ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ

ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ

ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЁРТАЯ

ГЛАВА СОРОК ПЯТАЯ

ГЛАВА СОРОК ШЕСТАЯ

ГЛАВА СОРОК СЕДЬМАЯ

ГЛАВА СОРОК ВОСЬМАЯ

ГЛАВА СОРОК ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ПЯТИДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТВЁРТАЯ

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ МЯТАЯ

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТИДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕТВЁРТАЯ

ГЛАВА ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТАЯ

ЭПИЛОГ

ОБЫКНОВЕННАЯ ЖИЗНЬ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Примечания