Георгий Скребицкий

У птенцов подрастают крылья

Ведет тропа примятая

По горкам, по лесам.

Бреду по ней куда-то я,

Куда — не знаю сам.

Березка ветви свесила,

Зовет забраться в тень.

И солнечно, и весело

В весенний светлый день.

Ты, песенка, лети моя,

Тебя я запою

Про даль необозримую,

Про молодость мою,

Про лета зори алые,

Лазоревый рассвет,

Про счастье небывалое,

Про счастье юных лет.

У птенцов подрастают крылья.

Не сидится в гнезде молодежи.

Вечера у костра полюбил я,

Мне приволье всего дороже.

РАЗГОВОР ПО ДУШАМ

У птенцов подрастают крылья, молодежи тесно становится в родном гнезде, тянет выбраться из него, сперва кое-как, хоть недалеко, перепархивая с дерева на дерево, с куста на куст, полетать вокруг, ознакомиться с тем, что есть поблизости.

Это еще не дальние перелеты в чужие края, даже еще не кочевки в соседние поля и леса — это пока еще только проба сил, подготовительная тренировка к предстоящим скитаниям.

Такие птенцы-подростки, едва слетевшие с гнезда и начавшие перепархивать с ветки на ветку, зовутся слётками, или поршками. Эти слетки, или поршки, есть не только в птичьей семье, но и в людской.

В начале жизни наступает пора, когда уже перестаешь быть ребенком, а до юноши еще не дорос. Подросток — говорят про тебя. И это очень точно, очень верно сказано. Уже не малыш, но еще и не взрослый, а именно подросток, вот так, как в лесу бывает молодой подлесок.

И всё в эту пору у тебя подрастает: и туловище, и особенно руки и ноги. Они становятся какими-то несуразно длинными. Дома не успевают отпускать рукава у курточки и брюки. Только все сделали как следует, а через месяц глядь — опять уже коротки.

В такую пору и голос, как говорят, ломается. Он то по-детски тонкий, то вдруг забасит, точь-в-точь как у подростка-петушка: это уже не цыплячий писк, но еще и не петушиное пенье, а так, что-то промежуточное, толком и не разберешь что.

Подросток уже не ребенок; хочется быть взрослым, свободным от повседневной опеки, независимым. И желания, и интересы появляются не детские. И знакомства, и дружба завязываются по-новому, уже не на почве прежних детских игр. Но вместе с тем сколько совсем еще детского остается в душе, в интересах, в делах.

Я отлично помню себя в эту пору. Я уже имел настоящее охотничье ружье, ходил со взрослыми на охоту и в то же время частенько, гуляя один в саду или в лесу, играл сам с собой в охоту. Суковатая палка превращалась в ружье, а пеньки и наросты на деревьях — в птиц и зверей. И, скажу правду, до сих пор не знаю, какая из двух охот, настоящая или придуманная, была мне более интересна.

Детство еще не ушло, не отпускало, тянуло к себе, юность уже звала вперед, манила куда-то в неведомые дали. Именно об этой поре жизни так хорошо сказано у Герцена в его «Былом и думах»: «Ребячество» с двумя-тремя годами юности — самая полная, самая изящная, самая наша часть жизни да и чуть и не самая важная: она незаметно определяет все будущее».

Ранняя юность — тревожное, но чудесное время, время новых знакомств, новых увлечений, «время первых пробных полетов вокруг родного гнезда».

И дальше в той же книге Герцен пишет: «Каждая жизнь интересна если не в отношении к личности, to к люхе, к стране, в которой она живет».

В лом мне посчастливилось. Лично мое «ребячество» с двумя-тремя годами юности — это 1917–1921 годы. Это первые годы революции. Пусть я тогда был еще слишком юн и не мог многое понять, оценить, осмыслить. Но я все-таки был живым свидетелем того, как повсюду, будто вековые, уже одряхлевшие деревья, рушились старые устои жизни и на смену им появлялись первые ростки нового, никогда и нигде дотоле не виданного.

В своей повести я буду писать только о том, чему был лично свидетелем, что увидел сам глазами подростка, или о том, что узнал от своих тогдашних друзей. Пусть это будут немногие строки, порой всего лишь отдельные отрывочные заметки о больших, важных событиях. Но и об этих событиях я хочу рассказать, как о чем-то своем, мной лично пережитом.

Итак, у птенцов подрастают крылья… Настала пора вылетать из гнезда, вылетать и впервые знакомиться с тем, что тебя окружает.

Об этом-то я и расскажу вам, мои дорогие друзья-читатели, в своей повести «У птенцов подрастают крылья», которая является продолжением моей книги о детстве — «От первых проталин до первой грозы».

Я РЕАЛИСТ — УРА!

— Довольно. Хорошо. Очень хорошо! — прервал меня экзаменатор. Он снял очки и, протирая их, улыбнулся приветливо, совсем по-домашнему. — Можете идти домой.

Не чуя от радости ног, я вышел в широкий коридор.

Ах, как хотелось припуститься во весь дух по этому блестящему, как стекло, паркету! Однако я сдержался и чинно вошел в просторную приемную.

— Ну как, сдал? — волнуясь, спросила мама.

Я не успел ответить. Мой ликующий вид сказал все без слов.

— Сдал! Слава богу, слава богу! — просияла мама и стала сразу такая молодая, такая счастливая. — Нужно сейчас же на почту, Михалычу телеграмму дать: он ведь ждет, тоже волнуется.

Я кивнул. На душе было слишком хорошо, даже не хотелось говорить. Да и разве выразишь словами настоящее, полное счастье!

Мы сели на диванчик. Маме не терпелось узнать все подробно, что меня спрашивали, что и как я отвечал.

Я вкратце рассказал. Мама слушала, широко раскрыв глаза, улыбаясь и поминутно качая головой.

— Так и сказал: «Хорошо, очень хорошо!»? — переспросила она, видимо желая еще раз услышать, как меня похвалил учитель. И потом, глубоко вздохнув, украдкой перекрестилась. — Ну и слава богу. Теперь можешь все лето отдыхать, ловить рыбу, бабочек… Что хочешь, то и делай.

— Мама, а отпустишь меня с ребятами на рыбалку с ночевкой? — быстро спросил я, спеша воспользоваться такой подходящей минутой.

— Отпущу, и с ночевкой отпущу, — счастливо улыбаясь, ответила мама. Но тут же, будто спохватившись, прибавила: — Только, конечно, если погода хорошая. А в дождь, в сырость разве можно?..

— Нет, нет, в хорошую погоду, — перебил я, видя, что разговор принимает нежелательный оборот.

На это мама только рукой махнула: что, мол, с тобой теперь поделаешь!

В это время из коридора вышел какой-то важный господин в в синем мундире с золотыми пуговицами. Он подошел к нам и, приветливо улыбаясь, протянул маме руку.

— Поздравляю. Ваш сын сдал все экзамены. Мы его принимаем в пятый класс.

— Хорошо сдал? — сияя от счастья, спросила мама.

— Хорошо, молодец! — и господин в мундире потрепал меня по плечу. — Осенью придет к нам, будет у нас учиться.

— А как же теперь… — мама немножко замялась, — теперь, после революции, все по-старому будет, или как-нибудь по-другому, по-новому?

Господин пожал плечами.

— Думаю, по-старому. Пока никаких указаний не имеем.

Мама облегченно вздохнула.

— Ну и хорошо!

Мы спустились в прихожую. Старичок швейцар засуетился, подавая маме летнее пальто, шляпу и зонтик.

Одевая пальто, мама не выдержала. Она кивнула головой в мою сторону и сказала старичку:

— А мой-то в пятый класс выдержал. С осени у вас учиться будет.

— Вот это хорошо. Это очень хорошо! — почему-то обрадовался швейцар. — Я ихние галошки тогда крестиком помечу, чтобы не перепутали, не переменили. Это ведь детвора. За ними только гляди да гляди!

— Верно, верно, — поддержала мама и, дружески прощаясь с таким милым, приветливым старичком, подарила ему рубль: то ли за то, что я хорошо сдал экзамен, то ли за сохранность моих будущих галош и моего будущего форменного одеяния.

Выйдя на улицу, я с удовольствием оглянулся на массивное серое здание, в котором сегодня так счастливо решилась моя судьба, — оглянулся и прочитал вывеску над входом: «Реальное училище Воскресенского».

Значит, теперь я буду ходить в зеленой шинели и и форменной фуражке с кокардой. Вот здорово! И даже само здание, еще утром такое суровое, враждебное, теперь, в ярком солнечном свете, наоборот, показалось веселым и очень приветливым, будто само приглашало меня под свой гостеприимный кров.

«Итак, я — реалист! — как победный клич, пронеслось в голове. — Я реалист — ура!»

НОВАЯ ФОРМА

Прямо из училища мы отправились покупать мне форму.

«Скорее, скорее надеть длинные форменные брюки, серую гимнастерку с золотыми пуговицами и подпоясать ее черным лакированным поясом. Куй железо, пока горячо!»

Искоса поглядывая на маму, на ее то сияющее, то слегка озабоченное лицо, я отлично все угадывал и понимал. Теперь у мамы в душе борются два желания: одно — поскорее увидеть меня в форме, а другое — подождать покупать ее до осени. Во-первых, летом все равно некуда одевать, а во-вторых, за три летних месяца я сильно вытянусь и, чего доброго, к зиме вырасту из купленной теперь формы. Все эти мысли и сомнения, как в зеркале, отражались на мамином лице.

Поэтому я и торопился с покупкой. Не купим сегодня, сейчас же — к завтрему мама все спокойно обдумает, взвесит и, конечно, решит, что покупать форму теперь, к лету, просто безумие. Но сейчас, после моей победы, мама еще не опомнилась, сейчас, под горячую руку, она, наверное, купит. Нужно только спешить!

Прежде всего мы зашли в магазин головных уборов и купили мне форменную фуражку. Я надел ее и посмотрелся в зеркало. Какой ужас! Из овальной рамки на меня таращил глаза совсем незнакомый мальчишка. В новой фуражке с высоким околышем и небольшими полями лицо у меня казалось длинным, будто вытянутым. И голове было жестко, неудобно: виски, темя, лоб будто сдавили твердым обручем… То ли дело моя обмятая, обношенная кепочка…

Но я понимал, что в форменной одежде и в кепочке ходить нельзя. Что ж поделать: придется смириться, привыкать. К счастью, я тут же вспомнил смятые, похожие на блины фуражки знакомых гимназистов. Вспомнил, что ими можно и даже нужно стирать пыль с сапог, на них полагается сидеть, а во время прогулок ими зачерпывают воду из родника. Приятели рассказывали, что только после всех этих процедур ученическая форменная фуражка становится именно тем, чем и должна быть. У первоклашек, да у зубрил, да еще у маменькиных сынков она имеет непотребно аккуратный вид, а настоящему ученику в такой и ходить неприлично.

Вспомнив все это, я сразу успокоился и бодро зашагал рядом с мамой по залитой весенним солнцем московской улице.

Вот и магазин готового платья. Вошли, попросили показать форму реального училища.

Веселый, расторопный приказчик принес на руке несколько готовых форм разных размеров и позвал меня в примерочную. Не прошло и десяти минут, как я вышел из-за портьеры неузнаваемый — весь в сером.

Мама сорвалась со стула, бросилась навстречу и принялась меня вертеть и ощупывать — не тесно ли, не жмет ли где.

— Понимаете, к осени он вдвое вырастет, к осени эта форма ему и на нос не полезет, — возбужденно говорила она, с отчаянием хватая меня за рукав и поднимая вверх мою руку. — Видите, видите, рукава ему и сейчас только впору, а что же осенью будет?

Приказчик стоял рядом со мной. Он был совершенно спокоен, как полководец во время сражения. Видимо, к подобным бурям и натискам он уже давно привык.

Наконец, когда мама высказала все свои сомнения и опасения, приказчик взялся за рукав моей курточки, вывернул его конец и показал, какой имеется запас материи на случай, если рукава окажутся коротки. Такой же запас оказался и у брюк. Мама успокоилась, но ненадолго. Настал черед выбирать и примерять шинель. Тут уж мама сразу потребовала: чтобы верхняя одежда на ребенке сидела свободно. «Не на один год покупаем. Это надо учитывать».

— Учтем-с, — наклонил голову приказчик. Он исчез и вскоре вновь появился, выглядывая из-под груды шинелей.

Снова началась примерка. На этот раз мама принимала в ней самое непосредственное участие. К моему ужасу, она вспомнила, что на зиму под шинель необходимо будет подложить еще ватную стеганую подкладку. Для этой будущей подкладки нужно было тоже оставить свободное место. В общем, все примеряемые шинели, на мамин взгляд, казались тесноваты. Я совсем приуныл.

— Сударыня, да что же вы хотите: чтобы в одну шинель сразу двое могли одеться? — наконец не выдержав, улыбнулся приказчик.

Мама грозно взглянула на него, видимо находя такую шутку совсем неуместной.

— Я хочу, чтобы верхняя вещь годилась не на один год, — сухо пояснила она, — и, кроме того, я хочу, чтобы зимой ребенок не замерзал от холода.

Приказчик вздохнул, покорно наклонил голову и вновь удалился.

— Вот это студенческая шинель, — заявил он, вернувшись. — Самый большой размер, больше у нас не имеется.

— Зачем нам студенческая, нам для реального училища нужна…

— Цвет и фасон один и тот же, — так же бесстрастно отвечал приказчик, — только на воротнике нашивки разные. Это мы тут же переделаем.

Я облачился в какое-то широченное одеяние.

— Вот эта, кажется, свободно сидит, нигде не жмет, — одобрила мама. — И вату на зиму есть куда подложить.

— Да, уж тут запас богатый! — подтвердил приказчик.

— Ну как, Юрочка, пожалуй, на этой и остановимся? — сразу повеселев, ласково спросила мама.

Вообще у мамы была какая-то страсть все вещи покупать мне «на рост». Не знаю, большая ли этим достигалась экономия, но огорчений в юности из-за этого я пережил далеко не мало.

Конечно, купленный балахон мне совсем не нравился. Куда лучше были шинели, которые мама сразу забраковала — те как влитые на мне сидели. Но я по опыту знал, что в этих делах мама ни за что не уступит. Утешало только то, что до осени ее все равно не носить, а там видно будет. Впрочем, у этого балахона было и свое достоинство: ведь это не школьная, а настоящая студенческая шинель. Может быть, ради одного этого стоило согласиться ее приобрести.

— Если тебе нравится, давай купим, — покорно ответил я, — только не будем до осени нашивки менять. Может, к тому времени совсем новые будут.

— Вот это верно, — сразу же согласилась мама, — может, какие-нибудь революционные введут.

Итак, форма была приобретена.

«ВИШНЕВЫЙ САД»

Возвращаясь с покупками в гостиницу, мы заехали в Художественный театр и купили билеты на вечерний спектакль — на пьесу Чехова «Вишневый сад». Мама радовалась, говорила, что нам очень повезло, что достать билеты в Художественный театр, да еще в этот же день, почти невозможно.

Наступил вечер. Я надел новую форму и, сразу как бы повзрослевший, счастливый отправился с мамой на спектакль.

Тверская[1] встретила нас вечерней веселой суетой. Огромные, ярко освещенные магазины, розоватый свет уличных газовых фонарей, оживленный говор нарядной толпы, цоканье конских копыт, покрикиванье извозчиков — все это каким-то сверкающим шумным потоком хлынуло на меня. Я растерялся, не знал, куда идти, на что глядеть…

Но мама торопила.

— Не смотри по сторонам, иди скорее, а то опоздаем.

Прошли часть Тверской, миновали площадь перед домом генерал-губернатора (теперь здание Моссовета). Мне очень хотелось подойти поближе к памятнику Скобелеву, который, выхватив саблю, скакал на лихом коне[2]. По мама даже рукой замахала: «Какой там еще памятник, и так опаздываем!»

Мы свернули в переулок и чуть не бегом вбежали в театр. Только в раздевалке перевели дух. На спектакль мы явились почти первыми.

— Вот и прекрасно, — сказала мама, — по крайней мере, разденемся не спеша. Терпеть не могу опаздывать.

Я уже и раньше бывал с мамой в театре: в опере Зимина на «Демоне», на «Золотом петушке» и даже один раз в Большом — на «Снегурочке». Большой театр поразил меня своей величиной, богатством и роскошью. Всюду золото, красный бархат, хрустальные люстры… Именно таким огромным, сверкающим, необыкновенно красивым и должен был быть, по тогдашним моим представлениям, настоящий театр; недаром же его и назвали «Большой».

Театр Зимина был поменьше и не такой нарядный, но тоже ничего — и люстры, и лепные украшения…

И вот теперь я в Художественном театре. Мама говорила, что билеты в него достать почти невозможно. И вдруг!.. Да какой же это театр? Стены в фойе отделаны темной дубовой панелью. Вдоль них такие же дубовые лавки. Ни лепных украшений, ни золота, ни бархата, ни сверкающих люстр. Я в недоумении осмотрелся по сторонам. Совсем и не похоже, что мы в театре.

Но зато все как то по-домашнему, какое-то особенно уютное.

Понемногу в фойе стала приходить публика. Она тоже была не такая, как в Большом театре, — не очень нарядная, не очень шумливая. И мне даже начало казаться, что мы вовсе и не в театре, а пришли в гости к каким-то добрым, хорошим знакомым.

Наконец открыли двери в зрительный зал. И он оказался таким же скромным, отделанным под дуб, без сверкающих люстр и без всяких лепных украшений. Даже занавес был совсем не нарядный, из какой-то гладкой темной материи, и на нем внизу нашит силуэт летящей птицы. Мама сказала, что это чайка. А по-моему, на чайку совсем не похоже.

Мы уселись в удобные, по жестковатые кресла, и опять мне показалось, что мы не в театре, а в гостях у знакомых. Сейчас раскроется, как двери, занавес, и нас пригласят пить чай с домашним вареньем.

Я с нетерпением ждал начала спектакля. И вот спет в зале начал постепенно меркнуть, потом погас совсем. Но занавес не взвился вверх, как в Большом театре или у Зимина, — он медленно раздвинулся, действительно будто раскрылись двери, и я увидел комнату, освещенную ярким весенним солнцем.

С этой минуты я позабыл, что нахожусь в театре. Я весь был там, в этой давно знакомой мне комнате старого деревенского дома. Нет, это не могла быть декорация — за окном виднелся настоящий цветущий сад. Белые ветви деревьев лезли прямо в раскрытые окна. Вместе с ярким солнечным светом в комнату врывалось несмолкаемое щебетанье птиц. И вдруг где-то вдали отчетливо и ясно закуковала кукушка.

Да ведь я дома, в Черни, у кого-нибудь из наших старых друзей! И яркое солнце, и птицы, и цветущий сад за окном — как мне все это знакомо, как близко!

Когда в антракте сомкнулся занавес и загорелся свет, я все еще никак не мог опомниться от только что виденного.

И так хорошо, что нет аплодисментов, что артисты не выходят раскланиваться перед публикой. Весь короткий антракт мы просидели на месте. Я даже не просил маму пойти в буфет и купить мне мороженое.

А потом снова погас в зале свет, раздвинулся занавес.

…И мы уже в поле, под вечер, возле старенькой покосившейся часовни…

Я смотрел на сцену, не отрывая глаз. Особенно мне понравилась худая как щепка и очень смешная немка Шарлотта. Она была в охотничьем костюме с ружьем. Только не ясно, что — она уже возвращалась с охоты или только собиралась идти?

А потом к часовне пришли хозяева вишневого сада и с ними вместе знакомый купец Лопахин. Он уговаривал вырубить этот старый сад и на его месте построить дачи.

Мне было жалко, если порубят такие красивые деревья, и я радовался, что хозяева на это не согласились.

Однако в последнем действии и вишневый сад, и имение было продано за неуплату долгов. Деревья тут же начали рубить. Старый дом тоже решено было сломать.

Конец спектакля оказался очень печальным. На дворе глубокая осень, из дома все уезжают, где-то в саду глухо стучит топор. Но печальнее всего было то, что в запертом, заброшенном доме забыли старичка слугу Фирса. Наверное, он там так и умер, совсем один. Мама даже заплакала, и я тоже, и вовсе не было стыдно — многие плакали.

Все, что я увидел в этот вечер, мне было очень понятно: у нас в Черни, у мамы с Михалычем, среди знакомых были такие же разорившиеся помещики. Их поместья тоже продавались за неуплату и покупали их чаще всего богатые купцы. Покупали, а потом вырубали сады, рощи, леса.

Совсем невеселые вышли мы из театра.

Но на дворе нас встретил такой чудесный весенний вечер, что гурстное настроение сразу рассеялось. Было уже совсем темно, зато еще ярче казался свет уличных фонарей. По-прежнему шумела толпа, слышались оживленные голоса, крикливые извозчики наперебой приглашали выходящих из театра «прокатить на резвой». Мы с мамой соблазнились таким предложением, сели в узенькую пролетку, и ленивая извозчичья лошаденка не спеша затрусила по залитой светом нарядной Тверской.

НА ДРУГОЙ ДЕНЬ

Экзамен я сдал, форму мама мне купила, и даже вечером мы побывали в театре. Значит, все дела в Москве сделаны, теперь можно с легким сердцем возвращаться домой, в Чернь, и наслаждаться все лето заслуженным отдыхом.

Конечно, это было очень заманчиво, но мне хотелось еще побыть в Москве. Я попросил маму остаться денька на два, походить в разные интересные места.

Мама согласилась очень охотно, но я сразу догадался, в чем тут дело: «интересные места» мы понимали совсем по-разному. Мне хотелось побывать в магазинах, где продают ружья, удочки, чучела разных зверей и птиц. Неплохо было бы заглянуть и еще разок в театр или в цирк. Это, по-моему, и были «интересные места».

К сожалению, мама ими мало интересовалась. По опыту прежних поездок в Москву я хорошо знал, что маму интересует совсем другое: сводить меня к различным докторам.

— Но ведь я же совсем здоров! — возмущался я.

— Это, дружок, никому не известно, — отвечала мама. — Раз уж мы в Москве, нужно использовать такую возможность: показаться врачам по разным специальностям. Может, что и найдут, может, что-нибудь мы не замечаем.

И мама водила меня к глазнику, ушнику, невропатологу… У каких только врачей мы не побывали!..

И в этот приезд мама в тайне души, конечно, тоже хотела «использовать такую возможность», потому-то она так охотно и соглашалась остаться.

Без всяких слов мы отлично понимали друг друга. Вопрос заключался только и том, кто кого перехитрит.

На следующее утро мама сразу же заявила, что мы сейчас сходим к сердечнику.

— Он тут совсем рядышком живет. Проверим твое сердце, посоветуемся, можно ли тебе купаться и загорать. А потом пойдем всюду, куда только захочешь.

Однако я уже заранее предвидел этот маневр. Мама уже не в первый раз заговаривала о моем сердце, которое, по словам Михалыча, было абсолютно здорово. Поэтому я тут же, не задумываясь, ответил, что только вчера сдавал экзамен и очень волновался; даже и теперь при одном воспоминании сердце сжимается. Разве можно сразу после таких волнений идти к врачу? Нужно сперва совсем успокоиться.

— Сколько же времени ты будешь успокаиваться? — недовольно спросила мама.

— Не знаю, право, может, недельку…

— Ну, милый, целую неделю сидеть здесь и смотреть на ружья и чучела я не намерена. Меня дома дела ждут.

— Поедем хоть завтра, — согласился я. — А сегодня сходим к Биткову и к Бланку. Ты ведь обещала, обещала ведь?

— Ах, идем, куда хочешь, — раздраженно ответила мама. — Вот по магазинам ходить, на ружья глядеть — от этого сердце у тебя не сжимается…

— Нет, нет, от этого оно, наоборот, только расширяется, — весело перебил я, — особенно если ты что-нибудь хорошее купишь. Ведь я же вчера экзамен сдал, хорошо сдал, все похвалили.

Это был удачный ответ. Мама сразу заулыбалась и уже совсем не сердито сказала:

— Ну идем, идем. Раз обещала, придется слово сдержать.

И опять нарядные московские улицы, освещенные ярким солнцем. На Тверском бульваре ребятишки уже играли в подсохший песок.

Мы вышли на Страстную площадь. Теперь это площадь Пушкина, а раньше, до революции, она называлась Страстной. Называлась так потому, что в конце ее, на том месте, где сейчас выстроен кинотеатр «Россия», возвышались кирпичные стены и золоченые главы Страстного монастыря.

Страстная площадь днем выглядела совсем не так, как вечером, в сумерках. Теперь она была веселая, вся освещенная весенним ярким солнцем. Ее булыжная мостовая так и блестела. Даже Пушкин, казалось, повеселел. Глядя на всех прохожих со своего высокого пьедестала, он как будто чуть-чуть улыбался.

И, чтобы еще больше развеселить бронзового поэта, вокруг него расхаживали продавцы воздушных шаров.

Целые связки надутых шаров — синих, красных, оранжевых — колыхались над их головами.

Я с интересом поглядывал по сторонам.

Вокруг всей площади сплошным кольцом стояли извозчики. Почти у каждой лошаденки на морду был надет небольшой холщовый мешок — «торба»; в нем овес. Лошаденки ритмично вскидывали головами; при этом их торбы тоже подкидывались вверх, и овес сыпался в лошадиный рот.

Конечно, часть овса при этом просыпалась, и его тут же подбирали воробьи и голуби. Они без всякого страха огромными стаями суетились возле самых лошадиных ног.

Но еще больше голубей виднелось на другой стороне площади, у стены Страстного монастыря. Это уже была не голубиная стая, а сплошное море из птиц. Оно разлилось до половины площади, двигалось, волновалось, будто переливалось сизыми волнами.

Изредка отдельные стайки голубей, как всплески волн, взлетали вверх и тут же снова опускались, сливаясь с общей живой массой.

А посреди нее тут и там, словно скалистые выступы, возвышались неподвижные фигуры торговок горохом. Они с головой были укрыты старыми серыми мешками.

Голуби без боязни садились фигурам на спины, на плечи, на головы.

— Кто хочет кормить голубей?! Покупайте горох. Один ковшик — одна копейка! — выкрикивали торговки из-под своих мешков.

Я уже знал, что все это значит, попросил у мамы три копейки и, разгоняя голубей, подбежал к ближайшей фигуре.

— Тетенька, на три копейки бросьте…

Из-под мешка выглянуло сморщенное старушечье лицо, сухая рука взяла мою монетку, спрятала ее куда-то. Потом та же рука достала из-под того же мешка три ковшика моченого гороха и бросила его в голубиную кучу.

Поднялась невероятная свалка. А некоторые из птиц, самые смелые, пытались забраться прямо под мешок, где в ногах у старухи торговки стояло ведро с моченым горохом.

Стоя рядом со старухой, я сразу понял, почему все торговки укрыты мешками. Иначе от голубей им и не отбиться — прямо из-под рук из ведра весь горох поклюют.

Покормив голубей, я возвратился к маме. Побежал прямо через площадь по твердым округлым булыжникам.

Бегу, а сам оглядываюсь по сторонам и с радостным чувством вслушиваюсь в такой непривычный для моего уха многозвучный шум большого города.

Тут и грохот тяжелых кованых колес ломовых извозчиков, и фырканье лошадей, и серебристые рассыпчатые звонки трамваев, и выкрики разносчиков, продающих свой товар. Все эти разнообразные, резкие звуки сливаются вместе, невольно возбуждают, волнуют. Слушая их, самому хочется не стоять на месте, а куда-то спешить, что-то делать.

— А вот яблоки, груши, апельсины… Самые сладкие, самые дешевые! — неожиданно совсем рядом раздается веселый голос.

Я невольно оглядываюсь. Мимо меня торопливо проходит молодой парень в короткой куртке и в лаковых, блестящих, как зеркало, сапогах. На голове он несет большой деревянный лоток, а на нем красуется пирамида из фруктов.

Парень ступает по круглым булыжникам ловко, уверенно, какой-то танцующей походкой. Лоток он даже не поддерживает рукой, точно он прирос к его голове.

— А вот фрукты, самые сладкие, самые спелые! — звонко выкрикивает продавец и проходит дальше, распространяя вокруг себя чудесные запахи яблок и апельсинов.

— Точить ножи-ножницы! Точить ножи-ножницы! — слышится с другой стороны.

— Кого прокачу на резвой, кого прокачу! — покрикивает извозчик, не спеша, трусцой проезжая по площади.

Я слушаю весь этот шум и гул, этот ни на секунду не умолкаемый гомон огромного города, гляжу на освещенную солнцем площадь, на извозчиков, продавцов разных товаров, на огромные стаи сизых голубей, летающих в синем весеннем небе…

Ах, как все хорошо! И Москва, и солнце, и то, что я теперь реалист-пятиклассник… Я подбегаю к маме.

— Ну куда же ты пропал? — возмущается она. — Пошел на минуту, только голубей покормить, и пропал.

Мы, как и вчера вечером, сворачиваем на Тверскую, идем вниз, к Охотному ряду. И здесь, как и на площади, тоже несмолкаемый шум, движение… Но только совсем иные, не слышно грохота ломовых полков, стука их тяжелых кованых колес, не слышно выкриков продавцов-лоточников. Вместо них по гладкой торцовой мостовой звонко цокают копыта рысистых лошадей, запряженных в легкие пролетки, шелестят резиновые шины экипажей и оживленно переговариваются нарядные прохожие.

Тверская — это одна из самых лучших улиц Москвы, самый центр. Тут все больше публика «чистая». Все идут нарядные, веселые, никто никуда не торопится. А как красивы огромные витрины магазинов! Чего-чего там только нет! Но меня ничего в этих витринах не заинтересовало. Я спешил совсем в другой магазин, спешил туда, где продавались самые дорогие для меня вещи: охотничьи и рыболовные принадлежности.

И вот я наконец у своей заветной цели. Мы с мамой вошли в магазин.

На прилавках под стеклом были разложены различные поплавки, крючки самой различной величины, от крохотных, на которые можно поймать разве только малявку, и до таких, какие пригодны, пожалуй, для акулы или для огромного сома.

Тут же, как живые, разбросаны золотистые, голубые, оранжевые искусственные жучки и мушки.

По стенам развешаны удочки. Одна из них была закинута в нарисованную речку, и на нее попалась щука. Но самое занятное, что щуку тащил на берег не человек, а огромный медведь. Он крепко держал удилище в могучих лапаз и от волнения даже разинул рот. Конечно, медведь был не настоящий, а только чучело, а щука и вовсе нарисованная, но оба выглядели прямо как живые!

Рыболовный отдел был для меня дорог тем, что в нем я мог купить многое, что мне было необходимо для рыбалки: крючки, лески, грузила… Это был мой отдел.

А вот в другом, в охотничьем отделе я купил только два коробочка патронов для «монтекристо». Вот и все покупки.

Но зато это был уголок моего будущего, уголок моей мечты.

За стеклами в огромных витринах стояли, выстроившись чинно в ряд, двуствольные охотничьи ружья. Я так и впился в них глазами. Издали я хоть и не мог хорошенько разглядеть каждое из них, но я знал, что тут ружья различных фирм и различных мастеров, начиная от дешевеньких бельгийских, немецких и других оптовых изделий и кончая штучными ружьями заслуженных, всему миру известных мастеров: Гринера, Мацка, Голанд-Голанда и, наконец, короля ружейных мастеров — несравненного Джемса Пёрде. Всех этих диковинок в натуре я, конечно, никогда не видел, но зато постоянно любовался их «портретами», то есть картинками в прейскурантах оружейных магазинов Биткова, Салищева и других. Такие прейскуранты Михалыч выписывал ежегодно, и мы с ним постоянно пх рассматривали.

Помню, особенный, прямо священный трепет вызывало у меня изображение двустволки «пёрде». Ниже в прейскуранте было помещено краткое описание этого ружья, а совсем внизу, в правом уголке, стояла цена — 1000 рублей. Так дорого не стоило никакое другое ружье.

И вот теперь, глядя на витрину, за стеклом которой поблескивали вороненой сталью стволы ружей, я мысленно представлял себе среди них и это сокровище.

В охотничьем магазине были интересны не только ружья, по и покупатели. Собственно, настоящих покупателей я что-то и не заметил. Все это были, как теперь принято говорить, «болельщики». Многие из них, видимо, давно были знакомы. Они пришли сюда совсем не для покупки ружей, а просто встретиться, поговорить по душам о предстоящей летней охоте, о собаках, о прежних охотах. Поговорить, а кстати, и повертеть в руках новенькие ружья.

Приказчики магазина, видимо, тоже хорошо знали всех этих «любителей», приветливо здоровались с ними и охотно показывали то одно, то другое ружье.

Вообще этот магазин походил больше всего на клуб, куда собираются старые друзья-приятели.

Я пристраивался то к одной, то к другой кучке «любителей», с наслаждением прислушивался к их разговорам и из-за чужих боков, локтей, животов старался разглядеть то ружье, какое знатоки в данный момент разглядывали.

Мама, потеряв всякую надежду вытащить меня из злополучного магазина, наконец смирилась, уселась в сторонке на мягкий стул и слегка задремала.

Вдруг я заметил, что почти все покупатели перестали вертеть ружья и начали поглядывать в одну сторону. Я тоже оглянулся и увидел высокого человека в легком, очень красивом пальто и в такой же красивой летней шляпе, которая была надета чуть-чуть набочок. Это был, очевидно, знатный господин. Он стоял, облокотясь о прилавок, и, небрежно поглядывая по сторонам, говорил о чем-то с приказчиком. Лицо у него было открытое, добродушное, но какое-то важное. Я подошел к нему и стал почти рядом.

— Уж извините, Федор Иванович, — робко говорил приказчик, — «пёрде» у нас сейчас нет. Что было, продали, а новые откуда же взять? Сами понимаете… И насчет стоимости тоже: как теперь ценить, рублик-то все под горку катится?..

— Понимаю, все понимаю. Под горку, говорите, катится, — повторил знатный господин и вдруг рассмеялся, да так бастисто, громко, прямо на весь магазин. — Катится, говорите? — повторил он еще раз и, не торопясь, добавил. — Ну и пусть его катится. А мне «джемсика» все-таки поищите… там где-нибудь… — И он указал пальцем куда-то неопределенно за витрину. — Мой рублик не покатится, заплачу валютой, — небрежно добавил он.

Приказчик угодливо поклонился:

— Поищу-с, поищу-с, — и побежал в проход между витринами.

Через несколько минут он вернулся в сопровождении другого продавца, пожилого, степенного, может, даже самого хозяина магазина. В руках у него было ружье.

«Неужели это «пёрде»?» — подумал я с невольным трепетом.

Конечно, это было «пёрде», иначе и быть не могло. Степенный продавец нес его так, как носят только какую-нибудь драгоценную хрустальную вещь, которую чуть толкнешь — и она разобьется.

С низким поклоном он передал ружье покупателю.

— Ну вот и нашлось, — небрежно сказал тот, взял ружье и стал вертеть его без всякой осторожности.

Зато оба продавца, стоя рядом, всем своим видом показывали, что они готовы тут же броситься на помощь, если ружье, не дай бог, выскользнет из рук покупателя.

«И это «пёрде», настоящее «пёрде», — мысленно твердил я, стараясь придвинуться к ружью как можно ближе и как можно лучше рассмотреть его.

К моему великому огорчению, я не мог в нем разглядеть ничего особенного: ружье как ружье. Даже гравировка была какая-то очень мелкая, почти совсем незаметная.

А я-то думал, что «пёрде» все в золоте, так и сверкает!

В своем охотничьем любопытстве я залез почти под руку важному покупателю. Наконец он заметил меня и весело сказал:

— Куда ж ты, юноша, лезешь, скоро меня за прилавок загонишь!

Я очень смутился. А оба продавца, как две змеи, сразу зашипели:

— Что вам здесь нужно, что вы толкаетесь…

Но шипеть им долго не пришлось. Знатный господин еще раз осмотрел ружье и сказал:

— Беру. Сколько следует?

— Да как в прейскуранте, мы лишнего не берем, — торопливо ответил старший продавец. — Только уж, Федор Иванович, как обещали, валютой, а то сами посудите…

— Хорошо, хорошо, — кивнул покупатель и, расстегнув пальто, достал бумажник.

— Сейчас покупочку завернем, — суетился старый продавец. — А вас прошу ко мне в кабинет. Что здесь-то стоять! Посидите, отдохните.

Все трое удалились в какую-то боковую дверь.

Ко мне быстро подошла мама:

— Ты видел? Знаешь, кто это? Высокий такой, около тебя стоял. Это — Шаляпин, певец Шаляпин.

Про Шаляпина я и раньше слыхал и от мамы, и от Михалыча. Но, признаться, в этот раз он совсем не заинтересовал меня как знаменитый артист. В его лице я видел значительно больше, чем гениального певца и артиста, — я видел в нем счастливейшего из смертных, обладателя ружья «пёрде».

Это был единственный случай в жизни, когда я и видел, и слышал Шаляпина, кстати сказать, видел и слышал его в совсем не свойственной ему роли — в роли покупателя охотничьего ружья. Ведь Шаляпин не был охотником. Но, как я узнал потом, дорогие ружья он приобретал очень охотно, вероятно, ценил их просто как хорошую вещь, а вовсе не как друга и спутника на охоте.

В этот же день мы с мамой побывали еще в одном очень интересном месте — в магазине Бланка.

Чучельная мастерская Бланка и магазин при ней помещались в доме между Арбатской площадью и Никитским бульваром.

Когда я вошел туда, мне сразу показалось, что я попал в какое-то неведомое лесное царство. Куда ни оглянись — всюду волки, лисицы, медведи, тетерева, глухари, орлы… Я не знаю, на кого и смотреть: все чудо как хороши, будто живые! Ах, если бы можно было приобрести их нее сразу, весь магазин! Но, увы, такое счастье возможно только в мечтах, и я на секунду вообразил себя самим Бланком, обладателем всех этих сокровищ.

К действительности вернул меня неожиданный вопрос продавца.

Он торопливо подошел к нам и спросил у мамы, что мы желаем приобрести: что-либо из птиц или из зверей?

— Мы еще не решили, — уклончиво ответила мама, бросив мне предостерегающий взгляд: «Помни, мол, наш уговор. Только посмотреть и ничего не покупать».

Уговор-то я, конечно, помнил, но разве он лишал меня права поговорить с продавцом о вещах, которые нас с ним одинаково интересовали.

Продавец оказался очень разговорчивым и совсем никуда не торопился, так как, кроме нас с мамой, никаких покупателей в магазине не было.

Я рассказал ему, что ловлю зимой разных птиц, держу их в клетке до весны, а как станет тепло — выпускаю на волю.

Продавец расхвалил меня за заботу о птицах и тут же принес и расставил на, прилавке чучела снегирей, щеглов, чижей, синиц — обычных посетителей моей птичьей столовой.

— Зимой-то вы их всех в клетке живыми видите, — сказал он, — а вот на лето неплохо бы завести хотя бы их изображения, так сказать, для памяти, — прибавил он, поглядывая больше не на меня, а на маму. — Не правда ли, сударыня?

— Ах, не знаю, право, — раздраженно ответила мама. — От этих птиц и зимой житья нет. Ловить-то нее охотники, а вот кормить, поить, клетки чистить — никого нет. А уж как поднимут с самого утра писк, гниет, ну хоть из дома беги…

— Вы совершенно правы, — охотно согласился продавец. — Но вот эти, смею доложить, — и он указал на чучела, — ни корму, ни воды не требуют. И шума никакого, только приятность для глаз. А уж какое ювольствие сынку вашему доставят! — Продавец с нежностью взглянул на меня. — Он, видно, большой любитель птиц. Наверное, ученым будет, путешественником, натуралистом. А такие вот вещи, смею доложить, — и он снова указал на чучела, — помимо художественности, большое воспитательное значение имеют. Так сказать, любовь к природе развивают. И притом, — он доверительно склонил голову в сторону мамы, — недороги, совсем недороги…

— А сколько? — как-то невольно вырвалось у мамы.

— Вот этот снегирь — полтора рубля, а прочие и того дешевле, по рублю. Вся компания пять с полтиной.

— Боже, какая дороговизна! — всплеснула руками мама.

— Дороговизна? — изумился продавец. — Сударыня, да как вам не грех так даже говорить? Да неужели культурное воспитание вашего сына не стоит этих пяти рублей?!

— А я третьего дня в пятый класс экзамен сдал, хорошо сдал, — ввернул я.

— Уже в пятый класс! — изумился продавец. — Просто невероятно. Ну, поздравляю, от всей души поздравляю! Вот вам и подарочек от мамы будет, а кстати, и память о пашем магазине в столь радостные дни. Прикажете завернуть? — И, не дожидаясь маминого ответа, схватил бумагу и принялся заворачивать выставленные на прилавке чучела.

— Да всех-то, всех зачем? — пыталась сопротивляться мама. — Ну, заверните какую-нибудь одну, ну, пару, в крайности.

— Нет уж, сударыня, уж это невозможно, — развел руками продавец. — Если уж брать, так полный ассортимент зимующих пернатых. Вот я еще овсяночку вам добавлю.

— Мамочка, ты не сердись, — вмешался я, приходя на помощь продавцу, — ты пойми, что это не игрушка — это научная коллекция зимующих птиц. Ты понимаешь?

— Ах, я уж ничего не понимаю! — безнадежно махнула рукой мама. — Впрочем, я понимаю одно: нам нужно немедленно уезжать домой. — И мама, расплатившись за покупку, решительно направилась к выходу.

— Сударыня, сударыня, одну минуточку, — преградил ей дорогу продавец. — Разрешите предложить вам, лично вам, одну прелестную вещицу.

— Какую еще вещицу? — изумилась мама.

Продавец с ловкостью фокусника выхватил из-под прилавка плоскую коробку, точь-в-точь такую, как для коллекции бабочек, раскрыл ее… И я онемел от изумления и восторга.

На дне коробки сверкали, как драгоценные камни, какие-то жучки или бабочки. Нет, это не бабочки, не жучки — это птицы, настоящие птицы с крыльями, с головой, с хвостами, только крошечные, величиной с жука или шмеля.

— Это что такое? — не поняла мама.

— Колибри, африканские колибри, обитатели субтропиков, — торжественно заявил продавец.

— Какая прелесть! — не выдержала мама.

— Я же знал, я был уверен, что вам понравится! — торжествующе воскликнул продавец и этим испортил все дело.

Мама сразу опомнилась.

— Да, прелесть… — повторила она, но уже совсем другим, настороженным тоном.

— И не только прелесть, но и последний крик оды, парижской моды, — продолжал продавец. — В Лондоне, Париже, всюду за границей их носят как брошки, прикалывают к платью, к пальто, к шляпе…

— Ну, мне-то не к чему прикалывать, — холодно заметила мама.

— Но когда в театр или в ресторан…

— Мы не в Москве, мы в Черни живем. У нас никаких ресторанов, один трактир Серебреникова.

Я почувствовал, что дело почти проиграно. Попрошу, может, выйдет.

— Мамочка, купи, пожалуйста, ну не себе, так мне, хоть самую маленькую! — взмолился я.

— О! Молодой человек знает толк в птицах, — сразу же поддержал меня продавец, — именно самую маленькую. Вот, например, эту. — И он вынул из коробки птицу величиной не больше грецкого ореха. Вся она сверкала, будто перья ее сами излучали синие, лиловые и золотистые огоньки.

— Но сколько же она стоит? — с каким-то отчаянием в голосе проговорила мама.

— Сударыня, ваш сын — большой знаток. Он будет ученый, натуралист, я уверяю вас… Эта колибри стоит пятьдесят рублей.

— Пятьдесят?.. — полушепотом, как бы теряя голос, переспросила мама.

— Сударыня, ваш сын сделал изумительный выбор. Это редчайший экземпляр. Ваш сын — большой знаток…

— Да, он большой знаток, как трясти деньги, — заявила мама и решительно вышла из магазина. — Сегодня же на вокзал — и домой!

— Мама, а как же к доктору? — попробовал я пустить в ход последнее средство.

— Никаких докторов! Я отлично понимаю, в чем дело. Доктор — это лишний день в Москве. А там еще и слона купим. Никаких докторов.

Мы вернулись в гостиницу, уложили вещи и в тот же день вечером отправились на Курский вокзал.

Свою коллекцию птиц я не выпускал из рук. Не доверяя носильщику, сам внес ее в вагон и бережно положил на полку.

ДОМОЙ

Как только мы с мамой вошли в вагон и разложили вещи, я уселся возле окна, и все московские впечатления как-то сразу отошли на второй план. Я стал думать о предстоящем лете, о рыбалке, о том, что уже завтра буду опять в моей дорогой Черни и увижу Михалыча. Ах, хоть бы скорее прошла ночь и наступило это завтра!

Уже совсем стемнело. Перрон был ярко освещен круглыми, как белые мячи, газовыми фонарями. Сквозь оконное стекло доносились голоса. Кто-то с кем-то прощаясь, просил писать почаще.

— Поберегись, поберегись! — громко кричали носильщики, нагруженные с ног до головы чемоданами, портпледами и шляпными коробками.

Другие катили тележки с багажом. Все вокруг шумело, суетилось, двигалось. Только наш вагон среди общей сумятицы стоял неподвижно, словно вовсе не хотел покидать этот ярко освещенный, шумящий вокзал.

Но вот раздался третий звонок. Последние прощания, гудок паровоза, и мимо окна медленно поплыла платформа, газовые фонари, носильщики с пустыми тележками для багажа, провожающие, машущие белыми платками…

Под колесами застучали рельсы на переходных стрелках. Вот и вокзал позади, кругом какие-то кирпичные здания с ярко освещенными окнами, наверное, железнодорожные мастерские. Потом пути вдруг раздвинулись, здания разбежались в разные стороны. За окном сразу стало по-ночному просторно и темно. Только где-то вдали золотой россыпью бесчисленных огоньков светилась убегающая вдаль Москва.

А поезд, набирая скорость, мчался вперед, навстречу весенней ночи, навстречу укрытым влажной теплой пеленой полям и лесам.

Я вышел в тамбур. Там было темновато. Свеча в настенном фонаре почти догорела. Зато яснее различалось то, что виднелось за окном. А главное — верхняя половина окна была приоткрыта, и в тамбур врывалась свежая, прохладная волна ночного воздуха.

Я пристроился у окна и стал глядеть в приоткрытую створку. Лицо так приятно обдувал встречный ветерок! Он приносил с собой запахи сыроватой земли и молодой, только-только распускающейся зелени.

Поезд пробегал через березовый лес. Вершины молодых березок уже оделись первой листвой. Они отчетливо рисовались на фоне догоревшей зари, будто просвечивали сквозь прозрачную зеленоватую воду.

К ритмичному стуку колес примешивался совсем другой, негромкий звук — шелест молодой листвы.

Вдруг до моего слуха донеслись еще какие-то мелодичные звуки. Они все усиливались, нарастали, заглушая собой и мерный стук колес, и шорох леса. И вот вместе с ночной прохладой, с острым запахом цветущей черемухи в окно ворвались звенящие раскаты соловьиной песни.

В это время поезд, вырвавшись на секунду из леса, перебежал через узкий мостик. Внизу, как черное отполированное стекло, блеснула речка, почти совсем спрятавшаяся в призрачно-белых кустах черемухи. Именно оттуда, из этой остро пахнущей сыростью и цветами темноты, и доносилась до меня славящая весну соловьиная песня. Донеслась и тут же смолкла. И снова слышится только ритмичное постукиванье колес да вкрадчивый шепот ночного леса.

А потом за окном широко развернулись просторы ночных полей и лугов с одинокими, едва мигающими вдали огоньками деревень, с редкими полустанками, затерявшимися в привольном степном краю, и над всем этим простором прозрачно-зеленоватый отблеск померкнущей весенней зари.

…И снова лес, шорох листвы, острый запах березовой горечи, и снова откуда-то издали, будто набегающая, звенящая волна, раскаты соловьиной песни в промелькнувших за окном приречных кустах черемухи.

Свеча в фонаре догорела и погасла. Но от этого сразу как бы посветлела весенняя ночь за окном. Я уже различал очертания отдельных деревьев и, вглядываясь в серебристую даль, представлял себе ночевки у костра в лугах на берегу речки.

— Ты что тут стоишь? Смотри не простудись, — неожиданно услышал я за спиной голос мамы. — Идем, пора спать… Я уже давно постель постелила.

Очень не хотелось идти в душное купе и ложиться спать, но ничего не поделаешь — пришлось покинуть свой наблюдательный пункт и забраться на вторую полку.

Я был уверен, что в эту ночь совсем не смогу заснуть. «Ну что же, полежу, пока мама не заснет, — решил я, — а потом потихоньку удеру опять в тамбур».

Чтобы мама не догадалась о моих намерениях, я лежал совсем тихо и даже глаза закрыл…

А когда снова открыл их, весь вагон был наполнен ярким утренним светом. Возле меня стояла мама и, улыбаясь, говорила:

— Вставай, пора. Уже к Черни подъезжаем.

— Подъезжаем, ура! — воскликнул я и в один миг соскочил с верхней полки.

За окном вагона неслись, убегая вдаль, освещенные солнцем поля, перелески, промелькнула какая-то деревушка, потом будка-переезд. Замелькали отцепленные товарные вагоны на запасном пути. Поезд убавил ход. Вот мимо окна уже не спеша проплыла выкрашенная в рыжий цвет водокачка, а за ней — такое знакомое деревянное здание с небольшой белой вывеской над самой крышей. На вывеске крупными печатными буквами: «Станция Чернь».

Вот мы и дома. Быстро выгрузили из вагона вещи — мешкать некогда: поезд у нас на станции стоит всего три минуты.

Подбежал единственный носильщик, он же сторож пакгауза, дядя Федор.

— Здравствуйте, Надежда Николаевна! — приветствовал он маму. — Из Москвы приехали? Ну вот и хорошо.

Он забрал наши вещи и понес на станционный дворик. Только чучела птиц я понес сам. Ну-ка, еще уронит и сломает…

— Что-то больничной лошадки не видать, — сказал он, оглядывая весь двор.

— Да я и не просила выслать, — ответила мама, — и так доедем, наверное, кто-нибудь из города есть.

— Как не быть! Вон пролетка ямщика Нагаева. К поезду выехал, пассажиров ждет.

Дядя Федор уложил нашу поклажу в пролетку. Знакомый ямщик поздравил нас с приездом, вскочил ан козлы и шевельнул вожжами.

— Эй, милые, трогай веселей!

Застоявшаяся пара лошадок взяла с места крупной рысью. Зазвенели бубенчики, застучали колеса, и пролетка покатила по ровной шоссейной дороге.

Я оглядывался я по сторонам, боясь пропустить что-нибудь важное.

Каждый домик, каждое деревце были мне так хорошо знакомы, и все же теперь, после двухнедельной разлуки, все выглядело совсем по-иному. Когда мы с мамой уезжали в Москву, деревья были голые, а теперь листва на них совсем распустилась. Луга и поля тоже ярко и густо зеленели.

В деревне, которую мы проезжали, возле домов сильно цвели вишни, яблони, груши. На старых ветлах во все горло орали грачи, задорно трещали скворцы у скворечен. Здесь, в деревне, весна чувствовалась куда больше, чем в Москве с ее большими каменными домами и вымощенными булыжником улицами.

Глядя из пролетки на настоящие цветущие вишни, я вдруг вспомнил и про московские театральные, что лезли своими белыми ветками в распахнутые окна старого деревенского дома; и, слушая свист, трескотню настоящих, живых скворцов, вспоминал о птичьих голосах, которые своим свистом и щебетом наполняли старый вишневый сад.

И все-таки, что ни говори, настоящая, живая весна была куда лучше той, театральной. Ведь там, в театре, не обдувал лицо теплый душистый ветерок, не пахло свежей зеленью и театральное солнце совсем не пригревало так горячо и ласково, как настоящее.

А вон и овцы с ягнятами разгуливают по лужку за деревней, пощипывают свежую молодую траву.

В мелком пруду, засучив повыше штаны, копошатся деревенские ребятишки. Что они там ловят: лягушат, пиявок или мелких карасиков? Скорее бы, скорее проехать эти девять верст от станции до города!

Ямщику тоже хочется поскорее домой; он пошевеливает вожжами, звонко причмокивает. Лошадки дружно берут невысокий подъем.

Федор забрал наши вещи и понес на станционный дворик.

И вот перед нами за речкой, на другом холмистом берегу, вся в солнце, вся в зелени садов моя дорогая, любимая Чернь. Какая она крохотная, как на ладони, совсем и не похожа на городок — просто зеленая деревушка, только домики не с соломенными, а с железными крышами. В остальном такая же деревушка, и улицы немощеные, сплошь заросшие травой. На улицах всюду утки, куры, гуси. Собаки, развалившись возле калиток, лениво дремлют на солнышке. Только прохожих почти не видать — одни ребятишки играют перед своими домами в «бабки».

Мы свернули с шоссе на зеленую немощеную улицу, проехали мимо церкви Николы; прямо за нею наш дом.

Перед домом на лавочке кто-то сидит. Заметил машу пролетку, встает, спешит навстречу.

— Михалыч, Михалыч! — кричу я, выскакиваю на ходу из пролетки и, обгоняя лошадей, несусь к нему.

— А, сорванец, заявился! — обнимает меня Михалыч. Я так и знал, что сегодня приедете. Получил телеграмму, ну, думаю, денек. Больше в Москве не усидят.

Михалыч осмотрел меня:

— В форме, уже реалист, значит. Ну, поздравляю, молодчина! — весело говорит он и еще раз обнимает меня, потом маму.

Не теряя даром времени, я тут же, на крыльце, развернул сверток и показал Михалычу коллекцию зимующих птиц.

— Очень хорошая покупка, — сразу одобрил он. — Жаль только, что здесь не все представители наших зимних пернатых. Ну, да не беда. Вот и адрес магазина приложен, значит, чего не хватает, смогут выслать дополнительно, наложенным платежом.

— По-моему, здесь всего даже более чем достаточно, — вмешалась мама.

— Мадам, никогда не нужно делать поспешных выводов, — миролюбиво возразил Михалыч. — Впрочем, все это мы сообща обсудим в один из ближайших вечеров. А теперь прошу в наше мирное пристанище.

Мы все вошли в дом.

Как хорошо вернуться домой, да еще когда сдал экзамены, а впереди — лето, отдых, рыбалка!..

Мы входим в комнату. Там нас встречает радостным визгом Джек. Несмотря на свой преклонный возраст и изрядную толщину, он крутится волчком, морщит губы — смеется, не знает, как еще выразить свой восторг.

Даже старый, предельно толстый кот Иваныч нехотя вылезает из столовой и тоже приветствует нас громким мурлыканьем.

— Ну, весь зверинец собрался, — добродушно улыбается мама.

Из кухни показывается наша кухарка — тетка Дарья.

— Вот видишь, Дарьюшка, я был прав, — торжествуя, обращается к ней Михалыч, — говорил — что сегодня, вот и приехали.

Тетка Дарья бросает на Михалыча суровый взгляд ii не удостаивает ответом. Она подходит к маме, целуется с ней, потом берет меня за плечо, легко переворачивает.

— Ишь ты как разрядился: и пуговицы золотые, и пояс с бляхой, ну прямо пожарный, только каску на голову!..

Я знаю, что в устах тетки Дарьи это высшая похвала, и эта похвала меня радует. Ведь мы со старушкой большие приятели, приятели с тех самых пор, как вместе сидели у постели больного Петра Ивановича.

— А я тебе сдобных булочек испекла, — как бы ненароком бросает мне тетка Дарья и, подмигнув, уходит в кухню.

Михалыч начинает расспрашивать маму, что нового в Москве, как-то она выглядит теперь, после революции.

— Да ничего нового, — отвечает мама. — Такая как и всегда. Сутолока, толкотня. Всюду масса народа. В магазинах всё есть. Только дороговизна страшная. У кого только такие деньги есть!

— Кой у кого имеются! — усмехнувшись, ответил Михалыч. И начал рассказывать о чернских новостях: — Собственно, в городе-то у нас тоже все по-прежнему, — сказал он, — а вот в уезде что-то не очень спокойно. Мужички шуметь начинают.

— Что же им еще нужно? — удивилась мама. — Царя нет, теперь свобода…

В ответ Михалыч опять усмехнулся и стал напевать:

Отпустили крестьян на свободу

Девятнадцатого января,

Только землю не дали народу —

Вот вам милость дворян и царя.

— Но ведь это при царе было, — возразила мама. — А теперь у нас совсем другое дело. Скоро война кончится, победим немцев. Учредительное собрание соберется. Наверное, и землю крестьянам дадут.

— «Улитка едет, когда-то будет», — ответил Михалыч. — А вот мужичкам, видно, ждать уж надоело. Больше полвека ждали. Теперь больше не хотят!

— Сам же говоришь: больше полвека ждали. А уж теперь совсем недолго осталось. В Москве говорят: сам Керенский на фронт поехал. Со дня на день наступления наших войск ждут. Может, и война кончится.

— Мадам, я советую вам лично отправиться в уезд, по волостям. И лично сообщить ваши соображения народу. Может, он вас и послушает.

В ответ мама только засмеялась и рукой махнула. Дальше я не стал слушать их разговор и отправился в свою комнатку.

Вот я и дома. Гляжу на удочки, на бабочек на стене, на коллекцию птиц, размещенных на полке.

Хорошо! Очень верно сказано в поговорке: «В гостях хорошо, а дома все-таки лучше».

Как только мы с мамой умылись и немножко отдохнули после дороги, Михалыч позвал нас к себе в кабинет, усадил на диванчик, сам сел напротив, к письменному столу, и достал из ящика какое-то письмо.

— Теперь полное внимание, — сказал он.

И начал читать. Собственно, в конверте было сразу два письма: одно, очень коротенькое, от Сережи. В нем он сообщал, что перешел в шестой класс гимназии и на лето к нам не приедет, а поедет вместе со своей мамой на дачу.

Сережа уже вторую зиму жил не с нами, а в Москве. Он учился теперь не у Елизаветы Александровны, а в Московской классической гимназии. К нам в Чернь он приезжал только летом на каникулы. А вот и этом году, значит, и летом не приедет. Сережа писал, что его мама сняла дачу около самой речки. В ней рыба прямо кишмя кишит и очень крупная.

— Это одна новость, — сказал Михалыч, — и, по правде говоря, малоприятная. Хотелось бы Сергея повидать. Ну, да все лето на даче он не усидит — к августу, а то и раньше непременно к нам прикатит… А вот вторая новость, — продолжал Михалыч, — весьма занятная. Это письмо от Наташи. В нем она сообщает нам, что… — Михалыч выдержал торжественную паузу и закончил: — Что собирается выйти замуж.

— Когда? За кого? Мы с мамой вскочили с диванчика и бросились к Михалычу.

Но он сделал решительный жест рукой — сидите, мол, смирно, всё узнаете по порядку.

Действительно, письмо было очень подробное, обстоятельное. Но самое интересное для меня в нем оказалось то, что будущий Наташин муж — агроном и страстный охотник, что живет он неподалеку от Москвы, что там пропасть дичи: тетерева, рябчики, глухари, рядом очень рыбная река. И Наташин будущий муж зовет Михалыча и меня приезжать на охоту.

— Что ты, брат, скажешь на это? — обратился ко мне Михалыч. — Понимаешь, тетерева, рябчики и даже глухари!

— Конечно, поедем. Этим же летом и поедем, — решительно отвечал я.

Мы с Михалычем сразу узрели в письме самое главное. А вот мама даже не обратила внимания на такое важное сообщение.

— Поражаюсь, — пожала она плечами, — дочь замуж выходит, а ты, Алексей Михайлович, о каких-то глухарях толкуешь. Неужели же в замужестве дочери самое главное, что муж — охотник?

— Ну не самое, а все-таки. Это характеризует человека с самой хорошей стороны. Помнишь, еще Тургенев сказал: «Он был охотник и, следовательно, отличный человек», или что-то в этом роде.

— Не помню, что сказал Тургенев, — также неодобрительно ответила мама. — Мне кажется, в таком серьезном деле надо не об охоте думать. — И мама ушла из кабинета, оставив нас вдвоем.

— Вот видишь, брат, женщины из самой хорошей вещи всегда сумеют сделать что-то неладное, — сказал Михалыч. — У них прямо страсть к этому. Ну, получили письмо, Наташка замуж выходит за хорошего человека. Агроном, охотник — значит, любит природу, не шалопай какой-нибудь… Значит, нужно радоваться. И нас на охоту зовет, тоже прекрасно — хочет дружбу завести.

Михалыч закурил и вдруг как-то озорно, совсем по-мальчишески подмигнул мне:

«Нашему полку прибыло». Недаром говорят: «Рыбак рыбака видит издалека». Пусть нас мадам в легкомыслии упрекает. У меня, брат, нюх на людей. Я сразу по письму вижу, что он отличный человек. А глухариков мы теперь обязательно постреляем.

— Обязательно! — одобрил я, забывая в эту минуту, что у меня еще и ружья нет.

— А теперь, — продолжал Михалыч, — давай-ка засядем, как запорожцы в Сечи, и напишем послание султану, то есть будущему Наташиному мужу. Ей самой я уже написал, а ему — оба вместе, по-мужски, значит.

И мы тут же засели за послание, которое отличалось от знаменитого письма запорожцев хотя бы тем, что писалось оно не врагу, а будущему, дотоле не известному другу.

НОВЫЙ ПРИЯТЕЛЬ

Первые дни пролетели так, что я их и не заметил, Я обегал весь городок, побывал и в соседнем лесу, и на речке. Мама не без тревоги следила за тем, что я с утра до ночи где-то пропадаю, следила, вздыхала, но помалкивала: уговор есть уговор.

А я наслаждался полной свободой.

И вот, бродя как-то раз по берегу реки, я вдруг увидел весьма странную фигуру. У самой воды лежал на животе какой-то паренек. Он был до пояса голый. Руки он засунул в воду под берег, что-то там усиленно шарил. Я подошел поближе.

В это время паренек вытащил руку из воды, держа в ней большого черного рака.

— Ну-ка положь в ведерко, попросил он меня, а то подыматься неохота. Не боишься?

— Ни капельки, — не без гордости ответил я, выполняя такое легкое поручение.

В ведерке, которое стояло неподалеку на берегу, уже копошилось десятка два раков.

— Я их тоже ловлю, только не так, а на удочку. — И я охотно рассказал о том, как мы с Михалычем удим раков.

— Это долгая песня, — ответил паренек, выкидывая на берег одного рака за другим.

Я только успевал их подбирать и относить в ведерко.

— Ну вот и хватит, — весело сказал удачливый ловец, быстро встал на ноги и оделся в синюю, совсем выгоревшую рубашку.

— Мне с ними канителиться некогда, а то и на рыбалку опоздаешь.

— При чем же тут раки? — не понял я.

— Как — при чем? Рак — это первая наживка что на окуня, что на голавля.

— А мы с Михалычем на червяка ловим.

— Червяк для мелочи годится. Что покрупней, на него редко идет. Вот рак — дело совсем другое, лучшей наживки и не найдешь.

— А вы когда на рыбалку собираетесь? — поинтересовался я.

— На рыбалку-то? Опосля обеда. Подзаправлюсь, амуницию соберу — и айда.

— С ночевкой пойдете?

— Как же иначе? Вечернюю отсижу, потом утреннюю. На рассвете самый клев.

— А вы меня не возьмете с собой? — замирая от страха и надежды, спросил я.

— Почему ж не взять? Приходи ужотко ко мне, и пойдем.

— У меня и удочки, и все есть. Червяков я сейчас нарою…

— Не хлопочи. Черви у меня уже нарыты, раков тоже хватит. Только удочки захватывай, да одёжу на ночь, да закусить возьми с собой. На рыбалке ой как охота, самый аппетит!..

Домой возвращались мы вместе, уже как давнишние приятели. Я узнал, что моего нового знакомого зовут Миша, а фамилия его Ходак, что живет он от нас рукой подать. Его отца я даже немножко знал. Он был сапожником, только очень плохонький: ставил на сапоги заплаты да набойки. Миша, оказывается, тоже был сапожником, помогал отцу.

— Папанька все ругается, — посмеиваясь, рассказывал он, — бранит меня, что я лодырь — то на рыбалке, то на охоте. А я ему в ответ: «Ты что все ругаешься? Нужно же человеку от жизни удовольствие иметь. Вино я не пью, табак не курю, а вот уж охота да рыбалка — в этом вся моя душа. Отыми у меня — и жить незачем». А папанька все свое дудит: лучше вино пей, табак кури — это сапожнику по чину положено. Пей, кури, а баловством не займайся. — Миша в знак протеста даже рукой махнул. — Да что с ним говорить! Ему известно: вино да табак — самое милое дело, а мамаше — то же. Как заработают, так сейчас же бутылку на стол — пошло веселье.

Он примолк, потом как-то невесело продолжал:

— Я пробовал и вино, и табак. Старался приучить себя, разве я не старался? Да вот, поди ж ты, не привыкаешь, нутро не примает. Как покурю ай выпью, так с души и воротит.

— Зачем же к этому привыкать? — изумился я. — Мне и мама, и Михалыч говорят: вино, табак — от них одни вред. Михалыч сколько раз хотел курить бросить, только не может, привык очень.

— Ваше другое дело, — пояснил мне Миша, — у вас профессии благородная. А нам без этого никак не возможно. Придет заказчик, угощает. Не выпьешь с ним, не покуришь — обида, вроде как не уважил его. Другой раз к соседу с заказом пойдет. Нам без курева, без вина никак не годится.

Я слушал эти странные речи, не зная, что на них отвечать, и очень обрадовался, когда Миша заговорил опять о рыбалке.

Мы распростились с ним возле их домика, крохотного, кособокого, готового вот-вот совсем завалиться.

Я поглядел на домик и подумал: наверное, и он вместе с хозяевами малость подвыпил.

Не без робости рассказал я маме о своем новом приятеле и о том, что сговорился с ним идти сегодня на рыбалку с ночевкой.

— Сын Ходака?! — ужаснулась мама. — Да ты большей пьянчужки-то не нашел?

Это заявление я уже предвидел и с гордостью рассказал, что Миша не пьет и не курит и даже очень горюет об этом, только никак не может себя приучить.

Мама слушала, недоверчиво покачивая головой, потом вздохнула с облегчением и сказала:

— Наверное, папаша с мамашей и его долю выпили.

За обедом я рассказал Михалычу, что иду с Мишей Ходаком на рыбалку с ночевкой.

Стыдно признаться: я очень опасался, что и Михалыч решит отправиться вместе с нами. Я любил путешествовать с Михалычем и в лес, и на речку. Однако сегодня мне хотелось пойти вдвоем с приятелем, без всякого семейного присмотра.

Но Михалыч и не думал примкнуть к нашей компании, и дружба с Мишей Ходаком его ничуть не удивила.

— Ну что ж, пойди, пойди, — лукаво подмигивая, сказал он. — Посмотрим, каких акул вы нам принесете.

Прямо после обеда мама начала собирать меня на рыбалку. Я смотрел на эти сборы сперва с унынием, потом с изумлением, наконец, с ужасом. Мне показалось, что мама решила дать мне в дорогу всю провизию, всю одежду, просто весь дом.

— Мама, ведь мы только на одну ночь идем. Смотри, какая погода! Жара на дворе, — пробовал протестовать я. — Зачем же и ватная куртка, и непромокай, и трое теплых носков?..

— А если дождь пойдет, если ноги промочишь? — возражала мама.

Наконец сборы были закончены, и я, нагруженный огромной корзиной с провизией и целым ворохом теплой одежды, задыхаясь от жары и заранее краснея от стыда перед Мишей, потащился к моему новому приятелю.

Миша сидел на завалинке. Увидя меня, он весело рассмеялся:

— Верблюд, ну самый верблюд! Это все мамаша на тебя нагрузила?

От стыда я ничего не мог ответить, только кивнул.

Миша дружески хлопнул меня по плечу:

— Не горюй, это мы все исправим. Неси домой, разгружайся.

Я вошел в дом всего лишь из одной крохотной комнатки.

Несмотря на солнечный день, в ней было темно, сыро и отвратительно пахло залежавшейся прелой кожей.

У единственного окошечка сидел на табуретке отец Миши, старый Ходак, и яростно колотил молотком, забивая гвозди в подошву сапога. Вокруг него, будто на свалке, валялась целая груда драных башмаков и сапог.

Все это я рассмотрел не сразу, так как сам Ходак и то, что его окружало, было окутано, как сизой тучей, густым махорочным дымом. На наш приход он не обратил никакого внимания, продолжая свою работу.

— Вали на стол! — скомандовал Миша.

Я покорно положил туда и еду, и одежду.

— Ну, а теперь разберемся. — И Миша быстро перебрал все мое одеяние.

— Никуда не годится, — авторитетно заявил он. — Эту муру мы дома оставим. Я дам тебе папанькину свитку. И нести легко, и ночью укрыться можно, если под утро захолодает. Так, а теперь провиант проверим. Куда ж хлеба-то столько! А сахару, пожалуй, целый фунт, и масло, и колбаса, и котлеты еще! Э, брат, да ты, видать, на неделю собрался.

— Разве я виноват, — оправдывался я, — это все мама, я ж говорил ей…

— Не беда, не беда, — ободрял Миша, — сейчас, что надо, соберем.

В это время в комнату вошла очень толстая пожилая женщина.

— Ба-а-а! А у нас гости. Вот не ждала-то! — густым басом заговорила она.

— Это мама моя, Матрена Ивановна. А это Юрка, докторов сынок, — познакомил нас Миша.

— Ну, здравствуй, здравствуй, орел, — приветствовала меня Мишина мама. — С твоим папашей знакомство давно имею, — ласково продолжала она. — От поясницы меня лечил. Вот только не вылечил, ну да не его в том вина, на все воля божья. А человек он хороший, обходительный человек.

Матрена Ивановна подошла к столу и увидела разложенные на нем припасы. От изумления она даже руками всплеснула.

— Что ж это такое, почитай, целый магазин приехал!

Миша объяснил, в чем дело. Он отобрал немного еды, сунул ее в свой заплечный мешок.

— А остальное куда девать? Может, назад к тебе отнесем?

— Ни за что, — испугался я, — мама рассердится, совсем не пустит.

— Да что толковать об этом, — вмешалась Матрена Ивановна, — не возьмете — нам с отцом останется. Отец, отец, — громогласно позвала она, — да будет тебе стучать-то! Подь сюда, глянь-ка, какую закуску нам господь послал. Беги скорей за вином!

От этих слов старый Ходак сразу оживился. Он отшвырнул в сторону сапог и, вытирая руки о грязный фартук, тоже подошел к столу.

— Ба-а-а! А у нас гости. Вот не ждала-то! — густым басом заговорила Матрена Ивановна.

— Наше вам, — поздоровался он со мной, протягивая руку. — Тимофей Иванович Ходаков, а по прозвищу — Тимошка Ходак, — отрекомендовался он.

— А это докторов сынок, — представила меня Матрена Ивановна.

— Оченно приятно, — ответил Тимофей Иванович, с улыбкой глядя не на меня, а на стол. — Вот это специя! — радостно заявил он. — Под этакое угощение ставь на стол попа с попадьей, меньше никак нельзя.

— Какого попа? — спросил я потихоньку у Миши.

— Это папанька бутылку водки попом зовет, — пояснил Миша. — Две бутылки — поп с попадьей.

— Беги, беги, отец, — охотно согласилась Матрена Ивановна, — раз уж такой случай вышел, зря прохлаждаться нечего. А ты, соколик, компанию нам составишь? — спросила она меня.

— Нет, спасибо, — отказался я. — Понимаете, я не пью, то есть водки не пью, а сладкое иногда, когда гости бывают…

— А рыбу ловишь? — с усмешкой спросила Матрена Ивановна.

— Ловлю, очень люблю ловить.

— Такой же непутевый, как наш Мишка, — махнула она рукой. — Вот и дружки будете. — Она с укоризной посмотрела на нас. — На что бы лучше в приятной компании посидеть с винцом да с закусочкой. А они на речку, к пиявкам, к лягушкам в гости. — Матрена Ивановна неодобрительно покачала головой, оторвала кусок старой газеты, насыпала туда махорки и задымила толстенной цигаркой. — Одно слово — непутевые, — решительно закончила она.

— Ладно, мать, всякому свое, — примирительно отозвался Миша. — Пойдем, Юрка, на волю. Такой дымище распустила, ажно дух захватывает.

Я был очень рад выбраться на свежий воздух.

— Постой, брат, да на тебе, никак, сапоги? — остановил меня в дверях Миша. — Куда ж ты в них летом потащишься, скидывай скорей.

— Пускай тяжелые, я босиком не могу, — запротестовал я.

— Зачем же босиком, а это на что? — И Миша кивнул в сторону груды сапожного хлама. — Моментом выберем, какие по ноге.

— Но ведь это чужие, в починку даны!

— Ну и что ж, что в починку, за один раз не порвешь. А порвешь — все одно латать. Заплатой меньше ай больше — толк один.

И вот я мигом преобразился: на ногах вместо тяжелых сапог какие-то невесомые опорки; за плечами вместо курток, плащей драная, но очень легкая свитка; в руках удочки, и больше ничего. Какое счастье!

Мы с Мишей тронулись в путь. Я опасался только одного: как бы не встретить кого-нибудь из маминых знакомых. Но все обошлось благополучно. Мы выбрались из города и бодро зашагали по умятой тропинке через поля, перелески, верст за восемь от города, в село Бредихино, к месту нашей рыбалки.

НА РЫБАЛКЕ

На место рыбалки мы пришли под вечер. Солнце склонялось к закату. Большое, не жгучее, оно освещало каким-то особенно ласковым, чуть красноватым светом глубокую речку, старые ветлы над ней и густые кусты прибрежного лозняка. Но особенно хороши были поемные луга за рекой. Просторные, по-весеннему ярко-зеленые, они отливали густой позолотой вечерних лучей.

А на нашем берегу приветливо шелестел свежей листвой старый, заглохший парк. От него веяло сыроватой свежестью и острым запахом цветущей черемухи.

Хорошо, очень хорошо было кругом! Но заядлым рыбакам некогда заниматься созерцанием красот природы. Скорее за дело. А дел не так уж мало. Прежде всего надо засветло натаскать побольше сушника на ночь для костра. За сушником дело не стало. Его в парке хоть отбавляй. Мы выбрали на берегу небольшую полянку. Там уже были заметны следы костра. Мигом натаскали целую груду сухих сучьев и веток, приволокли два большущих пня.

— В них-то и самая душа костра, — пояснил Миша. — От сушника только треск да блеск. Фук, фук — и все прогорело. А эти всю ночь будут помаленьку тлеть.

— А шалаш будем делать? — спросил я.

— Зачем шалаш? — удивился Миша. — Такая теплынь, а ты — шалаш!

— А если дождик?

— Ну, брат, дождя бояться — на рыбалку не ходить. — Миша кивнул головой в сторону лежащей на земле одежки.

— А это на что? Прикроемся — и дело в шляпе. — Он хлопнул меня по плечу. — Летний дождь ничего, от него лучше расти будешь. Да он и не пойдет. Гляди, какое небо — ни облачка. Откуда же дождю-то взяться?

— Да я и не боюсь, так, к слову сказал.

— Ну, не боишься, и ладно. Дождь — не волк, не укусит, — весело ответил Миша.

Натаскав достаточно на ночь топлива и оставив на полянке всю нашу поклажу — еду и одежду, мы выбрали тут же неподалеку местечко для ловли.

Речка в этом месте делала заворот, образуя небольшое! но глубокий омут. Вот по бокам его мы и уселись: Миша на входе, я на выходе.

Перед началом ловли Миша показал мне, как пользоваться для насадки раками. Все они были уже сварены, но не докрасна, а только чуть-чуть.

— Переваришь — мясо хрупкое станет, как черствый хлеб, его и на крючке не удержишь. Сразу рассыплется, — пояснил он. — Нужно секунду варить. Опустил в кипяток — и сразу вынай. Вот тогда самый раз, как резина будет, с крючка силком не сдерешь.

Миша ловко оторвал у рака шейку и обе клешни, остальное швырнул в траву. Шейку и клешни тут же очистил от твердой оболочки.

— Ну, а теперь цепляй на крючок — и в воду.

Так я и сделал. Две удочки наживил раком, а одну — червячком. Миша хоть и говорил, что на червя только мелочь клюет, все-таки оно как-то привычней да и верней, пожалуй.

На деле оно так и оказалось. Удочки с наживкой из раков мирно дремали на своих местах, зато на червя я то и дело потаскивал окуньков, ершей и небольших плотвичек.

Изредка я поглядывал в сторону Миши. Он ловил на четыре удочки, и все были поставлены на рака. Я уже поймал с десяток мелочи, а у Миши пока ни одной поклевки. Внутренне я торжествовал.

Но вот, кажется, и у Миши что-то взяло. Он приподнялся, осторожно, чтобы не напугать рыбу, взял в руку удилище. Ждет, нацелился, так и замер. И вдруг — резкий короткий рывок, удилище в дугу — значит, попалась!

Я вскочил с места и, бросив свои удочки, подбежал к Мише. Крепко держа в руках гнущееся, будто живое удилище, Миша осторожно вываживал добычу.

Она ходила в глубине, не видимая для наших глаз. Но по тому, как гнулось удилище и натягивалась леска, чувствовалось, что рыба попалась не маленькая.

Я стоял как зачарованный, не смея шевельнуться, боясь даже громко дышать, чтобы не испугать добычу.

Понемногу рыба начала уставать, раза два она уже показалась у самой поверхности, блеснув в воде тусклым серебром. Показалась и вновь исчезла в глубине.

— Врешь, теперь не уйдешь! — подбадривал сам себя Миша. Он стал потихоньку подтаскивать рыбу к мелкому месту: там удобнее было вытащить ее на берег.

Вот на мели показалось что-то большое, темное, будто затонувшее поленце. Миша низко опустил удилище и волоком потащил добычу. У самого берега рыба забилась, забултыхалась в воде, во все стороны полетели брызги.

— Ага, попалась! — Мы оба стремглав кинулись к добыче, оба разом схватили скользкую, бьющуюся в руках рыбину и, мешая друг другу, понесли на лужайку, подальше от воды. А то, чего доброго, еще вырвется, уйдет.

Отнесли, положили на траву. Голавль. Какой здоровенный, наверное, фунта на два! Я таких огромных и не видывал никогда. Весь серебряный, а спина совсем темная, с зеленоватым отливом. Голова широкая, даже чуть-чуть приплюснутая. От этого, если глядеть сверху, кажется еще шире. Недаром же и называется эта рыба «голавль».

Пойманную рыбу мы привязали на веревку, продев ее под жабры, и пустили голавля в речку, крепко привязав другой конец веревки к кусту.

— Пускай себе гуляет. В реке он до утра живехонек будет, — сказал Миша.

Я ничего не ответил, но про себя подумал: «Попадись мне такой, ни за что не пустил бы в реку. А ну-ка веревку оборвет или сук обломит, мало ли что может случиться?.. Лучше бы под куст на свежую землю положить, сверху травой, листьями укрыть. Так бы и не испортился, и дело куда вернее».

Усевшись на свое место, я частенько поглядывал на куст, за ветви которого привязан был голавль, и мне все казалось, что ветки распрямились, веревка оборвалась и голавль ушел.

Мы продолжали ловлю. Солнце спускалось все ниже и ниже. Над головой, как синий дымок, воздушным столбиком заплясали комары-толкуны. В заречном лугу заскрипели коростели, сперва один, потом другой, третий… Казалось, весь луг скрипит по-коростелиному. «Рви-рви, рви-рви…» — надрывисто, перебивая друг друга, орали не видимые в траве горластые скрипуны. В мелководной, поросшей травой заводи начали свой вечерний галдеж лягушки.

Я прислушивался к их голосам и невольно улыбался. Казалось, лягушки затеяли озорную перебранку.

«Дуррра, дурра!» — задиристо выкрикивала одна.

«А сама какова, а сама какова!» — не уступала ей другая.

К двум спорщицам присоединялись все новые, новые. Вот уже невозможно различить отдельных голосов. Это уже не спор, не задорная перебранка. Это своеобразный разноголосый концерт, аккомпанементом к которому служит басистый коростелиный скрип.

А ведь совсем неплохо получается, даже просто здорово! Только, пожалуй, уж слишком шумно, будто оркестр из одних трещоток, пищалок, колотушек.

И вдруг в эту пеструю разноголосицу звуков ворвался еще один, совсем новый, протяжный, певучий. В старом парке над речкой запел соловей. Потом где-то подальше еще и еще…

Соловьи, лягушки, коростели — как не схожи их голоса, да разве возможно всех их слить воедино?! Что же из этого получится?

А получится из этого ни с чем по красоте не сравнимый концерт весны.

Только слушать его нужно не в помещении, не в концертном зале, а именно вечером у реки, там, где кусты цветущей черемухи склоняются к самой воде, там, где в заросших заводях зелеными иглами торчат молодые побеги стрелолиста, где расцветают первые цветы болотных трясин — желтые калужницы.

Именно там, у реки, на закате солнца слушал и я этот чудесный весенний концерт.

Ничего, что мне за всю вечернюю зорю не попалась ни одна крупная рыба, зато я присутствовал на самом чудесном празднике — празднике весны!

А Миша за это время поймал еще одного голавля, поменьше первого, да еще одного упустил.

— Утром, на зорьке, и ты поймаешь, — подбадривал меня Миша. — Да и не в рыбе тут главное дело-то, — продолжал он. — Ты, Юрка, кругом погляди. Все цветет, весне радуется. А лягушки, лягушки-то что разделывают… Совсем, видать, от радости одурели.

С Мишей я был во всем согласен. Конечно, не в рыбе суть дела. А все-таки очень хотелось мне поймать крупного голавлика. Ведь я еще никогда их не ловил.

Мы просидели на берегу до самой ночи. Когда же совсем стемнело, я на все три удочки насадил по крупной раковой шейке, закинул в речку, а удилище воткнул покрепче в берег. Так сделал Миша и мне тоже посоветовал.

— Голавль всю ночь гуляет, добычу ищет, — пояснил он, — глядишь, на какую-нибудь снасть да попадет.

Устроив удочки на ночь, мы пришли на полянку и развели костер.

Весело затрещали сучья, запахло дымком. Сразу стало тепло и уютно, совсем по-домашнему. Зато темнота кругом будто вдруг сгустилась и сплошным пологом укрыла нас.

Принесли из родника воду в старом, закопченном чайнике. Его очень кстати прихватил из дому Миша.

Вскоре чай закипел. Мы подбросили в костер сушнику, чтобы посветлее было, разложили у огонька еду и разлили по кружкам чай.

Я взял свою кружку, поставил на землю: пусть чай немножко остынет. А пока отвернулся от костра и стал глядеть за речку, вдаль.

Где-то там, на горизонте, над самой землей светилась зеленоватым светом весенняя негаснущая заря. Она незаметно передвигалась с запада на восток, чтобы разлиться оттуда по всему небу, погасить звезды и дать начало новому, такому же безоблачному весеннему дню.

Но пока еще небо над головой было по-ночному темным, и в нем голубой россыпью поблескивали уже по-летнему совсем неяркие звезды.

— Ты что притих, ай заснул? — окликнул меня Миша. — Пей чай, совсем простынет. Подзаправимся, потом и спи.

— Да я не сплю. Так, за речку смотрел, как заря по небу движется.

— Весенняя заря, она негасимая, — подтвердил Миша и, помолчав немного, как бы сам с собой продолжал: — Я, брат, тоже туда смотрю, в самый край, туда, где земля с небом сходится. Интересно, что там, за краем? Пустота ай есть что?

Что ж там? Такая же земля, а над ней небо, — ответил я. Такая же, как и здесь, у нас. Ведь земля круглая, а кругом воздух.

— Это я знаю. Тоже учил. Я три класса церковно-приходской кончил. Учитель об этом рассказывал, — ответил Миша. — Я не об этом. Земля, небо, а дальше что?

На это я совсем не знал, что ответить. И, может быть, в первый раз в жизни в голове возник вопрос о беспредельности мира, о пространстве, которому нет ни начала, ни конца.

Мы оба молча глядели в светлую полосу зари над горизонтом. Костер примерк, зато от этого ночь стала как-то сразу светлее.

Где-то неподалеку послышался сильный всплеск воды.

— Ишь гуляет, голавль гуляет, — встрепенулся Миш а. — Может, к нашей приманке подходит. Хорошо бы!

Мы замерли, прислушиваясь. Всплеск не повторился.

— Ну, нужно чай допивать да на боковую. А то скоро светать начнет, — сказал Миша, принимаясь за чай и еду.

Я последовал его примеру.

Нигде не бывает еда такой вкусной, как у костра на рыбалке. Даже кусок черного хлеба и тот пахнет совсем по-особенному, и вкус у него особенный, не такой, как дома.

Выпили еще по кружке чая. Хватит, пора ложиться спать. Сдвинули в одну кучу обгорелые, тлеющие пеньки, подгребли к ним все угли, весь жар — настоящая печь получилась, так и пышет жаром.

Легли поближе к костру на запорошенную золой, согретую землю, укрылись одежкой — сразу потянуло ко сну. В последний раз будто откуда-то издали донеслись голоса соловьев, коростелей, лягушек…

Проснулся я оттого, что продрог. Одежда куда-то совсем свалилась, костер погас. Брррр, как холодно!

Я сел, протер глаза. Уже светало. За рекой полыхала заря. Луг казался сизым от ночной росы.

Будто краешек медного таза, начищенного до нестерпимого блеска, показалось из-за горизонта солнце.

Мы вскочили с нагретой земли и, не напившись чаю, поскорее побежали к своим удочкам. На Мишиных за ночь ничего не попалось. Только на двух приманка дочиста съедена, наверное, мелочь обтрепала. Мои тоже стоят на месте, тоже, как видно, пусто.

Вынул одну, другую. И вдруг на третьей, только взялся за удилище — поплавок как побежит по воде, будто живой, вот и нырнул.

— Тащи, тащи, только не торопись! — скомандовал Миша.

Я потащил. Не тут-то было: что-то сильное упиралось в воде, не поддавалось, тянуло удочку вглубь.

— Не тяни, сильно не тяни и не ослабляй совсем, — взволнованно говорил Миша. — Ну-ка, дай я вытащу. Упустишь, упустишь!

Но я обеими руками держал удилище и не отдавал.

— Я сам, я сам, — только и мог выговорить от волнения.

Хорошо, что леска не лопнула и выдержала первый напор рыбы. Выдержал и рыбак первое испытание. А дальше пошло уже легче. Рыба начала приуставать. Один круг, другой, третий… Вот уж она и сама идет к поверхности. Всплеснулась, и снова вглубь, и опять заходила кругами, будто на привязи.

— Подводи, к мели подводи, — почему-то шепотом приказал Миша. — Да не тяни, не тяни, дурак! Легче, легче…

Я стал подтягивать рыбу к мелкой заводи. И вдруг — что такое? — уперлась, ни с места. Зацепилась, за коряжину зацепилась. Все пропало, уйдет!

— Эх ты раззява! — даже застонал Миша. И в один миг как был, и карпетках, в брюках, очутился в воде.

Вот он уже по пояс. Осторожно, чтобы не напугать рыбу, крадется к подводной коряге. Приседает. Над водой только голова да плечи. Что-то шарит в воде, нашел, отцепил. Удочка в моих руках вновь ожила, рыба метнулась в глубину.

Еще минута-другая… Я опять осторожно тащу добычу к берегу. Миша, весь мокрый, так и замер в воде. Провожу рыбу мимо него. Он нацеливается, бесшумно опускает в воду обе руки, потом вдруг хватает что-то и с торжествующим криком тащит на берег.

Голавль! Почти такой же, как Мишин.

— Держи, получай! — и бросает мне к ногам добычу, а сам весь дрожит, зуб на зуб не попадает.

Я отношу голавля от воды, потом, не помня себя от радости, бросаюсь обнимать друга:

— Спасибо, спасибо!

Ничего, что Миша весь мокрый. Вот теперь мокры мы оба: он от купания, я от дружеского общения с ним.

Я с благодарностью и невольным восхищением посматривал на Мишу. «Вот это товарищ, настоящий друг! — думал я. — Как хорошо, когда есть друг, готовый ради тебя на все!»

Спешим к костру. Какое счастье, что в нем еще не совсем остыл жар! Стоя на четвереньках, оба изо всей мочи дуем на угли. Вот над ними показалась синеватая струйка огня. Подбрасываем сухих прутиков. Ура! Загорелись. Через минуту огонь уже полыхает, и мы с наслаждением сушим мокрую одежду. Мне-то высушиться легко, а вот Мише?!

— Пустяки, — уверяет он, — мигом просушим.

Он раздевается догола, облачается в свптку, чем укрывался ночью, и развешивает на колышки у огня одежду.

— Ну вот и порядок.

Через час мы, уже совсем сухие, закусив и напившись чаю, бодро шагали в обратный путь, домой. Даже половить утром не остались: торопились домой до жары, чтобы не протушить улов.

Пойманный мною голавль и, кроме того, рассказ, что Миша поймал двух таких же, даже один еще побольше, произвел дома огромное впечатление. Мама долго ахала, все прикидывала на руку моего голавля и говорила, улыбаясь:

— Вот это рыбина, прямо кит, а не рыба!

Тетка Дарья тоже одобрила мою добычу.

— Не задаром прошлялись: и уха, и жаркое будет.

Но, конечно, больше всех оценил успех нашего похода Михалыч.

— Поздравляю с настоящим уловом! — говорил он, внимательно разглядывая голавля, который лежал в тазу вместе с окуньками, ершами, плотвичками. Среди этой мелюзги он казался настоящим великаном.

— Пожалуй, не худо и мне с вами в субботу прокатиться, — решил Михалыч после обеда. — Ты как насчет субботы, свободен или нет?

О, я был свободен и в субботу, и в воскресенье, и в понедельник — в любой день недели!

Теперь, после того как я уже самостоятельно, без всякого присмотра, побывал с ночевкой на рыбалке, — теперь мне хотелось съездить вторично уже с Михалычем, попытать счастья, кто кого «обловит».

ПАМЯТЬ О СТАРОМ ДРУГЕ

Итак, у меня есть верный друг — Миша Ходак. Новый друг, думал я, и при этой мысли мне как-то невольно вспомнился другой — мой старый друг Петр Иванович. Вот уже пришла и проходит без него четвертая весна, четвертый год. Часто ли за это время я вспоминал о нем? Нет, очень редко. А на могиле с тех пор и вовсе не был ни разу.

«Пойду, завтра же схожу», — решил я и с самого утра отправился на кладбище.

Я там был только один раз, ранней весной, когда хоронили Петра Ивановича. Тогда все деревья стояли еще совсем голые. А теперь они оделись молодой, сочной листвой.

Ища могилу Петра Ивановича, я внимательно осматривался по сторонам.

«А ведь на кладбище ничего нет ни страшного, ни печального, — подумал я, — наоборот, так тихо и хорошо, как в лесу».

Кругом на могильных холмиках и возле них зеленела трава. Над головой слегка шумели, будто перешептывались, старые клены, березы, вязы. В их кронах щебетали и перекликались разные птицы. Где-то совсем близко насвистывала иволга, словно выговаривала: «Фитиу-лиу, фитиу-лиу».

Побродив среди могил, я наконец нашел могилу Петра Ивановича. Она вся густо заросла травой, казалась совсем зеленой и мохнатой.

«А хорошо, что никто тут не выщипывает траву, не посыпает вокруг песком, — подумал я, — так лучше. И Петру Ивановичу, конечно, так больше нравится».

«Больше правится»… — поймал я себя на этой мысли. — Да разве ему может теперь что-либо нравиться или не нравиться? Ведь он же умер. А что такое «умер»? А когда я умру, мне тоже ничего не будет нравиться? Нет, не может этого быть. И вообще лучше об этом не думать».

Стараясь прогнать эти непрошеные мысли, я стал внимательно осматривать все кругом. Какая огромная липа растет возле его могилы! Сколько ей лет? Может, сто, а может, и больше. А вон дупло в стволе. Верно, там кто-то живет, чье-нибудь гнездо?

Я присел на краешек могилы и стал ждать, не покажется ли кто-нибудь из обитателей этого дупла. Ждать пришлось недолго. К липе подлетел скворец. В клюве он держал большую зеленую гусеницу. Скворец сел на краешек дупла. В тот же миг изнутри показалась головка скворчихи. Она широко раскрыла рот. Скворец сунул туда гусеницу и, очень довольный, засвистел и полетел куда-то, верно, за новой добычей.

«Как хорошо, что скворцы поселились именно тут, около Петра Ивановича, подумал я, — он так любил птиц!» И мне вспомнился озорник скворушка, как он проказничал, как залез в варенье, как искупался в полоскательнице. А вот теперь и скворушки давным-давно уже нет. Зато есть другие, такие же веселые, озорные. Наверное, если приручить любого из них, будет так же бедокурить.

Вот и опять прилетел, опять принес скворчихе еду. Молодец! Скоро у них скворчата выведутся, тогда уж оба будут летать детям за кормом.

Какое-то сердитое жужжание отвлекло мои мысли. Оса, как бы не ужалила… Но я не стал от нее отмахиваться. Лучше сидеть неподвижно — скорее улетит. Однако оса не улетала. А вот и вторая… Да их здесь не одна, не две… Я поглядел в сторону, куда они летели. Вот в чем дело: осиное гнездо на суке, совсем еще маленькое, как серый шарик. И эти осы тоже еще совсем молодые. Они недавно вывелись в этом самом гнезде. Его построила старая оса — их матка. Она перезимовала, а весной устроила гнездо, снесла в него яички и вывела детей. А теперь они сами трудятся, надстраивают, увеличивают гнездо для своих младших сестер. Они тоже выведутся из яичек, которые отложит старая оса. За лето у нее родится много-много детей. Об этом рассказывал мне Михалыч.

Я сидел тихо, наблюдая за тем, как трудились молодые осы, надстраивали свое родное жилище.

А вот и скворец снова к дуплу подлетел с гусеницей для скворчихи. Сколько же гусениц он за день переловит?

По моему сапогу ползет муравей. Он волочит какую-то соломинку. Для него это целое бревно. Муравей тащит его в свой дом — в муравейник. Навстречу спешит другой муравей. Встретились, оба ухватились за соломинку, потащили вместе.

«Сколько кругом всякой живой твари, — подумал я, — хлопочут, строят жилища, выводят детей… И все это на кладбище, как странно!»

Я вспомнил, что Михалыч очень любил одно стихотворение Пушкина. Я его хорошо запомнил, но не очень хорошо понимал:

И пусть у гробового входа

Младая будет жизнь играть,

И равнодушная природа

Красою вечною сиять.

А теперь эти стихи показались мне такими понятными. Вот здесь, под этим холмиком, похоронен Петр Иванович. А около его гроба живут скворцы, и муравьи, и осы… Это все молодая жизнь. Правда, они не играют, они все трудятся, но как хорошо, дружно, весело! И природа, какая она красивая: трава, кусты, деревья, и небо с облаками, и солнышко… Ведь это все природа. Она так и сияет и будет сиять и на будущий год, и еще через год, и через сто лет… Как все это верно! Как хорошо написал Пушкин! Только вот почему он сказал: природа равнодушная? Этого я тогда так и не понял.

МИХАЛЫЧ ПОКАЗЫВАЕТ КЛАСС

До новой поездки на рыбалку с Михалычем осталось еще два дня. Это время мы с Мишей посвятили подготовке к серьезному походу.

Старые Ходаки немножко ворчали на сына, что он все лодырничает. Но ворчали больше для порядка. Идя к Мише, я всегда просил маму дать мне с собой чего-нибудь вкусного для старичков: кусок пирога, копченой колбасы или котлет… Принесу и вручу Матрене Ивановне:

— Это мама просила вам передать.

— Ах она баловница, матушка ваша! — весело восклицала Ходачиха. — Все балует нас, стариков. Hy, спасибо, спасибо ей.

И она тут же посылала Тимофея Ивановича за «попом».

— Без него никак не возможно, — как бы оправдываясь, говорила Матрена Ивановна. — Без попа и кусок в рот не полезет, беспременно размочить полагается…

— Ну вы тут закусывайте, — включился в разговор Миша, — а мы с Юркой на полчасика на речку смотаемся.

— Ох уж и лодырь! — сокрушалась Матрена Ивановна. — Где ж это видано: поп на стол, а он из избы вон. Ну да уж шут с тобой, пойдите промнитесь. И правду сказать: дело молодое, ноги на месте никак не стоят.

И мы с Мишей, выскользнув из душной комнаты на волю, бежали рыть червей, или на реку за раками, или в сотый раз проверяли давно налаженные снасти.

Наступил наконец и желанный день — суббота. Погода была отличная: солнце, теплынь, уже совсем по-летнему.

Михалыч пришел из больницы пораньше. Мы пообедали и начали собираться в путь.

На этот раз сборы оказались куда сложнее, чем в первое мое путешествие с Мишей. Прежде всего, теперь мы не шли пешком, а ехали на тележке. Чего-чего туда только не нагрузили: и одежду, и целую корзину с провиантом, и даже складную кровать. Она складывалась и убиралась в специальный ящик. Называлась она «раскладная походная кровать системы Гинтера». Для нас с Мишей, как мы ни протестовали, положили в тележку два огромных мешка, с тем, чтобы мы их на месте набили сеном или соломой. Наконец, все собрали, уложили, и мы отправились на рыбалку.

На лошади ехать — не пешком идти: даже не заметили, как и докатили до речки. Место ловли выбрали неподалеку от мельницы. Прямо на лугу стоял пустой сенной сарай. Возле него распрягли лошадь, в сарай внесли все вещи на случай дождя, потом захватили с собой удочки и отправились на бережок.

— Ну, я вас поучу сегодня, как голавлей таскать, покажу класс! — посмеивался Михалыч, насаживая на крючок раковую шейку.

Мы все трое закинули удочки и уселись рядком.

Я, как и в прошлый раз, две удочки закинул на раков, а одну на червяка — для мелочи. Именно на эту удочку сразу и начало клевать. Вот и ерш, а вот и второй, и третий…

Потаскиваю разную мелочишку да украдкой поглядываю на своих соседей. Те сидят сосредоточенно, совсем неподвижно, выжидают. Мне хорошо видны их поплавки на воде. У нас с Мишей они серенькие, самодельные, из пробок, а у Михалыча что ни поплавок — картинка. Нижняя часть каждого поплавка окрашена зеленовато-серой краской, под цвет воды, чтобы не выделяться на общем фоне, не отпугивать рыбу. Зато верхняя половина у одного ярко-красная, у другого оранжевая, у третьего желтая. Прямо будто цветы на воде.

Я сижу и любуюсь этими «цветами», так красиво распустившимися на тихой поверхности реки. «Нужно и нам с Мишей сделать поплавки поаккуратнее и тоже покрасить масляной краской», — думаю я и в тот же миг замечаю, как Михалычев средний — оранжевый поплавок — вздрагивает, слегка окунается в воду и потом медленно движется куда-то в сторону.

— Клюет, повела, повела! — предупреждаю я.

Но Михалыча предупреждать не нужно. Он схватил удилище и, вытягивая руку, дает рыбе «свободный ход». Пусть получше заглотит приманку.

Оранжевый поплавок исчезает под водой. Пора! Михалыч подсекает, пытается тащить. Удилище сгибается в дугу.

— Ого, здорова! — восклицает он.

— Ну, я вас поучу сегодня, как голавлей таскать…

Хочет поводить на кругах, утомить добычу — не тут-то было. Попавшаяся рыба не поддается на эту уловку. Она, как мертвая, затаилась на дне. Только туго натянутая леска да легкое подрагивание поплавка говорят о том, что добыча не сорвалась с крючка.

— Сазан это, — волнуется подбежавший Миша. — Голавль рвется, он стоять не будет.

Михалыч пробует потащить заупрямившуюся рыбу. Она слегка поддается. Идет медленно, упираясь.

— Как рванет, леска — к черту! Разве такую вытащишь? — с отчаянием бормочет Михалыч. От волнения лицо и шея у него даже побагровели. На лбу капли пота.

«Боже мой, неужели уйдет? — с ужасом думаю я. — Что тогда будет, что тогда будет?» И мне кажется, что мы не переживем такого несчастья.

Миша хватает лежащий рядом с Михалычем подсачек и осторожно, крадучись, забредает по колено в воду.

Мне помогать нечем. Я просто стою рядом с Михалычем, и мы оба взволнованно кряхтим: Михалыч — от напряжения, я — из солидарности.

— Оборвет, сейчас оборвет! — твердит Михалыч, а сам полегоньку тащит добычу все ближе и ближе.

И вдруг на поверхности показывается что-то диковинное, какие-то огромные скользкие темно-зеленые щупальца.

Осьминог! В нашей реке? Быть не может!

Щупальца, как бы цепляясь за воду, медленно подвигаются к берегу.

— Коряга! — восклицает Миша. Он хватает рукой за «щупальца» и с трудом вытягивает на берег огромную корягу, всю сплошь облепленную скользкой водорослью — бодягой.

К одному из сучков прицепилась леска, и на ней трепещется попавшийся на крючок небольшой окунь, виновник нашего переполоха. Попался на удочку, а когда Михалыч потащил, окунишка случайно и зацепился леской за подводную корягу.

— У, паршивец! — заворчал Михалыч, снимая с крючка окунишку, и сердито бросил в ведро.

Мы с Мишей еле удерживались от смеха, вспоминая только что пережитое волнение. Но смеяться нельзя: Михалыч обидится. Он и теперь как-то подозрительно поглядывал на нас: чувствовал, что мы над ним подтруниваем.

Больше всего Михалыч был сконфужен тем, что не смог отличить попавшуюся корягу от живой рыбы. Такая оплошность и новичку не простительна.

— Все этот поганец виноват… — смущенно оправдывался Михалыч. — Ишь за какую тоненькую веточку зацепился! Чуть отпущу леску — он и дергает, и к себе тянет. Сразу чувствуется что-то живое. — Михалыч сокрушенно покачал головой. — Ну хоть бы приличный взялся — не обидно бы, а то этакий паршивец, а ведь тоже на рака схватил…

Долго мы не могли разойтись, все обсуждали забавное происшествие.

— Зря только портки вымочил, — усмехнулся Миша, — хорошо еще — тепло. Раз-два — и высохнут.

Наконец успокоившись, мы разошлись по местам. Вот и мои удочки — одна, вторая. А где же третья? Я и изумлении огляделся по сторонам. Посмотрел на берег, на траву. Да нет, не может быть. Помню хорошо — все три были закинуты, ни одной на берегу не оставалось.

— Миша, Михалыч, — крикнул я, — удочка пропала!

— Да вон она! — воскликнул Миша, указывая на противоположный берег под кусты.

Я пригляделся и тоже увидел удилище. Оно лежало на воде, у самых кустов.

— Голавль стащил, — пояснил Миша. — Пока мы тут возились, он попался на крючок да и утащил.

Но как же теперь быть?

Может, голавль и не сорвался, так и сидит на крючке. Наверное, не маленький, раз всю удочку уволок. Мы стояли в полной растерянности.

— Нужно бежать на мельницу, — предложил Михалыч, — через плотину на тот берег. А там уж как-нибудь сквозь кусты проберетесь.

Верно, мы с Мишей побежали к мельнице, оставив Михалыча следить за нашими удочками. Перебрались через плотину — и по другому берегу, стежкой, прямо к месту происшествия.

Вон Михалыч стоит на том берегу, машет нам рукой:

— Правее, левее… Вот здесь лезьте через кусты!

Полезли. Еле-еле добрались до воды. Берег крутой, кусты, крапива, да еще, того гляди, в речку свалишься.

Миша первым подобрался к воде. Глянул через кусты, высматривая удилище:

— Э, брат! Вон где оно. С берега не дотянешься. Ну-ка поищи какую-нибудь рогульку с сучком, я зацепить попробую.

Я принялся разыскивать подходящую рогульку. Нашел. Передал находку Мише.

— Вот это подходящая, — одобрил он, пытаясь подцепить удилище. — Стой, стой, куда ты! — вдруг закричал Миша. — Поехала, поехала…

— Кто, куда поехал? — не понимал я. Мне из-за кустов ничего не было видно.

— Удилище поехало, прямо к тому берегу, — взволнованно заговорил Миша. — Рыба там, не сорвалась, только как ее взять? К вам, к вам, держите! — тут же закричал он Михалычу.

Противоположный берег мне был хорошо виден. Там на возвышении стоял Михалыч, как полководец, руководящий боевой операцией.

И вдруг сам «полководец» поспешно соскочил со своего бугра, подбежал к реке, выхватил одну из удочек и начал ею, как кнутом, хлестать по воде, стараясь зацепить леской и крючком плывущее удилище.

— Ага, зацепил! — радостно крикнул он, вытаскивая из реки пойманную удочку. Вот он нагнулся, схватил удилище, поднял над водой. Удилище гнется, будто кланяется, совсем как живое.

— Не тяните, не тяните сильно! — закричал я. — Оборвется, уйдет.

Ах, зачем я побежал сюда вместе с Мишей, зачем не остался на том берегу! Сейчас упустит!..

Послышался сильный всплеск воды. Что-то забилось, затрепыхалось под берегом у самых ног Михалыча.

— Иди-ка сюда! — послышался его торжествующий голос. — Хорош, хорош, негодяй! — И Михалыч высоко поднял вверх крупного голавля.

— От воды, от воды подальше! — не своим голосом завопил я.

— Теперь не уйдет, — торжествовал Михалыч. — Ну, вы, ловцы-удальцы, возвращайтесь назад, нечего по кустам лазать!

Мы вернулись к Михалычу, рассмотрели пойманного голавля. Хорош! Фунта два будет.

— Ну кто кому класс показал? — подмигнул нам Михалыч.

— Тут и моя доля есть, — возмутился я, — на мою удочку попался!

— Неважно, на чью, а важно, кто его вытащил! — не сдавался Михалыч.

— Ладно, ладно, — примиряюще сказал Миша. — Ловля еще не кончена.

Ho предвечерние часы не принесли с собой ничего интересного. Миша поймал пару некрупных голавликов, а мы с Михалычем — по одному.

Солнце уже совсем склонилось к горизонту, стало прохладно. Снова, как и в прошлый раз, в лугах закричали коростели, по заводям заквакали лягушки, и, как бы солируя в этом весеннем концерте, защелкал, засвистал соловей.

Изредка то там, то тут в реке слышались громкие всплески. Это речные хищники — шересперы — охотились за мелочью. Особенно сильно плескались они в мельничном омуте у песчаной отмели.

— Вот бы кого поймать!.. — сказал я, когда один из шересиеров всплеснул невдалеке от нас.

— Да как его поймаешь-то? — ответил Миша. — Ишь хитрый какой: все посреди речки бьет, к берегу и не подходит.

Михалыч ничего не говорил. Он посидел еще с полчасика, покурил, потом неторопливо встал.

— Ну, на сегодня эту ловлю я приканчиваю, берусь за другую.

— За какую другую? — спросил я.

— Пойду на брод, половлю пескарей.

— На что они вам? — удивился Миша. — Голавль ночью лучше всего на рака берет.

— Может, и понадобится, — уклончиво ответил Михалыч. Он взял ведерко для рыбы, червей, легкую удочку и удалился на брод.

— Чудит старичок, — подмигнул ему вслед Миша.

Мы посидели еще с часок. Уже начало смеркаться.

— Куда-то наш дед пропал, — забеспокоился Миша, — в речку бы еще не свалился.

Но в это время зашелестели раздвигаемые кусты лозняка, и из них вылез Михалыч целый и невредимый.

— Ну, пескариков я наловил, — объявил он, — а теперь, ребятки, идемте к мельнице, к омуту.

— Зачем? — изумились мы.

— Поможете мне переметик на пескарей поставить. Ужотко на ранней зорьке шереспера и поймаем.

— Перемет? Откуда он? — удивились мы.

— Как — откуда? Из дома прихватил. — Михалыч торжествующе взглянул на нас. — Опытный рыбак всегда учтет, какая снасть где пригодиться может, учтет и прихватит с собой, — назидательно закончил он.

Мы с Мишей не без зависти глядели, как Михалыч не торопясь вынимал из своего рыболовного мешка аккуратно намотанный на дощечку перемет.

Как же мы-то не догадались смастерить такой же? Снасть самая простая: длинный прочный шпагат и к нему посредине, на некотором расстоянии друг от друга, привязаны поводки. На каждом поводке крючок. Вот и вся снасть.

Действительно, на этот раз Михалыч оказался куда предусмотрительнее нас. Нечего делать: пришлось признать свою недогадливость. Хорошо хоть, Михалыч догадался. На утренней зорьке обязательно шереспера поймаем, а может, и не одного.

Придя к омуту, к тому месту, где у песчаной отмели шересперы особенно «зверствовали», мы надели на крючки пескарей, затем перетянули шпагат через всю отмель с одного берега на другой, так что наши пескари на крючках могли отлично разгуливать по мелководью. Концы шпагата мы крепко привязали к сучьям прибрежных кустов.

Снасть поставлена. Теперь, речные разбойники, милости просим, хватайте наших пескарей и попадайтесь на крючки! Очень довольные мы отправились к месту ночевки, к сенному сараю.

— Ну-с, после трудов праведных не худо и закусить, — объявил Михалыч, — да и соснуть часок-другой тоже не вредно.

Сухих поленьев около сарая валялась целая груда. Мы мигом развели костер, попили чаю, закусили.

В сарае нашлось немного прошлогоднего сена. Им мы набили наши спальные мешки, а Михалычу разложили его кровать. Но тут у нас произошло небольшое разногласие. Мы с Мишей хотели лечь спать под открытым небом. Михалыч же распорядился поставить свою кровать в сарай и нам тоже посоветовал тащить туда же наши мешки.

— Нечего Робинзонов разыгрывать, — сказал он. — Еще пойдет ночью дождь, вымокнете, потом возись с вами.

Мы решили не спорить и покорно втащили все наши постели в сарай.

— Ну вот и отлично! — одобрил Михалыч. — А теперь живо спать.

Он улегся на свою кровать. Не прошло и пяти минут, как весь сарай задрожал от богатырского храпа.

— Ого, вот это заворачивает! — одобрил Миша и тут же последовал примеру Михалыча.

Разница заключалась только в том, что Михалыч вел басовую партию, а Миша подтягивал ему слабеньким тенорком.

Чтобы не слушать своеобразный дуэт, я укрылся курточкой с головой, по и это не помогло. Наконец, промучившись больше часу, я заснул.

— Вставайте, Алексей Михайлович, вставайте, всю зорю прозеваем! — услышал я сквозь сон и тут же открыл глаза.

В сарай заглядывали первые лучи солнца. Неподалеку от меня стоял Миша и тряс за плечо Михалыча.

— Рано еще. Поспим немножко, — бормотал тот.

— Да куда же спать? Уже солнце встало.

— Немножко поспим, рано еще, совсем рано, — в полусне отвечал Михалыч.

— Подожди, Миша, — сказал я, вскакивая с постели. — Так у тебя ничего не выйдет. Вот я его сейчас возьму за пятку и пощекочу — мигом вскочит.

— Я те возьму за пятку, — послышался неожиданно совсем бодрый голос Михалыча, — я те возьму! — И он сразу сел.

— Вот это другое дело, — одобрил Миша.

Михалыч сидел на своей кровати, плотно прижав пятки к земле. Но вставать ему, видимо, очень не хотелось.

— Ребятушки, — как-то заискивающе проговорил он, — вы бы сходили одни на отмель, осмотрели бы перемет. А я живенько вслед за вами.

— Нет, не выйдет, — сурово заявил я. — Мы уйдем, а вы тут до обеда проспите. Нечего тогда и на рыбалку ехать. Советую немедля вставать. — И я бросил выразительный взгляд на землю, где сиротливо белели голые, ничем не защищенные пятки Михалыча.

— Изверг, бесчувственный изверг! — почти простонал он и, повинуясь горькой необходимости, начал обуваться.

— А хорошо, братцы мои! Поглядите, какое утро! — весело сказал Михалыч, когда мы уже совсем готовые вышли из сарая. — Всегда рекомендую вставать как можно раньше, — назидательно добавил он, будто забыв, с каким трудом мы только что подняли его с постели.

Бодро шагая по росистой траве, Михалыч начал декламировать:

Ясно утро. Тихо веет

Теплый ветерок;

Луг, как бархат, зеленеет,

В зареве восток.

Окаймленное кустами

Молодых ракит,

Разноцветными огнями

Озеро блестит.

Действительно, из-за ракит и кустов ивняка показался мельничный омут. Он весь горел и переливался и утренних солнечных лучах.

Тишине и солнцу радо,

По равнине вод

Лебедей ручное стадо

Медленно плывет,  —

вдохновенно читал Михалыч. И это тоже была сущая правда. Только перед нами плавали не лебеди, а целое стадо белых пекинских уток. Они шлепали и суетились на отмели.

Вот один взмахнул лениво

Крыльями,  — и вдруг!.. —

Михалыч замер на полуслове, остановился в недоумении.

Мы с Мишей тоже остановились, не понимая, что перед нами происходит. Дело в том, что ретиво взмахивала крыльями не одна, а сразу три утки. Они метались по воде, казалось, хотели взлететь и не могли. Остальные в замешательстве плавали вокруг них.

— Ребята, беда, — наконец произнес Михалыч. — Утки на перемет попались.

Дальше объяснять было нечего. Утки мельника проглотили наших пескарей и попались на крючки.

— Живо на ту сторону, отвязать шпагат! — скомандовал Михалыч.

Миша со всех ног пустился к плотине и дальше по берегу — прямо к отмели.

Михалыч тем временем отвязал от куста свой конец шпагата. Вот и Миша отвязал другой конец.

— Бросай! — скомандовал Михалыч.

Миша бросил. Пойманные утки рванулись вперед, замахали крыльями, взлетели над водой. Но предательская привязь их не пускала. Они то взлетали, то вновь шлепались на воду. Перепуганная стая с громким криком металась вокруг своих злополучных собратьев.

И среди всего этого невероятного шума, хлопанья крыльев, кряканья, плеска воды Михалыч, как некий сказочный чародей, казалось, одним своим взглядом притягивал к себе отчаянно сопротивлявшихся птиц. Наконец он подтянул одну из них, поймал за крыло.

— Юра, отцепляй, а я — другую.

Вот и вторая утка в наших руках. На привязи осталась только третья. Не чувствуя помехи, она поднялась в воздух и закружилась над нами.

Миша, перебежав через плотину, уже спешил нам на помощь.

Еще минута — и все кончилось бы вполне благополучно, и никто бы даже и не узнал об этом маленьком недоразумении. Но не хватило именно одной этой минутки.

Небывалое оживление уток, видимо, удивило мельника, и он вышел из дома взглянуть, почему так расшумелись его питомцы.

Он взглянул как раз в тот момент, когда мы с Михалычем пытались освободить от крючков двух пойманных птиц, а Миша подтягивал к себе третью.

— Стой, стой! — завопил мельник и, схватив огромный кол, бросился к нам.

Мы с Мишей хотели пуститься наутек, но Михалыч остановил:

— Куда? Спокойно!

В этот миг он походил уже не на сказочного волшебника, а на полководца, готового принять неравный бой.

Действительно, силы были неравные: в руках мельника огромный кол, а у нас никакого оружия. И, кроме того, у каждого по утке — явное доказательство нашей далеко не безукоризненной честности.

Задыхаясь от гнева, мельник стремительно приближался к нам.

— Послушайте, дорогой мой, — бесстрашно выступил навстречу врагу Михалыч, — я сейчас объясню вам, в чем дело.

— Я те объясню, я те благословлю дубиной! — вихрем налетел мельник, взмахивая над головой Михалыча своим страшным оружием.

Мы с Мишей окаменели от ужаса, не выпуская из рук злосчастных уток.

— Я те по башке как двину!.. — завопил, да так и не закончил своего приговора неприятель. Изумление, даже какой-то мистический страх отразились на его лице. Поднятый кол застыл в воздухе. — Господии доктор, господин доктор!.. — видимо не веря собственным глазам, пролепетал он. — Вы… вы… моих уточек потаскиваете? Господи, боже мой, да как же это?! Да неужто нужда заставила?..

Он опустил кол, оперся на него, как на жезл, и замер, видимо все еще не веря тому, что видит.

— Нет, нет, совсем не то, — заторопился Михалыч, — какая там нужда… Мы не уток, мы рыбу ловим, шересперов, на перемет… И вот видите, что получилось.

— Понимаю, понимаю, — начиная наконец приходить в себя, забормотал мельник. — Ловили рыбку, а поймали уточек моих. Бывает. Оно, конечно, всяко бывает: Каждую ночь то одной, то двух недосчитаешься…

— Но это уж вы зря! — возмутился Михалыч. — Мы тут ни при чем. Мы вообще здесь в первый раз.

— Да я разве что говорю? — тяжело вздохнув, ответил мельник. — Может, и другие рыбачки тоже шересперов ловили. Каженную ночь то одной, то двух нет. Разве я что говорю…

— Подождите, — перебил его Михалыч, — давайте сперва попытаемся этих освободить. Я за них заплачу, сколько скажете. Попробуем только крючки отцепить.

— Ну что ж, попытайте, ваше дело рыбацкое, — охотно согласился мельник. — Вы и на крючки ловите, и с крючков сымаете, ваша уж специальность такая.

Но, увы, «специальность» помогла плохо. От крючка удалось освободить только одну утку. Крючок зацепился ей за самый краешек клюва. Выпущенная на волю, птица опрометью бросилась к воде, начала купаться, полоскаться, всячески выражая свою радость. Зато две ее подруги оказались куда более незадачливы. Крючки засели у них глубоко в глотках. Обеих уток пришлось определить на жаркое.

— Сколько я вам за них должен? — спросил Михалыч.

— Да уж и сам не знаю, — развел руками мельник. — Утки-то племенные, пекинские. Опять же каженную ночь то одной, а то и двух не хватает…

— Ну, уж за тех я платить не буду! — возмутился Михалыч. — Этих двух мы поймали, за них и плачу.

— Оно, конечно, воля ваша, за тех-то разве получишь… Недаром говорится: не пойман — не вор.

Мельник долго чесал в затылке, раздумывал. Наконец заломил за каждую утку такую цену, как за хорошего барана. Но торговаться не приходилось. Михалыч тут же расплатился.

Получив деньги, мельник сразу повеселел:

— А не прикажете ли одну ощипать да поджарить? Жена мигом сообразит.

Михалыч на секунду задумался.

— А ведь это идея: жареная утка на свежем воздухе…

— У меня и моченые яблочки, и огурчики соленые имеются, — подхватил мельник.

— Яблоки моченые! — воскликнул Михалыч. — Ну тогда и речи им мм, не может. Конечно, зажарьте.

Мельник побежал хлопотать насчет утки, а мы вернулись на берег и принялись за ловлю. Но после пережитых волнений рыбалка как-то не налаживалась. Скоро начало припекать солнышко, рыба клевать перестала. Мы просидели все утро почти задаром. На том и кончилась наша рыбалка.

Зато обед получился на славу.

Уезжая, мы простились с мельником совсем по-приятельски.

— Приезжайте почаще, — приглашал он, — вместе переметик поставим, авось и еще попадется какая пожирней…

— Прекрасно, прекрасно, обязательно приедем, — отвечал Михалыч, трогая лошадь.

И мы покатили в обратный путь.

— А ведь совсем неплохо получилось, — заговорил Михалыч, когда мы отъехали от мельницы. — С мочеными яблочками вкусна, каналья! Дома попросим тетку Дарью и вторую так же приготовить. — Михалыч немного помолчал и вдруг, улыбаясь, добавил: — Я ж вам обещал показать класс ловли. Разве не показал?!

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Быстро бежал день за днем; весна перешла в лето. И это случилось совсем незаметно. Да и как заметить, как уловить эту грань! Просто день ото дня все гуще становилась листва на деревьях, все выше в нолях хлеба, теплее вода в реке.

Ребята начали понемногу купаться. Я тоже не отставал от других. Как только у Миши выдавалось свободное время, мы тут же бежали на речку, купались, загорали, лежа на лугу в сочной густой траве.

В общем, жизнь текла, как обычно. Совсем и не чувствовалось, что где-то идет война, все более и более неудачная, вытягивающая из страны, из народа последние соки.

Совсем и не чувствовалось, что где-то в Петрограде, в Москве произошла Февральская революция; недаром ее называли бескровной.

Да и что, собственно, изменилось в жизни нашего города? По существу, ничего. Только разве куда-то сбежал и бесследно исчез исправник, гордый, заносчивый человек, которого все терпеть не могли. А вот помощник исправника стал теперь называться начальником милиции. Это был человек незлобный, многосемейный; все горожане остались очень довольны, что теперь он будет следить за порядком.

Правда, было и еще одно новшество, которое многие, особенно пожилые люди, очень не одобряли. Вместо городовых на улице появились добровольцы народной милиции. В добровольцы могли записываться молодые люди постарше меня, кажется, лет с шестнадцати, с семнадцати. Им прикалывали к курточке красный бант и, что самое главное, на время дежурства давали пистолет. Они расхаживали по тихим зеленым улицам нашего городка и молили судьбу, чтобы она дала им возможность проявить свою решимость и мужество.

Но судьба к ним была безжалостна: никаких происшествий не случалось. Разве что выпивший лишку старый Ходак или кто другой из местных любителей веселых пирушек затевал на улице дебош. Нарушителя порядка сейчас же волокли в кутузку — так назывался небольшой и весьма с виду приветливый домик на окраине города. Туда запирали на ночь пьянчужек, чтобы они проспались.

В общем, жизнь в городе по-прежнему, как и до революции, была тихая, мирная, ничем особенно не примечательная.

Как и до революции, каждую субботу вечером гулко, размеренно звонили в соборе колокола, приглашая в храм всех желающих замолить свои грехи. Но большинство горожан шло в церковь совсем не за этим, а просто повидаться друг с другом, перекинуться словечком, а главное — послушать хор певчих. Хор был действительно хороший. Его организовал из любителей пения большой поклонник музыки и других видов искусства пожилой регент Петр Петрович Щеглов. Послушать его хор приезжали даже соседние помещики.

Ходили в собор и местные жители: ведь в нашем городке не было ни театра, ни кино, один только трактир Серебреникова. Там торговали преимущественно крепкими напитками. Оттуда, как правило, «гости» и отправлялись прямо в «кутузку». Иных развлечений в нашем городке не имелось.

Но нас, ребят, все это мало огорчало. С нас вполне хватало речки, леса, полей и лугов. Лучших развлечений мы не искали и поэтому слушать хор Щеглова в собор не ходили.

Удочки, силки для ловли птиц и мечты о настоящем охотничьем ружье — вот что полностью занимало наши умы и сердца. С утра до ночи мы проводили на реке или в ближайшем лесу. За это лето я загорел как негр и, но словам мамы, совсем отбился от дома. Я наслаждался жизнью настоящего деревенского мальчишки.

И все-таки какая-то совсем другая, пусть далекая, но суровая, страшная действительность нет-нет да и давала о себе знать. Прежде всего она заявляла о себе через газеты. Михалыч получал их ежедневно. В них писалось, что все у нас, в общем, обстоит хорошо, что в стране налаживается новый, революционный порядок, что на фронте солдаты в восторге от того, что они теперь свободные граждане и что, мол, рвутся в бой за свою освобожденную от царских притеснений родину.

Правда, тут же как бы вскользь упоминалось, что под давлением превосходящих сил противника нам пришлось отойти на заранее подготовленные позиции и временно отдать то одни, то другой город, но об этом говорилось как-то мимоходом, как о случайном явлении, не могущем омрачить всех наших успехов.

Новый военный министр — Керенский вихрем носился из Петрограда на фронт и обратно. Он произносил перед солдатами-фронтовиками речи, призывая русское воинство остаться верным союзникам и продолжать войну с немцами до победного конца. Солдаты слушали министра, кричали «ура», клялись, что лягут костьми на полях сражения, и рвались в бой.

Так писалось в газетах. Но, кроме газет, даже до нашей глуши доходили совсем иные слухи. Говорили, что на фронте не хватает оружия, боеприпасов, не хватает продовольствия. А главное, что солдаты измучены, не могут понять, ради кого и чего их гноят в окопах, и они хотят только одного: поскорее закончить войну, заключить мир и вернуться домой.

На улицах нашего городка нередко встречались люди в рваных солдатских шинелях, на костылях, с мрачными, изможденными лицами.

Многие раненые попадали лечиться в больницу. Они неохотно отвечали на расспросы о войне, больше отмалчивались, а если говорили, то совсем неодобрительно.

— Ох, что-то не верится мне, что они так уж рвутся в бой! — качал головой Михалыч.

Как-то раз, вернувшись из больницы, он сказал мне:

— Тебя вечером приглашают.

— Кто приглашает, куда?

— Евфросинья. Алеша с фронта вернулся.

— Алеша Попович, — обрадовался я. — Вот хорошо-то!

— Хорошо, да не очень, — невесело усмехнулся Михалыч. — На Поповича он теперь совсем не похож.

— Почему не похож?

— Пойдешь — увидишь. — И Михалыч, помолчав, добавил. — Всё из парня вытянули. И руку на фронте оставил.

— Без руки, Алеша без руки? — сразу даже не поверил я.

— Да, левую по локоть оттяпали.

В ожидании вечера я бродил то по дому, то по саду. Перед глазами так и стоял широкоплечий, с золотистой кудрявой головой сын больничной сиделки Евфросиньи. Он был старше меня лет на десять, товарищем мне быть не мог, и все-таки мы с ним дружили. Он часто делал мне бумажных змеев и запускал под самые облака.

Но особенно пленял он меня тем, что очень здорово играл на гармошке и подпевал при этом. Мы даже вместе с ним пели «Ой, полна, полна коробушка…» и «Из-за острова на стрежень…»

— Какой красивый, — говорила обычно мама, — прямо русский богатырь!

А Михалыч прозвал его Алешей Поповичем и прочитал стихи Толстого о том, как былинный Алеша Попович своей песней заманил к себе в лодку царевну, а потом полонил ее и катался с ней по реке.

Эти стихи я, в свою очередь, прочитал нашему Алеше. Он долго смеялся и все говорил: «Ну какой же я Попович, какой богатырь?! Да и лодки у меня нет, и царевны тоже».

Это была сущая правда. Но все-таки Алешей Поповичем он так у нас и остался.

И вот теперь он вернулся домой с фронта без руки. Михалыч говорит: «Совсем не похож на богатыря». Неужели это правда?

Дождавшись вечера, я отправился в гости. Евфросинья жила в маленькой комнатке неподалеку от больницы. Раньше, когда Алешу еще не забрали в солдаты, я частенько там бывал: мне у нее очень нравилось — чистенько так, опрятно.

И вот спустя два с половиной года я опять в знакомой комнатке. Вошел и сразу даже не узнал Алешу. Сидит рядом с Евфросиньей за столом какой-то солдат, стриженый, лицо худое, осунувшееся, совсем-совсем не веселое.

— Ну, Алеша, встречай гостя, — ласково сказала Евфросинья, увидя меня.

Солдат посмотрел, улыбнулся и вдруг опять стал прежним Алешей; может, и не совсем таким, каким был, а все-таки прежним, каким-то своим.

— Юрка! — воскликнул он. — Какой длинный вытянулся, как журавль.

Он встал навстречу, обнял меня. Мы расцеловались.

— Садись, садись за стол, рассказывай, как живешь, что нового, — говорил он.

— Да что ж мне рассказывать?.. У нас ничего нового нет. Вот ты расскажи.

— У меня-то новостей мешок целый, только трясти его неохота.

Алеша поднял левую руку. Половина рукава была пустая.

— Видишь, подрезали меня маленько. Говорят, больно много руками махаешь.

— Да будет тебе невесть что городить, — вмешалась Евфросинья. — Ну, потерял руку, ну и что же? Другие без рук, без ног домой ворочаются… Хорошо, что голова цела осталась.

— Да, уж без головы воротиться — мудреное дело, — охотно согласился Алеша.

Мы рассмеялись.

— Шутит все, — покачала головой Евфросинья.

Она налила каждому по рюмочке домашней наливки:

— Выпьем со свиданьицем.

Мы чокнулись, выпили и сели за стол. Сначала было как-то неловко: после стольких лет разлуки неизвестно, о чем и говорить. Но понемногу эта неловкость прошла, будто мы совсем и не разлучались. Алеша сначала нехотя начал рассказывать про войну, про фронт, а потом разошелся:

— Нет, Юрка, война совсем не та, как ее на картинках рисуют. Видал картинки: Козьма Крючков сразу по одиннадцать немцев на пику насаживает, как грибы для просушки, а поди-ка насади их?! Как начнут из тяжелых орудии благословлять, только успевай в землю зарываться. А наша-то артиллерия стоит помалкивает. Снарядов, говорят, не подвезли. А то еще чище — подвезли, да в орудия не лезут, не такого калибра: ошиблись, не те снаряды прислали. Ну что ж, ошибка — вещь возможная. Только отвечают-то за нее всё дружки-солдатики… Офицер шашку выхватит: «Вперед, за родину, за царя-батюшку!» А с чем вперед? Иной раз и винтовка не у каждого. С пикой, что ли, к нему полезешь? За царя-батюшку на смерть идем, а царица-матушка ножку нам подставляет. Ей-то что, нашего брата не жалко: сама немка, родная кровь, известно, дороже…

— Ну, теперь царя уж нет, — перебила Евфросинья, — и царицы тоже.

— Александры Федоровны нет, — усмехнулся Алеша. — Теперь заместо нее Александр Федорович делами заправляет.

— Какой Александр Федорович?

— Наш новый царь-батюшка — Керенский.

— Да что ты, одурел, что ли? — переполошилась Евфросинья. — Слова такие говоришь! Керенский — не царь, он от народа поставлен, за народ хлопочет.

— Ой ли! — недоверчиво покачал головой Алеша. — Что-то толку от его хлопот не видать. При царе как баранов на убой гнали, и теперь то же.

— И даже слов таких говорить не смей! — рассердилась Евфросинья. — Разве теперь, как раньше? Раньше городовые были, а теперь заместо их ребята с бантами…

— Вот разве что с бантами… — расхохотался Алеша. — Это верно, мамаша, разница ба-альшая! — Он помолчал и уже без улыбки прибавил: — Только на фронте никаких перемен не видать. Да и воине конца-края не видно. До победного, говорят. А у кого победный-то выйдет? Бабушка еще надвое ворожила…

— Ну, будет тебе пророчить-то, — остановила его Евфросинья. — Лучше давайте выпьем еще по рюмочке. Только вино-то у меня больно слабенькое, стариковское, сама из вишенок делала.

— А я, мамаша, для свиданьица и покрепче припас, — весело ответил Алеша.

Он быстро встал, сбегал в кладовку и принес оттуда бутылку водки.

— Вот это нашенская, телогрейка солдатская. И в мороз, и в дождь на фронте нас согревала. Тело согреет и душу развеселит.

— Ты пей ее, если хочешь, а мы с Юрой лучше своей, сладенькой.

— Ну, как желаете. — Алеша налил стакан и выпил одним духом. — Так по-нашему, по-солдатскому…

Евфросинья неодобрительно покачала головой.

К концу вечера Алеша выпил один почти всю бутылку. И, что меня больше всего удивило, совсем не опьянел. Но душу ему она так и не развеселила. Даже, наоборот, он как-то нахохлился, совсем загрустил.

— Ты что, сынок, пригорюнился? — обняла его мать.

— Да так, ничего, — нехотя ответил он. И потом заговорил будто сам с собой: — Ну вот я и дома. Отвоевался, значит. А куда ж дальше? Руки нет, работать нечем, грамоте не шибко обучен, куда же податься?

— Бог даст, пристроишься, придумаем что-нибудь, — отвечала Ефросинья.

— А что придумаем? В сторожа ночные? Да уж больно много на эту должность нас, охотников. Кто без руки аль без ноги — прямо в сторожа. И сторожить-то скоро нечего будет.

— Придумаем что-нибудь, — почти шепотом сказала Евфросинья.

Все замолчали. Вот и веселая встреча.

— Да что, правда, тужить-то, — неожиданно тряхнул головой Алеша. — Ну-ка, мамаша, достань мою заветную, давно в руках не держал.

Евфросинья с испугом глянула на пустой рукав сыновней рубахи, но ничего не сказала. Встала, открыла сундук, вынула гармошку, передала сыну.

Тот взял ее правой рукой, поставил на колени. А как же играть-то? Неужели забыл, что руки нет? Забыл или нет, так я и не понял.

Алеша прижал гармонь обрубком левой руки, а правой растянул мехи и прошелся по ладам. Попытался сыграть свой любимый вальс «На сопках Маньчжурии». Ничего не получилось. Гармонь то и дело вырывалась из-под культи. Да и какая же это игра — одной рукой?!

Странная, тоскливая музыка наполняла комнату. Мы с Евфросиньей притихли. Наконец и Алеша не выдержал. Он изо всей силы рванул мехи. Гармошка взвыла и со стоном грохнулась на пол.

— Нет, не могу. И это пропало. Все пропало! — И он вдруг опустил голову на стол и залился горькими слезами.

— Что ты, сыночек, что ты, родной? — бросилась к нему Евфросинья. — Ну, успокойся. Это ты водочку зря выпил, душу-то она тебе и растревожила.

— Эх, мама, при чем тут водка, — успокоившись немного, ответил Алеша. — Вспомнил я, одну мечту свою вспомнил.

— Ну что ты вспомнил, какую мечту?

— А такую: думал, вернусь с войны, на гармошке как следует научусь, в трактир музыкантом поступлю. Вот и поступил.

— Ну и что ж хорошего — музыкантом быть? Одно пьянство да разгул. Бог с ней, с этой музыкой, и без нее проживешь.

Вечер совсем расстроился. Никто не знал, что дальше делать. Я попрощался и пошел домой. Алеша решил меня проводить.

Мы шли по сонным улицам. В садах за заборчиками старые яблони перешептывались густой листвой. Далеко за речкой, за полями и перелесками едва теплилась вечерняя заря.

— Смотри, как хорошо светится! — сказал Алеша.

Я кивнул.

— А ведь там-то самая страсть и есть…

— Какая страсть? — не понял я.

— На западе-то? А война.

Война… Я еще раз взглянул на этот розоватый спокойный свет догорающей зари. Неужели там теперь грохот пушек, мучения, смерть? Зачем только люди придумали войну, кому от нее польза? Этот вопрос никогда раньше не приходил мне в голову.

РАДИ ЧЕГО МЫ ВОЮЕМ

Алеша сразу же присоединился к нам с Мишей. Служить он пока что никуда не устроился, и мы втроем ходили то купаться, то на рыбалку. Раньше, до войны, Алеша рыбной ловлей не увлекался, а теперь стал заядлым рыболовом. Одна только беда: наживку на крючок трудно ему было одной рукой надевать. Это делали за него я и Миша. И рыбу с крючка тоже, бывало, никак не снимет.

— Не приладился еще одной рукой управляться. Приходится либо ртом, либо носом подсоблять, — невесело шутил он, но на рыбалку с нами ходил очень охотно.

Только разговоры у него с Мишей частенько бывали совсем не рыбацкие.

Помню, сидели мы как-то ранним утром на речке, потаскивали окуньков да плотвичек. Часто приходится червяка надевать: то самим ловить, то Алеше помогать. Он, конечно, видит, что нам от него одна помеха.

— Бросьте, — говорит, — со мной возиться, ловите, а я так посижу, надоело что-то удить.

— Это ты брось дурака валять, — перебил его Миша, подсаживаясь к приятелю. — Лучше ты лови, а я наживлять буду. Так-то складнее выйдет. Все равно уху вместе варить.

— Ну, давай сообща, разделение труда, значит, — повеселел Алеша.

Миша оставил свои удочки, и приятели занялись совместной ловлей.

— Хорошо, брат, что ты на фронт не попал, руки, ноги целы остались, — заговорил Алеша, закидывая удочку.

— Меня не возьмут, я у родителей единственный, — отвечал Миша. — А ты-то как попал? Ведь у твоей-то матери тоже, кажись, кроме тебя, никого нет?

— Я сам напросился, — усмехнулся Алеша. — Как началась война — всякие воззвания: «За царя-батюшку», «За Россию-матушку»… А тут еще этот Козьма Крючков, и в журналах, и на открытках. Первый герой! Один зараз одиннадцать немцев пикой заколол. Думаю, а я чем хуже? И в добровольцы, и на фронт… А оттуда назад уж не подашься. Так почти три года в окопах вшей и кормил да еще руку там оставил…

Он закурил папиросу, помолчал и снова заговорил:

— А спросить, ради чего мы воюем, кому эта война нужна?

— Это, брат, не нашего ума дело, — ответил Миша. — Там повыше знают, без нас разберутся.

Тут и я вмешался в разговор:

— Как — для чего война? А что же делать, если немец на Россию напал, завоевать нас хочет?

— Вот именно на нас с тобой, — усмехнувшись, перебил Алеша. — Мы ему больно понадобились. Нет, брат, не на нас он напал, а на помещиков, на купцов. Ему земля нужна, деньги нужны, заводы разные да фабрики. Вот из-за чего он воюет. Об этом на фронте нам умные люди рассказали. Вы, говорят, в окопах гниете, вшей кормите, а купцы на вас же капиталы наживают, пока вы их шкурой своей защищаете.

Он мотнул головой в сторону, где на взгорье раскинулся старый парк и виднелась крыша помещичьего дома.

— Барин, поди, там чаек попивает, а я вот за него без руки. А возьмет он меня теперь хоть в работники, однорукого?

— Как же, нужен ты ему больно! — отозвался Миша, следя за тем, как Алеша вытаскивает очередного пескаря.

Пескари ловились хорошо, но крупного ничего не попадалось. Наловив разной мелочи, мы отправились домой. Когда подходили к городу, был уже полдень, солнце палило. У самого моста слышался стук молотков о камни. Там подмащивали, чинили шоссе. Люди в серых куртках и высоких кепи сидели на кучах камней, разбивая их молотками.

— Ишь пленная немчура работает, — подмигнул Миша, когда мы проходили мимо.

Алеша приостановился, чтобы достать из кармана папиросу и закурить.

— Зольдат, зольдат, угости папироса! — К нам подбежал парень в расстегнутой куртке, надетой прямо на голое тело. Он отдал честь и еще раз на ломаном русском языке попросил: — Покурить, айн папироска, покурить…

Алеша приветливо глянул на него.

— На, бери, — и сунул ему в руку всю пачку.

Парень заулыбался, вытянул из нее папиросу и протянул пачку обратно Алеше.

— Чего назад суешь, бери всю, — сказал Алеша, — я еще куплю. Бери, бери.

— Вся папироса бери? — обрадовался парень, как маленький. — Ой, спасибо! Подарок спасибо!

В порыве радости он хотел по-приятельски взять Алешу за обе руки и вдруг заметил пустой рукав.

— Рука нет! — растерянно пробормотал он. — Рука там оставил. — И он указал на запад.

— Там оставил, — кивнул головой Алеша.

— Ай, ай, жалко парень, хорош парень, добра русска душа!

Он в нерешительности держал пачку папирос в руке, будто сомневаясь, может ли он теперь воспользоваться этим подарком.

— Прячь в карман-то, чего держишь? На вот и спички, небось тоже нет.

Парень взял и спички и все в таком же раздумье положил их в карман своей потертой военной куртки.

— Эх, зольдат, зольдат, — проговорил он, — мы тебе рука долой, ты нам рука долой, а зачем?! Нехорошо это.

— Вот то-то и дело, что нехорошо, — усмехнувшись, согласился Алеша. — Враги мы, вот и колошматим друг друга.

— Какой враги, зачем враги! — замахал руками парень. — Ты зольдат, и я зольдат. Оба гоняй в окопы, стреляй друг друга. Иди, иди далеко из дома. А дома муттер, жена и киндер, клайне киндер.

Он вдруг протянул Алеше свою левую руку:

— На, бери, бери себе, а мне до дома отпусти, к жене, к сыну пусти.

Он глядел на Алешу глазами, полными тоски, и все протягивал ему загорелую мускулистую руку, будто Алеша и впрямь мог взять ее себе, а взамен отпустить пария домой, на родину.

И Алеша, видно, понимал, очень понимал своего недавнего неприятеля, такого же, как и он, горемыку-солдата, только не в зеленой, а в серой одежде. Он отвел его руку, хлопнул по плечу и сказал:

— Береги ее, дома пригодится. Вернешься домой, ой как еще пригодится!

— Домой, а когда же домой? — как-то по-детски доверчиво спросил пленный.

— Скоро, теперь скоро, — ответил ему Алеша.

— Ну, спасибо, за хороший слова спасибо. Вернусь домой — приезжай гости.

— Приеду, обязательно приеду.

— И ко мне приезжай, — отозвался стоявший неподалеку и слушавший весь этот разговор другой пленный.

— Приеду, ко всем приеду, — весело ответил Алеша и помахал работавшим своей здоровой рукой. — До свиданья, ребята, ауфвидерзейн.

— Ауфвидерзейн, до свиданья, зольдат, — отвечало сразу несколько голосов.

И люди в серых куртках и нерусских остроконечных кепках провожали нас, по-приятельски улыбаясь.

Я пришел домой совершенно сбитый с толку. Все, что я слышал и видел в этот день, как-то не укладывалось в голове и совсем не вязалось с моими прежними понятиями о войне. Раньше все было очень просто и понятно: немцы напали на Россию, хотели нас завоевать. Все русские люди встали на защиту царя и отечества. Впрочем, царя уже нет, ну, значит, на защиту отечества. Самые храбрые подают другим пример. Вот Козьма Крючков — первый георгиевский кавалер, — он один заколол сразу одиннадцать немцев. И все это просто, ясно и хорошо.

И вдруг Алеша без руки и без работы… Он защищал всех нас от врагов, потерял руку, а теперь никто ему и помогать не хочет, даже на работу не берут. И он говорит, что солдаты воюют, а купцы, спекулянты разные в это время наживаются, но ведь они же тоже русские… Как же это так? А вот эти пленные солдаты — кто же они теперь? Враги? Тогда почему же Алеша так хорошо с ними разговаривал и папиросы им отдал? И они так дружески на нас смотрели, Алешу в гости звали. Какие же они враги? В голове у меня все перепуталось.

Может, Алешу получше расспросить? Это я решил сделать в самое ближайшее время. Но расспросить мне его, увы, не пришлось. Так я и остался со своей неразгаданной загадкой.

АЛЕША ЗАБОЛЕЛ

Как все неприятное в жизни, это случилось совсем неожиданно. Накануне мы с Алешей и Мишей отправились на рыбалку с ночевкой. Под утро пошел дождь, подул холодный ветер, прямо как осенью, и мы здорово продрогли.

Когда шли обратно, Алеша все подсмеивался над нами:

— Вот бы вас, неженок, на фронт. Посидели бы в окопах по пояс в воде — живо бы к любой погоде привыкли.

И вдруг через день приходит Михалыч из больницы и сообщает, что Алеша заболел. Евфросинья говорит — температура под сорок, кашляет, на бок жалуется.

— Это все рыбалка! — вмешалась мама. — Я давно говорю: эти ночевки на берегу, на сырой земле, в холод, в дождь до добра не доведут. Вот схватят воспаление легких, плеврит, тогда будут знать!

Я с укоризной посмотрел на Михалыча: зачем он только при маме начал такой разговор, ведь сам знает, к чему приведет… Михалыч сразу понял и попытался поправить дело.

— Ну при чем тут рыбалка? — сказал он. — Алеша три года на фронте был, наверно, и в холод, и в дождь попадал. При чем тут рыбалка?

— А при том, — не сдавалась мама, — что всё до поры, до времени. Вот три года с рук сходило, а на четвертый простудился и заболел.

— Но ведь и дома тоже можно простудиться, — робко вмешался я.

— Не спорь, пожалуйста! — рассердилась мама. — Впрочем, делай что хочешь. Хоть весь день, всю ночь с головой в реке сиди. Раз Алексей Михайлович это тоже поддерживает, и прекрасно. Он врач — ему виднее.

— Мадам, да за что же вы на меня-то напали? — изумился Михалыч. — Ребята на рыбалку ходят, у Алеши бок заболел, а я виноват?

— Ты тем виноват, что всякие глупости поощряешь, — сердито ответила мама.

— Ну, вы, мадам, не в духе, у вас все теперь виноваты. Во избежание дальнейших на меня нападок удаляюсь… — Он раскланялся и пошел к себе в кабинет.

— Завтра утром постукаю, послушаю его, — сказал мне Михалыч, когда я пришел к нему. — Полежит денек-другой, и все пройдет. Он парень здоровый, закаленный.

Вечером я навестил Алешу. Он лежал в постели и чувствовал себя очень неважно. Лицо все красное, глаза воспаленные; сразу видно, что сильный жар.

— Вот, брат, над вами трунил, а сам свалился, — улыбнувшись, сказал он мне. — Ну, садись, рассказывай, что нового.

Нового у меня ничего не было, а главное — я заметил, что Алеше трудно говорить и даже слушать трудно. Он все закрывал глаза, будто хотел уснуть.

Евфросинья то и дело робко подсаживалась к сыну и тихонько спрашивала:

— Томко тебе, может, попить дать?

Алеша отрицательно качал головой.

Просидев немножко, я простился и ушел. Дома рассказал, что Алеша, наверное, заболел не на шутку.

На следующий день, придя с работы, Михалыч сообщил совсем неутешительные сведения.

— Боюсь, не воспаление ли, да еще и не плеврит ли к тому же. Все легкое заложено, и температура дерет. Ночью сорок было.

Через день Алешу перенесли на носилках в больницу, положили в отдельную комнатку рядом с перевязочной. Евфросинья почти не отходила от сына.

— Я уж разрешил ей: пусть у него круглые сутки дежурит, — сказал маме Михалыч и, помолчав, с видимой неохотой добавил: — Не кончилось бы бедой.

— Ой, что ты говоришь? — испугалась мама. — Не может быть. Такой молодой, сильный…

— Не очень-то сильный, — отвечал Михалыч. — Была сила, да вся там, на фронте, осталась. Скверно то, что он ведь ранен в бок. Наверное, и плевра, а может, и легкое задето. Вот и дали себя знать.

К Алеше я заходил каждый день. Ему становилось все хуже.

Потом на два дня я поехал с мамой в деревню — навестить ее старую няню. Вернувшись, я не узнал Алешу: до того он изменился за эти два дня.

Увидя его желтое, осунувшееся лицо, щеки, обросшие серой колючей щетиной, я сразу вспомнил Петра Ивановича перед самым концом. Такое же лицо, щетина и такие же страшные, будто спрашивающие о чем-то глаза.

— Юрка, дружок… — проговорил Алеша, силясь улыбнуться. Он хотел привстать и не смог.

— Лежи, лежи, — засуетилась Евфросинья. — Юрочка, сядьте вон туда, чтобы он вас видел.

Я сел на стул напротив кровати.

— Плохо мне, дышать нечем, — тихо сказал Алеша. — Воздуху нет. Я уж прошу мать: помаши мне, может, полегчает.

— Да я и так машу, — робко ответила Евфросинья и, наклонившись над больным, начала махать полотенцем.

Алеша закрыл глаза, раскрыл пошире рот, стараясь глубже вздохнуть. При каждом вздохе из груди вырывалось какое-то напряженное хрипение.

В это время вошел Михалыч:

— Ну, как дела?

Евфросинья ничего не ответила. Алеша тоже.

Михалыч подошел к больному, пощупал пульс.

— Отличный, все в порядке. Крепиться нужно.

— Воздуху нет, задохся я, — прошептал Алеша.

— Пройдет, все пройдет. Молодцом будешь.

Какое-то подобие усмешки пробежало по губам больного. Он попытался вздохнуть и вдруг схватился за горло.

— Душит, душит… — застонал он. — Воздуху, воздуху нет… — Он рванул ворот рубашки и упал на подушку.

— Юра, уходи, — сказал Михалыч.

Я выбежал из палаты, из больницы и не помню как добежал до дома.

— Ну что? — спросила мама. И, не дожидаясь ответа, начала креститься. — О господи! Какой ужас, какой ужас! Бедная Евфросинья, как ждала, как она ждала его!

Мы оба плакали, но в этот раз слезы не облегчили душу. Я все время видел перед собой посиневшее от удушья лицо Алеши.

Сколько часов мы с мамой так просидели — не помню. Хлопнула входная дверь. Пришел Михалыч.

— Умер? — спросила мама.

В ответ Михалыч ничего не ответил. Он торопливо закурил и выпустил густую струю дыма, будто стараясь скрыть свое лицо.

— Вот ведь история, — наконец, видимо еле сдерживая волнение, проговорил он. — Прорвался…

— Кто прорвался?

— Абсцесс, абсцесс в легком.

— Алеша не умер? — радостно вскрикнули мама и я.

— Нет, не умер. Пожалуй, еще выкарабкается, — все так же поспешно отвечал Михалыч. — Страшные минуты были, — продолжал он, немного успокаиваясь. — Вижу, задыхается, совсем задыхается. Ну, конец. Посинел весь. И вдруг как рванется с кровати: «Умираю, спасите!» — да как закашлялся, а изо рта гной с кровью прямо ручьем, будто плотину внутри прорвало. И сразу легче ему. Вздохнул глубже, глубже, на глазах розовеет. Открыл глаза, улыбнулся. Ожил парнишка. А в эту секунду за спиной как грохнет что-то. Оглянулся — Евфросинья на полу без памяти. Что тут делать? То ли с ним возиться, то ли ее в чувство приводить. Хорошо еще, что в больнице, не дома. Позвал нянек. Они ее в перевязочную унесли, а я скорее за Алешку взялся. Камфару ему ввел, чтоб сердце поддержать. Совсем ожил парень. Только дышать как следует боится. Говорю ему: дыши глубже, не бойся. А он все воздух как-то придерживает, видать, опасается — ну-ка опять схватит…

— Ну, не схватило больше? — спросила мама.

— Нет, отпустило. Абсцесс прорвался, сразу полегче стало.

— А не может опять повториться?

Михалыч пожал плечами.

Посмотрим. Хорошо, что не задохнулся. Жуткая картина, и помочь нечем.

— Евфросинья-то опомнилась? — поинтересовалась мама.

— Дали нашатырь понюхать — живо пришла в себя.

— Рада?

Михалыч только кивнул.

— Все смотрит на него, а сама, как дурочка, одно и то же твердит: «Жив, жив, жив»…

— А он?

— Улыбается.

Михалыч наскоро пообедал и опять побежал в больницу. Нас с мамой с собой не взял. «Нельзя, — говорит, — к нему, лишнее беспокойство повредить может».

В БОЛЬНИЧНОМ САДУ

Алеша быстро поправлялся. Вскоре он уже начал понемножку вставать с постели, бродить по комнате, а потом и выходить в больничный сад. До чего же он радовался всему, что увидит: и тому, что солнце так хорошо пригревает, и что на яблонях яблоки уже зарумянились, и что воробьи в саду так звонко чирикают…

Он стал совсем как маленький, будто недавно родился и все кругом видит в первый раз. В эти дни Алешиного выздоровления мы с ним особенно подружились.

— Ты погляди, Юрка, какое облако над деревом! — радостно говорил он. — Будто верблюд с горбом. Нет, не верблюд, теперь на жирафа похоже. Ишь как шею вытянул!

— А по-моему, страус. Вот и перья, и хвост, — возражал я.

Мы могли часами сидеть с Алешей в саду, то рассматривая облака, то наблюдая за разными птицами, которые охотно посещали заросший, похожий на лес больничный сад или, вернее, парк.

Вон мухоловка-пеструшка перелетает с сучка на сучок.

А вот на соседнюю лавочку садится рыжегрудая птичка горихвостка. Она вздергивает своим ярко-рыжим хвостиком, и кажется, что это огонек вспыхивает на фоне темной листвы.

Иной раз в больничный сад деловито заглянет лесной гость — пестрый дятел.

Мы с Алешей радуемся каждому крылатому гостю. Нам и воробьи милы — ишь как весело, беззаботно чирикают в густых кустах акации!

С воробьями мы скоро завязали настоящую дружбу. Как приходим в сад, обязательно принесем им немного пшена, хлебных крошек, принесем и рассыплем наше угощение на дорожке, неподалеку от той лавочки, где сами сидим.

Вначале воробьи нас побаивались, никак не хотели в нашем присутствии пшено и крошки клевать. Но день ото дня попривыкли и наконец до того осмелели, что только мы в саду покажемся — они уже тут как тут. Так и летят следом за нами, того гляди, на плечо или на голову усядутся. Перелетают с куста на куст, а сами чирикают, будто спрашивают: «Что принесли, что принесли, что принесли?»

— Все то же, пшена да хлебца, — смеясь, отвечал им Алеша.

Мы разбрасывали свое угощение по дорожке и садились на лавочку наблюдать, как воробьи будут завтракать.

Веселой гурьбой они слетали с кустов на землю и принимались за еду.

Вскоре среди воробьиной компании появился новичок совершенно особого вида. Он был не пестренький, как другие, а весь белый. Алеша, прозвал его «князьком».

— Почему «князек»? — спросил я.

— Как — почему? Разве не видишь, какой он нарядный? Известно, княжеское отродье. Весь в белом так и щеголяет, не то что наш брат замухрышка.

Действительно, «князек» сразу выделялся из всей воробьиной компании. Его издали уже было видно.

— Наверное, другие воробьи ему завидуют, что он такой нарядный, — сказал я как-то раз.

— Да уж известно, завидуют, — согласился Алеша.

Однако завидовать воробью-«князьку» совсем не следовало. Однажды утром, как обычно, пришли мы с Алешей в сад и рассыпали на дорожке воробьиное угощение. Птички тут же слетелись закусывать. Прилетел и «князек».

Но едва белым пушистым комочком он появился из-за кустов, как с соседнего дерева метнулось что-то серое, стрелой ударило в «князька». И в ту же секунду он забился в когтях ястреба-перепелятника.

Мы с Алешей растерянно глядели, как крылатый хищник тяжело полетел над садом, держа в когтях пойманную добычу. Видно, белый нарядный костюмчик и погубил его тем, что привлек внимание пернатого хищника.

Вот уже перепелятник перелетел лужайку, наверное, сядет на сук старой липы и там расправится со своей жертвой.

И вдруг с вершины липы прямо на перепелятника кинулся новый крылатый противник — ворона. «Урррра, урррра!» — завопила она, вихрем налетая на врага. Увернуться от вороны ловкому ястребку ничего не стоит, но, когда в когтях несет добычу, тут дело совсем другое. Отведав удар мощного вороньего клюва, ястребок смекнул, что с таким противником шутки плохи. Он тут же выпустил из когтей «князька» и ловко нырнул в гущу веток.

А помятый, пораненный когтями хищника «князек» беспомощно ткнулся на ветку соседнего дерева да так и замер на ней.

Мы с Алешей осторожно подошли поближе, чтобы рассмотреть, что делает раненая птичка, и в случае надобности прийти ей на помощь. Кто знает, куда исчез крылатый разбойник-ястребок, не затаился ли он поблизости, в гуще ветвей старой липы, и не возобновит ли свое нападение на злосчастного воробьишку?

Из-за кустов мы наблюдали за «князьком». Он сидел все так же неподвижно, не то задремал, не то был в каком-то оцепенении; казалось, вот-вот белым комочком свалится с ветки на землю.

— Видать, здорово его ястреб помял, — шепнул Алеша, — пожалуй, совсем загнется.

— Может, взять его, домой отнести, подержать денек-другой? — тоже шепотом предложил я.

Мы потихоньку выбрались из кустов и подошли совсем рядом к неподвижно сидевшей птичке. Теперь я видел даже, что воробышек весь распушился и прикрыл глаза. Может, он уже мертвый? Я протянул к нему руку.

Но в этот миг «князек» вдруг открыл глазки, встряхнулся, крикнул: «Жив, жив!» — и легко взлетел на верхушку деревца. Еще раз энергично встряхнулся, еще раз возвестил нам о том, что он жив, да и полетел к дальним кустам акации. Там сбились в кучку другие воробьи, его товарищи, и возбужденно чирикали, словно обсуждали недавнее происшествие.

Мы с Алешей смотрели вслед улетавшему «князьку».

— Говорит, что «жив», ну и хорошо, — весело сказал Алеша. — Дешево приятель отделался. Можно сказать, прямо у смерти в лапах был, и вот ведь, поди, жив остался. — Он помолчал и, улыбнувшись, добавил: — А главное, что спасла-то его первая что ни на есть разбойница. Ведь она и сама воробьенка сожрет, не поморщится. А тут, видишь ты, заступницей оказалась. Воробей-то ей, конечно, ни к чему, она его и не заметила. Ей с ястребком охота счеты свести, ему трепку задать. А «князьку» это дело как раз на руку оказалось. Вот какие дела бывают!

Алеша, все так же улыбаясь, глядел вдаль на кусты акации, где скрылся улетевший «князек».

— Выходит, нарядный костюмчик-то ему совсем ни к чему, — неожиданно решил Алеша. — Выходит, лучше б его на другую одежду сменить, поплоше, поскромнее. — Алеша лукаво усмехнулся. — Теперь небось не он один о том же подумывает. Да как смениться-то? Вот в чем загвоздка!

МАЛЕНЬКОЕ НЕДОРАЗУМЕНИЕ

Весь наш городок облетела радостная новость: из германского плена вернулся чернский старожил — парикмахер Копаев, Как ему удалось вернуться — не знаю. Кажется, посчастливилось попасть в какой-то обмен военнопленных. Он явился к себе домой целым, невредимым, даже очень малоизменившимся и сейчас же вновь открыл свою парикмахерскую.

Первые дни попасть туда было совершенно невозможно. Казалось, что за три года его отсутствия в Черни никто ни разу не стригся и не брился. В общем, весь городок ринулся к Копаеву привести себя в порядок, а главное — лично поглядеть на хозяина заведения, который явился без всяких повреждений почти с того света.

Наконец все жители Черни побрились, постриглись и послушали рассказ о том, что делал этот скромный преобразователь шевелюр бород и усов целых три года вдали от родины.

Волнение в городке, вызванное приездом Копаева, немножко приутихло; приутихла у местных жителей и неутолимая страсть к стрижке и бритью. И вот однажды в воскресный день сам Копаев явился к нам со своим чемоданчиком, чтобы подстричь и побрить Михалыча. Все мы, конечно, бросились разглядывать несчастную жертву войны».

В общем, «жертва» выглядела вовсе не несчастной. Копаев был таким же маленьким, толстеньким, кругленьким, как и раньше, только лицо его несколько изменилось: вместо довольно пышных усов и бородки клинышком он носил теперь крохотные усики, едва прикрывавшие верхнюю губу и эспаньолку. «Так большинство теперь в Германии носят, вот и я тоже», — пояснил он причину столь резкого изменения своей внешности.

Из его рассказов выяснилось, что сначала в плену было совсем несладко, пришлось потрудиться годок на земляных работах. Но потом случилось так, что понадобился парикмахер, и Копаев с земельной перешел на привычную работу. Остальные два года он проработал парикмахером и вообще жил ничего себе, грех жаловаться.

— Мне-то повезло, что и говорить, — рассказывал Копаев, старательно подстригая Михалычу волосы. — А вот другим-то нашим солдатикам — страшно вспомнить. Сколько там наших пленных погибло, и не счесть! Кто от болезней, кто с голодухи, а кто и просто с тоски по семье, по родине… Я хоть и ничего жил, большой беды на своей шкуре испытать не пришлось, а и то, бывало, ночь наступит, ляжешь спать да как раздумаешься: что-то теперь у нас в России? Да про Чернь, про своих вспомнишь. Ну, верите, хоть волком вой. Какой уж там сон! А те, кто духом-то послабее, те совсем не выдерживали, случалось, руки на себя накладывали.

Потом Копаев начал рассказывать уже совсем про другое, куда более для меня интересное, — об охоте в Германии.

Он был страстный охотник и, уж конечно, как следует ознакомился с тем, какая дичь водится в далеких чужих краях. Охота там богатейшая: олени, кабаны, косули, куропатки, фазаны, а уж зайцев прямо не счесть. Конечно, охотиться не везде и не всем дозволяется, нужно каждый раз разрешение брать. А какой порядок там замечательный! Дичь специально разводят, охраняют, зимой подкармливают. И чтобы там из гнезд яйца выбирать или не вовремя стрелять — ни боже упаси.

Рассказывая все это, он постриг Михалычу волосы, а потом принялся его брить и подправлять усы.

Я сидел в уголке кабинета на диване и прямо замер, боясь прослушать что-нибудь из рассказов Копаева. Михалыч слушал тоже очень внимательно, даже прикрыл глаза, наверное воображая, что он сам в Германии охотится на кабанов и оленей.

— Стой, стой! — неожиданно раздался его отчаянный крик.

От испуга я даже вскочил с дивана. Что случилось? Порезал бритвой, Михалыч ранен? Что-то случилось, но что, я сразу не мог понять. Михалыч сидел ко мне спиной, и я увидел в зеркале какое-то странное, совсем не его лицо.

А рядом с Михалычем стоял перепуганный Копаев. В одной руке он держал ножницы, в другой — что-то пушистое белое.

— Ус, мой ус! — взревел Михалыч. — Отрезал, отхватил, разбойник!

— Я… я… я… — залепетал Копаев, все еще держа в руке отрезанный Михалычев ус. — Как в Германии… Забылся, простите ради бога. Простите великодушно, — лепетал он. — Увлекся… охота, олени… Разрешите уж и другой усик подравнять. — И он потянулся с ножницами к еще уцелевшему усу.

— Не дам, не подходите! — завопил Михалыч, закрывая рукой всю щеку. — Не дам, не дам! Вы что, Петр Великий, что ли? Меня, как боярина, онемечивать решили?

— Да какой я великий… — лепетал маленький, кругленький Копаев, будто шарик катаясь вокруг Михалыча. — Как же быть-то теперь?.. — И он в полном отчаянии тянул к Михалычу ножницы. — Нельзя ж с одним усом. Что люди, люди-то что подумают?

— Подумают, что вы изверг, разбойник вы! Ах, мне плевать, кто что подумает!

На этот шум и крик вбежала мама да так и остановилась в дверях.

Михалыч, весь красный от гнева, бритый, только с одним пышным усом, производил и вправду жуткое впечатление.

— Видала, видала, что он со мной сделал? — обратился к ней Михалыч.

— А ты, ты-то где был? Что ж ты не чувствовал, не видел в зеркале?

— Да я и не глядел в него. Он со своими кабанами, оленями…

— Какими кабанами? — совсем опешила мама. — Вы что тут, на кабанов собираетесь?

— Ах, оставь, пожалуйста, — безнадежно махнул рукой Михалыч.

— Что у вас тут случилось? — обратилась мама к Копаеву.

Тот потупился.

— Я натворил, — убитым голосом ответил он, — заговорился об охоте, вот и натворил. — И он указал на пол, где, как белый лепесток огромного цветка, валялся отрезанный ус.

— Да-а-а-а, — покачала головой мама, — вот до чего ваша охота доводит. Что ж, ничего не поделаешь, придется и другой остричь.

— Я ж тоже просил, — встрепенулся Копаев, — уж как-нибудь потерпят, опять подрастут.

— Не дам, ни за что не дам! — как отрезал Михалыч.

— Позволь, то есть как — не дашь? — изумилась мама. — Что же, так с одним усом и будешь по городу ходить?

— Так и буду. Пусть все знают, что он со мной натворил.

— Да, но не все же будут об этом знать. Подумают, что ты просто тово…

— И пусть думают, не дам последний ус, ни за что не дам!

— Что ж теперь делать-то? — обратился Копаев к маме.

Та пожала плечами.

— Понятия не имею!

— Ну, дело сделано, конец! — сурово объявил Михалыч и, придерживая рукой уцелевший ус, как бы проверяя, на месте ли он, встал с кресла и направился в соседнюю комнату.

— Ой, уходит… — застонал Копаев, бросаясь вслед. — Алексей Михалыч, Алексей Михалыч! Усик, дайте усик, я только чуть-чуть…

— Изверг! — прозвучало ему в ответ, и Михалыч скрылся за дверью.

Но положение оказалось действительно ужасное. Как же быть дальше: не ходить же по городу с одним огромным белым усом. О том, чтобы обрезать его, Михалыч и слышать не хотел.

Когда Копаев, весь осунувшийся от горя, ушел, Михалыч вернулся к себе в кабинет и целый день просидел в нем, даже обедал один в кабинете.

Мама ходила по дому в большой тревоге.

— Как же он на работу завтра в таком виде пойдет? — говорила она на кухне тетке Дарье.

Но та отвечала очень спокойно:

— А что ж тут такого? И пойдет. Руки, ноги целы, чего ж не пойти? Нешто он усами больных ощупывает?

— Не в этом дело. Как ты не поймешь, — сердилась мама, — вид-то какой…

— И вид самый обныкновенный, — также спокойно отвечала Дарья. — Что одного уса нет, эка важность! Надысь два пьяных в трактире подрались, одному тоже напрочь весь ус оторвали и бороденку вовсе клочьями повыщипали.

— Так ведь это пьяные. Он-то не пьяный.

— Ну, а у него по другой причине, по неведению ай еще почему дело произошло. Что ж тут особенного?

— Ах, с тобой и говорить-то не стоит! — вконец рассердилась мама.

— И верно, не стоит, — охотно согласилась тетка Дарья. — О чем говорить-то: добро бы руку ай ногу оттяпали, а то — ус, эка важность!

Дальше мама слушать ее не стала и ушла к себе в комнату.

Через некоторое время она постучала в дверь к Михалычу:

— Ты не спишь?

— Нет, нет, входи, — отозвался Михалыч.

Я тоже вошел вместе с мамой.

Михалыч, пригорюнившись, сидел за столом и что-то читал.

— Вот Гоголя читаю. Тут парикмахер вовсе весь нос отхватил. Этот нос потом по Петербургу разгуливал, даже на извозчике разъезжал. Может, и мой ус тоже…

— Брось ты все о пустяках думать, — перебила его мама. — Я хочу с тобой насчет завтрашнего дня поговорить. Понимаешь, все-таки неудобно в больницу в таком виде идти…

Михалыч хотел что-то возразить, но мама не дала:

— Знаю, знаю, не дашь другой. Я и не прошу. Я хочу вот что предложить. У нас в земстве от прошлого спектакля кое-что осталось. Ну, там усы, бороды разные… Если хочешь, я схожу попрошу заимообразно один седой ус. Прилепишь — никто и не заметит, а постепенно и свой отрастет.

Михалыч укоризненно взглянул на маму:

— Да ты думаешь, что говоришь?

— Конечно, думаю.

— А если этот ус во время работы да отвалится, что тогда?

— Зачем же ему отваливаться! Приклеим покрепче. Как же разные там шпионы… Часто с наклеенными усами, бородами ходят и не боятся, что отвалятся.

— Благодарю покорно… — раскланялся Михалыч. — Что б меня за немецкого шпиона приняли? Этого только не хватает! Нет уж, дорогие мои, — решительно добавил он, — случилось несчастье — приходится терпеть, а не в шпионов наряжаться.

Так мы в этот день ничего и не придумали.

На следующее утро Михалыч сам нашел выход. Он повязал всю щеку и часть лица платком, будто у него невралгия, и в таком виде отправился в больницу. Так, с завязанным наполовину лицом, он и ходил целую неделю.

За это время на пострадавшей губе и на подбородке выросла густая щетина, как молодая поросль на месте лесной порубки. А нетронутый ус возвышался сбоку над ней, будто уцелевшее кудрявое дерево.

Выражение лица было, правда, не совсем обычное, но мы, домашние, к этому уже привыкли. В городе тоже давно все знали о случившемся. Сам Копаев с горестью рассказывал своим клиентам, как он, размечтавшись об охоте, ненароком отхватил у доктора один ус.

— А второй так и не дал, — добавлял он с видимым уважением к стойкости Михалыча.

Многие, в особенности старички, тоже весьма одобряли стойкость Михалыча.

— Молодец, — говорили они, — не дал себя онемечить. Хоть с одним усом, а все-таки русским человеком остался.

Так история с докторским усом мигом облетела весь город и стяжала Михалычу добрую славу.

САМЫЙ ЛУЧШИЙ ПОДАРОК

Приближался для нас с Михалычем желанный день — 12 июля. В этот день в те времена открывалась летняя охота на водоплавающую и болотную дичь.

Мы с Михалычем уже заранее принялись готовиться к этому дню. Не один раз вычистили, смазали и без того чистое и смазанное ружье, которое с самой весенней охоты лежало без всякого употребления в чехле. Затем набили побольше патронов, проверили, в порядке ли сапоги и вообще все наше охотничье снаряжение.

Наконец все было переделано, проверено, пересмотрено, а до открытия охоты оставалась еще целая неделя, вернее, семь вечеров, так как днем Михалыч бывал на работе, а я с ребятами на речке или в лесу.

Зато как наступал вечер, мы с Михалычем уходили в его кабинет. Михалыч садился в свое любимое кресло, закуривал и говорил многозначительно:

— Ну, братец мой, давай-ка еще разок поразмыслим, не упустили ли мы чего-нибудь в наших охотничьих приготовлениях.

И мы начинали размышлять, вернее, беседовать о том, как мы запряжем лошадку, покатим на Выползовское болото и, быть может, что-нибудь там подстрелим.

Во всех наших сборах, приготовлениях и даже разговорах самое деятельное участие принимал третий наш товарищ по охоте — Джек. Только мы брали в руки ружье, охотничью сумку или сапоги, Джек приходил в страшное волнение, начинал носиться по комнате, взвизгивать, подбегать к двери, всем своим видом и поведением приглашая сейчас же идти на охоту. Он никак не мог понять, почему же мы не идем, в чем же задержка?

А когда мы с Михалычем мирно сидели у стола и беседовали, Джек садился тут же, рядом, клал свою голову на колени к Михалычу и как будто вслушивался в наш разговор, даже порою сам участвовал в нем.

Действительно, стоило Михалычу или мне произнести слово «охота», «ружье», Джек настораживал уши, начинал «мести» по полу хвостом и даже слегка скулил.

— Он все, разбойник, понимает. Только разговаривать не может, — уверял Михалыч, ласково гладя Джека по голове. И, обращаясь к нему, добавлял: — Ну что ж, собачка, на охоту хочется, хочешь на охоту?

В ответ на это Джек радостно взвизгивал.

— Потерпи, потерпи самую чуточку, — говаривал Михалыч. — Теперь уж недолго осталось. Проедемся, поглядим, какая дичина в этом году на нашем болоте завелась.

Бояться, что дичь перебьют другие охотники, нам не приходилось, так как легавая собака во всем городе была только одна, у Михалыча. Вообще за дичью, кроме нас, никто не охотился. Все чернские охотники были гончатники, держали гончих собак, охотились с ними осенью и зимой за зайцами и лисицами.

Да и, по правде говоря, дичи-то у нас почти никакой не водилось — ни тетеревов, ни рябчиков. Одно-единственное болотце вдоль речки у деревни Выползово. Там мы с Михалычем и охотились. Изредка находили что-нибудь из дичинки: болотную курочку или бекаса. А уж если застрелил утку, хотя бы маленького чирка, то считай, что день не пропал даром.

— И охота тебе из-за такой пичужки целый день в болоте мокнуть? — говорила, бывало, мама, вынимая из Михалычевой охотничьей сумки крохотную курочку или кулика. — Ну что с ней прикажешь делать? Ощиплешь — и есть нечего.

— Ах, мадам, — восклицал Михалыч, — вы расцениваете дичь на вес, как мясо в лавке! Нельзя же по вкусу сравнивать, например, картошку с ломтиком ананаса.

— Ну, я ананас никогда не ела, да и ты тоже, — отвечала мама и, вертя в пальцах нашу дичину, уходила в кухню.

А оттуда уже слышался недовольный голос тетки Дарьи:

— Опять воробья привез, нечего сказать — тоже охотник!

— Никакого полета фантазии! — возмущался Михалыч. — Да если даже и ничего не удастся застрелить, разве только в добыче прелесть охоты? А какой простор, какие запахи! А это нетерпеливое ожидание, что вот-вот вылетит. Вот в чем истинная суть дела. Но женщинам, увы, этого не понять.

И, как бы в подтверждение сей мудрой истины, из кухни частенько выходила мама, неся на блюдечке от варенья крохотную общипанную тушку нашего охотничьего трофея.

— Полюбуйтесь, — говорила она, — вот ваша дичь, что прикажете с ней делать?

— Как — что? — негодовал Михалыч. — Поджарить и потом хорошенько в кастрюльке потушить, чтобы она вся собственным соком пропиталась. Божественное блюдо будет. Сами все пальчики оближете.

Мама молча удалялась в кухню, и оттуда вновь слышался сердитый голос тетки Дарьи:

— В чем же тушить-то, в наперстке, что ли?! Вот заставлю его самого, тогда узнает.

Но все же в конце концов нашу дичь приготовляли к обеду.

Мама разрезала ее на три части — себе, Михалычу и мне. Тетка Дарья раз навсегда от своей порции отказалась. И мы отведывали настоящую «королевскую» дичь, как называл бекасов и других долгоносиков Михалыч.

— Что, вкусно? — спрашивал он у мамы.

— Да, очень даже.

— Недаром это королевская дичь, — с гордостью провозглашал Михалыч.

— Ну, короли-то наверное по целому блюду едят, не по одному крылышку.

— Мадам, вы меня поражаете, — разводил руками Михалыч. — Деликатес — и вдруг «по целому блюду». Дичь — это же не еда для насыщения, а, так сказать, услада души, понимаете — души, а не бренного тела. Что, по-вашему, важнее?

— Ну хорошо, — соглашалась мама, — ты душою насытился, значит, котлеты есть не будешь? Я скажу, чтобы Дарья их к ужину оставила…

— То есть почему же? Конечно, буду, — поспешно перебивал Михалыч. — Не только о душе, надо и о теле позаботиться. — И он с аппетитом принимался за котлеты.

Все эти предстоящие нападки на наши будущие охотничьи трофеи со стороны мамы и тетки Дарьи мы с Михалычем, по опыту прошлых лет, хорошо уже знали. Пусть подсмеиваются, пусть нападают! А мы все-таки не спеша и, как говорил Михалыч, с чувством, с толком, с расстановкой подготовились к предстоящему открытию охоты. Осталось только три дня и три вечера. Но чем же их занять? Тогда мы решили еще раз проверить все снаряжение.

И вдруг! Это «вдруг» останется памятным мне на всю жизнь… Только мы с Михалычем уселись возле письменного стола, дверь кабинета отворилась, и вошла мама. В руках она держала что-то длинное, завернутое в бумагу.

— Ну, охотники, — обратилась она к нам с каким-то странным волнением, — скоро на охоту отправитесь? Вот вам, чтобы побольше дичи настреляли. — И она положила передо мною на стол свой загадочный сверток.

— Это мне? — спросил я.

— Да, Юрочка, тебе.

— Давай-ка, давай развернем, поглядим, — сказал Михалыч, беря в руки сверток. — Ого, тяжелый! Кажется, уже на ощупь я догадываюсь, что это такое. Юрка, танцуй, танцуй, а то не покажу.

Повторять предложение не пришлось. Я вскочил с места и закружился по комнате.

— Ну хватит, хватит, — говорили Михалыч и мама.

Сверток был распакован, и в нем… Я просто не поверил глазам — ружье, настоящее двуствольное, такое же, как у Михалыча, только много меньше, как раз по мне.

Наконец столбняк прошел, и я бросился обнимать маму, Михалыча, Джека, потом само ружье и опять маму, Михалыча… всех по очереди.

Мама и Михалыч, глядя на мой дикий восторг, только добродушно улыбались. Пожалуй, лучше их понимал меня Джек. Ружье! Еще одно ружье! Ну теперь-то, уж конечно, сейчас же идем на охоту. От радости Джек подпрыгнул, вскочил на стул, со стула на диван, потом закружился со мной по комнате, оглушительно лая.

Прибежала из кухни тетка Дарья. Я бросился показывать ей свое ружье. На этот раз она совсем не рассердилась на нас с Джеком за такой шум, а только, улыбаясь, покачала головой.

— Ах, баловник, ну теперича всех уток, всех гусей перебьешь, теперича они держись…

Подарок был не только от мамы, но, конечно, и от Михалыча. Я принялся его упрекать, как же он раньше ничего мне не сказал, даже не намекнул ничуточки.

— Да я и сам ничего не знал, — оправдывался Михалыч, плутовато улыбаясь, и тут же серьезно прибавил: — Не в этом, брат, дело. Теперь не до расспросов, кто что знал. Нужно спешно патроны набивать, ведь мое ружье двенадцатого калибра, а твое — двадцать четвертого, то есть ровно вдвое меньше. И патроны к нему совсем другие. Живо, живо, дружище, за работу!

И работа вновь закипела.

А поздно вечером, уже ложась в кровать, я каждый раз перед сном с любовью оглядывал висевшее надо мной на стене мое собственное ружье, последний раз перед сном гладил рукой его отполированное холодноватое ложе и желал ему «спокойной ночи».

Засыпая, я с наслаждением думал, что теперь я уже самый настоящий охотник.

НА ОХОТЕ

На открытие охоты поехали мы с Михалычем утром, не очень рано.

Михалыч не любил без особой необходимости вставать, как он говорил, чем свет. А мне хотелось ехать попозже, чтобы на улице было больше народу, чтобы все видели, что я настоящий охотник, еду в болотных сапогах и с собственным ружьем.

Пока мы проезжали по городу, мальчики, игравшие у ворот в «бабки», завидя нас, кричали: «Охотники, охотники едут!» И бежали следом за нашей тележкой.

С каким наслаждением я вслушивался в эти радостные крики: «Охотники!» Именно не «охотник», а «охотники»!

— Гляди, гляди, — орали ребятишки, — и собака рядом в тележке сидит!

Джек добродушно поглядывал на мальчишек, но особого интереса к ним не проявлял. Он был серьезен: наверное, обдумывал план предстоящей охоты.

И вот мы уже на знакомой Выползовской мельнице.

Белый, весь в муке, работник Силантий приветствует нас как старых, добрых друзей.

— А надысь две утки дикие здесь плавали, — говорит он. — Так с нашими домашними и гуляют. Никуда от них уплывать не хотят.

— Посмотрим, посмотрим! — кивнул Михалыч. — Может, их и найдем и подстрелим.

— Беспременно подстрелите, — уверенно отвечает Силантий.

Он забирает нашу лошадь, отводит на мельничный двор. А мы отправляемся на болото.

Сколько раз я уже ходил по нему вместе с Михалычем! Но сегодня я на нем будто впервые. Ведь сегодня я настоящий охотник, в руках у меня ружье.

— Иди рядом, не отставай, — говорит Михалыч, — ружье держи вверх стволами, а то невзначай упадешь — Джека подстрелить можешь.

Я в точности выполняю все эти указания.

Слегка увязая в тине, мы пробираемся между кочками, поросшими осокой. Джек бежит впереди нас. Он ищет «челноком», то есть бегает то в одну, то в другую сторону. Он ищет очень старательно, но, увы, без толку: в болоте дичи нет. Мы огибаем пригорок. Впереди теперь видно все болото до самого конца, до лесочка Кулиги. Причина нашей неудачи сразу же выясняется. У самой Кулиги пасется стадо коров. Оно прошло только что перед нами по всему болоту и распугало дичь.

— Не повезло, — с досадой говорит Михалыч. — Птица, правда, коров не очень-то боится, разлетелась по сторонам, а потом опять на старое место уберется, но все-таки неважное дело.

Без всякой надежды найти дичь мы идем вслед за коровами к Кулиге. Там у нас обычное место отдыха — под кустами орешника возле родника.

— Отдохнем, закусим, водички напьемся да и поразмыслим, что дальше делать, — говорит Михалыч.

Джек, видимо тоже потерявший всякую надежду отыскать дичь, бегает то вправо, то влево, но как-то вяло, будто выполняя давным-давно надоевшую бессмысленную обязанность.

Пробегая мимо одной из болотных кочек, он задевает за нее лапой, спотыкается да так и замирает, припав к земле. В тот же миг из-под кочки с каким-то кряхтением взлетает тяжелый дупель и медленно летит над болотом. Все это случается так неожиданно, что я даже не успеваю в него прицелиться. Михалыч успевает, но впопыхах стреляет раз, другой мимо. Вот дупель и скрылся за пригорком, улетел.

Мы остановились, как громом пораженные неожиданностью.

— Упустить, такую дичь упустить! — наконец простонал Михалыч. — Прямо из рук упустили.

Джек тоже, видимо, понял, что сплоховал, учуял дичь, только когда чуть ногой на нее не наступил. После такой оплошности он начал искать очень усердно. Мы с Михалычем тоже держали ружья наготове, но, увы, такая возможность — убить дупеля — бывает не часто. Мы обшарили все болото и ничего не нашли.

Огорченные и немного усталые, подошли мы к Кулиге, уселись в тень знакомых ореховых кустов.

— Ну что ж поделать, сами виноваты, — вздохнул Михалыч. — Была возможность подстрелить дичину, да еще какую, а мы губы растрепали, никто не виноват.

Я был вполне согласен с Михалычем, однако от этого настроение не улучшалось. Мы достали из сумок бутерброды, закусили, по-братски разделив наши припасы с Джеком. Один только он совсем уже забыл о постигшей нас неудаче, ел с большим аппетитом и, видимо, чувствовал себя превосходно.

Михалыч сделал из бересты черпачок, и мы запили наш скромный завтрак чудесной ключевой водой.

— Что ж делать? — спросил Михалыч. — Идти обратно тем же болотом не стоит. Дичь еще не успела вернуться.

Он покурил, подумал.

— Пожалуй, вот что предпримем: попробуем поискать в поле. Дупеля частенько садятся на сухое место. Может, их здесь целый выводок. Коровы распугали, вот они и разлетелись по соседним полям.

Я совершенно не знал, где надо искать дупелей, и видел-то живого дупеля первый раз в жизни, но, чтобы поддержать в глазах Михалыча свой охотничий авторитет, я солидно кивнул в знак согласия. Даже сказал, что сам хотел предложить именно этот план.

— Ну и отлично, — ответил Михалыч.

Мы поднялись на пригорок. Дальше пошли уже по ровному полю. Стараясь не топтать посевы, мы переходили с одной межи на другую, а Джек носился уже по самому полю. Мы шли то среди поспевающих овсов, то среди посевов гречихи. Растительность была совсем невысока, и Джек среди нее отлично виден.

Вот он заволновался, метнулся в одну, в другую сторону и, поймав носом желанный запах, припадая к земле, как кошка, стал подкрадываться к невидимой добыче.

— Иди, иди рядом, — волнуясь, проговорил Михалыч.

Мы, уже не разбирая, куда ступаем, сошли с межи и стали осторожно подходить к собаке. Джек замер на месте, весь вытянувшись в струну. Мы подошли к нему вплотную. Я изо всех сил вглядывался в заросли гречихи перед мордой собаки, стараясь разглядеть то, что Джек чуял замечательным носом, с успехом заменявшим ему в данном случае глаза. Но сколько я ни вглядывался, ничего не видел, кроме стеблей гречихи да серых комьев земли.

— Вперед! — скомандовал Михалыч.

Джек не двинулся с места.

— Вперед, иди вперед! — задыхаясь от волнения, повторил Михалыч, слегка подталкивая собаку ногой.

Но Джек и тут не двинулся, он только еще плотнее приник к земле.

— Да что же ты? Что там такое? — И Михалыч осторожно, держа ружье наготове, стал заходить вперед.

Я шел рядом.

Вдруг перед самой мордой Джека, именно там, куда я так пристально глядел, шевельнулся серый комок земли, шевельнулся, вскочил, поставив колышком два длинных уха, и огромными прыжками понесся прочь.

— Русак, ах каналья! — крикнул ему вслед Михалыч.

— Стреляйте, стреляйте! — завопил я, забыв, что и у меня есть ружье.

Но Михалыч не выстрелил. Он с укоризной взглянул на меня:

— Зайца летом стрелять?

Я понял свою ошибку.

Русак уже исчез из глаз, а Джек все так же неподвижно стоял на стойке.

— Умница, умница, что не погнался за ним, — погладил Джека Михалыч. — Ну иди вперед, ищи нам крылатую дичь.

Джек завилял хвостом, обнюхал то место, где только что лежал русак, и, как бы покончив с этим делом, тут же занялся другим: начал разыскивать новую дичь.

Мы переходили с одной полосы посевов на другую. Я шел рядом с Михалычем и в тайне души очень жалел, что не успел выстрелить в русака. Вот бы мама и тетка Дарья обрадовались, что я принес такую огромную добычу! Это не чета тем «воробьям», которых Михалыч всегда приносит с охоты. Ну, а что не в срок застрелил, конечно, нехорошо, но ведь сгоряча я мог и не сообразить. Во всяком случае, дома на это внимания никто бы не обратил. А дичь отличная!

Конечно, о своих сожалениях Михалычу я ничего не сказал. Удивлялся только одному, как он сам-то удержался от соблазна и не выстрелил.

Юра, Юра, опять ищет, потянул, стоит! — услышал я голос Михалыча.

И верно: Джек снова замер на стойке. Может, опять русак, как же тогда быть — стрелять или нет? Так и не решив этот вопрос, я вместе с Михалычем подошел к стоявшей на стойке собаке.

— Вперед!

Джек двинулся, и из-под него — фррррр! — взлетела серая птица, какая-то вся округлая, будто тоже оживший комочек земли.

Выстрел — и птица ткнулась в овес.

— Подай, подай сюда! — весело скомандовал Михалыч.

Джек карьером пустился к тому месту, куда упала дичь, и через секунду уже не спеша вернулся к нам, держа в зубах убитого перепела.

— Одна дичина есть, — сказал Михалыч, — не пустые домой приедем. А что же ты не стрелял? — спросил он меня.

— Да я даже прицелиться в него не успел.

— Э, брат, это тебе не в сидячую стрелять, тут быстрота нужна. Вскинул ружье — и пали.

Мы пошли дальше. Джек нашел еще одного перепела. Михалыч в него промахнулся, а я опять не успел. Перепел улетел недалеко: мы видели, куда он опустился.

— Вот что, — сказал Михалыч, — пойдем к нему. Я стрелять не буду, стреляй ты один.

— Не надо, я не попаду, улетит! — взмолился я.

— Ничего, нужно привыкать.

Мы подошли к замеченному месту. Еще не доходя шагов десяти, Джек потянул носом и припал к земле.

— Какое чутье отличное, — сказал Михалыч, — сразу учуял.

Джек стал на стойку.

— Подходи, стреляй! — приказал Михалыч.

Дрожа как в лихорадке, я подошел к собаке, скомандовал:

— Вперед, вперед!

Джек и ухом не повел. Стоял все так же недвижимо.

Подошел Михалыч, повторил мою команду:

— Вперед, вперед, Джекуля!

Но перепел не стал дожидаться Джека. С характерным звуком крыльев — фрррр! — он взлетел.

«Только бы успеть», — мелькнула мысль, и я, не целясь, вскинул ружье и выстрелил. В плечо сильно отдало. Выстрел получился какой-то раскатисто долгий.

— Молодец! — крикнул Михалыч.

Не помня себя я бросился на перегонки с Джеком к упавшему перепелу. Но Джек все же опередил меня, схватил дичь и понес ее Михалычу. Я обернулся, чтобы бежать за ним, и увидел, что Михалыч торопливо перезаряжает ружье.

— Вы тоже стреляли? — упавшим голосом спросил я.

— Но я промахнулся, — ответил Михалыч. — Ты один в него попал.

Кто попал, я, конечно, не знал, но спорить с Михалычем почему-то не хотелось, и я положил убитую птицу к себе в сумку.

— Ну теперь оба «с полем», — весело сказал Михалыч и протянул мне руку.

Мы обменялись дружеским рукопожатием. Все было отлично, только зря я увидел, что Михалыч тоже стрелял.

«А может, и правда, что я в него первый попал. Михалыч просто не удержался и следом выстрелил», — подумал я и с удовольствием потрогал теплый комочек перьев, который болтался у меня на боку в сетчатой сумке.

Переходя с одной полосы посевов на другую, мы нашли еще пять перепелов. Из них Михалыч застрелил двух, а по трем промахнулся. Я не попал больше ни в одного, но зато успел выстрелить почти в каждого, а в одного даже два раза — из обоих стволов. Это обстоятельство Михалыч особенно отметил, сказав, что я сделал дуплет. Мы обошли полями большой полукруг и подходили уже с другого конца к нашей мельнице. Неподалеку от нее мы спустились в овражек, густо заросший бурьяном. Джек снова заискал.

— Юра, готовься.

Я снял ружье. Но Джек не стал на стойку, он, наоборот, заметался, будто стараясь поймать кого-то в высокой траве, даже сделал прыжок. И прямо из-под его лап из бурьяна взлетела какая-то рыжая птица побольше перепела. Сразу мне показалось, что это домашний цыпленок.

Как-то неумело махая крыльями, птица медленно полетела над бурьяном, вот-вот сядет.

— Стреляй! — крикнул Михалыч.

Я выстрелил. Птица упала.

— Браво! — крикнул Михалыч. — Вот это уж твой, твой без всякой помощи.

— А кто это? Разве не цыпленок?

— Какой там цыпленок, — рассмеялся Михалыч, беря изо рта Джека принесенную птицу. — На, держи, это коростель.

Я схватил дичь и тут же быстро обернулся к Михалычу проверить, не перезаряжает ли он ружье. Может, опять вместе стреляли. Но Михалыч держал ружье в руках, и оба курка были взведены.

Михалыч понял меня без слов. Он рассмеялся, раскрыл ружье и показал, что оба патрона целы.

— Нет, это уже твой.

Вот теперь я почувствовал настоящую радость, радость и гордость от сознания, что я в первый раз в жизни застрелил птицу влет.

— А ты заметил, как Джек его сработал? — оживленно говорил Михалыч, когда мы выбрались на другую сторону овражка. — Совсем не так, как он работал по перепелу. Умница собака, прямо клад.

— А почему не так, как по перепелу?

— Да ты видел, как перепел себя ведет, когда собака к нему подкрадывается?

— Видел — затаивается. Прижмется и сидит, — ответил я.

— Верно. А этот разбойник, — и Михалыч указал на лежавшего в моей сетке коростеля, — этот разбойник никогда не таится. Он в траве прямо как мышь бегает. Опытная собака стойки по нем и делать не будет: она старается сразу же его на крыло поднять. Заметил, как Джек на него прыгнул? Совсем как кошка. Иначе его из травы и не выгонишь — обязательно убежит, запутает собаку в своих следах, а сам и удерет. Только не каждый пес ему это позволит. — .И Михалыч с любовью и гордостью взглянул на Джека. — Замечательная собака! — добавил он.

Мы пришли на мельницу, попросили запрячь лошадку и покатили домой.

Ну, а что было дома, как обрадовалась мама моему коростелю, — об этом и не расскажешь!

И Михалычевы перепела, и мой коростель, когда их ощипали, были не очень велики, но ни мама, ни тетка Дарья ни разу не назвали их «воробьями». Их потомили в кастрюле, и мама съела целиком моего коростеля.

— Это тоже королевская дичь? — спросила она Михалыча.

— Нет, — ответил он. — Это выше королевской.

— Какая же? — даже просияла мама.

— Это первая дичь, убитая влет юным охотником, — пояснил Михалыч. — Ценнее этой дичи нет и быть не может.

Михалыч был прав: за всю свою долгую охотничью жизнь ни одному своему трофею я так не радовался, как этому первому убитому мною влет коростелю.

ВЕСТИ ИЗ ДЕРЕВЕНЬ

Жизнь в нашем городке, как я уже говорил, текла все по-старому, будто в России ничего и не произошло, никакой революции. Каждое утро купцы снимали с дверей своих лавок огромные заржавевшие замки и начинали торговлю. По-прежнему служащие спешили в разные учреждения на работу, правда, большинство из этих учреждений называлось как-то по-новому, но суть дела от этого не менялась. Так проходила неделя. В воскресный день обитатели городка, конечно, за исключением рыболовов и охотников, старались подольше поспать, а потом, всласть побаловавшись чайком, выходили посидеть на лавочке у ворот, грызли семечки и переговаривались через улицу с соседями. Жизнь текла в городе мирная, неторопливая, такая же, как десять, двадцать, пятьдесят да, пожалуй, и сто лет назад.

Зато в окрестных деревнях вообще во всем уезде дело обстояло совсем иначе. Об этом мы узнавали, конечно, не из газет, а из разговоров мужичков и баб, приезжавших в город на базар или так, по своим делам. Об этом говорили повсюду — и в сапожном заведении старого Ходака, и в трактире Серебреникова, и в больнице у Михалыча. Даже крестьянки-старухи, приходившие полечиться не к Михалычу, а к «самой докторше», рассказывали маме о том, что происходит в деревне.

— Ии-и, милочка моя, — говорили они, прикрывая глаза, — что у нас на селе творится-то, уму-разуму непостижимо! Мужики наши словно белены объелись, как чумовые стали, все в сборища собираются, сходки устраивают, про землю толкуют. Дескать, коли теперича у нас в России свобода, то и землю заново поделить надо. У помещиков землицы поубавить да промеж мужиков и поделить.

Рассказчица боязливо оглядывалась по сторонам и полушепотом продолжала:

— Да не про одну землю-то разговоры ведут. Кто из мужиков побойчее, те вовсе говорят: нужно помещиков-кровопивцев кольем из домов гнать. Довольно, попили нашей кровушки. Выгнать их из поместьев, а все их добро промеж мужиков поделить, и скотину тоже. Вот что, родненькая моя, в деревне таперича мужики непутевые говорят! — добавляла рассказчица с глубоким вздохом, как бы осуждая поведение «непутевых мужиков».

Я частенько слушал такие рассказы, и мне всегда казалось, что рассказчица только для вида, как бы из приличия, осуждает мужиков, а в душе, наоборот, вполне им сочувствует.

В сапожное заведение Ходака, где я дневал и ночевал, постоянно заходили бабы и мужики из окрестных деревень, приносили в починку обувь. Они говорили то же про помещиков, только куда решительнее.

— Гнать их, чертей, и поместья запалить, чтобы духу их не осталось!

И это были не только пустые слова. Во многих местах мужики от слов переходили к делу. Все чаще и чаще мы узнавали о том, что крестьяне то там, то тут являлись в помещичью усадьбу, отбирали скот, лошадей, сельскохозяйственный инвентарь, нередко забирали и домашнюю обстановку, тут же делили все это и увозили с собой в деревню.

А в тех имениях, владельцы которых раньше особенно сурово обращались с крестьянами, мужики и всю усадьбу разносили по бревнышку, пускали в ней «красного петуха».

Все чаще и чаще зарево пожаров тревожным красноватым светом озаряло ночное, уже по-осеннему темное небо.

Наконец и городок наш будто очнулся. Затревожилось, заволновалось купечество. Стали поговаривать: как бы деревенская голытьба в один прекрасный денек не заявилась бы и к ним да не прикарманила бы их товарец. На дверях многих лавок появились новые, еще более прочные запоры.

А слухи росли и росли с каждым днем все более ошеломляющие. Помещики, выгнанные из своих усадеб, спешили в город искать управу на взбунтовавшуюся голытьбу.

Местные власти писали воззвания. В них они призывали свободных граждан сел и деревень соблюдать революционный порядок, не чинить самоуправства в помещичьих усадьбах.

В этих же воззваниях говорилось далее, что если крестьяне не внемлют голосу разума и будут продолжать самовольничать, то власти вынуждены будут прибегнуть к самым суровым мерам для подавления бесчинств.

Подобные воззвания расклеивались на стенах домов в городе и целыми пачками рассылались по уезду. Никакого действия они не имели. Крестьяне продолжали отбирать у помещиков землю, хлеб, скот и громить их имения.

Скоро у нас в городке стали появляться и живые свидетели, даже участники этих деревенских событий. Среди них были как «потерпевшие», так и «победители».

Большое впечатление на всех чернских обывателей произвел неожиданный приезд в наш городок очень богатого помещика — графа Бутурина. Он явился в город поздно ночью, пришел пешком с одним чемоданчиком в руках и переночевал в трактире, так как «ночью куда ж еще пойдешь?!» Наутро он снял себе квартиру в одном из лучших домов и поселился в ней.

По всему городу ходил слух, что он послал срочное письмо самому Керенскому с требованием выслать карательный отряд казаков, чтобы разделаться с мужиками, которые разграбили его усадьбу.

— Он-то своего добьется, — шепотом говорили старички и старушки, сидя вечером на лавочках возле своих домов. — Ох и задаст он мужикам перцу, будут знать, как имения грабить!

В ожидании прибытия казаков граф целые дни разгуливал по городу. Вид у него был весьма воинственный и довольно забавный. Толстенький, кругленький, в коротеньком синем пиджачке и в узких светлых брюках, заправленных в лакированные сапоги, граф походил на спортсмена-жокея, только что вернувшегося с верховой езды. На голове он носил небольшую круглую шапочку с пером, а через плечо у него был перекинут узкий желтый ремешок, на конце которого болталась такая же ярко-желтая кобура пистолета.

Граф часто похлопывал по кобуре и рассказывал знакомым купцам или таким же, как он, сбежавшим помещикам, как он из этого вот пистолета застрелил восемь мерзавцев, попытавшихся ворваться в его поместье.

— Ну и что же дальше было? — спрашивал заинтересованный смелостью графа слушатель.

— А дальше, — улыбался граф, — дальше я один разогнал всю оставшуюся сволочь. Пошел в конюшню, оседлал своего кабардинца, захватил с собой кое-что из драгоценностей и вот явился к вам. Теперь сижу у моря и жду погоды. — Граф многозначительно растягивал последние слова, а слушатель кивал головой, всем своим видом показывая, что он вполне понимает и вполне одобряет их настоящий смысл.

В своих рассказах граф только почему-то никогда не уточнял, куда же девался его кабардинец, почему он не прискакал на нем в город, а явился ночью в трактир пешком. Но такие мелочи никого из слушателей графа, видимо, и не интересовали.

Прошло несколько дней, и о «подвигах» графа мы узнали нечто совсем иное. Новые сведения сообщил нам парень из деревни по соседству с графской усадьбой.

По его словам, мужики этой деревни несколько раз приходили к графу, хотели договориться по-мирному, чтобы он отдал им часть хлеба и скота. Но граф каждый раз прятался от них. Слуги говорили, что его-де нет дома. А между тем до мужиков дошел слушок, что граф послал письмо в Петроград к самому главному, прося прислать казаков для охраны имения и для расправы с «бунтовщиками».

Тогда крестьяне решили нагрянуть в имение ночью, захватить графа прямо в «постельке». Так и сделали. Да малость недоглядели. Заслышав около дома их голоса, граф в одном нижнем белье выскочил через окно в сад, забрал с собой чемоданчик с тем, что поценнее, и удрал к соседним помещикам. А у тех одежды по его росту подходящей нет. Нашли только вот этот костюм: в нем покойный дед с борзыми зайцев травить верхом ездил.

Вскоре выяснилась и еще одна забавная подробность. Как-то раз граф зашел в лавку купить чая, сахару. В тесноте к нему подобрались ребятишки, расстегнули потихоньку кобуру и заглянули внутрь. А там вместо пистолета — коробка спичек и пачка папирос. Все это совсем обесславило в наших, ребячьих, глазах грозного графа. Впрочем, осталось еще его письмо насчет присылки казаков. А может, и это письмо было тоже вроде пустой кобуры? В общем, граф потерял для нас всякий интерес.

Алеша даже до того осмелел, что как-то белым днем подошел к графу на Соборной улице, вынул папиросу и говорит:

— Разрешите спичечку, прикурить…

— У меня, любезный, нет с собой спичек, — ответил граф.

— И тут тоже нет? — Алеша указал на кобуру.

Граф сделал вид, что не понял намека.

Отголоски того, что происходило в деревнях, доходили до нас особенно в базарные дни. На базаре, помимо обычных деревенских товаров — разных кадочек, бадеек, горшков, домашней холстины и прочих местных поделок, — стали появляться совсем другие, необычные вещи: старомодные потертые фраки, дамские кружевные накидки, веера, шляпы со страусовыми перьями. Иной раз и на самой продавщице всех этих диковин поверх холщовой рубахи бывала накинута дорогая турецкая шаль.

Нередко по базару разгуливал какой-нибудь паренек в синей косоворотке, в штанах, заправленных в смазные сапоги, а поверх рубахи на плечи у него был небрежно наброшен смокинг или сюртук.

Как-то раз в один из базарных дней к нам домой пришел деревенский парень.

— Мне бы доктора повидать, — смущенно улыбаясь, сказал он маме.

— Вы что, больны? — спросила она его.

— Да нет, совсем по другому делу, по-охотничьему, — еще более смутившись, отвечал паренек.

Услыша из своего кабинета, что речь идет об охоте, Михалыч поспешно вышел к пришедшему.

— Вы что, ко мне насчет охоты? Заходите, заходите, — пригласил он паренька в кабинет.

— А мне можно с вами? — спросил я.

— Ну, раз насчет охоты, разве без тебя может дело обойтись… — весело ответил Михалыч.

— Да я не то чтоб о самой охоте, — заговорил паренек. — Я как наслышан, что вы сильный охотник… Вот и зашел, хотел ружьишко предложить. Не купите ли?

— А где ж оно? — заинтересовался Михалыч.

— Там, в передней, его оставил. Я сейчас принесу.

Парень сбегал в переднюю, принес потертый кожаный чехол, открыл его и вынул ружье.

— М-да, — многозначительно протянул Михалыч. Надел очки и прочитал надпись на стволах: — «Голанд-Голанд». М-да, — повторил он, — ружье неплохое.

— Известно, неплохое. Плохих ружей наш барин и не имел.

— А откуда же к вам оно попало? — заинтересовался Михалыч.

— По дележу мне досталось, — ответил паренек. — Надысь барское имущество всем миром делили, ну мне как охотнику оно и досталось. Два ружья досталось. Больше в нашей деревне, окромя меня, охотников не имеется. Вот мне оба ружья мир и отдал. Одно-то, поплоше, я себе оставил. А это дюже нарядное, по нашей деревенской охоте оно не ко двору. У нас все недосуг: то не почистишь, то не смажешь, враз весь вид и потеряет. А ружье важнецкое. Сам барин завсегда с ним на охоту ходил.

— Ружье важнецкое, — в раздумье повторил Михалыч, — только я его не куплю, пожалуй.

— Да почему же? — удивился парень. — Вы, может, сумлеваетесь там насчет чего-нибудь — мол, не краденое ли? Так я вам от всей души говорю: при всем мире по дележу мне досталось. Я вам и свидетелей, коли что, представлю.

— Все это прекрасно, — все также в раздумье отвечал Михалыч, — верю, что оно тебе по дележу досталось. Только давали-то тебе его для охоты, а совсем не для продажи. А ты продаешь. Вот тут-то неладно и получается.

Парень даже с досады рукой махнул:

— Я ж вам все честь по чести объяснил: два ружья мне досталось, одно я себе оставил, а другое продаю за ненадобностью. Сразу с двумя все одно охотиться невозможно.

— А раз без надобности оно тебе, — раздраженно ответил Михалыч, — значит, и брать не надо было. Я его не куплю.

— Воля ваша, — угрюмо пробормотал парень. Спрятал ружье в чехол и пошел к дверям. — Извиняюсь, значит, за беспокойство, до свиданьица.

— Прощай, — ответил Михалыч.

Парень ушел. Михалыч сидел в кабинете, курил папиросу и молчал.

— Михалыч, а это ружье он нечестно продает? — спросил я.

— Конечно, нечестно. Общество ему как охотнику ружья дало. А он не успел взять, сейчас же продавать тащит.

— А что крестьяне все добро у барина взяли — это хорошо или плохо?

Михалыч затянулся папиросой и, как бы думая вслух, проговорил:

— Видишь, брат, и сам не знаю, как тебе на это ответить. В свое время крестьянство жестоко ограбили, землей обделили… И все добро тоже их трудом помещики нажили. Сам-то помещик ничего не сеял, не жал, все мужик за него горбом своим отдувался. Вот теперь сам и рассуди — кому и земля, и скотина, и все прочее принадлежать должно?

— Конечно, крестьянам, — живо ответил я.

— Конечно, им, — подтвердил Михалыч. — Только, пожалуй, зря они так самовольно всё берут и делят. На то ведь власть имеется, чтобы новый порядок завести.

Михалыч покурил, подумал и, вдруг улыбнувшись, добавил:

— А впрочем, может, и правильно делают, что не сидят сложа руки у моря и не ждут погоды. Стали бы ждать да мешкать — глядь, и вовсе землю бы проморгали. — Он приостановился и в раздумье добавил: — Но может и очень печально все это для них обернуться. Ох, как печально… Ну да поживем — увидим.

Так я и не понял: хорошо ли делают крестьяне, что отнимают землю, скотину и разные вещи у помещиков, или это неправильно и за это им здорово нагорит?

Сам я не мог разобраться в этом вопросе, но не мог и отделаться от него: он преследовал меня, как тяжелый, неотвязный сон. Кого же спросить?

Спросить было некого. Даже сам Михалыч, который знал, кажется, все на свете, и тот, видно, не очень в этом разбирался.

МОЖНО ИЛИ НЕЛЬЗЯ?

А ведь граф Бутурин хоть и ходил по городу в костюме не то верхового наездника, не то тирольского охотника, хоть носил через плечо пустую кобуру от несуществующего пистолета, однако на деле оказался совсем не таким безобидным, добродушным лгунишкой, за которого все мы его принимали.

Скоро выяснилось, что его родной племянник служит в каком-то драгунском полку. На войне этот полк почему-то не был. Он кого-то или что-то охранял в глубоком тылу. И вот граф через влиятельных лиц сумел добиться, чтобы эскадрон драгун был прислан в его имение для наведения и поддержания «порядка». Короче говоря, однажды утром жители нашего городка увидели совершенно необычную картину. По Соборной улице прошел эскадрон драгун, все верхом на красивых серых лошадях. А следом за всадниками в удобной коляске, очевидно взятой взаймы у кого-то из ближайших помещиков, ехал сам граф. Эта весть молнией облетела весь город.

— Достанется теперь мужичкам, — говорили на всех углах и перекрестках чернские обыватели.

Стали вспоминать о том, что граф еще раньше прославился своей жестокостью по отношению к крестьянам. Он служил земским начальником и, говорят, в этой должности для простого народа был сущий зверь.

— Уж он им пропишет свободу-матушку! Небо с овчинку покажется. Подпоит своих драгун-то, всех, и правых и виновных, шомполами перепорют. Ох, что-то будет!..

От этих рассказов мне становилось просто жутко. Я невольно представлял себе, как пьяные драгуны порют шомполами всех подряд — и стариков, и детей.

«Но неужели мужикам не у кого просить защиты?» — думал я. Теперь же свобода, теперь всем управляет не царь, а какой-то Керенский. Его в управители сам народ выбрал. Ему и нужно жаловаться. «А на что жаловаться?» — вставал мучительный, неразрешенный вопрос. Ведь Керенский не разрешает грабить имения и делить помещичье добро. Керенский требует, чтобы до победного окончания войны никто ничего не трогал. Вот когда победим немцев, тогда соберем от всего народа выборных представителей, устроим Учредительное собрание, оно и решит, как делить землю, имущество, вообще все решит.

А пока, до его решения, ничего трогать и делить нельзя.

Только правда ли это? Вот Алеша говорит, что ждать нечего. Раз свобода — бери и дели: и землю, и всякое добро. Помещики — мироеды, они только кровь из народа сосут. Значит, жалеть их нечего.

Рассуждения Алеши мне казались убедительными.

Но я тут же вспоминал знакомых Михалыча. Вот, например, старички Сухонины. Они тоже помещики, у них маленькое имение. Оба они такие старенькие и очень добрые. Какие же они мироеды? Из кого же они сосут кровь? Наоборот, сам старичок Сухонин был когда-то военным фельдшером, а теперь лечит бесплатно всех крестьян. К нему из самых дальних деревень больных везут. Он всех лечит, никому не отказывает. Какой же он мироед?

Но тут же вспоминалось совсем другое: граф Бутурин, эскадрон драгун, предстоящая расправа с крестьянами. «Наверное, Бутурин и есть мироед, у него можно все отнять, — решил я. — А у Сухонина можно отнять или нельзя?» Ничего не понимая, я старался просто не думать о таких запутанных и, как мне казалось, неразрешимых вопросах.

УРОК НА ВСЮ ЖИЗНЬ

Развлечься, не думать о мрачных, непонятных вещах в значительной мере помогал мне мой новый друг — ружье. Я почти ни минуты не сидел дома. Вставал, как мама говорила, «с петухами», наскоро пил чай и бежал на речку. Там я охотился за куличками-перевозчиками, которые обычно бегали по песчаным отмелям. Подкрасться к ним было не так-то просто. Но я все-таки ухитрялся, и часто мне удавалось подстрелить крошечного долгоносика. Меня немного огорчало, что дичь была уж очень мала — с воробья, не больше. Зато утешало сознание, что это все-таки настоящая дичь.

Подкрадываться к куличкам по песчаной отмели или часами лежать на ней, выкопав ямку в согретом солнцем песке, лежать, смотреть на тихую гладь реки и поджидать добычу — все тех же куличков, было несомненно интересно. Но в тайне души я мечтал о другом — о том, чтобы самостоятельно пойти на охоту с Джеком, поискать в поле перепелов или сходить за бекасами на Выползовское болото.

Я уже несколько раз заговаривал об этом с Михалычем, но он только посмеивался:

— Рановато тебе еще одному с собакой ходить.

— Но почему же рановато? — приставал я. — Ведь мне уже пятнадцать лет исполнилось.

— Не в годах дело, — уже серьезно отвечал Михалыч, — а в том, что горяч еще больно, Джека испортишь. Начнешь вперед него забегать, когда он на стойку станет, Джек и приучится со стойки срываться, дичь ловить, а это уже не собака.

Я клялся, что не буду горячиться, что не испорчу Джека. Но Михалыч твердил свое: «Не дорос еще, чтобы с собакой охотиться».

Самым обидным в этом деле было то, что Михалыч вдруг занялся в своей больнице какими-то усовершенствованиями, что-то переделывал в операционной комнате и просиживал там целые дни не только в будни, но и по воскресеньям.

В общем, и сам не ездил с Джеком на охоту, и мне не давал. А время шло, лето уже совсем подходило к концу. Скоро придется уезжать в Москву в реальное училище. «Вот тогда бы и занимался своей больницей», — с обидой думал я.

Однажды я, как всегда, рано утречком отправился на отмель за своими долгоносиками. Прошел уже почти всю нашу улицу — вдруг чувствую: кто-то ткнул меня сзади в ногу. Обернулся — Джек!

Обычно его запирали, когда я уходил на охоту, а тут, верно, недоглядели, вот он и догнал, меня.

Первая мысль была — сейчас же вернуться и отвести Джека обратно. До дома ведь совсем недалеко. Но тут же явилась и другая мысль: а кто узнает, что Джек догнал меня еще в городе? Может, он нашел меня по следу уже на речке. Что же мне тогда оставалось делать — сейчас же идти домой, но почему? Разве я виноват, что его не заперли и он сам ко мне прибежал? Вторая мысль тут же взяла верх над первой, и я, убедившись, что кругом нет никого из знакомых, никто не видит, где произошла наша встреча, погладил Джека и поспешно зашагал дальше.

«Да что, собственно, плохого в том, что я поохочусь с собакой? — рассуждал я сам с собой. — Вот и докажу Михалычу, что я не горячусь и собаку ничем не порчу. А может, и застрелю перепела или даже бекаса». От одной такой мысли сердце сладко замирало, и я все убыстрял и убыстрял шаги. Под конец мы с Джеком, собственно, уже не шли, а прямо бежали, лихо обгоняя друг друга.

На песчаную отмель, где я обычно стрелял куликов, мы, конечно, и не заглянули, а направились прямо на Выползовское болото. Миновали мельницу, и вот я уже шагаю по болотным кочкам, среди осоки и камышей. Джек носится впереди меня «челноком», ищет дичь. А я один с ружьем, совершенно самостоятельно иду следом за ним и время от времени, совсем как Михалыч, посвистывая, подбадриваю собаку.

Вот это настоящая охота, моя первая самостоятельная охота с подружейной собакой! Разве это может хоть в какой-нибудь мере сравниться с выслеживанием куликов на отмели? Там детская забава, а тут — охота! И я солидно посвистываю Джеку и Михалычевым баском говорю ему:

— Ищи, ищи, собачка. Найди мне дичинку.

И Джек тоже, видно, вполне соглашается с тем, что я настоящий охотник. Он оглядывается, ждет, не будет ли от меня каких-нибудь приказаний, и, не получив их, снова принимается усердно искать дичь.

Так мы прошли уже значительную часть болота, а дичь все не попадалась. Неужели опять впереди нас прогнали стадо коров? Мы обогнули бугор — нет, коров нигде не видать.

— Где же дичь-то? — спросил я, оглядываясь в сторону Джека. Оглянулся и вздрогнул: Джек стоял на стойке возле кустика осоки.

«Наверное, бекас», — мелькнуло в голове. Не улетел бы… И я, забыв все на свете, опрометью бросился к собаке.

Бекас взлетел, не подпустив меня шагов на тридцать. На бегу, даже не прицелившись, я вскинул ружье и выстрелил. Мимо. Джек стоял, не двигаясь с места.

Нет ли еще, второго? Я подбежал к Джеку, и мы вместе с ним бросились вперед, но второго бекаса не оказалось.

«Эх, жаль, что промахнулся! — с досадой подумал я. — И зачем так торопился, зачем бежал? Он услышал шлепанье по воде, вот и взлетел. Ну, не беда, теперь буду осторожнее».

Мы отправились дальше. Вот уже и лесок Кулиги совсем недалеко. Там отдохнем, напьемся воды из родника, потом отправимся в поле, наверное, перепелов там разыщем. А может, и заяц выскочит. Стрелять или нет? Я чувствовал, что, конечно, не удержусь — выстрелю.

До Кулиги осталось всего метров двести — триста. Здесь уже кончалось болото, и только у самого берега росло несколько отдельных участков густого камыша.

Джек ткнулся в первый из них, исчез среди высоких густых стеблей, зашлепал по воде. И в тот же миг в камышах послышалось громкое хлопанье крыльев.

Утка, дикая утка! Она вылетела совсем близко от меня. Я вскинул ружье, прицелился, потянул за спуск. Тяну, тяну, а выстрела нет. В чем же дело? Утка спокойно отлетает и прямо на моих глазах садится в следующий участочек камыша.

Улетела, а я ведь так хорошо прицелился — наверное бы убил. Но почему же ружье не выстрелило? Взглянул — сразу понял, в чем дело: курки спущены. Я забыл их взвести. Какой позор! А впрочем, не все еще потеряно. Утка ведь никуда не улетела, она опустилась в следующий камыш. Может, удастся ее разглядеть прямо на воде, сидячую. Тогда уж не промахнусь. Только Джек, пожалуй, помешает, полезет в камыши, сразу вспугнет. Но он еще возится в первом участке, лазает по камышам, чует утку. Он, верно, не видел, как она улетела.

Я спешу вперед собаки добраться до следующего камыша. Подбегаю к нему, вглядываюсь в густые сплетения зеленых стеблей. Поздно! Джек тоже спешит ко мне. Сейчас вспугнет. Ну что ж, буду стрелять влет. Я беру ружье на изготовку.

Джек скрывается в камыше. И вдруг в самой гуще стеблей я замечаю — что-то движется по воде. Утка! Вскидываю ружье, целюсь. Стреляю.

Отчаянный визг, хлопанье крыльев, все смешалось.

Утка взлетела, понеслась прочь. Но что мне до нее! Джек, милый Джек, он выскакивает из камыша, морда в крови.

Я, я убил его! О, что я наделал! Перед глазами поплыли красные, зеленые круги, и я, теряя сознание, упал на землю.

Тут же очнулся, вскочил. Гляжу — Джек трет лапами морду. Смотрит на меня испуганно и как-то виновато.

Джек, Джек, прости меня, я нечаянно. Хорошо, что глаза глядят, значит, целы…

Подбегаю к Джеку, сажусь рядом, обнимаю его.

— Больно, очень больно?

Джек трет ухо, взвизгивает. Из уха течет кровь, из щеки тоже. Но голова цела, и глаза целы. От сердца немножко отлегло. Попало только несколько дробинок, краем заряда зацепил. Значит, будет жив. Но тут же другая мысль: «А как показаться на глаза маме, Михалычу? Наверное, ружье отнимут. А может, скрыть, ничего не говорить? Посидеть здесь до вечера, кровь остановится. Да и мог же он сам об осоку морду поколоть, поранить».

Я осторожно беру раненое Джеково ухо. Он взвизгивает, отдергивает. Но я уже почувствовал: под кожей — дробинка, ее-то уж никак не скроешь. Вот и конец моему ружью, моей охоте. Да что о них говорить! Самое страшное — прийти домой. Как прийти, как сказать о случившемся? И вторая, еще более страшная мысль: «А ну как у Джека начнется заражение крови? Он будет болеть, мучиться и умрет». Нет, такого ужаса я не переживу.

— Джек, хороший мой, ведь ты не заболеешь, не умрешь? — Я обнял за шею своего четвероногого друга и залился горькими слезами.

А Джек, изредка повизгивая, терся о мою куртку мордой. Он, видимо, давно уже простил меня и по-своему, по-собачьему, хотел приласкать и утешить.

Домой вернулись мы только поздно вечером. Мама и Михалыч очень беспокоились, куда мы оба пропали. Что Джек убежал следом за мной, никто в этом даже не сомневался.

— А вот и они явились! — радостно воскликнул Михалыч, встречая нас на крыльце. — Ну, как дела, охотник? Рассказывай.

Наступила самая страшная минута. Я почувствовал, что в горле у меня что-то сжалось и голос пропал.

— Михалыч, простите меня, — еле-еле выговорил я, — простите, я застрелил Джека.

— Как — застрелил? — изумился Михалыч. — Да он же вот, рядом с тобой.

Михалыч бросился к собаке, увидел на морде запекшуюся кровь и сразу все понял. Он быстро и осторожно ощупал раненое ухо, щеку, потом выпрямился, взглянул на меня и, ничего не сказав, повернулся, пошел в дом.

Джек побежал следом за Михалычем. А я остался как пригвожденный к месту.

Ох, лучше бы Михалыч закричал, даже первый раз в жизни ударил бы меня! Мне это было бы в тысячу раз легче…

— Юра, ты что ж в дом не идешь? Убил что-нибудь? — спросила мама, выходя на крыльцо, и тут же остановилась. — Что, что случилось? — чуть не вскрикнула она.

— Ранил Джека, нечаянно… — только мог ответить я.

— Сильно ранил? Где он?

Мама побежала в дом. Потом снова вернулась ко мне.

— Не волнуйся, ничего страшного. Чуть-чуть в ухо попало, — успокаивала она меня.

— А он не умрет от заражения крови?

— Конечно, нет. Михалыч уже промыл ранки спиртом и йодом прижег.

— Михалыч не простит теперь, — в отчаянии сказал я сквозь слезы.

— Простит, непременно простит, — уверяла мама. — Он и не сердится. Он сам очень испугался за Джека.

Мама торопливо ушла в дом и вот уже спешит назад, тащит за руку Михалыча. И тот совсем не сердится. Такой же добрый, как всегда, даже улыбается, грозит мне пальцем.

— Ведь говорил паршивцу: рано еще одному с собакой ходить. Не послушался!

— Михалыч, простите… Я всегда, всегда вас буду слушаться. — Я бросился на шею к Михалычу.

— Ну ладно, ладно уж, — говорил он, потрепав меня по плечу. — Хорошо еще, что все благополучно кончилось.

— А у Джека не будет заражения крови?

— Какие пустяки, при чем тут заражение…

Мы все трое вошли в кабинет. Джек лежал на диване, на чистой, только что подложенной ему Михалычем простыне. Он, видимо, чувствовал, что сейчас он является центром всеобщего внимания, и пользовался этим с большим удовольствием.

Ухо и щека зажили у него через два-три дня. Михалыч хотел сначала вынуть дробинки, а потом решил, что не стоит: только лишний раз делать ему больно. Так они и остались у Джека на всю жизнь, как неоспоримое доказательство того, что с охотничьим ружьем надо обращаться крайне осторожно.

Этот урок я запомнил на всю жизнь.

ЧЕТВЕРОНОГИЙ НАСТАВНИК И ДРУГ

Мой позорный, с охотничьей точки зрения, поступок с Джеком имел для меня самые неожиданные последствия. У меня не только не отобрали ружье, как я опасался, но, к моему великому изумлению, Михалыч через несколько дней, когда ранки на морде бедного Джека зажили, сам предложил мне взять его с собой на охоту.

Я не поверил ушам, решил, что Михалыч подсмеивается надо мной. Мама, которая была тут же в комнате, тоже с изумлением взглянула на Михалыча. Но он совершенно серьезно продолжал:

— Вот теперь, именно теперь я и могу ему вполне доверить собаку. Сам уж научен горьким опытом.

Теперь ни носиться как угорелый, ни стрелять куда попало не будет.

Мама недоверчиво покачала головой. А я, я даже не знал, как отнестись мне к словам Михалыча. Не шутит ли он?

После обеда Михалыч позвал меня к себе в кабинет и прочел пространную лекцию о том, как надо охотиться с подружейной собакой. Все эти наставления я прослушал с глубоким вниманием.

Выходя из кабинета, я чувствовал себя уже совсем другим человеком, совсем взрослым. Я пошел к себе в комнату и вновь снял со стены ружье, к которому не прикасался все эти дни.

Вечером мы с Михалычем набивали для меня патроны, а рано утром я уже открыто пошел на охоту с Джеком.

— Не отпускай его слишком далеко от себя, — давал мне последние наставления Михалыч, — не позволяй особенно своевольничать.

— Не беспокойтесь, буду придерживать, — солидно ответил я и тут же приказал: — Джек, к ноге, иди рядом!

Эта охота оказалась куда удачней предыдущей. В поле мы нашли много перепелов; я расстрелял все патроны и почти под самый конец, когда их запас уже истощился, застрелил влет перепелку.

Тут, правда, произошла маленькая оплошность. Увидя, что птица упала, мы с Джеком забыли все правила охоты, все наставления Михалыча и взапуски понеслись к упавшей в овес добыче.

Джек нашел ее, схватил в зубы и, широко улыбаясь всей своей добродушной рожицей, подал мне прямо в руки. Этим он как бы подтвердил, что признает меня настоящим охотником. Ведь раньше он отдавал дичь только Михалычу, а на меня даже слегка ворчал, когда я пытался ее у него отнять.

Оба, очень довольные и друг другом и удачной охотой, мы вернулись домой и принесли застреленную влет перепелку.

После этого Михалыч уже совершенно спокойно отпускал со мной на охоту Джека. Мама тоже перестала тревожиться, что я «бог знает что натворю с ружьем». Я сделался общепризнанным охотником. И все же теперь, уже через много-много лет, должен признаться, что в поле и на болоте, оставаясь вдвоем, мы с Джеком частенько вели себя совсем не так, как полагается по охотничьим правилам.

Когда мне удавалось застрелить дичь, я обычно забывал послать Джека, чтобы он принес ее мне, а сам бросался ее искать. Джек тоже не дожидался моего приказания, он тут же срывался со стойки и несся мне помогать. А уж когда дичь бывала не убита, только ранена и пыталась удрать, тут уж мы оба бросались ее ловить, забывая все на свете.

И вот что удивительно: когда на охоту с нами шел Михалыч, Джек сразу становился неузнаваемым. После выстрела он стоял на стойке как мертвый и бежал, только когда Михалыч ему это приказывал.

Я до сих пор просто не могу понять, как я, тогда еще совсем мальчишка, не испортил его, не приучил срываться со стойки и гоняться за дичью. Все это он делал очень охотно, даже иной раз, гоняясь за раненой птицей, громко лаял, что уже для дичной собаки совершенно недопустимо. Но стоило только пойти на охоту Михалычу, и Джек снова превращался в идеально выдрессированную собаку.

Мало того, спустя год-другой, когда я уже действительно усвоил все правила охоты, перестал бегать за убитой или раненой дичью, Джек сразу же отвык от недостойных для подружейной собаки выходок.

Вспоминая теперь, спустя пятьдесят лет, своего старого четвероногого друга, я должен сказать, что Джек был моим вторым учителем на охоте; Михалыч — первым, а Джек — вторым.

Я не сумел испортить его, сделать шалым, бестолковым псом, какие частенько встречаются у молодых, неопытных охотников. Природный ум и великолепная дрессировка с честью устояли перед моей ребяческой горячностью и неопытностью.

Зато Джек, верно и сам того не понимая, сделал очень многое, чтобы воспитать меня, как охотника. Только тот, кто сам охотится с подружейной собакой, поймет меня.

Хороший подружейный пес — это не просто помощник на охоте, отыскивающий дичь и выпугивающий ее, — нет, это гораздо больше: это верный друг охотника, разделяющий с ним весь азарт, всю захватывающую душу страсть охоты; это чуткий товарищ, который приходит в восторг от удачного выстрела и в уныние от промахов.

Как опытный охотник направляет своего четвероногого друга туда, где, по его соображениям, должна находиться дичь, помогает псу найти ее, точно так же опытный, умный пес ведет за собой на охоте начинающего новичка. При этом он иногда становится сам шаловливее, менее сдержанным, позволяет себе такие вольности, какие никогда не позволит со старым, солидным охотником. Но все его шалости, все его вольности пропадают по мере того, как его юный друг и хозяин становится взрослее и серьезнее на охоте.

Именно так вел себя мой незабываемый старый друг Джек, первый четвероногий друг, с которым я познал и пережил ни с чем не сравнимое и никогда не забываемое счастье — счастье начинающего охотника.

ЕЩЕ НОВЫЙ ПРИЯТЕЛЬ

Увлекшись охотой с подружейной собакой, я даже стал реже встречаться с Мишей и Алешей. Алеша никогда не интересовался охотой, зато Миша был страстный охотник, но только не за дичью, а за зайцами. Он даже держал у себя во дворе гончую собаку и частенько мечтал, как мы с ним осенью пойдем в лес гонять зайчишек. Увы, это были только мечты: ведь осенью я должен был ехать учиться в Москву. Какие уж тут зайцы!

— Ну, зимой на каникулы приедешь, тогда и поохотимся, — утешал меня Миша.

Однажды сидели мы с ним на лавочке во дворе их дома, разговаривали об охоте. Вдруг калитка с шумом распахнулась, и во двор вошел здоровенный парень лет двадцати двух — двадцати трех, рыжеватый, курносый, в пиджаке и в сапогах. Он вел на веревке гончую собаку.

— Здорово, молодцы! — весело поздоровался он с нами, протягивая руку и мне, как старому, давнишнему приятелю. — Насчет охоты небось мерекаете? Знаю я вас, браконьеров! Уж, поди, всех зайцев моих перебили. — Он хитро подмигнул. — Ничего, моих никто не побьет, целы останутся!..

— Да ладно трепаться! — также весело, по-приятельски перебил его Миша. — Скажи лучше, откуда пса достал, что-то такого у тебя раньше не видел.

— Плохо смотрел, вот и не видел, — ответил парень и, подсев к нам, понизив голос, доверительно заговорил: — Без трепотни, вот что, Мишуха: подержи у себя кобеля с недельку. Жратву ему я принесу. Мне дома-то держать не с руки. Ну, ты сам мерекай, в чем суть дела.

— Ох, Николай, не впутывай ты меня в эти дела! — стал отнекиваться Миша.

— Да что впутывать-то? Вместе ведь охотиться будем. Кобель мировой. Вот подержишь недельку, попривыкнет к дому, тогда в лес сходим, сам послушаешь. Голосина — за версту слышно, а уж вязок, как смола. Уж если взял зайца или лису, как прилипнет к следу. До тех пор гонять будет, пока не убьешь.

Миша, видимо, колебался.

— А если ко мне придут, спросят? Ведь все знают, что вместе охотимся.

— Кто придет, кто знает? Кобель-то не здешний, издалека, верст за тридцать отседова привезен.

— А ты что ж у себя держать не хочешь? — спросил Миша.

— Вот дурья голова, — хлопнул его по плечу приятель, — да ты что, батьку моего не знаешь, что ли? От одной колготни его вместе с кобелем сбежишь.

— Ну ладно, подержу, — нерешительно согласился Миша, — только корма приноси, у меня и свою сучонку кормить нечем.

— Об этом и не печалься. Я и для свово, и для твоей — обоим жратву принесу. Завтра же на мельницу сбегаю, овсянки целым мешком разживусь. А приварок с бойни — требуху разную, — всего достану. А придет осень, сам благодарить будешь: кобель геройский, смола, а не кобель. Только бей, не зевай, а он уж не выдаст. И кличка какая — Амур! Река такая в Сибири имеется, самая главная. Амур! — повторил он с гордостью. — Ну, ребята, мне на гулянку пора. Счастливо оставаться. — И он, отдав Мише собаку, быстро простился с нами и ушел.

— Кто это? — спросил я у Миши.

— А ты разве не знаешь? Колька Кусков. — Миша покачал головой. — Ох и парень жох, огонь, а не парень! Охотник лихой. И отец его тоже охотник. Сапожники они оба. Отец-то — деляга, настоящий мастер, хромовые шьет, починкой старья и не займается.

— А Коля тоже хороший мастер?

Миша рассмеялся, даже рукой махнул.

— Лодырь он хороший, вроде меня. Только дырки латать и умеет, да и те на живую нитку. Ноне залатает, завтра опять разорвались. Отец-то его учил, учил и колодкой по затылку, и ремнем по заду — ничего не помогает. Какое там мастерство! Ему только винцо, охота да девочки. Вот его специальность. Лихой парень! — прибавил Миша с видимой завистью.

— А почему он свою собаку к тебе привел, почему отец дома держать не позволяет, если это хороший пес?

— Почему не велит? — переспросил Миша. — Да потому что кобель-то сведенный. Колька небось в лесу подслушал его да прямо с гона и свел.

— То есть как — свел?

— Как? Да очень обныкновенно, словил на гону, в мешок за плечи — и домой.

— Украл, значит?

— А то купил, что ли?

— А зачем же ты краденого у себя прятать будешь?

— Ну, а куда ж таперича девать его? — в свою очередь, спросил Миша. — Сам слыхал: верст за тридцать — сорок отселева взяли его да небось в мешке и привезли. Пустить на волю — он и дороги домой не найдет, еще прасолам попадется. Сдерут шкуру — вот ему и крышка.

Мишины доводы показались мне убедительными. Действительно, чем же собака виновата, что ее поймали в лесу, где она гоняла зверя, и завезли за сорок верст? Не пропадать же ей теперь. Но Колька, он-то зачем ловил чужую? Значит, он просто вор?

Я высказал свои сомнения Мише.

— Какой же он вор? — даже обиделся тот. — Ты разве, Юрка, не знаешь, как голубей гоняют? Ты своих пустил, а я своих, глядь, вместе и слетелись. Мои в свою голубятню чужаков манят, а те их, в свой черед, к себе заманивают. Тут уж бабка надвое — чьи переманят. А как залетят все вместе в чью ни то голубятню, тут их хлоп дверцей — вот и попались. Кто поймал, тот, значит, им и хозяин. Разве это воровство? Это — охота.

— С голубями дело совсем другое, — возразил я. — Тут охота, состязание, чьи переманят. А какое же состязание — чужую собаку в лесу поймать, какая же это охота?

— Ну, может, и не совсем того, — уклончиво ответил Миша и, вдруг рассмеявшись, добавил: — Вот потому-то он дома кобеля-то держать не хочет. Колька-то известный дока по части собак, его по всему уезду знают. Если, к примеру, пропала у кого — перво-наперво к нему: не к тебе ли, мол, случайно на охоте пристала? Мы, мол, тебя не обидим, за прокорм уплатим что полагается. А Кольке что — недорого досталась, небольно и жаль. Сшибет трояк, а то и пятерку за прокорм. Вот, мол, ваша собака, берите, пользуйтесь моей добротой. А хозяева и рады, что пса своего нашли. — Миша с улыбкой покачал головой. — Лихой парень.

Несмотря на то что я совсем не одобрил все то, что Миша рассказал про Кольку, сам Колька мне все-таки очень понравился. Понравились его удалой, бесшабашный вид и то, что он сразу так дружески заговорил со мной, как со старым приятелем. Что-то в нем было такое располагающее; и уж совсем никак не вязалось с этим веселым, добродушным рубахой-парнем позорное слово «вор».

Забегая вперед, скажу, что первое впечатление оказалось верным. Мы с Колей скоро очень подружились да так и остались друзьями на много-много лет, до самой Колиной смерти. Пожалуй, после Михалыча из друзей-охотников Коля был для меня самым близким и дорогим человеком. Близким и дорогим, несмотря на многие горести, которые я испытал именно из-за его бесшабашного, лихого нрава. Но именно из-за своей лихости, из-за своей удали, которых мне так недоставало, Коля и казался мне недосягаемым образцом.

ВОТ ЭТО РАДОСТЬ!

Лето подходило уже к концу. Пришла пора мне расстаться с дорогой, любимой Чернью, с мамой, с Михалычем, с товарищами-ребятами, с кем мы так подружились за это лето. Пришла пора расстаться с рыбалкой, с охотой, со всем, к чему я так привык, проститься и ехать в чужую шумную, многолюдную Москву.

Ах, как не хотелось уезжать!

Я прямо с ужасом провожал каждый уходящий летний день.

И вдруг, когда до отъезда остались буквально считанные дни, однажды рано утром я услышал в передней какой-то шум и потом веселый голос Сережи.

Сережа приехал! Какая радость! Но почему же так поздно? На днях начинается учение в гимназии, а он вдруг к нам прикатил?

Я мигом оделся и выбежал в столовую.

Мама с Михалычем были уже там, встречали дорогого гостя.

Сережа тут же рассказал, что никто толком не знает, как будем учиться в этом году. Правда, гимназии и реальные училища официально существуют по-прежнему, но в Москве сейчас неспокойно, и люди поговаривают, что «добром это не кончится». С едой плохо. В магазинах толкучка. Всюду масса народа. Очень много солдат, понаехали прямо с фронта, воевать никто не хочет.

— Вот какие дела! — закончил свой рассказ Сережа и, вдруг наклонившись к маме с Михалычем, таинственно добавил: — Ждут опять революцию.

— То есть как же это? — изумилась мама. — Ведь уже была революция. А теперь что же, назад?

— Нет, не назад, — усмехнулся Сережа, — не назад, а еще дальше — вперед.

Сережа приосанился и с видом знающего человека взглянул на маму.

— Как — что? Войну не кончили, землю помещикам оставили, фабрики у фабрикантов… Какая же это революция? Все, как было при царе, так по-прежнему и осталось.

— Ну и очень хорошо, что по-старому осталось, — одобрила мама.

— Кому хорошо, а кому и плохо, — возразил Сережа. — Вот солдаты на фронте не очень довольны. «За что мы, говорят, сражаемся, за что гибнем?»

— Это верно, верно, — закивала головой мама. — Войну-то уж пора бы и кончать. На что она нам нужна? Земли много, все у нас есть. Зачем мы еще воюем? Ну, англичанам, французам нужно, пусть себе и воюют. А мы-то при чем?

— Вот солдаты и не хотят воевать. Требуют, чтобы мир был и чтобы землю им дома, в деревне, дали.

— Верно, верно, — опять согласилась мама.

Михалыч ничего не говорил, только покуривал папиросу. Вид у него был довольный и немножко лукавый.

Я искоса поглядывал на него и не мог решить, чем он так доволен: тем, что Сережа приехал, или тем еще, что солдаты не хотят воевать и требуют у помещиков земли.

Я поглядывал на Михалыча, но главное — слушал Сережу. Слушал, удивлялся и, конечно, завидовал ему, что он все знает и обо всем может так здорово рассуждать, совсем как взрослый.

Мне еще очень нравилось то, что его рассуждения были похожи на Алешины. Ведь Алеша тоже говорил, что у помещиков землицы нужно малость поубавить и отдать мужикам и войну нужно кончать — война народу совсем не нужна. Вот и Сережа теперь говорит почти то же самое.

Но особенно меня поразило то, что во время разговора Сережа вдруг обратился к маме с Михалычем и, сконфуженно улыбнувшись, вдруг спросил:

— Можно мне закурить?

— А ты куришь?! — в один голос воскликнули оба.

Сережа утвердительно кивнул.

— Ну, раз куришь, кури уж в открытую, а не за углом, — сразу согласился Михалыч. При этом он раскрыл портсигар и предложил Сереже папиросу.

— Спасибо, у меня свои. Я к ним уже привык, — солидно ответил Сережа, достал из кармана коробочку «Сафо» и закурил.

«Интересно, затягивается или только так, для фасона?» — подумал я.

Сережа глубоко затянулся, прямо как Михалыч, даже еще сильнее, и выпустил через нос две струйки дыма, выпустил и не закашлялся. «Вот это лихо!» — с острой завистью подумал я.

Выслушав рассказ Сережи, Михалыч вдруг весело улыбнулся и спросил:

Ну, войну кончать пора, это верно. А как же все-таки насчет ученья? Ты почему к нам-то перед самыми занятиями прикатил?

— А потому, — так же весело отвечал Сережа, — что мама сказала: «В Москве, видать, с ученьем в эту зиму толку не выйдет. Поезжай к папе в Чернь, там поспокойнее». Я и прикатил, — закончил он.

Вот это было действительно радостное известие: «В Москве с ученьем в эту зиму толку не выйдет!» Сережа даже из Москвы прикатил к нам в Чернь; значит, мне и подавно не следует ехать в Москву. Ура! Остаемся в Черни! Можно теперь поохотиться и порыбачить, теперь все можно будет…

Мама тоже сразу же решила, что ехать в Москву, когда там так неспокойно, просто безумие.

У меня как гора с плеч свалилась. Значит, на эту зиму остаюсь в Черни. Ура!

Михалыч тоже нашел такое решение правильным.

— Только уж лодырничать им всю зиму не следует, — добавил он.

— А может, опять Елизавету Александровну попросить, чтобы еще годок их поучила? — спросила мама.

Михалыч пожал плечами.

— Таких здоровых ребят и опять в пансион к Соколовой?! По-моему, уж пусть лучше зиму в городском училище проучатся. А на будущий год видно будет, может, все и утрясется.

— Это верно, — согласилась мама, — теперь, пожалуй, и школа какая-нибудь новая будет, революционная.

Итак, впредь до выяснения нашей будущей учебы мы с Сережей оказались совсем свободными. Когда там какая школа еще будет, а теперь времени терять нечего. А мы поспешили в нашу комнату распаковывать Сережины вещи.

Помимо корзинки и чемоданчика, я сразу увидел темно-коричневый кожаный чехол.

— Это что там, ружье?

— Ну конечно, — солидно ответил Сережа.

Оказывается, и ему этим летом его мама тоже подарила настоящее охотничье ружье, и такого же калибра, как и мое.

Мы достали из чехла новенькое ружьецо, полюбовались им; потом я принес свое. Мы их сравнили и убедились, что оба одинаково хороши.

— А ты знаешь, махнем-ка сегодня же на охоту, — предложил Сережа.

— А ты не устал с дороги?

Сережа в ответ только рассмеялся.

ДИЧЬ КОРОЛЕВСКАЯ И ДИЧЬ ПРОСТО

На охоту всегда хорошо пойти, но в этот день было особенно хорошо! Только подумать, сколько радостей: и Сережа приехал, и главное — ненужно уезжать из милой Черни, будем учиться здесь всю зиму.

Когда мы с Сережей и Джеком отошли уже с версту и поднялись в гору, я остановился и оглянулся назад: вот она, моя Чернь, вся как на ладони! Какая же она уютная, красивая, сплошные сады! Их зелень уже тронута легкой позолотой осени. Ну и пусть: мне вовсе не грустно, что лето прошло. Ведь и осень, и зиму, и весну я проведу здесь, дома. Здесь же встречу на будущий год новое лето, такое же солнечное, такое же хорошее!

— Ну что ж, дружище, — прервал мои мысли Сережа, — уж раз остановились, давай закурим.

— Давай, — небрежно ответил я, поглаживая Джека.

Мы закурили. Глядя на Сережу, я тоже затянулся покрепче. Затянулся… Ой, что это?! Дыхание перехватило. Вместо свежего воздуха в легкие хлынула какая-то едкая, вонючая горечь. Я закашлялся, больше, больше… «Ну, сейчас вырвет, — пронеслось в голове. — Какой позор!»

Я стоял, растопырив руки, опустив голову, слезы текли из глаз. Вид был далеко не геройский. Джек с явным беспокойством, даже с участием смотрел на меня. Сережа не выдержал и расхохотался.

— Что, брат, хватил горячего до слез?

Я ничего не в состоянии был ответить.

— А ты так сразу сильно не тяни, — поучал меня Сережа, — понемногу сперва. С меня пример не бери, у меня глотка теперь луженая, — не без гордости добавил он. — Я и махру пробовал — ничего, проходит честь по чести. Ну, попробуй затянись немножко.

Я с ужасом подумал, что опять задохнусь от этой гадости.

— Лучше в следующий раз, на привале, сейчас неохота, — робко ответил я.

— Ну, как хочешь.

И мы двинулись дальше.

Пришли на болото. Наконец-то и я почувствовал себя героем. С подружейной собакой, самостоятельно Сережа еще никогда не охотился. Да и Джек явно признавал хозяином только меня. На меня только и глядел и беспрекословно выполнял каждое мое приказание. Сережа попробовал было послать его куда-то в камыши, Джек даже ухом не повел.

— А ну-ка, Джекуля, проверь, нет ли тут дичинки? — И я небрежным жестом послал Джека именно в те же камыши.

Пес сразу отправился туда, проверил и ничего не нашел.

— Зря ты этим местом интересуешься, — снисходительно сказал я. — Тут никогда ничего путного не бывает.

Сережа с уважением взглянул на меня. А я подумал: «Пусть себе курит свои вонючие папиросы, зато охотник-то настоящий я, а не он».

Мы пошли по вязкому болоту, поросшему мелкой осокой. Между кустиками осоки поблескивали лужицы воды, покрытые рыжеватой пленкой, будто налетом ржавчины.

— Ржавое болотце, типичные бекасиные места, — поучительно, совсем как Михалыч, произнес я. — Ну, Джекуля, ищи, ищи, найди-ка нам долгоносика.

И, как бы повинуясь моему желанию, Джек заволновался, заискал и замер на стойке.

— Бекас!.. — с невольным волнением прошептал я. — Идем. Только не забегай вперед собаки.

Сережа кивнул. Мы стали быстро и осторожно подходить.

«Боже мой, хоть бы мне застрелить! — мелькнула тревожная мысль. — Сергею нос утереть». Я взял на изготовку ружье.

— Вперед!

Джек сделал нерешительный шаг, и в тот же миг в двух шагах от него сорвался бекас.

С обычным криком: «Шчик, шчик, шчик!» — он метнулся над осокой, сверкнув белым подкрыльем.

Я вскинул к плечу ружье, выстрелил.

Бекас кувыркнулся в воздухе и пестрым комочком упал в осоку.

«Ура, готов! — пронеслось в голове. — Какое счастье!» Но эти мысли не отразились на моем лице. Наоборот, я даже слегка нахмурился и ледяным голосом произнес:

— А ну давай его сюда.

Джек принес дичь. Сережа подбежал, хотел взять ее, не тут-то было: Джек заворчал и, обежав кругом, подал бекаса мне в руки.

— Он другому не отдаст! — небрежно сказал я, кладя дичь в сумку. — Ну, пошли, пошли, время терять нечего.

Мы двинулись дальше. Сережа с видимым волнением закурил.

— Фу, как воняет! — отмахнулся я от дыма папиросы.

Сережа тут же перешел на другую сторону, под ветер, чтобы дым не шел на меня.

— А здорово ты его! Как ножом срезал, — не скрывая своего восторга, сказал он. — Я и прицелиться даже не успел.

— Бекаса навскидку бить нужно, — наставительно сказал я. — Это тебе не утка какая-нибудь. Недаром же он — королевская дичь.

— Королевская, — с уважением повторил Сережа.

В конце болота Джек снова заволновался и потянул к камышам.

— Наверное, курочка, — сказал я, — приготовься.

Но в этот миг в камышах раздалось громкое хлопанье крыльев, и оттуда свечкой взлетела большущая кряковая утка.

Я вскинул ружье, прицелился, нажал на спуск. Тяну, тяну — почему же нет выстрела?!

Он прогремел рядом над ухом. Утка тяжело шлепнулась в воду.

Да у меня же курки не взведены! Я чуть не заплакал от досады. Какая мне радость, что Джек, вытащив утку из воды, подал ее не Сереже, а мне; теперь это было похоже просто на издевательство. Я передал дичь по назначению.

Сережа был в восторге от своей удачи.

— Ну и здорова! Вот это дичина! — радовался он.

— Дичина-то здоровая, но не королевская, — усмехнулся я.

— Что там королевская! Теперь короли не в моде! — весело ответил Сережа. — У твоей королевской один нос торчит, а самой птицы и не видать. А эта — во, гляди! — И он тряхнул своей большущей уткой.

Признаться, я охотно променял бы десять бекасов на одну такую красавицу. Но я, конечно, и виду не подал.

Сережа на радостях закурил, и дым снова пахнул мне прямо в лицо.

— Ну, опять… — недовольно отмахнулся я.

— Что — опять? — небрежно переспросил Сережа, пряча утку в охотничью сумку. — Ах, дымком на него пахнуло, вот неженка-то! — И он продолжал, покуривая, укладывать свою дичь.

Я сразу почувствовал: хоть я и убил королевскую дичь — бекаса — и собака меня считает за главного охотника, а все-таки пальма первенства теперь у Сережи. О злодейка судьба! Зачем она не дала мне взвести курки. Конечно, не Сергей, а я бы убил эту матерую крякушу. Вот тогда бы… Боже мой, какое превосходство было бы на моей стороне! И все это рухнуло, рухнуло из-за какого-то злосчастного курка! Правильно поется: «Судьба играет человеком, она изменчива всегда, то вознесет его высоко, то в бездну сбросит без следа».

Вот теперь я сижу в бездне. А Сергей обкуривает меня своим противным табачищем, и я молчу. И он знает, что я побежден.

Но побежден ли? Я вспомнил давнюю историю в саду за городом, когда я под конец охоты застрелил вальдшнепа. «Посмотрим, кто кого проучит!» — подбодрил я себя, и мы двинулись дальше.

К сожалению, никакой дичи на болоте больше не оказалось. Чувство зависти у меня немного прошло. Сережа вел себя очень скромно, не фасонил передо мной своей уткой. Наоборот, надел сумку с дичью так, что она была у него на другом боку и с моей стороны не видна.

Сережа шел рядом со мной, внимательно прислушиваясь к команде, которую я изредка подавал собаке, и даже несколько раз переспросил, почему я послал Джека именно в тот, а не в другой участок болота. Понемногу я успокоился и опять развеселился.

— Хорошо, что у тебя курки были не взведены, — улыбаясь, сказал Сережа.

— Что ж тут хорошего? — сразу ощетинился я.

— Конечно, хорошо, — ответил он. — Ты бы и выстрелить мне не дал, сразу бы ее срезал. — Он хлопнул рукой по сумке с битой уткой. — Убил бы, и все. Подумаешь, какая радость! Ты вон бекасов без промаха бьешь. А я ведь первый раз по-настоящему за дичью охочусь.

Такое признание моего охотничьего старшинства и превосходства сразу как рукой сняло всякую зависть. Я потрепал по плечу Сережу, хитро подмигнул ему:

— Нечего скромничать! Стреляешь ты дай бог каждому.

И мы, обменявшись дружескими комплиментами, в чудесном настроении прошли до конца болота, вошли в лесок Кулигу и уселись отдохнуть у родничка.

— Хорошо, что ты приехал, — сказал я, — вместе охотиться будем, заживем на славу.

— Хорошо, — подтвердил Сережа. И, развалившись на траве, лукаво улыбаясь, спросил: — Ну, а как делишки насчет амура?

«Откуда он узнал?» — удивился я и, не желая болтать о чужих делах, неохотно ответил:

— Ничего дела. Осень придет, там посмотрим.

— Почему же осенью, а не теперь? — недоверчиво спросил Сережа.

— Потому что теперь еще не разрешается.

— То есть как? Ты что ж, и на это у мамаши разрешение спрашиваешь?

— При чем тут мама? — в свою очередь, удивился я. — Правила для всех одни. Вот с первого сентября и попробуем Амура вместе с Найдой.

Сережа подскочил и сел.

— Стой! Про что ты говоришь?

— Да про гончих, про Мишиных гончих.

Сережа так и прыснул от смеха. Он упал на траву и, хохоча, только повторял:

— Ой умру, ой умру!

Я немного обиделся:

— Что ж тут смешного?

— Да я тебя не про собак, а про сердечные дела спрашиваю. Есть у тебя сердечные дела? Амур, амур, понимаешь? Я ему про любовь, а он, а он… — И Сережа снова расхохотался. — Эх, ты! — сквозь смех проговорил Сережа. — Как был Пупочка-мумочка, так и остался.

Я собрался обидеться, но тут же передумал. Лучше свести все на шутку.

— Вот так амур, настоящий каламбур! — сострил я.

— А это ловко сказано! — похвалил Сережа. — «Амур — каламбур» — нужно запомнить, в разговоре с девчатами может здорово пригодиться.

Так своей случайной остротой я как будто сразу отделался от противного детского прозвища Пупочка-мумочка.

Сережа начал рассказывать мне, что этим летом, когда он со своей мамой жил на даче, он влюбился в одну гимназистку.

— Прехорошенькая, — мечтательно говорил Сережа. — Я так в нее влюбился, что и про рыбалку забыл. Как вечер, мы с ней в городском саду встретимся и куда-нибудь гулять идем, в лес или на речку. Она там на цветочки разные глядит, а я на нее. Один раз загляделся да как бултыхнусь прямо в канаву, а там грязь, вода. Весь, как шут, вымазался. Она хохочет: «Ну и хорош! Что ж, вы не видите, куда ступаете?» — «Не вижу», — говорю. «Куда ж вы глядели?» — «Куда? На вас!» Она как покраснеет и цветком в меня бросила: «У, противный». А я ее чмок прямо в губы. «Вот вам за «противного» в наказание».

— И не рассердилась? — с волнением спросил я.

— Ничуть! Только рассмеялась. Потом мы с ней каждый день встречались. И на «ты» перешли. Первое время как-то чудно было друг другу «ты» говорить.

Как же ты теперь от нее уехал? — спросил я. — Ведь она, наверное, тебя очень любит, тоскует без тебя?

— Нет, не тоскует, — перебил Сережа. — Поссорились.

— Как — поссорились?

— Да так, очень просто, — раздраженно ответил Сережа. — Там… с одним офицером познакомилась… Только-только училище кончил. А все-таки что ни говори — погоны, шинель, шпоры! — Сережа сердито замолчал, потом прибавил: — Хотел было его на дуэль вызвать, да раздумал.

— И хорошо, что раздумал, — одобрил я. — Во-первых, дуэли теперь уже не в моде, а во-вторых, он бы тебя сразу застрелил из пистолета или шпагой заколол. Ведь он все-таки военный.

— Ну это еще бабушка надвое — кто кого, — тряхнул головой Сережа. — Я им другую месть придумал, пострашнее дуэли.

— Какую месть? — невольно содрогнувшись, спросил я. — Неужели ты их… — Я ткнул пальцем себя в грудь.

— Ну вот еще, стану я с ними мараться!

Я вздохнул с облегчением, а Сережа продолжал:

— Подговорил я ребят. Выследили мы, на какой лавочке они каждый вечер амурничают. Взяли мы столярного клея и погуще лавку вымазали. А сами в кустах засели — караулим. До темноты сидели, потом, слышим, шаги. Вот они когда, голубки, явились. Уселись, о том о сем беседуют, а мы притаились, ждем, чтобы покрепче прилипли. Вдруг слышим — она как вскрикнет: «Ой, что это? Лавочка-то окрашена!» И он тоже: «Ой, ой!» Да никак не встанут. Клей-то Сенька варил, мой дружок, он уж спец по этой части, в столярной мастерской работает. На совесть сварил. Прилипли оба, как мухи к листу. Тут мы и запели на разные голоса:

Мерзни, мерзни, волчий хвост!

Мерзни, мерзни, волчий хвост!

Еле вырвались голубки — и бежать без оглядки. Потом уж она мне письмо прислала. Пишет: «Такой коварной мести я от вас никак не ждала».

— А ты что ей ответил?

— А я ответил, что хотел помочь скрепить их сердца, — с каким-то горьким злорадством рассмеялся Сережа. И вдруг совсем уже другим, грустным тоном добавил: — А потом я уехал, к вам уехал и порвал все навек. Хочешь, ее карточку покажу? — неожиданно спросил он.

— Конечно, хочу. Она у тебя с собой?

— Она всегда со мной, — ответил Сережа, доставая из кармана вложенную в картонную обложку маленькую карточку, и передал мне: — Вот, гляди!

Я раскрыл обложку. На меня глянула курносенькая девочка лет шестнадцати в гимназической форме, с толстой косой, перекинутой через плечо.

— Ничего, хорошенькая… — одобрил я.

— Не хорошенькая, а чудесная! — перебил меня Сережа. — Такой второй не было и нет в целом свете.

— А зачем ты ее к скамейке приклеивал? — удивился я.

— Зачем? С горя, с отчаяния. Отомстить хотел! Э, да что там говорить! — И Сережа безнадежно махнул рукой.

Я понимал его страдания, но не знал, чем утешить.

— Ну ничего! — неожиданно повеселев, воскликнул Сережа. — Пойдем-ка, друг, еще уток поищем.

— Идем, — одобрил я.

Джек тоже радостно вскочил, готовый снова носиться по болоту — искать дичь. И мы все трое бодро пустились в обратный путь.

МЫ НАЧИНАЕМ УЧЕБНЫЙ ГОД

Первое сентября — начало учебного года. С какой горечью на душе, даже с каким отвращением встречал я это ненавистное число! В этот день нужно было на целых девять месяцев проститься с привольной деревенской жизнью, с рекой, с лесом, со всем тем, что так радует мальчишеское сердце, — проститься и идти в ненавистную школу бабки Лизихи.

И вот снова первое сентября — начало учебного года, только уже не у бабки Лизихи и даже не в реальном училище, а в чернском городском.

Рано утром пошли мы туда с Сережей. Было очень интересно, что это такое за школа, интересно и совсем не страшно. Нам ли, побывавшим в лапах у бабки Лизихи, чего-нибудь бояться! Колотить линейкой, ставить на колени или даже «столбом», наверное, не будут да и не заставят целые дни и вечера сидеть в школе, зубрить все наизусть.

Сережа говорил мне, что, как попал от Лизихи в гимназию, прямо свет белый увидел. А городское училище — это даже и не гимназия; там, наверное, еще вольготней будет. В общем, мы с Сережей шли первый раз в школу полные радостных надежд.

Вот на самом выезде из города деревянное одноэтажное здание с большими светлыми окнами — это и есть городское училище.

Вбежали в просторный коридор. Что там творится! Крик, шум… Мальчишки носятся друг за дружкой, играют в чехарду.

Сережа увидал знакомых ребят, присоединился к ним, и они куда-то мигом исчезли. А я отошел в сторонку к окну, смотрел на веселые лица ребят, слушал их звонкие голоса, смех, слушал и никак не мог понять — где же я? Неужели в училище? А когда же раздастся грозный окрик какого-нибудь сердитого наставника и начнутся занятия? Я стоял, ждал, а занятия все не начинались.

Вдруг на середину коридора выскочил веселый курчавый парнишка в гимназической курточке с расстегнутым воротником. Он поднял вверх обе руки и закричал:

— Тише, тише, все на собрание в класс! — и указал на открытую дверь.

Вся ватага мальчишек с криком, писком и смехом устремилась в большую светлую комнату. Я втиснулся вслед за другими. Теснота получилась страшная. Кто вбежал раньше других, те расселись на первые парты перед столом учителя. Остальные стояли, прижавшись друг к другу; некоторые, посмелее, вскочили на парты и подоконники. Все были очень оживлены, всем хотелось поскорее услышать, как мы будем теперь учиться.

— Пропустите, пропустите учителя! — вдруг раздалось несколько голосов.

И через толпу ребят стал протискиваться к столу небольшой человек с усиками, бородкой, очень похожий на чиновника из какого-нибудь учреждения. Одет он был в синий мундир с золотыми пуговицами. Это был один из учителей городского училища — Николай Николаевич Орликов.

Протискавшись, наконец, через толпу, учитель подошел к своему столу.

— Ну, здравствуйте, ребятки! — приветливо заговорил он.

— Здравствуйте, здравствуйте! — дружно отвечали все мы.

Учитель выслушал наше приветствие и продолжал:

— Вот мы с вами сегодня собрались в стенах школы, чтобы начать новый учебный год. Наверное, мы скоро получим из губернии указания, как вести теперь занятия. Может, и учебники какие-нибудь новые получим, а пока будем заниматься по-прежнему. У кого есть старые учебники — прекрасно. У кого нет — кое-что сможете достать в нашей библиотеке или у товарищей попросить, заниматься вместе, сообща… Но пока, еще до начала занятий, мы должны позаботиться о самой школе. Раз это теперь наша, революционная школа, мы должны думать о ней. Завтра все приходите к девяти часам. Одни останутся в школе приводить ее в порядок, а другие поедут в лес, в Богатый лог — заготовлять на зиму дрова. Итак, до завтра.

— Вот это здорово! — воскликнул кто-то из ребят.

Поднялся невероятный шум, гам, всеобщее веселье. И мы, тесня друг друга, повалили из класса в коридор, оттуда — на улицу.

— Урра! — вопили ребята. — Вот это житуха! Не жизнь, а малина, урра!

В общей сутолоке я насилу разыскал Сережу, и мы вместе отправились домой.

— Ну, брат, дождались мы с тобой волюшки вольной, — оживленно говорил по дороге Сережа.

Он откуда-то успел разузнать тьму новостей: что учебников в библиотеке никаких нет, что учителя почти все куда-то поразъехались, а те, кто еще остался, совсем не знают, чему и как теперь учить, потому что понабралось много новеньких: кто из гимназии, кто из коммерческого, у всех разные знания, программа совсем не та, что в прежнем городском училище. В общем, сам черт не разберет. А главное, учителей-то нет, учить некому. Хотят устроить какую-то столярную и слесарную мастерскую, выучить нас паять, лудить, пилить, строгать…

— Вот когда папин верстак-то пригодится, — закончил Сережа. — А еще говорят, — немного помолчав, продолжал он, — вечер какой-то устраивать будем. Не помню, в честь чего, только и хор будет, и стихи читать, и сценки какие-то. Меня уж спрашивали, что я умею: петь, стихи читать или на сцене представлять?

— Ну, а ты что ответил?

— Сказал, что умею все, а лучше всего — за девушками ухаживать.

Слушая его беззаботный ответ, я сразу вспомнил Колю Кускова. Вообще Сережа чуть-чуть походил на него, конечно, не бездельем, а своей удалью и каким-то особенным уменьем сразу везде быть в курсе дела, быть своим человеком.

Как я завидовал этой способности! Завидовал, но не только не умел ей подражать, даже понять не мог, как это делается. Мне всегда было трудновато сходиться с товарищами, поэтому я частенько оказывался от других в стороне. А вот Сережа сразу со всеми познакомился, подружился, все узнал. Его уже куда-то приглашают. Молодец Сережа!

На следующее утро мы отправились под руководством Николая Николаевича в Богатый лог заготовлять дрова.

Работа сразу закипела. Мы валили старый осинник, тут же гурьбой накидывались на поваленное дерево, обрубали сучья, а ствол распиливали на короткие кругляши. Их мы складывали в аккуратные поленницы. Трудились до самого вечера. Только в полдень сделали небольшой перерыв, разожгли костер и испекли картошку, которую нам дали какие-то женщины, копавшие картофель в поле у самой лесной опушки. Мы поели, отдохнули и вновь принялись за дело.

Славно поработали! Обратно в город возвращались изрядно усталые, но очень довольные. Много дров для своей школы заготовили. Хоть они и сырые, и осиновые, а все-таки дрова. Будет чем зимою печку топить! Мы шли гордые, шагая в ногу по сухой, пыльной дороге. И, наверное, каждый думал в эту минуту, что он возвращается не из леса после заготовки дров, а после победоносно закончившейся схватки с коварным врагом.

Так и вошли мы в наш тихий, пахнущий яблоками городочек, шагая мимо перепуганных старух, которые выглядывали из калиток.

— Это что ж, новобранцы, что ли? — слышались позади взволнованные голоса. — На войну гонят ай с войны вертаются?

— Да чтой-то мелки уж больно. Теперь, видать, и до ребят добрались. Ох горюшко! Спаси, царица небесная!

Перед школой устроили короткое совещание. Тут же договорились сбегать по домам, умыться, пообедать и, кто хочет, опять возвращаться в школу: потолковать насчет предстоящего вечера-концерта или спектакля, которым мы решили отпраздновать начало учебного года.

— Да куда же вы так торопитесь? — удивилась мама, видя, что мы с Сережей сидим за столом как на иголках.

Мы объяснили, в чем дело.

— Ах, вон оно что… — улыбнулась мама. — А я-то уж думала, что на занятия так спешите.

— Какие там еще занятия!.. — махнул я рукой.

— То есть как это — какие? — удивилась мама. — Да ведь школа на то и существует, чтобы в ней учиться, а не дрова пилить и не спектакли ставить.

— То старая школа, а то новая, революционная, — пояснил Сережа. — Это дело совсем другое.

— Так что же, в этой новой школе и учиться, значит, не надо?

— Надо, только по-новому, ближе к жизни, — вмешался я. — Вот мы сегодня дрова заготовляли, а другие ребята полы мыли, стенки вытирали.

— Но ведь для этого уборщицу можно позвать, чтобы пол вымыть, — не сдавалась мама. — Какое же это ученье?

— Это приучение к труду, — пояснил я. — А вот сейчас мы идем на собрание, будем обсуждать, какой вечер или спектакль устроить в честь начала учебного года. Потом готовиться к нему будем, роли разучивать, кто петь, кто танцевать…

— Позвольте, а учиться-то вы собираетесь или совсем нет? — забеспокоилась мама. — Может, лучше все-таки я к Елизавете Александровне схожу, попрошу, чтобы она вас еще годок поучила?

— Что ж, ты хочешь, чтобы на нас пальцем показывали? — возмутился я. — Все ребята будут в революционную школу ходить, по-новому обучаться, а мы одни, как глупенькие, у бабки Лизихи.

— Уж я сама не знаю, что лучше, — покачала мама головой. — Ничего не пойму: то дрова пилят, то спектакль готовят… Какое же тут ученье?

Мы с Сережей решили больше не поддерживать этот весьма невыгодный для нас разговор. Поскорее поели и побежали в училище.

— Ты с матерью-то язык не распускай, — сказал по дороге Сережа. — Сам видишь: школа что надо, не прежняя гимназия — свобода! А родители разве поймут это! Им все чтобы по старинке: закон божий да таблицу умножения…

Я был с этим вполне согласен и твердо решил впредь быть в разговорах с мамой и Михалычем поосторожнее. А то и вправду, чего доброго, еще запрячут опять к бабке Лизихе…

Подходя к школе, я вдруг услышал что-то необыкновенное. Мне показалось, что из окон раздается веселая музыка. Быть не может! Мы вбежали в коридор. Так и есть.

В конце коридора стоял стол, очевидно из класса, а на столе восседал, взгромоздившись на табуретку, уже знакомый мне паренек в гимназической курточке. Он лихо растягивал гармошку, и по всей школе разносился вальс «Оборванные струны». Под звуки плавного вальса посреди коридора кружилось несколько пар.

Танцевали какие-то девушки; верно, в гости к нам пришли. Мальчишки жались по углам. Одни танцевать не умели, а другие стеснялись осрамиться при такой многочисленной публике. Сережа опять куда-то исчез.

В следующие дни я скоро догадался, что его интересовал не предстоящий вечер, а совсем иное, и это иное были барышни, тот самый «амур», о котором он в первый же день спросил меня на охоте.

Меня же, наоборот, сразу заинтересовала самая идея устройства школьного праздничного вечера. Не знаю, может, последние годы, учась в гимназии, Сережа присутствовал или даже, быть может, участвовал в подобных празднествах, по для меня, не видавшего ничего, кроме бабки Лизихи с ее колотушками, вечной зубрежкой и руганью, — для меня устройство праздничного вечера казалось чем-то сказочно прекрасным.

Потанцевав немножко и попев хором песни, которые только что тогда появились: «Смело, товарищи, в ногу», «Вихри враждебные» и т. д., мы перешли к самому главному. Все, кто хотел участвовать в устройстве праздничного вечера, перешли из коридора в пустой класс, расселись на партах, на подоконниках и принялись обсуждать. В общем, никто толком не представлял, что и как устраивать.

Одни предлагали просто организовать вечер с танцами. За это предложение высказались наши гости — девушки. Но ребята, не умевшие танцевать, его решительно отвергли. Потом кто-то предложил сыграть спектакль, да посмешнее.

— А какую пьесу? Где декорации взять? Кто научит, как играть?

И это предложение было отклонено.

Вдруг мне пришла в голову мысль: «А что, если устроить живые картины?» Помню, мама мне рассказывала, что раньше, когда она была еще молодая, такие картины устраивались в земстве на вечерах. Я предложил.

— Ну тебя с твоими картинами! — крикнул кто-то из ребят. — Кто их рисовать-то будет, да еще оживлять потом?!

— Их ни рисовать, ни оживлять не нужно! — волновался я, желая рассказать товарищам свою идею. — Мы сами нарядимся и изобразим картину. Ее можно бенгальским огнем осветить, будет очень красиво. Так и раньше на вечерах устраивали.

— Что же, попробовать можно, — поддержал меня все тот же гимназист с гармошкой. — Тебя как звать? — спросил он. — Юра? Ну, а меня Толя Латин… Будем знакомы.

— А какие же картинки мы покажем? — поинтересовался мой сосед, худенький, невзрачный с виду мальчик.

— Да это придумать надо, сразу так не придумаешь, — ответил я.

— Отлично, — решил Толя. — Один номер есть — живые картины. А какие — это поручим придумать творческой комиссии. Поручите это дело мне, ему, — он ткнул в меня, — и ему, — ткнул пальцем в моего соседа.

— А как же с декорациями для картин быть? — задал кто-то весьма существенный вопрос.

— Это плевое дело, — ответил Толя, — краски у меня есть. Я вам любую декорацию нарисую. Хошь город, хошь лес, что только захотите.

— А на чем же их рисовать?

— Вот на чем рисовать — это, правда, вопрос существенный. — Толя на секунду задумался и вдруг хлопнул себя по лбу. — Идея! Видели в учительской географические карты?

— Ну видали, и что же?

— А вот на них на обороте и нарисуем.

Большинству из нас эта идея очень понравилась, но некоторые усомнились.

— И не думайте: никто вам не позволит рисовать на картах.

— А кого мы должны спрашивать? — запальчиво возразил Толя. — Это что же, опять, как в старой школе: позволят, не позволят? Нет, дудки! Прежде всего инициатива, изобретательность и труд. Вот мы и будем трудиться, искусство свое развивать. Да еще для училища праздник устраивать. Разве мы его только для нас самих устраиваем? Для всех учащихся и для учителей тоже. Они еще поблагодарят нас за проявленную инициативу. Картам от этого ничего не сделается — мы ведь только на обороте.

Доводы показались вполне убедительными, и Толя в знак общего согласия, рванув гармонь, громко запел:

Долго в цепях нас держали,

Долго нас голод томил…

И все разом подхватили:

Черные дни миновали,

Час искупленья пробил!..

В это время дверь класса тихонько приотворилась, и в нее заглянул старичок сторож городского училища. Заглянул, покачал седой головой и исчез за дверьми. За всю свою сорокалетнюю службу в училище он, конечно, не видывал в этих стенах ничего подобного. Что-то он подумал про нас, про новую школу, про это непонятное веселье — кто его знает? Только едва ли все это одобрил.

Кроме живых картин, мы наметили еще несколько номеров программы: организовать хор и оркестр народных инструментов — балалаек, мандолин, гитар, исполнить новые революционные песни. Помимо этого, мы решили разучить и прочитать несколько соответствующих духу времени стихотворений.

На этом мы закончили наше первое организационное собрание. Заседание творческой комиссии по «живым картинам» мы решили устроить завтра же в школе. А пока что за ночь каждый из нас должен был что-нибудь придумать для завтрашнего обсуждения. Из школы вышли все вместе, оживленно переговариваясь. Во дворе простились до следующего утра. Все ребята пошли по домам, а я остался искать Сережу. Обошел вокруг школы, заглянул в школьный сад — нигде не видать. «Да, может, он уже дома», — решил я и тоже отправился домой.

После целого дня, проведенного в компании ребят — сначала в лесу на заготовке дров, потом в школе на собрании, — после всей этой шумихи и сутолоки я с удовольствием шел один по тихой и темной улице. Вечер был немножко прохладный и по-осеннему душистый. В воздухе крепко пахло поспевшими яблоками и начавшей вянуть листвой. Было совсем тихо. В бурьяне по обочинам дороги уже не стрекотали кузнечики, только изредка шуршала падавшая на дорожку листва.

«Вот и осень настала, — подумал я, — и какая веселая! Как хорошо, что я не уехал в Москву, а остался дома. Будем устраивать вечера, будем с Колей и с Мишей ходить на охоту. Наверное, Сережа к нам тоже присоединится. Он ведь и ружье привез. Ах, как все хорошо!»

Когда я пришел домой, Сережи дома не оказалось. Мама беспокоилась, куда же мы оба запропастились, а тут уже совсем рассердилась:

— Это не школа и не ученье, а бог знает что такое! — раздраженно говорила она. — Если и дальше так дело пойдет, обязательно поговорю с Елизаветой Александровной, пусть она вас учит.

Я видел, что мама сердится, и не стал спорить.

Вскоре пришел Сережа.

— А я тебя по всей школе искал, — с самым невинным видом сказал он, — куда же ты запропастился?

«Вот куда ты запропастился?» — подумал я, но, не желая выдавать товарища, ответил:

— А мы в учительской заседали, обсуждали план будущих занятий.

— Вон оно что… — кивнул Сережа. — Ну, в учительскую-то я и постеснялся заглянуть.

Мы поужинали и пошли спать. Раздеваясь, Сережа подмигнул мне:

— Ну, и какие же вы занятия наметили на ближайшие дни: историю или географию?..

— А вот где ты-то меня искал? — в свою очередь, поинтересовался я. — Всю школу обегал, и двор, и сад — нигде тебя не нашел.

— Ищи ветра в поле, — тряхнул головой Сережа, — где был, там меня уже нет.

— Давай хоть на следующий раз условимся, где друг друга будем ждать, — сказал я, — а то мама спрашивает, куда ты девался, а я и не знаю, что ей отвечать.

— Это можно, — согласился Сережа, — наметим, так сказать, место и время для дружеских встреч. Что ж, я это вполне приветствую.

Мы разделись, легли в постели, но я не мог да и не хотел заснуть. Ведь самое главное нужно было придумать — живые картины.

Я стал перебирать в голове разные книги, которые читал. Некрасова «Коробейники»… Как лесник их убивает. Нет, для живой картины неинтересно. А «Мороз, Красный нос»? Вот это лучше. Поставить картину, как Мороз разговаривает с Дарьей и замораживает ее. Это здорово! Только сумеет ли Толя нарисовать зимний лес, чтобы все было и красиво, и торжественно, и страшно. Можно еще представить, как дед Мазай везет по разливу зайцев. Очень интересно! Да только опять дело за Толей. И крестьянские дети совсем неплохо. Нарядить кого-нибудь из ребят Некрасовым. Ружье у меня есть самое настоящее. Часы золотые попросим у Михалыча. И «Пиратка» самый настоящий есть — наш Джек. Михалыч, конечно, разрешит его на один вечер приспособить в качестве актера. Если я буду изображать Некрасова, он отлично будет меня слушаться и никому не разрешит трогать ружье или вообще что-нибудь из моих вещей. Все выйдет очень здорово.

Придумывая живые картины к будущему вечеру, я заснул только под утро, так что мама еле-еле меня добудилась.

«Пора идти в школу», — мрачно подумал я в полусне. Но тут же вспомнил — в какую школу! И в один миг вскочил с постели.

ИСКУССТВО — ВЕЛИКАЯ ВЕЩЬ

Когда мы пришли в училище, там царил такой же галдеж, как и в первый день. Все толкались в коридоре, в пустых классах, не зная, что делать, чем заняться.

Мне хотелось поскорей разыскать моих новых приятелей — членов творческой комиссии — и поделиться с ними тем, что я придумал ночью. Но я не успел этого сделать. Неожиданно зазвонил колокольчик — все шумной гурьбой повалили в класс.

Опять пришел к нам все тот же Николай Николаевич и сказал, что нас разделят на классы согласно тому, в каком мы до этого учились.

— Уууу! — как завывание ветра в трубе, пронеслось по комнате разочарованное гудение.

Значит, снова ученье, а мы-то думали, что опять поедем в лес заготовлять дрова или займемся еще чем-нибудь интересным.

В класс пришло еще двое учителей; нас стали расспрашивать, кто где учился. Когда очередь дошла до меня, я сказал, что выдержал весной экзамен в пятый класс реального училища. Учитель записал меня в соответствующий список. Сережа попал на класс старше.

Когда всех нас разделили, нам предложили разойтись по разным классам. Нам досталась чудесная комната — просторная, светлая, окна выходили на школьный двор, весь зеленый, поросший травою.

Мы шумно и весело расселись по партам. На каждой парте два человека. Со мной рядом сел мой новый приятель — член творческой комиссии — Лева.

Я тут же собрался рассказать ему, какие картины я придумал ночью, но Лева не захотел слушать.

— О картинах потом поговорим, — деловито ответил он, — а сейчас давай послушаем, что нам учитель расскажет.

Такой ответ меня сразу расхолодил. «Ну и сосед мне попался», — недовольно подумал я, но ничего не возразил.

В это время дверь в класс отворилась, и вошел учитель. Мы встали с места, поздоровались. Учитель был молодой и немножко странноватый на вид, с длинными, до плеч, волосами и не в форменном сюртуке, а в какой-то широкой блузе без пояса.

— Верно, регент, петь обучать будет, — шепнул мне Лева.

В руках у учителя была огромная папка — конечно, ноты. Он положил ее на стол и обратился к нам:

— Ну, давайте познакомимся. Зовут меня Николай Дмитриевич.

— Еще один Николай, — шепнул я Леве, — верно, все учителя у них Николаи.

— Я буду учить вас рисованию, — продолжал учитель. — Многие из вас, может быть, считают рисование не очень важным предметом, не то что, например, русский или математика… и совершенно неверно так думают. Рисование — один из самых необходимых предметов, и не только для тех, кто хочет в дальнейшем сделаться художником, вовсе нет. Рисовать должен и инженер, и естествоиспытатель, и географ… Вот вы отправились путешествовать, нашли какое-нибудь интересное растение или насекомое и захотели его срисовать. А для этого необходимо уметь владеть карандашом и красками. Или вы должны построить дом. Прежде вы его изобразите на бумаге, да не только начертите план. Архитектор должен именно нарисовать его, чтобы ясно представить, как он будет выглядеть в натуре среди других домов. Или вы, например, историк, археолог, занимаетесь раскопками курганов. И вот вы нашли какой-то резной предмет, какое-нибудь украшение древнего человека или что-нибудь из посуды — кувшин, вазу, чашу… Я там не знаю что, но что-то очень редкое и интересное. Обязательно надо это срисовать.

— Да лучше сфотографировать, — сказал кто-то.

— О нет, нет, нет, — замахал руками Николай Дмитриевич, — фотография — совсем не то. На фотографии никогда вы не получите того, что в рисунке. Цвет, окраска предмета. А все детали? В рисунке вы можете то, что вам важнее и интереснее, как-то усилить, выделить, подчеркнуть какую-то мелочь, деталь. Рисунок живой, а фотография мертвая. Фотография — это внешняя серая оболочка предмета, а рисунок — его сущность, его душа.

Объясняя разницу между фотографией и рисунком, Николай Дмитриевич вошел в такой азарт, что выскочил из-за своего учительского стола и забегал по классу, смешно махая руками, будто он хотел поймать кого-то невидимого, летавшего возле него.

Наконец немного успокоившись, он опять подошел к своему столу и сказал:

— Сегодня мы с вами рисовать не будем. Я хочу вас только познакомить с замечательными русскими художниками. Их должен знать каждый образованный человек.

Николай Дмитриевич стал вынимать из своей папки и показывать нам цветные литографии с различных картин.

— У всех знаменитых художников, — говорил учитель, — были свои излюбленные темы. Вот, например, Айвазовский: он почти исключительно рисовал море. Чаще всего бурное. Его излюбленной темой была разбушевавшаяся стихия и борьба с ней человека. При этом Айвазовский стремился показать, как ничтожен, как слаб человек перед грозной морской стихией. Взгляните на этих потерпевших кораблекрушение людей. Они спасаются на обломках затонувшего, разбитого бурей корабля. Морская стихия вот-вот поглотит их вместе с жалкими обломками их корабля. В этой картине весь Айвазовский, со своей любовью к морю, с его преклонением перед грозной красотой этой стихии.

А вот вам «Утро в сосновом лесу» — совсем другая картина. От нее веет тишиной и какой-то задумчивостью. Приглядитесь, как хорошо изображен дальний план — стволы сосен, освещенные первыми лучами солнца, и легкий сизый туман… Эту картину — «Утро в сосновом лесу» — написал другой знаменитый художник, Шишкин. Его любимой темой был лес. Его спокойная, задумчивая краса.

— А медведи как здорово! — похвалил кто-то из ребят.

— Ну медведей-то рисовал как раз и не Шишкин.

— Как — не Шишкин? — изумились мы. — Картина Шишкина, а медведи не Шишкина?

— Да, не Шишкина. Он чудесно умел рисовать лес, а вот зверей не умел. И попросил подрисовать их другого художника, своего приятеля Савицкого. Тот и нарисовал… А сейчас давайте перейдем к другим художникам. Вот эти три древних витязя — из русских былин, три богатыря. Посредине самый старший, самый могучий из них — Илья Муромец. А по бокам — Добрыня Никитич и самый молодой, красавец — Алеша Попович.

При этих словах я сразу вспомнил про нашего Алешу. Увы, он теперь стал совсем не Алеша Попович! Какой же уж там богатырь без одной руки! А кстати, давно я его не видел, надо бы сходить к нему.

Николай Дмитриевич в это время продолжал объяснять:

— Вы взгляните, какая мощь, какое могущество в этих трех фигурах! Это олицетворение могущества русского народа, его сила, его мужество, неустрашимость перед врагом.

— Да, неустрашимость! А вот войну-то проигрывает! — крикнул кто-то из ребят.

— И японскую тоже проиграли, — отозвались из другого конца, — вот те и могущество.

Николай Дмитриевич на секунду замялся, но тут же уверенно заговорил:

— Это совсем другое. Не наша слабость, а бездарность верховного руководства и на фронте, и в тылу.

— А Керенский победит? — не унимался какой-то озорник.

— Не Керенский, а народ. Народ обязательно победит, — уверенно ответил Николай Дмитриевич. — Ну, мы сейчас не политикой занимаемся, у нас урок рисования. Занятия по искусству, — продолжал он. — А это знаете, чья картина, кто художник? — И он показал «Утро стрелецкой казни».

— Суриков, Суриков! — закричало сразу несколько голосов, и я тоже.

— Верно, Суриков. Замечательный художник, так сказать, тайновидец истории прошлого нашей страны. Вглядитесь в эту картину. Тут нет непосредственно казни, крови, пыток. Все это еще впереди, в будущем. А на картине изображено совсем другое, исторически гораздо более важное: борьба двух миров, старой, допетровской Руси и новой, только еще нарождающейся с Петром во главе. И в картине-то ли враждующие лагери разделены. Вот в правом углу на белом коне сам Петр, его приближенные и иностранцы, явившиеся по приглашению царя на русскую землю. Это новое, побеждающее. А вот весь центр картины — стрельцы в белых посконных рубахах, в старых остроконечных колпаках. Они побеждены, их сила сломлена. В руках у них зажженные свечи — это как бы панихида заупокойная по старой, уже отошедшей в прошлое жизни. Вглядитесь в их лица. Какое безнадежное отчаяние! И эти плачущие женщины, дети…

Николай Дмитриевич встряхнул волосами, поднял голову и каким-то вдохновенным, певучим голосом продолжал:

— Это плачет вся старая, допетровская Русь с ее колокольным звоном, с ее долгополыми боярскими шубами, с ее старым, патриархальным укладом жизни. Петр верхом на коне, иностранцы в коротких штанах, в чулках, в затейливых шляпах — новый быт, новый уклад жизни, все новое. Вот что идет на смену…

Я слушал Николая Дмитриевича и удивлялся тому, что раньше я много раз видел эту картину, но, когда глядел на нее, становилось только страшно за стрельцов и очень жалко их и тех, кто пришел их проводить. А вот насчет борьбы старого и нового — это мне в голову никогда не приходило. Я и Петра-то самого только сейчас как следует разглядел. Ух какой страшный, злой! Хоть Николай Дмитриевич и говорит о нем, как о преобразователе, но мне он все-таки очень не понравился. Зачем же казнить несчастных стрельцов?

— Вот и еще картина. Это уже не историческая, а, так сказать, общечеловеческая, на все времена в назидание людям.

Николай Дмитриевич показал очень странную картину. На лей была изображена огромная пирамида, вся сделанная из человеческих черепов. Над черепами летала стая черных птиц.

— Эта картина называется «Апофеоз войны», — сказал Николай Дмитриевич. — Нарисовал ее Верещагин. Почти все, что он нарисовал, связано с войной.

— Ишь какой вояка! — усмехнулся парнишка в углу класса.

— Как раз наоборот, — перебил его Николай Дмитриевич. — Верещагин в своих картинах показывал весь ужас, всю бессмыслицу войны. Вот эта, например, «Апофеоз войны». Апофеоз — значит финал. Хорош финал! Сколько тысяч загубленных жизней. А ведь каждый из погибших здесь мог бы жить, работать, приносить пользу людям, радоваться жизни. И вот все, что осталось от этих жертв, — одни голые черепа. Мы даже не знаем, чьи это черепа — побежденных или победителей? Художник самой картиной говорит: не все ли равно, они потеряли на этом поле самое дорогое — жизнь. Верещагин как бы призывает людей задуматься над этим ужасом, постараться не повторять его. — Николай Дмитриевич горько усмехнулся. — Только люди не слушают его советов, воюют себе да воюют. А для чего, зачем?

И опять мне тут же вспомнился Алеша, его оторванная рука и его слова «кому это нужно?». Ну, а как же герои, как же красавец и удалец Козьма Крючков? Значит, и они не нужны?

А Николай Дмитриевич продолжал:

— Верещагин всю жизнь своим искусством выступал против войны. Наверное, за это война и подстерегла его самого.

— Как? Он разве военный был? — зашумели ребята.

— Нет, не военный. Но не любил писать картины с чужих слов, старался, что возможно, сам увидеть. Вот во время русско-японской войны он и поплыл вместе с адмиралом Макаровым на броненосце «Петропавловск» сражаться с японцами. Японцы под Цусимой почти весь наш флот и пустили ко дну. Скверный у нас был флот, куда хуже японского. А народ русский не хотел сдаваться врагу. Вот и погибли все. И адмирал Макаров погиб, и Верещагин вместе с ним. Мужественный был человек. — Николай Дмитриевич замолчал, потом взглянул на притихших ребят и улыбнулся. — Я вам сегодня всё разные страсти показываю да рассказываю, совсем вас запугал. Поговорим теперь о другом, совсем не страшном. Взгляните-ка на эту картину. Она даже во всех хрестоматиях есть.

Я взглянул на картину, которую Николай Дмитриевич вытащил из своей папки, и радостно воскликнул:

— «Грачи прилетели». «Грачи» Саврасова!

— Верно, верно, — подтвердил учитель. — Именно саврасовские грачи. — Он на минуту умолк, а потом вдруг спросил: — А стоило ли их рисовать?

— То есть как — стоило? — не поняли мы.

— Да так. Вот Айвазовский море писал. Стихию, борьбу с ней человека. Шишкин — величие и красоту леса. Верещагин и Суриков — прошлое нашей страны. Все это большие темы: взаимоотношения природы и человека или исторические… А тут что нарисовано? Околица какого-то провинциального городишки, вроде нашей Черни, тающий снег, церквушка, березы, и грачи на них. Это мы с вами каждую весну из окна видим. Стоит ли на эту тему картину писать?

Я сразу подумал, что «саврасовские грачи» висят у Михалыча в кабинете, и мы оба с Михалычем очень любили эту картину. А вот такой вопрос — стоило ли ее писать? мне никогда и в голову не приходил. Как обидно, ведь, пожалуй, и не стоило. Что же тут удивительного или необыкновенного? Правда, каждый из окна сможет такую картину увидеть. Конечно, не стоило ее рисовать.

Мне стало очень обидно за художника. И зачем только Николай Дмитриевич задал этот вопрос? Теперь уж я не смогу, как прежде, любоваться этой картиной, все будет думаться, что Саврасов зря ее нарисовал.

— Ну, как же вы думаете: стоило или нет? — повторил свой вопрос учитель.

Все молчали, опасаясь ответить. Еще скажешь, да невпопад. Пусть лучше сам отвечает.

Николай Дмитриевич помолчал еще секунду, подождал, а потом четко, раздельно сказал:

— Стоило! Даже очень стоило! Это необыкновенная картина, так сказать, новая эпоха в русской живописи.

От радости я чуть не подскочил на парте. «Вот это здорово! Значит, правильно, что она нам с Михалычем так нравится!» Я с благодарностью взглянул на Николая Дмитриевича, а он стоял к нам вполуоборот, глядел на саврасовскую картину, видимо сам любуясь ею.

— Сколько ни смотрю на нее, никогда не могу насмотреться, — в раздумье, как бы сам с собой, проговорил он. — Необыкновенная картина! И необыкновенна-то именно тем, что все то, что на ней нарисовано, совсем обыкновенно, хорошо знакомо каждому из нас. Но почему же она так действует на человека? Почему, глядя на нее, вспоминаешь что-то хорошее, прошедшее, вспоминаешь свое детство? А потому, что в ней изображена совсем не окраина городка с домишками, березами, колокольней… Совсем не это.

— Как — не это? А что же? — изумился кто-то.

— Совсем не это, — повторил Николай Дмитриевич, — или, точнее сказать: не только это. Не это в ней главное. Главное в ней — настроение, настроение художника, глядящего любовным, немножко грустным взглядом на то, как в природе опять наступает весна. Об этой картине лучше всего сказать стихами Пушкина:

Как грустно мне твое явленье,

Весна, весна — пора любви…

— Вы знаете, ребятки… — неожиданно воскликнул Николай Дмитриевич, как будто его поразила какая-то нежданная мысль. — Вы знаете, что на некоторые картины нужно не только глядеть… — Он сделал паузу и закончил: — Их слушать нужно, да, именно слушать. Глядите на эту картину, вглядитесь в нее хорошенько, вглядитесь и вслушайтесь, — Николай Дмитриевич так и замер, будто действительно прислушиваясь к чему-то. — Слышите, слышите, как раскричались грачи на березах? Они строят гнезда, ссорятся из-за них. Ишь как орут! А это колокол ударил, надтреснутый, старенький колокол. Звонит монотонно, протяжно. Звонарь-то небось такой же старенький, под стать своей церквушке. Отзвонил и, кряхтя, спускается по ступенькам. Вот уже шлепает сапогами по вешним лужам. Слышите, слышите, как он шлепает?

И вдруг мне почудилось, что я и впрямь слышу и звон колокола, и шлепающие шаги по раскисшему, пропитанному водой снегу, и громкие, по-весеннему радостные крики грачей. Я мельком взглянул на лица ребят. Все притихли, все вслушивались, и, наверное, многие слышали то же, что и я.

Николай Дмитриевич помолчал. Прошелся раз-другой по классу, потом продолжал:

— В этом великая сила искусства, настоящего, большого искусства. Оно захватывает нас, заставляет переживать то же, что переживал сам художник.

— А что еще нарисовал Саврасов, какие картины? — спросили ребята.

— Он, рисовал почти исключительно пейзажи, родную природу. Немного он нарисовал… — с грустью ответил Николай Дмитриевич, — немного. Заболел он, спился и погиб. Умер в нищете, всеми забытый, в какой-то больнице для бедных. Вот как кончил свою жизнь один из талантливейших русских людей, людей искусства. — Николай Дмитриевич в волнении опять зашагал по классу. — Э, да разве он один?! А Мусоргский — гениальный Мусоргский, композитор, творец «Бориса Годунова», «Хованщины»… Тоже ведь спился и тоже умер в нищете, в больнице для бедных, для разных безродных стариков и старух. Страшная была жизнь. Люди с такой душой не могли ее вынести, не могли мириться с этой жизнью, уходили в кабак, чтобы не смотреть, не слушать, залить горе вином… Ну, это уж иная тема, — как бы опомнившись, сказал Николай Дмитриевич, — а мы с вами сейчас про живопись толкуем. Оказывается, картина совсем не мертвая, не немая. Она говорит, даже поет.

Николай Дмитриевич подошел к столу, порылся в своей папке.

— Есть еще картина, которую обязательно нужно слушать. И называется даже «Вечерний звон».

Николай Дмитриевич показал нам картину: летний вечер, тихий, светлый. В небе легкие, едва тронутые румянцем облака. Река совсем застыла в зеленых берегах, не дрогнет, не шелохнется. А за рекой — белые главы монастыря, освещенные мягким вечерним светом. Смотришь и действительно слышишь, как звонят к вечерней службе колокола. Именно про эту картину, наверное, и поется:

Вечерний звон, вечерний звон,

Как много дум наводит он…

— Эту картину написал самый тонкий, самый замечательный певец русской природы — Левитан, — с глубоким уважением промолвил Николай Дмитриевич. — Левитан был учеником Саврасова, его любимым учеником и другом Чехова. В своих картинах он выразил то же грустное раздумье о жизни, что и Чехов в своих рассказах. Недаром же в Ялте в домике Чехова над его камином — картина Левитана. Сумерки, стога сена. Очень хорошая и очень грустная картина. Она как бы говорит вам об уходящем дне, об уходящем лете. Все светлое, радостное в жизни проходит. Подумайте об этом, подумайте и умейте его оценить. Искусство — великая вещь…

Резкий звонок колокольчика прервал Николая Дмитриевича.

— Ну вот и урок кончился, — как бы сам очнувшись от своих мыслей, сказал учитель. — Вот мы чуть-чуть и познакомились с искусством живописи. Но заниматься живописью — это не только слушать, а, в первую очередь, действовать: рисовать и писать. В следующий раз пойдем с вами куда-нибудь на речку или в лес и попробуем собственные силы. Неважно получится — не беда, не обязательно стать художниками, это не всем дано. Не у каждого есть к тому способности. Но научиться видеть, чувствовать и любить все красивое в жизни и, пожалуй, прежде всего природу — это сможет каждый из вас, каждый, кто только захочет.

— Хотим, все хотим! — загалдели ребята. — Николай Дмитриевич, когда пойдем в лес, на речку?

— Погодите, погодите немного. Вот составим расписание занятий и пойдем.

— Вот это да! — восторженно сказал, подходя к нам, Толя Латин. — Говорит, точно картину рисует, прямо все видишь, как наяву. А про грачей-то как здорово! Мне и впрямь показалось, что они за окном орут. Колдун, да и только! — одобрительно закончил он.

ТВОРЧЕСКАЯ КОМИССИЯ ПРИСТУПАЕТ К РАБОТЕ

Больше уроков в этот день не оказалось, и мы все трое уселись в уголке класса и начали обсуждать будущие живые картины. Урок Николая Дмитриевича оказался как нельзя более кстати; он подстегнул нашу фантазию.

Я предложил: «Мороз, Красный нос», «Дедушка Мазай и зайцы» и сценку с Джеком из «Крестьянских детей». Толя сказал, что все он нарисует в точности, что все это для него плевое дело. Лева усомнился.

— Уж очень сложная декорация, — сказал он, — зимний лес в одном случае, а в другом — разлив реки. Очень трудно это сделать. А я вот предлагаю что-нибудь из Гоголя. Ну, хоть как Пацюк ест вареники и они сами к нему в рот скачут.

— А как же сделать, чтобы скакали? — заинтересовались мы с Толей.

— Очень просто. Сделать вареники из мягкого хлеба, обвязать ниточками. Дергай за них — вот вареники и поскачут, куда надо.

— Но ведь все увидят, что вареники на ниточках привязаны, — сказал Толя.

— Нет, не увидят, — возразил Лева. — Для этого сзади на сцене нужно черный платок какой-нибудь натянуть или черный экран поставить. На черном фоне черная нитка совсем незаметна, а белый вареник хорошо будет виден.

— Отлично придумал! — одобрил Толя.

Мне тоже такая картина очень понравилась. Я только боялся, как бы тот, кто за сценой будет управлять варениками, не запутался бы в нитках. Вдруг вареник выскочит да повиснет в воздухе, придется тогда самому Пацюку за ним скакать.

Но Лева успокоил меня:

— Уж этого не бойся. Управлять варениками я сам буду. Мы дома часто теневой театр устраиваем, с паяцами на ниточках. Они у нас так лихо пляшут! И никогда ничего не путается. Поаккуратней сделай, вот и все.

Кроме этой картины, вернее, сценки, мы других картин никак не могли придумать.

— А почему обязательно картины? — вдруг спросил Лева. — Давайте лучше просто сценки поставим. Ну, хоть Чичиков у Ноздрева, как они в шашки там играют.

— Верно! — поддержал Толя. — Я буду Ноздрев. Уж так загримируюсь — животики надорвете.

Роль Чичикова дали мне. На этом и покончили. А чтобы не откладывать дело в долгий ящик, решили тут же попробовать прорепетировать первый номер с варениками. Сбегали к знакомому портному, благо он жил недалеко, попросили у него катушку черных ниток, обещали завтра же вернуть за эту совсем новую. Ну, а пустых катушек у него оказалось пропасть. Он охотно их дал. Вот и вся техника.

Вернувшись в училище, тут же в классе для пробы натянули от окна к печке веревку, на ней крутились нанизанные, как бусы, три пустые катушки.

Через каждую катушку перекинули по нитке, а к концу ниток прикрепили по куску мягкого хлеба. Для этого Толя пожертвовал захваченным из дома завтраком. К этим же хлебным «вареникам» прикрепили еще по две нитки. Их, как вожжи, перекинули через плечи Толи. Он уселся на пол, изображая Пацюка. Вареники положили в какую-то коробку, — пусть она изображает миску.

Лева встал в сторонке, взял в руки нитки.

Приготовились, начали! — скомандовал он и ловко дернул одну из ниток. При этом вареник, как живой, выскочил из коробки и затанцевал в воздухе.

Толя поманил его пальцем.

Лева потянул за нитяные вожжи, и вареник, приплясывая в воздухе, поскакал к Толе. Тот подался навстречу. Лева ловко направил вареник, и он вскочил Толе прямо в рот. Толя-Пацюк с аппетитом сжевал его, а нитку незаметно отбросил.

И второй вареник так же удачно закончил свое путешествие во рту Пацюка.

— Ловко! — воскликнул Толя, дожевывая хлеб. — Номер выйдет что надо!

Мы тут же сбегали в школьную библиотеку, порылись в ней, достали Гоголя «Мертвые души» и переписали сцену «Чичиков у Ноздрева». Роли уже заранее мы распределили между собой: я — Чичиков, Толя — Ноздрев.

Домой я пришел очень довольный.

— Ну, какие занятия у вас сегодня были? — спросила мама.

— Да по искусству и по литературе.

— По искусству? Это, наверное, очень интересно?

— Да, очень. Нам учитель про разных художников рассказывал, показывал их картины.

— А по литературе что?

— Так, Гоголя немножко повторяли, — уклончиво ответил я.

— И на дом что-нибудь задали?

— Немножко. — И я показал тетрадку с ролью Чичикова.

— Ну, слава богу, кажется, все налаживается, — успокоилась мама, — а то я сегодня уж совсем собралась к Елизавете Александровне зайти.

— Нет, нет, не нужно, — поспешно ответил я, — школа прекрасная, лучше и не придумаешь!

В это время пришел Сережа. Он тоже расхваливал новую школу. Сегодня у них были очень интересные занятия по слесарному делу и урок по астрономии. Николай Николаевич рассказывал про Солнечную систему. Очень интересно рассказывал.

— Ну и прекрасно, — облегченно вздохнула мама.

С ГОНЧИМИ

Незаметно промелькнула первая школьная неделя. Вот уж завтра и воскресенье. Накануне вечером я побежал к Мише. Ведь завтра утром он собирается на охоту с гончими и меня с Сережей тоже берет с собой. На этой охоте я не был еще ни разу, но зато сколько рассказов я слышал о ней и от Михалыча, и от Василия Андреевича Соколова, и от Миши с Колей.

Сколько я мечтал о том счастливом дне, когда сам с настоящим двуствольным ружьем и с гончими собаками пойду охотиться на зайцев и на лисиц! И вот наконец я дожил до этого дня.

У Миши в гостях, кроме Коли, сидел еще парикмахер Копаев. Он тоже был страстным гончатником и тоже собирался завтра вместе с нами на охоту. Мы обсудили все подробно: где сбор, когда выходить и куда идти. Решили собраться всем у Миши в шесть часов утра, идти через речку в ближайший лесок Перлочинку, оттуда полями в Овечкинские вершины и дальше — в Богатый лог. Маршрут был намечен, время и место сбора уточнено, оставалось только ждать завтрашнего утра. Вернувшись домой, я увидел, что Сережи нет.

— Недавно ушел с товарищами погулять, — сказала мама.

Я был возмущен. Какое же может быть гулянье, когда завтра идти на охоту! Нужно как следует подготовиться: проверить ружье, патроны, просмотреть охотничью одежду… А он гулять ушел! Михалыч вполне разделял мое негодование.

— Очень легкомысленный молодой человек, — сказал он.

Сам Михалыч с гончими охотился редко.

Не люблю, братец, с чужими собаками ходить, — пояснил он. — Вот заведем своих — тогда дело совсем другое будет. Когда захотим, времечко выберем и в лесок — зайчишек попугать.

— А когда же мы своих заведем? — заинтересовался я. — Ружья теперь у всех есть, дело только за собаками.

— Это верно, — согласился Михалыч. — Нужно будет подыскивать.

Я пересмотрел все свои охотничьи доспехи, всё привел в боевую готовность и решил пораньше лечь спать. Будильник поставил на полшестого.

Только собрался ложиться, глядь — Сережа явился. Я сразу на него налетел:

— Ты что ж это думаешь?

— А что? — невинно поинтересовался он.

— Да ты собираешься завтра на охоту или нет?

— Конечно, собираюсь.

— Так почему же ты ничего не приготовил?

— Потому что и готовить нечего. Ружье вон висит, патроны у меня есть, только взять из передней сапоги да куртку. Что ж еще собирать?

Сережа был прав: готовить действительно оказалось нечего. Прав, да не совсем. Он упустил самое главное — сладость предвкушения охоты; ведь охотничьи сборы: осмотр ружья, укладывание в патронташ патронов, смазывание охотничьих сапог — все это, конечно, можно сделать в десять — пятнадцать минут; конечно, можно, но лучше растянуть на целый вечер. Собираться на охоту, заранее предвкушать ее прелесть — все это, пожалуй, не хуже самой охоты. Так зачем же торопиться, делать все наспех, лишь бы к сроку поспеть? А вот Сережа и не понял самой сути, самой прелести этого дела. И к Мише не сходил, не знает даже, куда мы отправимся. «Какой же он после этого охотник?» — подумал я.

Сережа, видно, обо всем этом вовсе не думал. Он мигом собрал все, что нужно, разделся и нырнул под одеяло.

— Давай спать, — весело сказал он, — а то завтра, верно, до света встанем.

«Даже не знает, во сколько сбор», — опять подумал я.

Но Сережа уже спал крепким сном. А я никак не мог заснуть, все ворочался с боку на бок. Так бывало со мной каждый раз перед рыбалкой или перед охотой.

И, как всегда, кажется, только-только уснул — вдруг пронзительно-резко зазвонил будильник. Я вскочил, нашел спички, зажег лампу.

— Куда в такую рань? — недовольно проворчал Сережа. — За окном темень, ночь на дворе…

— Ну спи, если хочешь. Через полчаса, ровно в шесть, сбор у Миши. Опоздаем — уйдут без нас. — И я начал быстро одеваться.

— Вот полуночники-то… — ворчал Сережа, но тоже сразу же сел на кровати и взялся за одежду.

Мы выпили в столовой по стакану молока, взяли в карманы по огромному бутерброду, которые еще с вечера приготовила нам мама, и вышли на улицу.

Была еще ночь, темная, влажная. Именно такая, как должна быть в начале осени. Весь городок спал, только кое-где в окнах краснел огонек — видно, хозяйки затапливали печь.

Откуда-то приятно запахло свежим печеным хлебом.

Мы быстро прошли по темной улице и подошли к Мишиному дому. На лавочке в полном охотничьем облачении уже сидели Миша и Копаев.

— А где же Коля? — спросил я, поздоровавшись с приятелями.

— Шут его знает где, — усмехнувшись, ответил Миша, — верно, ночь прогулял, а теперь никак не встанет.

— Да, может, проспит, совсем не придет? — забеспокоился я.

— Придет, никуда не денется, — успокоил Миша. — Я нарочно время с запасцем назначил.

— Вот видишь, я же говорил, что спешить нечего, — сказал мне Сережа, — а ты все горячку порешь.

— Это не горячка, а порядок, — вмешавшись в разговор, поддержал меня Копаев, — раз договорились — в шесть сбор, значит, нужно к сроку являться. — Он помолчал и добавил: — Эх, жаль, Колька в армии не служил, ему бы там живо мозги вправили, отучили бы от этих штучек.

— Это от каких таких штучек?! — вдруг послышался из темноты веселый голос Кольки. — Здорово, орлы! — приветствовал он нас. — Все в сборе, молодцы! Ну, пошли, пошли, ребята, — заторопил он. — Вы рады тут рассиживаться, лясы точить. А собаки где? — обратился он к Мише.

— Собаки в сарае. Чего же их зря тут держать — отвязать недолго.

— То-то — недолго. Эх вы, бабы рязанские! — махнул Колька рукой и скрылся во дворе.

Через секунду он вышел, держа на сворке обеих собак, Амура и Найду.

— Пошли! — скомандовал он.

Коля шел впереди и так быстро, что мы за ним еле успевали. В какой-нибудь час с небольшим уже дошли до первого леса — Перлочинки. Было еще темновато, собак пускать рано: ну-ка сразу поднимут зайца, стрелять никак еще нельзя.

— Вот теперь и посидеть и покурить можно, — сказал Коля. Снял с себя ружье, охотничий рог и привязал собак к ближайшему дереву.

Мы все расселись: кто на пеньке, а кто прямо на земле. Закурили все, кроме Миши и меня.

— А ты не хочешь еще разок попробовать? — предложил мне папиросу Сережа.

— Нет, спасибо. Такую дрянь совсем не хочется.

— Не привыкай к этому баловству, — сказал мне Миша, — что в нем хорошего: ни вкуса, ни удовольствия.

— Да уж ты, известно, барышня кисейная, — засмеялся Коля и, лихо потянувшись, прибавил: — Ух, ребятушки, как спать охота! Ведь и не ложился даже.

— Все с кисейными барышнями гулял? — спросил Миша.

— А то как же: дело молодое, чего время зря терять.

— Правильно, — одобрил Сережа.

Мы посидели с полчасика. Уже немного развиднелось, но было как-то серо, туманно.

— Ну, ждать больше нечего, пора пускать! — сказал Коля. Он быстро встал, отвязал собак от дерева и спустил со смычков.

— А ну ищи, ищи, ищи, собаченьки! — подвеселил он засидевшихся собак.

Те легким галопом перебежали через поляну и скрылись в кустах.

— Давайте, ребята, рассыплемся цепью, пойдем вдоль леса да будем посвистывать, покрикивать, так скорее русачка поднимем. Он теперь на лежке крепко лежит. Кругом лист шуршит — вот косой и таится где-нибудь в овражке, — сказал Николай.

Мы разошлись в разные стороны и не спеша двинулись цепью вдоль леса.

«Неужели я сегодня убью зайца? — думал я. — Нет, такому счастью не бывать: ведь Копаев, Коля, Миша — охотники уже опытные, они живо подладятся под гон и стукнут косого. Ну что же, хоть гончих послушаю».

Ребята то тут, то там изредка покрикивали, подбадривая собак и стараясь вспугнуть с лежки зайцев. Из их голосов сразу выделялся звонкий и какой-то особенно залихватский голос Кольки.

— А ну давай, давай, давай! — на весь лес с каким-то затягиванием выводил Николай и заканчивал лихим посвистом.

Неожиданно издали, из леса, ему отозвался какой-то странный вопль. Я сразу не понял, что это. Прислушался: вот опять. Казалось, кто-то впереди, в лесу, закричал плачущим голосом: «Ай-ай-ай!» Закричал и смолк.

«Да ведь это собака взлаивает, — сообразил я. — Значит, нашла заячий след, разбирается в нем и изредка подает свой звонкий голос». А вот и второй голос: этот уже погромче, погрубее, наверное, Амура, а первый, тоненький, — Найдин. Собаки, верно, наткнулись на следы зайца. Ночью зверек бегал по лесу, кормился, а к утру спрятался куда-нибудь под кустик, в овражек, лег на дневку. Сейчас собаки разберутся в ночных следах, вспугнут зайца и погонят. Куда же мне стать, чтобы перехитрить его, чтобы заяц, удирая от собак, выскочил на меня? Я остановился в нерешительности. Что делать? Бежать куда-то или оставаться на месте? А между тем собаки взлаивали все чаще, все азартнее. Голоса охотников давно уже смолкли. Теперь мои приятели, верно, так же, как и я, стоят в нерешительности, ждут, в какую сторону погонят собаки.

И вдруг обе гончие разом залились на весь лес отчаянным лаем.

Подняли, погнали! Куда же бежать? Я стоял, вслушиваясь в голоса собак. Они сливались в какую-то странную, волнующую мелодию. Эхо подхватывало ее, разносило по всему лесу. Невольно вспомнилась «Псовая охота» Некрасова:

Хор так певуч, мелодичен и ровен,

Что твой Россини! что твой Бетховен!..

И верно, это вовсе не отрывистый собачий лай — эхо сливает его в протяжную плачущую мелодию.

Однако слушать некогда, нужно бежать в ту сторону, куда собаки погнали зверя. И я во весь дух понесся по узкой лесной тропинке. Перебежал через какой-то овражек, выскочил на бугор, на широкую лесную поляну. Остановился, прислушался. Собаки гнали всё так же горячо и дружно, но их голоса постепенно удалялись.

Что же, бежать следом за ними? Но тут я вспомнил наставление Михалыча: никогда не бегать за собаками, а выбрать хорошую полянку и караулить. Зверь далеко по прямой не уйдет, он обязательно завернет в какую-нибудь сторону и начнет ходить по лесу кругами, путать, сбивать со своего следа собак. Вот тут-то его и надо подкараулить. «Останусь здесь, подожду», — решил я.

И действительно, через несколько минут собачьи голоса стали слышнее. Значит, зверь повернул, идет обратно.

«Может, уже недалеко, может, сейчас выскочит?» — мелькнула мысль, и сердце сладко замерло. Ведь заяц иногда идет далеко впереди собак.

«Нужно стать в кусты, чтобы косой меня не заметил», — решил я и быстро переменил место: встал между густыми кустами орешника. «Вот тут уже не заметит», — подумал я. И вдруг… что-то серое живое бесшумно мелькнуло среди стволов молодых осинок.

Заяц-русак! Значит, обманул собак, запутал свои следы, а пока гончие разбирались в этой путанице, уже далеко укатил. Теперь он скакал не спеша, насторожив уши, прислушиваясь к собачьим голосам и будто соображая, что же делать дальше. С каждым прыжком он приближался к кустам, где я засел.

Стрелять рано, подпущу поближе. Теперь пора. Хочу вскинуть ружье, оно не поднимается, будто держит кто. В отчаянии я рванул его вверх. Заяц заметил движение, прыжок — и его уже нет, исчез в кустах, исчез так же бесшумно, как и появился.

Какое горе! Но что же с ружьем? Я взглянул вниз, Проклятый ремень зацепился за толстый крючковатый сук. Он-то и помешал вскинуть ружье.

В полном отчаянии я сел прямо на землю. Как же я не подобрал в руку ремень, даже не взглянул на него? Да и зачем я залез в эти кусты, почему не притаился возле них? Ведь Михалыч говорил: заяц никогда не увидит тебя, если не шевелиться. Забыл, забыл все, что мне говорили, и вот результат.

Я ясно представил себе, как бы закувыркался после выстрела русак и растянулся бы на земле. Вот было бы торжество — первый раз на охоте с гончими и первым убил.

Грохот выстрела разом прервал мои мысли. «Убил, убил кто-то другой. А может, промахнулся?» — мелькнула последняя надежда.

Мимо меня по редкому осиннику, именно там, где только что скакал заяц, пронеслись с отчаянным лаем собаки. Ну что толку: они гонят по свежему заячьему следу, сейчас добегут до того места, где стреляли, и, конечно, смолкнут — значит, зверь убит. А может, и не смолкнут, погонят дальше?..

Я стоял в каком-то нервном напряжении, вслушиваясь в удаляющиеся голоса гончих. Неожиданный громкий крик разом решил всё.

— Сюда, сюда! — на весь лес разнесся Колькин голос.

А вот и собаки смолкли — значит, Коля убил.

Я поспешил на его голос через мелколесье, через кусты. Выбрался на соседнюю лесную поляну. Гляжу — на ней уже все в сборе, стоят толкуют, руками размахивают. Собаки тут же вертятся возле охотников. Я тоже подошел к компании.

— А ты не стрелял? — спросил меня Сережа.

Я отрицательно покачал головой.

— Я тоже не стрелял.

— А мимо меня прямо в двух шагах прошел, — волнуясь, заговорил Миша. — Я его справа жду, оглянулся случайно — а он совсем с другой стороны катит, чуть с ног не сшиб.

— А ты бы его шапкой, шапкой ловил… — захохотал Коля.

— Какой там шапкой, — перебил Миша, — я и глазом моргнуть не успел.

— А на меня прямо по дорожке выскочил, — сказал Копаев. — Вижу, сыплет. Ну, думаю, ложись! Подпустил поближе, тяну, тяну за спуск, не стреляет, курки не взвел — вот досада-то.

Услыхав эти рассказы, я сразу успокоился — значит, не на меня первого он выскочил. Могли убить другие еще раньше. Один не успел, у другого курки спущены, значит, оплошность и со старым охотником может случиться. И я тоже рассказал, как упустил случай подстрелить косого.

— Эх вы, дружки-приятели, — подмигнул нам Колька, — на охоте не спать, а охотиться нужно, вот что! — Он поднял с земли свою добычу, здоровенного русака, лихо встряхнул его. — Вот он, косоглазенький! — Коля отрезал обе задние лапки и угостил собак.

Те съели мигом вместе с шерстью, только облизнулись. Давай, мол, еще. Но больше Коля не дал. Он привязал зайца на ремень и ловко перекинул через плечо.

— Ну пошли, пошли, сейчас еще найдем! — Он посвистал собакам.

Те встрепенулись и снова бросились в лес. Мы тоже разошлись цепью, пошли дальше.

И снова волнующее ожидание. Слух напряжен до последних пределов, ловит каждый шорох, каждый звук.

А звуков в осеннем лесу немало: то лист зашуршит, падая с ветки на ветку, то застучит о ствол дерева хлопотливый дятел, то пронзительно закричит сойка. А вот заквохтали спугнутые с рябины дрозды. Целая стайка их пролетела мимо меня и расселась по деревьям.

Может, стрельнуть, ведь совсем недалеко? Нет, не стоит. Разве за такой дичью я пришел сегодня в лес? Выстрелишь, а глядь — заяц где-нибудь поблизости, еще отпугнешь.

Я посмотрел на рассевшихся по деревьям дроздов и подумал: «Еще, кажется, так недавно мы с Сережей охотились вдвоем с одним ружьишком «монтекристо» в саду за городом. Тогда дрозд казался желанной дичью, а вот теперь и стрелять в него не хочется, теперь в руках у меня уже настоящая дробовая двустволка. Может, даже сегодня из нее застрелю зайца. Ведь мог же застрелить, рядом был». И от одной этой мысли снова до боли сжалось сердце.

«Ай-ай-ай-ай!» — где-то совсем близко неожиданно взвизгнула и залилась Найда. И тут же ее высокий плачущий голосок подхватил низкий сочный баритон Амура. Видно, собаки наткнулись на совсем свежий заячий след, может, даже сами вспугнули зверька с лежки, вспугнули и сразу погнали.

У меня от волнения даже мурашки по телу побежали. Сейчас, сейчас выскочит!.. Я подобрал в руку ружейный ремень, быстро взглянул на курки: взведены ли? Все в порядке.

А собаки заливаются громче и громче. Это уже не лай, это какой-то бешеный рев, и стоны, и плач. Будто проснулись лесные духи, проснулись и все разом зашили, захохотали, заплакали.

Я стоял, замерев на месте, вглядывался в каждую прогалинку между деревьями, вглядывался до боли и глазах и в то же время как очарованный слушал; слушал не только ушами, но, кажется, всей душой, всем сердцем эту ни с чем не сравнимую музыку. Да, именно музыку разноголосого гона в осеннем притихшим лесу.

Всего две собаки, два голоса: один высокий, заливистый, с каким-то надрывом, а второй — низкий, мужественный, но такой же взволнованно-страстный. И вот их певучая перекличка наполняет собой весь лес. Нет, это не так: поют не только они — вместе с ними поет и лесное эхо. Оно, именно оно сотнями своих голосов создает этот ни с чем не сравнимый хор, хор ликующих лесных духов.

Как хорошо! И даже немножко жутко. Кажется, вот-вот эта лавина звуков налетит на тебя, захлестнет… И вдруг выстрел. Проклятье! Будто ножом по сердцу. Убит или нет? Гончие смолкли. Вот и конец. Кто же убил?

Ребята начали перекликаться. Я вяло поплелся в их сторону. И вновь лесная поляна, и кучка охотников, и собаки около них. Кто же на этот раз герой? Верно, опять Колька? А может, Копаев. Миша вряд ли. Он как охотник что-то мне не внушает доверия.

Подхожу. В самом центре — Сережа. В руках русак. Неужели он? Острая зависть — как кинжал в самое сердце.

— Ты? — спрашиваю.

— А то кто же? — задорно отвечает Сергей и продолжает свой рассказ: — Гляжу, он кустами ко мне. Собак обманул, значит, и идет себе не спеша, слушает. Я его шагов на двадцать подпустил, стук — и не копнулся.

Постояли, потолковали о том, кто видел, кто не видел зверя, кто мог бы убить, да не убил и почему. Стрелял в него два раза Миша, только уж больно далеко. «Так уж стрельнул, чтобы душу отвести».

После своей неудачи я как-то совсем завял. Мне даже не хотелось идти в следующий лес — уже не верилось, что я смогу там что-то подстрелить.

День разгулялся по-летнему солнечный, даже жаркий: никак не поверишь, что это уже начало сентября.

— Нечего, ребята, валандаться! — сказал Коля. — Жарко, сухо, собаки работать не будут. Пошли домой.

Вот и пошли. Только кто с чем пошел? Растянулись гуськом по лесной дороге. Впереди, конечно, Николай с зайцем за плечами, с гончими на смычке, аа ним Сережа, тоже с зайцем. Вид бравый, мало чем Кольке уступит.

Шествие замыкали мы с Мишей. Мы шли с ним без всякой добычи, так сказать, совсем налегке. А вот идти-то было куда тяжелее, чем Коле с Сережей. Вот когда оправдала себя старая русская пословица: «Своя ноша не тянет». Дай мне тогда обоих русаков, я бы до города бегом без отдыха добежал.

ПОНЕДЕЛЬНИК СОВСЕМ НЕ ТЯЖЕЛЫЙ ДЕНЬ

Все в жизни меняется. Приходится иногда и пословицу изменить. Как хорошо понимал я раньше пословицу: «Понедельник — самый тяжелый день в неделе». Понимал, когда ходил в школу к бабке Лизихе. А вот теперь за целых полчаса до срока побежал в училище. Скорее бы ребят увидеть, потолковать с ними о будущем школьном вечере. Жаль только, что зайца вчера не убил, вот бы рассказал! Толька Латин уж наверное позавидовал бы. Теперь, увы, завидовать нечему. Вот Сергей небось в своем классе задаваться начнет. Хорошо, что мы в разных классах. А то ребята пристали бы с расспросами: «А ты почему не убил, стрелять не умеешь? Зачем тогда на охоту ходишь? Стрелял бы ворон да галок». Хорошо, что мы с Сережей не вместе учимся.

Я пришел в класс один из первых, сел за свою парту, стал поджидать товарищей. Класс постепенно наполнялся и оживал. Вот и Толя пришел. Вид лихой, даже фуражку забыл снять. Подошел ко мне, протянул руку:

— Давай пять!

Сел, бросил фуражку в парту, положил перед собой книжки, лениво потянулся.

— Ну как она, жизнь-то? Что вчера делал?

Я начал рассказывать. В это время подошел Лева, как всегда чистенький, аккуратненький.

— Куда ты на мое место уселся? — спросил Толя.

— А ты что, купил его? Теперь, брат, свобода, все места общие.

— Слезай, слезай, — улыбаясь, потянул его за плечо Лева, — а то учитель придет, нехорошо.

Ребята расселись по своим местам. В класс вошла пожилая, очень полная учительница, Маргарита Ивановна. Все мы отлично знали ее. Она жила совсем одна в небольшом уютном домике возле городского сада. У себя дома она обучала желающих пению и игре на фортепьяно. Однако широкую известность Маргарита Ивановна приобрела в городе совсем не этим. Она прославилась тем, что, помимо своей основной специальности — музыки, очень любила цветы, выращивала у себя в садике какие-то необыкновенные розы, а кроме того, обожала голубей.

Нередко в свободные от музицирования часы можно было увидеть эту почтенную даму стоящей на плоской крыше своего сарайчика возле голубятни и размахивающей, как флагом, тряпкой, привязанной к длинному шесту. Взоры Маргариты Ивановны в это время бывали устремлены ввысь, где легким белым облачком носилась стайка ее голубей.

Маргарита Ивановна жила совсем одна в небольшом уютном домике.

Идущие мимо сарайчика редкие прохожие обычно приостанавливались, чтобы взглянуть на такое не совсем обычное зрелище. А сердитые старухи с перепугу крестились и на всякий случай плевали через левое плечо — верное средство от дурного глаза и вообще от всякой нечисти. Старухи уверяли, что Маргарита Ивановна — ведьма, ночью летает на помеле, а голубей, птицу чистую, ни в чем не повинную, разводит для отвода глаз.

Но ребята с соседних дворов видели в лице Маргариты Ивановны только лишь удалого соперника в голубиной охоте.

Едва стайка ее голубей взлетала в воздух, сейчас же распахивались дверцы других голубятен, и оттуда вылетали всё новые и новые стаи.

Голуби кружились над городом, выделывали в воздухе легкие пируэты. Они то слетались вместе, то разлетались вновь. А в это время с каждой крыши, с каждого чердака за ними следили жадные ребячьи глаза. «Вот если б мои чужаков подманили…» — мечтал каждый из ребят-голубятников.

Смысл этой воздушной охоты заключался в том, чтобы заманить в свою голубятню вместе со своими и чужих голубей. По неписаному закону, соблюдаемому всеми голубятниками, попавшиеся голуби считаются уже собственностью поймавшего их. Хочешь вернуть обратно — иди к счастливцу, проси, унижайся и, наконец, за какой-то выкуп получай своих голубей назад.

Интересно было ребятам подловить голубков друг у друга. Но, конечно, самое интересное — это заполучить голубей самой «музыкантши». Поймают, бывало, и вот Маргарита Ивановна идет к ребятам, чтобы выручать своих любимцев. Голубков-то ей отдадут, конечно, зато уж выкуп возьмут, какой только душа захочет.

Но бывало и иначе. Кружится, кружится стайка белых как снег голубей, устанет, сядет на крышу своей голубятни, а вместе с ними и чужие голуби тоже усядутся. Походят по крыше, поклюют моченого гороха, а потом и в голубятню зайдут.

Мигом захлопнется за ними дверца. Попались, голубчики! Вот тогда и у Маргариты Ивановны праздник. А ну-ка, ребятки, походите теперь к ней да поклянчите под окном: «Тетя Мара, отдай голубков».

— А какой выкуп дадите? — сухо спрашивает Маргарита Ивановна.

— Да какой хошь бери, только отдай назад.

— Хорошо, отдам, — соглашается Маргарита Ивановна, — а вы мне за это клумбы в саду прополите, да осторожно, чтобы ни одного цветка не поломать.

Жара, самое время в речке сидеть или на берегу загорать. А вместо этого пыхти целый день в саду Маргариты Ивановны, пропалывай эти проклятые цветы да еще гляди в оба, не поломай ни одного цветочка. Маргарита Ивановна неумолима: до тех пор голубей не отдаст, пока вся работа не будет как следует выполнена.

Да ведь вот как приладилась: что ни день — обязательно у кого-нибудь из ребят голубей накроет. Ребята уж стали поговаривать между собой: не колдует ли она? Может, слово какое приворотное знает?!

Только недолго пользовалась Маргарита Ивановна своим «колдовством». В один прекрасный день сразу потеряла все свое могущество. А случилось это вот как. Накрыла она у себя в голубятне целую стаю Борьки, того самого, у которого отец булками торговал. Приходит Борис к Маргарите Ивановне, предлагает выкуп: «Я вам целый мешок ватрушек да сдобных бубликов принесу». Но Маргарита Ивановна и слушать не стала.

— Зачем мне твои даровые бублики и ватрушки: если мне нужно, я за деньги у твоего отца куплю. Ты отцовскими бубликами не привыкай расплачиваться. Раз проиграл сражение — отвечай сам за себя. Вот полей-ка мне весь сад хорошенько, а потом в бочку опять воды натаскай. Все сделаешь и голубей обратно получишь.

Борька так и охнул. Этак до вечера с поливкой не управишься. А он уж с ребятами договорился на выгоне в «бабки» играть. Как тут быть?

Начал упрашивать Маргариту Ивановну. Она и слушать не хочет.

— Некогда, — говорит, — мне с тобой беседовать: у меня урок пения.

Сказала и отошла от окна. Села за рояль, начала подыгрывать, а какая-то девица — ученица ее — тоненьким голоском запела. Да так жалобно, что Борька не вытерпел и тоже, сидя на лавочке под окном, затянул басом: «Мэээээээ!» — прямо как козел, точь-в-точь. Девица в комнате тоненько тянет, а Борька под окном басит. Маргарита Ивановна всякую игру на рояле прекратила, к окну бежит.

— Пошел вон отсюда, ты мне уроки давать мешаешь!

А Борька свое:

— Отдайте голубков, тогда уйду!

Что поделать? Так и пришлось всех голубей без всякого выкупа отдать.

И с той поры — конец. Как накроет Маргарита Ивановна чьих-нибудь голубков, с самого утра под ее окном концерт: кто хрюкает, кто мычит, кто по-кошачьи мяукает. Тут уж и все соседи к ней бегут:

— Уймите, бога ради, вашу «музыку»!

Вот и пришел конец власти Маргариты Ивановны над ребятами: никакое «колдовство» ей не помогло. С той поры она уже чужих голубей не только не ловит, а сама прочь от своей голубятни гонит. Какой от них толк — все равно без выкупа отдавать приходится.

Я думаю, каждый из моих читателей сразу поймет, с какой радостью встретили мы, ребята, такого родного нам по духу учителя. Да и сам предмет — пение, музыка — совсем не из скучных.

Маргарита Ивановна подошла к учительскому столу, положила на него что-то похожее не то на чемодан, не то на большущую сумку и оглядела класс.

— Ну, здравствуйте, — сказала она.

Мы хором приветствовали желанного педагога.

— Вы, верно, думаете, что я вас пению буду обучать, — сказала она. — Ошибаетесь. Я буду преподавать вам… — Она сделала паузу и закончила: — Преподавать вам математику.

Весь класс невольно охнул. Вот это номер!

— Маргарита Ивановна, да вы разве математик? — нерешительно спросил кто-то из задних рядов.

— А то как же, вы этого разве не знали?

Учительница с решительным видом прошлась перед классом, потом остановилась у столика, раскрыла свой чемодан и вытащила оттуда… папку с нотами.

— Ноты, ноты! — разом закричало несколько голосов.

Маргарита Ивановна рассмеялась:

— А вы думали, математика, задачники? Сразу попритихли. Ах вы шалопаи этакие!

— Значит, все-таки не математика, а пение будет? — наперебой закричали ребята.

Маргарита Ивановна погрозила пальцем:

— Тише вы у меня! Будет не математика, но и не пение. Я знаю, вам бы только песни горланить, на это вы мастера. Нет, я вас буду обучать музыкальной грамоте, буду играть вам на рояле вещи разных композиторов, чтобы вы научились слушать и понимать музыку.

— А что ее понимать-то? — сказал кто-то.

— Что понимать? — переспросила учительница. — \ вот что: в музыке, в настоящей серьезной музыке, композитор старается выразить свои мысли, чувства, настроение, свои раздумья, свой взгляд на жизнь. Да ною мало. Композитор, подобно художнику, может рисовать целые картины. Только художник делает это карандашом и красками, а композитор передает звуками. Вот, например, есть такой художник, Васнецов…

— Знаем, «Три богатыря»! — крикнул с места Толя.

— Нет, не «Три богатыря», — перебила Маргарита Ивановна. — Богатырей написал Виктор Васнецов, а я говорю про Аполлинария. Это его младший брат. Он тоже увлекался русской историей, писал, главным образом, старую, допетровскую Москву. У него есть много картин, где он старается творчески воссоздать облик нашей древней столицы. А вот композитор Мусоргский пытался воссоздать этот облик в опере «Хованщина». И не только через певцов, но и через оркестровые, так сказать, чисто живописные характеристики. Например, увертюра к опере является развернутой музыкальной картиной — «Рассвет над Москвой-рекой».

— Что же там, петухи поют? — поинтересовался кто-то.

— В том-то и дело, что петухи не поют, ворота не скрипят, куры не кудахчут, а вы, слушая эту музыку, все-таки сразу чувствуете и утро, и пробуждение жизни…

— Как же? — удивились мы.

— Да вот так, — сказала Маргарита Ивановна, — в этом и есть необыкновенная сила музыки, что она позволяет звуками выразить то, что как будто можно только видеть глазами. А вот еще вам пример. Знаменитый норвежский композитор Григ… Он тоже написал музыкальную картину «Утро», и в ней тоже нет ни петухов, ни собак… а утро есть. Да еще какое свежее, прохладное, солнечное утро в горах!

Маргарита Ивановна помолчала, будто собираясь с мыслями, потом продолжала:

— Утро. Разве дело тут в петухах, или в коровах, или в собаках… Вовсе не в этом. Дело в том особенном настроении, радостном, бодром, именно утреннем настроении, которое охватывает нас, когда мы, например, на солнечном рассвете распахиваем окно. И вот раннее утро со всей своей свежестью, запахами и звуками врывается в нашу комнату. Мы еще не успели и разобраться в том, что видим, слышим, вообще ощущаем… а уже чувство радости охватило нас. Именно это чувство радости, свежести, бодрости духа и стремится передать композитор, когда пишет музыкальную картину «Утро». Так же можно написать картину зимнего вечера, дальней дороги, глубокого раздумья или бурной радости. Все это можно передать в звуках так же, как на картине карандашом или красками… Вот, ребятки, — обратилась к нам Маргарита Ивановна, — я и хочу прежде всего научить вас слушать и понимать музыку. Ну, а петь… — она лукаво улыбнулась, даже подмигнула нам, — ну, а петь мы с вами тоже, конечно, будем.

— Ура! Здорово! Правильно! — зашумели ребята.

— А если будете так галдеть, — звучным голосом сразу перебила нас Маргарита Ивановна, — если будете галдеть как на базаре, тогда я вообще с вами заниматься не стану.

В классе мигом воцарилась мертвая тишина.

— То-то! — улыбнулась Маргарита Ивановна. — А сейчас вставайте и идите за мной потихоньку в зал. И вам кое-что сыграю.

Мы встали и двинулись вслед за Маргаритой Ивановной, двинулись так тихо, что походили, верно, на ожившие, но совсем бестелесные существа.

Для первого раза Маргарита Ивановна играла нам на рояле песни и объясняла, как они зародились. Время прошло совсем незаметно.

Когда урок кончился, ко мне подошел Толя.

— Здорово! — весело сказал он. — То рисование, то пение, и никакого учения. Не училище, а просто Академия художеств.

Но следующий урок нас всех немножко разочаровал. Это был как раз урок математики. К нам в класс пришел какой-то старичок и объявил, что будет преподавать нам алгебру и геометрию.

— Только сперва давайте выясним, что вы знаете, — сказал он.

И тут сразу выяснилось, что познания всех нас столь разнообразны, а главное — столь скромны, что учитель только руками развел.

— Да вас впору хоть в первый класс городского училища посадить, не алгебру с геометрией, а таблицу умножения учить заставить.

Мы вполне одобрили это предложение.

— Так сколько же лет вы еще учиться будете?

На этот вопрос мы ничего не могли ответить.

— Так-так, — покачал головой учитель. — Учебников ни у кого нет. Программы тоже нет. По какому принципу подобрали учеников, неизвестно. Вот и делай что хочешь. — Он подумал, почесал в затылке и начал почему-то объяснять деление десятичных дробей, которые мы уже давным-давно проходили и прекрасно знали.

Но из скромности никто этого не высказал. И под монотонную воркотню учителя каждый из нас занялся собственным, более интересным делом.

Когда мы с Сережей шли домой, он сообщил мне, что у них в классе были уроки: первый — опять труд, а второй — французский язык.

— Вот где умора-то! — весело рассказывал он. — Учительница хотела познакомиться с тем, что мы по-французски знаем и можем ли мы хоть немножко говорить. Но мы как заговорили… — Тут Сережа не выдержал и расхохотался. — Как заговорили, она чуть из класса не выкатилась.

— И что же сказала? — заинтересовался я.

— Сказала, что ума не приложит, что дальше с нами делать.

— А у нас математик тоже ума не смог к нам приложить, — не без гордости сообщил я.

— Ох, брат, — вдруг покачал головой Сережа. — Не кончится это добром. Чует мое сердце, что отправят нас с тобой обратно к бабке Лизихе.

Я даже остановился на месте. Мороз пробежал по коже.

— Не может быть. А как же все остальные? Что ж, всех к бабке Лизихе?

— Уж про остальных я, дружок, не знаю, — покачал головой Сережа. — А вот про нас с тобой… боюсь, что этим все кончится. Ты уж помалкивай про пение, про рисование.

Так и решили дома говорить, что занятия, мол, идут нормально. А уроков не задают, потому что… ну, потому что еще не вошли в курс дела.

Пришли домой, заранее подготовившись, что и как говорить. А дома нежданная радость.

Сели за стол обедать, и мама вдруг начала рассказывать Михалычу:

— Ты представь себе: захожу я сегодня в лавку Ивана Андреевича, ситцу для наволочек купить. Захожу и вижу Елизавету Александровну. Я прямо к ней: «Как же вы тут, а ребята, а занятия?» — «Никаких, говорит, ни ребят, ни занятий нет, прикрыла я свою школу. Не те, говорит, теперь времена. О каких-то налогах поговаривают. Бог с ними со всеми — и с занятиями, и с ребятами. Горько, обидно расставаться, да ничего не поделаешь. Дедушка, говорит, тоже стар становится, трудно ему одному и с приказчиками, и с деньгами в кассе, устает, не может всюду один поспеть. Нужно ему помочь. Вот я и решила прикрыть свою школу».

Мы с Сережей тайком переглянулись.

— И про вас спрашивала, — обратилась к нам мама. — «Они, говорит, уж большие, их-то я учить все равно не смогла бы. Да они теперь и без меня обойдутся. Фундамент у них крепкий заложен, теперь уже сами справятся».

— Конечно, справимся, — охотно согласились мы.

— А вы бы зашли как-нибудь старуху проведать, — сказала мама, — все-таки многому она вас научила. Нужно правду сказать: всю душу вам отдавала, всю душу в учение вкладывала.

Мы поспешили и с этим согласиться, готовы были даже сходить навестить бабку Лизиху. Почему не сходить — не съест же нас она. Самое главное было в том, что она прикрыла свою «лавочку», значит, никакая опасность нам не угрожала.

ВОТ КОГДА НАСТОЯЩАЯ РЕВОЛЮЦИЯ НАЧИНАЕТСЯ

Хорошее наступило время. Мы с Сережей больше уже не скрывали от Михалыча и мамы того, что творится в училище. Зачем же скрывать? К бабке Лизихе нас не пошлют, с ее школой песенка спета, а больше и посылать некуда — не в Москву же?!

По газетам и слухам, которые доходили до нашего захолустья, Михалыч и мама предполагали, что в Петрограде да и в Москве творится что-то не совсем понятное.

— Как бы и вправду еще раз революции не было, — волновалась мама.

Михалыч на это ничего не отвечал, только покачивал головой: «Поживем, мол, увидим».

Да и у нас в уезде дела шли далеко не гладко. В деревни все больше и больше являлось с фронта солдат. Они, не стесняясь, говорили о том, что царица-матушка вместе с Гришкой Распутиным тянули руку немцев, а теперь Алексашка Керенский, может, и не тянет, да тоже «хорош гусь»: «Вы, мол, солдатики, сражайтесь за революцию, за Россию-матушку, а землицы мы вам не дадим, бог вам пошлет». Об этом толковали не только по деревням, но и у нас в городе на базаре. С особенной ненавистью говорили о войне раненые.

— Вот глядите, ребята, — кричали они, выставляя напоказ свои култышки, — глядите, с чем мы с войны домой вернулись! А что мы за это, за увечье свое, получили? Землицы нам дали, скотиной наградили али новый домишко пожаловали? Ни черта лысого не получили. Пришли домой — изба без крыши, всю солому с нее бабы за зиму скотине скормили. А с той самой соломы корова яловая осталась, ни телка, ни молока, сама еле-еле ноги таскает. А пойди к барину, попроси у него корму для коровы али соломы на крышу, так он тебя в три шеи со двора погонит. На кой ты ему, калека, нужен. Работник из тебя никудышный. Что ты без руки ай без ноги можешь делать, какую работу справлять?!

Все чаще и чаще крестьяне являлись в помещичьи усадьбы, самовольно забирали хлеб, скотину, сельскохозяйственный инвентарь. Помещики обращались за помощью в губернию. Для охраны поместий частенько присылали отряды солдат. Только плохо это помогало. Солдаты обычно тут же заводили дружбу с теми же мужиками и отказывались пускать против них оружие.

А случалось даже и так: один офицер, командовавший карательным отрядом, видя, что солдаты бездействуют, решил сам «попугать» мужичков, пришедших делить барское добро. Выскочил он во двор, кричит мужикам: «Расходись, стрелять буду!» А те и не думают расходиться. Сбили с амбара замок, стали зерно в мешки насыпать да выносить. Офицер разгорячился, подскочил к одному мужику: «Неси мешок назад!» Тот не слушает. «Ах так!» — хлоп его из пистолета наповал. Тут народ как загудит, как бросится на офицера. В клочья разорвали. А солдаты и не вступились, еще смеются: «Так ему, гаду, и следует».

Потом простились с мужиками, винтовки забрали с собой да и подались на станцию, а оттуда к дому поближе. «Хватит, — говорят, — навоевались, пора и честь знать».

Все это рассказал один из заказчиков Ходака. Он и к Ходаку-то зашел, принес сапоги барские, хромовые. По дележу ему достались. Самому-то малы, а сынишке велики больно; вот он принес поубавить, на новую колодку перетянуть. А Михалыч из больницы пришел, еще случай рассказал: в другой волости драгуны решили мужичков шомполами постегать. А те на них с топорами, с вилами. Настоящее сражение получилось. Потом ночью мужики-то всю усадьбу с разных концов подпалили, драгуны-то еле живы выскочили, покрутились, покрутились, да на лошадок, да подобру-поздорову назад, откуда прибыли…

— Вот когда настоящая революция начинается! — закончил Михалыч.

Вообще настроение в городе день ото дня становилось все тревожнее. Многие из помещиков, кто побогаче, давно уже переехали из своих поместий в город, а теперь большинство и из города куда-то исчезло. Поговаривали, что те, у кого деньжонки да разные драгоценности имеются, уезжают на юг, в Крым, на Кавказ. Оттуда, ежели что, на пароход — да и за границу.

Особенно приуныло в городе купечество. То одна, то другая лавка почему-то закрыты. Покупатели ничего в толк не возьмут: и праздника нет, и торговли тоже нет. Куда же хозяева девались? Ответ обычно один и тот же: в губернию, мол, за товарами поехали.

— Ох, что-то уж больно часто за товарами стали отъезжать? — дивятся покупатели. — Ездят, ездят, а товаров все меньше да меньше. Какая же тому причина?

Как-то вечером, когда мы с Колей сидели в гостях у Миши Ходака и обсуждали план будущей охоты, в комнату вошел Алеша. Давно я его уже не видел: то школа, то охота, некогда к нему и заглянуть.

— А вот и вся честная компания! — весело сказал Алеша, подсаживаясь к столу. — Хорошо, что застал всех зараз, проститься пришел, завтра утром еду.

— Ты куда? — удивились мы.

— Хочу в Тулу податься — глянуть, что там ребята поделывают.

— Какие ребята?

— Да наши дружки-фронтовички. Письмецо от них на днях получил. Зовут, повидаться хотят, пишут, больно по мне соскучились.

— Ну что ж, съезди, повидайся с приятелями, — одобрил Коля. — Может, они тебе местечко какое посытнее на заводе подыщут. Кладовкой ведать, водочку раздавать — оно и ничего, подходяще получится.

— Я тоже мерекаю: может, дельце какое и для меня найдется, — как-то загадочно усмехнувшись, ответил Алеша.

«На что-то он намекает», — подумал я, но так и не понял, на что именно.

Алеша посидел недолго.

— Ну, нора в путь собираться, — сказал он, — да со старухой на прощание посидеть. Кто знает, свидимся ли еще.

— А почему же не свидитесь? — удивился я. — До Тулы всего девяносто верст, пять часов езды, не больше, не на край света едешь.

— Оно, конечно, так, — опять усмехнувшись чему-то, согласился Алеша, — да все-таки кто его знает. В жизни ведь всякое случается.

Мы все переглянулись. Что-то Алеша задумал неладное. Не остаться ли ему лучше с нами в Черни.

— Нет, братцы, у меня иной путь намечен, — ответил он на наше предложение. Встал, подошел ко мне, обнял уцелевшей рукой. — Прощай, Юрка! Вспоминай, как мы с тобой пескарей ловили. Спасибо, что червяков мне насаживал… — Он хотел уже выйти, потом вдруг вернулся, будто вспомнил что-то. — Да вот еще: коли случаем где на охоте графа Бутурина повстречаешь, кланяйся ему от меня. Скажи, мы с ним еще сполна не рассчитались.

— Эва, — захохотал Колька, — Бутурина захотел повидать! Да он теперь где-нибудь в Африке ай в Америке на слоне катается. Будет он здесь сидеть — тебя дожидаться!

— Да я только так, к слову, — ответил Алеша. — Ну, прощайте, ребятки! Может, еще и свидимся, и рыбку вместе половим.

Алеша вышел. Мы сидели молча. Даже Коля и тот приутих. И никто из нас не мог знать, что это наша последняя встреча, что мы больше никогда не увидим Алешу и он погибнет где-то под Тулой, сражаясь за Советскую власть.

ШКОЛЬНЫЙ ВЕЧЕР

Настроение в городе и в уезде с каждым днем становилось все напряженнее. Всюду говорили, что солдаты совсем отказываются воевать. Целыми поездами уезжают с фронта. Уверяли, что вот-вот немцы как хлынут — и Москву, и Петроград возьмут. Что тогда?!

А другие говорили, что уже заготовлено перемирие, только держится оно до поры до времени в строгом секрете.

Но больше всего толковали о том, что солдаты не зря едут с фронта домой прямо с винтовками. Как заявятся — всех помещиков перебьют, а землю и имущество между собой разделят.

«А как же с купцами дело будет?» — робко допытывались те, у кого в городе была какая-нибудь лавчонка. Насчет этого мнения расходились: одни утверждали, что всех под корень сметут, другие успокаивали, говорили, что солдат только насчет земли озлобился. Земля, скотина и все прочее, что в деревенской жизни нужно, ему подавай. А торговля ему без надобности. Торговать он все одно не будет. Значит, купцы ему не помеха.

— Вот и разберись, что к чему! — разводили руками мелкие торгаши.

Городок наш волновался, шумел, как потревоженный улей.

Только нас, ребят, все эти разговоры, опасения и надежды мало касались. У нас была своя школьная жизнь, и жизнь, нужно признаться, превеселая.

Правильно сказал как-то раз Толя Латин, что у нас не школа, а прямо Академия художеств. И действительно, в основном мы занимались уроками музыки, рисования и подготовкой к школьному празднику. Изредка бывали уроки математики, физики, французского языка, географии, а также ручной труд, когда в школу привозили какие-нибудь материалы для слесарного или столярного дела. Тогда мы начинали пилить, строгать, паять, точить… Трудились до rex пор, пока весь материал оказывался окончательно «обработан» и его относили в сарай или просто выбрасывали. Тогда столярные и слесарные станки временно приостанавливались, впредь до получения новых материалов. Обычными школьными предметами мы почти не занимались. То ли учителя городского училища куда-то поразъехались из Черни, то ли большинству из них, и это вернее всего, было совсем не до нас. Все ждали чего-то нового, небывалого, а чего, и сами не знали.

И вот мы, предоставленные сами себе, отлично проводили время, собирались в школу, как в веселый товарищеский клуб.

Репетиции к школьному вечеру шли полным ходом. В них приняла самое деятельное участие и Маргарита Ивановна. Она организовала ученический хор и разучила с нами ряд популярных революционных песен. Кроме этого, оказалось, что многие из ребят играют кто на мандолине, кто на гитаре, кто на балалайке. Маргарита Ивановна сейчас же собрала всех играющих. Получился струнный оркестр. Беда была только в том, что большинство не знало нот, играло по слуху. Но Маргариту Ивановну это ничуть не смутило.

— Для первого вечера обойдемся без нот, — решила она, — будем играть только то, что вы все и так знаете. А на будущее вот вам наглядный пример, как важно знать ноты. Для каждого, кто хочет хоть немножко владеть каким-нибудь инструментом, знать ноты так же необходимо, как уметь читать и писать.

— Молодец наша Маргарита Ивановна, — восхищались ребята, — как у нее все ловко получается!

И это было верно. Маргарита Ивановна умела как-то удивительно все хорошо организовать. Хоть бы, к примеру, эти самые ноты. Ну кого из ребят заставишь их так, без надобности учить? А теперь ведь не только учат — сами переписывают друг у друга, один другого подгоняет.

К школьному вечеру наш оркестр разучил несколько маршей и вальсов.

Помимо этого, был приготовлен и еще один музыкальный номер. Лева Пяткин выучил стихотворение Некрасова «Несжатая полоса». Но читал он его не просто один, а под музыку. Лева читал, а Маргарита Ивановна подыгрывала ему на рояле. Назывался этот номер «мелодекламация». Получалось очень здорово!

Наши сценки «Пацюк с варениками» и «Встреча Чичикова с Ноздревым» были тоже готовы.

Наконец наступил день самого представления. Все мы — устроители и участники — страшно волновались. Пришли в училище с самого утра. О занятиях в этот день, конечно, и речи не было, какие там занятия! Сцену особенно устраивать не пришлось. Подмостки были давно уже сделаны в конце коридора. Оставалось только повесить занавес; он тоже имелся. Изредка в городском училище и раньше устраивали школьные вечера, поэтому все было уже налажено. Отовсюду — из классов, из кабинетов, из учительской — мы собрали все стулья, табуретки, лавки. Все что расставили рядами в коридоре. Места для зрителей были готовы. Проверили, в порядке ли, настроены ли музыкальные инструменты, еще раз прорепетировали музыкальные номера оркестра и хора. Прорепетировали и наши сценки. Все отлично. Особенно хороши «вареники» — прямо как живые, так и прыгают в рот Пацюку.

Наш номер с Колей — «Чичиков у Ноздрева» — тоже, кажется, идет неплохо. Оставалось ждать вечера. Перед самым представлением я сбегал домой, наскоро поел — и обратно в школу.

Уже стемнело. В школе зажгли лампы. Понемногу в зрительный зал, вернее, в наш школьный коридор, стала сходиться публика. Пришли и мама с Михалычем, и тетка Дарья. Им всем я принес пригласительные билеты. Особенно довольна осталась приглашением тетка Дарья.

— Это что ж за представление? Вроде балагана на ярмарке? — спросила она.

Я сказал, что да, вроде этого.

— А Петрушка тоже будет? — заинтересовалась Дарья. — Я дюже Петрушку люблю.

— Нет, Петрушки не будет, — отвечал я, — но вместо него будет другое, еще смешнее.

— Я смешное люблю. Я охотница посмеяться, — а зала Дарья и спрятала пригласительный билет за образок, где у нее хранились важные бумаги.

На наш вечер тетка Дарья пришла в своем самом нарядном платье, которое она надевала только по праздникам в церковь.

Все трое — мама, Дарья и Михалыч — уселись в первом ряду прямо напротив сцены. Все это я видел в щелку опущенного занавеса. Мы — участники спектакля — находились «за кулисами», то есть в классе, который примыкал к самому концу коридора. Выход из класса был прямо на сцену.

И вот вечер начался. Его открыл Николай Дмитриевич. Он сказал краткую речь о том, что теперь в революционной России и школа строится по-новому. Что теперь она идет рука об руку с жизнью, что в программу введен ручной труд, что ребята стали настоящими хозяевами школы: сами заботятся о ней, сами ездили в лес и запасли на зиму дрова. Что все это важно не только с хозяйственной стороны, но и с педагогической, приучает ребят по-новому смотреть и на школу, и вообще на жизнь, не быть белоручками, а строить самим эту новую счастливую жизнь «своей мозолистой рукой». На этом Николай Дмитриевич кончил речь. Зал ему дружно зааплодировал.

Потом выступил хор, пели революционные песни. Потом читали стихи, и в конце первого отделения Лева прочел свою мелодекламацию. Это был самый сильный номер. И читал Лева очень здорово, прямо как настоящий артист.

Маргарита Ивановна сыграла что-то очень печальное, сыграла и затихла.

В публике тишина — ни хлопков, ни движения. Занавес задернули, и тут все в зале как закричат: «Браво, бис, бис, бис!»

Так и заставили Леву с Маргаритой Ивановной еще повторить весь свой номер.

После этого был сделан маленький перерыв — антракт, чтобы кто хочет из публики мог бы пойти во двор покурить и вообще немножко освежиться.

Второе отделение нашего вечера начиналось выступлением оркестра. Он сыграл очень хорошо: ни струна ни у кого не лопнула, ни инструмент не расстроился, все прошло как по маслу.

Наши сценки «Пацюк с варениками» и «Чичиков у Ноздрева» мы решили оставить под самый конец, чтобы напоследок всех развеселить.

Перед сценкой с варениками выступил Николай Дмитриевич и коротко рассказал ее содержание, так как сцена должна быть немая, без всяких слов.

Пока Николай Дмитриевич рассказывал, Толька так загримировался Пацюком, что мы как глянули на него — так и прыснули со смеха: ну и хорош! Толстый-претолстый, голова совсем голая, только на макушке длинный чуб оставлен. Это он материнский розовый чулок на голову натянул. А уж рожа, точно блин на масленицу, так и сияет.

Уселся Толька посреди сцены. Перед ним табуретка скатеркой покрыта, на ней миска с варениками.

Правда, у Гоголя миска прямо на полу стоит, но на табуретке виднее.

Лева за сценой разобрал все свои нитки, как вожжи, какая куда следует, и тихо скомандовал: «Готово, занавес!»

Занавес раздвинулся. В зале раздался шепот удивления и сдержанный смех.

Я глядел в щелку двери из-за кулис. Глядел на публику, но главное, конечно, на маму, Михалыча и гетку Дарью. Вот на Дарью-то очень стоило поглядеть. Она как увидела Пацюка — даже руками всплеснула да так и замерла.

Между тем Пацюк собрался завтракать. Он разинул свой огромный рот и поманил в него кого-то пальцем.

В тот же миг беленький вареник, аппетитно поблескивая масляным бочком, словно бабочка, выпорхнул из миски и сделал в воздухе ловкое антраша.

Пацюк поманил его к себе пальцем и еще раз красноречиво пригласил к себе в рот. Вареник не заставил себя долго просить. Весело приплясывая в воздухе, он поскакал прямо в рот Пацюку. Тот только чуть-чуть подправил его туда пальцем, даже не подправил, а так, просто дружески напутствовал.

Съел один, отдохнул и вновь пригласил уже второй.

И тот уже пляшет в воздухе.

— Батюшки мои! Да что ж это деется! — вдруг послышался в зале восхищенный Дарьин голос.

Я опять глянул в щелку.

Дарья от изумления даже встала со своего места, загораживая сцену всем сидящим за ней.

— Сядьте, сядьте! — послышался шепот сзади.

Мама держала Дарью за руку, стараясь посадить на место, но Дарья и слушать не хотела.

— Да погоди ты, — отмахивалась она от мамы, — дай-ка я туда слазю, гляну, как же это у них там пристроено!

Насилу ее усадили на место.

Пацюк съел подряд четыре вареника, потом махнул миске, что больше не хочет, и табуретка вместе с миской, важно переваливаясь с боку на бок, не спеша побрела со сцены под дружные рукоплескания публики.

Номер удался на славу!

— Ну, теперь только с последним не подкачать бы, — волнуясь, говорил Толя за кулисами, садясь перегримироваться из Пацюка в Ноздрева.

Между этими номерами опять выступил хор, но теперь уже не с революционными, а с народными песнями. Пока они пели, мы с Толей загримировались. Толя был опять очень хорош. Весь взлохмаченный, красный, возбужденный.

Наша сцена начиналась с игры Чичикова и Ноздрева в шашки. Так же, как перед сценой с Пацюком, выступил Николай Дмитриевич и вкратце рассказал, о чем будет идти речь.

Мы уселись за столик. Я чувствовал, что сердце у меня так колотится, вот-вот разорвется. Перед глазами плавали сине-красные круги. Ведь это было мое первое выступление на сцене.

Вот зашелестел, раздвигаясь, занавес.

Я искоса глянул в зал, но не увидел ничьих лиц: одни какие-то белые расплывчатые пятна.

— Говори, говори, — зашептал мне Толя.

— «Давненько не брал я в руки шашек!» — каким-то не своим, замогильным голосом произнес я.

— «Знаем мы вас, как вы плохо играете!» — лукаво ответил мне Толя — Ноздрев.

— «Давненько не брал я в руки шашек», — повторил я.

— «Знаем мы вас, как вы плохо играете-с!..»

Задорный, даже какой-то бесшабашный голос Тольки да и весь его вид, такой лихой, такой самоуверенный, ободрил и меня. Страх мой понемногу исчез, и дело пошло на лад. В заключительной сцене, когда Чичиков замечает, что Ноздрев сплутовал, я совсем разгорячился и начал спорить с Толей, будто с настоящим Ноздревым. А уж про Толю и говорить нечего. Под конец он так разошелся и так налетел на меня, размахивая огромным самодельным чубуком, что я не на шутку перепугался: сейчас отколотит! Потом поди доказывай, что это не по Гоголю. К счастью, в самый критический момент задернулся занавес, и я был спасен.

— Жаль, поспешили! Только хотел тебе разок поддать! — воскликнул Толя — Ноздрев, все еще переживая нашу «ссору».

Я не успел ответить. В зале захлопали, занавес раздвинулся, мы начали кланяться. Я кланялся всей публике, но в особенности маме, Михалычу и тетке Дарье; теперь-то я их отлично видел.

Вечер прошел очень удачно. Bee участники радовались, поздравляли друг друга, переживали еще раз, вспоминая особенно удачные места. В передней я нос к носу столкнулся с Маргаритой Ивановной. Она была уже в пальто, видимо торопилась домой.

— Маргарита Ивановна, куда вы так рано? Посидите немножко с нами, вместе пойдем. Мы вас проводим, — заговорил я.

— Нет, Юра, я пойду, — как-то угрюмо ответила она.

И тут только я заметил, что лицо у нее очень расстроенное.

— Маргарита Ивановна, вы недовольны, чем вы недовольны?

— У меня большая неприятность, — ответила она. — Сейчас прибегала соседка из дому, сказала, что кто-то взломал замок в голубятне и утащил всех моих голубей. — Голос у Маргариты Ивановны задрожал, вот-вот расплачется.

Я даже не мог поверить тому, что слышу.

— У вас — голубей? Да как же это? Такая подлость! — залепетал я.

— Вот, значит, нашлись такие, — уже справившись с собой, почти спокойно ответила Маргарита Ивановна. — Горько, Юрочка, то, что это, конечно, кто-нибудь из ребят. — Она глубоко вздохнула, будто ей не хватало воздуха. — Горько, что это ребята сделали, — повторила она. — Пока я здесь с вами вожусь, а ваши же приятели… — Она не договорила, махнула рукой и быстро вышла из училища.

Я постоял секунду и опрометью пустился к своим ребятам сообщить эту скверную новость. Она, конечно, испортила нам весь вечер. Всем стало и грустно, и стыдно за тех подлецов ребят, которые смогли обворовать нашу добрую, хорошую Маргариту Ивановну. Мы тут же поклялись, что весь город обшарим, а голубей найдем.

— Найду, ну тогда держись у меня! — воскликнул Толя совсем так же, как и всего какие-нибудь полчаса назад, когда хотел поддать мне своим чубуком.

После того вечера мы, все ребята, с жаром взялись за поиски пропавших голубей. Кажется, весь город обшарили, но голуби как сквозь землю провалились. Наверное, их сплавили куда-то очень далеко, да иначе и быть не могло, иначе бы они сами вернулись в свою голубятню.

В общем, голуби пропали. С этих пор Маргарита Ивановна как-то сразу изменилась — осунулась и приуныла.

Мы решили достать у приятелей и подарить ей других голубей. Но от них Маргарита Ивановна наотрез отказалась.

— Спасибо, ребятки, — сказала она. — Спасибо за участие, за заботу. Но другие голуби мне не нужны. Мне эти дороги были, именно эти. А новых мне не надо.

Так и выбыл из нашей голубиной охоты самый задорный, самый активный участник. Выбыл, и вернуть его мы уже никак не могли.

ПОЗДНЕЙ ОСЕНЬЮ

Пришел я как-то утром в школу. Немножко опоздал. Смотрю: что такое? Весь наш класс во дворе. Спрашиваю:

— Опять в лес за дровами?

— Нет, — отвечают, — в лес, да только не за дровами.

Подбежал Толя. В руках у него папка и коробок с красками.

— Вот здорово, — кричит, — в лес с Николаем Дмитриевичем поедем, этюды с натуры писать будем!

— Какие этюды, что это такое? — спросил я.

— Неужели таких пустяков не знаешь? — с важностью ответил Толя. — Этюд… это — ну как бы тебе попонятнее объяснить? — ну, это небольшой набросок с натуры, набросок красками. Вот это и называется этюд.

— Да мы не сумеем, у нас и красок нет. Мы никогда так не рисовали!.. — загалдели ребята вокруг.

— Ну, Николай Дмитриевич вам покажет, — все так же валено отвечал Толя. — Сначала плохо выходить будет, постепенно научитесь.

— А ты-то сам, ты-то умеешь? — насмешливо спросил я.

— Конечно, умею, — солидно ответил Толя.

В это время из училища вышел Николай Дмитриевич. Он нес целую стопу каких-то плоских ящичков, тетрадок, альбомов.

— Ребятки, помогите мне, один я не справлюсь.

Мы бросились на помощь.

— Вот краски, кисти, карандаши, бумага, тут все есть, всем хватит, — говорил Николай Дмитриевич, раздавая нам необходимые орудия производства.

Мы вооружились карандашами, кистями и двинулись в первый художественный поход. К моей великой радости, Николай Дмитриевич повел нас через Выползово, мимо болота, на котором я каждое лето охотился, прямо к моему заветному лесочку — Кулиге. Дойдя до лесной опушки, мы все остановились.

— Вот здесь и обоснуемся, — сказал Николай Дмитриевич, — тут все есть, что ищет пытливый глаз художника: лес на берегу речки, а за речкой луга, поля, перелески… Все, что так знакомо каждому с самого детства.

Николай Дмитриевич огляделся по сторонам и вдруг увидел, что Толя уже разложил на траве ящичек с красками, приладил к самодельному треножнику картон и собирается начать работу.

Толя уже разложил на траве ящичек с красками, приладил к самодельному треножнику картон и собирался начать работу.

— Латин, — окликнул его Николай Дмитриевич, — Латин, подойдите-ка сюда, к нам…

Толя подошел.

— Вы что, уже писать решили?

— Ну да, времени терять нечего. Видите, как нахмурилось, того гляди, дождь пойдет, надо спешить.

— Это вы верно сказали, — кивнул Николай Дмитриевич, — времени даром терять никогда не нужно. А вот вторая ваша мысль совсем неверна. Спешить, друг мой, без надобности совершенно не следует. Помните пословицу: «Поспешишь — людей насмешишь».

— Да я и не спешу, — обиделся Толя, — я все уже осмотрел, все обдумал. У меня глаз наметан, не в первый раз за кисть берусь.

— И прекрасно, — ответил Николай Дмитриевич. — Ну, раз вы все уже рассмотрели и обдумали, тогда поделитесь с нами, что же вы решили писать.

— Я решил писать вот эти березки, осинки на переднем плане, а дальше речку и все, что там видно за нею, — луга, поля, леса…

— Так, так, — кивнул Николай Дмитриевич, — а вон правее, ту деревеньку, тоже включаете в пейзаж или нет?

— Если хотите, могу тоже включить, — охотно согласился Толя.

— А вы-то хотите или нет?

— Да я просто не думал об этом. Эти избушки ничего не прибавят и ничего не убавят. Я ведь хочу картину осени, а не деревни писать.

— Картину осени… — как бы в раздумье повторил Николай Дмитриевич. — Вот в этом-то и суть дела, как ее написать? — И, обращаясь уже ко всем нам, продолжал: — Вот Толя Латин хочет осень писать. Пусть попробует, может, и очень хорошо напишет. Сегодня мы все попробуем и посмотрим, у кого что получится. Сделаем, так сказать, смотр наших сил. Но, прежде чем браться за карандаш или краски, друзья мои, нужно внимательно всмотреться и вдуматься в то, что вы хотите отобразить на бумаге. Мало того, все это нужно прочувствовать, всей душой прочувствовать. Осмотритесь кругом, поглядите на эти березы, осины. Они уже голые, без листьев. А теперь вглядитесь в заречную даль, в пустые, давным-давно убранные поля, в это низкое хмурое небо… Я вот смотрю туда и знаете что вспоминаю? Некрасова. Помните?

Поздняя осень. Грачи улетели,

Лес обнажился, поля опустели,

Только не сжата полоска одна…

Грустную думу наводит она.

Видите там эту избушку на краю деревни? Вся покосилась, вот-вот завалится, и крыша наполовину раскрыта. Вот вам некрасовский мотив поздней осени. Если решили писать именно его, постараться передать именно это настроение, тогда избушку-развалюху включить в картину обязательно нужно.

Но можно, конечно, и совсем иначе передать настроение поздней осени. Взгляните на эти серые клочкастые тучи, на голые вершины деревьев. Изобразите в картине только их, только вот эти оголенные, мечущиеся в порывах ветра почерневшие сучья, эти лохматые, несущиеся по небу обрывки туч, передайте в картине, что вам самому холодно, неприютно, тревожно на сердце… И вот вам мотив поздней осени. В картине нет ни избушки, ни полей, ни лесов, и люди не нарисованы. А человек все-таки там присутствует, есть ваше настроение, ваше переживание. Вот ведь что нужно передать в картине: не копию того, что вы видите, не точную фотографию, а ваше личное отношение ко всему этому.

— Вот, Толя, в чем дело-то, — обратился он к Латину. — Значит, можно и нарисовать, и не нарисовать те избушки. Только сказать, что они ничего не прибавят и не убавят к картине, никак нельзя. Они всю картину в корне изменят. Решите сначала ее внутренний, психологический сюжет, прочувствуйте его, а потом и пишите.

— Я уже прочувствовал, я решил, — уверенно ответил Толя. — Захвачу крайние избушки, буду писать некрасовскую позднюю осень. Можно начинать?

— Конечно, можно, — слегка улыбнувшись, ответил Николай Дмитриевич. — Ну, а вы что придумали? — обратился он к нам. — Вам какой сюжет больше по душе?

— По душе, по душе!.. — задумчиво ответил Лева. — По душе-то многое, только рисовать-то мы не умеем. Мало ли что я захочу изобразить, а что из этого получится?

— А я, Николай Дмитриевич, могу только человека рисовать, — подбежал к нам шустрый, веселый парнишка — Ваня Козин. (Мы прозвали его «Ваня Козлик» или просто «Козел».) — Только человека и умею! — повторил он.

— Человека? — недоверчиво переспросил учитель. — Ну, это совсем неплохо. Человека, пожалуй, труднее всего нарисовать.

— А что ж тут трудного? — весело ответил Козел. — Вот глядите. — Он достал лист бумаги, карандаш, в один миг нарисовал и подписал: «Точка, точка, запятая, минус рожица кривая, палки, палки, огуречик, вот и вышел человечек».

Все рассмеялись:

— Вот это художник!

— Да, такого нарисовать нетрудно, — охотно согласился Николай Дмитриевич, — но это все шутки, а я хочу говорить с вами серьезно.

— …Вы боитесь, что у вас из вашего рисования сразу ничего не получится, — вновь заговорил он, — но это опять-таки зависит от вас. Тема нашего сегодняшнего урока «Поздняя осень». Прежде всего — я же говорил и еще повторяю — не спешите браться за карандаш или краски, сначала научитесь видеть, вдуматься, вглядеться в то, что видите. Для первого раза и этого уже вполне будет достаточно. А кто захочет, пусть попробует свои силы, пусть попытается свое видение, свое настроение изобразить на бумаге, так сказать, поделиться им и с другими.

— Да я очень хочу поделиться, только не умею, не смогу нарисовать все, что вижу, что хочу передать, — с искренним огорчением сказал Лева.

— А все, что вы видите, рисовать необязательно, — ответил Николай Дмитриевич. — Я же говорю, что совсем не план этой местности рисовать нужно, а только передать ваше личное настроение, впечатление от всего виденного.

Он показал рукой на голый осиновый сучок. На нем уцелело только два совсем уже почерневших листочка.

— Нарисуйте один этот сучок и эти последние листья — разве все это не передаст ваше настроение, ощущение поздней осени?

— Верно, верно, — обрадовались ребята, — мы сейчас будем голые ветки и последние листья рисовать.

— А может, сами поищете какие-нибудь другие детали, другие, еще более выразительные мотивы? Давайте-ка разбредемся да походим немножко по ному лесу, подумаем, понаблюдаем, поищем…

Мы разошлись. Я побрел по тропинке вдоль опушки к речке. Вот родничок, из которого мы с Михалычем и Сережей пьем летом воду. Даже наши черпачки целы, в кустах лежат.

Я взглянул на родничок. На поверхности его глубокой чаши плавало несколько сухих листьев. «Вот и мотив, — подумал я, — только разве это нарисуешь?! Поверхность воды, и листья на ней… Конечно, ничего не получится».

Пошел дальше, спустился к самой речке. Камыши у берега совсем пожелтели, поникли. Внизу вокруг них серая пена, ее набило волной, и листья в воде, много-много опавших листьев. «Тоже мотив, но еще труднее. Ну что же, — подумал я, — ведь Николай Дмитриевич сам говорит, что необязательно рисовать: нужно прежде всего научиться видеть и прочувствовать то, что видишь, вот я это и делаю».

Обидно было только то, что когда я, глядя на увядшие камыши, стал стараться прочувствовать всю грусть этого мотива, никакой грусти совсем не получилось; и чем больше я старался, тем меньше грустил.

И вдруг мне вспомнился вечер на речке, когда мы с Михалычем ловили раков и он запел «Вечерний звон». Вот тогда я ничего не старался переживать, а мне сделалось очень грустно. Теперь же, наоборот, стараюсь изо всех сил переживать, а вот никак не получается. «Значит, я не художник по натуре, — подумал я с сожалением. — Ну, ничего не поделаешь». И я направился дальше искать сюжеты, всматриваться в них и пытаться их прочувствовать.

Вот старый гнилой пень, и на нем целая семейка опят. Все такие старые, совсем разбрюзгшие от дождей. Хороший мотив поздней осени. Но ведь тоже не нарисуешь: и пень, и опята… Конечно, ничего не получится.

И вдруг мне в голову пришла интересная мысль. Я вспомнил, как читал про белок в книге у Брема. Он пишет, что белки осенью срывают грибы и засовывают их в развилки между сучками, сушат на зиму. Я сорвал один опенок, засунул между сучками. Вот это здорово! И нарисовать не так уж трудно! А ну-ка попробую!

Я сел на этот же старый пень и нарисовал карандашом голый сучок, а в развилке — висящий опенок. Получилось у меня совсем неплохо, даже очень похоже.

Я обрадовался, но тут же вспомнил про настроение, переживание. Чувствуется ли в рисунке мое переживание?

Да как же ему чувствоваться, когда никакого переживания нет. Откуда же его взять? «Ну, на «нет» и гуда нет, — решил я. — А гриб-то все-таки здорово нарисован, и сучок тоже! Шут с ним, с настроением, гораздо хуже, если бы и настроение, и переживание были бы, да сам гриб не получился. Научусь сначала грибы, сучки рисовать, а там, может, и до переживания доберемся».

Когда я вернулся на место, откуда мы разошлись, там уже были все ребята.

— А мы уже тебя искать решили, — сказал Лева, — думали, ты заблудился.

— Ну вот еще, — небрежно ответил я. — Мне этот лес как свои пять пальцев известен.

Стали показывать друг другу свои рисунки. Некоторые ребята совсем ничего не нарисовали, только искали мотивы и «переживали» их. Но большинство все-таки пыталось что-то изобразить. К сожалению, почти все нарисовали одно и то же: ветки деревьев и на них последние листья.

Кто-то из ребят очень хорошо нарисовал ветку орешника и на ней гроздь поспевших орехов. Нарисовал красками. Орехи получились здорово, темно-коричневые, а на одном из них черная точка, дырочка-червоточинка.

Николай Дмитриевич рисунок похвалил:

— Вот и осень, и настроение. Ведь создается настроение? — обратился он к нам.

— Очень даже, — быстро ответил Козел, — мне так и хочется разгрызть их и съесть.

Николай Дмитриевич только рукой махнул.

— Ну, а у вас самих-то что, покажите. Опять человечек?

— У меня ничего нет. Я подходящего сюжета не нашел.

Я подал Николаю Дмитриевичу свой рисунок. Учитель взглянул на него.

— Гриб на сучке? Да ведь так белки делают!

Я утвердительно кивнул.

— Но позвольте, как же так: в наших местах ведь никаких белок нет. Откуда же он взялся?

Я рассказал, что сам пристроил гриб на дерево, как это белки делают.

Николай Дмитриевич еще раз взглянул на рисунок и секунду подумал.

— Что ж, нарисовано правдиво, поверить можно. Только это уже не зарисовка с натуры, а, если хотите, комбинирование, доделка, ну, композиция, что ли. Можно, конечно, можно и самому что-то придумать или скомбинировать, только нужно ясно представить себе, ради чего вы это делаете. Ну, вот что вы хотели выразить своим рисунком?

Я не знал, что отвечать, и честно признался в этом.

— На пне опят не сумел нарисовать, а так, на конце сучка, куда проще, и ведь в природе так бывает…

— Бывает, — согласился Николай Дмитриевич, — только это не мотив осени, не лирическая зарисовка. Это, если хотите, зоологический рисунок. Да и то не совсем. Зоологический лучше всего с натуры рисовать. Так и точнее, и всегда убедительнее получится.

В общем, мой рисунок не очень понравился, да я и раньше знал: не получится из меня художник. Раз переживать не умею, какое уж там художество!

— Ну, а у вас что? — обратился Николай Дмитриевич к Леве, который стоял в сторонке и держал в руках лист бумаги.

— У меня, Николай Дмитриевич, не получилось, — застеснявшись, ответил Лева, — я тоже сфантазировал, да не вышло.

— А все-таки покажите, покажите-ка!

— Да нет, не вышло. — Лева сконфуженно протянул учителю свой лист.

Я тоже взглянул на него.

На бумаге черным карандашом был нарисован ствол дерева, какая-то горбатая кривуля и наверху, на горбе, птица. Не разберешь какая: то ли дрозд, то ли скворец. Длинноносая, вся взлохмаченная, будто ее потрепал кто. Нарисовано очень плохо, совсем неумело, куда хуже моего гриба.

Я с внутренним торжеством еще раз взглянул на рисунок и сам удивился: а ведь он мне чем-то нравится. Плохой, неумелый, а все-таки нравится.

Николай Дмитриевич, добродушно улыбаясь, внимательно разглядывал черную кривулю и неправдоподобную птицу на ней.

— Любопытно, даже очень любопытно, — сказал он наконец. — Вы нашли в лесу эту кривулю или придумали? — спросил он у Левы.

— Нашел, — смущенно ответил тот. — Нашел, вон она, у самой опушки, только непохоже получилась.

— А птицу?

— Птицу я придумал, — совсем смутился Лева.

— А почему придумали? — допытывался Николам Дмитриевич. — Вот расскажите нам, почему именно птицу, и такую носатую, взъерошенную?

— Ну, потому, что птицы осенью улетают, на юг улетают, — краснея, начал рассказывать Лева. — А эта не улетела, ну, больна, что ли. Не улетела. Ей ветер перья треплет. Я дрозда хотел нарисовать. В прошлом году у нас в саду замерзшего дрозда нашел… И вспомнил…

— Вот, вот! — торжествующе воскликнул Николай Дмитриевич. — Вот это настроение осени! Улетают птицы. Последнее прости. А этот лететь не может. Ветер перья треплет… Это настроение, это именно то, что нужно пытаться отобразить на бумаге. Рисунок, правда, еще не очень умелый, зато есть другое, самое главное — есть настроение, мысль, чувство…

Лева так покраснел, что даже сам это, верно, почувствовал. Он забрал свой рисунок и тихонько отошел с ним в сторонку.

— Ну, а вы, Толя, закончили? — спросил Николай Дмитриевич у Латина, который сидел в сторонке и, не отрываясь, работал над большущим листом.

Когда кто-нибудь из ребят подходил, чтобы взглянуть на его работу, Толя закрывал ее собою и гнал прочь непрошеного гостя.

— Закончу, тогда посмотришь, а незаконченную вещь я не люблю показывать.

— Нужно кончать, пора домой, — сказал ему Николай Дмитриевич.

— Сейчас, сейчас, последние мазки, и все в порядке.

Мы начали потихоньку собирать наше имущество: краски, кисти, карандаши…

— Готово! — раздался торжествующий голос Толи. — Теперь можете смотреть! — Он снял с треножника свой картон и показал нам.

Шепот восторга пробежал по толпе ребят.

— Вот это здорово! Это настоящая картина! Вот бы мне так суметь!.. — слышались отдельные голоса.

Действительно, Толя нарисовал все: И березки, и речку, и поля, и деревушку на том берегу. Все нарисовал, и даже очень похоже, можно сразу сказать, что это деревня Девочкино, Нарисовал решительно все.

Но мне, признаться, картина не очень понравилась. Я вспомнил почему-то, как в прошлом году на ярмарке продавались в палатке картины. Там тоже всё было: и речка, и лес, и деревня. Или парк и помещичий дом, или пруд с лебедями… Всё было нарисовано. А вот поглядишь — и похоже и не похоже. Всё совсем не живое. Не верится, что это правда, и не хочется смотреть на такую картину.

Николай Дмитриевич одобрительно кивнул.

— Прямо Поленов, — чуть-чуть улыбнувшись, сказал он. Потом обнял Толю за плечи и ласково добавил: — Только не нужно так увлекаться внешней стороной, не нужно за красивостью гнаться. Красота и красивость — вещи совсем разные.

— Значит, у меня красивость? — обиделся Толя.

— Нет, нет, — успокоил его Николай Дмитриевич. — Только уж очень много всего вы тут нагородили, прямо географическая карта, лучше поменьше бы. Но для первого раза совсем неплохо. И по цвету, и перспектива все-таки есть. Совсем неплохо!

Толя самодовольно улыбнулся. Когда мы пошли домой, он отозвал меня в сторонку и не без ехидства сказал:

— Видал, как Николай Дмитриевич напыжился, когда мою картину увидел? Это он от зависти. Сам-то так не сумеет, кишка тонка.

— Он Строгановское училище окончил, — ответил я. — Наверное сумеет, может, и получше.

— Ну да, сумеет, держи карман шире! — усмехнулся Толя и присоединился к ребятам.

Так был закончен наш первый художественный поход. К сожалению, он оказался и последним. Вскоре Николай Дмитриевич заболел воспалением легких и совсем прекратил свои уроки.

А жаль, очень жаль! Художников он из нас, конечно, бы не сделал, но наверное научил бы видеть иного хорошего, мимо чего мы равнодушно проходим, даже не замечая.

ЛЕВА

Во время подготовки к школьному вечеру я сдружился с Толей и Левой. Оба они мне очень нравились, хотя были совсем разные по характеру. Да и нравились они мне тоже совсем по-разному.

С Толей всегда было весело. Он все умел делать: и рисовать, и петь, и на гармошке играть. Уж если соберутся ребята, Толя всегда самый заводила, что-нибудь да придумает. «Не парень, а прямо душа общества», — шутили ребята. Шутили, а и вправду Толька во всякой компании был, что называется, именно «душой».

Вот Лева совсем наоборот. Ни смешной анекдот рассказать не сумеет, ни спеть, ни сыграть, только стихи читает хорошо. Да кто их, стихи-то эти, слушать будет, разве что на школьном вечере!

Лева и сам не любил компанию, веселье, даже в школе… Все в коридоре толкаются или во двор выйдут, а он сидит себе в классе в уголке да какую-нибудь книжку читает. Предложишь ему: «Пойдем во двор с ребятами поболтаем». — «Нет, — отвечает, — иди, а мне неохота, я лучше почитаю», — и останется один в углу, как сыч в дупле.

Сначала Лева мне очень не нравился, я все тужил, что сидели мы с ним на одной парте; лучше бы Толю мне в соседи: с ним и поговорить, и посмеяться можно, а это какая-то царевна Несмеяна, тоска, да и только!

Правда, я и сам был не очень-то боек, но, верно, именно поэтому меня и тянуло к тем, кто побойчее, вроде Толи Латина.

Постепенно я и к Леве попривык. Ну что ж, что он царевна Несмеяна, а все-таки славный малый. И какой-то он особенный, не такой, как мы все. Вот ходили в лес с Николаем Дмитриевичем, все ребята ветки деревьев, желтые листья или ягоды нарисовали, а он какую-то коряжину да еще птицу на ней. Плохо нарисовал, совсем плохо, а все-таки рисунок почему-то всем понравился. Даже Николай Дмитриевич похвалил, сказал: «Настроение, мысль и чувство есть». Одному ему только это и сказал.

Понемногу и Лева ко мне тоже попривык, перестал дичиться, даже иной раз и сам стал заговаривать. А уж после подготовки к школьному вечеру мы и совсем с ним подружились.

Помню, как-то пришли в школу, только один урок и должен был быть — урок пения, но и тот не состоялся: Маргарита Ивановна немножко заболела. Посидели мы в классе, потолковали о всяких делах да и разошлись по домам. Мы с Левой вышли вместе.

Погода чудесная. Поздняя осень, не сегодня-завтра зима наступит, а на дворе ну прямо весна. Утром дождь шел, земля и сучья деревьев все влажные. А теперь солнце выглянуло, все кругом блестит, будто ранней весной, да и пахнет совсем по-весеннему — отсыревшей землей, и увядшими, прелыми листьями из сада попахивает. Воробьи в палисаднике так расчирикались — удержу нет. Видно, тоже осень с весной спутали.

Вышли мы с Левой на выгон за школу. Хорошо, просторно. И ветерок такой теплый, чуть-чуть лицо обдувает. Лева сразу повеселел. Огляделся по сторонам и прочитал на память какие-то стихи:

Как поздней осени порою

Бывают дни, бывает час,

Когда повеет вдруг весною

И что-то встрепенется в нас.

Мне стихи очень понравились. Здорово как сказано, а главное — к месту. Вот бы мне такие сочинить!

— Кто это написал? — спросил я.

Лева удивленно взглянул на меня.

— А ты разве не знаешь? Тютчев написал. Ты разве его не читаешь?

— Читал, читал, — поспешно ответил я. И тоже продекламировал:

Люблю грозу в начале мая…

— Да у него не только про грозу, — перебил Лева. — У него много хороших стихов есть. Хочешь, дам тебе почитать?

— Спасибо, с удовольствием. Только не сейчас, не сегодня. Пойдем-ка лучше к речке, прогуляемся.

Лева согласился, и мы пошли.

— А здорово, что у нас такая школа! — сказал я.

— То есть какая — такая?

— Да вот такая: занятий нет, уроков не задают, жизнь, да и только.

Лева как бы в недоумении пожал плечами.

— Особенно хорошего я в этом ничего не нахожу.

— Да что ты? — изумился я. — А тебе бы хотелось целые дни уроки зубрить?

— Нет, целые дни зубрить мне бы не хотелось, — ответил он. — Но и целые дни ничего не делать — тоже хорошего мало. Если так продолжаться будет, глядишь, что и знал-то, забудешь.

— Ну, брат, «учение — не волк, в лес не убежит», — сказал я Леве свою любимую пословицу. — Сколько ни учись, все равно всего на свете не выучишь, что-нибудь другим да останется.

На это Лева ничего не ответил. Некоторое время мы шли молча. Я искоса поглядывал на приятеля и думал: «Что это он, фасонит передо мною своим прилежанием или вправду по учебе соскучился? Чудак какой-то».

Неожиданно Лева обратился ко мне:

— Вот ты радуешься, что мы не учимся. Ну, а дальше как, как же мы дальше в университете учиться будем?

Об этом я, правда, никогда и не задумывался, поэтому не знал, что ответить, но ответ пришел сам собой:

— А что значит — дальше? Как все, так и мы. Разве мы одни не учимся?

— Ну, это утешение плохое, — сказал Лева. — И, помолчав, спросил: — Ты кем хочешь быть, какую специальность себе выбрал?

И этот вопрос застал меня врасплох: «Кем же я хочу быть? Хочу писать рассказы, хочу путешествовать, поехать на Север, в тайгу, на Байкал, на Дальний Восток… Но это же не специальность».

— Да я, собственно, о специальности еще как следует не думал, — ответил я. — Еще впереди целых три года. Придумаю что-нибудь. А ты уже придумал?

— Я давно выбрал.

— Что выбрал, какую специальность? — заинтересовался я и подумал: «Может, и мне такая подойдет».

— Я буду доктором, врачом-терапевтом, — убежденно, как о деле давно уже решенном, сказал Лева.

— Врачом? — разочарованно протянул я. — Да что же в этом хорошего? Всю жизнь с больными возиться, всю жизнь охи да стоны — вот радость-то!

Я тут же вспомнил, как Михалыч постоянно сердится на больных, особенно на старух. Придет такая в больницу лечиться, а от чего, и сама не знает — всё болит, вот и весь разговор; от чего хочешь, от того и лечи.

— Врачом, да еще терапевтом, — повторил я, — ничего интересного. Ну хоть бы сказал — хирургом. Я хирургом не смог бы быть — духу не хватит, а кто может — это другое дело. Сделал операцию, что-нибудь там вырезал, отрезал — сразу работа видна, а терапевт — порошочки, капельки, присыпки, примочки… — Я рассмеялся. — Тоже нашел специальность, нечего сказать!

Но Лева совсем не обиделся на меня за такую резкую, даже просто безжалостную критику. Он спокойно выслушал и так же спокойно ответил:

— Нет, Юра, ты неправ, ты просто не представляешь себе работу врача.

— Как — не представляю? — чуть не вскрикнул я от изумления. — Я-то не представляю? Всю жизнь с Михалычем живу — и не представляю!

— Ну что ж, что с врачом живешь? — все так же спокойно отвечал Лева. — Живешь вместе, а наверное, и не очень интересуешься, чем он занимается.

Такая простая мысль прямо сразила меня. А ведь и верно! Я же никогда в жизни даже не спросил Михалыча про его работу. Мы все вечера беседуем с ним о рыбалке, об охоте, о ружьях, о собаках, а вот о работе никогда и не говорили. Я честно признался в этом Леве.

— Вот видишь: не говорил никогда, а надо мной смеешься — специальность плохая!

— Ну, а ты-то откуда знаешь, что хорошая? Ты-то с кем говорил?

— Я? — переспросил Лева. — Я с Алексей Михалычем говорил.

От изумления я просто остолбенел.

— С Михалычем? Почему, когда?

Взглянув на меня, Лева рассмеялся.

— Да что ж ты так удивился? — весело сказал он. — Что ж тут необыкновенного? Он не зверь, видишь, не съел меня.

— Да, но как тебе такая мысль в голову пришла?

— Очень просто. У меня летом горло долго не проходило, кашляю и кашляю, вот я и пошел к Алексею Михайловичу в больницу. Он меня выстукал, выслушал, какие-то порошки прописал. А потом и разговорились. Он увидел, что я интересуюсь всеми его инструментами, приспособлениями, дал мне и трубочку послушать, и показал, что и как он молоточком выстукивает, как границы сердца определяет. Очень интересно рассказывал, и про больных тоже. Как иной раз трудно болезнь бывает определить: думаешь одно, а на поверку оказывается совсем другое. А ведь ошибиться в этом деле нельзя. Ведь одна ошибка доктора может стоить больному здоровья, а то и жизни. С какой, значит, осторожностью нужно заключение делать, как всё предвидеть, взвесить, сравнить! Алексей Михайлович говорит, что поставить диагноз, то есть правильно определить, чем человек болен, — это, понимаешь, в медицине самое трудное, но и самое интересное…

Лева приостановился, припоминая что-то, потом продолжал:

— Ты знаешь, был такой знаменитый профессор по внутренним болезням, терапевт, значит, фамилия его Захарин. Так этот профессор так ловко диагноз ставил, что почти никогда не ошибался. Придет он, бывало, в клинику со студентами (Алексей Михайлович тоже у него учился), подойдет профессор к какому-нибудь больному, осмотрит, расспросит его, выстукает, выслушает, а потом студентам предложит то же самое сделать. Студенты тоже осмотрят, выстукают, выслушают. «Ну, какая же у него болезнь?» — спросит профессор. Вот студенты и примутся рассказывать. Одни одно говорят, другие другое, спорят, не соглашаются между собой. Захарин всех их выслушает да и начнет свои соображения выкладывать. Вот, мол, вы это упустили из виду да этого не заметили. Студенты слушают, только дивятся, как же он сам все учел, все запомнил, ничего не упустил. Какую он болезнь определит у больного, такая, значит, и есть. Будто он не снаружи человека осматривал, а в самое его нутро залез, там всё и разглядел. — Лева приостановился и не без гордости продолжал — Алексей Михайлович говорит, этого профессора от нас за границу возили.

— И ты тоже Захариным хочешь быть? — не без ехидства спросил я.

Лева удивленно поглядел на меня:

— Почему Захариным? Я буду обыкновенным врачом. Я про Захарина рассказал, чтобы показать, как трудно и как интересно в болезнях разбираться, а потом лечить человека. Ведь у каждого человека самое дорогое — здоровье и жизнь. А к доктору за тем и обращаются, чтобы поддержать их. А ты говоришь — доктором быть неинтересно, — закончил Лева.

Я молчал, молчал, потому что не знал, что и как отвечать. Ведь я и не думал раньше о работе врача, и Михалыч нам с Сережей ни о своей работе, ни о каком-то знаменитом профессоре никогда не рассказывал. А вот Леве сразу все рассказал. Почему это? Что ж, мы с Сережей глупее Левы, что ли? Мне стало немного обидно, и даже злость разобрала. Стыдно Михалычу к нам с Сережей так относиться, а еще говорит, что мы друзья! Хороши друзья, нечего сказать!

Мы вышли к берегу реки, пошли лугом по гладко накатанной дороге. По ней в конце лета возили сено. Дорога была ровная-ровная, даже немножко скользкая. Вдали она поблескивала на солнце, будто отполированная. Идти было очень легко. Мы обогнули излучину реки и присели отдохнуть на пригорке.

Я оглянулся и сразу узнал знакомое место. Вот и кусты лозняка у самой воды…

— Ты знаешь, Лева, — сказал я, — на этом самом месте мы с Михалычем один раз раков ловили. Вечер, помню, такой тихий, теплый. Солнце садится, весь городок наш освещает. Он и зеленый, и розовый — удивительный такой! И вдруг в соборе колокол зазвонил. Ты помнишь, как недавно в школе Николай Дмитриевич картину показывал, Левитан ее нарисовал, «Вечерний звон» называется? Ну, помнишь? Еще говорил про нее, что картину слушать можно.

Лева кивнул головой.

— Вот тогда, на реке с Михалычем, прямо как на той картине, всё, как там, — и вечер, и солнце садится, и колокола звонят…

Лева внимательно слушал, глядя за речку вдаль на наш городок.

— А ты любишь, когда вечером колокола звонят? — спросил я. — Вечерний звон любишь?

Лева кивнул.

— Люблю, — как-то неопределенно сказал он. — Красиво это. Да только…

— Что — только? — переспросил я.

— Только, пожалуй, ни к чему.

— Ни к чему? — удивился я. — То есть как — ни к чему?

— Да так… Ну звонят, в церковь богу молиться зовут.

— Ну и что же?

— А ты веришь в бога? Веришь, что он есть? — неожиданно спросил Лева.

— Верю, конечно, верю. Как же иначе? — ответил я и тут же вспомнил все свои сомнения на этот счет. Вспомнил, но вслух не высказал, побоялся: «А ну-ка бог услышит да еще накажет за такие слова».

— А я не верю, — тихо сказал Лева, — с тех самых пор, как мама умерла, и не верю.

— А при чем же тут твоя мама?

— При том, что она болела очень, очень мучилась. В прошлом году это было. Я бога и день и ночь просил, чтобы маму помиловал, чтобы выздоровела она. Обещал ему, если выздоровеет, в монахи пойду, всю жизнь только ему служить буду. А мама не выздоровела — умерла. Какой же он после этого всемогущий, всеблагий?

Я схватил Леву за руку.

— А ты знаешь, я ведь и сам об этом иной раз думаю, когда какую-нибудь несправедливость вижу. Смотрю и думаю: как же бог может до этого допустить?

— Ну вот, и сам тоже говоришь, — ответил Лева и, помолчав, добавил: — Молись не молись, никогда он ни в чем не поможет, потому что его и нет. Сказки всё это. Я в одной книжке читал. Там написано, что бога сами люди придумали, потому что не понимали явлений природы и боялись их. Блеснет молния, ударит гром — что это? Наверное, на небе кто-то страшный сидит и людей пугает. Так бога и придумали. По-разному придумали: у кого идолы, у кого иконы, распятия… А чем распятия лучше какого-нибудь там божка?

«А ведь, пожалуй, и верно», — подумал я, но вслух все еще не решался сказать.

— Лева, а ты не боишься такие слова говорить? — спросил я.

— Кого же бояться, если никого нет?

— А может, все-таки есть, услышит и накажет.

— А если есть, пусть сперва докажет, что он есть. Чего же он тогда прячется, от кого? Что он, людей боится? Пусть явится сюда и скажет: «Вот он я». А я ему тогда тоже скажу: «Какой же ты всемогущий и всеблагий? За что ты так маму мою мучил, зачем у меня отнял?» — Голос у Левы дрогнул. Он с раздражением махнул рукой. — Не с кем говорить, нет его, одни сказки.

Лева помолчал и, немного успокоившись, заговорил снова:

— Я хочу врачом быть, людей лечить, помогать им от болезней избавиться. А если бы существовал бог, тогда и докторов никаких не нужно, и больниц не нужно. Зачем они? Заболел человек. Отчего заболел? Значит, бога прогневил, согрешил перед ним, значит, не в больницу нужно идти, а в церковь грехи замаливать. Замолишь, простит тебя бог, значит, болезнь пройдет, а не простит, лечись не лечись — все равно не вылечишься, ведь бог всемогущий: раз он захотел наказать тебя болезнью, никакие порошки не помогут. Тогда и Алексею Михайловичу не доктором нужно быть, а в священники идти. Почему же он не пошел?

Что я мог возразить против всего этого? Только одно: что Лева умный, а я дурак. Лева книжки читает, о всяких таких вещах думает, а я вот только рыбу ловлю да за зайцами охочусь.

Я молчал и думал: «Он умный, а я дурак. Ну и пусть, не всем же умными быть. А хорошо все-таки за зайчиками сходить, — мелькнула неожиданно веселая мысль. — Есть бог или нет, кто его там знает. Да и стоит ли об этом вообще думать, ведь все равно ничего не придумаешь. А все-таки интересно: Колька и Миша верят в бога или нет? А Михалыч верит?» Мне захотелось их спросить, очень захотелось. Но я тут же подумал, что это просто невозможно. Еще Михалыча туда-сюда. А уж Кольку! Да тот прямо на «ура» подымет.

Про все это, что пришло мне в голову, я Леве ничего не сказал, да и вообще говорить на эту тему и ему самому, видно, больше не хотелось. Мы заговорили совсем о другом — о школе. Лева жалел, что у нас совсем задаром проходит время. Так ведь и весь год пройдет, и другой, и третий… Как тогда будем в университет поступать? Теперь я с ним уже не спорил, конечно, он был прав. Не спорил я и потому, что в тайне души хорошо знал: исправить-то ничего не возможно, значит, хочешь не хочешь, а этот годок все равно погуляем!

Под конец пути, когда мы уже входили в город, Лева вдруг предложил:

— А давайте сами, одни заниматься.

— То есть как — сами, без учителей?

— Конечно. А что же тут особенного? Устроим кружок по самообразованию, книжки достанем и будем сами учиться.

— Да кто ж в этот кружок пойдет? — поинтересовался я.

— Ну, для начала хоть ты, я, Толя Латин…

— Толя Латин? — переспросил я.

— Ну да. Он мне недавно говорил, что хочет на художника дальше учиться, в академию поступить А как же в академию без средней школы-то?

— Конечно, конечно, — подтвердил я.

Но сам подумал: «Будет тебе Толька сам, без учителей, заниматься! Держи карман шире». Насчет себя я тоже не очень был уверен. Но мне не хотелось сразу разочаровывать Леву. Поэтому я сказал, что его идея с кружком очень интересна и ее надо как следует обдумать. На этом мы и простились.

В ГОСТЯХ У МАРГАРИТЫ ИВАНОВНЫ

Это случилось совершенно неожиданно. Мы с Левой возвращались вечером после какого-то школьного собрания и вдруг столкнулись на улице с Маргаритой Ивановной. Она была такая веселая, довольная, так вся и сияла.

— Вы откуда и куда бредете? — спросила нас.

Мы сказали, что из школы и домой.

— Идемте лучше ко мне в гости, — неожиданно предложила Маргарита Ивановна. — Я вас чаем с вареньем напою и сыграю что-нибудь хорошее, если захотите.

Мы с Левой украдкой переглянулись: идти или нет? Пойти, пожалуй, интересно, только как-то неловко: с чего вдруг?

— А у меня сегодня радость, — улыбаясь и как бы читая наши мысли, сказала Маргарита Ивановна. — Знаете, все мои голубки откуда-то домой вернулись.

— Вернулись, прилетели! — обрадовались и мы не меньше самой Маргариты Ивановны.

— Вернулись, вернулись, — расплываясь в счастливой улыбке, повторяла Маргарита Ивановна. — Сегодня утром просыпаюсь и понять ничего не могу: чудится мне, что где-то совсем рядом голуби воркуют. Какие голуби, откуда они взялись — голубятня-то пустая? «А вдруг…» — думаю и поверить сама себе боюсь. Все-таки вскочила с постели, выглянула в окно, а они, мои голубки-то, по крыше сарая возле голубятни разгуливают, носами в дверку стучат, просятся, чтобы их домой пустили. Не помню, как я оделась, во двор выскочила, и тут вдруг страх на меня напал: ну как они от дома отвыкли? Полезу на крышу в голубятню дверцу открыть, а они поднимутся и улетят. Ни жива ни мертва, а все-таки залезла. Ничего, сидят, только шеи вытянули, насторожились. Я за дверцу взялась, потихонечку открыла. Гляжу: все разом в голубятню. Заворковали, засуетились там, родному дому, видно, очень обрадовались. Ну и я тут на радостях давай кормить, поить их, а сама гляжу не нагляжусь. Пересчитала — все тут. Еще раз пересчитала: не ошиблась ли? Нет, все до единого.

— А вы нам их покажете? — спросил я.

— Покажу, конечно, покажу, — охотно согласилась Маргарита Ивановна.

— Тогда пошли? — предложил я Леве.

— Пошли, если зовут, — улыбнулся он.

И мы втроем свернули в боковую улицу.

Квартира у Маргариты Ивановны была очень миленькая. Одна комнатка и закуточек-кухонька. Но как все было уютно, чисто, хорошо! В комнатке у стены стояло старенькое пианино, а над ним висело много каких-то фотографий.

Пока Маргарита Ивановна зашла в кухню, чтобы поставить самоварчик, мы с Левой принялись рассматривать фотографии на стене. Там были какие-то пожилые люди — мужчины и женщины. А вот карточка какого-то совсем молодого военного.

— Прапорщик! — сказал Лева. — Видишь, на погонах одна звездочка.

— А как на Маргариту Ивановну похож! Посмотри-ка, прямо одно лицо. Только она толстая, а этот худой.

Лева в знак согласия кивнул головой.

— Должно быть, брат, — сказал он.

В это время в комнату с чашками в руках вошла сама Маргарита Ивановна.

— Фотографии разглядываете? — спросила она. — Это вот сын мой, офицером был.

— Почему был, а сейчас?.. — Я сказал и запнулся, невольно догадавшись.

— Да, да, — кивнула Маргарита Ивановна, — убили его. В первый же год войны погиб. — Она подошла к нам, тоже стала смотреть на карточку. — Андрюша его звали. Мы с ним тогда не здесь, в Ефремове жили. — Она помолчала, как бы вспоминая что-то, потом снова заговорила: — Помню, получила известие о его смерти, кажется, все в душе оборвалось. И жить незачем. Брожу по Ефремову и все жду: вот-вот его встречу. Может, думаю, купаться пошел или в лес за грибами. До того, ребятки, додумалась, чуть с ума не сошла. Уж один врач-старичок посоветовал: «Вы, Маргарита Ивановна, временно поезжайте куда-нибудь, чтобы от своих мыслей хоть немножко отключиться». А куда ехать, разве от самой себя уедешь куда-нибудь? Только тут, на мое счастье, предложили мне месяца на два в Чернь съездить. Какой-то помещик умер, жена в библиотеку книги пожертвовала, по музыке много книг и ноты разные. Вот меня и попросили поехать и разобраться во всем этом. Я думаю: и правда, съезжу-ка, хоть отвлекусь немного. Приехала, начала разбираться. Днем в библиотеке сижу, а вечером на речку отправляюсь. И до того мне ваша Чернь понравилась, что я и решила тут остаться. Сняла вот эту комнатенку и добро свое сюда из Ефремова перевезла. А какое у меня добро-то? Самое ценное — это инструмент. — Она кивнула головой в сторону пианино. — Инструмент да голуби. Очень Андрюша мой голубей любил, и почему-то именно белых. Андрюши-то давно уж и в живых нет. Зато я теперь вместо него этим делом занимаюсь, в память об Андрюше.

Я слушал Маргариту Ивановну, и вдруг мне стало все понятно: почему она, пожилая, толстая, а лазает по крыше и гоняет голубей да еще с мальчишками из-за них воюет. Стало понятно, почему она так огорчилась, когда все голуби враз пропали. Пропали-то, значит, не голуби, а последняя память о сыне. Голуби то его или их дети — все равно его детище, его хозяйство.

Мы с Левой попросили, чтобы Маргарита Ивановна слазила с нами на голубятню и показала своих питомцев. Она очень охотно согласилась. Вышли во двор, по узенькой лесенке поднялись на голубятню. Там было все так же чисто и аккуратно, как и в комнате самой Маргариты Ивановны. Голуби, сытые, прибранные, сидели парочками, изредка переговариваясь друг с другом.

— Вот так же, бывало, залезу вместе с Андрюшей, — сказала Маргарита Ивановна. — Он мне своих любимцев показывает: этот тем-то хорош, а другой еще чем-нибудь. Я слушаю Андрюшу, головой в знак согласия киваю, будто понимаю, а сама-то даже голубей одного от другого отличить не могу, все белые, мохноногие, все на одно лицо. А вот как не стало \идрюши, тут-то я начала к его питомцам приглядываться. И вправду ведь: один на другого совсем не похож, и лица у них разные, и фигуры, а уж про попа дки и говорить нечего: один суетливый, беспокойный, другой, наоборот, флегматичный, один заботливый — он и от голубки не отходит, и от птенцов тоже, а другому и семьи не нужно, только бы полетать, в небе покувыркаться. Если бы я писательницей была, обязательно книгу бы о голубях написала. Не о том, как их разводить, нет, об этом уже много написано, я бы о характерах, об их отношении друг к другу, о их семейной жизни написала. Очень все это интересно. Иной раз, когда свободное время есть, загляну сюда, сижу тихонько и наблюдаю за своими голубками, разговариваю с ними об их прежнем хозяине — об Андрюше рассказываю. Только он-то не слышит этого и голубков своих уж никогда больше не увидит. Ну, что ж поделать, видно, так уж суждено, на то и война, чтобы люди гибли…

Осмотрев голубей, мы вернулись в комнату. Маргарита Ивановна принесла крохотный кипящий самоварчик и напоила нас чаем с душистым свежим вареньем. Самовар стоял на столе, шипел, пускал тонкую струйку белого теплого пара. От этого пара запотели окна, стали матовые. А за окном уже сгущались ранние осенние сумерки.

— Ишь как стекло запотело. Значит, холодно на дворе, — сказала Маргарита Ивановна.

После чая она показывала нам толстый альбом с фотографиями. Там и она, еще молодая, совсем худенькая, ее муж — толстый, с бородой, с усами, чем-то очень похожий на Михалыча. И Андрюша был снят много раз: совсем маленьким на руках у Маргариты Ивановны, и потом мальчишкой-подростком, и еще старше, вроде нас с Левой, и под конец уже офицером в военной форме.

— Это перед самой отправкой на фронт, — сказала Маргарита Ивановна и, забрав у нас альбом, предложила: — Ну, хотите, я вам что-нибудь поиграю?

— Очень, очень хотим.

— А что же мне вам поиграть?

На этот вопрос мы совсем не знали, что ответить. Наши музыкальные сведения были так невелики. Но Маргарита Ивановна решила сама:

— Я вам поиграю то, что Андрюша любил, — Чайковского, «Времена года».

— Какие «Времена года»? — не понял я.

— Это так называются его фортепьянные пьесы. Двенадцать пьес, по числу месяцев, и каждая рисует картинку, соответствующую какому-нибудь месяцу. Помните, я вам в школе как-то рассказывала, что звуками так же, как красками или карандашом, можно рисовать. Вот Чайковский умел это делать, как никто другой. Слушаешь его и действительно видишь то, что он хотел в своей вещи изобразить. — Маргарита Ивановна достала с полки тетрадку нот. — Темно, нужно свет зажечь, — сказала она. Взяла со стола спички, но вместо лампы зажгла две свечи, вставленные в специальные боковые подсвечники, укрепленные на передней стенке пианино.

В комнате сразу так хорошо запахло горящими свечами, будто на елке. И сама комната стала еще уютнее, вся в сереньких вечерних сумерках, одно пианино только освещено неровным, колеблющимся светом свечей да на потолке такой же неяркий колеблющийся отсвет.

— Ну, слушайте, — сказала Маргарита Ивановна, усаживаясь на круглый стульчик перед пианино. — Вы знаете, кто такой Чайковский?

— Знаем: «Евгений Онегин», «Пиковая дама», — поспешили мы с Левой наперебой блеснуть своими познаниями.

— Верно, верно. Эти оперы он написал. Чудесные оперы, чудесная музыка, — сказала Маргарита Ивановна, — но, кроме этого, он написал еще очень много разных музыкальных произведений. Вот и «Времена года» тоже написал. А почему именно «Времена года»?

Вот этого мы, конечно, не знали.

— Потому, что Чайковский очень любил природу, — сказала Маргарита Ивановна, — вообще больше всего в жизни он любил три вещи: музыку, свою родину и свою родную русскую природу. В его музыке очень часто встречаются картины природы, но «Времена года» уже целиком посвящены ей. Это, конечно, не просто картины — зима, лето… Нет, это то настроение, которое рождается в нас, когда мы, например, в солнечный морозный день идем по лесной дороге и смотрим на кусты и лиловые тени, лежащие на белом снегу. Вот я вам сейчас сыграю «Март». А подзаголовок у него «Песня жаворонков». Конечно, никакой птичьей песни вы не услышите, даже намека нет на нее, зато весеннее настроение очень хорошо чувствуется. Представьте себе: вы распахнули дверь. Сошли с крыльца в старый, заваленный снегом сад, пошли по березовой аллее. Кругом все еще бело, всюду снег. Но солнце светит уже по-весеннему, и настроение у вас такое же весеннее. И радостно, и ждешь чего-то, и немножко грустно, что столько весен уже позади, и в душе невольно возникает какая-то мелодия, звенящая и немножко печальная. Вот слушайте ее…

Маргарита Ивановна заиграла. А мы с Левой сидели, притулившись в уголках старенького дивана, слушали, как такое же старенькое пианино звенит, и поет, и рассказывает о чем-то: может, о весне, а может, и совсем об ином… И я вдруг вспомнил, как Михалыч читал как-то вечером стихи Толстого «Алеша Попович». Мне они очень понравились. Я их почти сразу запомнил. Там тоже все про пение, про музыку, и так хорошо про это сказано:

Песню кто уразумеет?

Кто поймет ее слова?

Но от звуков сердце млеет

И кружится голова…

Вот и теперь, слушая Маргариту Ивановну, я, по совести, сколько ни пытался, не мог себе вообразить ни сада, ни березовой аллеи… «А нужно ли непременно что-нибудь себе представлять, — подумал я, — когда на душе и так хорошо?»

Потом Маргарита Ивановна играла «Сентябрь» — охоту. Вот это представить себе было легко. Слушаешь и действительно будто видишь, как охотники верхом на конях отправляются на охоту с борзыми. Даже как будто охотничий рог слышится. И так все это бодро, весело. Ну, прямо кажется: сели на коней да и поскакали.

— А это «Октябрь» — осенняя песня, — сказала Маргарита Ивановна. — Эпиграфом к ней Петр Ильич взял первые строки из стихотворения А. Толстого:

Осень. Обсыпается весь наш бедный сад,

Листья пожелтелые по ветру летят.

Такие грустные картины, — сказала Маргарита Ивановна, — были понятны, близки и даже просто сродни самому Чайковскому. Петр Ильич в личной жизни был очень несчастливый человек, совсем одинокий, всегда задумчивый, с тревожной, впечатлительной душой. Потому-то ему особенно удавалась именно такая музыка, где чувствуется раздумье над жизнью и неутешная грусть о том, что так быстро и невозвратно все проходит. — Маргарита Ивановна взглянула в ноты и еще раз прочитала:-«Осень, обсыпается весь наш бедный сад…» Вот и листья на деревьях когда-то были сочные, зеленые, полные свежих соков, а теперь они высохли, пожелтели, падают с веток на землю. Скоро зима. Грустно. Жалко ушедшего лета, как жалко прожитой жизни… Ведь и в жизни человека тоже наступает осень, когда все молодое, светлое, радостное уже позади. Слушайте, дорогие мои, Чайковский расскажет вам об этом лучше меня. — И Маргарита Ивановна тихонько заиграла.

А под конец она сыграла «Ноябрь», «Тройку». Вот тут все сразу ясно и понятно, будто сам сидишь в санках и слушаешь, как звенят, переговариваются бубенчики. А по сторонам поля, перелески… Так бы вот ехал и ехал куда глаза глядят. И мне вдруг захотелось, чтобы поскорее наступала зима.

Маргарита Ивановна кончила играть, зажгла настольную лампу со стеклянным розовым абажуром, а свечи потушила. Над свечами закурился сизый дымок, и опять в комнате празднично запахло зажженной елкой.

Скоро мы попрощались с Маргаритой Ивановной. Она накинула на плечи теплый пуховый платок, вышла на крыльцо нас проводить.

— Вот и зима! — весело сказала она.

Действительно, ступеньки крыльца уже слегка запорошило. Большие белые снежинки, мохнатые и хрупкие, как ночные бабочки, веселым роем кружились в косом свете лампы, кружились и тихо, беззвучно опускались на землю и на кусты сирени в палисаднике перед домом.

«Может, к завтрему подвалит побольше — пороша будет», — подумал я, и сердце сжалось от сладкой надежды.

СЛУХИ, СПЛЕТНИ, СЛУШКИ

Зима пришла далеко не сразу. Через несколько дней после первой пороши снег растаял, и вновь наступило осеннее ненастье: то мороз, ветер, то дождь со снегом, не хочется и нос на улицу высунуть. В школе холод, занятий никаких нет. Немногие учителя, которые у нас еще были, стали приходить в училище все реже и реже: кто дрова на зиму запасает, кто за картофелем, за капустой в деревню уехал — до школьных ли занятий теперь?!

Да и вообще настроение в городке было тревожное. Во всех домах и на всех перекрестках только и говорили: «Не сегодня-завтра жди таких событий, только ахнешь!» Говорили, что в Петрограде, в Москве и вообще во всех больших городах России рабочие устраивают забастовки, что на фронте дела совсем разладились. Правительство Керенского, да и он сам, не сегодня-завтра полетит в тартарары.

Городские кумушки-всезнайки поговаривали еще и о другом: что все дело мутят большевики. Но кто такие эти большевики и что они, собственно, хотят, толком никто из них не мог объяснить.

Как-то раз, помню, шли мы с мамой из магазина. Навстречу Аделаида Александровна Соколова. Ну, это «сорока» известная, все новости знает: и что было, и чего не было, — все она знает, в один миг по всему городу разнесет.

Увидела Аделаида Александровна маму — прямо к ней. У самой лицо встревоженное, все даже в красных пятнах от волнения. Наспех поздоровалась. За руку маму держит, не выпускает.

— Слыхали, Надежда Николаевна, что на белом свете-то творится?

— А что такое? — спросила мама.

— Да как же. Насчет большевиков. Не сегодня-завтра до власти доберутся. Ну, тогда всем конец.

— А что ж они такое сделали? — не без тревоги спросила мама.

— Вот что. У тех, кто побогаче живет, денежки или вещички, имущество какое имеет, отнимут все, поделят между собой, а там и поминай как звали.

— Да куда же они с деньгами, со всем имуществом денутся? — удивилась мама.

— Как — куда? — усмехнулась Аделаида Александровна. — За границу — вот куда. — И, наклонившись к маме, стала потихоньку рассказывать: — Их-то самый главный — Ленин, он ведь из-за границы недавно только приехал, из Германии. Он-то все и мутит здесь, в тылу, чтобы немцы нас голыми руками на фронте захватили. Шпион он немецкий, шпион — вот он кто!

— А как же наше-то правительство на него смотрит? — сказала мама. — Ведь не при царе живем. Ну, раньше говорили: царь — тюфяк, кругом шпионы и сама царица — шпионка, а царь только ушами хлопает. За это его и прогнали. А теперешние?

— Такие же слюнтяи, — махнула рукой Аделаида Александровна. — Керенский ничуть не лучше. Да еще кто знает, что у этого Керенского у самого-то на уме.

Аделаида Александровна совсем прильнула к маме.

— Может, они давно уж с этим, Лениным, и договорились. Заберут все, что поценнее, у нас, у дураков, да прямо за границу, в Германию.

— Что-то неправдоподобно все это, — недоверчиво покачала головой мама.

— Неправдоподобно, не верите, не верите? — затараторила Аделаида Александровна. — Ну вот, посмотрите — сами увидите, тогда меня вспомните, да уж поздно будет.

— А что же вспоминать? Что будет, то будет, — нерешительно проговорила мама.

— А то вспоминать, — перебила ее Аделаида Александровна, — что дураками не нужно быть, что поценнее, подороже — припрятать подальше. Знаете поговорку: «Подальше припрячешь, поближе возьмешь».

— Собственно, у нас и прятать особенно нечего, — пожала плечами мама, — вот разве ружья. Да куда же их спрячешь? Все в городе знают, что у нас охотники…

— Нет, нет, я не про ружья, я про другое, что пойми, ше, да поценнее. Ну, золотишко, колечки, вещички разные. — И она при этом сделала очень забавный жест, будто кладет в ямку и зарывает что-то.

Мама даже улыбнулась.

— Насчет этого нам, увы, не придется беспокоиться. Мой Алексей Михайлович, к великому сожалению, не очень бережлив. — Мама повторила тот же забавный жест: — Прятать-то нечего.

Аделаида Александровна сразу спохватилась, что наболтала лишнего.

— Да-да. Это конечно. Это я так, к слову. Нам прятать тоже нечего. Пусть приходят, пусть хоть завтра приходят. Я не про нас с вами, я про других. У кого есть что припрятать — вот тем зевать не нужно. «Кто зевает, тот воду хлебает». Ну, побегу, милочка. Дел по горло, а я тут с вами стою и болтаю. — И она, попрощавшись, побежала дальше.

— Мама, что это она говорит? Неужто правда? — спросил я.

— Да что ее слушать, — махнула мама рукой, — болтает, что в голову взбредет!

Но, придя домой, мама все-таки за обедом рассказала Михалычу о том, что ей сегодня наговорила «наша чернская сорока».

— Про шпионов — это, конечно, ерунда, — ответил Михалыч, — а насчет какого-то переворота везде поговаривают. Правители-то наши — Керенский и компания — совсем осрамились, не оправдали себя.

— Да чем же не оправдали? — возразила махи. — Что же ты от них особенного хочешь?

— Я-то от них, положим, особенного ничего не хочу. А вот народ хочет. Прежде всего войну давно пора кончать. Народ бьют, калечат, а ради чего? Толку никакого не получается. Начали летом наступление — сколько шуму было: «Наступление Керенского! Керенский — вдохновитель революционного воинства!» Ну, а чем кончилось? Пшик один. Все, что взяли, назад и отдали. Только народу сколько зря побили. Пора эту лавочку кончать, — уверенно сказал Михалыч.

— Позволь, а как же союзники — Англия, Франция? Перед ними позор-то какой! — ужаснулась мама.

— Англия, Франция нам ни пушек, ни снарядов не посылают. Хотят воевать, пусть сами и воюют, а мы при чем? Разутые, раздетые, да еще без еды в конце концов останемся. Союзники небось задаром ни одевать, ни кормить не будут. Еще с нас же три шкуры сдерут. Не раз уж были такие примеры; хватит, ученые! — Михалыч остановился и вдруг с улыбкой взглянул на маму. — Мадам, я вас сегодня не узнаю. Вы сторонница войны, кровопролития?!

— Ничего этого я не сторонница, — махнула рукой мама. — Я только тебя спрашиваю. А я бы эту войну и не начинала. Страсть какая, даже подумать жутко! Только я не пойму одного: при чем же тут большевики? Ну, Керенский войну никак не закончит, а они что же, сразу всех немцев и победят?

— Не победят, а, наверное, постараются мир заключить. Я уж не знаю, что они думают. Вообще поживем — увидим, — закончил он своей любимой пословицей.

А жить и ждать оставалось уже совсем недолго — октябрь месяц уже подходил к концу.

Ложась спать двадцать четвертого вечером, мы и не предполагали, что в далеком Петрограде уже началось восстание рабочих и воинских частей против не оправдавшего доверие народа Временного правительства. А уже на следующий день это самое горе-правительство, не поддерживаемое ни воинскими частями, ни народом, было свергнуто и вся власть перешла в руки Совета рабочих и солдатских депутатов, в руки Военно-революционного комитета.

Весть о восстании в Петрограде, как эхо, отозвалась в Москве. И там рабочие и войсковые части поднялись против Временного правительства. Однако переход власти в руки Советов здесь произошел далеко не так быстро и безболезненно. На защиту Временного правительства выступили юнкера. Между ними и красногвардейскими отрядами рабочих, а также воинскими частями, перешедшими на сторону восставших, завязалась отчаянная борьба. Только второго ноября юнкера и другие примкнувшие к ним защитники Временного правительства были окончательно разбиты, и власть в Москве взял в свои руки Военно-революционный комитет Московского совета.

Восстание из Петрограда и Москвы неудержимо покатилось по всей стране.

Вскоре и мы узнали о нем. Узнали и то, что борьба против Временного правительства за власть Советов начинается по всей Тульской губернии.

— Что-то будет? Чем все кончится? — об этом только и говорили.

— А как же теперь с войной? — спросила как-то у Михалыча мама.

— Да вот Ленин предложил всем воюющим державам сейчас же заключить мир, и чтобы никто ни у кого не отнимал землю, и никакую контрибуцию чтобы никто никому не платил, — отвечал Михалыч.

— Это он очень хорошо предложил, — одобрила мама, — только послушают ли его? Разве, к примеру, Германия с Англией или Францией так на так помирятся? Да из-за чего же они тогда всю эту катавасию подняли?

— А может, и помирятся, — возразил Михалыч, — пойма, она не только нам, поди, и французам, и англичанам, да и самим немцам уж в печенку въелась.

— Дай-то бог, — вздохнула мама.

Немалый переполох наделал и второй декрет — о земле. Декрет прямо гласил, что все помещичьи, а также и церковные земли, весь хозяйственный инвентарь и весь скот — все это без всякого выкупа, безвозмездно передавалось крестьянам. Теперь всем этим должны были распоряжаться уже не помещики, а волостные земельные комитеты и Советы крестьянских депутатов.

По всему Чернскому уезду начался раздел земли и помещичьего добра. Теперь уже это было не самоуправство со стороны крестьян, а законное дело. Наша Чернь хоть и называлась городом, но и сама-то была вроде села, а главное — ее окружали уже настоящие деревни. Так что мы, чернские жители, были отлично осведомлены о том, что делается в деревнях.

А настроение там было возбужденное, радостное. Особенно радовалась деревенская беднота. Наконец-то и она получила землю, и скотинку, и кое-что из сельскохозяйственного инвентаря.

Помню, пришла к маме какая-то знакомая старушка из деревни. Пришла она веселая, разнаряженная, как на праздник. В новом платке, в новой ватной кофте и даже в новых блестящих галошах, хотя на улице было совсем сухо.

На вопрос мамы: «Как дела, как здоровье?» — старушка, счастливо улыбаясь, отвечала:

— Все хорошо. Уж так хорошо, что лучше и не придумаешь.

Дальше она рассказала, что на днях мужики их деревни делили добро в имении в Суворожках. Ей с сестричкой мир выделил корову, поросенка, двух овец… И курочек тоже выделили.

При одном воспоминании об этом старушка так вся и засияла от радости.

— Знаешь, милочка моя, — обратилась она к маме, — одна курочка-то, хохлатенькая такая, и сейчас несется. Уж такая умница! Сразу мой двор признала. Со двора никуда, так за мной следом и расхаживает. А коровушка-то, коровушка моя, будто пава: статная да степенная такая! И тоже сразу меня признала. Я как выйду поутру ее доить, завсегда хлебца с собою ей принесу. Уж больно она до этого охотница. Так в руки ко мне и заглядывает, а сама мычит: «Давай, мол, поскорей угощение…»

Говоря про корову, старушка не без гордости достала из котомки крынку молока и подала маме:

— Вот откушай, попробуй. От моей буренушки тебе подарок.

Мама не отказалась. Поблагодарила. Она тут же достала из шкафчика две чашки. Налила молока, и вместе со старушкой стали пить да похваливать.

Наконец, посидев сколько положено, старушка собралась домой. На прощание мама спросила гостью про ее здоровье, как поясница: все так же ломит или полегче?

Старушка только рукой махнула:

— Какая там поясница, до нее ли теперь! Дел-то сколько. Всю скотину убрать, накормить, напоить надо. Старик-то мой совсем плох, еле-еле двигается. Какая там поясница, не до поясницы теперь. — И старушка опять весело, как-то совсем по-молодому рассмеялась.

Мама посмотрела ей вслед, улыбнулась и добродушно промолвила:

— Вот как счастье людей-то лечит. И горчичники мои не потребовались.

Такие же радостные рассказы слышал я теперь и в мастерской Ходака.

Деревня сразу будто ожила. Ожили люди, ходили веселые, благодарили новую власть.

Правда, ожили и благодарили не все. Кто раньше в деревне жил позажиточней, побогаче, смотрел на нее, что кругом происходило, с сожалением, с робостью. Смотрел да помалкивал, посиживая у себя и домку, крепко-накрепко заперев на запор калитку и ворота.

У нас в Черни тоже, видимо, далеко не всем нравились новые порядки.

— А что с нами будет? — волновалось местное купечество. — Ох, хорошего не жди, — говорили они. — Вот мужички помещичью землицу поделят, всё барское добро разберут, а потом и в город заявятся. Как начнут лавки громить! К кому пойдешь, у кого защиту попросишь? У большевиков? Они тебя защищать не будут. Они, вишь, за рабочих, за мужичков да за солдатню, что с фронта бежит. Им так-то спокойней. Солдатня с винтовками, в случае чего, им же защита. А мы кому нужны? Нас — долой. А товарец да капиталец подай сюда. Это, мол, все общее.

— Какое общее? — кипятились другие. — А они наживали, они помогали нам капитал наживать? Не помогали, а теперь на готовенькое пришли. Ишь ты какие — «Всеобщее»!

— Ну да погоди, недолго авось процарствуют. Такого бесчинства над помещиками да и над нашим братом никто не допустит.

— А кому допускать-то?

— Да хоть бы и союзникам. Им гибель России тоже не на руку.

— Ну разве что союзникам!

— Да, глядишь, и у нас в России еще не все с ума посходили, поглядят, поглядят да тряхнут их…

— Ой ли… — сомневались иные.

Подобными толками был теперь полой весь наш городок.

ТАК ВОТ ОНО, ЭТО НОВОЕ!

В тревоге, в ожидании чего-то неизвестного прошел весь ноябрь — последний осенний месяц, холодный, ветреный, непогожий.

Началась зима. Поля, леса, всю землю укрыл снег. Укрыл и наш городок, обрядил во все белое улицы, палисадники, дома. Все кругом затихло, уснуло, успокоилось.

Только не затихли, не успокоились злые, тревожные толки, пересуды. Уже прошло, почитай, целых цза месяца, а большевистская власть все еще держалась.

— Этак и до нас докатится, — шептались по закоулкам владельцы местных лавочек.

И докатилось.

Случилось это в один из морозных зимних дней. Михалыч только что пришел из больницы, и мы собирались садиться за стол обедать. Вдруг дверь из кухни широко распахнулась, в комнату вбежала перепуганная тетка Дарья.

— Пришли, к нам пришли! — выпалила она. — Ой, что-то таперича будет?!

— Кто, куда пришел? — в изумлении спросили сразу Михалыч и мама.

— Большаки, сами большаки! Дмитрий, сторож из больницы, прибег, воочию видел, вот как я вас таперича!

— Ничего не пойму, — развел руками Михалыч, — какие большаки, куда, зачем пришли?

— Имущество забирать у купцов, кто побогаче, — пояснила Дарья.

— Наверное, большевики? — с невольной тревогой сказала мама. — Позови-ка Дмитрия, Дарьюшка.

— Я сейчас призову. Он вам все объяснит. Сам их воочию видел…

В столовую вошел больничный сторож Дмитрий и подтвердил, что он сам вот только-только видел большевиков.

— Целый, можно сказать, ихний отряд. Все на конях, будто драгуны, только амуниция поплоше, кто в чем: кто в полушубке, а кто в пальте. Но все, можно сказать, при оружии. У каждого винтовочка. Честь по чести. Впереди, значит, ихней командир. Ну, тот как есть военный начальник. Полушубок на ём, через плечо леворверт перевешан. На голове папаха серая, и лошадка тоже серая, что надо. Едет, все кругом взором оглядывает. Так глазами в каждый переулок, закоулок и тычет, видно, неприятеля высматривает. Только иде он у нас, неприятель-то, откелева ему взяться?!

— Куда же они поехали? — спросила мама.

— Униз, по шоссейке направление взяли. Напрямик, униз, к реке, значит, мимо самой больницы проследовали. Я о ту пору снег от амбулатории отгребал. Слышу, ребята по суседству заорали: «Едут, едут!» Я, как глянул, так и сомлел. Гляжу на них и в чувствие никак не приду. Впереди-то сам главный на сером коне, а позади отряда двое саней, какое-то имущество складено и торчит что-то. Тут солдатик один, раненый, из больницы вышел, глянул на санки, где торчок-то, говорит: «Беспременно пулемет». Так они всем отрядом вниз по шоссейке и проследовали.

— Может, мимо проедут, — сказала мама. — Что им у нас, в Черни-то, делать? Может, прямо во Мценск или Орел поехали.

— Да подожди ты! — остановил Михалыч. — Кто куда поехал, еще неизвестно. Что за люди?.. Может, воинская часть какая?

— Да что вы! — даже замахал руками Дмитрий. — Какая ж там воинская часть! Я, чай, сам служил, сам знаю: военные — те по форме одеты, в шинели, в шапки. А эти — кто в полушубке, кто в пальте, — какая там военная часть?! Известно, большевики, они и есть.

Новое, необычное началось со следующего дня. С самого утра по городу разлетелась весть, что в десять часов на Соборной площади будет митинг. Чернские жители, некоторые хоть и не без опаски, но все валом повалили туда.

Мама ни за что не хотела пускать меня и Сережу. По разве можно пропустить такое событие? Наконец в защиту нас вступился сам Михалыч. Он сказал, что тоже пойдет на митинг, и обещал маме ни на шаг нас от себя не отпускать.

— Ну как еще стрелять начнут… — робко говорила мама.

— Кто стрелять, в кого стрелять?! — возмутился наконец Михалыч. — Да ты понимаешь, что такое «митинг»? Ну, это значит собрание, приветствие, объяснение… Какая же там стрельба, почему?

— А если поссорятся, не поладят? Вот и начнут палить друг в друга, — робела мама.

— «Друг в друга»! — развел руками Михалыч. — Что ж, по-твоему, церковный староста Иван Андреевич с колокольни выпалит или Михаил Ефремович булками вместо гранат бросать начнет? Слушать стыдно!

Этими доводами мама была окончательно разбита. И отпустила нас под присмотром Михалыча.

Мы пришли на знакомую Соборную площадь. Посреди белел сколоченный из досок небольшой помост — трибуна. Вокруг стояли с винтовками прибывшие вчера новые для нас люди. Назвать их военными было трудно: только некоторые были одеты в солдатские шинели, а остальные действительно, как сказал вчера сторож Дмитрий, кто во что: и в полушубки, и в пальто, и в короткие ватные куртки…

И все-таки это были военные: у каждого в руках винтовка, а у некоторых через плечо на ремешке кобура от револьвера.

Мы кое-как протискались поближе к трибуне. Митинг еще не начался, ждали самого главного.

А вот и он. Пробираясь через толпу, он, не торопясь, прошел мимо нас. Какое счастье! Я смог его разглядеть вот так же хорошо, как, например, стоявшего рядом Сережу или Михалыча. Командир Неделин был именно такой, каким я всегда представлял себе настоящего командира. Огромного роста, статный, бравый, чем-то похожий не то на Петра Великого, не то на легендарного героя войны казака Козьму Крючкова. И одет он был очень здорово: в короткий кожаный полушубок, перетянутый ремнем. Серая папаха лихо сбита на затылок. Спереди из-под нее выбивается прядь вьющихся темных волос. Вот именно таким и должен быть командир боевого отряда.

Он легко вбежал на помост, огляделся и крикнул громко, на всю площадь:

— Здравствуйте, товарищи! Объявляю митинг открытым!

Огромная толпа, до этой минуты шумевшая как на базаре, вдруг замерла.

Я не спускал глаз с командира. Теперь, стоя на помосте, он казался еще огромнее, еще красивее в своей серой папахе, с вьющимся надо лбом чубом темных волос.

Он говорил о том, что по всей стране власть переходит к Советам рабочих и солдатских депутатов, что во главе нового правительства стоит великий вождь всех трудящихся — Владимир Ильич Ленин, что правительство ставит своей первейшей задачей как можно скорее кончить войну, что все помещичьи, монастырские, церковные земли без всякого выкупа передаются трудящемуся крестьянству. Еще он говорил о том, что заводам, фабрикам и вообще городскому населению нужен хлеб, а богатеи-кулаки в деревне этот хлеб припрятывают, хотят, чтобы голод в стране был, но советская власть этого не допустит.

— Если не хотят добром, мы возьмем силой у них этот хлеб, — грозно заявил оратор, — возьмем и накормим им трудящихся!

Потом он говорил о тех трудностях, которые стоят перед новой властью. О том, что меньшевики и эсеры продают революцию, что они поддерживают буржуазию, а в деревне кулачество. Что изменник Керенский вместе с господином Красновым прямо же после Октябрьского восстания подтянули с фронта к Петрограду казачьи части и пытались задушить советскую власть.

— Эти изменники и предатели революции, — продолжал командир, — организовали так называемый «Комитет спасения родины и революции». Его поддержали и наши, с позволенья сказать, союзнички, то есть все те, кто стремится задушить молодое Советское государство. Только не удастся им это. Рабочие и крестьяне не выпустят власть из своих рук, не дадут вновь закабалить себя. Наша власть, власть трудящихся, крепка и будет крепнуть с каждым днем. Пусть это знают и запомнят раз навсегда все ее враги, и внешние и внутренние. Да здравствует советская власть! — закончил Неделин свое выступление.

По всей площади прокатилось громкое «ур-ра!».

На этом же митинге мы узнали, кто именно эти люди, одетые совсем не по-военному, но с оружием в руках. Это отряд Красной гвардии, организованный из тульских рабочих. Такие отряды рассылались по всем уездам нашей губернии, чтобы устанавливать новую, советскую власть.

Митинг продолжался долго. Михалыч больше оставаться на нем не мог: ему нужно было идти в больницу. Сережа тоже куда-то ушел. Ко мне подошли Миша с Колей.

— Ну что, Юрка, свобода! — весело сказал Коля. — Настоящая свобода.

И мы все трое пошли к Мише обсудить то, что сегодня видели и слышали.

Итак, в этот солнечный зимний день на Соборной площади, где каждую пятницу и воскресенье собирался базар, жители города Черни собрались совсем для другого дела: они узнали, что в России свергнут no только царь Николай, но и Временное правительство и отныне вся власть принадлежит Советам. С высокого дощатого помоста, еще пахнущего свежим лесом, в этот день в городе Черни была провозглашена советская власть.

БУНТ

Вот когда, наконец, и в нашей мирной глуши почувствовалось, что в стране революция.

Отряд Красной гвардии, обосновавшийся в доме Кошелева, приступил к самому неотложному делу — он добывал в деревнях хлеб для отправки в центр. Хлеб полагалось брать у деревенских богатеев. Зажиточное крестьянство заволновалось, зашумело. Кулаки начали прятать хлеб. Прятали на чердаках, в подпол и даже зарывали в ямы. Пусть, мол, гниет зерно, а никому не достанется.

Находить хлеб помогала местная беднота. Они всячески старались поддержать красногвардейцев, показывали, куда спрятан хлеб, помогали его взять.

Нередко дело доходило до стычек, и с каждым днем в деревнях становилось все неспокойней и неспокойней.

У нас в городке тоже на местное купечество была наложена денежная контрибуция. Уж не помню, в какой сумме, но что-то большая.

Перепуганные купцы собрались, потолковали между собой и порешили никакой контрибуции не платить: «Будь что будет, а потачки им давать нечего».

Но новая власть шутить, очевидно, не собиралась. Три дня, данные для уплаты контрибуции, прошли, и вот неуплативших купцов красногвардейцы арестовали и повели в дом заключения, то есть в бывший острог.

Тут-то и произошло нечто совсем неожиданное.

Когда арестованных купцов красногвардейцы вели по улице, среди толпившихся вокруг зевак оказались приказчики из разных лавок. Многие из них заволновались:

— Хозяевов в тюрьму, лавки на замок, а нам-то как же? У нас семья, дети, нам-то как жить, куда податься? Им-то хорошо — собрали контрибуцию да и айда откуда заявились, а мы тут расхлебывай. Не дело это! Почему контрибуцию? Почему в тюрьму? Не порядок! Не позволим, кто им права давал! Откуда такие заявились? Ребята, чего смотрим? Ослобонить хозяев!

И приказчики, особенно те, кто утром «с огорчения» выпил малость, бросились на красногвардейцев отбивать у них арестованных. Началась свалка. И вот в этой-то потасовке один из приказчиков начал отнимать у красногвардейца винтовку. Схватил за штык и рванул к себе. Раздался выстрел. Пуля чиркнула по руке ухватившегося за штык, и четыре пальца отлетели напрочь.

Перепуганные выстрелом приказчики бросились врассыпную. Один только пострадавший растерянно стоял среди красногвардейцев. Из руки на снег лилась кровь.

— В больницу, в больницу его! — закричали стоявшие вокруг.

Раненого подхватили под руки, повели в больницу, а красногвардейцы, отбив это неожиданное нападение, повели арестованного в дом заключения.

Никто из нашей семьи этой сцены не видел. О ней мы узнали от ребят, которые, запыхавшись, прибежали к нам звать Михалыча скорее в больницу.

Узнав, в чем дело, Михалыч живо оделся и вместе с ребятами поспешил в больницу. А мы все — мама, Сережа и я — остались дома. Остались, потрясенные тем, что случилось, и еще больше мыслью о том, что теперь будет с раненым.

— Вот дурак-то, — охала мама, — ну куда, зачем он нолез? Разве его это дело? Власть — она сама должна разобраться, что к чему, на то она и власть. А он при чем? Да кого защищать-то вздумал — хозяина своего! Тот и без него все ходы и выходы знает. Сам, где надо, управу найдет. Ах, дурак, дурак! — вздыхала мама. — Трое детей, мал мала меньше. Что теперь с ними будет, куда он без руки годится?

Мама вдруг примолкла, пораженная какой-то новой страшной мыслью.

— А вы знаете, — испуганно сказала она, — еще неизвестно, что ему-то теперь будет. Ведь он нападение на власть сделал — ведь это бунт! Могут в тюрьму, могут и еще хуже… за это самое.

Мы со страхом и нетерпением ждали возвращения Михалыча из больницы. Он пришел усталый и расстроенный.

— Ну как, ну что? — бросились мы к нему.

— Что — как? — в свою очередь, переспросил Михалыч. — Пальцы на руке совсем отхватило, дочиста. Наложил швы. Наверное, заживет, культя вместо руки будет. Кто же виноват — сам подставил.

— Да, да, сам… — кивнула мама. — А что же он теперь говорит?

— Говорит, что дурак, — ответил Михалыч. — Говорит, что спьяну неизвестно куда полез — вот он что теперь говорит.

— Ну, а из тех-то кто-нибудь заходил в больницу? Интересовались насчет него? — робко спросила мама.

— Нет, никто не заходил, не интересовался. Да что ж ходить-то! Он и сам теперь от них никуда не убежит.

— Это верно, — вздохнула мама. — Детей жаль, трое ведь. — Мама помолчала и опять обратилась к Михалычу: — Судить, наверное, будут?

— Конечно, будут. Открытое нападение. По головке не погладят.

— Что же, в тюрьму?

Михалыч покачал головой.

— Если не хуже.

— Ох, господи помилуй! — Мама даже перекрестилась. — Ведь трое ребят, мал мала меньше.

— А он о ребятах подумал, когда в драку лез, винтовку вырывать начал? — раздраженно ответил Михалыч. — Сам о ребятах не думал, другие должны их жалеть?

— Дурак, дурак, что и говорить, — поспешила согласиться мама. — Хозяина защищать полез. Тот-то его в прошлом году из лавки выгнал за то, что выпивши на работу пришел, целый месяц до прилавка не допускал. Уж он сколько на коленях ползал, прощенья просил. А теперь ишь какой защитник, какой герой нашелся.

— Водочка! — печально усмехнулся Михалыч. — Все она одна — и на коленях ползать, и на рожон лезть, все она заставляет.

— Конечно, конечно, — охотно согласилась мама. — А вот теперь расплачивайся. Хозяин-то деньжонками откупится, ему что! А этого дурака… Ох, страшно даже подумать.

Это было первое кровопролитие в нашем мирном городке, первое столкновение старой и новой жизни.

Все обитатели Черни со страхом ждали, чем-то оно кончится, какая участь ждет непокорных купцов и этого новоявленного их защитника?

С купцами кончилось все крайне мирно, совсем по-чернски. Посидев некоторое время в доме заключения, убедившись, что никакой подмоги не приходит, что советская власть пока что не лопается, да и кто ее знает, когда еще лопнет, купцы покряхтели, покряхтели и согласились заплатить контрибуцию. Их выпустили, и они разошлись по домам.

Но впереди оставалось самое страшное: что-то будет с раненым бунтовщиком? Искалеченная рука быстро заживала. Он по-прежнему находился в больнице. До поры до времени о нем никто «из тех» не спрашивал, будто совсем и забыли. И эта таинственность, эта неизвестность были страшнее всего.

— Уж хоть бы поскорее судили, — говорила мама. — Ну пусть посадят — все лучше, чем так-то томиться в неизвестности.

Но томиться и ждать все-таки приходилось.

И вот, помню, как-то поздно вечером — мы уже собирались ложиться спать — вдруг слышим стук в дверь. Мама и тетка Дарья побежали открывать.

— Наверное, за мной из больницы. Кого-нибудь из больных привезли, — сказал Михалыч.

В это время в комнату вошла мама, бледная, перепуганная.

— Алексей Михайлович, к тебе там военные, тебя просят.

Михалыч сразу понял, кивнул головой и торопливо пошел в прихожую. Через минуту он оделся и вместе с военными куда-то ушел.

— Господи, неужели этого дурака расстреляют или повесят, а Алексей Михайлович как врач будет присутствовать? — волновалась мама. — Какой ужас, какой ужас!

— А Михалыча-то зачем? — робко спросил я.

— Засвидетельствовать. Факт смерти засвидетельствовать, — говорила мама в волнении, бродя из угла в угол по комнате.

Пришла из кухни тетка Дарья, пригорюнившись, стала в уголке, подперши рукой щеку. Мы с Сережей тоже сидели по углам; все молчали, все ждали чего-то страшного, неотвратимого.

— Хотите ужинать? — спросила мама, наверное сама даже не понимая, что говорит, только чтобы не молчать.

— У меня все готово, садитесь ешьте, — ответила тетка Дарья.

Мы с Сережей ничего не отвечали.

Сколько времени мы так просидели в этой комнате, уютно освещенной висячей лампой, не помню. Но теперь даже свет этой лампы казался тревожным, полным какого-то зловещего предзнаменования.

Вдруг во входную дверь снова раздался стук, но уже совсем другой — знакомый.

— Пришел. Что-то скоро. Может, ничего и не было, — проговорила мама и побежала открывать.

Мы тоже бросились в переднюю.

Михалыч вошел, разрумянившись от мороза. Лицо у него было веселое.

— Ну как, не судили, что сказали? — прямо накинулась на него мама.

— Кого, за что судили? — весело переспросил Михалыч. — Да дайте мне хоть раздеться — все по порядку расскажу.

Михалыч разделся, прошел в столовую, сел к столу и закурил.

— Ну-с, — начал он, — что же мне вам, собственно, рассказать?

— Ах, говори скорее. Только все по порядку, — торопила его мама.

— Был я у больного. В штабе у них. Там одному плохо сделалось, сердечко зашалило. Остукал, ослушал его, велел в больницу отвезти. Ничего опасного нет. Но уж обстановка-то у них совсем не для больного. Накурено. Койки одна к другой. Винтовки в углах. Пулемет у входной двери. Где ж там с больным сердцем лежать? Да и ухаживать за ним некому. Вот я его к нам в больницу и отправил: пусть полежит денек-другой на чистой постели, в чистой палате, отдохнет, оправится немножко.

— Что ж, он сам-то, больной этот, обрадовался, что в больницу поедет? — спросила мама.

— Очень обрадовался. Говорит, спасибо, товарищ доктор, что в положение вошли, а то тут тяжко больно, мочи нет никакой.

— Слава богу, — облегченно вздохнула мама. — А я-то думала насчет того раненого тебя вызывали.

— И о нем тоже разговор был, — ответил Михалыч. — Я с самим начальником, с Дмитрием Ивановичем, о нем говорил.

— Ну и что же? — заволновалась мама. — Когда же суд, что он сказал?

— И суда никакого не будет, — весело улыбнувшись, ответил Михалыч.

— Да что ты говоришь! — воскликнула мама. — Как — не будет? Простил, простил, значит? Ну, расскажи, расскажи все по порядку.

Михалыч уселся поудобнее.

— Осмотрел я парня, в больницу отправил. Гляжу — подходит ко мне сам начальник. Поздоровался, отрекомендовался — товарищ Неделин. Очень приятно, говорю, а я — доктор Полилов. Пригласил он меня в свою комнату. Там и кровать, и письменный стол. В углу тоже винтовки стоят. Тут же несгораемый шкаф, наверное, документы какие-нибудь хранятся. А на шкафу гармонь, гитара и мандолина. Вообще не поймешь: то ли спальня, то ли кабинет, то ли клуб какой! Усадил меня Неделин на стул, сам напротив на кровать уселся, стал расспрашивать про город, про уезд, какой народ живет, какие настроения. «Вы, говорит, доктор, с народом постоянно общение имеете. Вам, говорит, многое, наверно, известно».

— Ну, а ты что? — не вытерпела мама.

— Что — я? — пожал плечами Михалыч. — Говорю ему: «Это верно, с народом я постоянно общение имею, каждый день полна больница. Только разговор-то у меня с народом совсем на другие темы: как живот действует да не колет ли под ложечкой? Разговор-то у нас совсем не политический».

— А он что?

— Смеется. «Это верно, говорит, вам в больнице некогда в разговоры пускаться. Не до того. Успевай только больных принимать да рецепты выписывать». — «Вот именно, говорю, тут уж не до рассуждений». Неделин только головой закивал: «Верно, верно». Помолчал немного, а потом вдруг спрашивает: «Ну, а как там в больнице герой-то этот поживает?» — «Какой герой?» — «А тот, что разоружать моих молодцов надумал, винтовку вырывал». — «Да что ж, говорю, рана заживает, а пальцев нет, одна культя осталась». Неделин только рукой махнул. «Вот, говорит, дурак-то! Куда, зачем, спрашивается, на рожон лез? Хорошо еще, совсем дурака не убили. Я справки наводил: семья ведь — жена, трое детей, а средств никаких. Мы уж ребятишкам крупы, муки, сахару малость подкинули».

— Да что ты говоришь! — всплеснула руками мама. — Смотри, какие люди! Правда, значит, говорят, что они за народ. С виду сердитые, с винтовками. А вот поди ты! Ну, а про самого-то, про отца, что он сказал?

Об этом я сам его спросил. Говорю: «Товарищ Неделин, больной скоро поправится. Когда же судить будете: как выйдет из больницы или раньше?»

— А он что? — спросила мама.

— Расхохотался. «Судить, спрашивает, за что же судить, — за глупость? Ну, за это следует господа бога судить, что он дураков на земле развел. Мы за это не судим». А потом помолчал и уже совсем не шутя говорит: «Мы, товарищ доктор, с врагами народа боремся. А этот не враг. Он сам прежней жизнью обижен, весь век у купца в приказчиках прослужил, а ничего, кроме нищеты, не выслужил. Трое детей, ни обуть, ни одеть по-настоящему не во что. За таких, как он, мы сами боремся. Это не враг, а просто темный человек, сам не может друзей от врагов отличить. Купец его обирает, соки из него сосет, а он его же защищает, на рожон из-за него лезет. Таких, как он, не судить, а учить, просвещать нужно, чтобы сами поняли, кто им друг, а кто им недруг.

Михалыч закурил еще папиросу, видимо с удовольствием припоминая свой разговор с этим совсем новым для него человеком — командиром красногвардейского отряда.

— Очень разумный человек! — закончил Михалыч. — Интересный человек! — Михалыч помолчал и добавил: — И знаете что: поглядел я поближе на всех этих людей — простые, хорошие ребята. А что с винтовками — так это очень понятно. Они же приехали новую власть устанавливать. Вот и оружие при них. Как же иначе?!

КОМУ РАДОСТЬ, КОМУ ОГОРЧЕНИЕ

Так история с бунтом приказчиков и кончилась ничем. Никого не судили, не наказали. А пострадавший, как только рука зажила, поступил работать в какое-то учреждение писцом, благо правая рука осталась цела. Кажется, сам Неделин и помог ему на работу устроиться.

С приездом к нам в городок отряда красногвардейцев, со времени установления в Черни советской власти новое, необычное стало появляться всюду.

Дом Василия Андреевича Соколова был национализирован, и там поместилось совсем неведомое дотоле учреждение «Уездный исполнительный комитет», пли, как его сокращенно стали называть, Уисполком. Он начал управлять городом и уездом. Вообще, по понятиям местных жителей, стал вместо земской управы.

Само земство было совсем упразднено, и хорошее двухэтажное здание, одно из лучших зданий в Черни, было передано в полное распоряжение нам, чернской молодежи. Теперь это было уже не земство, а нардом.

Трактир Серебреникова тоже прикрыли и гоже отдали местной молодежи; в нем поместился молодежный клуб «Третьего Интернационала».

Еще многих купцов повыселили из своих домов. Кто переехал к родственникам в домишки похуже, а кто и просто на частную квартиру.

Василия Андреевича Соколова и Аделаиду Александровну переселили во флигель во дворе их дома. Сын их, Кока, в Черни давно уже не жил. Он кончил какую-то военную школу и служил не то в Туле, не то в Орле.

Выселили из дома и Елизавету Александровну с Иваном Андреевичем. Они переехали к каким-то дальним родственникам.

Елизавета Александровна, несмотря на свой очень преклонный возраст — ей было уже далеко за семьдесят, — все же сохранила полную ясность мысли. Она отлично понимала, что в России произошла новая, пролетарская революция, что теперь власть взяли большевики, что они — за бедноту, против купцов и помещиков, вообще против богатых людей. Елизавета Александровна поняла и то, что дом у них теперь отобрали и там поместилось какое-то новое учреждение, а им придется жить в чужой маленькой комнате. Елизавета Александровна все это отлично понимала, хотя, конечно, в тайне души не мирилась с происшедшим, проклинала новую власть и только ждала, когда же она наконец провалится.

А вот ее супруг Иван Андреевич, который был постарше своей супруги, этак лет восьмидесяти с небольшим, — он уже совсем выжил из ума и вообще ничего не понял.

— Елизавета Александровна, — обращался он не раз к жене, — объясните мне, пожалуйста, почему вам пришла охота переехать из нашего дома в эту комнатенку? Я лично считаю, что в нашем доме и много просторнее, и удобнее.

— Ах, Иван Андреевич, — невольно раздражалась Елизавета Александровна, — я, кажется, уже не раз вам говорила, что ни дома, ни магазина у нас больше нет! Поймите, бога ради, что все это теперь уже не наше.

— Елизавета Александровна, не говорите, ради бога, глупостей, — так же раздражаясь, возражал ей Иван Андреевич. — Я, кажется, еще с ума не сошел и отлично помню, что ни дома, ни магазина никому не продавал и не дарил. Почему же они вдруг ни с того ни с сего стали не мои?

— Но поймите же наконец, — возмущалась Елизавета Александровна, — поймите, что в стране произошла революция и наш дом, и наш магазин отобрали! Они теперь принадлежат государству, а не нам.

Иван Андреевич пожимал плечами.

— Что-то вы, Елизавета Александровна, не то говорите. Пойду схожу к исправнику или в полицию и велю навести порядок. Всех вон повыгоню.

— Боже мой! — уже совсем потеряв терпение, восклицала Елизавета Александровна. — К какому исправнику, в какую полицию? Никаких полиций, никаких исправников давным-давно уже нет. Они же только при царской власти были!

— Полиции нет, исправника нет?! — изумленно бормотал Иван Андреевич. — Может, и городовых, по-вашему, тоже нет? Кто же за порядком тогда наблюдает, пьяных в кутузку отводит? Что ж, они сами, что ли, как выпьют, так туда и бегут? — не без ехидства добавлял он.

— И городовых нет, — с невольной грустью вздыхала Елизавета Александровна, — вместо них вон Сережка Кедрин с красным бантом на рукаве по улицам разгуливает. Он, верно, пьяных в кутузку и таскает.

— Ах, Кедрин Сергей в городовые поступил, — обрадовавшись, говорил Иван Андреевич. — Ну и прекрасно, пусть за порядком присматривает. Отец — в остроге начальник, а этот — в полицию, значит, служить пошел, прекрасно сделал!

Елизавета Александровна безнадежно махала рукой и принималась за штопку брюк своего супруга.

О подобных сценах постоянно рассказывала нам мама. Ей же все это сообщала та самая родственница Ивана Андреевича, у которой он теперь и поселился.

— Совсем от старости одурел! — сокрушалась она. — И деньги новые никак не признает Пойдет к Копаеву волосы, бороду подровнять и даст ему за работу медный пятак. А Елизавета Александровна уж следом за ним бежит, новыми деньгами расплачивается: двадцать ли, сорок ли рублей, ну, сколько там требуется, заплатит.

Все это слышать нам, ребятам, было смешно и занятно. Мы сами новую жизнь понимали совсем по-другому: новая школа, почти без всяких школьных занятий, — место для дружеских встреч, вечеринок, спектаклей. А теперь еще наш клуб и чудесный народный дом.

И все-таки жители нашего городка вначале с некоторой опаской приглядывались к приехавшим большевикам, но постепенно попривыкли. Да и красногвардейцы увидали, что жители Черни — народ тихий, совсем не опасный. Даже бунтовщики-приказчики очень скоро подружились с новоприбывшими и сами поняли, что дали маху — на своих же сдуру набросились.

По вечерам, когда трудовой день кончался и молодежь выходила погулять на шоссе, можно было увидеть местных барышень, гуляющих под руку с кем-либо из красногвардейцев. Именно молодежь чернская и вновь прибывшая первая потянулась друг к другу, как теперь говорят, «нашла общий язык».

А вскоре произошло событие, о котором заговорил весь городок. Сам командир отряда Неделин стал ухаживать за одной из местных красавиц — Натальей Петровной Огневой.

Старухи кумушки зашипели как змеи, зашушукались по углам.

— Срам, срам-то какой! Бога она не боится, людей не стыдится! От живого мужа к большевику сбежала.

Но те из них, кто малость подобрее, возражали:

— Да муж-то какой! Разве это муж? Хоть разочек единый видал кто его не пьяненьким? Как утро — так уж в трактир поспешает. Все добро пропил, промотал — и свое, и женино. А теперь вовсе сбежал. Говорят, в Тулу подался, тоже в какой-то отряд вступил. Почитай, третий месяц жене и весточки не пришлет.

— Да, муж действительно невразумительный, — соглашались старухи злюки, — а все-таки, что ни говорите, законный муж и перед людьми, и перед господом.

— Что вы, что вы! — отмахивались старухи подобрей. — Разве таких обормотов господь невестам посылает? Их, должно, сам сатана девкам за грехи в мужья подсовывает.

Так шептались по углам досужие кумушки, а прочие обыватели вполне одобряли поступок Натальи Петровны.

— И правильно сделала, — говорили они, — что дурака своего на умного человека сменяла.

Молодежь же была в восторге: говорила, что Неделин — это Степан Разин, а Наталья Петровна — персидская княжна. Только не знали, чем кончится их роман: так же, как в народной песне, или, быть может, «новый атаман» пощадит свою «княжну».

Как отнеслись к этому событию товарищи Неделина — красноармейцы, нам было неизвестно.

Скорее других разобрались в этом деле сами виновники происшествия — они поженились. Вскоре Неделина отозвали в Тулу, и он уехал туда вместе со своей женой.

НЕЖДАННОЕ ПРИОБРЕТЕНИЕ

В ту пору я особенно крепко сдружился с Колей Кусковым. Уж очень он мне нравился своей решительностью и своей удалью. В нашей охотничьей компании Коля был неизменный коновод.

Бывало, соберемся без него, чтобы потолковать насчет предстоящей охоты; только куда идти, никак решить не можем: один одно предлагает, другой — совсем другое. А Коля явится и рассуждать не станет: идем туда-то, и дело с концом. Вообще Коля был одним из тех, на кого я смотрел как на настоящих людей, таким, как он, мне самому очень хотелось быть.

Это, конечно, не мешало мне дружить и с Мишей. Вообще мы все дружили. Но главарем, главным заводилой бесспорно стал Коля. И собирались мы теперь всё чаще не у Миши Ходака, а у Коли.

— Теперь нам никто не помеха, — весело говорил Николай, — что хотим, то и творим.

А отсутствие «помехи» заключалось вот в чем.

Еще в начале зимы Колин отец заявил сынку: «Или изволь работать, сапожничать, мне помогать, или уходи из дома, живи один, как вздумаешь!» Коля, не раздумывая, принял второе предложение.

— Много мне одному нужно, — беззаботно говорил он, — пару-тройку сапог в неделю залатаю — с меня и хватит на щи, на кашу. Сам-то и стряпать не буду, что я, баба, что ли? Найдутся добрые души, накормят, напоят сироту горемычную! — При этом он лукаво подмигивал: «Я, мол, не пропаду!»

После Колиного изгнания из родительского дома мы с моим дружком отправились искать ему подходящую «квартиру». К этой квартире требования у нас были совсем особые. Каково будет жилье моего приятеля — это ни его, ни меня, в сущности, совсем не интересовало. Были бы четыре стены да крыша над головой — вот и все. Но зато необходимым условием мы ставили, чтобы при «квартире» имелся хороший теплый сарай для собак.

Наконец такая квартира была найдена: комната в подвале — сырая, холодная, с полуразвалившейся печкой, которая гораздо больше дымила, нежели грела. Дым почему-то шел в комнату и далее, наружу, не через трубу, а через окно или через дверь. В общем, помещение отапливалось, как в старину в деревнях — «по-черному», то есть без помощи трубы. Нужно прямо сказать, что более неподходящего жилья во всей Черни вряд ли можно сыскать. Но зато во дворе имелся отличный деревянный сарай, очень крепкий, нигде не продувает. Его хозяева отдали Коле в полную собственность.

«Лучшего и искать нечего!» — сразу решили мы. К тому же и денег с Коли за его «хоромы» хозяева вовсе не взяли, а договорились, что вместо платы за квартиру он будет им колоть дрова, расчищать от снега двор, носить воду, вообще помогать по дому. Хозяева были старички, и помощник в хозяйстве им был дороже денег. Коля не раздумывая переехал в новое помещение. С отцом они расстались в самых дружеских отношениях. Только мать немножко поплакала и все шептала Коле:

— Ты, ежели что, прямо к нам и обедать, и ужинать. Бельишко тоже мне приноси, я залатаю и постираю. Старик-то, он ничего, он хороший старик. Обидно ему, что ты помощь ему не оказываешь. Вот он и шумит на тебя. Сам шумит, а сам сердцем-то во как страдает, о тебе, о дураке, все страдает, уж больно ты непутевый уродился.

Я слушал эти слова и толком не мог понять, что же она, Колина мать, ругает его или хвалит за то, что он такой непутевый?

Если судить с моей точки зрения, то эта Колина непутевость именно мне в нем и нравилась. Вот из дома уходит и не боится ничего, знает, что еще лучше один заживет.

Коля думал, очевидно, точно так же. Он хлопал старушку мать по спине и весело говорил ей:

— А ты меньше причитай-то. Я сам знаю, что делаю, поди, не маленький. Отец бурчит, потому что остарел он, наше молодое дело ему не понять, уж он и забыл, чай, как сам-то молодой был. Небось тоже за девчатами бегал. А как женился, так и остепенился.

— Тебе бы жениться-то, — говорила мать, — смотри, какой парень, да за тебя любая пойдет. Чего бродишь одни как неприкаянный, чего не женишься?!

— Рано мне, — беззаботно отвечал Николай, — рано, я своего не отгулял. Да и не всех зайцев побил, что мне на роду положено. Какая еще жена попадется. Другая и ружье отнимет да в печке спалит. — Он подмигивал мне и лихо добавлял: — А я разве стерплю это? Я прямо и жену тогда следом туда же, в печку, засуну.

— Все шутит, все балагурит! — вздыхала мать. — А у самого портки рваные. Потому залатать некому. Разве я одна поспею всех их обшить да обстирать?!

Но Коля, несмотря на материнские увещевания, все-таки перебрался на отдельную, холостяцкую квартиру. Мы вычистили сарай, настелили туда свежей соломы. Только гончих не хватало. Единственный Колин гонец Амур и тот пропал: потеряли мы его на охоте. Наверное, кто-нибудь из охотников, так же, как в свое время Николай, подманил в лесу пса да и стащил.

— Ну туда ему и дорога! — махнул рукой Николай. — «Недорого достался, небольно и жаль». Других заведем!

И вдруг нежданно-негаданно «другие» сами к нам напросились. Да сразу пара — смычок: кобель Секрет и сучка Зулейка.

Это были замечательные гончие Василия Андреевича Соколова. После того как самому хозяину пришлось перебраться из большого дома во флигель, ему уж было не до охоты, не до собак. Вот Коля и выменял их у него, отдав за смычок гончих новые сапоги.

— С отцом у меня теперь мир да любовь наступит, — весело говорил он. — Глаза ему мозолить не буду, он и подобреет, еще новые мне сапоги сошьет.

Не теряя даром времени, мы с Колей сходили к Василию Андреевичу и привели обеих гончих в новое Колино помещение.

ПО ПОСЛЕДНЕЙ ПОРОШЕ

Зима подходила к концу. Пора было кончать охоту с гончими, да разве утерпишь, чтобы не попробовать наш новый смычок!

Но попробовать оказалось совсем нелегко — все мешала погода. Сначала стояли оттепели, а потом как завернули морозы — сразу весь снег и в лесу и в поле сверху заледенел. Образовалась ледяная корка — наст. Это самое отвратительное, что только может быть для охоты с гончими.

Поэтому мы с Николаем скрепя сердце сидели дома да с тоской посматривали на термометр, а он, как назло, все показывает двадцать да двадцать пять градусов ниже нуля — мороз никак не отпускает.

Недели две ждали мы оттепели и наконец дождались. Еще с утра нахмурилось, солнце спряталось за низкие лохматые тучи, сразу потеплело, и пошел снег.

Он шел с перерывами почти весь день и вечер, перестал только к ночи, будто по заказу. Но небо не разъяснилось, и было все так же тепло.

— Ну, Юрка, — сказал мне вечером Коля, — если ночью снег не пойдет, след ночной не засыплет, пороша завтра будет мировая. Обязательно идти надо.

Следующий день был будничный; кроме того, мне необходимо было вечером идти в школу — мы опять готовили спектакль.

Сережа и Миша Ходак тоже чем-то были заняты. Но я решил бросить все дела и идти с Колей на охоту. Может, это уже последняя пороша в году. Я сказал о своем решении Коле.

— Вот и молодец, — одобрил он, — а дела — не волки, в лес не убегут.

Сей мудрой пословицы он твердо придерживался всю жизнь.

В этот раз нам еще очень подвезло и в другом. Мама услышала, что мы завтра собираемся на охоту, и вдруг предложила:

— А не хотите ли на лошадке поехать?

Что за вопрос — конечно, мы очень хотели!

— Ну тогда вот какое условие. Я попрошу Алексея Михайловича на денек больничную лошадь, если она у них свободна. Вы на ней съездите на охоту и кстати купите мне где-нибудь в деревне мешок картошки. А то на базаре уж очень дорогая, и половина мороженой.

На это мы, конечно, тоже согласились. Мама договорилась с Михалычем насчет лошади. Он разрешил. Все уладилось; оставалось только выбрать место, куда поехать. Ведь на лошади не пешком киселя месить, можно и подальше закатиться.

Решили поехать верст за девять, в Цуриковский лес. Там и деревня рядом; есть где лошадь оставить, есть где и картошку купить.

Вечером набили патронов, приготовили теплую одежду, чтобы завтра не возиться, и Коля ушел домой.

Наутро он разбудил меня еще задолго до рассвета. Но я уже привык к этим охотничьим ночным вставаниям. Одеваясь, я только с завистью поглядывал на Сережу. Он сладко похрапывал в теплой постели. Счастливец, ему не нужно посреди ночи вставать, одеваться, потом на холоде запрягать лошадь и тащиться невесть куда. Он счастливец! Но кто же мешал мне быть таким же счастливцем, кто гнал меня из теплой постели на холод, в лес, чтобы там бродить целый день, проваливаясь по пояс в снег, и отогревать дыханием закоченевшие пальцы, — кто гнал меня?

Охота — вот кто. Охота, именно она гнала меня по лесам и болотам и в дождь, и в снег, заставляла плутать, ночевать в лесу, по суткам терпеть голод, проваливаться зимой в прорубь, под лед, или в летний зной целый день не иметь во рту ни капли воды. Охота — вот кто мучил меня всю жизнь, но чьи «мучения» я вспоминаю всегда с душевным трепетом, с радостью, с благодарностью. Нет ничего утомительнее, порою мучительнее, но всегда при этом прекрасной охоты — охоты с ружьем, удочкой, фотоаппаратом или просто с записной книжкой!

Всякая охота одинаково увлекательна и хороша. Ведь главное в охоте совсем не добыча, а общение с с природой, умение подсмотреть, выведать ее тайны и запечатлеть их все равно как: в виде добычи, фотоснимка, зарисовки, записи… Ты подкараулил, подсмотрел, ты выведал у природы одну из ее бесчисленных тайн, хоть самую маленькую, — молодец! Значит, ты настоящий охотник. И память о каждой из этих охот ты сохранишь на всю жизнь. А трудности — холод или зной, дождь или снег… да это только увеличивает прелесть охоты, делает ее еще увлекательнее. Намокшая одежда дома высохнет, замерзшие руки и ноги отогреются, голод и жажду легко утолить. А вот воспоминания о пережитых на охоте минутах, как лучшая, самая ценная добыча, останутся навсегда с тобой.

Охота — вот кто с самого детства выгонял меня из постели еще до рассвета и кому я так благодарен за неповторимые часы, проведенные не в комнате со спущенными занавесями, а на речке или в лесу.

Ну, довольно об этом, и так заболтался. Но пусть мне простит читатель это невольное отступление. Ведь это, по существу, совсем не праздное отступление, а все тот же разговор о начале пути, который я выбрал себе на всю жизнь, — пути следопыта-натуралиста. Он-то и начался именно на рыбалке и на охоте.

Итак, мы с Колей быстро запрягли лошадку в розвальни, настелили туда побольше соломы, посадили собак, сели сами и покатили.

Дорога была легкая, лошадка добрая, так что доехали мы за какой-нибудь час, не больше.

Очень было красиво, когда подъезжали к Цуриковскому лесу. Уже совсем рассвело. На востоке небо затянулось прозрачной дымкой облаков, и сквозь них просвечивала заря.

Она была ярко-розовая, но не холодная, не жгучая, как зимой в сильный мороз, а, наоборот, уже почти по-весеннему теплая. И лес, весь густо занесенный снегом, был тоже какой-то не зимний, очень солнечный, такой уютный, притихший.

Когда мы подъезжали к деревне, из всех труб к небу поднимались сизые столбы дыма и вкусно попахивало печеным хлебом. Мы оставили лошадь возле крайнего домика, сговорились с хозяевами насчет того, чтобы купить у них мешок картошки, и, захватив собак, отправились в лес.

Только вот чем плохо охотиться в конце зимы — уж очень много везде снега. По кустам не пройдешь, не пролезешь. К несчастью, у нас в Черни в ту пору почему-то никто не брал на охоту лыж. И лыж-то, широких охотничьих, ни у кого не было. Поэтому единственная возможность ходить зимой по лесу — это по дорогам, а их раз, два — и обчелся. Пришлось и нам с Колей идти по одной и той же дороге.

Впрочем, пожалуй, то, что охотники в нашей местности совсем не пользовались лыжами и ходили на охоту в пору глубоких снегов только по дорогам, имело известный смысл. У нас под Чернью зайцев-беляков совсем нет, одни только русаки. А русак, как всем охотникам известно, и сам не любитель лазить зимой в лесу по глубокому снегу.

Русак — полевой заяц. Его как гончие тронут с лежки, долго путаться в лесу не любит, выскакивает прямо в поле и пошел гулять из одного отвершка в другой. Да носится он не просто по полю, а все норовит дорогой пробежать. Тут и самому скакать удобней, и след незаметен. На дорогах легче следы запутать, собак с толку сбить.

Вот потому, как поднимут собаки зимой зайца с лежки, как погонят его, охотники скорее спешат по дорогам на перекрестках места занять: именно там-то и легче всего подкараулить русачка. Дошли мы с Колей до развилки дороги, тут и расстались.

Долго ходил я по лесу, а гончих все не слыхать. «Да не удрали ли они вообще домой? — мелькнула догадка. — Ведь мы с ними в лесу первый раз. Кто их знает, может, и не захотят с чужими охотиться, возьмут да и удерут в Чернь к своему прежнему хозяину».

Только подумал об этом — и будто в ответ слышу Зулейкин голосок, тоненький, визгливый, еще тоньше, чем у Мишиной Найды. Тут и Секрет забасил; то она взвизгнет, то он низкую октаву даст. Ни дать ни взять, Амур и Найда, очень голосами похожи. Но слушать некогда, нужно скорее сообразить, куда погнали. Я по дорожке припустил, выскочил на бугор, отсюда далеко видно.

Гляжу — по другой дороге выскочил из леса белый пушистый зверек и помчался, только совсем в противоположную от меня сторону, через поле прямо к деревне.

Вот ведь до чего хитер косой — сейчас по гумнам, а то и прямо по деревне пронесется. Там по дороге и люди, и собаки, и овцы, и куры — кто только не ходил! Разве учуешь среди всех этих запахов запах заячьего следа! Сразу гончих с толку собьет, а сам — марш в соседний лесок, там в овражках, в кустах, и спрячется. Очень хитер заяц-русак, особенно ежели старый, матерый. Тот уж всякие виды видывал; ему не только лес, и деревня тоже знакома, частенько туда в зимние ночи небось заглядывает, рыскает по садам, гложет кору фруктовых деревьев.

Смотрю с бугра — так и есть: заяц прямо по дороге покатил в деревню. Вот и скрылся на гумнах. Через минуту по той же дороге по заячьему следу понеслись обе гончие, и тоже на гумна. Да только заяц-то потихоньку, молчком, а гончие с ревом, с подвыванием. Такую кутерьму там подняли!

Смотрю, что такое?! С гумна, через поле, прямо в лес не то бежит, не то летит что-то белое, серое, пестрое… Не пойму что. Неужто овцы?! Испугались и от собаки драла. Нет, не овцы. Ближе, ближе. Да это гуси! Целый табунок домашних гусей. Деревня на бугре, а лес через поле — в ложбине. Сверху вниз по голому полю гусям легко лететь. А как до первых кустов долетели, тут все разом в снег и шлепнулись, и сидят в нем — ни туда ни сюда.

«Что делать? — думаю. — Отсюда они и не выберутся. Из снега им на крыло не подняться. Да и вообще из-под горы вверх до деревни и не долететь. Разве попробовать погнать их пешком через все поле? Но по такому снегу и сам до деревни не доберешься, и они не дойдут — от усталости передохнут. Вот натворили беды!»

Очень было красиво, когда подъезжали к Цуриковскому лесу.

Слышу, собаки все-таки разобрались в заячьих следах — не сумел их косой и в деревне со следа сбить. Молодцы собачки, цены таким нет! Вот и опять к нашему лесу гонят.

Но мне уж теперь не до зайца, не до собак. Как же с гусями быть? Неужто весь табунок так в лесу и погибнет? Позвать бы Колю — он скорее сообразит, что делать. Может, попробовать их на дорогу выгнать и уж по дороге в деревню обратно гнать?

Я сошел с дороги, сразу увяз по пояс в снегу, стал к гусям подходить. Куда там! Загоготали, крыльями по снегу захлопали, еще дальше в кусты полезли. Нет, уж лучше не трогать. Подожду Колю и с ним посоветуюсь.

И вдруг — выстрел. Убил или нет? Хоть бы убил. Мне даже не завидно — поскорее бы только его дозваться. И кричать-то очень громко боюсь — что, если в деревне видели, как гуси от гончих в лес полетели, да скандал поднимется: «Вы, мол, со своей охотой всех гусей у нас переведете». Ну где же Коля?

Хорошенько заметив место, где засели в кустах злополучные гуси, я выбрался опять на дорогу и поспешил по ней в ту сторону, где слышал выстрел.

Вот наконец и Коля. Идет навстречу, через плечо русак подвешен, идет весело, и собаки следом за ним. Увидел меня еще издали, рукой по русаку похлопал: «Тут он, голубчик, добегался!» Подошел ко мне поближе, смеется.

— Ну, как собачки, а? Золото — не собачки. Заяц-то и на дорогу, и в деревню… Черта с два от них отвяжешься, как пришитые, со следа ничем не собьешь. — Коля закурил. — А охота ноне дрянь, убийство собакам. В поле да на дороге, конечно, гнать легко, а как сунулись в лес, так по самые уши тонут. Видал, как намучились? Искать-то его, косого, не на дороге — в лесу приходится. Собакам убийство, и только!

— Да подожди ты со своей охотой, — наконец вставил я слово в его болтовню, — подожди, беда случилась.

Коля сразу осекся:

— Беда? Какая беда?

Я рассказал про гусей.

— Наши собаки их из деревни вытурили. Теперь пропадут. Как быть? Может, вдвоем их как-нибудь из леса на дорогу выпугнем, до деревни догоним. Да гнать-то страшно. Увидит народ, еще шею наколотят.

Коля слушал очень внимательно.

— А где они?

— Пойдем покажу.

Гусей мы застали на том же месте в кустах. Они сидели, увязнув в глубоком снегу, и изредка мирно переговаривались друг с другом.

— Ну как, погоним? — спросил я.

— Погоди, держи собак. — Коля взял на смычок обеих гончих и передал мне, а сам стал из-за кустов, увязая в снегу, потихоньку подкрадываться к гусям.

«Неужели хочет по одному ловить и перетаскивать в деревню? — ужаснулся я. — Да так мы с ними и за два дня не управимся».

К счастью, гуси близко не подпустили его, заволновались, захлопали крыльями, приготовились к отступлению.

— Нет, так их не возьмешь, — решил Коля, — возьмем по-другому.

Он снял с плеча ружье, и не успел я охнуть, как грянули два выстрела. Пара гусей осталась в снегу, а остальные со страшным криком, хлопаньем крыльев ринулись напролом через кусты, дальше вниз, под юру, в глубь леса.

— Пара есть! — весело крикнул Коля. — По штучке на брата, больше и не треба.

— Но как же, как же это? — в ужасе залепетал я. — Ведь это домашние, деревенские… В деревню-то как теперь?

— Вот дура! — изумился Коля. — Зачем же в деревню нести? Ну, да потом поговорим, пошли.

Он слазил в кусты, вытащил оттуда за шеи двух огромных жирных гусей, с трудом поднял вверх.

— Эх, хороши! Вот это охота! — И, не обращая на меня никакого внимания, выбрался из снега на дорогу, зашагал по ней со своей добычей прямо в деревню.

Но куда же он идет, что хочет делать? Я не мог понять. От изумления и страха перед тем, что только что произошло, я потерял дар речи и покорно следовал за Колей, держа на привязи собак.

Не доходя до деревни с полверсты, Коля свернул в сторону на какую-то тропинку, которая вела напрямик через поле к шоссейной дороге. Именно по этому шоссе только сегодня утром мы и приехали в деревню.

Дойдя до шоссе, Коля спустился в кювет, разгреб валенком глубокую яму, бросил туда обоих гусей. Завалил их снегом, затем выбрался на шоссе и весело крикнул мне:

— Порядочек! Вылезай, Юрка, пошли в деревню. Охотиться больше не будем. Видишь, в лесу снежище какой! Гончаки наши совсем заморились. — Он лукаво подмигнул мне. — Дичинка и так есть, хороша дичинка! Поскорей забрать надо, а то еще, глядишь, собаки какие разроют, сожрут — все дело изгадят.

Он скорым шагом направился в деревню. Я поспешил за ним, а в голове вертелась одна и та же тревожная мысль: «А ну как в деревне видели, как наши собаки шуганули в лес гусей? Вот скандал-то поднимется!»

Мы подошли к первому домику. Наша лошадь, запряженная в сани, спокойно ела сено.

Завидя нас, из дому вышел хозяин, вынес уже заранее приготовленный мешок картошки. Мы расплатились, уложили картошку в сани, посадили туда же собак.

Из домика выбежали ребятишки, начали рассматривать Колиного зайца, удивлялись, какие у него длинные уши и большие задние ноги. Хозяин тоже с любопытством разглядывал зайца. Подошли еще какие-то ребята. Все было тихо, мирно, значит, никто не видел, что случилось со злополучными гусями.

И вдруг об этом ни с того ни с сего заговорил сам Колька. Отвязывая от изгороди лошадь, он неожиданно спросил у толпившихся вокруг саней ребятишек:

— Чьи это гуси у вас в деревне, табун целый?

— Поповские, — хором отвечали ребята, — отца Михаила. Он вон, у церкви, живет. И гуси его, все по гумнам ходят, зерно подбирают.

— Так вот, бегите к отцу Михаилу, — сказал Коля, делая нарочито серьезное лицо. — Объясните ему, что его гуси не хуже мужиков взбунтовались да и подались из деревни прямо в лес.

В ответ на эти слова ребята переглянулись и захихикали.

— Вы чего зубы-то скалите? — прикрикнул на них Коля. — Я правду говорю. Живо к попу бегите. Доложите все, как я сказывал.

Ребята, пересмеиваясь, толпились на месте. Наконец один, постарше, промолвил:

— Да неужто гуси в лесу живут? Они на пруду плавают, когда лето. А в лес им зачем — еще лиса сожрет.

— Вот и я говорю — сожрет. Живо к попу бегите!

Видя, что ребята не идут, Коля махнул рукой.

— Да что с вами зря лясы точить, сам сбегаю! — И он, не отвязав лошадь, отправился в домик возле церкви.

— Ишь что придумал: гуси взбунтовались, в лес на житье улетели! — пересмеивались ребята.

«Зачем он все это затеял? — недоумевал я. — Уж натворили невесть чего, ехать бы поскорее, пока шею не намылили. А он к попу зачем-то отправился. Сам на скандал напрашивается».

В это время из домика показался Коля. Его провожал вышедший на крыльцо пожилой человек в длинной поповской одежде.

Коля, жуя на ходу яблоко, подошел к нам, отвязал лошадь и уселся в сани. Мы тронулись. Выехали из деревни. «Слава богу, что все благополучно кончилось», — облегченно вздохнул я.

— Хочешь яблочко? — предложил Коля.

— Откуда они у тебя?

— Поп угостил. Во! Полны карманы набил. Это он на закуску дал. Сперва стаканчик кагора поднес, а уж яблок потом в карман напихал.

— Да за что же он тебя так потчевал?

— Как — за что? За гусей. Что я ему объяснил, где его гуси находятся. Сначала не поверил, а потом и говорит: «Наверное, ребятишки-баловники их распугали, вот они дунули куда зря». Я говорю: «Наверно, что так. Только их из леса теперь не больно вызволишь. Они там в самой чаще, в кустах сидят. Их там голыми руками никак не взять». — «Как же быть?» — спрашивает. «А вот как: берите, отец Михаил, ружье и открывайте там на них охоту». — «Да я, говорит, и ружья за всю жизнь в руках не держал, потому как сан мой никакого убийства не дозволяет». — «Ну тогда, говорю, подыщите кого-нибудь из местных охотников себе в компанию. Вдвоем еще сподручнее: один загоняет, а другой на мушку берет». — «Это верно, говорит, только кого же вместе с собой пригласить? Может, вы согласитесь, я уж вас отблагодарю». — «Не могу, говорю, отец Михаил. Во-первых, в город тороплюсь по неотложному делу, а во-вторых, я охотник зайчиный, дикого зверя стреляю, а на домашнюю птицу у меня и рука не поднимется». Вот тут-то он расчувствовался и кагорцем меня угостил, и яблочками. — Коля беззаботно расхохотался.

— Как же тебе не стыдно над человеком издеваться! — возмутился я. — Его же гусей побил да его же еще и дурачишь.

— Да чем же дурачу? — в свою очередь, возмутился Коля. — Во-первых, эти гуси уже не его. Раз уж они в лес залетели, — это уж не поповские, а дикие, можно сказать, лесные гуси. Значит, и охоту на них открывать дозволено. Сперва мы поохотились, а потом я попу предложил. Уж если хочешь знать, это теперича Лисицыны гуси. Это мы не у попа, а у лисоньки часть ее добра позаимствовали.

Мы подъехали к месту, где были зарыты в снег злополучные гуси.

— Ну-ка, подержи лошадь. Я сейчас. — Коля передал мне вожжи, спрыгнул в кювет, вытащил оттуда свою добычу и кинул в сани. — Эх, хороша дичина! — еще раз похвалил он.

Мы быстро докатили до города и прежде всего заехали к Коле, отвели в сарай собак. Потом Коля вынул из саней добычу. Зайца и одного гуся взял себе, а второго подал мне:

— Получай свою долю.

— Какую долю? Я не возьму.

— Бери, бери, не кочевряжься! Ведь ты их в лесу нашел, значит, свою долю имеешь.

— Да как же я его домой принесу? Поехал за зайцами, а привез гуся. Что говорить, если спросят?

— Скажи все, как было, — серьезно ответил Коля. — Погнали, мол, гончие зайца. «Стою жду. Гляжу, катит на меня, да какой-то чудной: ножки коротенькие, шея длинная, что за чудище?! Я приложился — хлоп его. Подбегаю — а это не заяц, а гусь. Вот и привез. Смотрите сами».

— Нет, я не возьму. И Михалыч, и мама рассердится. Ни за что не возьму.

— Эх, дура ты, дура! — сокрушенно покачал головой Коля. — От такой закуски отказываешься. Да я бы за такую закуску любого зайца отдал. Ну, хочешь заместо гуся зайца? Скажи, сам убил.

Вот это было соблазнительное предложение., Очень соблазнительно и очень страшно. Сейчас Михалыч начнет расспрашивать по порядку, как он выскочил да как я стрелял… Когда убьешь сам, все так перед глазами и стоит. А тут неизвестно, что и рассказывать.

С болью в сердце я и от зайца отказался.

— Вот уж баба рязанская! — презрительно бросил Колька. — Тебе бы чулки штопать, а не на охоту ходить. Чего жеманишься — сбрехать не сумеешь? Эх, ты! — Он помедлил, видимо подыскивая мне подходящее прозвище, и, не подыскав, только рукой махнул.

«Хорошо еще, что он мое прежнее, «Пупочка-мумочка», не знает, — подумал я. — А то бы мне теперь от этой «мумочки» весь век не отделаться».

Но Коля, видимо, не очень огорчился, что я не взял ни гуся, ни зайца. Он все отнес к себе домой, потом вернулся, и мы поехали к нам отвезти маме картошку и поставить на место лошадь.

Мама поблагодарила Колю за картошку.

— Ну как, ничего не убили? — поинтересовалась она.

— Юрка — ничего, — сказал Коля, — а я три штучки стукнул.

— Да вы шутите?! — не поверила мама.

— Вот честное, благородное слово, — спокойно ответил Коля. — Спросите хоть Юру. Он не соврет. Я даже одного ему предлагал: «Свези, мол, мамаше». Да он что-то заробел, не взял.

— Он не шутит? Правду говорит, что трех убил? — спросила меня мама.

— Нет, не шутит, — мрачно ответил я, поражаясь Колькиному нахальству: уж лучше бы помалкивал.

ДОЛОЙ БУКВУ «ЯТЬ» И ДРУГИХ «ВРАГОВ»

В старое, дореволюционное время на сцене с большим успехом шла веселая музыкальная пьеса «Иванов Павел». Главный ее герой — лентяй-гимназист. Он никак не может освоить премудрость учения. Один из его основных врагов — это буква «ять». Этому врагу посвящена целая ария на мотив популярной в то время песенки:

Я хочу вам рассказать,

Рассказать, рассказать,

Как девицы шли гулять,

Шли гулять, да!

Мотив оставался тот же, но слова совсем другие:

Кто не знает буквы «ять»,

Буквы «ять», буквы «ять»?

Где и как ее писать,

Где писать, да!

Вспоминая эту пьесу и эту песенку, я должен честно признаться, что буква «ять» являлась заклятым врагом не одного только Иванова Павла, но и большинства нас, ребят.

И вот в январе восемнадцатого года приказом правительства старое правописание было заменено новым. В нем прежде всего отменялась ненавистная буква «ять». Узнав об этом, все ребята вздохнули с облегчением. Из нашей тройки этой отмене радовался больше всех я. У меня всегда была очень слаба механическая память на заучивание различных правил, шаков, слов, вообще всего того, что я не мог осмыслить, а должен был просто вызубрить. Поэтому буква «ять» была моим исконным врагом — врагом, который во всех диктантах, сочинениях и прочих письменных работах неизменно одерживал надо мной решительную победу. Этот враг поражал меня двадцатью и большим количеством грубейших ошибок.

Сколько я ни старался, я никак не мог понять, почему в одних словах надо писать обыкновенное «е», а в других «ять»?

Кстати, этого тоже не понимали и остальные ученики.

Наша прежняя суровая наставница — бабка Лизиха — бывало, прямо из себя выходила от ярости.

— Дурачье! — кричала она, стуча по столу дубовой линейкой. — Буква «ять» пишется в тех словах, где слышится открытый звук «е»: бег, бегун, беглянка, бека, бедняжка… Слышите, «е» звучит открыто. Когда вы его произносите, вы растягиваете рот в стороны. Вот тут и нужно писать букву «ять».

Но я, увы, никак не мог уловить эту разницу. Почему, например, слово «мех» — через «ять», а слово «меч» — через «е». Или «сметана» — через «е», а смена — через «ять». Еще труднее было запомнить так называемые исключения, то есть слова, где явно слышался закрытый звук «е», а все-таки надо было писать «ять». Например, существительные: гнезда, звезды, седла, или глаголы: цвел, брел, надеван, запечатлен…

Конечно, на все это имелись точные обоснования и правила, но поди-ка вспомни их все сразу во время диктанта. Да пока будешь одно слово вспоминать, весь диктант кончится. Вот я и сажал с этим злосчастным «ять» ошибку на ошибке.

Совсем другое дело, если данное слово в твоей памяти свяжется с чем-нибудь ярким, определенным. Вот, например, я на всю жизнь запомнил, что в слове «запечатлен», там, где слышится звук «ё», надо было писать букву «ять».

Запомнил я это при следующих обстоятельствах. Тогда еще мы учились в школе бабки Лизихи. Помню, учебный год только начинался. Сентябрь стоял жаркий; мы, ребята, после школы бегали обычно на речку выкупаться.

Вот однажды прибегаем вдвоем — я и Боря. Разделись. Гляжу, у Бориса на том самом месте, на котором сидят, огромный синяк. Да какой интересный, словно линейка отпечаталась, будто нарисовал ее кто.

— Когда же это тебе досталось? — спрашиваю у Бориса.

Он беззаботно махнул рукой.

— Вчера бабка Лизиха припечатала.

— За что же?

— Да, помнишь, диктант писали? Ну, я «запечатлен» через «е» написал. Лизиха мне и запечатлела линейкой для памяти.

— Теперь не забудешь, — засмеялся я.

— Да где там упомнить! — Борька безнадежно махнул рукой. — Подживет — опять забуду. — И он бултыхнулся в реку.

А я вот на всю жизнь это запомнил. Да только, выходит, зря запоминал — отменили букву «ять». Зря тогда и Борька пострадал. А впрочем, он столько всегда страдал: одним разом больше, одним меньше — это, как говорится, уже не в счет.

Отменили тогда же и твердый знак. Много кое-чего отменили.

— Правильно сделали, — радовались ребята.

В общем, один наш злейший враг — правописание — был если не совсем уничтожен, то, во всяком случае, здорово разбит; справиться с ним теперь было много легче.

Но оставались и еще враги. С ними мы тоже боролись по мере сил.

Немецкий язык мы наотрез отказались изучать из патриотических чувств: «Станем мы еще язык врагов изучать!» Хуже дело обстояло с французским. Тут уж патриотизмом не отговоришься: французы ведь были нашими союзниками.

Тут мы пошли совсем по иному пути. Раз союзники, значит, и действовать должны в согласии с нами. У нас упростили правописание, а у них почему не упрощают? Написано одно, а читать нужно совсем другое — чепуха это. Кто-то даже пустил в школе слух, что и у французов тоже все упростили, только наши учителя об этом еще не знают, а может, и знают, да помалкивают. Им-то что?! Они в свое время все эти премудрости назубок выучили, им самим легко. Вот и измываются над нами: позубрите-ка, мол, и вы теперь, голубчики.

Нет, дудки! Не такое время теперь, чтобы над молодежью издеваться! Не хотят учителя идти в ногу с веком, мы сами пойдем. И вот мы самостоятельно произвели маленькую реформу во французском языке: стали писать так, как слышится, без всяких там старорежимных выкрутасов.

Учительница была старенькая, очень добрая. Соберет, бывало, наши тетрадки, почитает, почитает и за голову схватится.

— Что же вы, разбойники, делаете?! На каком же это языке написано?

— На новофранцузском, — хором отвечали мы. — Он уже во всей Франции введен, только вы это от нас скрываете.

— Да почему же я скрываю? — ужасалась учительница.

— Потому что вам буква «ять» очень дорога. Ее уже вконец изничтожили, а вы все ее пишете. Вот и французские «яти» на память бережете.

Старушка в отчаянии махала рукой и, совсем расстроенная и сбитая с толку, уходила из класса.

Хуже всего дело обстояло с самым опасным врагом — с математикой. Тут уж сколько мы ни ломали голову, так ничего и не удавалось ни выкинуть, ни упростить.

В младших классах было попроще. Там кое над чем еще можно подумать, например насчет дробей. К чему эти десятичные? Ну, дроби и дроби. Не все ли равно, на сколько частей яблоко разделить: на две, на три, на пять или на десять? Там, в младших классах, конечно, кое-что можно было и выкинуть и упростить. Но ведь десятичные дроби мы давно уже прошли и усвоили. Стоит ли с ними возиться? Разве только из желания облегчить жизнь малышам. Но как ни стыдно сознаться, а старая русская пословица восторжествовала: «Своя рубашка ближе к телу». Поэтому мы прежде всего думали о реформе того, что угнетало нашу личную жизнь.

Алгебру упростить никак не удалось да и геометрию тоже. Единственно, до чего мы додумались, — это позволяли себе не придерживаться каких-то обязательных «геометрических» выражений. В одних случаях почему-то написано вращаем вокруг какой-то точки, до тех пор пока другие не совпадут. А рядом накладываем одну фигуру на другую, чтобы соответствующие точки совпали.

Что за ерунда! Почему в одном случае надо вращать, а в другом накладывать — не все ли равно? Пусть кто как хочет, так и говорит. Важно, чтобы точка в точку попала, а уж как она там попадет — накладкой или вращением, — это уже сущие придирки.

Конечно, немножко это дело упростило, но, к сожалению, маловато. Все эти «подобные» треугольники, эти окружности, касательные, секущие как были, так и остались. Прямо черт ногу в них сломает.

Но, в общем, нужно сказать, что учение в новой школе резко отличалось от учения в школе бабки Лизихи. Отличалось прежде всего по самому принципу, подходу к изучаемому предмету. У бабки Лизихи мы всё учили наизусть, все назубок, от доски до iockh, совершенно не размышляя, не анализируя, не критикуя. Здесь же как раз наоборот: мы почти ничего не учили, но зато все время размышляли, критиковали и анализировали. Особенно много мы анализировали, правда всегда в одном и том же плане: нельзя ли что-нибудь упростить, выкинуть или хотя бы сократить?

Да, я чуть было не забыл упомянуть еще об одном поверженном враге — это о законе божьем. Для меня лично этот враг был, пожалуй, пострашнее буквы «ять». В младших классах, пока мы учили разные легенды про сотворение мира, про Адама и Еву, про Иисуса Христа, все это было похоже на занимательные сказки и даже интересно. Но вот в старших классах вместо этих сказок пришлось учить богослужение, какие-то славянские тексты… И тут моя память совершенно отказала. К своему ужасу, я убедился, что сколько ни долблю какие-то непонятные мне тексты, запомнить их я не в состоянии. А ведь в старой школе закон божий считался самым главным предметом. По русскому, по математике, по любому другому предмету можно было получить тройку. Неважная отметка, но все-таки удовлетворительная. А тройка по закону божьему — это считалось просто позор, скандал! Но я и на тройку не мог ничего осилить. Учи не учи — все равно ничего не помню.

Даже теперь, спустя почти полвека, я без содрогания об этом не могу вспомнить. Что бы я стал делать, как дальше учиться?!

И вдруг — о радость, о счастье! Закон божий в школе отменяется, совсем отменяется! Я спасен!

Вместо него такие предметы, о которых нам в школе бабки Лизихи и не говорилось: пение, рисование, ручной труд. На уроках русского языка, которые бывали почему-то крайне редко, — диспуты насчет социальной принадлежности Онегина, Ленского и семьи Лариных. Насчет отсталости взглядов у «старосветских помещиков», насчет шаткости платформы, на которой стоял Тургенев. И уточнение вопроса: можно ли его считать революционером или соглашателем со старорежимной властью.

Уроки-диспуты бывали бурные, даже, скорее, буйные. Ребята частенько входили в раж, и даже трудно было порой понять, кто кого учит: учитель нас или мы учителя.

Чаще всего каждый оставался при своем мнении: ни учителю нас, ни нам учителя все же не удавалось переубедить.

А бывало и так, что когда наши силы ослабевали и мы чувствовали, что учитель берет перевес, кто-нибудь из ребят неожиданно затягивал:

Вихри враждебные веют над нами,

Темные силы нас злобно гнетут…  —

и тут все дружно подхватывали:

В бой роковой мы вступили с врагами,

Нас еще судьбы безвестные ждут.

Тут уж учитель перекричать нас никак не мог, и победа неизменно оставалась за нами.

Так, не слишком перегружая себя занятиями, мы учились, в основном, большую часть зимы.

СЧАСТЬЕ

Об этом мы все, конечно, сейчас же узнали. Да разве могло остаться в тайне в нашем крохотном городке такое событие?

В этот день с утра, собравшись в школе, мы ждали Маргариту Ивановну с замиранием сердца. Ее урок должен был быть первым.

— Не придет, — говорили многие. — Разве ей сегодня до уроков, до нас?

С этим все были согласны и все-таки ждали: а может быть, придет?

Она пришла минута в минуту. Ровно в девять часов дверь класса широко раскрылась, и мы увидели Маргариту Ивановну.

Да она ли это?! Может, сестра? Совсем такая же, только лет на десять моложе. Нет, это она, она сама — счастливая, сияющая, совсем молодая.

— Ребятки, друзья мои! — начала Маргарита Ивановна. — Вы, конечно, знаете, что…

Она вдруг закрыла лицо руками и заплакала.

Мы растерянно глядели на нее. Всегда такая мужественная, она стояла теперь посреди класса и плакала, и смеялась от счастья. И у многих из нас тоже на глаза навернулись слезы.

Маргарита Ивановна немного оправилась от волнения, взглянула на наши заплаканные физиономии, посмотрела так ласково, так благодарно и тихонько сказала:

— Спасибо. Я всегда знала, я чувствовала, что вы мои друзья, настоящие добрые друзья.

Конечно, никакого урока пения в этот день не было. Мы обступили Маргариту Ивановну, и она рассказывала, рассказывала без конца: как сидела вчера вечером у себя дома и вдруг скрипнула дверь, и она оглянулась и не узнала его. А потом, когда узнала, в первую секунду не обрадовалась, а испугалась — испугалась, что ей это кажется или что это кто-то другой, только очень похожий. Испугалась, что все исчезнет. А потом, а потом…

Тут Маргарита Ивановна опять начала смеяться и плакать.

— Ах, друзья мои! — радостно восклицала она. — Это только мать, только мать понять может. Два года, два года назад похоронить сына, похоронить в своей душе и вдруг увидеть его, увидеть не во сне, а наяву, живого, здорового, такого же, как и был!

Тут Маргарита Ивановна приостановилась и, покачав головой, добавила:

— Ну, не совсем такого, даже, может, совсем уже не такого. Но главное — что он жив, жив и опять здесь, со мною.

Мы начали расспрашивать, где же он был эти два года, почему не давал о себе знать.

— В плену, в Германии. Писал. Сначала писал, потом отчаялся меня разыскать, думал, что умерла. Писал-то в Ефремов, а там в нашей квартире какие-то чужие люди живут, меня и в глаза не видали и, где я, жива ли, нет, понятия не имеют. А сам-то он два года назад по ошибке в списки убитых попал, мне об этом и сообщили. Ну, да все это теперь позади.

Маргарита Ивановна приостановилась, перевела дух.

— Знаете, ребятки, до сих пор опомниться не могу, поверить не могу, что Андрюша вернулся. Вот рассказываю вам, и вдруг в голову придет: а может, это только сон, проснусь сейчас, а его нет. И так вдруг страшно станет. Ведь это не сон? — как-то по-детски улыбнувшись, спросила она.

— Не сон, не сон! — гаркнули мы все разом, да так старательно, что Маргарита Ивановна в ужасе заткнула уши.

— Тише, тише, ради бога! Сейчас все сюда сбегутся. Верю, верю, что я не сплю. — Она весело взглянула на нас. — Ах, как бы мне хотелось всех, всех в гости к себе позвать, всех моих друзей! Да некуда, комнатушка-то у меня одна, никак в ней не поместимся.

— Маргарита Ивановна, — вдруг сказал Лева, — а вы лучше позовите как-нибудь вашего сына к нам сюда, в класс, в школу. Может быть, он нам и про войну что-нибудь расскажет.

Маргарита Ивановна взглянула на Леву и хитро, совсем по-мальчишески улыбнулась.

— А может, я его уже и позвала.

— Позвала, позвала, ура! — загалдели ребята. — Когда он придет? Сегодня, сегодня, да?

— Как-нибудь, наверное, зайдет, — все так же лукаво улыбаясь, отвечала Маргарита Ивановна.

Но ждать нам совсем не пришлось. Скрипнула дверь, и в класс вошел какой-то военный.

Маргарита Ивановна увидела его, вскочила со стула, пошла, нет, побежала навстречу, схватила за руку, подтащила к своему столу.

— Ну вот вам мой Андрейка! — опять вся просияв, представила она сына.

— Здравствуйте! — разом гаркнули все мы, и десятки любопытных глаз устремились на виновника всех этих событий.

А он стоял рядом с величественно полной, празднично одетой Маргаритой Ивановной, стоял такой худенький, на вид совсем еще мальчик, одетый в защитного цвета гимнастерку. От смущения опустил голову, улыбался и мял в руках старенькую, повидавшую всякие виды фуражку.

Наконец прошли первые минуты смущения, неловкости. Андрей огляделся, успокоился. Мы все окружили его.

А вблизи-то он выглядел не таким уже мальчиком. Собственно, лицо было совсем молодое, но на этом лице будто кто-то нарочно, из озорства провел много глубоких, резких морщин.

Я украдкой глядел на это молодое и в то же время будто старое лицо, и мне казалось, что перед нами мальчик, неумело загримированный под старика. Вот так же недавно гримировались мы сами для школьного вечера.

Но я понимал, конечно, что его грим смыть уже ничем не возможно.

Андрей рассказывал нам про войну, как там страшно, особенно когда начинается артиллерийский обстрел. Сидишь в окопе, а то и просто лежишь в какой-нибудь яме, а кругом ад кромешный, будто сотни, тысячи вулканов начали извергаться, грохот, огонь, дым… Земля вверх летит, дождем на тебя сыплется, только дождь-то этот — камни, глина, песок… Лежишь, в глазах все кружится, кувыркается, в ушах непрерывный звон, во рту горечь, песок на зубах хрустит… Лежишь и не знаешь, что это — явь или бред?

Я слушал и невольно вспоминал такие же рассказы про войну Алеши.

Как хорошо, что Ленин предложил всем странам кончить войну, помириться! Как это хорошо, только почему же до сих пор никто не мирится!

Потом Андрей рассказывал, как он попал в плен, как работал у какого-то немца на ферме, потом на каком-то заводе и как он тосковал по России, по своему родному Ефремову.

— Маму-то я уж и не надеялся увидеть: думал, в живых давно нет. Страшно было домой возвращаться. Что-то там дома? Кого найду? Приехал в Ефремов, про маму никто ничего не знает; знакомые и те не знают, говорят, еще в начале войны уехала, куда — неизвестно, никому ничего не сказала. Нашел просто чудом. Четыре дня по городу слонялся, все без толку. На пятый сижу на бульваре, на лавочке. Мимо человек какой-то идет. Я на него и не поглядел — мало ли народу по бульвару ходит? А он вдруг приостановился и прямо ко мне:

«Простите за беспокойство, вы не сынок Маргариты Ивановны будете?»

Гляжу на него, будто лицо знакомое, но, кто такой, вспомнить никак не могу: старенький, седой весь, смотрит на меня, улыбается.

«Да, сын», — отвечаю.

А он мне:

«Мамашу-то вашу я недели две назад повстречал. По улице шла с какими-то ребятишками, видать, со школьниками. Я ей поклонился, и она мне тоже. Только, верно, не узнала меня, так, значит, из учтивости одной поклонилась».

Я его как за руку схвачу, чуть совсем не оторвал.

«Где, здесь, в Ефремове, видели?»

«Нет, говорит, не здесь. А есть такой городок неподалеку — город Чернь. Вот там мы с ней и свиделись».

«Да она ли это? — спрашиваю. — Может, похожа просто, может, не она?»

«Она, отвечает, уж это точно. Годов двадцать на одной улице по соседству жили. Я и вас-то, говорит, оченно хорошо знаю. Еще мальчиком маленьким помню. Вы все голубками тогда интересовались, по крышам лазили. Разок на мой сарай забрались. А у меня там яблоки просушивались, все их как есть перемяли. Ну, я тогда осерчал, поймал вас да хворостиной, хворостиной! Не так, чтобы всерьез, а для острастки больше!»

Рассказывая это, Андрей заулыбался, стал совсем мальчишкой, даже морщины на лице разгладились.

— Ах, озорник, озорник этакий! — качала головой, слушая его, Маргарита Ивановна.

— Ну, как он рассказал мне про яблоки да про хворостину, — продолжал Андрей, — я его сразу вспомнил.

«Акимыч, Николай Акимыч!» — кричу.

Обнялись мы с ним тут же на бульваре, как старые друзья-приятели. Смотрю на него. Как он за эти годы переменился, совсем старый стал! И он на меня смотрит, вздохнул и говорит:

«Ишь как тебя война-то разукрасила. Ну ничего, теперь наладишься. К мамаше поезжай, она небось ждет не дождется».

«Сегодня ж поеду, — отвечаю ему. — Спасибо вам за такую весть, спасибо!»

Опять мы с ним обнялись. А мимо какая-то женщина проходит, поглядела на нас, головой покачала: «Ишь что водочка-то с людьми делает — кто дерется, а кто целуется!» За пьяных, значит, нас приняла.

Затащил меня Николай Акимович к себе, обедом угостил, потом на двор вывел, на сарайчик показывает.

«Узнаешь? — говорит. — Вот тут-то ты мои яблоки и расшуровал. Тут-то я тебя и поучил маненько».

А я слушаю старика, а сам на сарайчик гляжу. Все такой же он низенький, даже как будто еще ниже стал. Какими-то старыми досками покрыт. И доски-то, наверное, все те же самые… Да неужели же я тут по сушеным яблокам бегал? И вспоминается, и не верится. Ведь сколько потом всего было… Война, окопы, немецкий плен… А этот сарайчик все тот же, да и Николай Акимович все такой же, только старенький стал, совсем уже старенький.

И знаете, ребята, о чем я вдруг пожалел? — заулыбавшись, сказал Андрей. — Пожалел, что той самой хворостины не сохранилось, какой Николай Акимович меня тогда отстегал. Как бы она теперь, после всех моих бед, сладка мне показалась!

Ребята рассмеялись.

— В этот же день я на поезд — и в Чернь. С какой-то попутной подводой со станции в город приехал. Ну, Чернь — не Ефремов, два дома с половиной. Сразу маму нашел. А дальше вы уже знаете. Вот и все, — улыбаясь, закончил он.

А через несколько дней мы всей школой провожали Маргариту Ивановну с Андреем в Ефремов.

— Жалко мне с вами, ребятушки, расставаться, — творила нам на прощание Маргарита Ивановна, — жалко, да ничего не поделаешь. Не могу, тянет меня назад в родной городок. Ведь в Ефремове Андрюша родился и вырос там. Оттуда и на войну ушел. Хочу опять походить по тем местам, где я с ним, с маленьким, бывало, бродила. Я ведь там без малого тридцать лет прожила. Там все свое, родное. Страшно мне было одной, без Андрюши, по тем местам ходить. А вот теперь тянет туда.

Подошел поезд. Маргарита Ивановна и Андрей сели в вагон. Гулко ударил звонок, паровоз свистнул. Вагон медленно двинулся по рельсам.

Мы побежали рядом, крича:

— До свиданья!..

Поезд прибавил ходу. Мы отстали.

— Вот и уехала наша Маргарита Ивановна, — сказал, подойдя ко мне, Лева. — Я рад за нее. А все-таки жаль, что уехала.

Я ничего не ответил. Мне не хотелось говорить.

НАРДОМ

Во второй половине зимы, ближе к весне, занятия в школе почти совсем прекратились. Основной причиной послужило отсутствие дров. Старые кончились, а новые, те, что мы осенью сами заготовили в Богатом логу, оказались сырыми. Они шипели, свистели, дымили, но не давали никакого тепла. К тому же кто-то выбил окна в нескольких классах. Новых стекол не оказалось. Пришлось окна кое-как забить фанерой, но в сильные морозы в классах было так холодно, что даже в шубе невозможно сидеть.

Ребята разбрелись по домам. Однако жизнь, конечно, не замерла. Многие из более прилежных и сознательных ребят пытались заниматься самообразованием в одиночку или, чаще, собираясь в небольшие кружки. В нашей тройке — Лева, Толя и я — инициатором самообразования явился, конечно, Лева. Он упорно напоминал нам о том, что времени терять нельзя, что и не заметим, как пролетят последние школьные годы, придется поступать в высшее учебное заведение.

— А с чем мы поедем? — спрашивал Лева. — С какими познаниями?

Несколько напуганные его предостережениями, мы попробовали заняться математикой. Но из этого ничего не вышло — не хватило терпения. Конечно, не хватило у меня и у Толи. Лева махнул на нас рукой, стал заниматься один. А мы решили: будь что будет, не мы первые, не мы последние. Как-нибудь все устроится.

Жизнь в школе постепенно совсем замерла. Школа больше не являлась для нас даже клубом. Ведь у нас было и так два клуба: бывшее земство, теперь народный дом, и бывший трактир Серебреникова, теперь молодежный клуб «Третьего Интернационала». Правда, этот клуб тоже временно не действовал из-за отсутствия топлива, но и нужды в нем особой не было. Мы отлично устроились в нардоме. Помещение просторное, здание в два этажа, крепкое, теплое. Дров на земском складе оказалось запасено достаточно. Чего же еще желать?! Именно здесь, в нардоме, и забила ключом новая жизнь, жизнь нашей молодежи.

Дело было, конечно, не только в удобном помещении, а совсем в другом: в духе времени, в радостном, каком-то приподнятом настроении молодежи.

Конечно, не мы, школьники, являлись тут главарями. Мы только были мелкой подсобной силой, заправляли же всем старшие, в основном студенты.

В Москве в университете и в других высших учебных заведениях в эту зиму занятия разладились, с едой тоже было туговато. И вот вся молодежь, которая обычно осень и зиму проводила в Москве, заявилась к нам в родную Чернь. Вот тут-то все и началось.

Организаторами нардома, устроителями вечеров, спектаклей и главными артистами оказались три брата Благовещенские. Все трое были студенты. Младший, Михаил, и средний, Иван, — студенты-медики, а старший, Сергей, — студент Высшего технического училища. Он-то и был главный заводила, парень, что называется, на все руки. По профессии — механик и электрик, по душе — художник и артист.

Младшие, Иван и Михаил, оба душой артисты. Оба отлично пели, а Михаил, кроме того, обладал абсолютным слухом, играл по нотам и без нот, кажется, на всех решительно инструментах.

Кроме Благовещенских, в Черни в это время оказалось и еще много молодежи: одни — тоже студенты, приехавшие из разных городов, другие, местные, — служащие.

И вот работа в нардоме закипела. Прежде всего приступили к тому, чтобы приспособить для спектаклей, лекций и других вечеров здание земства.

Весь верхний, второй, этаж почти целиком занимал просторный зал, бывший зал заседаний земской управы. В конце к нему примыкали две-три небольшие комнаты. Теперь зал заседаний мы превратили в зрительный зал. Устроили на прочных подмостках капитальную, а не съемную, как прежде, сцену. Комнаты рядом с ней были предназначены для артистов. В нижнем, первом, этаже у нас были фойе, библиотека и разные подсобные помещения.

Теперь предстояло оборудовать все эти помещения. Самую необходимую обстановку: стулья для первых рядов зрительного зала (в задних мы поставили лавки), а также стулья для фойе, библиотеки и других комнат, столы, шкафы и прочее — все это исполком разрешил нам забрать из национализированных купеческих домов.

Открыть нардом Благовещенские и другие устроители из молодежи решили постановкой какой-то революционной пьесы, кажется, о событиях революции 1905 года. В этой пьесе одно действие происходило на баррикадах. На сцене — Москва. Неужели же все это можно показать у нас в Черни?! Правда, и в старое время в земстве иногда устраивались любительские спектакли, обычно какие-нибудь смешные водевили. Имелась для них и декорация, которая в обычное время разбиралась и хранилась во дворе в сарае. Но декораций было всего две: комната и сад или парк, смотря по пьесе. Деревья были настолько неправдоподобны, что одинаково годились и для того и для другого. Внизу — серые вертикальные полосы, очевидно, стволы; вверху — что-то зеленое, коричневое, синее, очевидно, зелень ветвей и небо. В тех случаях, когда по ходу пьесы нужно было изобразить сад или парк зимою, на пол сцены стелилось что-то огромное белое, не то ковер, не то какое-то покрывало. Оно изображало снег. Правда, при этом деревья оставались по-прежнему зелеными, но зритель это охотно извинял. Можно было также представить себе, что это зеленеют сосны или ели.

В общем, для любительских водевилей декорация имелась. А для новой, революционной пьесы с видом на Москву, с баррикадами на улице?! Вообще такая затея всем чернским жителям казалась неслыханной, невозможной, неосуществимой!

Но Сергей Благовещенский был ведь наполовину москвич. Он кое-что повидал в театрах. К тому же он был и механик, и художник. И вот он объявил, что всю сцену переделает заново и специально для этой пьесы напишет новые декорации. За красками, кистями и прочими необходимыми принадлежностями для писания декораций Сергей был командирован в Тулу. Оттуда он и привез все, что нужно.

Ну, а холсты и прочий материал имелся в изобилии в бывшей лавке Ивана Андреевича Соколова, так что за этим и ехать никуда не понадобилось.

Исполком выделил в помощь Сергею столяров. Они натягивали холстину на огромные подрамники, и бывший зал заседаний земской управы превратился в театральную декоративную мастерскую.

С каким благоговейным страхом заглядывали мы, подростки, в этот «храм искусства». Нужно сказать, что Сергей Леонидович был лет на двенадцать — пятнадцать старше нас. Кроме того, он обладал весьма крутым характером и терпеть не мог, когда разная «мелкота» шлялась, мешала ему работать. Поэтому заходить к нему в мастерскую без дела не очень-то рекомендовалось. Но зайти все-таки ох как хотелось! И мы, рискуя быть с позором изгнанными, придумывали разные «сомнительные» дела и старались проникнуть в зал.

На холстах, лежавших на полу или стоявших у стен, были изображены дома, заборы, палисадники, ворота… А посреди зала был разостлан огромный холст. На нем Сергей Леонидович рисовал задний план сцены — настоящий Кремль с кирпичной стеной, башнями, дворцами, соборами и колокольней Ивана Великого.

Пока Сергей Леонидович рисовал все эти чудеса, местные барышни усиленно вязали из шелковых ниток нечто похожее на огромную рыболовную сеть. Эту сеть предполагалось натянуть перед задником с видом на Кремль. Сергей Леонидович объяснил, что тогда Кремль будет виден словно сквозь легкую дымку тумана и будет совсем как настоящий.

«Но как же все это осветить?» — недоумевали не только мы, ребята, но и взрослые — участники этой небывалой для нашей Черни затеи. Раньше сцену обычно освещали тремя-четырьмя керосиновыми лампами. Но сколько же их теперь потребуется?! Где их все разместить? Коптить вдруг начнут или, еще хуже, не вспыхнули бы — еще пожар наделают!

На все эти «охи» и «ахи» Сергей Леонидович только загадочно улыбался. Ясно, что он что-то еще затевал. Но что именно? Что за тайна? Увы, никто из нас этого не знал.

Младшие братья Благовещенские тоже не сидели без дела. Исполком командировал их в Москву приобрести инструменты для струнного оркестра, а также грим, парики и костюмы для будущих спектаклей.

Благовещенские вернулись в Чернь недели через полторы. Они привезли с собой чуть не полвагона разного театрального и музыкального добра. На станцию отрядили целых две подводы, чтобы доставить в нардом все имущество.

В разборке этого добра и мы, школьники, тоже приняли самое деятельное участие. Миша и Ваня Благовещенские были немногим старше нас: Миша — с первого курса университета, а Ваня — со второго. Их мы совсем не боялись. Оба веселые, озорные — в общем, свои ребята.

Самым интересным из того, что они привезли из Москвы, были, конечно, музыкальные инструменты: балалайки всех размеров, начиная от крохотных — не помню уж, как они назывались, — и кончая огромными басами и контрабасом.

Сейчас же по приезде Миша принялся набирать желающих участвовать в струнном оркестре народных инструментов. Желающих набралось порядочно, по, увы, солистов, которые могли бы на балалайке вести основные партии, совсем не оказалось, вернее, один-единственный — сам Миша. Все остальные могли только с грехом пополам выучить аккомпанемент.

Как же быть? Из этого затруднения Миша нашел отличный выход. Балалаечников настоящих у нас не нашлось, зато было довольно много мандолинистов, а почему бы и не устроить смешанный оркестр? Основные партии будут исполняться на мандолинах, а басовый аккомпанемент — на балалайках. А почему бы и гитары сюда же не добавить — тоже струнный инструмент, благо у многих из чернских были свои гитары. И вот в конце концов образовался весьма своеобразный оркестр уже не чисто русских, а итало-испано-русских инструментов. Одно было несомненно, что при всем своем интернациональном характере это был оркестр струнных инструментов. Репертуар его оказался весьма несложен: всем нам уже хорошо знакомые революционные песни и вещи для танцев — старинные вальсы, краковяк, падеспань, падекатр, венгерка и, конечно, русская плясовая.

Собственно, мандолинистам и гитаристам все это разучивать было не нужно, и так все отлично знали. Только балалаечникам-басовикам предстояло выучить весьма несложный аккомпанемент. Дело немножко осложнилось тем, что почти никто не знал нот. Но Миша и тут быстро вышел из положения. Он просидел, не выходя из дому, несколько дней и принес всем исполнителям по альбомчику цифровых нот. Их-то уж каждый мог прочесть и разучить.

Начались репетиции. Я немножко умел бренчать на гитаре, поэтому тоже принял участие в оркестре. Но главное было в том, что я как музыкант оркестра имел теперь полный доступ в нардом в любое «рабочее» время, то есть когда там шли репетиции и прочие подготовительные дела к предстоящему торжеству.

И вот наконец выяснилось самое интересное, что таил так долго от всех нас Сергей Леонидович. Оказывается, он разузнал, что верстах в тридцати от Черни есть старинное имение княгини Имеретинской. В этом поместье имеется маленькая электростанция. Сергей Леонидович просил исполком разрешить перевезти ее в Чернь и осветить электричеством все здание нардома.

Рассмотрев предложение, обсудив его, исполком постановил передать электростанцию чернскому народному дому, а одновременно передать ему и всю картинную галерею, и всю обстановку дворца княгини Имеретинской.

По самому последнему снегу, вернее, уже в распутицу, целый обоз, возглавляемый Сергеем Леонидовичем Благовещенским, тронулся в дальний путь в деревню, но не за хлебом или овощами, а совсем за иным грузом — за электростанцией, за роскошной обстановкой, скульптурой, картинами и прочими редкостями.

Как описать мое огорчение, даже просто отчаяние! Перед самым культпоходом я ухитрился заболеть ангиной и слечь в постель.

Электростанцию и все музейные диковинки привезли в Чернь, когда я еще болел. Сережа ходил смотреть. Пришел и рассказал, что «очень интересно!»

— Такие картины есть, что и в Москве не сыщешь! И статуи разные. А уж про обстановку и говорить нечего: все шелк, да бархат, да золотом отделано. Сергей Леонидович рассказывал: приехал он, а обстановку-то почти всю крестьяне уже разобрали, поделили. Ну, он парень не промах — давай все назад. Все поотобрал и привез. Даже страшно в нардом мебель такую ставить, — покачал головой Сережа. — Как полезут наши ребята в сапогах на этакие стульчики, диванчики, только держись — сразу все поломают.

— А электростанция какая из себя? — спрашивал я.

— Да так, с виду не очень интересная, машина как машина. Интересно будет, когда заработает да осветит. А сейчас что…

Вскоре после того как электростанция благополучно прибыла в наш город и ее временно сложили в саран, Сергей Леонидович уехал в командировку в Москву закупать все необходимое для освещения нардом а.

А мы тем временем принялись расставлять в нардоме вещи, привезенные из музея Имеретинской. Мебель расставили по комнатам. А в фойе поставили еще скульптуру и по стенам развесили картины.

Увы, мы, молодежь, тогда просто не понимали, какими сокровищами искусства мы украшаем наш нардом. Вспоминая теперь все это, я с уверенностью могу сказать, что ни в одном нашем театре нет таких картин, какими были украшены стены фойе. Тут были подлинники многих лучших мастеров, в том числе Шишкина, Айвазовского и многих иностранных художников, имена которых я не знал. Вспоминаются мне чудесные виды Италии, море, горы вдали, все залито солнцем. Но более точно вспомнить, что там было изображено, а тем более имена авторов, я не могу.

Забегая вперед, должен со стыдом и грустью сказать, что постепенно все эти ценности куда-то пропали. Никто их особенно не хранил, и никто за них не отвечал. Так, разошлись по рукам… Впрочем, все это случилось уже несколько лет спустя, когда все к этим картинам давно уже пригляделись, перестали на них обращать внимание. Но тогда, когда они были только что развешаны, это произвело на всех нас незабываемое впечатление.

Вот она, новая власть, новая жизнь! Все для народа!

Конечно, никто из нас, ребят, так не говорил да, верно, толком и не понимал этого, но все мы, может быть даже бессознательно, это чувствовали. Ведь когда-то на все эти редкости глядела только хозяйка поместья княгиня Имеретинская да ее родные и гости. А теперь это все наше, все мы смотрим на эти картины, статуи, на эту роскошную обстановку. Все это украшает уже не княжеский дворец, а наш чернский народный дом. И от этого, может, и не вполне осознанного ощущения становилось как-то радостно на душе.

А скоро по всему нардому загорится настоящее электричество и сцена будет освещена уже не керосиновыми лампами, а верхним и нижним соффитами, совсем как в Москве. И декорация будет совсем не та, что двадцать, тридцать, а может, и все сто лет назад — комната и полусад-полупарк, — нет, теперь будет новая роскошная декорация с видом на Москву, на Кремль в туманной дымке утреннего рассвета.

Да неужели все это не сон, а сбылось наяву? Ах, как хорошо, как чудесно, как весело!

А вот многие из взрослых, особенно из пожилых людей, совсем так не радуются. Даже Михалыч, когда узнал, что весь музей княгини Имеретинской мы перевезли в свой нардом, — даже Михалыч неодобрительно покачал головой и проворчал:

— Вот это уж совсем ни к чему. Лучше бы в Москву отправили, в Третьяковскую галерею или в музей какой…

Старый смешной Михалыч! Неужели он не мог понять, что в Третьяковской галерее и в музеях Москвы много и картин, и скульптуры, и всяких редкостей. А вот у нас, в Черни, никогда ничего подобного не было. Зачем же нам все это куда-то отдавать? Лучше пусть у нас остается. Чем наш нардом хуже любого музея?!

Так думали и я, и Сережа, и все наши сверстники, думали и втайне подсмеивались над ворчанием стариков.

А вот теперь, спустя полвека, я тоже думаю так же, как и они тогда: лучше бы в музей отдали, может, все и сохранилось бы.

Но, видно, так уж заведено — юность и старость думают по-разному. Во всяком случае, тогда, любуясь всеми этими произведениями искусства, мы, молодежь, получали огромную радость. И, кто знает, может, ощущение этой настоящей, большой красоты у многих из нас сохранилось на всю жизнь и даже в какой-то мере определило дальнейший жизненный путь.

Жаль только одно: не сумели мы все эти ценности сберечь, сохранить — вот в чем наша беда, а может, частично и наша вина. Ну, да теперь сожалеть об этом, увы, уже слишком поздно.

…Есть пословица: «Аппетит приходит во время еды». Эту пословицу как нельзя лучше можно применить было к нам, вернее, к старшим из наших товарищей, в первую очередь — к братьям Благовещенским. Сергей Леонидович вернулся из Москвы. Он привез все, что нужно для освещения народного дома.

И вдруг! Ну конечно, ему — кому же другому? — могла прийти в голову такая чудесно-дерзкая мысль. В общем, главные наши заправилы решили, что для таких декораций и вообще для таких театральных постановок, какие теперь в нардоме намечаются, и сцена и зрительный зал слишком малы.

Сергей Леонидович сделал в исполкоме подробный доклад о том, что молодежь города Черни просит увеличить зал и сцену, а для этого просит к зданию нардома сделать такую же двухэтажную пристройку. Таким образом, сцена перейдет во второй этаж пристройки и освободит полностью весь теперешний зрительный зал.

О чудо, о счастье! Исполком вынес решение признать просьбу молодежи целесообразной, отпустить материалы и средства на немедленную достройку здания нардома.

Да, это было просто чудо! Ну кто бы мог раньше даже мечтать о таком чуде! Кому нужен был этот просторный зал, эта новая, оборудованная, как в настоящем театре, сцена! Прежние городские власти на такую пристройку никогда бы не нашли ни материалов, ни средств. А вот теперь, при новой власти, нашли, хотя и средств и материалов у теперешних хозяев города было совсем не так уж много. Нелегко было им, пришедшим прямо из деревни, от сохи, от плуга, или из города — от заводского станка, налаживать новую жизнь, но они не боялись трудностей.

Люди у власти были теперь совсем другие. Никто из них не ходил в клуб играть в преферанс или в открытый винт, а вот в наш нардом постоянно приходили и вместе с нами развешивали картины, расставляли статуи, вместе с нами и радовались, совсем по-мальчишечьи радовались, что теперь в нашем нардоме становится так уютно, красиво, так хорошо!

И вот снова Сергей Леонидович и его ближайшие помощники взялись уже за новое дело — за достройку здания. Подвели леса, застучали топоры, зажужжали пилы…

Пока во дворе складывалось новое кирпичное здание для электростанции, в то же время в разных комнатах нардома добровольные и бескорыстные помощники Сергея Леонидовича, будущие электротехники, будущие механики, занимались проводкой электричества. Сверлили стены, протаскивали провода, вешали лампочки…

К сожалению, техника меня никогда не интересовала, и я хотя с любопытством наблюдал за всем этим, но сам никакого участия в работе не принимал.

Незаметно наступила весна, а за ней и лето. Опять началась рыбалка, и всякие иные дела у меня отошли на второй план.

«ГЛЯДЯ НА ЛУЧ ПУРПУРНОГО ЗАКАТА…»

Это произошло как-то неожиданно для меня самого, и виновником всего был Сережа. Дело в том, что вкусы у нас с ним не совсем совпадали, а может, мо объяснялось еще и тем, что он был почти на два года старше меня.

В общем, как только наступило лето, я вместе с Мишей целые дни проводил на рыбалке. Сережа тоже иной раз не прочь был половить с нами рыбу, но значительно больше его интересовали вечерние прогулки в городском саду со знакомыми барышнями. С этих прогулок он являлся иногда не очень рано.

Михалычу и маме все это почему-то не нравилось. Михалыч частенько недовольно говорил Сереже:

— Охота тебе допоздна таскаться в этом садишке! Брал бы пример с Юры — каждый день на рыбалке: и здорово, и интересно! Просто не понимаю тебя.

Я был очень недоволен тем, что Михалыч ставит меня Сереже в пример. Не все ли ему равно, кто из нас чем увлекается?! Мне интересно рыбу ловить, а Сереже — со знакомыми гулять в саду или на луг к речке пойти. Что ж тут дурного? Только вражду между нами создает. Сережа теперь постоянно на меня искоса поглядывает. А чем я виноват, разве я ему запрещаю гулять или дружить с кем-нибудь?

Но Сережа, видимо, думал и рассуждал иначе. Там виноват я или нет — это вопрос другой, но своим «примерным», достойным родительской похвалы поведением я портил ему все дело.

И вот он решил и меня совратить с моего «примерного» пути.

Однажды мы сидели с ним в нашей комнате. Я что-то пристраивал к удочкам, что-то переделывал, а Сережа просто так сидел напротив и с какой-то странной, слегка насмешливой улыбкой следил за моей работой.

Наконец я не выдержал и спросил, чему он так ехидно улыбается.

— Да на тебя смотрю. Настоящая Пупочка-мумочка.

Меня даже в жар кинуло: «Опять вспомнил это несносное прозвище. Но в чем же дело?» Стараясь не показать виду, как меня это задело за живое, я сделал удивленное лицо и спросил:

— А в чем дело? Почему ты какую-то детскую кличку вдруг вспомнил? Слава богу, мы уж оба не маленькие.

— Этому-то я и удивляюсь, что ты все, как был «мумочка», таким же и остался.

— Да какой еще «мумочка», в чем дело?

Так все лето рыбу и проловишь? — все так же насмешливо улыбаясь, спросил Сережа.

— А по-твоему, что я должен еще делать?

— Да то же, что и все ребята, — вдруг уже без всякой насмешки, даже как-то особенно дружески сказал Сережа. Он пересел ко мне на кровать, положил руку на плечо. — Ты знаешь, Юрка, ребята просто смеются над тобой, спрашивают меня: «Что, твой братец в рыбаки, что ли, готовится? Почему никогда в городской сад не зайдет».

— Да у меня и знакомых-то нет… — ответил я, невольно смутившись.

Сережа тут же перебил меня:

— А хочешь, я тебя с очень хорошей девушкой познакомлю? — Он крепко обнял меня за плечи. — Кстати, она уже несколько раз про тебя спрашивала.

— А кто это? — как-то невольно спросил я.

— Соня Горелова, — ответил Сережа. — Ты ее в лицо, конечно, знаешь, наверное, не один раз видел.

О ком говорит Сережа, я не знал и даже не мог представить, кто это — Соня.

— А ты-то почему с ней обо мне говорил? Ты-то ее часто видишь?

Вот тут уже не я, а сам Сережа, всегда такой спокойный, уверенный в себе, здорово покраснел.

— Да понимаешь, в чем дело, — замялся он, видимо соображая, как получше объяснить какое-то для него не совсем удобное положение. — Видишь ли, в чем дело… — повторил он. — Ну, короче говоря, я, Юра, влюблен в ее сестру старшую, в Тоню. Они очень дружат, часто вместе в сад приходят. Мы втроем и гуляем, и дружим все. Вот и ты бы тоже с нами, хорошо бы, а? Вместе бы на речку ходили и в лес за цветами. Соня очень хорошая и очень интересная. Я бы сам в нее влюбился, честно тебе говорю, если бы уж в Тоню не был влюблен. Давай я тебя познакомлю — сам потом благодарить будешь. А то что ты все на рыбалку да на рыбалку?.. Смотри, уже усы растут, а все как маленький. Ну, по рукам?

— Да что ж, если ты хочешь, если ты советуешь…

— Очень даже советую. Ну, и молодец. Ну, и кончено дело: сегодня же тебя и познакомлю.

— Почему же сегодня? — даже испугался я.

— А чего же откладывать, чего ждать? Ждать, пока лето пройдет? Да ты не бойся — она не кусается, не съест тебя. — Сережа рассмеялся, но совсем не зло, напротив — добродушно, по-товарищески.

— Я и не думаю бояться, — оправдывался я. — Но, может, она сегодня и в сад не придет?

— Наверное, придет. Почти каждый день вместе приходят. Посмотри, еще влюбишься и рыбалку свою забросишь. Так меня будешь благодарить!

Ах, Сережа, Сережа, говоря все это, он, конечно, и не думал, что из этого получится. Конечно, ему важнее всего было сбить меня с пути истинного, чтобы Михалычу некого было ему в пример ставить.

Итак, часов в девять вечера, когда солнце уже клонилось к закату, мы, в белых чистых рубашках, заправленных в брюки, в начищенных до блеска башмаках, причесанные мокрой щеткой, отправились в городской сад на вечернюю прогулку.

До сих пор помню, как у меня от волнения и страха колотилось сердце. Видимо, и вид был у меня далеко не геройский, потому что Сережа несколько раз, искоса взглянув на меня, ободряюще говорил:

— Не робей, Юрка, клянусь тебе, что не кусается.

От волнения я даже не мог отвечать на его подтрунивание. А он, конечно, больше всего боялся, что я, не дойдя до сада, просто-напросто сбегу.

Но я не сбежал, может, потому, что ноги подкашивались и бежать-то не смог бы.

Мы вошли в приятную прохладу нашего старого, запущенного сада.

Вот та самая скамейка, где я много лет назад сидел с Наташей и Кокой Соколовым. Вон и дупло в дереве над самой скамейкой, откуда Кока грозил напустить на Наташу летучих мышей. А я этому поверил. Какой я тогда был еще глупый!

В саду было уже по-вечернему темновато. Пахло зеленью. По аллеям прогуливались группами девушки и ребята, в дальних аллеях виднелись отдельные парочки.

Мы с Сережей прошлись по центральной аллее нзад и вперед. Сережа весело раскланивался направо и налево со знакомыми. Очень многих, особенно из ребят, и я хорошо знал и тоже с ними здоровался.

— Сережка, Юрка, здорово! Причаливайте к нам! — окликнул нас из проходившей мимо компании ребят голос Тольки Латина. — Подваливайте, вместе на речку пойдем.

Я очень обрадовался этому предложению. Слава богу, «наших» барышень в саду нет, не пришли сегодня. Вот и чудесно — можно провести вечер с компанией знакомых ребят. Я уже потянул к ним Сережу, но тот сразу остановил меня.

— Нет, валяйте одни. Мы к другому кораблю причаливаем! — весело крикнул он ребятам.

С какой грустью проводил я глазами знакомую компанию! Ребята ушли, а мы с Сережей продолжали прогуливаться по центральной аллее взад и вперед, поджидая Тоню и Соню.

В душе я молил бога только об одном, чтобы они сегодня не пришли. Ну, могло ведь дома им что-нибудь помешать, ну, голова или живот заболел — мало ли что может случиться! «Еще разик пройдусь туда-сюда и домой уйду», — решил я.

— Вот они! — шепнул мне Сережа.

Я вздрогнул и оглянулся. Из боковой аллеи на центральную выходили две девушки. Обе в светлых летних платьях. Одна высокая, худенькая, другая пониже и пополней. Вот все, что я смог издали разглядеть.

Девушки вышли на центральную аллею почти напротив нас. Сережа кивнул им, они ответили на приветствие и — о счастье! — повернули от нас в противоположную сторону.

— Не хотят с нами? — сразу повеселев, спросил я. — Наверное, с подругами сговорились. Вот и отлично! Мы в следующий раз…

— Да нет, это так полагается, — перебил меня Сережа. — Не будут же они первыми к нам подходить. Первыми должны мы сами — мужчины.

«Ох как это неприятно, — подумал я, — как-то по-особенному. А почему нельзя просто так?» Но я не стал об этом рассуждать с Сережей. Он-то лучше знает, что и как полагается.

Дойдя до конца аллеи, мы повернули, пошли обратно. Вот и они идут навстречу. Значит, сейчас будем к ним подходить.

Уж теперь-то я действительно почувствовал, как у меня от страха ноги подкашиваются. Точь-в-точь как тогда, когда шел давать клятву бабке Лизихе, что не я украл кошелек. «Сейчас упаду, — мелькнула ужасная мысль, — какой позор!»

Но я не упал, и сердце не разорвалось от страха. Все произошло даже очень просто. Только мы поравнялись с девушками — Сережа вдруг лихо повернул к ним и бодрым голосом произнес:

— Разрешите присоединиться?

— Сережа! — воскликнула та, что потоньше. — Присоединяйтесь, очень рады.

Та, что потолще, только приветливо улыбнулась.

— А это мой брат Юра, знакомьтесь!

Я пожал руку обеим девушкам, и дальше уже пошли вместе: я рядом с Сережей, а Соня — с Тоней.

— Нет, так нескладно! — весело сказал Сережа и перешел на другую сторону, к Тоне.

Теперь мы с ним очутились по краям, а девушки посередине.

Я искоса взглянул на Соню: «Какая хорошенькая! Соню я, оказывается, и раньше много раз видел на улице и даже у нас в школе на вечерах, видел, но как-то даже не представлял, что она так хороша!

Заглядевшись на Соню, я споткнулся о корень, чуть-чуть не полетел: «Вот бы осрамился для первого раза!» — но каким-то чудом я все-таки удержался на ногах.

Соня и Томя весело рассмеялись. Еще продолжая смеяться, Соня обернулась ко мне и совсем по-приятельски сказала:

— Этак и нос разбить можно.

В ответ я пробормотал что-то невразумительное.

Да, с этой минуты я ясно почувствовал, что Сережа был прав: пропала теперь и рыбалка, и купание, и ребята… все пропало!

Не помню, где-то я читал или слышал такой вопрос: можно ли влюбиться с одного взгляда? Утверждаю по собственному опыту: можно. Так и произошло со мной в этот неповторимый летний вечер.

Да, именно неповторимый! Никогда больше не видел я такого чудесного заката. Мы глядели на него, выйдя из городского сада на высокий косогор над рекой.

Все небо было какое-то золотисто розоватое и удивительно прозрачное.

Соня отошла и встала немножко в сторонке. Она смотрела на небо, на речку, а я смотрел на нее, не спуская глаз.

Такая тоненькая, стройная! А глаза какие большие и темные, будто спелые вишни. И какие-то удивительно милые, наивные и в то же время чуть-чуть насмешливые, чуть-чуть лукавые. И нос какой-то потешный — тоненький, точеный, а на самом кончике немножко приплюснут.

Соня постояла минуту-другую и вдруг тихонько запела: «Глядя на луч пурпурного заката, стояли мы на берегу Невы. Вы руку жали мне, промчался без возврата сей чудный миг, его забыли вы…»

При этой последней фразе Соня слегка обернулась ко мне, будто спела ее именно для меня.

Ах, да разве смог бы я когда-нибудь забыть этот закат, этот миг, миг какого-то неземного счастья (да простит мне читатель избитость этой фразы, — что поделать: счастье-то ведь было действительно неземное, так как же его назвать иначе?).

Соня продолжала вполголоса напевать, а мы стояли и слушали.

«Как удивительно, — думал я, — такая тоненькая, худенькая, а голос низкий, задушевный! И песня какая хорошая! Обязательно выучу ее и подберу аккомпанемент на гитаре. Когда-нибудь Соня еще запоет, а я ей буду аккомпанировать. До чего же хорошо! Какой Сережа милый, как я ему благодарен! Вот это настоящий друг!

— Ну хватит, — неожиданно прервала Соня свое пение, — а то уж очень чувствительно. — Она тряхнула косами и озорно, по-мальчишески взглянула на меня: — Побежим к речке, прямо отсюда вниз!

— Ты что, с ума сошла? — с комическим ужасом воскликнула Тоня.

Но Соня только рукой махнула.

— Бежим! — И она, как серна, перепрыгивая с бугра на бугор, с камня на камень, помчалась вниз, только косы по ветру развевались.

Я тоже понесся следом.

— Юрка, нос береги! — крикнул вдогонку Сережа.

Какой там нос! Да разве мог я упасть, когда чувствовал, что за спиной у меня вырастают крылья. Я не бежал — я прямо летел, летел «на крыльях любви и счастья».

Да так разлетелся, что чуть-чуть в речку не угодил.

Но и тут все обошлось благополучно. У самой воды я круто завернул и, пробежав по инерции еще несколько шагов, остановился, тяжело дыша.

Соня тоже запыхалась. Она стояла вся раскрасневшаяся, еще более хорошенькая и какая-то по-мальчишески близкая, понятная.

— Ух ты, как хорошо! — сказала она.

— Да, очень хорошо, — сразу ответил я, даже не понимая, о чем, собственно, идет речь, но чувствуя, что на душе у меня действительно очень хорошо.

— А как лягушки здорово поют! — продолжала Соня. — Слышите, как разорались?

И верно, лягушки в этот вечер пели отлично, очень громко и как-то особенно выразительно.

— К чему это они? Уж не к дождю ли? — спросила Соня. — Мне не хочется, чтобы завтра дождик был. Вы придете завтра в городской сад? Приходите пораньше, пойдем все вместе за цветами. Придете?

Ну можно ли было об этом спрашивать? Я ничего не ответил — не успел ответить. Но Соня, конечно, все поняла и без слов, поняла по одному моему виду.

— Вот и отлично! — сказала она. — А сейчас давайте подниматься. Сережа с Тоней, наверное, без нас уже соскучились.

— Не думаю, — ответил я.

— И я тоже не думаю, — звонко рассмеялась Соня. — А все-таки нужно подниматься. Ну-ка помогите мне! — Она протянула мне свою тоненькую смуглую руку, оперлась на мою, и мы стали взбираться вверх по крутому косогору.

Как я и предполагал, Сережа и Тоня без нас, по-видимому, не очень скучали. Они сидели рядышком ил бугорке и о чем-то тихонько беседовали.

— А, вы уже вернулись? — с некоторым сожалением в голосе обратилась к нам Тоня, но, тут же спохватившись, добавила: — Долго, долго вы там у реки стояли. Я уж беспокоиться начала, как бы Соня не простудилась. Сыро от воды.

— Да что ты, теплынь такая! — рассмеялась Соня. — Но как ни хорошо здесь, а пора домой, — с грустью добавила она.

И мы не спеша отправились обратно в город.

— Ну что, не жалеешь? — спросил меня Сережа, когда мы, проводив девушек, возвращались домой.

Нужно ли было об этом спрашивать? Я ничего ему не ответил, только схватил его руку и от избытка чувств и благодарности так стиснул, что он только сказал: «Ого!» А потом лукаво усмехнулся и добавил:

— Я ж тебе говорил: еще благодарить будешь!

В ЛЕСУ

Лес всегда хорош, в любую пору: весной и осенью, зимой и летом. Но он становится еще в тысячу раз лучше, когда рядом с тобой по узкой лесной тропинке идет худенькая смуглая девушка и солнечные блики играют на ее светлом платьице, на волосах, на лице, делая его забавно пестрым и оттого еще более привлекательным.

Тропинка была настолько узкая, что идти четверым в ряд совершенно невозможно. Поэтому мы разбились на пары: мы с Соней — впереди, Сережа с Тоней — немного поодаль сзади.

Соня была в отличном настроении. Правда, цветов, из-за которых мы и совершили этот поход, она совсем не собирала, сказала: «Еще успеется», но зато болтала без умолку.

Она с увлечением рассказывала про то, как весело провела прошлое лето.

— Знаете, меня пригласила погостить тетя, не родная, а там какая-то… — Соня сделала в воздухе неопределенный жест. — Ну, понимаете, седьмая вода на киселе. Но не в этом дело. Главное, тетя живет в деревне, не на даче, а в настоящей деревне. У нее там домик свой. Ее муж — ветеринарный врач или фельдшер, вообще что-то насчет коров, овец, поросят… Вот так они вдвоем и живут.

— С кем — вдвоем? С поросятами? — сострил я.

Соня громко расхохоталась.

— С какими там поросятами?! Тетя с мужем — вот кто. — Соня приостановилась, потешно нахмурила лоб, будто рассердилась. — Не смейте меня перебивать, а то рассказывать не стану.

Я закивал головой и приложил палец к губам в знак того, что я не пророню ни слова.

— Ну смотрите же! — Соня погрозила мне пальцем и продолжала рассказывать: — Приехала я к ним в деревню. Ну, просто рай: речка под боком, лес рядом, грибы, малина, и земляника еще кое-где попадается, знаете, на вырубках, на самом солнцепеке, отдельные ягоды, красные-красные. И такие сладкие, душистые! Возьмешь в рот — сразу будто растает. А грибы какие! Все белые, крепкие, коренастые! Вы любите грибы собирать? — неожиданно спросила она.

— Очень люблю. Могу хоть целый день с утра до ночи из леса не вылезать.

— Ой как здорово! И я тоже. Давайте как-нибудь, как только грибы начнутся, пойдем в лес рано-рано. Говорят, грибы лучше всего на утренней зорьке собирать. Они за ночь из-под опавшей листвы головки повысунут, роса головки обдаст, они так и блестят на солнышке, издали видно. А потом роса высохнет, тогда уж труднее их находить. Давайте на самой зорьке пойдем, ладно?

— Конечно, хоть ночью, хоть с вечера.

— Ну, ночью в лесу страшно. Я боюсь. — Соня передернула плечами, будто ей сразу стало холодно от страха.

— Да чего же вы боитесь в лесу ночью?

— А леший?

— Неужели же вы в леших верите?

Соня искоса взглянула на меня, да так плутовато:

— А вдруг?

— Что — вдруг?

— Вдруг вылезет из кустов такой лохматый, страшный-престрашный. Да как припустится за тобой, как схватит! — Она еще раз плутовски взглянула на меня и звонко расхохоталась. — Ничего я не боюсь — ни чертей, ни леших! Ночь, полночь, куда хочешь одна пойду. Не перебивайте меня, а то забуду, что рассказать хотела… Вспомнила! Вот живу я, значит, у тети с дядей, хожу в лес, хожу на речку купаться — хорошо! Только скучно немного — всё одна да одна. Девчата, правда, в деревне есть, но все или много старше меня, или совсем маленькие, с ними только в песочек играть. Но вот один раз купаюсь в реке, вдруг слышу топот. Гляжу — целый табун лошадей: ребята их на водопой пригнали. Я еле успела из воды выскочить, платьишко на себя надеть.

Лошади добежали до реки — бултых в нее! Рады — в воде прохладно, хорошо. Ребята, что табун пригнали, прямо верхом на лошадях в речку. Какую-то игру затеяли, стараются друг друга с коня сбить, искупать прямо в одежде.

Я сижу на берегу, гляжу на них, и так завидно стало. Терпела, терпела и не выдержала. Подбежала к ним, кричу: «Примите меня в свою компанию!»

Сначала они замялись. Что за чудо — откуда такая явилась? А потом один кричит: «Ладно, давай сюда, полезай на того мерина, он смирный. Вон, с уздечкой стоит».

Я подбежала к мерину. Он и вправду смирный. Стоит в воде у самого берега, будто дремлет. Я-то никогда сроду верхом не каталась, да еще без седла. Ну, думаю, где моя не пропадала, схватила его рукой за уздечку, другой за гриву, вскарабкалась кое-как, уселась поудобнее, поводья, как вожжи, натянула: «Но, поехали!» — да еще пятками его пришпорила — и прямо к ребятам в бой!

Они все загалдели, заорали — и на меня в атаку, сразу в воду спихнули, обратно сесть никак не дают. Вся я с ног до головы мокрая-премокрая. «Нет, говорю, так не дело, так я с вами не вожусь. Всем на одну нельзя». Хотела уж из воды вылезать… «Верно, кричат, так не годится! Партия на партию нужно. В какую партию ее примаем?!»

Тут уж совсем по-другому дело пошло. Каждая партия меня к себе хочет, чуть не подрались из-за меня. Потом уж жребий кинули. Я опять на своего мерина влезла. Опять началось сражение.

— Ну, кто ж кого победил? — не вытерпел я.

— Никто никого, — рассмеялась Соня, — «всем сестрам по серьгам досталось». И они нас, и мы их так в воде извозили — хоть выжимай. Потом ребята табун в деревню погнали, а я сняла свое платье, выстирала его тут же в реке, на куст сушить повесила. Хорошо, что день жаркий — быстро высохло. Оделась, домой пришла. Тетя как глянула — только руками всплеснула: «Да кто же тебя так разукрасил?»

Я в зеркало посмотрела: ну и ну! На лбу синяк, под глазом другой, губа разбита. Как же я ничего не почувствовала? Вот что значит «в пылу сраженья»! С этого раза я так с ребятами подружилась: куда они — туда и я. И в ночное вместе с ними ездила. Вот где здорово-то! Ночь, тишина, луга кругом, речка вдали. Сидим у костра, картошку печем, разные страши друг другу рассказываем. А под утро в свитку поплотнее завернешься — и спать. А утро-то какое! Солнце из-за леса выглядывает, сперва чудное такое, красное, будто не выспалось. И совсем не такое яркое — даже смотреть на него можно. Потом уж, когда повыше поднимется, тут как следует разгорится. И сразу теплее станет. Сядешь, бывало, на лошадку, какая побойчее, и айда в деревню. Кругом только топот, весь табун тут же несется — хорошо! Я бы так всю жизнь жила, только вот что жаль… — Соня вдруг сделала печальную рожицу и замолчала.

— Что жаль? — спросил я.

— А то жаль, что я не мальчишкой родилась, — ответила Соня и беззаботно рассмеялась. — Ничего, я и так на мальчишку похожа! Правда, похожа?

— Не очень, — нерешительно протянул я.

— Как так — не очень? — накинулась на меня Соня. — Почему «не очень»? А я хочу на мальчишку походить. Говорите, что похожа, ну, слышите, сейчас же говорите! — Соня неожиданно стащила у меня с головы кепку, надела себе на голову, спрятав туда же свои косы.

— Вот теперь очень похожа! — с радостью ответил я, и мы оба расхохотались.

Болтая так, мы дошли до поляны и там расположились отдохнуть. Девушки, оказывается, захватили с собой из дома хлеба и колбасы. Теперь, после длительной прогулки, это было очень кстати. Мы с аппетитом принялись за еду. Жаль только, чайник с собой не взяли. Можно было бы на славу попировать. Ну, да не беда. Неподалеку оказался небольшой лесной родник. Мигом смастерили из бересты ковшики и напились чистой родниковой воды. Еще лучше чая! Чай каждый день пьем, а такую воду в Черни и не сыщешь.

Сидя на полянке на солнышке, я глядел то на Соню, то на Тоню и невольно сравнивал их: до чего же они были не похожи друг на друга! Тоня, в противоположность сестре, была вся какая-то беленькая, к ней и загар-то не приставал. А волосы светлые, с золотистой рыжинкой.

Вот сидят рядом. Ну ни чуточки не похожи, и характер-то, наверное, разный. Тоня немножко медлительная, даже как будто вялая, уж ее мальчишкой никак не назовешь…

«Но как же это Сережа влюбился в Тоню, а не в Соню? — неожиданно подумал я. И тут же другая мысль: — А что, как он в Соню влюбится, что тогда будет?» При одной этой мысли мне сделалось даже нехорошо.

— Вы что это вдруг нахохлились? — участливо спросила Соня.

«А может, и не влюбится», — быстро подумал я и сразу повеселел.

Отдохнув, мы начали играть в салочки. Было очень весело, только салочки получились не совсем обычными: я салил только Соню или она меня, а Сережа — Тоню, и наоборот. Но никто из нас не удивлялся необычности этой игры. Просто всем четверым было очень хорошо и весело.

Потом Соня вдруг вспомнила про цветы. Они с Тоней начали их собирать, а мы с Сережей им помогать.

Смотрю, Сережа тащит Тоне целый пук крапивы. Тоня не растерялась, поблагодарила, взяла. А потом Сережу этой же крапивой!.. Он уж «сдаюсь» закричал.

Тут мы с ним наперебой стали тащить девушкам для букетов все, что на глаза попадется. Конечно, все, кроме цветов.

Хохот, визг, писк! Только эхо далеко разносит голоса по лесным отверткам.

Мы с Сережей вступили в соревнование — кто чуднее «цветок» для букета найдет. Чего только мы не тащили: и крапиву, и репейники, и чертополох… Наконец, лазая по кустам, я увидел замечательную сухую коряжину, совсем как старик лесовик — с носом, с крючковатым подбородком, вместо волос сучья и ветки во все стороны торчат.

С огромным трудом я вытащил из земли эту коряжину и тоже преподнес Соне для букета.

— Да это настоящий леший! — обрадованно закричала она. — Смотрите, и нос, и космы во все стороны! Я обязательно его домой отнесу, поставлю возле своей кровати, пусть он меня ночью сторожит.

Я был очень доволен, что мой дед-лесовик Соне понравился, даже будет стоять у ее кровати и охранять ее сон. Но ведь этого лесовика я нашел. Может, Соня поглядит, ложась спать, на него да и вспомнит о том, кто его для нее разыскал.

Когда шли из леса домой, я нес лесовика и даже украдкой шептал ему, чтобы он хорошенько сторожил ночью Соню. И еще шепнул, чтобы он почаще напоминал ей обо мне.

Мы распрощались с девушками на перекрестке неподалеку от их дома. Тоня забрала оба букета и понесла их, а Соня потащила моего деда-лесовика. Пока девушки шли к дому, мы стояли на углу и смотрели им вслед.

«Если Соня обернется у калитки, — подумал я, — значит, будет все хорошо…»

Я не успел окончательно додумать, что именно будет хорошего, Соня взялась за ручку калитки, обернулась и помахала мне рукой. Тоня тоже обернулась и закивала на прощание. Мы с Сережей потихоньку пошли домой.

Пообедали. Ну что же дальше делать? Впереди целый вечер: хороший, солнечный, теплый. Но какой же в нем прок? Соня с Тоней в городской сад не придут. У них вечером дома какие-то дела. Чем же нам заняться?

— Знаешь что, — неожиданно сказал Сережа, — в городской сад сегодня не пойдем, наших там все равно не будет. Хочешь на вечернюю зорьку, порыбачить?

— Не хочется что-то, — ответил я.

Сережа удивленно взглянул на меня. Потом хитро усмехнулся и участливо спросил:

Потом Соня вспомнила про цветы.

— Что, заело?

— Кто заел, кого? — в свою очередь, переспросил я, будто не понимая, на что он намекает.

— Да это я так, между прочим, — ответил Сережа и, многозначительно подмигнув, добавил: — Такие-то, брат, дела. А ты еще говорил: «Рыбалка дороже всего на свете!» Ан, на поверку, не очень-то дороже. Твой Мишка и тот на тебя рукой махнул.

Я ничего не ответил. Не хотелось спорить. Да и вообще я даже не мог понять, как Сережа о таких вещах может говорить в каком-то легкомысленном, шутливом тоне.

Так в этот вечер мы на рыбалку и не пошли.

САЛОЧКИ-РУСАЛОЧКИ

Да, Сережа оказался более чем прав. С того самого, на всю жизнь памятного мне дня, когда я познакомился с Соней, весь свет в моих глазах совершенно переменился. Теперь время делилось на две части: первая — ожидание, когда я вновь увижу ту, к которой неслись все мои мысли, желания, мечты, и вторая — это счастливейшие часы, проведенные вместе с ней.

Теперь мы четверо — Соня, Тоня, Сережа и я — были почти неразлучны, всюду ходили вместе: и в лес, и на речку, и на старую мельницу к знакомому старичку мельнику пить у него парное молоко со ржаным домашним хлебом.

И вот что удивительно: раньше я молоко просто терпеть не мог. А теперь, глядя, с каким аппетитом пьет его Соня, я вдруг и сам убедился, что оно очень вкусное.

Еще поразительнее было то, что дома у нас молоко по-прежнему вызывало у меня одно отвращение. «Наверное, у мельника какая-то особенная корова», — решил я.

Итак, наша четверка была теперь почти неразлучна. Не берусь говорить за Сережу, вполне ли устраивал его этот неизменный «квартет», но я лично был им вполне доволен. Мне даже в голову не приходило искать уединения с Соней. Даже скажу больше: когда мы случайно ненадолго оставались почему-либо одни, мне становилось как-то неловко, я терялся, не знал, о чем говорить. По-моему, и Соня испытывала то же самое. Да и к чему это уединение — гораздо лучше быть в компании вместе с друзьями и в то же время чувствовать какое-то неуловимое для других душевное общение только с одним-единствеиным человеком.

Как хорошо, например, участвовать в общем разговоре о погоде и вдруг переглянуться с ней, и этим мимолетным взглядом будто сказать друг другу: «Погода-то погодой, но главное ведь не в погоде, главное — в том, что мы вместе…» И еще многое-многое, чего и словами не выскажешь.

Или, играя в салочки вчетвером, будто по молчаливому соглашению ловить только ее одну. Ах! Да на каждом шагу есть что-то особенное, бесконечно важное, милое и прекрасное, когда в компании друзей ты душевно всегда наедине только с одним дорогим тебе человеком.

Помню, как-то в конце лета пошли мы в лес за грибами. Грибов было много, но самые ценные — боровики — попадались не часто. И тут обнаружилось, что Соня при всей своей страсти к собиранию грибов находит их очень плохо.

Зрение у нее было превосходное — мешала живость характера. Соня никак не могла идти тихо, спокойно, внимательно заглядывая под каждый кустик. Сережа, Тоня и я нашли уже, наверное, по десятку молодых крепких боровичков, а Соня всего только один, большой, старый. Да и тот на поверку оказался червивый. Соня с досадой зашвырнула его в кусты.

— Ну, не могу найти, и не нужно, — с невольной обидой в голосе сказала она. И, опустив головку, грустно побрела по дорожке.

Я пришел в полное смятение: как же помочь беде? Я рад был бы отдать ей все свои грибы, но ведь дело не в грибах — дело в том, чтобы Соня их сама нашла. И вдруг меня осенила мысль: какой же я дурак! Как же раньше не догадался!

Я с удвоенной энергией принялся искать грибы, только боровики, другие меня больше не интересовали.

Ага, нашел! Вот он. Да какой пузатый! Я готов был прямо расцеловать его. Грибок, приподнимая прошлогодние листья, выглядывал из-под них, будто хотел сказать: «А вот и я!» Ну, теперь все в порядке. Я быстро вынул из своей корзины один из ранее найденных белых грибов, начал вертеть в руках, а сам кричу:

— Соня, Соня, пойдите сюда, я еще один боровичок нашел!

Соня подбежала:

— Где, где, покажите?

— Да здесь, — говорю, — только, пожалуй, он не один, давайте еще вместе поищем.

Соня принялась искать.

— Вот, вот еще! — радостно закричала она, наткнувшись на тот, который я уже ранее заприметил.

Соня сорвала его и положила в свою корзиночку.

— А говорят, я белые искать не умею, — весело сказала она, — еще всех вас обставлю! Мне только во вкус войти…

И она вошла «во вкус». Я находил гриб, не рвал его, а вытаскивал из корзинки старый, уже сорванный, показывал Соне и предлагал поискать еще. А чтобы облегчить ей поиски, я обычно ставил корзину неподалеку от примеченного гриба.

Это Соню особенно радовало.

Да как же вы вот этот-то не заметили, ведь он почти рядом с корзиной стоял?

— Ну что ж поделать, — с притворной грустью вздыхал я, — зрение не очень хорошее, вот и не вижу их.

Не знаю, понимала ли Соня эту игру или нет, по мне было так хорошо! Хорошо вдвойне: и оттого, что Соня радовалась своим находкам, и оттого, что раньше, когда я был маленьким, точно так же поступала со мной мама. Она тоже при сборе грибов почему-то сразу «теряла зрение».

А теперь Соня — как маленькая, как моя дочка. И я в эти минуты чувствовал к ней какую-то особенную, немножко даже покровительственную любовь.

Походил ли я тогда, в пятнадцать лет, на папашу, этого я не знал. Но Соня, такая оживленная, счастливая при каждой новой находке гриба, казалась мне еще совершенной девочкой, именно моей маленькой точкой.

Незаметно бежали дни. Ах, они бежали слишком быстро, унося вместе с собою лето! И невозможно было их остановить. Был только один способ бороться с быстротечностью времени — это не терять зря ни одной минуты. Так мы с Сережей и делали, то есть, но выражению Михалыча и мамы, «совсем отбились от дома». Сережа мог вполне торжествовать победу. Теперь-то уж никак нельзя было поставить ему в пример меня: теперь «от дома отбились» мы оба!

— Что вам в этом саду будто медом намазано? Как вечер — так туда! — ворчала мама.

Михалыч молчаливо с ней соглашался.

— Да мы на выгоне с ребятами в футбол играем, — невинно отвечали мы.

— Как, и когда стемнеет, тоже в футбол? — недоверчиво осведомлялся Михалыч. — Что же, вы к мячу фонарик, что ли, привязываете?

— Когда стемнеет, в салочки играем или в палочку-выручалочку.

— Ну, это другое дело, — кивал головой Михалыч. — Это игры хорошие — ловкость, быстроту развивают. И находчивость тоже, — прибавлял он многозначительно. А потом уже совсем другим тоном говорил: — Жаль только, что рыбалку вы совсем забросили да и охоту. Какого я вчера бекаса застрелил, видали? Еду с охоты один, Василий Андреевич навстречу, остановил, спрашивает: «А где же ребята?» — «Не знаю, говорю, я их не вижу вовсе». — Михалыч грустно посмотрел на меня с Сережей. — Вот, братцы, какие дела! В ваши годы я тоже и в салочки, и в лапту играл, а рыбалка с охотой всегда на первом месте. Ну, да кто что любит… — добавил он.

Мне было больно слышать все эти речи. Они звучали прямым укором. Мало того: я чувствовал себя просто изменником любимому делу, да и не только делу, но и своим закадычным друзьям — Михалычу и Мише. Они, видно, и правда махнули на меня рукой, как на безнадежно погибшего. Ужасно было еще и то, что я не мог честно рассказать ни Михалычу, ни Мише с Колей, ни даже маме, почему я перестал охотиться и рыбачить.

Не мог же я тайну своего сердца выставить напоказ. Да к тому же это еще была тайна не только моя, но и…

Пусть лучше думают, что я променял рыбалку и охоту на игру в футбол, в салочки, пусть думают что хотят. Но тайна моего сердца будет жить только в нем. Для людей она останется вечной тайной!

Это решил я. Но жизнь, увы, частенько не считается с нашими решениями. Есть старинная пословица: «Нет ничего тайного, что не стало бы явным». Так случилось и с нами.

Однажды мы все четверо возвращались с прогулки из леса и вдруг на уличном перекрестке нос к носу столкнулись с Михалычем. Откуда он здесь взялся? Почему не в больнице? Оказывается, очень просто — шел к больному.

Мы остановились, изумленные этой встречей. Михалыч же, напротив, нисколько не смутился. Он демонстративно снял шляпу и, хитро улыбаясь, раскланялся.

— Мое почтение молодым людям и их прекрасным спутницам!

Ох, уж лучше бы он не выказал своего почтения, особенно нашим спутницам! Они так смутились, что словно окаменели, не знали, что и отвечать.

Секунду длилось молчание. Потом Михалыч надел шляпу и, все так же хитро улыбаясь, будто говоря: Вот оно в чем дело-то!» — проследовал своей дорогой, а мы, совершенно огорошенные, побрели домой.

Последствия этой встречи сказались в тот же день. Вернувшись домой к обеду и садясь за стол, Михалыч вдруг запел:

Ах вы салочки, вы русалочки,

Ах вы палочки, выручалочки!..

— Что ты какую чепуху поешь, — возмутилась мама, — да еще за столом?! Какие там салочки, русалочки?

Михалыч уселся поудобнее и, лукаво поглядывая на нас с Сережей, ответил маме:

— Мадам, если бы вы были более наблюдательной, то этот романс не показался бы вам столь чепуховым.

В этот день Михалыч был вообще крайне весел и прямо извел нас с Сережей своими намеками. Уж лучше бы все сразу маме сказал: «семь бед — один ответ». Это Михалыч, конечно, и сделал, только в наше отсутствие. Но результат его сообщения оказался для нас совершенно неожиданным.

За вечерним чаем мы с Сережей мучительно обдумывали, как же сегодня вечером удрать в городской сад. Сказать при Михалыче, что мы идем играть в салочки, после его застольного романса было просто невозможно. Что же еще придумать?

Но придумывать ровно ничего и не пришлось. Разливая чай, мама вдруг сказала:

— Алексей Михайлович говорил мне, что встретил вас сегодня. Вы из леса с грибами шли. И девочки Гореловы тоже с вами. Прекрасно делаете, — продолжала мама, — гораздо лучше в лес ходить, чем на пыльном выгоне в этот дурацкий футбол играть, еще друг другу ноги переломаете… Ты знаешь, — обратилась мама к Алексею Михайловичу, — я ведь была как-то у Гореловых, ходила к самой, к матери. У нее в саду удивительная клубника. Она мне усы от нее дала. Наша розовая — это из их сада. Только почему-то у нас и мельче, и кислее. Я к Гореловым несколько раз заходила, — продолжала мама, — и дочерей видела. Очень милые все, такие внимательные, приветливые. А самая младшая, кажется Соней зовут, прехорошенькая.

Дорогая мама, лучшего она ничего не могла сказать! Но Сережа вдруг почему-то нахохлился.

— Да, младшая — это, верно, черненькая? — Михалыч вопросительно взглянул на нас. И, обернувшись к маме, кивнул в знак согласия. — Весьма недурна. — Он с видом бывалого человека закурил папиросу и добавил: — Но и вторая, постарше, тоже очень мила!

Вот и Сережа опустил голову и украдкой заулыбался.

В общем, Михалычево «открытие» сразу изменило все к лучшему.

— Почему же вы сразу не сказали, что у вас знакомые девушки, что вы с ними проводите время? — спросила мама. — А мы с Алексей Михайловичем уж бог знает что думали. Футбол-то еще полбеды, хуже — карты, выпивки… А с девушками пойти погулять — что ж тут дурного?

Почему мы сами об этом не сказали? Как мама мже смогла задать подобный вопрос? Неужели же она сама-то не была такой, как Соня или Тоня, да разве об этом так просто скажешь?

Но все, видно, к лучшему. Теперь уж мы с Сережей могли идти в городской сад или на какую другую прогулку, ничего не скрывая дома. Значит, очень хорошо, что Михалыч тогда про салочек-русалочек романс пропел.

Я ДОЛЖЕН ОБЪЯСНИТЬСЯ

Домашние недоразумения все уладились. Зато у меня возникло совсем новое, может быть, в тысячу раз более сложное и мучительное затруднение. Явилось оно не сразу, а очень постепенно и внешне совсем ни в чем не выражалось.

Мы с Соней продолжали дружить, так же чудесно проводили время. Но в тайне души я ведь отлично понимал, что Соня не Миша Ходак и не Коля Кусков. Те мне просто друзья, а Соня… Тут совсем иное дело. В Соню я влюблен и, как это ни страшно, должен рано или поздно открыться ей в своей любви. Я и в книжках об этом читал да и из разговоров с ребятами отлично знал, что так уж положено. Хочешь не хочешь, а объясняться в любви придется. Счастливый Сережа, он уж давно Тоне объяснился, сам мне об этом сказал. Тоня ответила, что тоже влюблена в него. Теперь у них все ясно и просто: когда кончат высшие учебные заведения, сейчас же поженятся. В знак того, что у них уже полная договоренность, они с Тоней перешли на «ты».

А у меня все эти мучения еще впереди. Я даже ночи стал плохо спать, все думал: как же мне это сделать и когда? Нельзя же просто отозвать Соню в сторонку и рассказать о своей любви. А вдруг она расхохочется. Что тогда? Или, еще хуже, посмотрит изумленно своими огромными глазищами и скажет: «Да вы что, с ума сошли? Как вы смеете мне такие вещи говорить?» От этих мыслей меня кидало то в жар, то в холод.

Я все думал, думал об одном и том же и стал настолько рассеян, что домашние начали невольно замечать.

Однажды во время обеда, когда я совсем погрузился в мучительные мысли, мама вдруг спросила меня:

— Юрочка, ты что, папуаса какого-нибудь изображаешь? У вас что, спектакль будет?

— Какой спектакль, какого папуаса?

— А почему же ты вдруг стал котлеты и макароны рукой из тарелки хватать? Ведь вилка рядом.

Михалыч лукаво взглянул на меня и почему-то вдруг совсем некстати продекламировал:

И Ленский пешкою ладью

Берет в рассеянье свою.

Ох уж этот Михалыч! Насквозь человека видит. Вот что значит хирург: привык человечье нутро потрошить. От него ничего не скроешь.

Другой раз так же за обедом просто анекдот получился.

Сидел я, как обычно теперь, погруженный в свои мысли, думал о том, что будет, если Соня не ответит мне взаимностью. Думал и машинально съел все, что мне мама в тарелку положила.

Мама спрашивает, не хочу ли я еще.

А я в ответ, собственно, не на ее слова, а на свои мысли:

— Нет, — говорю, — если на то пошло, уж лучше совсем не жить.

Мама пожала плечами.

— Вот чудак-то, раз не хочешь, пожалуйста, не ешь. Зачем же такие крайности!

Противный Сережка взял да и рассказал об этом случае Тоне и Соне. Они очень смеялись. А потом Соня начала допытываться, о чем я думал, когда так ответил. Вообще она стала какая-то другая. А может, мне все это казалось. Нет, увы, чего-то ждала.

Почему-то стала ко мне придираться за разные пустяки, высмеивать меня. Раньше она этого никогда не делала. По всему видно — пора объясняться в любви. Обязательно надо, и как можно скорее, пока еще лето, тепло. А то настанет осень, зима, тогда и подходящего места и времени не найдешь. Пора! Я ходил, как к смерти приговоренный.

Наступили уже по-осеннему прохладные, темные вечера. Деревья начали понемногу желтеть. В городском саду под ногами уже зашуршала первая опавшая листва.

И вот в один из таких вечеров, когда мы, как всегда, прогуливались вчетвером по аллее городского сада, Тоня вдруг вспомнила, что ей зачем-то нужно срочно домой. Сережа пошел ее провожать, а я остался вдвоем с Соней. Вот когда я почувствовал себя в когтях неизбежности». Сегодня или никогда!

Мы завернули в одну из боковых аллей и уселись на скамеечку. В саду не было никого. Темно, тихо кругом, только изредка с легким шорохом, цепляясь за ветки, падали увядшие листья. Мы молчали.

«О чем начать говорить? — с волнением думал я. О каких-нибудь пустяках — не к месту и не ко времени, да с них потом не перейдешь к самому главному. Нет, с главного и надо сразу же начинать. Вот как в холодную воду: нельзя постепенно, нужно бултых — и все».

— Соня! — проговорил я каким-то глухим, самому себе незнакомым голосом.

Она взглянула на меня вопросительно.

— Соня, — повторил я, — вы, вы… конечно, давно видите…

«Что ж дальше-то говорить? — вихрем пронеслось в голове. — Сказать, что я ее люблю? Нет, такое слово я не выговорю, хоть убейте».

— Вы, конечно, видите, что вы… что вы мне очень нравитесь, даже просто ужасно… я просто не знаю сам. Вот и котлету тогда рукой… все из-за вас…

«Это бы не нужно говорить, про котлету», — подумал я и осекся.

Что же она ответит? Я сидел как к смерти приговоренный. Неужели совсем ничего не скажет? Тогда возьму и убегу, и навсегда. «Зачем я все это сказал, теперь все пропало!» В отчаянии я взглянул на Соню.

Она сидела опустив голову и прутиком шевелила опавшие листья.

— Соня, почему вы молчите?

— Я думаю, — тихонько сказала она.

— О чем?

— О том, что вы мне сказали.

— Соня, я больше не буду. Я думал, так надо… Сережа тоже Тоне сказал, что…

— И вы мне очень нравитесь, — неожиданно перебила меня Соня.

— Не может быть! — не то с радостью, не то с отчаянием выпалил я.

— Как не может быть? Почему же?!

— Потому, потому… Нет, это правда? Вы не смеетесь? Перекреститесь!

Вот теперь Соня действительно звонко рассмеялась.

— Какой вы забавный, как маленький!

Нет, я теперь был не маленький, да и не большой, вернее, меня совсем уже не было, я стал совсем не я: простой смертный человек не может быть так счастлив!

И вдруг после всех этих страшных мгновений и мгновений восторга мне захотелось говорить о чем-то совсем простом, чтобы запрятать куда-то подальше в глубину души свое необыкновенное счастье.

— А мы еще сходим в лес за грибами? — вдруг ни с того ни с сего спросил я.

Но Соня не удивилась. Она сразу все поняла.

— Конечно, сходим. Теперь-то уж обязательно сходим.

И это «теперь-то», оно как бы провело незримую черту между всем, что было до сегодня, и тем необыкновенным, что сейчас только свершилось и что будет в дальнейшем.

— Обязательно сходим! — повторила Соня. — Опять будем вместе белые собирать, и вы опять будете плохо видеть… — Соня ласково заглянула мне в лицо. — Вы думаете, я глупенькая? Я сразу все поняла и очень радовалась, что вы такой…

— Какой — такой?

— Ну, такой… заботливый, хороший.

Я хороший, заботливый! И Соня сама говорит мне все это. Нет, после такого счастья нужно бежать домой, а то просто сердце не выдержит, даже страшно: вдруг что-нибудь да испортит все?

И это Соня тоже поняла без слов. Она встала и протянула мне руку.

— Пошли, а то уже поздно. Мне дома попадет.

— Пошли, пошли, — даже с радостью согласился я.

И мы отправились в обратный путь по тем же самым темным, шуршащим листвой аллеям, по которым так недавно шли сюда, к этой теперь на всю жизнь памятной мне скамейке.

Но разве это были те же аллеи? Тогда они казались мне мрачными, даже немного жутковатыми. А вот теперь, несмотря на ночное время, сразу все посветлели, засеребрились.

— Смотрите, луна выглянула, — сказала Соня. — Вот хорошо!

Да разве это от луны? Я уверен: и без нее все равно было бы так же светло — светло, потому что по этой аллее идет Соня, идет, освещая счастьем наш путь.

— Корни торчат, — сказала Соня, — как бы не упасть. — И она взяла меня под руку.

Мы вышли из сада на улицу. Здесь уже не было на дороге никаких корней, но Соня как будто забыла взять свою руку. Так мы и дошли до ее дома.

Прощаясь, я вдруг расхрабрился и сказал:

— Соня, я хочу вас об одном попросить. Только, если это вам неприятно, скажите сразу.

— Да о чем?

— Соня, давайте говорить друг другу «ты», хорошо? А то теперь как-то даже странно!

— Да, да, конечно! — сразу согласилась Соня. — Я и сама хотела вам, то есть тебе, это предложить.

— Правда! Значит, будем теперь говорить друг другу «ты»! Соня, прощай, а то ветрено, еще простудишься.

— Не простужусь, не бойся, — ответила она.

Я повернулся, хотел уже бежать домой.

— Юра! — вдруг окликнула Соня.

Я остановился:

— Ты что?

Соня подбежала ко мне.

— Послушай… — тоном заговорщика проговорила она, — у вас в саду есть яблоня. Очень сладкие яблоки. Сережа недавно Тоне приносил и меня угощал. Принеси мне.

— Обязательно принесу, целый мешок нарву, — обрадовался я.

— Ну, мешок-то ни к чему, — рассмеялась Соня, — мне их не на продажу. В карман возьми и принеси. Ну, прощай теперь.

— Прощай! — ответил я и что есть духу понесся домой.

«Как хорошо, как все хорошо!» — повторял я, улыбаясь собственным мыслям. Завтра же залезу на яблоню, выберу самые красивые, краснобокие и… И вдруг неожиданная мысль: «А можно ли их сейчас ссть? Ведь они еще не совсем созрели. Правда, мы сами едим, но то сами, а то Соня. Ну как у нее живот заболит, еще дизентерия будет. Заболеет и умрет. И это натворил все я, я сам своими дурацкими яблоками! Но как же теперь быть? Не принести нельзя: еще подумает, что я для нее пожалел. А принесешь — чаболеет, умрет… Мне уже начало казаться, что именно от этих незрелых яблок должно случиться что-то роковое, ужасное. Ах я дурак, дурак, зачем сразу не сказал, не предупредил?! Вот что сделаю, — решил я, — нарву их много-много, полные карманы, чтобы не подумала, что я жалею, что я жадный. Принесу и при ней же всё выброшу прямо в реку или в канаву какую-нибудь. Она сразу поймет, что для ее же пользы».

Это решение меня успокоило. Домой я прибежал очень счастливый. Сережа еще не спал, читал, лежа и постели.

— Там в столовой тебе ужин оставили, — сказал он мне.

— Не хочу — какой там ужин!..

Сережа вопросительно взглянул на меня и сразу все понял:

— Объяснился? — Я кивнул.

— Ну и как она?

Я опять кивнул и тихо проговорил:

— То же самое.

— Ну, поздравляю. Видишь, как все здорово! — искренне радуясь моему счастью, сказал Сережа и, лукаво подмигнув, добавил: — Поцеловались, значит?

— Нет.

— То есть как — нет? — в свою очередь, спросил Сережа.

И по его тону я почувствовал, что совершил какой-то непоправимый поступок. Значит, нужно было поцеловать Соню. А я об этом и не подумал, даже в голову не пришло. Так хорошо все было, больше ничего и не нужно. А теперь все пропало. Как я теперь ей на глаза покажусь? И поправить нельзя: нельзя же вдруг ни с того ни с сего подойти и поцеловать. Это, мол, я за вчерашнее. Какой позор! Я вспомнил про яблоки — к чему они? Наверное, Соня сейчас рассказывает Тоне, какой я нескладный, и обе смеются.

— Ты что это вдруг раскис? — изумился Сережа. — Такой бравый вошел и сразу завял?

— Голова болит, — нехотя ответил я.

— Ну, это бывает после переживаний, — сказал Сережа. — Ложись спать, уже поздно. Вот видишь, как все хорошо получилось! — еще раз сказал он, гася лампу и поворачиваясь носом к стене.

Я даже не понял, что это он сказал, правду или в насмешку. Хотел спросить про поцелуй, да не решился — еще высмеет. Ах, Сережа, Сережа! Он прямо родился затем, чтобы отравлять мне лучшие минуты жизни.

Я посмотрел на Сережу. Мой мучитель уже мирно спал, конечно и не предполагая, какую рану нанес он мне в самое сердце.

НА РЕКЕ

Следующие два дня прошли в мучительном неведении. Тоня и Соня были чем-то заняты и не могли прийти вечером в городской сад. Но на второй день Сережа все-таки ухитрился где-то «случайно» встретить Тоню на одну минутку, и она сказала, что завтра они с Соней освободятся и предлагают пораньше, прямо после обеда, идти на речку ловить рыбу, встречать «бабье лето».

Действительно, погода, несмотря на конец августа, стояла чудесная — солнечная, жаркая. Наступила пора листопада, а тут еще засуха помогла, лист посыпался с деревьев сплошным сухим дождем. Просто невозможно было глаз оторвать от золотистых шапок старых берез. Они стояли неподвижно, будто нарисованные на синем прозрачном небе, и с них непрерывно, поблескивая на солнце, падали и падали один за другим увядшие желтые листья. Земля под березами была вся будто в золоте, даже поблескивала слегка, отражая солнце.

С самого утра мы с Сережей наладили удочки и накопали червей.

Не без страха за Сонино здоровье я все же нарвал в саду яблок. Как бы невзначай спросил Сережу:

— Ты этими Тоню угощал?

Он ответил утвердительно.

— А ты не думаешь, что от них заболеть можно? Ведь они еще не очень зрелые.

— Ничего не случится, — уверенно сказал Сережа. — Ну, в крайнем случае, лишний раз пробегутся, беда не велика.

Спокойствие Сережи меня тоже почти совсем успокоило. Ведь Сережа влюблен в Тоню, не станет же он из-за каких-то дурацких яблок подвергать ее смертельной опасности! Значит, это все глупости, одно только мое воображение.

Прямо после обеда мы с Сережей, вооруженные рыболовными снастями, отправились в городской сад — там была намечена встреча.

«Как теперь встречусь с Соней? — волновался я. Да что теперь горевать — сам виноват. Поскорей бы только ее увидеть».

Девушки ждать себя не заставили: они явились почти одновременно с нами.

С замиранием сердца я подошел к Соне:

— Здравствуй. Вот я тебе яблок принес.

— «Тебе»! Ого, поздравляю! — весело сказала Тоня.

— А что же тут особенного? — немножко даже запальчиво ответила Соня. — Ведь ты же с Сережей…

— Да что ты на меня напала! — улыбнулась Тоня. — Что ж я плохого сделала, что поздравила. А знаете, что я предлагаю, — вдруг сказала она, — давайте все четверо будем говорить друг другу «ты». Мы же ведь все друзья. Хотите, а?

Конечно, все мы сразу же согласились. Я даже облегченно вздохнул, все как-то проще теперь будет. С одной стороны, проще, зато с другой — пропадет самая прелесть этого «ты». Оно уже ни о чем «особенном» не будет больше свидетельствовать. Ну, да это, в общем, пустяки. Главное — что-то новое будет теперь у нас с Соней, не может же остаться все так же, как раньше было. Зачем же тогда и в любви объясняться!

Но пока что ничего нового не случилось. Мы, все четверо, аппетитно похрустывая яблоками, отправились на речку. У нас с Сережей было несколько излюбленных местечек, где можно половить плотву и окуньков. Там почему-то не водились раки, не обедали каждую секунду приманку и не мешали рыбачить.

Пришли на берег, собрались ловить. Но тут сразу же выяснилось, что ни Соня, ни Тоня понятия не имеют, как это делается, даже червяка на крючок надеть не умеют. Значит, ловля будет не совсем обычная. Мы с Сережей очутились в роли рыболовов-наставников. Что ж, это, пожалуй, еще веселее.

Я насадил червяка, закинул удочку в воду и передал удилище Соне.

— Смотри на поплавок. Задрожит он, запрыгает — значит, рыба треплет приманку, но еще как следует не схватила ее. А вот как схватит, потащит и глубину — поплавок сразу поплывет в сторону, вот тут и надо подсечь и тащить.

Соня слушала мое объяснение очень внимательно, кивнула — поняла, значит. Теперь дело оставалось только за рыбой. А она, как назло, не хотела клевать.

Вот за соседним кустом послышался какой-то шум, крик: «Тащи, тащи!»

— Они уже ловят, — с завистью сказала Соня и, оросив на землю удочку, приподнялась и закричала: — Поймали? Большую?

— Да нет, упустили, — послышался в ответ Сережин недовольный голос. — Говорю ей: «Тащи, тащи!» — а она не тащит, ждет чего-то.

Тоня пыталась оправдываться, но мы ее не слушали. Еще не все потеряно, может, мы первые и поймаем.

«Хоть бы взялась, хоть бы взялась поскорее! — мысленно повторял я. — Ведь раньше на этом самом месте так здорово клевала! А теперь, когда нужно…»

— Смотри, смотри! — чуть не вскрикнул я.

Поплавок нашей удочки зашевелился, нырнул раз, другой и будто побежал по воде к кустам.

Я не успел даже крикнуть: «Тащи!» — Соня так рванула удочку, что рыбка стрелой перелетела через наши головы и, сорвавшись с крючка, упала куда-то в траву.

— Поймали! Мы первые, ура! — завопили мы оба и наперегонки пустились к тому месту, куда упала добыча.

Насилу мы разыскали ее. Это была маленькая плотвичка, но нам она показалась огромной.

— Во какую выхватила! — с гордостью сказала Соня и опустила нашу первую добычу в ведерко.

Мы поскорей вернулись на прежнее место и переглянулись, как заговорщики.

На Сонином лице отразились и гордость победы, и настоящий рыбацкий азарт, и еще что-то совсем другое, что-то понятное только нам двоим.

— Это тоже вроде грибов, — тихо сказала Соня. — Опять ты мне помогаешь.

И было в этих простых словах что-то такое хорошее, будто она сказала: «А ведь мы теперь друг другу совсем не чужие, и мы оба знаем это, и вообще все чудесно!»

Я совсем развеселился и пытался приложить все силы к тому, чтобы обловить Тоню с Сергеем и выйти из соревнования победителями.

Рыба начала клевать неплохо. Соня то и дело выхватывала из воды удочку; жаль только, что она очень входила в азарт, горячилась и не давала возможности рыбе как следует заглотить червяка. Но все же мы поймали уже с десяток плотвичек и окуньков.

У Тони с Сережей дела тоже наладились. Но у них получалось другое осложнение. Тоня как-то не очень вошла в азарт, она часто пропускала нужный момент, и рыба безнаказанно съедала с крючка приманку. Но, в общем, и они тоже поймали около десятка мелочи. К сожалению, крупная рыба никак не бралась.

Вот и опять наш поплавок заплясал на воде. Соня нацелилась, готовая тащить добычу.

— Только не рви так сильно, медленней тащи, — шептал я последнее напутствие.

Бесполезно. Все внимание Сони было сосредоточено на поплавке. Она, кажется, и не слышала моих, слов.

Поплавок поплясал, поплясал и вдруг совершенно исчез под водой.

Соня взмахнула удилищем. На этот раз леска будто зацепилась в воде за что-то тяжелое, удилище согнулось в дугу.

— Осторожней! — крикнул я.

Но Соня в азарте рванула еще сильней. Из воды вслед за леской будто выпрыгнул здоровенный окунище, не меньше фунта весом. Он сделал в воздухе сложное сальто и, не долетев до берега, тяжело шлепнулся в воду. Шлепнулся, завозился в мелководье.

В тот же миг Соня отшвырнула прочь удочку и бултыхнулась в воду, в грязь.

— Держи, держи! — закричала она.

Я тоже прыгнул на помощь. Оба мы, растопырив руки, пытались схватить перепуганную рыбу. Наконец окунь прошмыгнул между нами и исчез в глубине.

Мокрые, грязные и просто в отчаянии от постигшей нас неудачи, выбрались мы на берег.

— Зачем так сильно… — начал было я и осекся, замолк.

В глазах Сони стояли слезы, губы тряслись.

Подбежали Сережа, Тоня, стали успокаивать:

— Ну стоит ли так огорчаться из-за пустяков?!

Соня и слушать не хотела.

— Зачем я так рванула, зачем так рванула! — повторяла она. — Такой огромный! Я в жизни таких не видала.

Теперь от огорчения окунь казался Соне величиной, наверное, с кита. Пусть в действительности это не так… Но горе товарища-рыбака — это острое чувство боли, почти отчаяния… Ах, как все это было мне близко, как понятно!

Понемногу Соня все же успокоилась, развеселилась, даже стала сама подтрунивать над своей горячностью. Но при каждом воспоминании об упущенном окуне вновь приходила в волнение.

— Ведь вот какой был огромный! — показывала она руками, разводя их в стороны по крайней мере — на целый аршин.

Такой величины окунь, если бы он вообще мог существовать в природе, весил бы, наверное, не меньше пуда.

Да! Охотников и рыболовов считают врунишками — считают за то, что они в своих рассказах частенько увеличивают размеры пойманной или упущенной добычи.

Но разве это умышленное вранье, вранье с корыстной целью? Это просто крик души. Это — порыв фантазии, стремящейся передать слушателям всю значимость, всю важность, порой даже трагичность происшедшего. Вот и Соня. Кому она хотела соврать — нам, свидетелям всего только что случившегося? Конечно же, нет. Это была совсем не ложь. Отчаяние души увеличило в Сониных глазах упущенную добычу до таких невиданных размеров. В эти минуты Соня сама искренне верила, что окунь был именно такой исполин.

Но трагедия трагедией. А жизнь, не считаясь ни с чем, продолжала приставать к нам со своими несносными мелочами.

Когда волнение немножко улеглось, мы увидели, что и Соня и я мокры и грязны с ног до головы. Что же делать? Пришлось Сереже уделить мне часть своего и без того скромного одеяния. А Тоня, чем могла, поделилась с Соней.

Этот небывалый маскарад отвлек всех нас от случившегося. Все приободрились и принялись собирать по берегу сушник. Спички нашлись у Сережи. Мы разожгли костер, простирнули в реке перепачканную одежду, развесили у огонька посушить. Сами тоже уселись возле костра и оглядели друг друга. Все четверо мы походили не то на погорельцев, выскочивших, в чем пришлось, из объятого пламенем дома, не то на дикарей, плохо разбирающихся в том, какая одежда для чего предназначается. Вообще вид у всех был презабавный. Мы начали подшучивать друг над другом и окончательно развеселились.

— Знаете, что я придумала? — сказала вдруг Тоня. — Давайте на костре сварим уху из пойманной рыбы.

— А в чем же варить, где ложки, тарелки? — удивились мы.

— Все, все сейчас придумаем, — по-хозяйски заявила Тоня. — Мы с Соней взяли с собой хлеба и соли… Рыбу сварим в том же ведерке, в котором она сейчас лежит. Хлеб есть, чего еще? Тарелок совсем не нужно, можно всем прямо из ведерка. Только вот ложки… — Она задумалась. — Из сучков трудно вырезать?

— Да и вырезать не нужно, — перебил Сережа. — Я сейчас вон к тем березам сбегаю, отдеру немного бересты, сделаем черпачки, какими воду из родника пьем.

— Верно, верно, — подхватили мы.

Не прошло и часа, как уха уже была готова. Правда, в ней не было никакой обычной приправы — ни перца, ни лаврового листа. Зато вместо них мы положили туда листья черной смородины и шиповника, которые сорвали тут же, в ближайшем лесочке. Но главной приправой был, конечно, дымок от костра, свежий воздух и огромный, прямо зверский аппетит, который разыгрался у нас уже во время приготовления еды.

Мы уселись все вокруг ведерка, в котором дымилась уха нашего собственного изготовления, и стали черпать ее берестовыми черпачками.

Как это было вкусно! Съели все, даже все рыбьи косточки, благо они совсем разварились.

Когда ведерко опустело, Соня, вздохнув, сказала:

— Вот если б моего окуня на второе зажарить, все мы до отвала бы наелись да еще добрую половицу домой отнесли.

Но теперь, когда мы все, кроме Сони, уже успокоились, ее слова показались нам не лишенными некоторой доли фантазии, преувеличения. Но Соня… она была еще во власти пережитого.

Платье наше скоро высохло у костра. Мы оделись и в самом хорошем настроении пошли домой.

Эта рыбалка еще больше сблизила меня с Соней. Но и, увы, направила наши отношения по чисто дружескому, товарищескому пути.

БОЛЕЗНЬ И ВЫЗДОРОВЛЕНИЕ

Мое вынужденное купание не прошло мне даром. А может, это просто случайно совпало. Но, как бы там ни было, я после рыбалки на другой же день немного заболел: поднялась температура, начался насморк, кашель, в общем, все как полагается в подобных случаях. Или, еще вернее, как все в подобных случаях не полагается: болеть именно теперь мне было совсем уж некстати. Лето подходило к концу, а я даже не знал, как ко мне относится Соня, и вдруг, на поди, насморк, кашель — просто беда.

На следующий день к вечеру Сережа, как обычно теперь, принарядился, причесался и отправился в городской сад. А я? Я остался наедине со своей проклятой простудой.

— Да ты напиши Соне письмо, — посоветовал Сережа. — И она тебе тоже напишет.

Верно! Как же я сам не догадался? Молодец Сережа, все-таки в трудную минуту всегда выручит.

Но написать письмо оказалось не так-то просто. О чем писать? О том, что у меня насморк и кашель? Конечно, не стоит. Разве об этом пишут любимой девушке, да еще чуть не в первый день после объяснения. Лучше написать, что я очень скучаю, что проклинаю свою болезнь… Ну, а дальше что?

— Ты скоро? А то я опоздаю, — спросил Сережа.

— Сейчас, сейчас.

Напишу еще, что ее окунь мне всю ночь снился и что мы обязательно поймаем такого же, когда я поправлюсь.

Своим письмом я остался не очень доволен. Нужно было бы что-нибудь такое трогательное, душещипательное написать. Но разве сразу придумаешь, особенно если Сергей прямо над душой стоит! «Вот уж к завтрему все как следует придумаю», — успокоил я себя. И, отдав письмо, стал ждать возвращения Сережи с прогулки.

К счастью, мое одиночество очень скоро было нарушено. Ко мне зашел Коля Кусков.

— Здорово, дружище! — закричал он еще из двери. — А я уж думал, ты помер: что-то совсем пропал.

— Здравствуй, здравствуй, заходи. Сейчас мама чайку нам даст, — обрадовался я приятелю. — Хотел все сам к тебе зайти, да некогда, все дела, дела…

— Знаем мы, какие у тебя с Сережкой дела, — хитро подмигнул Коля, — чай, не слепые! Дела-то ваши в кисейных платьицах по саду разгуливают. Ну да это не грех, — заключил он вполне миролюбиво, даже одобрительно.

Мама принесла чаю, хлеба, варенья, и мы подсели к столу.

— Дела-то в платьицах — это хорошие дела, — еще раз одобрил Коля, — хорошие, да не первостепенные.

— А какие же первостепенные? — спросил я.

— Эва! Да ты, видать, совсем голову потерял, — махнул рукой Николай, — ай забыл, какой месяц у нас на носу.

— Ну, сентябрь.

— То-то, что сентябрь, — перебил Коля, — значит, пора о главном, об охоте, подумать. Пора с гончими в лес сходить, поразмять их перед охотой. Я их и так каждый день часа на два, на три из сарая выпускаю, чтобы побегали, погуляли. Да только беда с ними, вернее, с Секретом беда. Зулейка-то молодец, от дома далеко не уходит.

— А Секрет? — спросил я.

— Обормот он, а не Секрет, бандит, да и только.

— Да почему так?

— Вот почему, слушай. Кормлю я их обоих как на убой. Через день с бойни разную требуху им таскаю. Разожрались, прямо хоть садись на них да поезжай. А обормоту этому все, видно, мало, все послаще пожрать охота. Вот выпущу их обоих из сарая, на прогулку выпущу. Зулейка чин по чину по двору ходит, травку нюхает. А этот — шасть со двора! — и след простыл. Где пропадает, что делает — бес его знает! Только третьего дня, гляжу, крынку сметаны приволок. Да как аккуратно — не разбил, не разлил, за ручку зубами ухватил и тащит. Ну, я, известно, сметану отнял у него. Молодец, говорю, носи, носи все в дом, а не из дома. Сметана жирная, что масло. Съел я ее. Думаю: так-то от кобеля в хозяйстве подспорье. На другой день тоже погулять выпустил, сам в окошко поглядываю, не несет ли чего. Нет, без добычи явился, а только бока раздутые, видать, здорово где-то подзаправился. Запер я обоих, суку и кобеля, в сарай. Только запер, глядь — ко мне гостек является, столяр Дмитрич. Он же вам с Алексей Михайловичем клетку для птиц делал. Ну вот, явился ко мне в помещение и так это официально начинает:

«Я, гражданин Кусков, к тебе с обидой пришел, жалиться пришел на твово кобеля».

«А что, спрашиваю, мой кобель? Какая тебе от него помеха?»

«А такая помеха, что повадился он кажный день ко мне в гости. Как заметит, что я куда-нибудь из комнаты вышел, шасть туда — и прямо на стол, а то и в печь: все повытаскает, пожрет — и до свиданья. Так вот, говорит, изволь свово кобеля на привязи держать, а мне возместить убытки».

Я сразу смекнул, в чем дело: живет-то Дмитрич вроде меня в подвале и один-одинешенек. У него все настежь, и дверь не запирается. Вот, значит, Секрет к нему в гости и повадился. Смекнул я это, а виду не подаю. Напротив того: сурьезность на себя напустил и говорю:

«Ты, говорю, Дмитрич, человек всегда нетрезвый, на кураже, значит. Вот тебе с похмелья кобели в глазах и мерещатся. Иди, откелева пришел, проспись и никаких кобелей видеть больше не будешь. А мой Секрет под замком весь день сидит, свежего воздуха и того, бедняга, не ощущает».

А Дмитрич все свое долбит. Я, мол, твово кобеля, вот как теперича тебя, морда в морду видел. И ошибки тут нет никакой. Плати убыток за кобеля, давай на бутылку — и квиты. Ну, от таких слов у меня, известно, даже сердце взыграло. Я бы и сам бутылку-то выпил, если б капитал позволял, а то, на поди, ему отдай. Не стерпел я и говорю:

«Ты вот что, Дмитрич, остерегись такие слова произносить, не играй с огнем. Я человек нервный, впечатлительный. Струмент у меня, сам видишь, тяжелый. Я, брат, из-за тебя, дурака, могу большие неприятности себе нажить».

Сам это говорю, а сам за сапог берусь. Гляжу, смекнул он, к чему планида-то клонится, начал к двери подаваться. А я ему так тихонько, деликатно так, по-дружески говорю:

«Закрой-ка ты, Дмитрич, поплотней дверь за собой да с такими глупостями в другой раз ко мне не ходи, не расстраивай меня. А то, не ровен час, я из тебя гоголь-моголь сделаю».

Привстал маленько с табуретки-то. А он шасть за дверь!.. Уж снаружи орет:

«Я это дело так не оставлю! Где это видано, чтоб кобели по столам разгуливали, кто такую моду завел!»

Ну, я эти самые слова без внимания оставил. На улице ори сколько хошь. На то она и улица.

На следующий день уже под вечер опять собак на прогулку пустил. Сам на лавочке сижу, покуриваю. Глядь, что такое? Бежит мой кобель, а на самом, как хомут, оконная рама надета. Перепужался, видать, под крыльцо лезет, а рама-то не пускает, еще о стекла всю шею изрежет. Насилу я его поймал, стащил с него раму, разбил, в дрова кинул, а кобеля — в сарай под замок.

Только управился — вижу, гостек ко мне спешит, Дмитрич опять потрафляет, а сам еще издали шумит:

«Теперича бутылкой одной не отделаешься! Теперича попляши у меня, чтоб я тебе кобеля твово назад воротил».

А я так спокойненько ему в ответ:

«На излечение тебя, Дмитрич, определить надо, потому, говорю, что последний разум пропил».

А он:

«Ладно, мол, теперича поглядим, кого куда на излечение. Идем-ка лучше ко мне. Я твово кобеля на месте преступления прямо на столе застал да и запер. Дверь лопатой снаружи подпер, теперь не выскочит. Иди выкупай, не то я его там же и порешу, возьму топор и порешу, чтобы не безобразил…»

Выслушал я все эти безобразные речи, потом встаю, беру этак деликатно Дмитрича под локоть, как девушку хорошую, и веду его прямо к сараю.

Идет, а сам ужимается. Значит, страх берет, как бы я ему не поддал маненько. Ну, я, известно, и пальцем его не тронул, только дверь отомкнул:

«Гляди, говорю, пьяная твоя рожа…»

Он как глянул в сарай, а Секрет на соломе лежит, что твой помещик развалился. Дмитрич даже закрестился.

«Чур меня, чур меня, говорит, видать, и вправду померещилось. Самогону я вчера, значит, лишку хватил. Вот оно и почудилось».

Ну, отпустил я его, дурака, чин по чину, никакого увечья ему не причинил. Только пришел домой, стал чай себе кипятить, слышу — дверь заскрипела, гляжу, опять он тут.

«Нет, кричит, не померещилось мне! Был в гостях твой окаянный кобель, был и раму с окна унес. Головой, знать, вышиб».

Ну тут уж и я осерчал маненько, уж больно он мне со своей колготней надоел. Говорю ему:

«Этак, милый, ты завтра скажешь, что кобель мой и фатеру твою унес. А ну-ка марш отсюда!» — да его коленом под известное место. Так птичкой от меня и вылетел.

И вот ведь какой дотошный — сам летит, а сам на лету орет:

«Раму-то, раму хоть отдай!»

Ну уж я ему такую раму дал, долго теперь помнить будет! — Коля самодовольно рассмеялся и налил себе в блюдечко чай.

— Зря все-таки ты с ним так нехорошо, — нерешительно сказал я, — ведь он все же прав. Секрет у него столько дел натворил, а ты еще его же и поучил.

— Вперед умнее будет! — беззаботно ответил Николай. — А Секрет-то, видать, молодец, сообразительный оказался. С тех пор как его припереть хотели, больше к Дмитричу ни ногой. Оробел, видно, как раму башкой высадил.

Потом мы с Колей говорили о том, что скоро можно будет сходить в лес, погонять зайчишек. Время прошло незаметно. Коля ушел, когда уже совсем стемнело. Вскоре после него явился и Сережа.

— Ну, танцуй! — приказал он.

— Принес? Давай скорей! — обрадовался я.

— Сперва танцуй.

Ничего не поделаешь — пришлось немножко потанцевать.

И вот в моих руках четвертушка белой бумаги, кажется, листок из тетради.

Сережа оказался на этот раз крайне деликатен, сейчас же ушел в столовую ужинать, оставив меня одного с моим драгоценным подарком.

С замирающим сердцем я развернул листок. На внутренней его стороне карандашом было написано всего несколько слов. Соня писала: очень жалеет, что я простудился, надеется, что скоро поправлюсь и мы опять пойдем на речку или в лес.

Все это было хорошо, но самое основное — в конце. Там стояла подпись: «Твоя Соня».

Моя Соня! Она сама это написала. Ах, из-за этих двух слов «твоя Соня», да еще написанных ее же собственной рукою, — из-за этого стоит и поболеть.

С этого дня и до конца своей болезни — а она продолжалась почти целую неделю — я каждый раз, как только Сережа шел в городской сад, посылал с ним письмо и каждый раз в тот же вечер получал ответ.

К сожалению, я так и не придумал за всю неделю, о чем бы таком особенном написать, чтобы Соня почувствовала, что такое письмо мог написать только я, и только ей одной. Писал же о том, как скучно сидеть дома и как хочется поскорей ее увидеть.

Соня отвечала в том же духе. Единственно, что в этих письмах было особенного, — это, что письма ко мне были подписаны «твоя Соня», а мои к ней — «твой Юра».

А один раз я получил особенно дорогое мне письмо. В конце его стояла подпись просто «Соня». Но на самом кончике листа приписка «твоя». Значит, Соня нечаянно описалась, но тут же поняла свою ошибку и исправила ее. Значит, приписка в каждом письме «твоя» не просто формальность, вроде «многоуважаемый такой-то» или «всегда готовый к услугам такой-то», — нет, здесь кроется нечто совсем другое, настоящее. Ради этой приписки я и писал свои письма и с нетерпением ждал ответа. Мне казалось, что эта приписка как-то сблизила нас, может, даже больше, чем мое объяснение в городском саду.

«Как-то мы теперь, после болезни, встретимся? — думал я. — Неужели опять только о грибах да о погоде будем друг с другом говорить?»

И вот настал этот счастливый день, когда я первый раз после болезни вместе с Сережей пошел в городской сад.

На дворе была уже настоящая осень. Деревья почти все пожелтели, дорожки были сплошь завалены пушистой свежеопавшей листвой, и в самом воздухе уже чувствовалась осень.

Пришли в сад и наши девушки. Соня мне очень обрадовалась, а уж про меня и говорить нечего. Все четверо мы пошли к реке. Сережа с Тоней ушли немножко вперед, мы приотстали.

Ах, как хотелось сказать Соне что-то особенно значительное! А я, как на смех, стал почему-то рассказывать, как наш пес Секрет украл у столяра крынку сметаны, а потом оконную раму унес. Соня очень смеялась и начала рассказывать забавное про свою кошку, как та залезла в кадушку с тестом.

Я вспомнил, что и наш кот Иваныч тоже один раз на тесто спать улегся. В общем, мы оба разболтались на кошачьи и собачьи темы, и перейти с них на душевный, лирический разговор было просто немыслимо. Так я опять упустил возможность поговорить с Соней о своих чувствах к ней.

А ведь какой был подходящий момент после моей болезни, после вынужденной, хоть и кратковременной разлуки и красноречивых приписок в письмах «твоя» и «твой»!

ОПЯТЬ «ПУПОЧКА-МУМОЧКА»

И дальше пошло все то же. Опять мы встречались как добрые друзья. Я даже не видел разницы в моих отношениях с Соней и Тоней.

У Сережи, по его словам, дело обстояло куда лучше. Они с Тоней, когда мы разделялись на парочки, при всяком удобном случае целовались и постоянно обсуждали, как будут вместе жить, когда поженятся.

Я терялся в догадках, как переехать с твердо установившихся между мной и Соней товарищеских отношений на что-то другое, как у Сережи с Тоней. Каждый день дома придумывал, как я об этом заговорю. Но наступал вечер, мы встречались, Соня начинала смеяться, что-нибудь рассказывать, и все мои планы разлетались в пух и прах. Да и можно ли теперь о чем-то заговаривать? Станет ли Соня слушать? Она уж, кажется, привыкла смотреть на меня как на своего товарища. Наверное, все уже упущено, все пропало!

А тут, как на грех, и погода испортилась: то холод, то дождь. Вот и встречаться, по существу, уже негде.

Но ужаснее всего то, что мне начало казаться, будто Соне стали немного надоедать наши прогулки.

Как-то раза два она и совсем не пришла. Тоня сказала, что у Сони какие-то неотложные дела.

Нет, дела тут ни при чем. Я это хорошо чувствовал; чувствовал, но исправить, увы, не умел.

И вот все разрешилось так неожиданно и так просто. Как-то вечером Соня опять не пришла. Тоня опять сказала про неотложные дела. Я уныло побрел один домой. Сережа остался с Тоней. Ну и дома сидеть мне было тяжко. Пойду-ка к Коле Кускову — потолкуем насчет охоты. Я оделся и пошел.

Вечер был уже по-осеннему темный и холодный.

Впотьмах я чуть не налетел на какую-то парочку.

Они не обратили на меня внимания. Зато я обратил и остановился, как пригвожденный к месту. Я узнал Соню. Но с кем же она?

Стараясь не быть замеченным, я пошел за ними. На углу, под единственным на всю улицу фонарем, где мы всегда прощались, они тоже остановились.

Так вот кто мой счастливый соперник — Игорь Злотов! Он учился в нашей школе на класс старше меня.

Это был красивый, ловкий парень, один из лучших наших физкультурников. Он и танцевал очень здорово. А я ведь совсем не умел танцевать.

С замирающим сердцем смотрел я из-за своей засады на беседующих. Они, очевидно, прощались.

И вдруг у меня даже потемнело в глазах — Игорь быстро обнял Соню и поцеловал.

— С ума сошел, под фонарем прямо! — послышался ее веселый голос и смех. — С ума сошел, еще увидят!

— Кто там увидит?.. — беззаботно ответил Игорь.

«Я вижу!» — хотелось крикнуть мне, но я, конечно, не крикнул. Я стоял, прислонившись к забору. Соня и Игорь давно уже разошлись и скрылись в темноте. А я все стоял, стоял и думал: «Как же теперь буду жить один, без нее?»

На другой день в городской сад я не пошел, а написал Соне письмо и просил Сережу его передать. Если Сони не будет, то хотя бы Тоне.

В письме, увы, с явным запозданием я изъяснялся в моей любви, которую носил все время в груди и не решался ей высказать. Я молил ее не покидать меня и клялся в верности до гроба. Я писал, что, если она уйдет, жизнь потеряет для меня всякую ценность, всякий смысл, и тогда… Тут я поставил многоточие. Пусть сама догадается. Письмо я положил в конверт и как следует заклеил, так как не очень был уверен в Сережиной скромности. Да, впрочем, он, наверное, о многом уже знал, наверное, ему рассказала Тоня.

Но она-то, она хороша?! «У Сони неотложные дела, она не может прийти»!.. Так вот какие у нее неотложные дела. А старшая сестра покрывает весь этот гнусный обман, да еще при этом называет меня на «ты», зовет «Юрочка», говорит о своей дружбе ко мне! Нечего сказать — хороша дружба! Да и Сережка тоже хорош! Конечно, он в курсе всех этих мерзостей, а мне — ни слова. Не давать бы ему письма, но кто же тогда передаст? Если послать по почте, вдруг у нее дома вскроет кто-нибудь из взрослых? Нет, уж лучше пусть передаст Сережа. И ответ поскорее получу.

Ответ мне принес Сережа в тот же вечер. Он был написан Соней на таком же клочке бумаги, как и те, прежние, с подписью «твоя Соня». Прежде всего я поглядел на подпись — просто «Соня». А само письмо было очень короткое.

Соня предлагала мне свою дружбу. Но сердце… увы, оно было отдано другому. Когда-нибудь я узнаю кому.

А мне и узнавать было нечего — я и так вчера все видел.

— Что, брат, нехорошо? — участливо спросил меня Сережа.

Я показал ему письмо. Он прочел и покачал головой.

— Да, дрянь дело! — Он помолчал и добавил: — Сам виноват.

— Но в чем же? — не выдержал я.

Сережа пожал плечами.

— Как-то по-чудному у вас все получалось, и не поймешь ничего. Прямо Пупочка с Мумочкой.

И на этот раз Сережа был, конечно, совершенно прав. Только и Пупочкой, и Мумочкой оказался я один. Соня тут ни при чем, она это доказала.

Как ужасно было все это сознавать, но еще ужасней чувствовать, что все кончено и ничего уже не поправишь.

Я не мог себе даже представить, как дальше буду жить.

Но, как ни странно, несмотря на мое горе, даже отчаяние, жить оказалось можно. Два дня я просидел, не выходя из дома; маме и Михалычу сказал, что у меня очень болит голова. Только Сережа знал, в чем дело; с ним я теперь был вполне откровенен: он по-настоящему, по-дружески вникал во все и сочувствовал моему горю. Он же и утешал меня, рассказывал, что и у него однажды было такое же горе, даже хотел броситься с моста или убежать на фронт. Но не сделал ни того, ни другого.

— Что же ты сделал? — спросил я.

— Влюбился, — спокойно сказал Сережа.

— Как, в кого?

— В другую. И тебе советую.

— Нет! — с жаром возразил я. — Лучше Сони нет никого на свете. Пусть она изменила мне, я останусь ей верен всю жизнь.

— Ну и дурак будешь, — так же спокойно ответил Сережа.

Стоит ли спорить с ним, если он даже понять не может всей силы моей любви. Я не захотел спорить, но странно: на сердце сразу стало полегче. «А может, и не все в жизни кончено? — лезла в голову непрошеная мысль. — А может, еще и с Соней помиримся? Нет, это невозможно. После такого коварства, такой измены!.. А может, и возможно, всякое в жизни бывает», — опять, помимо желания, лезло в голову.

Короче говоря, на третий день я вышел из своего добровольного заточения и пошел в школу.

В ШКОЛЕ И В НАРДОМЕ

С осени 1918 года наше училище стало называться Единой трудовой школой. Ее разделили на младшую — первая ступень и старшую — вторая ступень. А вместо классов теперь были группы.

Я и мои приятели — Лева и Толя — оказались учениками второй ступени.

Было еще одно нововведение: нашу мужскую школу соединили с женской. Теперь мы стали учиться вместе с девушками.

Из моих прежних знакомых в одной группе со мной оказались Клава, с которой я начинал учиться еще в школе бабки Лизихи, и Катя, та самая Катя, с кем мы когда-то играли в «папу и маму» и которая потом мне так «коварно изменила» с Сережей.

Встретился я с Клавой и Катей, как с добрыми старыми друзьями. Теперь мы были уже не дети, и у каждого из нас намечалась своя «личная» жизнь.

В нашей группе появилось и еще много новых девушек. Но мне, признаться, было вовсе не до них. Мое сердце было разбито Соней, и я ходил мрачный, как Чайльд Гарольд.

Даже мои приятели сразу же заметили это, и Толя весьма неостроумно сказал:

— Знаешь, Юрка, на кого ты стал похож?

— На кого? — безразлично спросил я.

— На индюшку после дождя. Крылья распустил, нос повесил…

— Не умно! — ответил я ледяным тоном и с горечью подумал:

Кто жил и мыслил, тот не может

В душе не презирать людей.

— А по-моему, даже очень похож, — весело ответил Толя.

Мое сердце было разбито, но жизнь все-таки продолжала идти своим чередом. Начался учебный год.

Я много раз читал воспоминания о Единой трудовой школе первых лет революции, читал, что в ней существовал какой-то нелепый метод обучения по «Дальтон-плану».

Про свою школу я должен честно сказать, что никаких ни «Дальтон», ни иных планов первые два года у нас вовсе не существовало. Два года, семнадцатый и восемнадцатый, мы просто-напросто только ходили в школу, но совсем ничему не учились.

По самым обычным предметам — математике, русскому, географии — дело осложнялось тем, что в одной группе ученики были с самыми различными знаниями; кроме того, отсутствовали всякие планы, программы, не было никаких пособий, так что учителя просто терялись, с чего начинать, чему и как нас учить.

Немаловажную роль во всей этой сумятице играло и то, что все мы, ребята, совсем разболтались, забыли даже то, что раньше знали, и вообще ничему не хотели учиться.

Никаких мер воздействия у педагогов теперь не было. Отметки — баллы за успеваемость — отменили; прежние наказания — карцер, оставление в школе после занятий, вызов родителей, снижение балла за поведение, — все это тоже было упразднено. Педагогам оставалось только одно: воздействовать на нас морально, путем убеждения, взывать к нашей сознательности. Что греха таить: все это, увы, ничуть не помогало, и педагоги, испробовав все возможности, наконец махнули на нас рукой.

Учиться мы, то есть многие из нас, просто не хотели, желали только устраивать в школе вечера, танцы и прочие мероприятия.

Были, пожалуй, только два предмета, которые подходили бы к нашим тогдашним вкусам. Это рисование и пение. Но и здесь дело не заладилось. Учитель рисования Николай Дмитриевич часто болел, пропускал уроки, а потом поступил еще по совместительству работать в районный отдел народного образования и нас фактически совершенно забросил. А учительница пения Маргарита Ивановна уехала с сыном в Ефремов. Правда, на ее место откуда-то прибыл новый учитель музыки и пения, но это был на редкость скучный человек. Ему почему-то пришло в голову обучать нас не просто пению или элементарным правилам игры на каких-нибудь инструментах, а теории классической музыки.

Провел он с нами только одно занятие, да и то к концу почти все ребята разбежались. Больше теорию музыки мы не слушали.

Итак, на целых два года школа просто-напросто целиком выбыла из нашей, ребячьей, жизни.

Забегая вперед, хочу сказать, что этот двухлетний перерыв в занятиях принес всем нам, ребятам, огромный вред. И не только тем, что мы потеряли даром два учебных года; еще хуже оказалось то, что за это время мы все так распустились, что потом с огромным трудом привыкали вновь к нормальной жизни. А некоторые, отвыкнув от систематических, регулярных занятий, и вовсе не смогли дальше учиться, поступили куда-то работать и, в конечном счете, так и не доучились.

Но это понятно мне теперь, спустя почти полвека. А тогда! Все мы, мальчики и девочки, только радовались, что кончилась проклятая школьная муштра и наконец-то можно от нее отдохнуть.

В общем, посещать школу было не очень интересно. Уж лучше пойти в нардом — вот где жизнь действительно била ключом.

После печального окончания моей первой любви я опять стал целые дни проводить в нардоме. Пристройка к зданию была уже закончена. Во второй этаж этой пристройки и перенесли сцену, освободив таким образом весь зал. Его тоже отремонтировали, стены покрасили масляной краской в очень красивый оранжевый цвет. Заново покрашенный потолок так и сверкал ослепительной белизной. В двух концах с него свешивались массивные люстры с электрическими свечами. На стенах были укреплены канделябры с электрическими лампочками. И на сцене, и в фойе, и в коридорах — всюду было тоже проведено электричество. Да неужели же оно действительно загорится в Черни?! Ведь в нашем городе даже газокалильные лампы имелись, пожалуй, в пяти-шести домах, не больше. А тут вдруг настоящее электричество, прямо как в Москве.

Я смотрел на все эти лампочки, провода, выключатели и прочие диковины, смотрел с изумлением, с восхищением, но в душе не верил. Наверное, в конце концов скажут: чего-то не хватает, чего-то не удалось достать; и, на поверку, с электричеством выйдет то же, что у Михалыча с мотоциклетом.

Но главный инициатор всей этой «электрической затеи», Сергей Леонидович Благовещенский, по-видимому, твердо верил в успех своего дела. Окруженный многочисленными добровольными помощниками, он весь день, с утра до поздней ночи, проводил в нардоме.

Помимо хлопот с установкой электростанции, с проводкой электричества, он еще заканчивал оборудование новой сцены и прилаживал им же самим написанные новые декорации.

И, помимо всего этого, он еще участвовал в готовящейся постановке новой революционной пьесы. И ней он играл одну из основных ролей — рабочего-революционера.

Миша и Ваня, его братья, помогали ему по части устройства сцены и в пьесе тоже участвовали. Вот только насчет электричества — уж в этом деле, увы, ничего не смыслили: ведь оба студенты-медики, какие же из них электромонтеры! Ребята-добровольцы, помощники Сергея Леонидовича, и те были куда больше осведомлены во всех этих технических делах.

В общем, все работы: и по освещению здания, и по оборудованию сцены, и по подготовке спектакля, подходили к концу. Торжественное открытие нардома намечалось к празднованию годовщины Октябрьской революции.

Во всех этих интересных делах я, увы, почти совсем не принимал никакого участия. Электротехника мне была чужда, а об участии в спектакле и мечтать нечего. Во-первых, здесь, в народном доме, нашлись желающие и постарше и потолковее меня, а кроме того, я все лето прогулял и не показывался. В народный дом теперь уже поздно со своими услугами нос совать. Оставалось только скромно участвовать в струнном оркестре, да и тут все репетиции оркестра, разучивание новых вещей давно уже было кончено, и в оркестре-то я только что числился.

Но все же, пользуясь правом участника-оркестранта, я теперь постоянно заходил в нардом. Сидя в уголке темного зала, я с завистью наблюдал за тем, что творилось на сцене, где Сергей Леонидович репетировал с другими артистами сцены боев революционных рабочих с полицией.

Как мне хотелось перебраться из своего темного уголка туда, на сцену, принять во всем этом самое деятельное участие! Но как это сделать? С чего начать? Как предложить Сергею Леонидовичу свои услуги? Да он, пожалуй, и не примет, скажет еще: мало тут вас, ребят, шатается, если все в артисты полезут, тут и сцены не хватит; сидите лучше дома, не мешайте мне дело делать.

Вот я и сидел в своем уголке и только с завистью наблюдал за тем, что происходит на сцене. Там и теперь на репетициях было очень интересно, а что же будет, когда по-настоящему установят декорации и все это осветится ослепительным электрическим светом, — какое это будет необыкновенное зрелище!

«НА ТО И ЩУКА В РЕЧКЕ, ЧТОБЫ ПЕСКАРЬ НЕ ДРЕМАЛ»

Холодные ветры быстро сорвали листву с деревьев, а мелкий въедливый дождик плотно прибил ее к земле. Наступила пора чернотропа — самая лучшая пора для охоты с гончими.

Мы, вся пятерка закадычных друзей, — Коля, Миша, Копаев, Сережа и я, уже несколько раз побывали на охоте. Коля и Копаев даже убили каждый по парочке зайчишек. Миша — одного. А мы с Сережей еще и зайчиной шкурки не потрогали.

Как-то в субботу погода выдалась особенно хороша: тихо, тепло и влажно, не то легкий туман, не то изморозь подернула крыши домов и сараев. В воздухе особенно сильно запахло прелой листвой.

— Если и завтра такая же погода, — радовался Коля, — мы зайцев прямо руками ловить будем.

На охоту вышли, как обычно, затемно. Погода была сырая и теплая.

— Гончим — одно удовольствие, — деловито говорил дорогой Копаев, — и ногам мягко, и след на сырой земле чуять легко.

В этот раз мы решили пойти охотиться в Бековский лес. До него от Черни верст пять, а то и поменьше. А главное, идти удобно, до самого леса шпарь по шоссе. Вот мы и зашпарили. Бедняжка Копаев, сами коротышка, даже пардону запросил.

— Ребята, малость потише! Ей-богу, не могу поспеть, впору хоть бегом беги.

— Ничего, лучше брюшко протрясешь! — отвечал ему Колька, но шаг все же убавил, понял: нужно старика пожалеть.

Копаев всем нам в отцы годится, а все хорохорится, никак от молодежи не отстает.

Наконец в тусклом сером рассвете показались верхушки Бековского леса. Мы пришли как раз вовремя, ждать не нужно, гончих пускать самое время. Коля отвязал собак и, подсвистывая им, первым скрылся в лесу. Я последовал за ним.

Мягко ступает нога по влажной опавшей листве. Кругом тишина, только еле слышится какой-то неясный шорох. Это шуршит, оседая на ветви деревьев, ночной туман. Изредка шлепнется на землю тяжелая капля осенней лесной капели. Но все эти звуки совсем не нарушают, скорее даже подчеркивают тишину сырого мглистого утра.

Как мы полагали, собаки подняли зайца очень быстро и погнали дружно, споро, ни на секунду не сбиваясь со следа. Косой дал по лесу широкий круг, на втором выскочил на Копаева и был убит.

А дальше дело не заладилось. Собаки опять подняли русака. Но, видно, наткнулись на старика, который отлично знал местность верст на двадцать в округе. Он и пошел колесить из одного леса в другой.

Гончих давно уже не было слышно. Мы собрались все вместе, гадая, куда же идти, где может теперь крутиться проклятый русачише. Пока думали да гадали, заходили то в один соседний лесок, то в другой, полдня и прошло.

— Вот те и чернотроп! — негодовал Коля. — Вот те и охота первый сорт! А попался такой стрекулист — все дело враз изгадил. Теперь хоть и вернутся собаки, да какой в них толк, небось все силы у них повымотал… Бери на смычок, веди домой.

Мы все приуныли.

— Да вон собаки! — радостно крикнул Миша Ходак.

Гончих пускать самое время.

Действительно, по лугу прямо к нам бежали Зулейка и Секрет, бежали не спеша, трусцой, видно, как следует приустали. Где-то сбил их со следа проклятый косой. Дешево отделался, цел-невредим остался, а вот нам всю охоту испортил.

Нехотя, совсем не веря в удачу, мы пошли по лугу возле густого крепкого мелколесья. Собаки тоже нехотя поплелись в его чащу.

— Не будет толку, — сказал Копаев, — пройдем немного, вон до конца отвершка, — и домой. Пропала наша охота.

— Тебе хорошо домой, у тебя жарево, — отозвался Николай, — а нам как? А ну, ребята, чего табуном идете, расходись по дорожкам, подвеселим собак!

Мы разошлись, стали посвистывать, покрикивать.

И вдруг в ответ где-то совсем недалеко — тоненький Зулейкин голосок: «Ай, ай, ай!» Значит, на след набрела, разбирается в нем, значит, еще не все потеряно.

А вот и Секрет к ней подвалил, начал вторить уверенно, басовито. Все чаще, все азартнее перекликаются собачьи голоса, точно пробуют их на спевке. Попробовали, приладились, взяли верный тон да как грянут, так что весь лес застонал.

«Подняли, подняли, погнали! Куда бежать, где стать?» — обычный мучительный вопрос. Ведь победителем окажется тот из охотников, кто скорее других сообразит, куда пойдет зверь, где его ловчее перехватить. Смекнул, успел встать на хорошее место — значит, на тебя первого и выскочит. Тут уж опять все от тебя зависит — бей вернее, не промахнись!

Я пробежал шагов сто по своей дорожке. Вот ее пересекает другая, немного поуже. Как раз на перекрестке и стану. Откуда ни пойдет зверь, через дорожку обязательно перескочит, а может, и побежит прямо по ней. Зимой-то русак почти всегда в лесу no дорожкам бегает, а вот осенью — как придется. Осенью ему везде дорога.

Стою слушаю. Кажется, голоса гончих приближаются. Слышнее, еще слышнее, конечно, прямо сюда гонят.

Окинул взглядом ружье. Курки взведены, ремень подобран, все в порядке.

А гончие уже не лают, не взвизгивают, они будто ревут, даже жутко становится. Вот-вот зверь выскочит. Выскочит, но куда?

Непрестанно перевожу глаза с одной дорожки на другую. В углу между ними и слышится гон.

Да где же зверь? Почему не выскакивает? Может, запутал следы и своим же следом обратно удрал?

А что это там, в дубовых необлетевших кустах? Шевельнулась рыжая ветка? Нет, не ветка.

Я не успел сообразить. Рыжий пушистый зверь мягко, неслышно выскочил из кустов на тропинку.

Вскинул ружье. На мушке — рыжее. Выстрел. Рыжее закувыркалось, упало, вновь вскочило — и в кусты.

Второй раз выстрелил по кустам, почти не целясь. Но это неважно. Зверь ранен, ранен тяжело, от собак не уйдет, только бы в нору не ушел. Если недалеко нора, все пропало.

Подбежал к кустам, где стрелял лису. На земле, на опавших листьях — кровь. Бежать в кусты, искать самому? Нельзя — следы затопчешь, можно сбить собак. Нужно ждать, когда они сами по следу сюда заявятся.

Я стоял, дрожа как в лихорадке. «Да где же собаки, что они путаются там, в кустах?!»

Сзади послышались торопливые шаги. Обернулся — Коля.

— Ты в кого стрелял?

— В лису. Заранил. Закувыркалась, упала — и в кусты.

— Что ж ты зеваешь? — крикнул Коля. — Уйдет, понорится. Накликай собак!

Мы принялись в два голоса манить гончих.

Вот и Зулейка. Выскочила на тропинку и прямо к нам.

— Вот, вот, вот, вот! — указал ей Коля кровь на дорожке.

Зулейка ткнула в землю нос, еще, еще раз и вдруг с каким-то истерическим воплем: «Ай-ай-ай-ай!» — понеслась по следу в кусты.

— Беги вон туда, забегай наперехват! — скомандовал Коля, указывая мне почему-то тропинку в стороне от того направления, куда понеслась собака.

Но возражать некогда. Я побежал, прислушиваясь к отчаянным воплям Зулейки.

И вдруг она смолкла. И в тот же миг — выстрел, второй! И веселый крик Коли:

— Давай сюда!

В кого же он палил? Добивал, верно.

Бегу к Коле. Он стоит в кустах, держит в руках убитую лису. Зулейка рядом. А вот и Секрет подоспел, да уж поздно.

— Ты в кого бил? — крикнул я, подбегая к Коле.

— Как — в кого? В лису. Понимаешь, бегу за Зулейкой. Она твою гонит. А вторая, вот эта, ерзь из-под куста. Я ее раз, два — так и закувыркалась.

Я ничего не понял.

— Так это не моя? А моя где?

— Сейчас, сейчас разыщем! — сказал Коля. — Накликай собак, сейчас и твою найдем.

— Но ведь ее же Зулейка гнала, — нерешительно промолвил я. — Почему же сразу замолчала!..

— А уж спроси у нее, — раздраженно ответил Николай. — Да ты что, хочешь искать свою или нет? Пока цацкаемся здесь, обязательно понорится.

«А может, и правда это? — подумал я. — Зачем бы ему тогда так настаивать мою лисицу искать?

Может, и правда другая. А моя где-нибудь тут, в кустах, лежит?» В душе шевельнулась слабая надежда.

Мы разошлись по кустам. Колька стал лихо насвистывать, веселить собак.

— Давай, давай, давай ищи ее, длиннохвостую!

Но собаки искали вяло, видимо, не понимали, кого же им здесь еще искать.

— Покорилась! — уверенно сказал Николай, выходя ко мне на дорожку. — Пока мы с тобой здесь сватались, она, стерва, шасть в нору, и готово. Жаль, издохнет там, не за понюшку табаку пропадет.

— Да где же норы-то? Ведь и нор никаких нет. Собаки бы их сразу по следу нашли.

— Норы, норы ему где! — опять почему-то возмутился Колька. — Захотел в такой чащобе норы найти. Как же, найдешь их!

Я ничего не ответил да и не мог отвечать, чувствовал, что, если заговорю, сейчас разревусь.

Подошли и другие ребята. Все собрались. Колька лихо рассказывал им все, что я уже знал.

— …А он слюни распустил — и так упустил свою, — закончил Николай рассказ. — Ну, ребята, больше нам в лесу делать нечего — собаки совсем притомились. Пошли домой.

Домой я шел как избитый. Да неужели же Коле так нужна эта лисица? Ведь все равно шкуру продаст. Ну, сказал бы мне — с тебя магарыч. Я бы у мамы попросил. Неужели не понимает: ведь это моя первая. Он их много побил, а я еще ни одной. Обидно, чо слез было обидно, что не удастся принести домой свою первую лисицу, показать ее маме, Михалычу. Но еще обиднее было сознавать, что так поступил мой закадычный друг. Да есть ли на свете настоящая дружба?!

Смешно и стыдно сознаться: все это произошло почти полвека назад. А я сейчас пишу эти строки, и мне становится так обидно, будто все произошло только вчера. Ах Коля, Коля! Ты, наверное, и не подумал по беспечности, по лихости своего характера, какое горе ты причинил в тот раз своему верному другу Юрке.

Много, много раз мы с Колей потом охотились и дружили по-прежнему. Но этого случая я никогда не мог позабыть да и простить никогда не мог.

Впрочем, в моем прощении Коля вовсе и не нуждался.

Как-то, лет через двадцать, я все же спросил его: действительно ли он тогда убил вторую лисицу или просто подобрал мою?

Коля расхохотался и ответил:

— На то и щука в речке, чтобы пескарь не дремал. — Потом дружески обнял меня и добавил: — А кто старое помянет, тому глаз вон.

Больше об этом случае мы с ним никогда не вспоминали.

ОТКРЫТИЕ НАРОДНОГО ДОМА

Я заметил: как только предстоит что-нибудь особенно интересное, я обязательно ухитрюсь простудиться и заболеть. Так точно случилось и перед Октябрьскими праздниками. Где уж я сумел подцепить этот грипп?! Но подцепил-таки! Неужели не поправлюсь к празднику?

Огорчению моему не было границ. Однако я твердо решил не поддаваться, а чтобы скорее выздороветь, начал принимать разные лекарства, обложился горчичниками, пил три раза в день горячее молоко, да еще с маслом. Отвратительнее этого напитка я не пивал ничего за всю мою жизнь.

Накануне праздника Сергей Леонидович Благовещенский решил в первый раз зажечь в нардоме электричество и генеральную репетицию пьесы пронести на сцене при электрическом освещении — все как полагается.

И этого всего мне не удалось увидеть. Сережа ходил в нардом. Вернувшись, он с жаром рассказывал, что все было так здорово, еще лучше, чем в Москве в настоящем театре.

— А уж декорации!.. — Тут Сережа даже не мог словами выразить своего восхищения, только пальцами над головой покрутил.

Я понял, что это означает: «Превыше всего!»

И вот наступило утро 7 Ноября 1918 года. Я смерил температуру. Нормальная — значит, можно немножко выйти на улицу. Хоть одним глазком взглянуть, что там творится. А вечером — на спектакль в нардом.

Я потеплее оделся и вышел из дому. Утро было холодное, ветреное, но ясное. На улице чувствовалось праздничное оживление. Особенно много всюду молодежи. Все веселые, все спешат куда-то.

Вот мимо нашего дома прошла, построившись рядами, колонна демонстрантов. Это служащие разных учреждений. Впереди двое несли красный плакат с надписью: «Да здравствует пролетарская революция во всем мире!» Демонстранты шли в ногу и громко пели: «Вперед, заре навстречу!» За ними шли кучками просто обыватели.

Наша школа тоже пойдет колонной и тоже с плакатом. Об этом я узнал заранее от Сережи. Он уж с самого раннего утра убежал в школу.

Но школьная колонна должна была пройти не мимо нашего дома, а по другой улице — значит, я ее и не увижу. Да мне и не хотелось видеть: уж очень обидно самому не идти вместе со всеми! А кроме того, было у меня и еще одно соображение, почему мне не хотелось видеть нашу школьную колонну.

Соня, конечно, обязательно пойдет на демонстрацию и, вернее всего, будет идти рядом с Игорем.

Я чувствовал, что, если увижу это, весь праздник будет отравлен. «Пусть ходит, с кем хочет, — сказал я сам себе, — но мне на это смотреть совсем неинтересно».

А это что за колонна демонстрантов? Впереди на двух древках большущий плакат, на нем надпись: «Искусство в массы!»

Да это же нардом! Вон и Сергей Леонидович идет впереди в самой первой четверке. А вон и Ваня, и Миша — сколько знакомых! Эх, жаль, что и с ними не могу идти. Но лучше уж потерпеть, чтобы не расхвораться к вечеру.

Все спешили на Соборную площадь. Там должен был состояться небольшой митинг.

Он кончился действительно очень скоро, потому что Сережа часа через два был уже дома. Потом до вечера все было совсем как обычно, только обед мама и тетка Дарья приготовили особенный, праздничный.

— Мадам, я замечаю в вас революционный подъем, — торжественно сказал Михалыч, обращаясь к маме, — он чувствуется во всем — и в убранстве стола, и в разнообразии блюд.

— А как же иначе, ведь сегодня праздник, — ответила мама, — уж мы с Дарьюшкой постарались. Очень рада, что тебе нравится.

— Не только нравится, — отвечал Михалыч, — я просто воспарил душой и благодарю небо за все эти яства и питии.

— Ну, небо тут, положим, ни при чем, — ответила мама, — ты лучше Дарьюшку поблагодари: она ведь все старалась.

— А это уж само собой разумеется, — охотно согласился Михалыч. — Ей я выражу свою особую благодарность.

Обед действительно был очень вкусный, настоящий праздничный обед, так что мы с Сережей под конец, когда подали сладкое, даже ремни распустили, чтобы больше поместилось.

После обеда Михалыч, как всегда, ушел к себе в кабинет, чтобы кое-что «обдумать». На этот раз его «думы» сопровождались таким богатырским храпом, что даже привычная к этим звукам мама и то поражалась.

— Нет, это он не спит, нарочно выделывает, не может же спящий такие рулады выводить!

Мы с Сережей специально ходили в кабинет проверить. Михалыч спал непробудным сном.

«Обдумав» все, что полагается, Михалыч встал, попил чаю, надел свой лучший костюм, чтобы идти в народный дом на спектакль. Мама и тетка Дарья тоже приоделись.

Проще всего нарядиться оказалось нам с Сережей. Мы почистили щеткой наши школьные гимнастерки, начистили до блеска башмаки, смочили водой и причесали волосы — вот и готово дело.

Дом решили запереть. А чтобы кто-нибудь в него не залез, поручили охрану старому Джеку. Он улегся на коврик в передней, всем своим видом показывая, что злоумышленник сможет проникнуть внутрь дома только через его труп. Это и впрямь соответствовало истине: Джек спал всегда так крепко, что через него, как через труп, можно было не только перешагивать, по весь дом вынести, — все равно бы не проснулся.

Итак, дом под надлежащей охраной, значит, можно идти наслаждаться искусством. Мы всем семейством двинулись мимо церкви Николы, через переулок, прямо к нардому. Вышли из-за угла и остановились, пораженные невиданным зрелищем.

В темноте осеннего вечера здание нардома сияло голубым электрическим светом. Даже подъезд был освещен. Даже перед домом на улице ярко горел электрический фонарь. Он, как в зеркале, отражался в огромной луже и предупреждал прохожих об опасности утонуть в грязи у самых дверей, ведущих в «храм искусства».

Мы благополучно миновали эту опасность и очутились в народном доме. Всё в нем было ново и необыкновенно: и раздевалка, и лестница, ведущая наверх, в зрительный зал. Она была устлана чудесным мягким ковром-дорожкой.

Зеркала на стенах отражали горящие голубым светом бра. Картины изображали обнаженных красавиц то у фонтана, то на ложе, укрытом шелками и бархатом.

Только тетка Дарья не одобрила содержание картин. Глянула на вакханку, срывающую гроздь винограда, даже отвернулась и плюнула прямо на роскошный ковер:

— Тьфу ты, пакость какая! Будто в бане, и не стыдится, бесстыжая!

Михалыч хотел тут же рассказать ей кое-что о правах и свободе искусства, но Дарья его и слушать не стала.

— Уж лучше молчал бы! — сурово отрезала она и гневно отвернулась в другую сторону.

Там ее взор встретился со стыдливо потупленным взором Афродиты, выходящей из морской пены.

— И тут такая же бесстыжая! — воскликнула Дарья.

Михалыч безнадежно махнул рукой:

— У вас, сударыня, прямо средневековый взгляд на искусство. Вам бы в инквизицию. Взять бы все эти картины — да на костер.

— Вот это верно, в костер бы их! — обрадовалась Дарья. — Самое милое дело! Так бы и заполыхали!

Михалыч больше пререкаться не стал. Мы вошли в зрительный зал и заняли места. Всё было новое, нарядное, необычное. Даже занавес совсем другой. Прежде был какой-то красноватый, с цветами понизу. Он частенько, доползши до середины, дальше никак не хотел подниматься. Тогда на сцену, к радости всех мальчишек, вылезал столяр Кондаков с лестницей-стремянкой, лез по ней вверх, что-то подправлял, и после этого занавес уже без всяких задержек взвивался.

Теперь занавес был новый, раздвижной, темно-синего цвета. А внизу вместо цветов — силуэт птицы, ну совсем как в Художественном театре. Только птица была, пожалуй, другая. Я решил, что это ворона, а Михалыч настаивал, что грач. Так мы и не договорились.

Очень быстро весь зал наполнился людьми. Все уселись. Многие же, кому не хватило мест, стояли вдоль стен.

И вот, совсем как в Художественном театре, свет стал понемногу меркнуть, меркнуть и, наконец, погас. И тогда раздвинулся занавес.

Шепот восторга, как шелест ветра, пробежал по залу. Вместо старой, привычной комнаты с розовыми обоями мы увидели угол дома, освещенный луной, тумбу, на которой были наклеены какие-то афиши, и тут же небольшой уличный фонарь. В нем была настоящая лампочка, и он по-настоящему светил.

— Вот это да! — не выдержав, произнес кто-то из публики.

Но на него все разом зашикали, и он умолк.

К афишной тумбе подошел какой-то человек с поднятым воротником. Он опасливо огляделся по сторонам и как бы невзначай глянул на публику.

— Ванька Благовещенский! — обрадовался кто-то, узнав артиста.

Снова зал зашипел, как тысячи змей, готовых расправиться с нарушителем тишины.

Вскоре на сцену вышел и другой человек, тоже с поднятым воротником. Это был Сергей Благовещенский. Иван и Сергей изображали революционных рабочих. Они договаривались насчет забастовки и революционного восстания. Сцена была очень короткая.

Следующая изображала низенькую каморку, где жил тот, кого представлял Ваня. В каморке происходило подпольное собрание, на которое проник провокатор. Провокатора играл Петя Кононов. Очень здорово играл! С тех пор за ним сразу же закрепилось право на роли злодеев и подлецов. А в жизни это был самый безобидный и миролюбивый парень.

Второе действие оказалось просто потрясающее. Когда раздвинулся занавес, все в зале ахнули, потом не выдержали, послышались громкие, восторженные рукоплескания и крики: «Молодец, Сережа!»

Действительно, перед нами было чудо. Даже трудно поверить, что это декорация. Скорее, можно было подумать, что раздвинулась задняя стена здания, и мы увидели из Замоскворечья Кремль с его набережной, стенами и соборами. Яркий солнечный свет озарял это зрелище. Было, очевидно, еще раннее утро, так как от реки поднимались беловатые струйки тумана и вся панорама была как бы задернута легкой прозрачной дымкой.

Не зря, значит, потрудились девушки, когда вязали огромную, во всю сцену, сетку из голубоватых шелковых ниток. Настоящий получился туман, лучше и не придумаешь.

А на переднем плане сцены громоздились опрокинутые ящики, какие-то мешки, тюки. Это были баррикады, за которыми засели рабочие-революционеры. Они бесстрашно сражались с неприятелем, превосходящим их и численностью и вооружением.

Все было очень здорово, совсем по-настоящему. Особенно, когда началась на сцене пальба, в зрительном зале поднялся такой переполох, будто со сцены палили прямо в публику. Пугались, конечно, девушки, и вовсе не потому, что им действительно было страшно, а чтобы кавалеры их успокаивали.

По-настоящему перепугалась, пожалуй, одна только тетка Дарья.

Как грянул на сцене первый залп, как ухватились кто за голову, кто за грудь и попадали первые раненые, тут тетка Дарья вскочила со стула и на весь зал завопила:

— Ой батюшки, да что ж это деется!

Напрасно мама пыталась ее успокоить, втолковать, что это понарошку, а в действительности никто никого не убил. Тетка Дарья и слушать не хотела.

— Да где ж милиция-то?! — шумела она. — Что же милиция такие дела допускает, опять друг другу пальцы поотобьют. — Дарья вспомнила о бунте приказчиков и решила, что здесь творится что-то подобное.

Успокоилась она только тогда, когда все раненые и убитые вышли на сцену и раскланялись публике.

— Ну слава те господи, никто никого не покалечил, — удовлетворенно сказала она.

Третье действие было очень печальное. Революционера Сергея Благовещенского тяжело ранили на баррикадах. Но друзьям все же удалось под обстрелом, рискуя жизнью, перенести его в ту самую комнату, где жил его друг, тоже революционер, Ваня Благовещенский. Эта комната была уже представлена во второй картине первого действия; в ней происходило тайное совещание рабочих накануне восстания.

А теперь тяжело раненный Сергей Благовещенский умирал здесь среди своих друзей и брал с них клятву, что они продолжат дело революции.

И тут вдруг в комнату ворвалась полиция. Ее привел негодяй-провокатор Петя Кононов.

Глядя на это возмутительное предательство, публика прямо кипела от негодования.

— Вот гад-то, — не выдержала Дарья, глядя на подлеца Петьку Кононова, а каким тихоней всегда прикидывается!

— Как бы еще не вздули его после спектакля… — тихонько сказал Михалыч.

— И стоит вздуть за такие дела, — охотно, согласилась Дарья.

Смерть революционера и тут же полиция, обыск, аресты — на все это было действительно тяжело смотреть.

Видимо, по пьесе все дело происходило уже под вечер, потому что на сцене стало быстро темнеть, и вдруг сделалось совсем темно.

Зал замер, ожидая какого-то нового сценического эффекта: взрыва, грозы… Может, это черная туча нависла над домом или кто-то нарочно заткнул окна и сейчас, распахнув дверь, явится на выручку к попавшим в беду.

На сцене действительно вспыхнул электрический фонарик. Его держал в руках Сергей Благовещенский. Он уже не умирал, а стоял на авансцене.

— Товарищи! — громко и отчетливо сказал он, обращаясь к публике. — Погасло электричество, наверное, движок не работает. Посидите несколько минут в темноте, я сбегаю на станцию, всё налажу.

Луч фонарика метнулся по сцене, и мы вновь погрузились в непроглядную тьму. В разных углах послышался сдержанный писк, визг и женский смех.

— Да тише вы, ишь разыгрались! — раздались отдельные голоса.

Писк и визг сразу прекратились.

Неожиданно сцена осветилась, но осветилась совсем иначе — внесли две большие керосиновые лампы и поставили по углам.

— Так-то надежнее будет, — одобрил кто-то из публики.

— Электричество, оно, конечно, куда блистательнее, — вмешался другой голос, — оно всему совсем иной облик придает. Да только надёжа на него больно плоха. Молния — это молния и есть, блеснула и угасла. Керосин, вестимо, надежнее, это дело рук человеческих, дело обжитое, проверенное.

— Ты еще лучину сюда притащи, — встрял в разговор чей-то ехидный голосок. — Лучина, она еще надежнее керосина, самое древнее освещение.

— Дурак ты, и только, — перебил первый басовитый голос, — от лучины чад идет, и свету в ней очень мало. Одна видимость. Керосин — дело совсем иное…

Говоривший не успел как следует развить свою мысль насчет преимущества керосина перед лучимой, потому что на сцене неожиданно вспыхнул электрический свет. Из-за занавеса появились чьи-то руки и убрали керосиновые лампы. Действие пошло своим ходом.

Правда, неожиданная заминка с освещением перебила настроение публики, а кроме того, все стали опасаться, как бы опять не погасло…

Но техника на этот раз оказалась на высоте. Электричество хоть и подмигивало несколько раз, но больше не гасло. Сергей Благовещенский благополучно «умер», а полиция уже заканчивала свое черное дело — арестовала и надела на всех обитателей каморки наручники, хотела уже вести всех в тюрьму. Но в последний момент дверь распахнулась, и в помещение ворвалась целая толпа вооруженных рабочих. Наручники с арестованных были сняты и тут же надеты на самих жандармов. А главного предателя — Петьку Кононова — тут же, прямо на сцене, Миша Благовещенский заколол кинжалом. И, наступив на него ногой, крикнул: «Смерть предателям!»

— Уж это больно жестоко, — не одобрила тетка Дарья. — Коли злодей он, накажи, в морду ему дай, а уж ногами топтать — это совсем ни к чему.

Возражать ей никто не стал. Занавес задернулся, в зале вспыхнул свет, и на авансцену вышли все участники спектакля; вышли веселые, улыбающиеся, фужно держа за руки один другого. В самом центре гояли рядышком два «заклятых врага» — Сергей Благовещенский и Петя Кононов. Они улыбались публике и друг другу и тоже держались за руки.

— Помирились, значит, — обрадовалась тетка Дарья. — Это самое хорошее. Чего зря друг на друга петухами наскакивать? Помирились, и слава богу.

После спектакля вся публика вышла в фойе, зал проветривали, убрали все стулья, лавки. Стулья вынесли за сцену, а лавки нагородили одну на другую в самом конце зала.

В общем, помещение освободили для танцев. Теперь на сцене приготовили места для участников струнного оркестра, а сбоку поставили еще пианино.

— Слышнее будет, — пояснил кто-то из устроителей.

Отдохнув от зрелища и размявшись немножко в фойе, публика вернулась в зал. Мы уселись на сцене на свои места кто с мандолиной, кто с балалайкой, кто с гитарой… Миша Благовещенский засел за пианино, ему ведь все равно было, на каком инструменте играть, — на всех он умел.

Занавес раздвинулся, и со сцены полились в зал томительные звуки вальса «Все для тебя, дорогая».

Под эти звуки робко, нерешительно заскользили первые пары, потом все больше, больше, и вот уже сплошной цветной вихрь закружился, по залу.

Я с гитарой сидел сбоку оркестра и старался различить среди танцующих своих знакомых. Вот Сережа с Тоней. Как ловко у них получается и как свободно держатся, прямо будто у себя дома! Сережа что-то говорит, Тоня кивает головой, смеется. Ах, как бы и мне хотелось быть там и так же ловко кружиться по залу под эти грустные и в то же время такие подмывающие звуки.

А вот и Соня. Ну конечно, со своим Игорем. И тоже смеются, разговаривают. Вот Соня высвободила руку, поправила волосы… Теперь уж я, не отрывая глаз, смотрел только на эту пару.

— Юрка, что ты играешь? — в ужасе шепнул мне мой сосед, тоже гитарист.

Я сразу опомнился. Играю совсем не то, хорошо, что оркестр большой, соврешь — не услышат. Я постарался напрячь внимание, не отвлекаться.

В перерыве на сцену ко мне пришел Сережа. Он был возбужден танцами и очень весел.

— Зря, брат, не танцуешь! — сказал он мне.

— Я не танцую, чтобы они… — я указал на публику, — чтобы они могли танцевать.

— Ну, это уж совсем вздор, — возразил Сережа. — Попроси Мишуху Благовещенского — он отлично один на пианино сыграет, так же хорошо танцевать можно. — Сережа лукаво улыбнулся и тоже указал на публику. — А о них вы, музыканты, очень плохо заботитесь. Все ребята на сцене расселись, а девушки друг с дружкой танцуют, кавалеров раз, два — и обчелся. Лучше б туда, увальни, шли.

Сережа был, конечно, прав. Совсем не гитара и не преданность музыке держали меня здесь на стуле. Держала проклятая застенчивость, держал страх показаться неловким и смешным.

Но я в этом Сереже не признался и начал развивать теорию насчет того, что танцы — это вообще устаревшая, даже отмирающая форма развлечения.

— Не знаю, что там через сто лет будет, — ответил на мои разглагольствования Сергей, — а сейчас все, кто умеет, танцуют. И ничего тут нет плохого, даже очень весело. — Он помолчал, потом с каким-то участием взглянул на меня и сказал: — Смотри, и второй раз опять такой же крах получится, опять в «мумочках» останешься.

Я предпочел сделать вид, что не понял, на что он намекает. А Сережа и не продолжал. Он легко спрыгнул со сцены в зал и опять подошел к Тоне.

Мы заиграли падекатр. Соня с Игорем куда-то исчезли из зала. Мне стало совсем не по себе. В первом же перерыве я ушел домой.

Я ПРИНЯТ В ТРУППУ

Первый вечер в народном доме прошел просто блестяще. О нем говорил весь город. Уездный исполком и комитет партии вынесли благодарность всем участникам спектакля, а Сергею Леонидовичу — особенную, персональную.

— И стоит, очень даже стоит, — одобряли все, — он уж так потрудился!..

Окрыленная успехом первого спектакля, труппа нардома решила тут же приступить к разучиванию и постановке следующей пьесы. Оставалось только решить вопрос: какую пьесу на этот раз поставить. Решил, конечно, Сергей Леонидович. Он откуда-то раскопал драму Южина-Сумбатова «Соколы и вороны».

Мне очень хотелось сыграть в этой вещи, но я никак не мог сообразить, под каким бы предлогом мне попасть на первую читку. Думал, думал и додумался. Пойду прямо к самому Сергею Леонидовичу и предложу ему, не захочет ли он пойти как-нибудь вместе с нами на охоту. Все трое Благовещенские были охотники, но собак не имели.

И вот как-то, подкараулив, когда Сергей Леонидович шел в нардом, я будто случайно встретился с ним по дороге. Поздоровались.

— Вы куда путь держите? — дружески спросил меня Сергей Леонидович.

— Иду к приятелю собачек проведать, на охоту хотим сходить, — соврал я, потому что и не думал идти к Коле Кускову.

— Хоть бы меня когда-нибудь с собой взяли… — попросил Сергей Леонидович.

— Ну что ж, пойдемте, я с удовольствием.

Сергей Леонидович обнял меня за талию, и мы пошли вместе по направлению к нардому.

— А почему вы в наших спектаклях не участвуете? — спросил меня мой спутник, как будто это зависело только от моего желания.

— Да так как-то, все некогда, — отвечал я, в душе замирая от восторга, — то занятия в школе, то охота…

— Ну, при желании на все можно время найти, — ответил Сергей Леонидович. — Пойдемте сейчас со мной в нардом. Сегодня у нас будет читка новой пьесы, вот и вам тоже роль подберем, сперва, конечно, небольшую. Вы выступали когда-нибудь на сцене?

— Только на школьных вечерах.

— Ну, значит, все-таки выступали, и отлично, нашему полку прибыло.

И мы с Сергеем Леонидовичем, как два заправских артиста, переговариваясь о каких-то пустяках, бодро вошли в нардом.

— Вот и еще один участник, — представил меня Сергей Леонидович уже собравшимся актерам.

Знакомить меня ни с кем не пришлось, я и так всех знал. Мы уселись вокруг большого стола в библиотеке. Сергей Леонидович достал из портфеля толстую тетрадь — пьесу «Соколы и вороны», и чтение началось.

«Какую же роль мне дадут?» — этот вопрос не покидал меня ни на секунду.

Пьеса «Соколы и вороны» написана с большим мастерством. Очень хороша в ней роль юрисконсульта частного банка, подлеца высокой марки, человека без нервов, без чести, презирающего всё и вся.

Эта роль досталась Сергею Леонидовичу. Особенно запомнилась мне сцена, в которой он, обманув другого жулика, отставного полицейского чиновника, презрительно говорит ему: «Есть вороны, что падаль клюют, а есть соколы, что с налета бьют».

В этой сцене Сергей Леонидович был великолепен. «Вот уж настоящий сокол», — думал я тогда и восхищался, глядя на него.

Но, вспоминая теперь всю эту сцену, я, признаться, не вижу большой разницы между «соколом» и «вороном». Самая подходящая к этому месту пьесы была бы совсем другая пословица: «Вор у вора дубинку украл». Исполнителей остальных ролей я не помню. Мне дали роль слуги, почти без слов. Но я и этому был очень рад. Все-таки я в первый раз в жизни попал на настоящую сцену, играл уже не в школе с ребятами, а со взрослыми людьми.

ОЛЬГА ВЛАДИМИРОВНА РАХМАНОВА

Спектакль «Соколы и вороны» тоже имел большой успех у местной публики. Но для нас, актеров, этот спектакль оказался особенно важным.

Когда окончилось представление, к нам за кулисы неожиданно вошла какая-то незнакомая пожилая женщина. Никто ее раньше в Черни не видел, явно приезжая. Красивая внешность ее сразу бросалась в глаза. Высокого роста, довольно полная, с тонким умным лицом, с серебристыми кольцами волнистых седых волос. Волосы ее были уложены в прическу, слегка подстриженные впереди, они свободно вились, спадая на лоб. Одета она была очень строго и элегантно — в черное шелковое платье с ниткой жемчуга на шее.

Вошедшая приветливо поздоровалась с нами и звучным низким голосом сказала, обращаясь сразу ко всем:

— Товарищи! Я только третьего дня приехала погостить к знакомым в ваш городок. Сегодня я в первый раз попала на ваш спектакль. Я просто потрясена. В таком городке — и такой театр! Да еще любительский. Это же просто чудо! Признаюсь, когда мои друзья пригласили меня на спектакль в местный нардом, я пошла больше из-за того, чтобы их не обидеть. Но с первого же действия я почувствовала, что исполнение пьесы меня просто захватывает. Я ведь сама артистка. — Она вдруг остановилась и дружески улыбнулась. — Давайте познакомимся. Друзья мои, я — Ольга Владимировна Рахманова, может, слышали про такую? Правда, последние годы я уже сама не играю. Я преподаю сценическое искусство, учу молодежь, вот такую же, как вы. Хотите, и вас поучу, чему сумею?

Я думаю, не нужно говорить, с каким восторгом все мы приняли такое предложение.

Ваня Благовещенский, который больше всех нас интересовался театром и, когда жил в Москве, не пропускал, кажется, ни одной новой постановки, вдруг обратился к Ольге Владимировне и неуверенно спросил:

— Ольга Владимировна, во втором МХАТе «Сверчок на печи», музыка Рахманова. Это не ваш, случайно, родственник?

— Это мой сын, Николай Николаевич, — не без гордости ответила Ольга Владимировна. — Он композитор второго МХАТа. Кстати, он тоже сюда скоро отдыхать приедет, может быть, тоже чем-нибудь нам поможет. А жена его, Нина Семеновна, она балерина-педагог, тоже, пожалуй, будет нам полезна.

От изумления мы просто онемели, не верили своему счастью. У нас, в Черни, — и вдруг такие люди, и они помогут нам в нашей сценической работе! И главное, Ольга Владимировна уже говорила «помогут и а м», значит, она уже считает и себя членом нашего коллектива, считает всех нас своими учениками. Во все это трудно было даже поверить. Но наибольшим чудом из всех чудес, которые будто во сне вдруг нам при грезились, была сама Ольга Владимировна.

Всего десять минут назад она вошла в эту комнату чужая, важная и даже немножко чопорная. И вот теперь она уже совсем своя, простая, близкая; она собрала нас всех вокруг себя, уселась на первый попавшийся стул и толкует с нами о будущих спектаклях, о том, как бережно нужно относиться к искусству вообще и к искусству актера в частности.

— В искусстве все должно быть просто, искренне и глубоко, — говорила она, — никакой фальши, никакого наигрыша. Читайте Пушкина: стихи, поэмы, прозу… Вот у кого нужно учиться, учиться вдумчиво, терпеливо, упорно, именно так, как он сам, не переставая, учился всю жизнь до последнего дня, совершенствуя свое гениальное мастерство.

— Но ведь не один же Пушкин создал искусство, — возразил кто-то из слушателей, — а современные течения, ну хоть бы Бальмонт, Игорь Северянин…

Ольга Владимировна взглянула на говорящего.

— Не все золото, что блестит, — чуть-чуть улыбнувшись, ответила она. — Конечно, все это тонко, красиво, но все-таки нужно уметь отличать от внешней красивости настоящую, подлинную красоту. У Бальмонта, у Северянина, в основном, все внешнее, искание новой формы, каких-то звучаний… В общем, когда я читаю Пушкина, я чувствую огромное душевное удовлетворение. Ну, а Северянин… это уж на чей вкус. Впрочем, вероятно, и это хорошо, — поспешила добавить она, видимо не желая обидеть своего собеседника.

Потом разговор перешел на то, как у нас оформлен спектакль, на декорации, бутафорию… Ольга Владимировна все очень хвалила. А когда узнала, что все это сделано собственными руками, вернее, руками одного человека — Сергея Леонидовича, она просто пришла в восторг.

— Да мы с вами здесь чудеса можем сделать! — говорила она, вся разрумянившись от волнения. — Я ехала в какую-то глушь, думала, с тоски умру, а попала прямо в сказку!

— А вы весь наш нардом видели? — с гордостью спросил кто-то. — Видели наше фойе?

— Видела, видела, — вдруг каким-то уже совсем не таким восторженным голосом ответила Ольга Владимировна.

— И вам оно не понравилось?

— Нет, что вы, очень понравилось, — поспешно ответила Ольга Владимировна. — Я, признаться, даже в Москве ничего подобного не видела. Такое сочетание роскоши и вместе с тем простоты, изящества… Это же не фойе — это музей! Можно часами любоваться и картинами, и скульптурой! Да и вся обстановка: эти зеркала, кресла, диваны — просто поразительно! В первый момент мне было даже страшно сесть в такое кресло. Хочется любоваться, а не пользоваться всем этим великолепием. Оно так и просится в какую-то старинную гостиную, во дворец…

— Оно и понятно, домой запросилось, — тихонько, чтобы Ольга Владимировна не услышала, произнес Миша Благовещенский.

Но у Ольги Владимировны оказался поразительно тонкий слух. Она услышала Мишины слова, хотя, конечно, и не поняла их истинный смысл — насчет дворца княгини Имеретинской, откуда мы перевезли эти вещи к нам в нардом.

— Вы тоже со мной согласны? — обратилась она прямо к Мише. — Ну домой, во дворец, вероятно, их не стоит отвозить, а вот в музей очень бы стоило. Я, конечно, не хочу вам советовать: это ведь ваше имущество, вы можете с ним как хотите поступать. Всем этим должен пользоваться народ, вопрос только — как? — Она улыбнулась и продолжала: — Перед спектаклем один очень милый мальчик вскочил в грязных сапогах прямо на кресло и что-то начал ораторствовать перед своими приятелями. Я понимаю: это шутка, маленькое озорство. Только кресло-то вряд ли так долго выдержит. И еще вот: кто-то, конечно тоже в шутку, Венере, что в углу стоит, чернильным карандашом усики подрисовал. Очень забавно получилось… Я бы, право, в музей все это отдала.

Она секунду помолчала и опять заговорила:

— Я думаю, многие из вас были в Художественном театре. Вспомните, как все там строго и скромно. Там все настраивает зрителя на то, чтобы он без всяких помех мог воспринять жизнь, которая перед ним раскроется со сцены. В театре — в фойе, в зрительном зале — нигде не должно быть ничего лишнего, ничего такого, что бы рассеивало, отвлекало внимание зрителя, все должно быть просто и строго.

Поздно, очень поздно разошлись мы в тот вечер из нардома, но уходили совсем не усталые, а, наоборот, в каком-то особенно приподнятом настроении. Все чувствовали, что с этого дня в нашу жизнь влилось что-то новое и по-настоящему значительное.

Я НЕПРЕМЕННО БУДУ АКТЕРОМ

В 1961 году Всероссийское театральное общество выпустило сборник статей о творчестве крупного актера Ивана Николаевича Берсенева. В этом сборнике на девятнадцатой странице есть такие строки: «…Марджанов, понимая, что молодой Берсенев нуждается в серьезной профессиональной школе мастерства, поручил его заботам режиссера Ольги Владимировны Рахмановой, с которой Берсенев увлеченно занимался. Судя по его рассказам, она отлично преподавала мастерство актера». К этой справедливой оценке, вероятно, могло бы присоединиться немало тех, кого Ольга Владимировна сделала настоящими актерами.

Вот какого педагога послала нам судьба в самую горячую пору нашей юности, нашего увлечения театром!

Ольга Владимировна предложила нам подготовить к постановке пьесу Островского «Бедность не порок»

Со следующего дня, вернее, с той самой минуты, когда Ольга Владимировна не как случайный гость, а как наш старший друг и наставник переступила порог чернского нардома, все в нем пошло по-новому.

Ольга Владимировна предложила нам подготовить к постановке пьесу Островского «Бедность не порок».

— Но что значит подготовить спектакль? — спросила она. — Вы, вероятно, считаете, что подготовка начинается с того, чтобы распределить роли, выучить их и начать репетировать: кому где стать или сесть, что кому делать…

Конечно, мы именно так это и понимали. Ольга Владимировна улыбнулась.

— Нет, друзья мои, — сказала она, — это уже завершающий момент. Подготовка начинается совсем с другого — с разбора пьесы, с раздумья над тем, что хотел выразить в ней автор.

— Ну, в данном случае это и так ясно, — возразил Миша Благовещенский. — Само название пьесы говорит о том, что хотел выразить в ней автор: бедность не порок, то есть не гонись за богатством…

— А за чем же гонись? — перебила его Ольга Владимировна.

— Ну как — за чем? Ну, за хорошим человеком… чтобы честный был… Ну, вообще хороший! — засмеялся Миша. — Это же и так ясно.

— А кто же, по-вашему, в пьесе такой хороший человек?

— Как — кто? Митя и Любим Карпыч.

— А Гордей Карпыч плохой? — опять спросила Ольга Владимировна.

— Конечно, раз дочь за негодяя хотел замуж отдать, значит, плохой.

— А почему же он ее не отдал в конце концов? Почему благодарит пьяницу-брата, что тот его уму-разуму научил? Значит, он не очень плохой?

— Да, не очень плохой, — протянул Миша. — Собственно, вначале был плохой, а потом… потом опомнился. Ну и… ну и стал получше… — Миша почувствовал, что сам немного запутался. Он махнул рукой и рассмеялся. — А, кто их там разберет, купцов-то этих!

Все мы тоже рассмеялись, и Ольга Владимировна вместе с нами.

— Кто их разберет? — повторила она. — Если мы за эту пьесу беремся, нам и нужно прежде всего каждого из действующих лиц разобрать. Кто он, почему именно так, а не иначе действует. Так ведь в жизни не бывает: все время был человек плохой, а потом вдруг опомнился и ни с того ни с сего стал хороший. Так не бывает, — повторила она. — Дело тут гораздо сложнее. Гордей Карпыч по натуре совсем не плохой человек, только темный, невежественный. А темнота, да еще плюс к ней богатство, почет для таких же неученых, как он сам, — это страшная вещь. Тут и хороший человек может голову потерять и наделать невесть чего, особенно если к нему в друзья такой отъявленный подлец, как Коршунов, вотрется. — Она опять поглядела на Мишу и продолжала: — Значит, тому, кто будет играть Гордея Карпыча, нужно очень и очень подумать над образом этого человека, совсем неплохого, даже доброго от природы, но самодура, зазнавшегося невежду. Он ведь и сам запутался, сам толком не знает, чего он хочет. Это настоящая ворона в павлиньих перьях. Помните, он своей жене-старухе говорит, чтобы она не смела девушек звать песни петь, а если уж хочет повеселиться, устроила бы бал, позвала бы музыкантов… — Ольга Владимировна невольно рассмеялась. — Ну, вы представляете себе: старая неграмотная старуха и вдруг устраивает для своего развлечения бал с музыкантами?! Ну можно ли представить себе что-нибудь более дикое, нелепое…

Ольга Владимировна на минуту замолчала и опять заговорила:

— А вспомните, друзья мои, что сам Гордей Карпыч говорит своему будущему зятю Коршунову про других купцов: «Соберутся в одну комнату, усядутся в кружок, песни запоют мужицкие. Оно, конечно, и весело, да, я считаю так, что это низко, никакого тону нет». Эта коротенькая фраза раскрывает образ Гордея Карпыча совсем с другой стороны. Ему и самому ни к чему этот бал с музыкантами, он сам простой русский человек, ему самому в стократ милее русские песни, он бы их охотно попел вместе с приятелями. Но!.. Положение не позволяет. То есть ему так кажется, что не позволяет, что этим он в глазах других может уронить собственное достоинство. — Ольга Владимировна оглядела нас. — Вот даже такая коротенькая фраза и та не должна пропасть. Она должна дойти до зрителя и показать купца-самодура и с другой стороны. Понимаете, друзья мои, Гордей Карпыч — это не случайный человек, это образ купца, это тип, который создали определенные условия среды, это яркий пример того, как дикие, ненормальные отношения в обществе калечат даже неплохого по существу человека…

Ольга Владимировна взяла в руки лежащую перед ней пьесу и, пометив в ней что-то, сказала:

— Тот, кто будет играть роль Гордея Карпыча, должен как следует призадуматься над образом этого человека, над его характером, над его душевными переживаниями.

Так же подробно Ольга Владимировна остановилась на каждом персонаже пьесы Островского.

Мы слушали в полном безмолвии. И все, что нам казалось так просто — выучил роль и сыграл ее, — теперь представлялось нам, по крайней мере мне лично, совсем иным.

Я сразу понял, что нужно играть не просто роль, не просто заучить и говорить самому слова роли, а нужно играть другого человека, как Ольга Владимировна сказала, «перевоплотиться» в него. Продумать, как он живет и действует, помимо того частного случая, того положения, которое описано в данной пьесе, а живет вообще, каждый день. Как он работает, как относится к своей службе, начальству, товарищам, вообще, что он за человек… Вот когда продумаешь, прочувствуешь все это, когда влезешь, как говорится, «в его шкуру», тогда, верно, и роль поймешь; она получится живой, естественной, а не просто вызубренной наизусть.

Но особенно меня поразило, когда Ольга Владимировна начала нам рассказывать о художественной правде актера и театра вообще.

Ольга Владимировна говорила:

— Не думайте, что драматург — это все, это творец, а актер, вроде попугая, должен только слепо повторять то, что написано в пьесе. Нет, друзья мои, это совсем не так: театр, его режиссер и актеры — это такие же вполне равноправные творцы, как и сам автор пьесы.

Два актера могут одну и ту же роль играть совсем по-разному, подчеркивать те или иные стороны данного действующего лица. Нельзя, конечно, менять текст роли, нельзя от себя ничего присочинять или выбрасывать отдельные слова. Но сами-то слова можно произносить совсем по-разному, с разными оттенками, вкладывая в них порой даже различный смысл. И образ человека от этого целиком меняется.

Возьмите хотя бы Чацкого из «Горе от ума» в исполнении двух великих актеров: Мамонта Дальского и Качалова. Ведь это же два совершенно различных человека. В трактовке и исполнении Дальского Чацкий — это гордый, вдохновенный борец за все светлое, передовое, борец против рутины, против обывательщины, борец, которого так и не сломила эта обывательщина. Он уходит со сцены с гордо поднятой головой. И его последняя фраза:

Пойду искать по свету,

Где оскорбленному есть чувству уголок.

Карету мне, карету! —

эта фраза звучит мужественно. Чацкий не сдается. Он еще повоюет, он еще будет искать и, наверное, найдет такой уголок.

И та же самая фраза у Василия Ивановича Качалова звучит совсем не гордо, а просто трагически. В ней вопль души, трагедия человека, увидевшего, что все, к чему он стремился, ради чего скакал, не зная устали, в Москву, все лучшее, даже любовь, оказалось ложью. В его исполнении эта заключительная фраза звучит не менее сильно, но только совсем по-иному…

А вы знаете, друзья, — вдруг как бы перебила себя сама Ольга Владимировна, — даже и вся пьеса может звучать совсем по-разному, может, даже вовсе не так, как это задумал автор. Такое именно случилось с великим писателем Чеховым и с нашим замечательным Художественным театром.

Когда Антон Павлович увидел постановку своей пьесы «Дядя Ваня», он сказал, что это совсем не то, что он написал, но это гораздо лучше. То же самое сказал он и про постановку «Вишневого сада». Режиссер и весь коллектив театра может прочесть и понять пьесу совсем не так, как это задумал автор, и пьеса от этого в ряде случаев не проиграет. Конечно, в том случае, — добавила Ольга Владимировна, — если талант режиссера и актеров не уступают таланту самого автора.

Ольга Владимировна помолчала и, улыбнувшись, добавила:

— Ну, мы с вами не будем так далеко заходить, чтобы спорить с драматургом насчет трактовки пьесы. А вот продумать, понять, а главное, прочувствовать всю ее и характер каждого действующего лица — вот это сделать мы обязаны. Без этого и спектакля не будет, а будет типичное любительское представление.

Обсуждали мы с Ольгой Владимировной пьесу «Бедность не порок» несколько дней подряд. В это же время Ольга Владимировна понемногу приглядывалась к нам, намечала, кто, по ее мнению, более подходит к какой роли.

И вот наконец наступил день распределения ролей. В этой пьесе я мечтал только об одной-единственной роли — роли Любима Торцова. Мечтал о ней так же, как можно мечтать о том, что вдруг вместо глубокой осени завтра наступит весна: мечтал без всякой надежды. Роль эту Ольга Владимировна предложила Ване Благовещенскому, да он и всегда считался у нас первым трагиком.

Остальные роли мне все были одинаково чужды и неинтересны, да я и вообще не думал о том, что мне какую-нибудь дадут. Ну, хорошо, если предложат участвовать в какой-нибудь массовой сцене.

И вдруг Ольга Владимировна прямо после Вани обратилась ко мне:

— А вам бы я предложила попробовать роль Мити.

Я не поверил своим ушам. Ведь роль Мити одна из ведущих, неужели мне ее доверят?! Я так растерялся, что не знал, что и отвечать.

— Конечно, пусть попробует, — улыбнувшись, поддержал это предложение Сергей Леонидович и уже совсем некстати добавил: — Он ведь у нас и в жизни красная девица, ему Митя очень подойдет.

Все это меня ужасно смутило. Но я все же нашел в себе достаточно мужества, не отказался от роли, а сказал, что попробую.

Роль Гордея Карпыча взял Сергей Леонидович. Коршунова предложили Толе Конакову. За ним уже упрочилось право играть разных негодяев. Миша Благовещенский должен был играть молодого развеселого купчика Разлюляева. Эта роль к нему должна была очень подойти.

Роль мальчика Егорушки Ольга Владимировна совершенно неожиданно для всех нас предложила Насте Богоявленской, очень хорошенькой, задорной девушке. В ней и впрямь было что-то мальчишеское. И острижена она была как мальчишка. А главное, очень ловко умела плясать русскую вприсядку.

Кому достались другие роли, я уже не помню.

Ясно помню только одно: шел я домой из нардома совсем не с радостным чувством. Роль тихого, забитого приказчика Мити, который любит дочь своего хозяина Гордея Карпыча, мне совсем не нравилась.

Я до сих пор считаю, что умная, отлично разбиравшаяся в людях Ольга Владимировна в данном случае была совсем неправа. Застенчивому человеку играть застенчивого же, то есть по сути дела самого себя, выставлять напоказ свою застенчивость, очень нелегко. Гораздо легче спрятаться за какой-то другой, отличный от тебя образ.

Было еще одно обстоятельство, которое приводило меня в душевный трепет, это — любовные объяснения на сцене. Я и в жизни-то насчет них был не мастер, а уж на сцене, когда все на тебя смотрят, да еще девушке много старше и в этих делах опытней тебя… Ну прямо нож острый! Мне все казалось, что я буду объясняться как-то не так и обнять ее как следует не сумею. Наверное, она будет в душе смеяться надо мной. Ну прямо хоть от роли отказывайся!

Но отказываться не хотелось, ведь роль-то ведущая!

Итак, первую же большую роль я согласился играть вовсе не потому, что она меня захватила, не потому, что мне был близок или хотя бы интересен образ Мити, — вовсе нет: я решил взять эту роль, совсем для меня неинтересную, даже неприятную, только из мелкого, личного тщеславия.

Хорошо ли она у меня получилась, не знаю. Думаю, что плохо. Кстати говоря, сколько раз я потом ни смотрел этот спектакль в настоящем театре, я никогда не видел, чтобы кто-нибудь даже из крупных актеров как-то интересно, ярко сыграл эту роль. Так уж неинтересно, бледно написана она у самого Островского.

Ольга Владимировна режиссер была очень строгий, требовательный. На спектакль она смотрела не как на забаву, развлечение от нечего делать, а как на серьезное дело, на творчество. Такого же отношения она сразу же потребовала и от нас. Прежде всего мы должны были, помимо того, чтобы «вжиться в образ», назубок выучить роль, так выучить, чтобы ее слова стали нашими собственными словами, чтобы о них и не думать на сцене.

Потом начались так называемые мизансцены, то есть где кто из нас должен находиться во время действия. Прежде, бывало, все наши актеры ходили по сцене кто где хотел, частенько мешая друг другу, создавая сутолоку, путаницу. Оказывается, не только роль нужно было выучить назубок, но и все движения, все положения на сцене, да еще так выучить, чтобы они не казались зрителю заученными, неестественными, а будто возникали совершенно случайно, непринужденно. Ох и попотели же мы над этой непринужденностью!

Во время репетиций только, бывало, и слышишь грозные окрики Ольги Владимировны: «Куда пошел, где остановился, почему сел на этот стул?» Все это нужно было помнить да еще при этом не только делать вид, но и чувствовать себя совершенно свободным.

Вначале это казалось нам просто невозможным. Мы пробовали протестовать, но Ольга Владимировна ни в чем не уступила.

И вот через десять — пятнадцать репетиций, когда и текст был вызубрен назубок, и все действия и положения разучены, и мы совсем с этим вполне свыклись, мы вдруг, к изумлению своему, почувствовали во всем какую-то слаженность, стройность, какой-то особый ритм. Действительно, и двигаться, и говорить в этом ритме стало легко и приятно. Не было и речи о каком-то разнобое.

— Вот теперь пьеса идет в ритме, чувствуете сами? — одобряла нас Ольга Владимировна.

И мы действительно сами это чувствовали.

Я так же, как и все другие, выучил и то, что мне говорить и как действовать. Я знал, когда и как должен обнять Любочку и прошептать ей слова любви, но вот прочувствовать все это, увы, никак не мог. И все мои любовные объяснения, вероятно, походили скорей на признания преступника в совершенном злодействе.

Ольга Владимировна это видела и с досадой говорила:

— Страсти не чувствуется, понимаете, страсти к любимой девушке!.. Ну поймите: Митя беден, он знает, что Любочка ему не пара, но страсть берет свое, и он невольно тянется к возлюбленной. Ну почувствуйте это — ведь это ваша возлюбленная, ну, тянитесь, душой тянитесь к ней!

А коварная Любочка, точнее, Анна Петровна, исподтишка посмеивалась над моей робостью и наивностью. Нет, страсти у меня положительно не получалось. Наконец и Ольга Владимировна поняла, что этого от меня не добьешься, и махнула рукой. В остальном дело у меня, кажется, кое-как клеилось и что-то получалось.

Но, по правде сказать, роль Митеньки мне до того не нравилась, что я и ко всему спектаклю потерял интерес. На репетицию шел каждый раз как на пытку, даже не всматривался, как другие мои товарищи играют свои роли.

Единственно, что меня по-прежнему волновало, — это роль Любима Торцова. Ваня Благовещенский очень подходил к ней. По природе нервный, впечатлительный, с прекрасной сценической внешностью, он как будто и не играл, а действительно просто жил на сцене. Особенно хорош он был в последней сцене, когда является пьяный в дом своего брата, чтобы учинить скандал и тем расстроить свадьбу своей любимой племянницы с негодяем Коршуновым. Его знаменитый монолог: «Послушайте, люди добрые! Обижают Любима Торцова, гонят вон. А чем я не гость? За что меня гонят? Я не чисто одет, так у меня на совести чисто…» — он говорил так просто и с такой болью, что я невольно удерживался, чтобы не заплакать. Да и у самого Вани на репетициях в этом месте нередко дрожал и срывался голос.

Может, это и неправда, может, мне только так кажется, но я считаю, что лучшего Любима Торцова никогда и нигде не видел. Его обычно играют пожилым, некрасивым, обрюзгшим от пьянства. Ваня его играл совсем другим: еще не старым, но изможденным, измученным жизнью. Да почему именно Любим Торцов должен быть некрасивым, толстым, обрюзгшим?! Высокий, худой, сутуловатый Ваня с огромными ввалившимися глазами, с добрым, очень худым лицом невольно вызывал к себе симпатию и сочувствие. Поэтому-то с таким восторгом зрительный зал во время спектакля и встречал его замечательный монолог.

Спектакль прошел с необыкновенным успехом. Власти города хвалили нас и всячески благодарили Ольгу Владимировну. Ей даже предложили — не согласится ли она остаться совсем работать у нас, в Черни, в нардоме?

Ольга Владимировна была очень растрогана, всех благодарила, но насчет того, чтобы навсегда остаться у нас, сказала, что это просто невозможно.

Спектакль «Бедность не порок», в котором я в первый раз в жизни играл большую, хотя и неприятную мне роль, определил мою судьбу. Я твердо решил пойти на сцену. «Не всегда же мне Митю играть, — думал я, — когда-нибудь и Любима Торцова сыграю!»

И я мысленно представлял себе, как я, уже знаменитый актер, приезжаю с труппой на гастроли в свою родную Чернь. По всему городу расклеены афиши: «Бедность не порок». В роли Любима Торцова известный артист Георгий Скребицкий!»

И вот я выхожу на сцену так же, как Ваня Благовещенский, и точь-в-точь так же, как он, протягиваю руку в зрительный зал и говорю: «Послушайте, люди добрые! Обижают Любима Торцова!»

Боже мой, сколько десятков, нет, сотен раз я произносил этот монолог, уйдя в глубь сада, или на речку, или даже дома…

В общем, Ольга Владимировна открыла мне мое истинное призвание, указала на мой истинный жизненный путь.

С ЛЕДЯНОЙ ГОРЫ

В сценических хлопотах и волнениях я даже не заметил, как промелькнула осень и наступила зима. Она пришла сразу, да такая дружная: морозная, снежная. Сразу же засыпала весь наш городок. Он стал еще лучше, еще нарядней со своими белыми мохнатыми деревьями, с домишками в пушистых снеговых шапках, с огромными голубыми сугробами, среди которых были протоптаны узенькие тропинки.

Но особенно хорош бывал наш городок в морозные лунные вечера. Весь синий, весь в сверкающих блестках инея и на земле, и на ветках кустов и деревьев, и даже на плечах и воротниках прохожих.

И вот не помню уже, кто из нас, участников спектаклей, открыл замечательный отдых после репетиций.

Городок наш расположен на косогоре, внизу река. Целый ряд улиц тянулся с самого верха от Пушкарской слободы через весь город к речке. От слободы до речки с версту, не меньше, и всё под гору, всё вниз и вниз.

По этим улицам испокон веков мальчишки катаются зимой на санках или на подмороженных «скамейках». Затащат свой «экипаж» недалеко вверх по улице, сядут да и покатят вниз.

Ну, а если для этого катания приспособить что-нибудь более вместительное и основательное, например корыто, в чем кормят кур или свиней? Оно узкое, длинное. Если сесть верхом — человек шесть уместится. Только нужно его снизу вымазать коровьим навозом и полить на морозе несколько раз водой. В корыто настелить побольше соломы — сидеть помягче. Спереди прибить прочный гвоздь и к нему толстую веревку, чтобы тащить корыто в гору. Вот все и готово.

Как-то раз мы — Миша и Ваня Благовещенские, Сережа и я — решили попробовать это предприятие на практике. Выпросили у мамы старое свиное корыто, обмазали навозом, облили водой — получилось просто чудо: дно скользкое, гладкое, чуть под горку — и не удержишь. Прибили гвоздь, привязали веревку — все готово! Нужно попробовать прокатиться.

Сперва попробовали с середины горы. Пролетели на славу. А уж второй раз с самого верха, от Пушкарской слободы.

Ну уж это получилось нечто сказочное. Летишь с такой быстротой, только дома мелькают, даже людей различить нельзя. Единственно что страшно: а ну как на перекресток кто выедет на лошади. Тогда конец — все вдребезги расшибемся.

Чтобы избежать опасности, уже издали, подлетая к перекрестку, мы поднимали оглушительный крик: «Берегись, берегись!»

Наш пример тут же подхватила вся местная молодежь. Прошло два-три дня, и одна из улиц от слободы до реки превратилась в огромную ледяную гору. Теперь уж столкновения с подводой опасались не столько летящие вниз с горы, сколько каждый проезжающий, который, добираясь до рокового перекрестка, сперва выходил из саней, с опаской смотрел вверх, не летят ли «беспутные». И, только убедившись, что опасность не угрожает, вскакивал в сани и что есть духу гнал лошадь через рискованное место.

До чего же хороши были эти морозные лунные вечера! Выйдешь, бывало, из теплого светлого здания народного дома и сразу будто окунешься в голубую морозную полумглу. Под ногами снежок поскрипывает, глядишь вниз, под гору, — огоньки в окнах светятся, будто подмигивают тебе. А вверх посмотришь — все небо, точно морозной пылью, звездами усыпано. И голубая луна высоко-высоко в небе стоит. А вокруг нее от мороза широкое светящееся кольцо, как сияние по небу.

Но любоваться всем этим некогда: скорее домой, на плечи короткую куртку, на ноги вместо башмаков валенки и айда во двор за корытом! И за ворота! А там уже дожидаются дружки-приятели.

Помню, как-то катались мы вот так с горы, слетели вниз на речку, оттуда вверх по улице корыто везем, тяжело, мочи нет, да ведь уж такая пословица издавна известна: «Любишь кататься, люби и саночки возить!» Вот мы и везем. Сами с опаской вверх поглядываем, не летят ли навстречу. Нужно уже заранее с дороги убираться.

Вдруг видим — на перекрестке Михалыч.

— Вы откуда? — спрашиваю его.

— От больных, — отвечает. — А вы тут, я вижу, развлекаетесь.

— Да, — говорю, — катаемся. Очень здорово!

А Миша Благовещенский вдруг и предложи:

— Не хотите ли и вы с нами разок прокатиться?

Михалыч призадумался на секунду.

— А что ж, пожалуй, не откажусь.

Дружным возгласом одобрения мы встретили эти слова.

Теперь уж мы впятером стали подниматься в гору. Михалыч даже предложил свои услуги, что и он потащит корыто. Но от его помощи мы наотрез отказались.

Наконец добрались до Пушкарской слободы. Уселись все на корыто верхом, Михалыча устроили в середине и понеслись, только ветер в ушах свистит.

Я прямо за Михалычевой спиной сижу, держусь за него и его самого поддерживаю. Думаю: «Жив ли?» На одном ухабе как поддало корыто — мы все на воздух, пронеслись и вновь в корыте. Михалыч только крякнул. Значит, жив! Скатились вполне благополучно.

Спрашиваем Михалыча:

— Ну как, понравилось?

Отвечает:

— Просто чудесно! Я бы и еще разок прокатиться не прочь.

Скатились и еще, и еще… Михалыч так разохотился — и домой не идет. Жаль только, что поздно к нашей компании примкнул: скоро катание кончилось, все разошлись по домам.

Приходим и мы домой все трое — Михалыч, Сережа и я.

Мама в дверях встречает, прямо к Михалычу:

— Куда же ты пропал? Сказал, к больным на минуту, а третий час тебя нет и нет. Случилось что-нибудь? Жива больная?

Михалыч несколько смутился:

— Жива, жива, все прелестно.

— Так где же ты до сих пор пропадал? — допрашивала мама.

Михалыч пожал плечами.

— Не могу же я все вечера дома сидеть! Воздухом подышал, с ребятами немножко прокатился.

Мама от изумления даже дар речи потеряла.

— Про… про… прокатился?! — с трудом выговорила она. — То есть на чем прокатился? Неужто в свином корыте?

— Не в корыте, а на корыте верхом, — поправил ее Михалыч, вполне оправившись от смущения. — Вообще не понимаю, что же тут особенного? Ребята каждый вечер катаются, а я раз за всю зиму, и то…

— Но позволь, — перебила мама, — то ребята, а то ты! В корыте через весь город… Боже, какой срам! Неужели кто-нибудь из знакомых видел?

— А я и не приглядывался, — ответил Михалыч. — Вообще вы, мадам, придаете слишком большое значение разным пустякам. Пора ужинать, это гораздо важнее, — добавил он и пошел в столовую, весело напевая:

Вот моя деревня, вот мой дом родной,

Вот качусь я в санках по горе крутой.

Вот свернулись санки, и я на бок хлоп,

Весело качуся под гору в сугроб…

— Как, ты и падал еще? — забеспокоилась мама.

— Ни разу не перевернулись, — успокоил ее Михалыч. — Это только в песне поется.

С этого вечера Михалыч частенько присоединялся к нам. Все мы, молодежь, бывали и восторге. Одна только мама никак не могла к этому привыкнуть и уверяла, что скоро о таком безобразии во всех газетах напишут.

Участие в нашем вечернем катании Михалыча прекратилось сразу, и весьма неожиданно.

Как-то раз мы с Сережей вернулись из народного дома, а Михалыч уже напился чаю. Все трое собрались немножко «пронестись с ветерком». Принесли из кухни валенки. Михалыч, кряхтя, сунул в валенок ногу, и вдруг лицо его изобразило недоумение, даже испуг.

— Что это? Снег? Откуда снег?!

Действительно, Михалычевы валенки внутри были полны снегу.

— Дарья, это ты туда напихала? — грозно напустился Михалыч.

— А я почем знаю, откелева он взялся, — равнодушно ответила тетка Дарья.

— Врешь, ты напихала! Побожись, что не ты, — наседал на нее Михалыч. — Змея, а не человек, змея лютая!

— А хоть бы и я, — вдруг окрысилась на него тетка Дарья. — А ты что делаешь?! Нешто это возможно, чтоб тебе в свином корыте да еще с этакой горищи? А упадешь — что тогда? Сразу и дух вон или грыжа какая, не дай бог, выскочит, кто за тобой ухаживать будет?!

— Какая там грыжа? — возмутился Михалыч. — Все спортом занимаются.

— Ну и спорт в свином корыте! — всплеснула руками Дарья. — Не спорт это, а конфузия одна. Будешь безобразить, я те еще и не туда снегу напихаю.

Лучше бы в церковь шел грехи замаливать. А он как вечер, так в корыте сидеть повадился. Да что ты, курица, наседка, что ли?!

Сколько Михалыч ни возмущался, ни протестовал, Дарья не сдавалась. Ее явно, хотя и молча, поддерживала мама.

— А ты не бушуй, смирися лучше, — уговаривала его тетка Дарья. — Смирися. Я тебе к ужину оладышек напеку. Покушаешь — и на боковую, все чин по чину, как полагается будет. А то нешто это возможно, чтоб сам господин доктор и вдруг в свином корыте по городу раскатывал?!

Наконец Михалыч сдался и махнул рукой.

— Ну, шут с вами. Пеки, Дарья, оладышки!

— Вот это умник, вот это дельные речи, — ответила она.

НОВОГОДНЯЯ ЕЛКА

Приближались зимние каникулы. И хоть нам, ребятам, отдыхать было ровно не от чего, но мы с жаром к ним готовились.

Было решено все стулья из зрительного зала в народном доме убрать и посредине поставить огромную новогоднюю елку.

Самое интересное заключалось, конечно, не в самой елке, а в подготовке к ней. Исполком дал нам лошадь, санки-розвальни и еще маленькие саночки. На них мы должны были положить вершину елки, чтобы не тащить по дороге и не обломить.

Накануне праздников Миша Благовещенский, Ваня и я отправились в лес. Утро было морозное, солнечное. Все кругом так и блестело.

Заехали в лес на ту делянку, где нам разрешили выбирать любую ель. Привязали к дереву лошадь, дали ей сена, а сами, увязая по колено в снегу, отправились выбирать елку, какая постройнее да погуще. Начались споры: одни предлагали одно дерево, другие — другое. Наконец выбрали, договорились. Достали из саней пилу и принялись за дело.

— Смотри, какие-то птицы волнуются, — сказал Ваня, взглянув на вершину ели.

— Это клесты, — разглядел я. — Они семенами шишек питаются. Вон сколько шишек на дереве, клесты вокруг них и крутятся!

Подпиленная елка зашаталась и, цепляясь за соседние деревья, начала клониться все ниже и ниже и, наконец, с глухим шумом легла в снег.

— Хорошо, — сказал Миша, — хорошо, что постепенно падала, не сразу грохнулась, а то сучья бы поломала.

Мы принялись обминать снег вокруг лежащего дерева.

— Да что они! — изумился Ваня. — Смотрите, прямо в лицо лезут!

Действительно, парочка клестов никак не хотела расстаться со своей кормилицей-елкой. Птицы с писком кружились вокруг вершины лежащего дерева, даже нас, людей, не боялись. Они всё пытались как будто пробраться в самую гущу веток.

— Может, у них кладовка там, еда на зиму заготовлена? — предположил Миша. — А ну-ка, ребята, давайте отойдем в сторону, посмотрим, что они будут делать.

Мы отошли. Птицы, покрутившись, полетав вокруг дерева, действительно вскоре будто нырнули в его густые ветви.

Мы потихоньку подошли, заглянули в чащу ветвей.

— Ребята, да там гнездо! — воскликнул Миша. — Смотрите!

В ту же секунду птицы снова вылетели из густой кроны дерева и с писком закружились над нами.

Действительно, на толстом суку у самого ствола виднелось аккуратно свитое гнездо и в нем несколько яичек. Они скатились ближе к краю гнезда, но не выпали из него. Хорошо, что ель не грохнулась на землю, а медленно как бы сползала вниз, вот гнездо цело и осталось. Но как же быть, что с ним делать?

— Да что они взбесились, что ли, зимой птенцов вздумали выводить? — изумился Ваня.

Тут я вспомнил, что мы с Михалычем когда-то читали у Брема о том, что клесты действительно выводят птенцов зимой и выкармливают их хвойными семенами. А чтобы голые птенчики не замерзли, мать и день и ночь не слетает с гнезда, греет малышей своим телом. Кормит всю семью папа-клест. А потом птенцы оперятся, тогда им никакой мороз не страшен.

Все это я рассказал Мише и Ване.

— Давайте я сейчас на соседнее дерево залезу и пристрою там гнездо, — предложил Миша. — Я его покрепче между сучков запихаю, небось не свалится.

Мы одобрили это предложение. Миша аккуратно вытащил гнездо с яичками из развилки веток лежащей ели, положил его в шапку, шапку осторожно спрятал за пазуху и, ловко перебираясь с сучка на сучок, полез на соседнюю старую густую ель.

— Не прижимайся к дереву, яйца подавишь! — кричали мы.

Миша пристроил гнездо примерно на такой, же высоте и почти в том же самом месте, где оно было и раньше, только на другом дереве, рядом. Закончив с этим делом, Миша спустился на землю.

— Ну, все в порядке, — сказал он.

— В порядке ли? — ответили мы с Ваней. — Нужно еще посмотреть, одобрят ли хозяева, что мы на новое место их дом передвинули.

Но птицы это явно одобрили. Не прошло и двух-трех минут, одна из них, конечно самочка, исчезла в густых ветвях дерева, а ее парочка — папа-клест — уселся на соседний сучок и громко-громко запел, совсем как весной.

Может быть, этой песней он хотел усладить слух своей крылатой подруги, чтобы она не скучала, сидя в гнезде, а может, благодарил нас за то, что мы позаботились о его будущем крылатом семействе. О чем пел папа-клест, мы так и не разобрали, поняли только одно: раз он так весело распевает, значит, на душе у него спокойно и хорошо, значит, и мы, загладив нашу случайную вину, можем со спокойной душой уезжать из леса и увезти с собой нашу зимнюю красавицу.

Елку поставили посредине зала, развесили украшения, обвили гирляндой разноцветных лампочек.

Под Новый год собралась молодежь, пели и танцевали вокруг дерева, и никто, кроме нас троих, не знал, что еще совсем недавно в этих густых зеленых ветвях было устроено птичье гнездышко и заботливая клестиха высиживала в нем птенцов.

«Как-то клестиха встречает теперь Новый год?» — подумал я. И мне вдруг так ясно представилась голубая морозная ночь. Лес, усыпанный снегом, темная, пахнущая смолой вершина ели и распушившаяся важная птичка в гнезде. И старый папа-клест, дремлющий тут же рядом на ветке.

А может быть, именно в эту новогоднюю ночь лопнули тонкие скорлупки яичек, и на свет появились желторотые малыши.

ХОРОШЕЕ ВРЕМЯ

Следующая пьеса, над которой мы начали работать сейчас же после Нового года, была «Дети Ванюшина» С. Найденова. Мне в ней дали роль Алексея — младшего сына, который не может ужиться в душной, гнетущей атмосфере разваливающейся семьи и наконец уходит из нее. Эта роль мне очень нравилась. В ней было много трагических переживаний подростка, близких и понятных мне. А главное, не было никакой любви, ни поцелуев, ни объяснений. В общем, я чувствовал себя на сцене легко и свободно, и роль, кажется, удалась.

Увы, человек редко бывает доволен тем, что имеет. В тайне души я мечтал о другой роли — старшего брата Константина. Мне нравилась его раздраженность, его разочарованность. В пятнадцать лет это большинству ребят нравится. Ведь так хочется быть уже старше, а главное, не таким, каков ты есть на самом деле.

В этом спектакле особенно хорош был Ваня Благовещенский. Даже Ольга Владимировна это отметила. До сих пор помню, как он — старик Ванюшин — в последнем акте сидит на стуле в уголке комнаты, сидит, подавленный своими тяжелыми мыслями о развалившейся семье, и вдруг, ни к кому не обращаясь, говорит сам себе: «Все кончено… Полны ведра слез… Унеси-ка!»

Что-то безнадежное, полное безысходной тоски звучало в этих словах. И говорил их Ваня совсем просто и очень тихо, но так, что их слышал весь зал. Говорил и думал о страшной человеческой судьбе, судьбе старика Ванюшина, а может — кто знает? — может, предчувствовал и свою горькую участь. Несколько лет спустя он сошел с ума и кончил жизнь в тульской больнице умалишенных.

Наступило лето.

Но наш театр на летний сезон не закрылся, наоборот, работа в нем еще пуще закипела. Наконец-то приехали в Чернь отдохнуть долгожданные гости — Николай Николаевич Рахманов и его жена. Оба молодые, энергичные, веселые. Слово «отдохнуть» они понимали так же, как и мы: это значило не сидеть сложа руки, а заняться каким-нибудь интересным делом.

Ольга Владимировна тут же придумала поставить две пьесы с музыкой и танцами. В них можно было использовать и Николая Николаевича как музыканта-композитора, и Нину Семеновну как балерину-педагога.

Увы, ни в одной из этих пьес мне участвовать не пришлось. Зато в обеих блеснул Ваня Благовещенский. Нужно прямо сказать, что тут уж он сразу покорил сердца всех чернских барышень. Названия пьес не помню, зато очень хорошо помню их содержание.

Первая — сказка о том, как поздней осенью ветер срывает с деревьев листву, обнажает лес и гонит птиц в теплые страны. Но в осеннем лесу остается одна больная птичка, она очень слаба и не может лететь. Напрасно ищет она приют у разных деревьев. Их ветви голы, им негде приютить несчастную птицу. И только вечнозеленые ели и сосны принимают ее под свой густой кров и укрывают от злого холодного ветра.

Роль злодея-ветра Ольга Владимировна и поручила Ване. Он был одет в дымчатое трико, носился по сцене, как настоящий ветер, с развевающимся огромным газовым плащом. А следом за ним бежали толпою ребятишки, наряженные, как красные и желтые листочки. Все это выглядело на сцене очень эффектно и красиво. Тут же под музыку Ваня декламировал:

Я ветер. Мне любо осенней порой

Летать над полями, в лесах бушевать,

Рвать серые тучи, деревья качать

И тешиться сорванных листьев игрою.

Я ветер крылатый, я всех сокрушу…

А детишки отвечали ему хором:

Мы листья-листочки, шумим: шу-шу-шу…

Ваня продолжал:

Ледяным своим дыханьем

Птиц на юг я прогоню,

Мощных крыльев колыханьем

До земли дубы склоню!

Так шуми же, лес дремучий!

Мне сегодня приказал

Мой отец, мороз могучий,

Чтоб всю ночь я бушевал.

Я деревья закачаю

И зеленый их убор

Размечу и разбросаю,

Я наполню гулом бор!..

И он снова кружил и носился по сцене, увлекая за собой пестрый хоровод «листвы».

Вторая пьеса была совсем иная.

На сцене парикмахерская в Севилье. Хорошенькая парикмахерша причесывает свою подругу, и та просит причесать ее особенно хороню и сообщает ей свою тайну: знаменитый тореадор Манолито завтра посвящает ей быка, которого он должен будет в честь нее заколоть шпагой. Подруга-парикмахерша в отчаянии. «Манолито, Манолито, неужели все забыто!» — восклицает она, выхватывает из-за пояса кинжал и хочет убить им соперницу. На шум вбегает находившийся неподалеку сам тореадор:

Что такое, господа?

Где две женщины сойдутся,

Неурядица всегда!

Обе бросаются к нему с упреками.

Разобравшись, в чем дело, тореадор решает все очень просто:

Как всегда, тебе, Лорита,

Будет завтра первый бык!

А второй тебе, Конхита,

Клятву я держать привык!

Дело заканчивается всеобщим примирением. Все трое танцуют; девушки при этом раскрывают черные кружевные веера, как крылья сказочных бабочек или птиц. Каждая своим танцем старается привлечь к себе внимание тореадора.

А он в блестящем трико, с красной повязкой на голове, с красным плащом за плечами… Ну какое же женское сердце смогло устоять перед таким красавцем! К тому же у Вани был красивый баритон. Танцуя со своими подругами, он напевал:

Пылко испанка полюбит,

Жар запылает в груди,

К сердцу прижмет, приголубит,

О миг блаженства, любви!..

Ах, Ваня, Ваня! Что ты только творил с сердцами чернских барышень! Про наши ребячьи сердца я уже не говорю: их, словно копоть, покрывала черная зависть.

Помимо спектаклей в народном доме, мы устраивали еще веселые пикники. Всей труппой выезжали с ночевкой то в Бековский лес, то в Богатый лог. В лесу на костре пекли картошку, варили в котле кулеш, кипятили чай в огромном медном чайнике. Не знаю даже, откуда такой взялся, кажется из трактира Серебреникова. В него входило больше ведра воды.

Закусив, попив чайку, мы усаживались у костра, пели хором, читали стихи, разыгрывали простенькие сценки. Особенным успехом пользовалась все та же сцена с тореадором. В лесу при свете костра она и смотрелась, и слушалась как-то совсем по-иному. А слова песни о пылкой испанской любви воспринимались с необыкновенным воодушевлением.

Наконец, когда все уже, бывало, охрипли от пения и устали от всяких проделок, мы расстилали у костра огромный ковер и укладывались вздремнуть часок-другой до рассвета.

А потом — утренний чай, купание в речке и возвращение домой со смехом, с песнями… Никогда не забуду я эти летние дни — дни, залитые ярким солнечным светом, дни нашей юности.

Истины ради хочу тут же отметить, что так беззаботно проводила время не вся наша молодежь.

Наиболее передовая ее часть не только веселилась, не только радовалась новой жизни, но и стремилась глубже вникнуть в ее смысл и всячески помочь ее налаживанию.

Летом 1919 года в нашем городе образовался Коммунистический союз молодежи. Его члены создали при клубе библиотеку-читальню. Там постоянно организовывались лекции и диспуты на различные политические, философские и религиозные темы.

Комсомольцы не только занимались политическим самообразованием. Они постоянно выезжали в села и деревни нашего уезда и вели там агитационную и просветительную работу.

К сожалению, ни я, никто из моих приятелей не проявлял интереса к политике. Меня лично с детства интересовали две вещи — природоведение и художественная литература. А вот теперь, после знакомства с Ольгой Владимировной Рахмановой, особенно заинтересовал театр. Не скажу, что я участвовал в спектаклях только ради развлечения, вовсе нет.

За это время я прочитал все пьесы классиков и вообще все, что было о театре в нашей уездной библиотеке. Довольно много книг по этому вопросу привезла с собой Ольга Владимировна Рахманова. Я перечитал их все, а некоторые по два, по три раза, так что знал почти наизусть.

Видя мое увлечение театром, Ольга Владимировна стала относиться ко мне особенно внимательно, много рассказывала о Художественном театре, о Станиславском, Качалове, Москвине, много рассказывала и про свою жизнь, как она стала артисткой, а впоследствии режиссером-педагогом.

— Вот, Юра, окончите среднюю школу, приедете в Москву дальше учиться, тогда обязательно приходите ко мне, вступите в наш театральный кружок молодежи, может, в дальнейшем и будете профессиональным актером.

— Я обязательно им буду, я уже твердо решил! — с жаром отвечал я.

Ольга Владимировна ласково улыбалась.

— Не торопитесь слишком. В театре тоже не одни розы. Там и шипы встречаются, да еще какие шипы! Раз наколешься, потом всю жизнь помнить будешь.

— А где их нет, шипов-то? — солидно, совсем как взрослый, отвечал я, хотя сам знал о «жизненных шипах» больше понаслышке.

— Это верно, — соглашалась Ольга Владимировна. — А все-таки не торопитесь, присмотритесь сперва к театру поближе. Вот будете в нашем кружке, невольно начнете сталкиваться с театральной жизнью, там и увидите, подходит она вам или нет. А еще вот что, Юра, — сказала Ольга Владимировна, — не забывайте одной неизменной истины: искусство, любое искусство — это зеркало жизни. Искусство не может быть вне жизни, не может оставаться неизменным. Меняются формы жизни, и вслед за ними меняется и искусство. Мы сейчас стоим на самом рубеже новой жизни. Какова она будет? Сможете ли вы ее творчески воспринять и отобразить в искусстве? Мы с вами знаем теперешний театр — Художественный, Малый и другие. Я-то их хороню знаю, вы только начинаете с ними знакомиться. Это всё театры ну если не прошлого, то все же, скажем, вчерашнего дня: Малый — театр Островского, Художественный — Чехова, Гамсуна, Ибсена… А каков будет новый театр, театр сегодняшнего или даже, вернее, завтрашнего дня, театр революционной России?!

Она помолчала и опять заговорила:

— Малый театр — это «Гроза», «Без вины виноватые»… Художественный — это «Чайка», «Дядя Ваня», «Три сестры», «У врат царства»… Все это, конечно, высокоталантливо, просто гениально, но ведь это же вчерашний, а не сегодняшний, а тем более не завтрашний день! А каковы будут новые, современные пьесы? Найдут ли они отклик в вашем сердце? От всей души желаю, чтобы нашли.

Такие вопросы мне, признаюсь, никогда еще не приходили в голову. Я представлял себе театр именно таким, каким я его видел, когда бывал с мамой в Москве. Мы последний раз с мамой смотрели в Художественном «Вишневый сад». А вот Ольга Владимировна говорит, что хоть это и прекрасно, но уже «вчерашний день». А теперь будут какие-то совсем новые, революционные пьесы, и неизвестно, понравятся ли они мне.

Я тут же вспомнил единственную революционную пьесу, которую видел в нашем же народном доме в прошлом году на Октябрьские праздники. Признаюсь, в этой пьесе мне больше всего понравился вид на Москву. Сама же пьеса была не очень хороша.

А что, если во всех театрах начнут такие же ставить? Стоит ли сейчас же после школы идти в театр или, может, сначала познакомиться поближе, получше присмотреться? Но как жаль будет потерянных даром лет. А может, рискнуть, будь что будет?!

Вообще этот и подобные ему разговоры с Ольгой Владимировной зародили в моей душе какую-то тревогу, нерешительность. Хорошо еще, что впереди было целых два учебных года. Может, за это время все и выяснится.

От Ольги Владимировны я узнал и еще одну очень интересную вещь. Она касалась прежде всего лично самой Ольги Владимировны, но была интересна и мне. Оказывается, Ольга Владимировна играла не только в театре, но, кроме того, снималась еще и в кино.

До этого я о кино почти ничего не знал. В Черни кинотеатра не было, а когда мы с мамой ездили по делам в Москву, то вечерами ходили в театр. В кино я был всего-навсего несколько раз, видел какие-то видовые картины, потом какие-то приключения Макса Линдера. Он в продолжение всей картины куда-то бежал, все опрокидывал, или на него что-то лилось, падало… Мне это не казалось смешным.

Правда, кроме этого, я видел две или три кинодрамы с участием Веры Холодной, но и они мне не очень понравились.

Вообще кинематограф, каким я себе его тогда представлял, казался мне чем-то неестественным, и сами люди, которые в нем показывались, какими-то не совсем обычными, чем-то вроде клоунов или фокусников.

И вдруг вот тут, рядом со мной, сидит Ольга Владимировна, такая простая, своя, и она, оказывается, тоже снималась в кино. Да неужели же и она так же, как какой-то Макс Линдер, бегает, будто заведенная игрушка, или заламывает руки, страшно закатывает глаза, как Вера Холодная… Мне было даже больно об этом подумать.

И вот однажды я получил возможность сам все увидеть.

У нас в Черни один ловкий парень устроил кинопередвижку. Он откуда-то достал проектор; был ли это его, или он взял его где-то напрокат, или просто стащил — не знаю. Но важно то, что в народном доме раза два в неделю стали показывать кинокартины. Правда, они были очень плохи и по содержанию, и особенно по качеству — постоянно рвались. Но все-таки что ни говори, а настоящее кино. Публика на эти сеансы валила валом.

Один раз на стенах народного дома мы увидели афишу. На ней было написано от руки огромными буквами: «Сегодня вечером будет показана кинокартина с участием О. В. Рахмановой».

И вот я сижу в зале рядом с Ольгой Владимировной Рахмановой и с замиранием сердца смотрю на белый экран, которым затянута авансцена. Свет в зале гаснет, экран освещается, я читаю: «Живой труп» по роману Л. Н. Толстого». Дальше все вырвано, неизвестно, кто играет какие роли.

— А вы-то, вы кого играете? — шепчу я соседке.

— Увидите, — коротко отвечает она.

Я искоса взглядываю на нее. От экрана падает слабый отсвет. Я замечаю, что Ольга Владимировна волнуется.

Начинается действие так хорошо всем нам знакомой пьесы. В первых картинах Ольги Владимировны нет. Наконец сцена в доме Каренина. Его мать — да это же и есть Ольга Владимировна! Такая же, как со мной рядом. Нет, не такая: там, на экране, важная дама, лицом точь-в-точь Ольга Владимировна, но по манере себя держать совсем другая. Чувствуется в ней что-то не очень доброе и не очень искреннее, сразу видно — говорит одно, а думает совсем другое. И как-то чопорно принимает она бедную Лизу, которая пришла с ней познакомиться.

Я еще раз искоса взглядываю на совсем другую Ольгу Владимировну, ту, что сидит со мной рядом, на простую, добрую, хорошую. Как же она умеет перерождаться на сцене! Вот теперь я на живом примере вижу, что значит сценическое перевоплощение, что значит искусство войти в роль, в образ другого человека.

Картина старая, она поминутно рвется. Ольга Владимировна волнуется, сердится, огорчается. Не кинопоказ, а просто одно киномучение. И все же, просмотрев этот фильм, я сразу понял, что кино — это совсем не то, что я раньше думал. Это не только Макс Линдер и его «33 несчастья», это не только неестественно закатывающая глаза Вера Холодная. Оказывается, кинематограф может быть и настоящим искусством.

Когда мы шли домой, я сказал об этом Ольге Владимировне. Она одобрительно закивала головой.

— Кино — это большое искусство, — сказала она, — и уж оно-то наверное искусство будущего.

К осени Ольга Владимировна предложила поставить нам новую пьесу, «Гибель «Надежды» Германа Гайерманса.

Наконец-то я получил именно такую роль, о которой мечтал все время: трагическую и без всякой любви. Мне досталась роль младшего брата, Баренда, который вместе со старшим, Геэртом, уходит в море на старой рыбацкой шхуне «Надежда».

Всем понятно, что шхуна не сможет выдержать и первого шторма: она слишком стара и изношена. Ее владелец Клеменс Бос очень дорого застраховал свое утлое судно и посылает его на верную гибель. Это чувствуют и уплывающие на нем. Но поздно — они уже законтрактовались, отказаться нельзя. На пристани разыгрывается сцена прощания. Баренд и Геэрт прощаются со старой матерью Книртье. Они ведут себя по-разному. Старший, Геэрт, — мужественный человек. Он слишком горд, чтобы показать свой страх, и он уходит на верную гибель с высоко поднятой головой. Роль Геэрта должен был играть Сергей Леонидович Благовещенский.

Младший, Баренд, не похож на брата. Он робкий, безумно боится моря. К тому же это его первое плавание. Он привязан к дому, к старушке матери. В последний момент остаток мужества покидает его, он цепляется за косяк двери, умоляя мать спасти его. Пришедшие жандармы силой отрывают его и утаскивают на судно. «Надежда» уходит в море и погибает.

Роль Баренда мне была очень по душе, и я мечтал своей игрой потрясти всех зрителей. Но, увы, моей мечте, как и вообще этой пьесе, не суждено было появиться у нас на сцене.

Пока мы, молодежь, беспечно проводили время, строили самые светлые планы на будущее, черная туча медленно выползала из-за горизонта. С юга, приближаясь к нам, на Орел, на Мценск, двигались полчища генерала Деникина.

Но никто из нас не верил, что Деникин дойдет до Черни. И вдруг, как бывает перед настоящей грозой, сразу все потемнело.

По шоссе через город потянулись какие-то войсковые части, загрохотали по булыжнику тяжелые колеса орудий…

Тут уж не до спектаклей. Ольга Владимировна и Николай Николаевич с женой срочно уехали обратно в Москву.

Стали поговаривать об эвакуации учреждений из Черни. Больницу тоже должны были эвакуировать. Несколько дней мы сидели на упакованных вещах. Несколько раз уже давался приказ: грузить и трогаться. И тут же второй: подождать до следующего распоряжения.

Через город потянулись какие-то поисковые части…

Эти дни пронеслись над Чернью, как призрак чего-то страшного, неотвратимого.

Но черная туча так и не дошла до нас. Деникин был остановлен под Мценском войсками Красной Армии, разбит и начал отступать. Опасность миновала.

Все с облегчением вздохнули, распаковали вещи, расставили все на прежние места. Жизнь как будто снова вошла в свою колею. Только, увы, прежняя беззаботная веселость у нас, молодежи, как-то померкла. Все мы сразу словно повзрослели после того, как страшное бедствие чуть не обрушилось на наш городок. Повзрослели и почувствовали, что жизнь — это не только спектакли и пикники. Вслед за отъездом Рахмановых вскоре уехал не то в Орел, не то в Тулу и Сергей Леонидович Благовещенский. Без них наш нардом совсем осиротел.

ВСЕ ПО-НОВОМУ

Осенью 1919 года для нас, ребят, произошло весьма важное событие: из какого-то соседнего городка, не то из Ефремова, не то из Ельца, к нам в Чернь была переведена гимназия, вернее, ее учительский персонал в полном составе.

Вместе с учителями к нам в Чернь приехало и довольно много учащихся. В общем, наша школа, бездействовавшая уже два года, сразу ожила.

Бывший директор гимназии, а теперь директор нашей школы Владимир Михайлович Успенский, устроил общее собрание всей школы и объявил нам, что уроки начнутся на следующий же день и что он очень просит нас всех отнестись к школьным занятиям с полной серьезностью.

— Мы живем теперь в свободной стране, — сказал он, — и на вас, на молодежи, лежит огромная задача — строить новую жизнь. Вы должны быть во всеоружии, а потому должны учиться не как раньше, не за страх, а за совесть. Мы выберем ваших же представителей, организуем учком. Вы сами и будете подтягивать тех, кто по каким-либо причинам этого потребует. Но я уверен, что среди вас таких вовсе не окажется.

Дальше Владимир Михайлович говорил о железной дисциплине, которая должна существовать теперь в новой, трудовой школе.

Мы, ребята, слушали всё это, невольно приуныв. За два года полного безделья в школе мы уже совсем отвыкли от учения и просто не представляли себе, как это мы снова засядем за ежедневные занятия.

Правда, некоторые попытались кое-что «выяснить». Например, как же мы будем заниматься, если даже не ясна программа, да и учебников почти ни у кого нет.

На это Владимир Михайлович ответил, что программа, в основном, вполне ясна. Во всяком случае, по таким предметам, как математика, физика, география, литература, будем проходить курс, как его проходили раньше в гимназии. А если не у всех есть учебники, в этом тоже беды большой нет. Можно собираться группами по нескольку человек.

— Было бы желание! А желание, я уверен, у вас есть, — закончил Владимир Михайлович и еще раз напомнил, что занятия на следующий день начнутся ровно в девять часов и он убедительно просит всех не опаздывать.

— Вот те и свободная трудовая! — огорченно сказал, догнав меня на дороге, Толя Латин. — Ох, чувствует мое сердце, — продолжал он, — задаст нам перцу этот дядя. Сразу видно, хватка старорежимная. Съест и не поморщится.

Я ничего не ответил. Понимал только — настал конец привольному житью-бытью.

…Насчет того, что приволью, вернее, нашему лодырничанью настал конец, мы угадали.

Придя на следующий день в школу к девяти утра, мы и самой школы-то не узнали. В коридоре тишина. Никаких дружеских прогулок ни парочками, ни цепочкой. Прогуливаются только два, очевидно дежурных, педагога и всех ребят сразу же приглашают в свою группу.

Ровно в девять часов зазвонил давно уже бездействовавший звонок. К нам вошел учитель, одетый в синий форменный сюртук, только пуговиц блестящих да погон на нем не было. Учитель поздоровался с нами, проверил по списку, все ли налицо. Отсутствовали двое. Учитель неодобрительно покачал головой:

— Нехорошо, нехорошо! Прошу дежурного к завтрашнему дню выяснить причину отсутствия. Если неуважительная — поставим на школьном совете… Вы понимаете, — обратился он к нам, — каждый не явившийся на урок вредит не только себе, но и всей группе. Вот я сегодня буду вам объяснять, а они не услышат. Как же быть? Еще раз повторять объяснение или просить, чтобы им товарищи объяснили? Нехорошо, очень нехорошо. Прошу обязательно выяснить, почему они отсутствуют.

Этот учитель должен был преподавать у нас математику. Начал он свой урок для нас весьма нежелательно. Он не стал спрашивать, что мы знаем, а сам сказал нам, что мы обязаны знать по программе.

— Да мы уже и что знали, половину забыли! — чистосердечно заявил кто-то из задних рядов.

— Очень жаль, очень жаль! — посочувствовал учитель. — Тем, кто кое-что из старого позабыл, я посоветую вспомнить дома. К сожалению, времени на повторение в школе у нас нет. Мы и так на целый месяц позже начинаем заниматься. А нужно пройти то, что положено. Ведь через год вы уже кончаете школу. Советую всем подтянуться.

И он начал объяснять новый раздел по алгебре.

Что уж мы поняли из его объяснений, я сейчас не помню, вероятно, очень мало. Во-первых, старое все позабыли, а главное, совсем разучились слушать учителя и следить за его объяснениями. В общем, нужно признаться, что всем нам пришлось очень туговато. Приходилось здорово подтягиваться еще и потому, что приехавшие вместе с преподавателями ребята знали все гораздо больше и лучше нас. По ним и равнялись педагоги. Вот когда мы не раз и не два вспомнили басню Крылова насчет стрекозы и муравья.

Особенно туго пришлось по математике и физике. Тут незнание предыдущих разделов просто не давало возможности двигаться дальше.

Первое время учиться по этим предметам было очень трудно. Но зато, как только удалось немножко освоиться с предметом, я лично почувствовал большую радость, радость оттого, что я наконец-то занимаюсь делом, которым нам, ребятам, и положено заниматься.

Нужно сознаться, что в прошедшие два года, когда мы ровно ничего не делали, радость полной свободы нет-нет да и омрачалась мыслью о том, а что же будет дальше. Как же дальше жить, что будет, когда придется поступать в высшее учебное заведение? Теперь же сразу все прояснилось. Теперь мы обычные ученики, учимся, хотя и с большим перерывом, но все-таки учимся в школе тому, чему и полагается, а главное, что за наше будущее теперь думают и отвечают руководители-педагоги. И когда учитель математики чиже сердился и говорил: «Ума не приложу, что с вами делать», то даже и в этом чувствовалось что «ум»-то должен прикладывать в основном он, а не мы. Теперь он отвечает за наше будущее.

С приходом новых учителей в школу явились не только трудности и огорчения, но и радости. Самый грозный из наших новых наставников, Владимир Михайлович Успенский, стал преподавать нам русскую литературу.

До этого лично я даже не представлял себе, что это за предмет. У Елизаветы Александровны мы все просто учили русский язык: грамматику, синтаксис, писали изложения, сочинения. Кроме того, Елизавета Александровна задавала нам прочитать что-нибудь из литературы и рассказать прочитанное своими словами. Все это было очень неинтересно. Даже стихи и рассказы Пушкина приобретали какой-то удивительно нудный, школьный отпечаток. Какая уж там поэзия, красота образов, слова, когда перед тобой с линейкой в руках сидит грозная бабка Лизиха и за малейшую ошибку или неточность ты получаешь физическое возмездие!

Потом, в новой трудовой школе у нас и учителя-то по литературе не было; преподавал по совместительству то историк, то географ. И вот только теперь я услышал из уст Владимира Михайловича, что такое литература, услышал и был покорен.

Если Михалыч оказался первым моим учителем в области знакомства с природой, то Владимир Михайлович Успенский первый по-настоящему со всей серьезностью привил мне любовь к литературе. Правда, я любил ее и раньше, с тех самых пор как Михалыч читал нам по вечерам Аксакова, Тургенева, Некрасова, Толстого, Тютчева, но это было, скорее, художественное отображение все той же природы. Ведь именно рассказы и стихи о природе, в основном, и читал нам Михалыч.

Владимир Михайлович Успенский раскрыл перед нами всю красоту и мудрость творений наших великих писателей.

Особенно в памяти осталось, как Владимир Михайлович рассказывал нам про Гоголя, о его последних днях творчества.

Помню, на дворе стояла уже зима, суровая, морозная. Дров в школе почти не было и керосина тоже, лампы не горели.

Мы сидели в нетопленном темном классе, одетые в шубы, согревая руки, засовывая их поглубже в рукава пальто.

Класс освещался только лунным светом, который проникал сквозь густо заиндевевшие окна.

И вот в этом голубом полумраке перед нами расхаживал тоже одетый в пальто Владимир Михайлович и не читал лекцию, не объяснял урок, а именно рассказывал, как о чем-то очень близком, чему, может быть, даже сам лично был свидетелем, как Николай Васильевич Гоголь в припадке глубокой тоски и душевного смятения бросил в горящую печь страницы своего гениального произведения.

— Представьте: комната, темно, только красноватый отблеск пламени из открытой печи мечется по стенам, по ближайшим предметам. Этот тревожный отблеск падает на изможденное лицо человека, лицо с огромным, как клюв у птицы, носом, лицо Гоголя. Гоголь в смятении. Он уже бросил в печь часть страниц своей поэмы. Они горят. Это горят не бумаги — горят мысли Гоголя, горит его душа, сердце, горит он сам, великий и ничтожный, гениальный и безумный, одинокий в блеске своей славы, несчастнейший из людей. Это Гоголь сжигает сам себя.

Несколько лет спустя в Третьяковской галерее я увидел картину «Гоголь сжигает вторую часть «Мертвых душ».

Картина сразу показалась мне удивительно знакомой: «Где же я ее видел раньше?» Да ведь именно об этом рассказывал нам зимой девятнадцатого года и нетопленной темной школе Владимир Михайлович.

И тогда впервые в жизни я понял, вернее, почувствовал силу художественного слова. Владимир Михайлович рассказывал так, что казалось, будто ты видишь то, о чем он говорит.

Никогда не видя этой картины, я уже «видел» ее в рассказе Владимира Михайловича, и «видел» именно так, как увидел ее в Третьяковской галерее.

Вспоминаются мне и другие уроки Владимира Михайловича, связанные уже не со зрительными образами, а, в основном, с глубоким раздумьем о жизни, о людях.

Онегин Пушкина, Печорин Лермонтова… И уже совсем не похожий, совсем из другой среды Рудин Тургенева, и все-таки между этими столь различными людьми как будто есть что-то общее. Это общее — их отстраненность, отчужденность от окружающей жизни, невозможность, нежелание принять ее. Все они по-разному, но одинаково лишние люди. «Лишние люди» — это целый раздел в литературе девятнадцатого века, это особый тип людей, очень разных и все же отчасти друг на друга похожих.

Как хорошо говорил об этом Владимир Михайлович! Он говорил, по своему обыкновению прогуливаясь взад и вперед перед притихшей группой. А мы все слушали. И лично у меня вдруг закрадывалась тревожная мысль: «Лишние люди» в России в девятнадцатом веке. А разве в нашем, двадцатом веке их не может оказаться, оказаться таких людей, которые очутятся в стороне от жизни, не смогут включиться в ее стремительный поток?! А не окажется ли и кто-нибудь из нас среди этих людей, не окажусь ли и я сам?»

Даже дрожь пробирала от такой мысли. Но что же нужно делать, чтобы этого не случилось, как включиться в жизненный поток? Конечно, надо учиться, кончить школу, а потом?.. Потом поступить учиться дальше, но куда? Надо ведь обязательно найти свое призвание в жизни, заранее точно определить свой дальнейший жизненный путь. А как это сделать и не ошибиться? Вот у меня, к чему у меня способности — к литературе, к театру? Кем мне стараться быть — артистом или заниматься литературой? И опять же вопрос: как ею заниматься? Быть писателем, исследователем или учителем, вот таким же, как Владимир Михайлович?

В последнее время меня больше всего тянуло стать учителем, преподавать в школе литературу.

Я уже мечтал, как я кончу университет, вернусь обратно в Чернь и буду преподавать литературу в той самой школе, где я теперь учусь. Владимир Михайлович к тому времени будет уже совсем старенький. Он придет ко мне на урок, сядет в уголок, может, на ту самую парту, где сижу теперь я, и будет затаив дыхание слушать. А я начну рассказывать про Гоголя, как он сжигал свою поэму, буду рассказывать точь-в-точь как Владимир Михайлович, нет, даже еще более ярко, более образно. Может, даже, кто-нибудь из учеников вдруг не выдержит и зашепчет: «Мне страшно». А я скажу: «Так и должно быть. Гоголю в эти минуты было еще в тысячу раз страшнее».

А потом зазвенит звонок, ученики, как в тумане, выйдут из класса. И тут ко мне подойдет старенький Владимир Михайлович, обнимет меня и скажет: «Я не ошибся в вас. Я передаю в надежные руки самое дорогое — сердца нашей молодежи. Будите в них высокие, благородные чувства, учите любить нашу родину, наш народ и нашу великую русскую литературу».

Итак, решено. Я пойду на литературный факультет, буду педагогом-словесником и на всю жизнь останусь работать в школе в моей дорогой Черни.

КЕМ БЫТЬ!

Помню, как-то раз я поделился своими планами на будущее с мамой. Мама выслушала меня совсем без восторга и даже с явным огорчением.

— Ты хочешь стать учителем, да еще всю жизнь работать в Черни?

— Разве это плохо?

— Всю жизнь влачить полуголодное существование, что же тут хорошего? — в свою очередь, спросила мама.

Вот насчет материальной стороны выбираемой мною профессии, об этом я, признаться, не думал.

— Ты любишь и на охоту поехать, и собак иметь, — продолжала мама. — А на те гроши, какие получает у нас учитель, дай бог себя только с грехом пополам одеть и накормить. Уж и на лето никуда не поедешь. Все время только и думай о том, откуда взять деньги на жизнь. А взять-то их ему неоткуда.

— Зачем же тогда на учителя учатся? — спросил я.

— Мало ли зачем… — ответила мама. — У одних нет способности к математике, физике, вообще к точным наукам. А другие… — мама грустно взглянула на меня, — а другие, ну потому же, почему и ты, — по неопытности. Слушать советы старших не хотят, а некоторым даже и некому посоветовать. Вот и идут в учителя. Потом всю жизнь мучаются.

— А куда же идти, чтобы не мучиться?

— Да в любое инженерное училище, — сразу, без колебаний ответила мама. — Инженерное дело — это верный кусок хлеба. А заработал его — можешь дальше чем хочешь заниматься. Когда ты кончишь школу, — продолжала мама, — тебе будет всего восемнадцать лет. Еще четыре года в высшем училище, и ты уже инженер, ты на своих ногах. А дальше делай что хочешь. Желаешь на литературный факультет — иди, желаешь в театральную школу — поступай, но у тебя в руках нечто вполне определенное, верный кусок хлеба при любых обстоятельствах.

«Может, мама и права, — думал я после таких разговоров. — Но какой ужас после школы еще целых четыре года учиться нелюбимому делу, да еще такому делу, которым в жизни заниматься не собираешься. Учиться только для того, чтобы потом иметь бумажку в кармане — диплом, иметь кусок хлеба на всякий случай, на случай, если любимое дело в дальнейшем не заладится или, еще хуже, окажется на поверку совсем не таким любимым.

Я начал приглядываться к Владимиру Михайловичу. Может, мама отчасти и права. Он ведь далеко не всегда с таким жаром говорит на уроках, чаще, наоборот, бывает усталый, раздраженный. А как-то я встретил его на улице; он тащил санки, а на них мешок картошки.

Я попросил разрешения помочь. Потащили вместе. Снег был глубокий, тащить санки трудно. Оба запыхались, особенно Владимир Михайлович. Среди дороги он вдруг остановился и, тяжело дыша, сказал:

— Давайте немножко отдохнем. Сердце болит. — Потом помолчал и вдруг добавил: — Разве думал когда-нибудь, что придется вот так. — Он указал на мешок картошки. — Был молод, как вы, мечтал о профессуре, о лекциях, о научной работе… И вот — финал. Ну, потащили дальше, — закончил он, берясь за обмерзшую лямку.

Я так и не понял, к чему относились эти последние слова — «потащили дальше»: к мешку картошки или ко всей его жизни? Вернее всего, и к тому и к другому.

Помню и другой случай. Это было уже в марте месяце. День был совсем весенний. Солнышко пригревало, и снег с южной стороны весь будто истыкан острыми пиками. Это лучи солнца его так разукрасили.

Мы с Владимиром Михайловичем шли из школы каждый к себе домой и разговаривали о каких-то пустяках.

— Ну, Юра, а что вы думаете делать, когда школу кончите? — неожиданно спросил меня Владимир Михайлович. — Куда дальше учиться пойдете?

Я обрадовался, что могу рассказать ему о своих планах и спросить насчет них его мнение.

Владимир Михайлович внимательно меня выслушал.

— Выть учителем? Что ж, дело хорошее, полезное дело, — проговорил он. Помолчал немного, подумал и добавил: — Только нелегкое это дело, ох нелегкое!

— Владимир Михайлович, а вы как бы посоветовали? — робко спросил я.

— Как бы я посоветовал? Трудно, Юра, за другого человека такой вопрос решать. Быть учителем — это все-таки жертва, жертва ради призвания, ради любви к делу, к людям. Не каждый на это согласится, не каждый потом не раскается.

— А вы бы, если бы на моем месте были, пошли бы опять в учителя?

— Я бы? — задумался Владимир Михайлович. — Я в данном случае не пример. Мы, старые педагоги, кто уже вкусил сладость общения с молодежью, это — ну как бы вам выразить? — это стремление передать ей свою любовь к литературе, к любимым ее героям… кто все это хоть раз познал, никогда уже не расстанется со своим делом. Не расстанется, — повторил Владимир Михайлович, — как бы трудно жизнь ни сложилась.

Он замолчал, обдумывая что-то, и потом, обернувшись ко мне, сказал:

— Это я говорю про тех, кто уже изведал и тернии и розы нашего школьного дела. А вот вам, не изведавшим еще этого, нужно ли вступать на этот путь? Уж больно он тернист. А что ваши родители вам советуют? — спросил он.

Я сказал, что мама хочет, чтобы я сначала окончил инженерное училище, получил диплом, а потом уже занимался чем хочу. Могу хоть дальше пойти учиться, хоть на литературный факультет или в театральное училище.

— Разумный совет, — одобрил Владимир Михайлович.

Но мне показалось, что он при этом чуть-чуть улыбнулся, может быть, только показалось.

— А вы читали Гончарова «Обыкновенную историю»? — неожиданно спросил он.

— Читал, — ответил я. — Читал и боюсь, что и из меня в конце концов тоже ничего не получится.

— Ну из Александра-то получился, получился настоящий человек. — Владимир Михайлович как-то особенно подчеркнул это «настоящий».

— Что же, по-вашему, быть таким, как Александр Адуев или как его дядюшка, значит быть настоящим человеком? — спросил я.

— Это значит всегда быть сытым. А что такое настоящий человек, дорогой мой Юрочка, уж это каждый по-своему понимает.

— Я хочу быть не только сытым, — с обидой ответил я.

— Не только? — чуть-чуть улыбнувшись, переспросил Владимир Михайлович. — А вот быть учителем — это значит не «не только», а гораздо меньше, именно: «не всегда». Вот подумайте, взвесьте, а потом уж и решайте: сможете ли вы ради любимого дела отказаться от разных материальных благ, тех самых, к которым вы уже привыкли? А в общем, идите-ка вы лучше в инженерное… — неожиданно закончил он уже как-то совсем не так душевно, как говорил несколько минут назад. — Будете инженером, обеспеченным человеком. А захотите заниматься литературой — кто ж вам помешает? Понимаете: литературой, как десертом после сытного обеда…

Мы дошли до перекрестка, простились, и я пошел в свою сторону, с грустью думая о том, что Владимир Михайлович, конечно, не верит, что я способен ради любимого дела на жертву. «А и вправду, способен ли я?» — вдруг мелькнула тревожная мысль.

Я спросил Сережу, куда он пойдет учиться, когда кончит школу.

Сережа удивленно взглянул на меня:

— Конечно, на медицинский, куда же еще? Отец ведь врач.

— И ты тоже мечтаешь стать врачом?

— Ну при чем тут «мечтаешь»? — усмехнулся Сережа. — Мечтать можно о том, чтобы выиграть его тысяч, а тут не в мечтах дело, а в жизни. Куда же еще идти? Математику я терпеть не могу да и неспособен к ней, инженера из меня не выйдет.

— А быть ну хотя бы учителем?

— Учителем? — изумился Сережа. — Да ты что, спятил, что ли? Учителем! Всю жизнь не жравши сидеть да таких же олухов, как мы с тобой, обучать. Да чтобы они же еще над тобой издевались! — Он в недоумении пожал плечами. — Уж лучше тогда в офицеры: и форма, и паек, и дел никаких.

Я хотел было возразить ему, сказать о призвании, но передумал — еще на смех поднимет, опять, мол, «пупочкой-мумочкой» стал.

А может, Сережа и прав, думал я, когда он ушел на свидание с Тоней. Вот он, окончив университет, будет врачом-хирургом, непременно хирургом, ведь Сережа такой спокойный, решительный. Они с Тоней поженятся, у них будут дети, будут жить всей семьей, как мы теперь. Сережа станет лечить больных, а в свободное время ездить на рыбалку, на охоту. Может, даже в Черни останется. Михалыч тогда уже старенький будет и больницу, и все свои знания — все ему передаст. Разве это плохо? Мне стало очень не по себе. Ну, а я, что я буду делать со своим призванием? К чему оно у меня? Поработал немного с Ольгой Владимировной — решил стать актером; теперь послушал, как здорово Владимир Михайлович про Гоголя, про Тургенева рассказывает, — захотел быть учителем. А может, завтра еще кем-нибудь сделаться захочу? Да и к чему у меня способности к сцене, к литературе? Может, ровно ни к чему и нет. Из-за чего же тогда огород городить!

Наверное, мама права: нужно сначала верное, определенное место в жизни себе заработать, а потом уже пробовать свои способности, свои силы.

«А вы читали «Обыкновенную историю» Гончарова?» — вдруг вспомнился мне вопрос Владимира Михайловича и его чуть заметная усмешка при этом.

«Ничего из меня не выйдет, — с горечью подумал я, — и инженера тоже не выйдет, потому что я не люблю, ненавижу инженерное дело. Как же можно работать, когда само дело тебе ненавистно?»

Я чувствовал, что в своих исканиях я все больше и больше запутываюсь и захожу в тупик.

В этом тяжелом душевном состоянии я невольно присматривался к другим ребятам, моим товарищам. Я надеялся на их примере найти разрешение мучавшего меня вопроса «кем быть?»

«А они кем хотят, кем они будут?» — постоянно задавал я себе один и тот же вопрос.

Из моих друзей многие этот вопрос уже решили. Толя Латин отказался от прежнего решения стать художником, заявил, что непременно будет инженером. По какой специальности — это не так уж важно, но только инженером, обязательно. То же самое решил и Юра Белокуров. Он тоже учился в нашей группе. Про Леву Пяткина и говорить было нечего: он с самого первого дня нашего знакомства сказал, что будет врачом-терапевтом. Как сказал, так на том и остановился.

Знакомые девушки из нашей группы, кажется, не собирались дальше идти учиться, по крайней мере, ни Катя, ни Клава никогда об этом не заговаривали: Зато Соня объявила, что она непременно поедет в Москву на медицинский факультет. Правда, об этом я узнал не от нее. Соня училась на группу старше меня, и даже не в нашей, а во второй смене. Я с ней теперь почти никогда не встречался.

Конечно, больше всего меня интересовали ребята, которые учились со мной в одной группе. Из моих новых товарищей, приехавших вместе с учителями, особенно мне нравился один — Леня Кожин. Нравился он мне своим приветливым, сразу располагающим к себе видом и своим, даже, пожалуй, не по летам уравновешенным, спокойным характером. Учился он очень хорошо и как-то тоже совсем не по-школьному, а, скорее, по-взрослому, вот уж именно не за страх, а за совесть. Особенно хорошо знал он математику и, когда его вызывали к доске, отвечал не волнуясь, будто беседовал с учителем, как равный с равным.

«Кем же Леня собирается быть в дальнейшем?» — интересовался я.

Как-то раз уже весной после уроков я вышел на школьный двор.

— Юра, иди сюда на скамеечке погреться, — окликнул меня Леня.

Мы сели и разговорились.

— Что у тебя за книжка? — спросил я.

— Алгебра, подчитываю понемножку, — ответил Леня.

— К будущим экзаменам готовишься?

Он утвердительно кивнул головой.

— А куда думаешь? В техническое какое-нибудь?

Леня улыбнулся и отрицательно покачал головой.

— Нет, техника меня что-то не тянет.

— А куда же? — сразу заинтересовался я.

— Сам не знаю. Хочу в Лесной попробовать, чтобы к лесу, к деревьям поближе, — пояснил он. — Я до города, до всякой суеты небольшой охотник.

— И я тоже! — с радостью ответил я.

— Вот и хорошо, — одобрил Леня, — значит, вместе поступать будем. В лесу жить куда лучше, чем в городе, — один воздух чего стоит! А красота какая!

В этот раз мы проговорили с Леней до самого вечера.

— Ну, пора домой, — наконец сказал Леня, вставая, — а то мне еще к завтрему обед себе нужно сварить.

— Ты разве сам себе варишь? — удивился я.

— А кто же мне будет делать? — в свою очередь, удивился Леня. — Я, брат, ведь не дома, а на квартире живу, за мной некому здесь ухаживать.

И эта маленькая бытовая черточка, что Лепя не только отлично учится, но сам дома и хозяйничает, еще больше укрепила мою симпатию к новому товарищу.

Придя домой, я поспешил разыскать маму и с радостью сообщил ей, что наконец-то решил, кем быть.

— Ну, и кем же ты решил? — не без тревоги спросила мама.

— Лесничим! — радостно ответил я.

И опять мама не выразила никакого восторга.

— Лесничим? — с изумлением протянула она. — Но почему же именно лесничим? Ведь совсем еще недавно ты собирался быть артистом, потом учителем. А теперь вдруг лесничим.

Я постарался как можно обстоятельнее объяснить маме все мотивы, которые привели меня к этому решению. Вернее, добросовестно повторил все, что говорил Леня, и насчет лесного воздуха, и насчет душевного спокойствия…

Но мама как-то плохо все это восприняла.

— Для того чтобы подышать воздухом, можно всегда на дачу выехать. Да если жить в небольшом городе, так и без дачи воздух совсем неплохой. А насчет душевного спокойствия… не думаю, что лесничим быть уже так спокойно. Одна сводка леса замучает: то места для рубки отводи, то не там лес срубили, то вывезли не то, что следует… Вот наш чернский лесничий ни днем, ни ночью покоя не видит.

Я был совсем сбит с толку: кому же верить — Лёне или маме? Беда, когда у тебя нет собственного опыта, собственного мнения и приходится полагаться на чужое, — поневоле запутаешься. А мама, поселив в моей душе новые сомнения, с какой-то невольной досадой продолжала:

— Почему, Юра, у тебя все какие-то крайности: то сцена, то лес дремучий?.. Почему ты не хочешь делать так же, как большинство твоих товарищей? Вот Толя Латин, вот Юра Белокуров. Встретила их как-то, спрашиваю: «Куда думаете поступать?» Оба отвечают: в техническое. Почему тебе все чего-то особенное нужно? Ну, хочешь особенного, ищи себе на здоровье, разве я против? Будь артистом, учителем, лесничим, хоть всеми сразу, только сперва окончи то, что для жизни нужно. А потом учись чему хочешь, времени хватит, у тебя еще вся жизнь впереди.

Мама ушла к себе в комнату, расстроенная моими постоянно меняющимися увлечениями, а я опять остался один со своими сомнениями и тысячами нерешенных вопросов.

Главное, что меня постоянно мучило, — это мысль о том, что каждый человек должен найти в жизни свое истинное призвание. Я считал, что если я поступлю в высшее техническое училище без любви, только из корыстных побуждений, чтобы обеспечить себе в будущем на всякий случай тепленькое местечко, то я поступлю нечестно, непорядочно, изменяя своему истинному призванию.

Но в чем оно? Может, мне суждено судьбой быть великим актером, вторым Качаловым, Орленевым, Дальским… Суждено потрясать сердца зрителей.

То мне казалось, что я должен стать замечательным лектором, профессором университета, и я ясно видел огромную аудиторию, битком набитую молодыми, жаждущими знаний юношами и девушками. Я видел себя на кафедре рассказывающим потрясенным слушателям трагедию Гоголя, сжигающего плоды своей жизни — сжигающего самого себя…

А может быть, мое призвание совсем другое, в том, чтобы брести сентябрьским утром по усыпанной желтыми листьями дорожке нашего школьного сада, идти в родную школу, где когда-то учился сам, где я учу ребят вот уже третий… четвертый десяток лет.

Или лучше стать лесничим, выращивать новые леса, ухаживать за старыми… И вот я иду по знакомой лесной тропе, и мне кланяется, протягивает ко мне свои ветви каждое дерево. Они все знают меня так же, как и я знаю каждое из них в лицо, знаю все их горести и радости…

И вот я пишу замечательную книгу о жизни леса. Эта книга совсем не обычная, таких еще никогда не было. В ней глубокие научные сведения о жизни леса и поэзия лесных далей, поэзия первого пробуждения природы и осенних хрустальных сумерек… Я ясно вижу эту книгу в простом кожаном переплете со множеством рисунков и фотографий. И в каждом рисунке, и в каждой фотографии отражено что-то особенно близкое, дорогое для сердца каждого, кому дорога полная тайн и неизъяснимой прелести жизнь родного леса…

А может, и это совсем не то, может, мое призвание в чем-то совсем ином, но в чем именно, как это узнать?

Я вспоминаю картину Васнецова «Витязь на распутье». Вот на таком же распутье стою теперь и я, только нет у меня ни коня, ни копья, ни кованых лат; я совсем безоружен, а впереди много, много дорог…

Где найти того таинственного доброго мудреца, который укажет тебе верный жизненный путь, пусть тернистый, пусть полный опасностей и напастей, но только именно твой, тот, единственный, по которому ты дойдешь до своего человеческого счастья?

Моя беда была в том, что, думая о будущем, я совсем не умел рассуждать, а это будущее всегда представлялось мне в виде отдельных картин, в виде ярких зрительных образов. Картины эти постоянно сменялись одна другой, и вместе с ними менялись и мои стремления, мои чаяния.

Бедная мама! Сколько горестных минут пережила она, слушая что ни день, то новые планы на будущее!

Пробовал я советоваться и с Михалычем, но, увы, в этих делах он оказался плохим советчиком.

— Дорогой мой, — ответил он, выслушав невероятный сумбур моих планов, — во всяком деле есть и хорошее, и плохое. Я бы посоветовал тебе так же, как и Сергею, стать врачом. Я вам весь свой опыт передам…

— Да какой же из него врач, — перебила мама, — если он даже на чужую рану взглянуть боится?

— Тогда другое дело, — сейчас же согласился Михалыч.

— А я советую ему инженером быть, — подсказала мама, — жить сможет, если захочет, и в маленьком городке.

— Конечно, конечно. Прекрасная специальность, — охотно поддержал Михалыч, — даже и раздумывать нечего, вали в инженеры. Мы, братец мой, такой домик выстроим, просто чудо!

— А мне хотелось лесничим быть, — грустно заявил я.

— Лесничим?! — подхватил Михалыч. — Расчудесное дело! Поедем, брат, с тобой куда-нибудь в тайгу, на Урал. Ты только представь себе: дом прямо в лесу. Выходим весной утром, а перед домом тетерева токуют…

— Глупости одни, — рассердилась мама и ушла.

А Михалыч, уже забыв о моем лесничестве, целиком переключился на мечты об охоте, о рыбалке и, незаметно для себя, уже перекочевал с Урала в Азовские плавни, где гнездятся гуси, утки, пеликаны, где на десятки верст одни болота да зеленое море камышей:

— Только представь себе, Юра, на десятки верст камыши да камыши, ни деревца, ни кустика… В этом тоже есть своеобразная красота.

— Но что же я, лесничий, буду там делать, — чуть не плача, возразил я, — если кругом на десятки верст ни деревца, ни кустика?

— Это верно, — сразу согласился Михалыч. — Ну, мы с тобой там рыболовством и охотой займемся…

Я понял, что у Михалыча совета не ищи. Это, как говорит мама, фантазер еще почище меня. Так я ни на что и не мог решиться. А время все шло, вернее, летело прямо на крыльях.

Наступило лето, занятия в школе кончились. Сережа уехал в Москву поступать в университет на медицинский. Уехала туда же и Соня. Многие, кто были на группу старше меня, разъехались кто в Москву, кто в Петроград.

А я? Ничего не придумав, я решил пока что готовиться к экзаменам по математике и физике. В университете по этим предметам экзамен держать было не нужно. Значит, не говоря даже самому себе, я сдался на мамины уговоры, стал готовиться к конкурсным экзаменам в ненавистное мне Высшее техническое училище.

Первая битва в жизни, битва за свое призвание, была мною с позором проиграна.

Конечно, я мог и другим, и даже самому себе сказать, что я, мол, еще не могу определить, в чем призвание. Сказать-то я это мог, но с большой-большой натяжкой. Пусть я не умел еще точно определить, куда меня больше всего влечет — быть актером, педагогом или лесничим, пусть так. Я мог выбрать один из этих путей и ошибиться. Но уж в техническое училище меня совсем не влекло. Тут уж никакой ошибки не было. Я просто струсил и пошел по проторенной дорожке, по избитому, накатанному пути. Пошел без любви к будущему делу, без всякого интереса, даже, наоборот, с явным отвращением к нему.

А куда заведет меня этот путь, какое мне даст материальное обеспечение, об этом я узнал только в будущем.

…Настроение у меня было очень неважное. Я чувствовал, что направляю свои стопы не туда, куда следует; будущая студенческая жизнь представлялась мне совсем не такой, о какой я давно мечтал. А кроме того, и лето было испорчено. Математика, физика хотя и давались мне легко, но я настолько не любил их, что почти ничего не знал. Приходилось начинать чуть ли не все сначала, значит, и на рыбалку сходить некогда.

И все-таки лето несло с собой не одни только огорчения, но и небольшие радости: кое-когда удавалось и рыбку половить, и в городской сад вечерком наведаться.

С отъездом Сони мне уже не было так мучительно туда заглядывать. В это лето я очень подружился с одной из учениц нашей школы, с Тамарой Розовой. Это была тоненькая, хрупкая девушка. Она напоминала мне фарфоровую статуэтку. Нежно-розовое лицо, золотистые волосы, зеленовато-серые задумчивые глаза. И была она скромная, тихая, задумчивая.

Сколько раз провожали мы с ней, сидя на берегу реки, уходящий летний день. Внизу тихо плескалась о берег, словно убаюкивая кого-то, ленивая волна, и прямо на наших глазах гасла, будто отцветала заря. А мы беседовали о жизни, о любви, о дружбе.

Я часто глядел на Тамару, на ее спокойное и всегда немножко грустное лицо, смотрел и думал о том, как хорошо иметь в жизни такого друга: умного, доброго, ласкового, который с полуслова понимает тебя, с которым чувствуешь себя так легко и просто…

Наши отношения очень скоро и перешли в настоящую дружбу, и эта дружба сохранилась на долгие годы.

В МОЛОДЕЖНОМ КЛУБЕ

После отъезда Рахмановых наш драматический кружок, как я уже говорил, совсем завял. Лишившись таких замечательных руководителей, мы растерялись и не знали, за что же теперь взяться. Прежние любительские спектакли нас уже не удовлетворяли, а продолжать и тем более развивать то, что начала Ольга Владимировна, мы без ее руководства не могли. Нардом опустел, однако жизнь чернской молодежи на этом не замерла. Она продолжалась в нашем клубе «Третьего Интернационала».

Ее инициатором был райком комсомола. Комсомольцы предложили нашему драмкружку сделать в клубе вечер из небольших сценок на злобу дня, из чтения стихов и хоровых песен под аккомпанемент нашего струнного оркестра.

И вечер вполне удался. Он был, конечно, не так красиво оформлен, не так режиссерски продуман и отработан, как прежние вечера под руководством Ольги Владимировны, по зато, должен сознаться, нам, участникам, да, кажется, и публике он понравился даже больше прежних.

На вечерах, устраиваемых Ольгой Владимировной, мы не могли, конечно, по-настоящему творить, как того требовал от нас режиссер, и в конце концов превращались в каких-то бездушных марионеток, которые порой совсем механически точно разучивали и выполняли то, что Ольга Владимировна от нас требовала.

А на этом вечере в клубе молодежи мы, лишенные опытного руководства, почувствовали и большую ответственность, и большую свободу. В общем, каждый старался изо всех сил и от всей души. Хороший, по-настоящему молодежный получился вечер.

Я, помню, участвовал в коротенькой комической сцене, изображавшей случайную встречу и разговор барина-прогрессиста с мужиком. Я играл роль барина. Для этой роли ребята достали мне откуда-то цилиндр и тросточку. Больше атрибутов, подчеркивающих мое барское происхождение, достать не удалось. Я попробовал примерить Михалычев костюм, но тут же убедился, что в него можно свободно уместить не только одного такого «барина», как я, но, очевидно, всю мою «барскую семью»… Нет, Михалычев костюм использовать было невозможно.

Итак, я предстал на сцене в своем обычном костюме, в каком ходила тогда вся местная молодежь, то есть в гимнастерке, в брюках-галифе и в сапогах. Но на голове у меня был цилиндр, все время сползавший мне на лоб, а в руках элегантная тросточка, с которой я абсолютно не знал, что делать.

Кто-то посоветовал вертеть ее в пальцах, играть ею. Я так и сделал и доигрался до того, что на спектакле она вдруг выскочила из руки и, крутясь, как бумеранг, полетела в публику, где и была с хохотом поймана.

Зрители так толком и не поняли, что это — досадное недоразумение или ловкий актерский трюк, подчеркивающий мои истинно барские ухватки. Большинство именно так это и восприняло. В общем, я в цилиндре, с тростью, в брюках-галифе и в сапогах походил, вероятно, не на барина, а больше на какого-то наездника из цирка, но это меня ничуть не смущало.

Роль мужика играл Толя Латин, играл великолепно. Я до сих пор не могу без улыбки вспомнить его изумленную физиономию, когда он слушал мои высокопарные разглагольствования.

Текст пьески был взят, кажется, из «Чтеца-декламатора». Я и теперь его дословно помню.

Действие происходит на окраине деревушки, недавно сгоревшей почти дотла.

Задний план декорации, самую деревушку, нарисовал Толя Латин.

Я выхожу из-за кулис, играя своей тросточкой, и, прогуливаясь по сцене, неожиданно сталкиваюсь с каким-то обтрепанным, замызганным мужичонкой.

Увидев перед собой «барина», мужичонка испуганно стаскивает с головы шапку и низко кланяется.

Но я, лихо закрутив своей тростью и стрельнув ею прямо в публику, протягиваю ему руку.

—  Дай руку, пахарь! По принципам

Я демократ и радикал.

Но как же звать тебя?

—  Антипом.

—  Я твой гражданский идеал

Хотел бы знать хотя отчасти,

Защитник ты какой же власти,

Консервативной или нет?

В свои дорожные наброски

Хочу вписать я твой ответ.

Мужичок ничего не может понять из этой витиеватой, напыщенной речи и отвечает все время невпопад.

Дело кончается тем, что:

Смущенный странным языком,

Мужик пришел в недоуменье.

И прогрессиста с мужиком

На этом кончилось сближенье.

Один из них пошел домой,

Себя беседой растревожа,

Другой домой побрел бы тоже,

Да дом его сгорел зимой.

Великолепный образ Акима, созданный Толей Латиным, и мой цилиндр, и выстрел тросточкой в публику — все произвело на зрителей должное впечатление. В зрительном зале стоял хохот. Сцена удалась. Не менее удачно прошли и другие номера.

В общем, вечер прошел отлично, закончился он, как обычно, танцами.

— Ну вот, друзья, — весело говорили нам, артистам, наши товарищи-комсомольцы, — вот и без Рахмановой вечер неплохо устроили. А вы уж носы повесили… Если возьмемся дружно, и не такие еще вечера устроим. Организуем агитбригаду, по уезду с выступлениями поедем.

Мы сразу почувствовали в себе уверенность и подбодрились.

ДИСПУТ

Комсомольцы взялись за дело горячо. Они устраивали в клубе и в народном доме не только развлекательные вечера, но и серьезные лекции и диспуты.

Один из этих диспутов оказался для меня особенно важен. Он был на тему «Существует ли бог и нужна ли народу религия». Для участия в диспуте был приглашен из Тулы лектор, а из Черни — все три священника местных церквей. Не знаю, насколько охотно согласились наши священнослужители принять участие в этом диспуте, но все-таки они пришли.

Участвовал в диспуте и еще какой-то невзрачный человечек в сереньком пиджачке, в очках, сдвинутых на кончик носа. Он походил не то на приказчика из захудалой лавчонки, не то на безобидного мелкого канцелярского служащего. Этот человек был представителем какой-то секты, не помню уж какой.

На деле он оказался совсем не таким «безобидным», как на первый взгляд, — говорил очень складно и, что называется, с подковыркой.

Пришел я на этот диспут в нардом без особого интереса, так просто пошел, дома за алгеброй сидеть надоело.

В ту пору я как-то охладел к вопросам мироздания, вопросам о боге, о бессмертии души. Я даже не могу сказать, верил я тогда во что-нибудь или нет. Пожалуй, скорее, верил или, еще вернее, считал, что я верю, так, по старой привычке.

Все эти «божественные» вопросы отошли куда-то на второй план перед более существенными, не терпящими отлагательства, перед вопросами, куда идти дальше учиться, кем быть в жизни, в чем твое призвание, и нужно ли это выяснять и ему следовать, или идти по проторенной дорожке, куда идет большинство.

Все это целиком занимало меня, некогда было философствовать на «вечные темы». Поэтому я и пошел на этот диспут больше ради того, чтобы отвлечься и проветриться после занятий по математике.

Как протекал диспут, я уже, конечно, не помню. Кажется, никакого особого доклада не было, а был просто обмен мнений, сперва довольно вялый. Священники вначале побаивались говорить «начистоту», приглядывались к лектору из Тулы. Но постепенно разговорились, вошли в азарт, и диспут, что называется, разгорелся.

Помню ехидные, прикрытые маской смирения и благолепия наскоки человечка в очках на священников. Он-то, кажется, первый и подлил масла в огонь.

Кротким, елейным голоском он начал говорить о том, что они, сектанты, смиренные овечки, агнцы божьи, собираются во единое стадо, собираются для совместной молитвы, для воздаяния хвалы и благодарности господу богу за его превеликие милости. А в это время попы, разжиревшие, алчные, яко звери рыкающие, норовят растерзать их, кротких овечек, чтобы силой затащить в церковь и драть с них семь шкур, как дерут они с других прихожан.

Священники не выдержали такого публичного посрамления, стали упрекать человечка в сереньком пиджачке, что он совсем не овечка, а просто волк в овечьей шкуре, что они, сектанты, хотят расколоть церковь божью, ложью и клеветой оторвать от нее верных сынов, вовлечь их в богоненавистную ересь. Что они, сектанты, не Христовы овечки, а бесовы приспешники, что их всех в острог, на поселение сослать надо, в Сибирь упрятать, чтобы народ зря не смущали.

Приехавший из Тулы лектор вначале не вмешивался в этот жаркий спор, сидел скромно в сторонке. С виду он походил на рабочего с завода. Слегка улыбаясь, он поглядывал на сражающихся. Ораторствовал больше всех человечек в сером пиджачке. Но теперь он уже больше не походил на кроткого христианина, покорного воле божьей, наоборот, теперь он походил скорей на драчливого петуха: очки он передвинул на лоб, открыв полностью свой острый петушиный клюв. Даже волосы на голове взъерошил, точно петушиный гребень. Лицо его было багрово-красное, глаза метали молнии. Чувствовалось, что эта «овечка», пожалуй, сама волка сожрет.

Священники тоже разгорячились. Они дружно, всем скопом, нападали на своего противника. Все трое рослые, дородные, с богатой шевелюрой до плеч, С окладистыми бородами.

Мне казалось, что еще миг — и они все втроем перейдут от словесных убеждений к физическому воздействию. Признаюсь, мне очень хотелось поглядеть, сможет ли этот «серенький петушок» отбиться от трех бородатых гигантов.

Но дело до рукопашной, увы, не дошло. Все ограничилось словесной бурей. В ответ на горячие упреки священников в ереси, в своекорыстии «серый петушок» выждал удобный момент словесного затишья и обратился к одному из нападавших на него.

— Вот вы, святой отец, упрекаете нас в корыстии и ставите нам в пример свое бескорыстное служение господу богу. А припомните, как этой осенью в вашем приходе нищенка одна умерла, раба божья Сергеева Серафима Петровна. У добрых людей за ради Христа ютилась. Перед смертью-то ноги, руки у нее отнялись. Соседка к вам прибегала. Больная, мол, во грехах покаяться хочет. А вы, отец святой, какой ответ ей дали? «Я задарма по всем дворам ходить не обязан, мне, мол, господь бог тоже даром к сапогам подметки не подбивает».

— Врешь! — грозно ответил священник. Я сам в ту пору болел, потому и не пошел, а вовсе не из корысти.

— А вы, отец святой, вознеслись бы мольбой к господу богу.

— Правильно! крикнул кто-то из задних рядов.

— И то правильно, обрадовался поддержке «петушок». — Бог бы враз от болезни ослобонил. Придал бы вам силы, крепости на святое, богоугодное дело.

В зале послышался смех.

Священник не стерпел издевки. Он вскочил, огромный, страшный, готовый поддать еретику.

— Я те, сукин сын! — загремел он, наступая на сразу оробевшего «петушка». — Я те, чертово отродье!..

Но тут на помощь пришел лектор из Тулы. Он постучал карандашом по графину и, усмехнувшись, одними глазами указал разгневанному служителю культа на его нагрудный крест.

Священник спохватился, широко перекрестился.

— Прости, господи! Осквернил уста я из-за этой сво… — Он поперхнулся, махнул рукой и, тяжело дыша, сел на свое прежнее место.

— Разрешите и мне несколько слов сказать, — обратился лектор к своим собеседникам.

Все угрюмо молчали, верно, поняли сами, что зря так расходились.

— Так я вот что хочу сказать, — продолжал лектор. — Я сидел вот тут, в уголке, сидел и слушал, как мирно, воистину по-христиански беседовали между собой пастыри церкви божьей…

В зале опять послышался смех.

— …слушал и думал, чему же хорошему они могут научить народ, если готовы каждую секунду друг другу в глотку вцепиться. А чему они учат? — Он обратился к священнику, сидящему рядом. — Как у вас там, в священном писании-то, говорится: легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому войти в царствие божие. Так, что ли?

Священник утвердительно кивнул.

Лектор продолжал:

— Так почему же все ваши верующие — купцы, помещики и прочие богатеи — не раздали добровольно своих богатств? Неужто им всем не хотелось попасть в царствие божие, а хотелось в аду у чертей на сковороде жариться? — Он остановился, ожидая ответа.

Никто из священников ему не ответил. Зато «серый петушок» сразу приободрился:

— Правильно говорите! Истину Христову изрекаете. Церковники и их приспешники забыли слово божие, в богатстве, в мирской суете погрязли. Вот мы, агнцы божии…

— Подождите, — прервал его лектор, — я вас слушал да еще от побоев спас, послушайте и вы меня.

«Петушок» сразу умолк.

— Вы, я слышал, из Тургеневской волости сами-то?

«Петушок» утвердительно кивнул.

— Папаша-то ваш, кажется, скотом торгует? И вы вместе с ним?

«Петушок» опять кивнул, уже не так охотно.

— Так как же это получается? В святом писании сказано: «Раздай все и иди за мной», а вот вы, наоборот, все только приобретаете. Куда же вы на том свете попадете, в рай или прямо в ад? Неужто коровы дороже вам вечного райского блаженства?

— Я слаб, как все люди, — мрачно возразил «петушок», принимая опять обличив смиренной овечки. — Слаб духом, но надеюсь на великую милость божию. Надеюсь, что замолю грехи свои вольные и невольные.

— А вы не грешите лучше, — посоветовал лектор, — тогда и замаливать не придется.

— Слаб духом, вот и грешу. Грешу и надеюсь на прощение грехов своих. В милосердие божие верую, — отвечал человек в пиджачке.

— Значит, Иисус Христос наврал про верблюда и игольное ушко, попугал только богатеев? — спросил лектор. — Значит, и богатый тоже может рассчитывать попасть в рай?..

На это ему никто ничего не ответил.

— А если в этом он наврал, кто мне поручится, что все остальное в вашем священном писании не сплошная ложь? Вы бедноту, простой народ учите: не гонитесь, мол, за богатством на земле. Приобретете его — потеряете вечное блаженство на небе. А богатеи ничего из своего богатства народу не отдают, только твердят вроде того, — он кивнул в сторону «петушка», — слабы, мол, духом, господь простит грехи наши. Все ваше учение — жульничество, головы мутите простым людям, вот и все. — Он остановился в ожидании ответа от священников. — Ну, что ж вы молчите? Я ведь против бога вашего, против религии говорю. Докажите, что я неправ.

— Доказательство тут ни при чем, — нехотя ответил священник из собора. — Вера в господа бога в сердце человеческом обитает, а не в разуме его. Разум дьявол смущает. К сердцу надо прислушиваться, тогда благодать и откроется.

— Постойте, — улыбнулся лектор. — Насчет того, где у кого господь бог, речь впереди. Вы мне насчет богатства земного и царства небесного ответьте. Вот я еще вчера к вам в Чернь приехал. Вечером с ребятами-комсомольцами по городу гулял. Три церкви у вас. Возле каждой домик, прямо скажу, загляденье. И сад и пчельник. Всё честь по чести. «Чьи, спрашиваю, эти дома?» — «Поповские», — отвечают ребята. — Лектор снова взглянул на трех священников. — Что ж вы, отцы святые, свои дома-то неимущей братии не отдаете? Как же с этаким добром — да в рай к господу богу?

— Велико милосердие божие, — ответил второй священник. — Все мы люди, все грешны перед господом богом. Да помилует, да простит нам грехи наши.

— И в рай пригласит? — добавил лектор. — Нет, отец святой, тут что-то неладно. А ежели кто, к примеру, вашей проповеди-то поверит да и раздаст свое имущество, что тогда? Вот у поэта Некрасова есть такие строки:

Роздал Влас свое именье,

Сам остался бос и гол,

И сбирать на построенье

Храма божьего пошел.

К примеру говоря, помрет тот самый Влас, голый и босый, и представится перед богом, и, к примеру говоря, вы или кто другой из богатеев тоже к богу заявитесь в расчете на его милосердие. Что же богу-то делать, как поступить? Оказать богачам свое милосердие да вместе с голым Власом в рай отправить? Пожалуй, нескладно получится, пожалуй, Влас скажет: «Дурак я, дурак! Зачем имение свое зря раздавал, гол и бос остался? Вон дружки-то мои: и на земле богатеями жили, и в рай со мной вместе попали. Разве господу богу следует так бессовестно поступать? Выходит, зря про верблюда и игольное ушко в священном писании сказано». Правильно я говорю или нет? — обратился лектор прямо к публике.

— Правильно, верно! — дружно закричали в зале.

— Богачей прикрывают!

— Нашей темнотой пользуются! — раздались голоса.

А какой-то парень даже вскочил на стул и закричал:

— Долой попов! Долой религию!

— Вот, отцы мои, слышите, как народ кричит, — сказал лектор, когда шум утих. — А помните, как по старинке-то говорится: «Глас народа — глас божий!»

Дружные аплодисменты публики одобрили последние слова.

Потом был объявлен небольшой перерыв, чтобы, кто хочет, мог выйти покурить, поразмяться.

Я вышел в фойе, обдумывая все, что сегодня услышал.

— Здорово он насчет игольного ушка проехался! — подлетел ко мне Толя Латин.

— И ничего здорового нет, трепотня одна! — отозвался, подходя к нам, сын мельника Вася Годин.

— А ты что ж, хочешь прямо с папашиной мельницей в рай отправляться? — съязвил Толя.

— Никуда я не отправлюсь, потому некуда и отправляться-то: нет никакого ни ада, ни рая, выдумка одна, бабьи россказни, и только.

— Ну, это другое дело, — примиряюще ответил Толя.

Во время перерыва в публике говорили, что священники да и «серенькая овечка» пытались уйти. Но комсомольцы, устроители диспута, настояли, чтобы они остались.

— Что же это получится? — говорили им ребята. — Кто ж вашу идею будет отстаивать? Этак все подумают, что вы просто струсили и сбежали.

Нечего делать. Все участники диспута остались и вновь заняли свои места на сцене.

Первым после перерыва выступил лектор из Тулы. Он сразу же обратился к священнику из собора:

— Вот вы еще до перерыва отметить изволили, что господь бог у вас не в голове, а в сердце сидит.

— Я не говорил этого, — возразил священник. — Господь бог вездесущ. Он везде и всюду. Я говорил, что его благодать не разумом, а сердцем постигать надо.

— Ну вот и прекрасно, — согласился лектор. — Предположим, вам удалось наличие бога обнаружить, а мне никак это не удается. Вот я и хочу попросить вас: помогите и мне в этом деле. Вы же по долгу службы своей должны неверующих на путь праведный наставлять. Вот и наставьте меня.

— Можно только того наставить, кто душой к свету господню стремится.

— Нет, вот тут уж вы малость передернули. Как же может неверующий к богу стремиться, если он в него не верит. В том-то ваша задача и заключается, чтобы вразумить меня, чтобы я понял свое заблуждение. — Он помолчал и продолжал снова: — Вот вы сейчас сказали, что бог вездесущ. А откуда вы это взяли?

— Поглядите вокруг, — ответил священник. — Кто же, если не бог, сотворил всю эту землю, и небо над ней, и солнце, луну и звезды, и тебя самого…

— Так, так. Значит, мир сотворил господь бог, — сказал, как бы соглашаясь, лектор.

Священник утвердительно кивнул.

— Ну, а бога, самого бога кто сотворил? — спросил лектор.

Священник от изумления даже руками развел.

— Кто бога сотворил? — переспросил он. — Да никто. Бог извечно был, есть и будет.

— Так, если вы допускаете, что бог извечен, не проще ли допустить, что извечен сам мир? Этот мир мы и сейчас видим, осязаем, в нем мы и живем, а вот господа бога никто никогда и в глаза не видел, потому что все это только выдумка.

— Когда-нибудь в трудную минуту жизни и ты в бога поверишь, — наставительно сказал священник из церкви Николы. — Занедужишь — сразу к господу богу обратишься…

— Тогда скажите по-честному, по совести, — перебил его лектор, — когда у вас голова или живот заболит, вы что, в церковь или в больницу идете?

— Больница тоже от бога, — ответил священник.

— Ну ладно, — согласился лектор, — больница от бога, родильный дом от бога, столовая от бога, прачечная, надо полагать, тоже от бога… Церковь-то зачем же тогда нужна?

— Для молитвы нужна, для общения с богом.

— Да о чем же молиться-то в ней? Если для выздоровления в больницу идут, для родов — в родильный дом, для насыщения — в столовую… В церковь-то, выходит, и незачем ходить…

Лектор замолк на минуту и потом, озорно улыбнувшись, спросил:

— А вот разные увеселительные учреждения — театры, рестораны, трактиры — тоже бог создал?

— Это дьяволово измышление, — наставительно ответил священник.

— Ну вот еще до одного божьего деятеля договорились, — весело сказал лектор, — и до дьявола дело дошло. А его-то кто, тоже бог создал?

— Дьявол сам себя сотворил, — ответил священник, — был прежде праведным духом, в лике ангелов пребывал, а потом возгордился, против господа бога пошел. Господь и проклял его и ангельского обличня лишил…

— Позвольте, — возразил лектор, — вы же говорите: бог всевидящий, всемогущий. Как же он тогда пакость такую в своем божественном хозяйстве проглядел? Выходит, бог ангела сотворил, а тот в сатану превратился да еще против бога бунтует. А бог со своим всемогуществом его к порядку призвать не может. Да мало один сатана, тут еще черти ему на подмогу откуда-то появились. Их-то кто сотворил: сам бог или уже сатана? Здесь уж полное двоевластие получается.

— Греховные речи слышу я, — уныло изрек кто-то из священников. — Слушаю и молю господа бога, чтобы он просветил разум твой и укротил сердце твое.

— Нет, вас не переубедить! — безнадежно махнул лектор рукой. — От таких, как вы, и черти откажутся.

Слушатели в зале весело расхохотались.

— Да, друзья мои, — обратился лектор уже к публике, — все это было бы забавно и смешно, если бы за всем этим видимым благочестием, за всеми этими молениями и упованиями на милость божию не скрывалось столько лжи, столько стремления отвлечь внимание, чаяния народа от земных, важных дел и направить его мысли, чаяния в какой-то несуществующий потусторонний мир. Там, мол, тебе за все твои страдания и муки сторицею воздастся. А здесь, на земле, не хлопочи ни о чем мирском. Все мирское суета сует. Религия стремится к одному — к тому, чтобы усыпить народ. Поэтому-то великий ученый-материалист Карл Маркс и сказал: «Религия — это опиум для народа».

На этом диспут закончился.

Я вышел из зала, полный каких-то новых мыслей, сложных и вместе с тем простых и ясных.

На улице было уже совсем темно. Небо усыпано звездами, уже по-осеннему яркими и лучистыми. Они, как светящаяся крупа, буквально усыпали весь небосвод. Я поднял голову, долго глядел на них, глядел и думал: «Вот это и есть мир, Вселенная, то, где человек живет. И вне этого мира, без конца, без края, нет ничего. Этот мир вечно существовал и будет существовать. Никто его не создавал, никакого конца ему не предвидится». И все это как-то совсем просто укладывалось в сознании. И не было никакой потребности добавить еще сюда какого-то творца-бога, которого самого никто не сотворил и который, будто бы создав мир со всем его несовершенством, с несчастьями людей, болезнями, страданиями, почему-то вдруг исчез, как напроказивший мальчишка, исчез и наблюдает исподтишка, как сатана со своими приспешниками-чертями мудрит над людьми, над животными, над всем живым, заставляя всех страдать и мучиться.

«Вздор все это, — решил я, — нет ни чертей, ни сатаны, ни бога. Есть только Вселенная, в которой мы существуем… А умрем, что тогда с нами будет?» — пришла в голову прежняя, давно знакомая мысль. «Да ничего и не будет, ответил я сам себе. — Существовал же мир до меня, до моего рождения. Вот точно так же он будет существовать и после моей смерти. Умер Петр Иванович, и ничего от этого не случилось. Одни умирают, другие рождаются, а мир существует вечно», — решил я и пошел домой заниматься алгеброй и геометрией.

ПОСЛЕДНЯЯ ОСЕНЬ

Наступила настоящая осень. В юности это было мое самое любимое время года. Любимое прежде всего потому, что осенью начиналась охота с гончими. Но, помимо всякой охоты, я любил осень за ее тихую грусть в природе, за шорох облетающих листьев, за пепельные, слегка туманные вечера, за все то, что так хорошо отображено на полотнах Левитана.

С самого детства я просто преклонялся перед этим художником, повсюду собирал открытки и другие репродукции с его картин.

Если б меня в те годы спросили, чем именно мне дорога осень, я, конечно, не сумел бы на это ответить, не сумел, потому что сам этого не понимал. Не понимал, но чувствовал всем сердцем, всей душой.

Каждый раз, когда в осенних сумерках я возвращался из леса или с реки, мне становилось грустно до слез и вместе с тем так радостно на душе и бесконечно жаль чего-то дорогого, уже прошедшего, может быть, лета с его солнцем, с его теплом. Но эта грусть была не безнадежная, в ней самой уже таился залог чего-то другого, светлого, радостного, что непременно ждет меня впереди.

Думая обо всем этом теперь, спустя полвека, я, пожалуй, сумею правдиво ответить, почему именно в детстве, в юности я так любил осень. Да потому, что сам-то я был еще очень молод, потому именно, что моя собственная «осень» была еще очень и очень далеко.

Позднее я написал четверостишие, оно куда короче и проще объяснит суть дела:

Друзья, когда я молод был,

Я осень хмурую любил.

А вот теперь, на склоне лет,

Милее мне весны расцвет.

Наступила настоящая осень.

А почему так? Да все по той же самой причине: «осень» уже на дворе. Ну, да не об этом сейчас идет речь.

Итак, наступила осень 1920 года, моя последняя осень в Черни, ведь уже будущую мне придется встречать и проводить в Москве, в ненавистном Высшем техническом училище.

Всего обиднее было то, что эту последнюю чернскую осень я не мог провести так, как бы мне хотелось. Самая моя большая страсть — охота с гончими — совсем разладилась.

Прежде всего я лишился главного компаньона, инициатора и руководителя всех наших охотничьих похождений, лишился Коли Кускова.

Еще в конце лета он явился как-то ко мне очень веселый, явился и объявил, что устроился на работу.

— К черту теперь все подметки, набойки! Надоели они мне, мочи нет!

— На какую же ты работу устроился? — поинтересовался я.

— Инспектором по школам по всему уезлу, — не без гордости ответил Коля.

От изумления я просто онемел. Ведь Коля еле-еле подписывал свою фамилию. И вдруг он — инспектор школ!

— Постой, а что же ты будешь делать? — все-таки решил я уточнить.

— Как — что? Буду разъезжать по уезду и проверять, хорошо ли учителя ребят учат, — нисколько не смущаясь, ответил Коля.

— Но позволь… но, извини за откровенность, ведь ты сам-то… Ну, в общем, как же ты это будешь делать?

— А что ж тут хитрого? Ты что, хотел сказать, что я сам не больно учен?

Я утвердительно кивнул.

— Так мне ж и не придется ребят учить. Я только учителей проверять буду. — Коля лукаво подмигнул. — Я только их жучить буду, на это учености больно много не требуется. Знаешь пословицу: «Горшки бить — не щи варить». Такого страха нагоню, будь здоров!

Он ушел от меня очень довольный своей новой должностью. А я остался в грустях. Было как-то неловко и даже страшновато за моего друга. Какой же он инспектор? Но, самое главное, теперь Коли, конечно, и в глаза не увидишь. Кого и как он будет инспектировать, это трудно сказать, а уж что он, разъезжая по уезду, поохотится всласть, за это я мог поручиться. Было очень жаль потерять такого удалого товарища.

Мои предчувствия быстро сбылись. Больше охотиться с Колей в Черни мне не пришлось.

Правда, из инспекторов отдела народного образования его после первой же ревизии с позором вы гнали. Однако местные власти опять поставили его ревизором, только теперь уж не школ, а мельниц. Вот тут Коля оказался как нельзя больше на своем месте. Точно не могу сказать, была ли какая-нибудь польза от его ревизий государству, по мельники им оставались чрезвычайно довольны. Да и он сам не желал для себя лично ничего лучшего. В его распоряжении были теперь лошадь, тележка и седло. Поезжай хоть верхом, хоть в упряжке, а главное, полная свобода, никакого контроля. Никто еще не додумался поставить ревизора над ревизором. Приехав как-то в Чернь, Коля хвастался, что на всех мельницах он завел по гончей собаке.

— Откуда ж ты их понабрал? — удивился я.

— Дурак ты, и больше ничего, — решил Коля. — Дураком родился, дураком и помрешь. — Он насмешливо взглянул на меня и добавил: — Покупал, за наличные денежки везде покупал. Веришь ай нет?

Я с сомнением покачал головой.

— Ну тогда соображай, коль котелок мало-мало варит, — продолжал он. — «Куплю» этак в одном конце уезда, в мешок ее, купленную-то, да на лошадку, да в другой конец, верст за сорок, за пятьдесят. Ищи ветра в поле! Привезу на мельницу какому-нибудь дружку-мукомолу. «Видишь, говорю, собака — клад, золото, а не собака. Даю тебе на полное сохранение. Береги пуще жены, пуще мельницы своей береги… Сбережешь — никакой недостачи в муке ай еще в чем ни в жисть у тебя не признаю. А не сбережешь — пеняй на себя».

— Ну и что же?

— Ну и то же! — передразнил Колька. — Берегут, пуще жен и детей берегут. А я, дружище, из этого самого местечка тоже «купленную» опять куда подальше на мельницу завожу. Вот так и езжу теперь из одного конца уезда в другой, ни отдыха, ни покоя не вижу. Куда ни приехал, собачка к твоим услугам — сытая, ухоженная. И от хозяев почет да привет, потому что у каждого мукомола рыльце малость в пушку. А мне от того лафа, да и только. — Коля неожиданно поднял свою увесистую лапищу да так хлопнул меня по коленке, что я даже охнул. — Живем помаленьку, — закончил он, — живем да хлеб с мякинкой жуем!

Я слушал эти дружеские речи, глядел на удалого Кольку, испытывал к нему какое-то странное, двойное отношение. Все, что он делал и о чем с такой бесшабашной откровенностью рассказывал, вызывало у меня чувство негодования. Но это негодование тут жё и блекло именно от одной Колькиной чистосердечности. Видно, у него было одно убеждение в жизни «Не пойман — не вор!» А поймать его — он был крепко в этом уверен — просто невозможно.

Ну, сообщит кто-нибудь, ну, назначат ревизию самому ревизору. Да в этой муке, крупе, по выражению Кольки, сам черт вместе с рогами утонет. Попробуй-ка разберись! А Колька — парень башковитый, это все сразу признали, и «сам живет и другим жить дает», значит, всё в порядке.

Дика и непонятна мне была такая «философия». Незадаром же, видно, и прозвал меня в детстве Сергей «Пупочка-мумочка».

Итак, Коля Кусков из Черни уехал, исчез наш главный коновод. А следом за ним и Миша Ходак на сторону подался. Коля устроил его куда-то приемщиком муки.

«Вот уж этот не сумеет ловчить, как Коля, — сразу решил я. — Ну что ж, сыт будет, для него и этого хватит».

— Я, Юрка, не из-за денег на мельницу иду, — пояснил мне перед отъездом Мишуха. — На кой мне деньги сдались! Я из-за рыбалки, — как бы извиняясь, продолжал он. — Уж больно язей на той речке много, словно поросята под кустами ворочаются. Ты, Юрка, только представь себе, — продолжал он, — река тут же, под боком. Утром на зорьке встану и прямо к омуту, к старым ветлам. Кругом тишина, только голуби на мельнице воркуют да петухи и деревне орут. Сядешь под ветлами, удочки закинешь, а сам поглядываешь, как солнце из-за леса встает, как пар над водой поднимается. Ох и хорошо же! Поймаешь пару-тройку язей — вот и жарево! Можно и обратно на мельницу идти. Поджаришь рыбешку, позавтракаешь. Глядишь, пора уже и за работу приниматься, а вечером, как кончится помол, опять удочки в охапку и снова на речку. Не житье, а малина.

Вот и Мишуха уехал куда-то на речку верст за тридцать, уехал вешать муку и ловить язей. Остались от прежней охотничьей компании два старика — Михалыч с Копаевым, да я к ним в придачу. Обеих гончих — Секрета и Зулейку — Коля Кусков перед своим отъездом подарил Копаеву. Да что в них теперь было толку! Михалыч и раньше с гончими уже не охотился — больно грузен, тяжел стал, трудно много ходить ему. Копаев тоже последнее время сдал, все на поясницу жаловался. Выходит, на поверку, и на охоту с гончими не с кем сходить. А одному скучно. А самое главное, проклятые физика да математика! Ух, конкурсные экзамены не за горами, какая тут охота!

От Сережи из Москвы пришло письмо. Оно очень встревожило Михалыча и маму. Сережа писал, что в университет в этом году поступить не удастся и поэтому он едет в подмосковный городок Нарофоминск к своей маме. Она там теперь работает. Сергей решил тоже пока устроиться работать на заводе и параллельно готовиться к поступлению в высшее учебное заведение в будущем году. Почему он не поступает теперь, об этом в письме ничего не говорилось.

— Не хочет Сергей дальше учиться, — с грустью сказал Михалыч, — думает, что работать легче и веселее. Ну что ж, пусть попробует. Потом сам свою ошибку поймет, зря только время упустит.

— А ты напиши ему, скажи, чтобы он так не делал, — сказала мама.

Михалыч печально ответил:

— Конечно, напишу, только навряд он послушает. Уж если задумал что — попробуй-ка его переубедить.

В этот же вечер Михалыч написал Сереже длинное письмо, старался убедить, чтобы он все-таки приложил все силы и поступил в университет.

Ответ на это письмо пришел довольно скоро, но, как Михалыч и предчувствовал, не очень утешительный. Сережа писал, что в медицине он разочаровался. Хочет быть инженером-электриком на заводе, а чтобы получше познакомиться с этим делом, намерен годик поработать просто электротехником — учеником.

Михалыч прочитал письмо и с грустью взглянул на меня и на маму.

— Вот и ответ: «Разочаровался в медицине». Ну, пусть попробует электротехникой займется. Может, и понравится.

Михалыч помолчал, закурил и добавил:

— Так, так. Ни Сергей, ни Юра не хотят медициной заняться. Значит, некому мне свой опыт передать. Думал, Сережа врачом будет. Думал, да не вышло дело. Ну, у каждого человека свой путь. Пусть и идет по нему.

ПОСЛЕДНЯЯ ЗИМА

Незаметно промелькнула осень. Вот и зима пришла, завалила наш городок сугробами снега. Все кругом бело, тихо, будто уснуло. И только по вечерам, когда красная студеная заря разливается на западе, городбк на несколько минуа оживает. Он вдруг наполняется неистовым карканьем ворон и мелодичными криками галок. Огромные стаи этих птиц носятся над крышами домов и потом сплошным черным ливнем обрушиваются на деревья какого-нибудь сада и мигом превращают их голые сучья в сплошную черную массу. Вороны и галки ищут себе приют для ночлега. Чтобы лучше согреться, они садятся на ветви и сучья деревьев одна подле другой, плотно прижавшись друг к другу. По птицам редко удается сразу найти себе подходящее место для ночлега. Только уселись, угомонились немножко, и вдруг снова, как по команде, все разом Срываются с места, взлетают и вновь с невероятным шумом и криком носятся над городом, пока не успокой гея и опять не заполнят чей-нибудь сад.

Я часто интересовался, почему птицы вдруг ни с того ни с сего срываются с деревьев и начинают кружиться в воздухе. Кажется, никто в сад не входил, никто их не побеспокоил. В чем же дело?

Причину такой всеобщей тревоги я однажды случайно открыл, но до сих пор не знаю, всегда ли именно она поднимает птиц с облюбованного для ночлега места.

Один раз зимой я шел по переулку мимо какого-то сада, сплошь занятого галками и воронами. Было еще светло, только чуть-чуть смеркалось, но птицы уже уселись на деревьях одна подле другой, очевидно греясь и готовясь к ночлегу.

И вдруг словно ураган пронесся над садом. Вся масса птиц рванулась со своих мест и понеслась сплошной черной тучей куда-то вдаль. В тот же миг что-то светло-серое метнулось над самыми верхушками деревьев, и я увидел ястреба-тетеревятника. Ловко скользя в воздухе, он преследовал отбившуюся от стаи галку. Хищник мигом настиг добычу, тут же на лету схватил ее цепкими когтями и все так же низом, над самыми деревьями, полетел, унося добычу куда-нибудь в укромное место.

Вероятно, именно это неожиданное появление крылатого разбойника и напугало некоторых птиц. Тревога тут же передалась всей стае, и вот сотни, а может, и тысячи птиц в ужасе заметались в воздухе.

Ястреб давно уже улетел, а галки и вороны долго еще носились над городом, оглашая воздух тревожными криками.

Помню, мне тогда неожиданно пришла в голову довольно странная мысль: «А ведь нечто подобное и у человека бывает. Кажется, на душе все тихо, спокойно, и вдруг какая-то непрошеная мысль промелькнет и сразу нарушит все спокойствие, внесет в душу сумятицу, тревогу. И сама мысль-то эта давно забылась, но прежнего спокойствия уже нет, на душе смутный страх, все ждешь чего-то. И даже сам не можешь толком объяснить, чего именно».

С грустью должен признаться, что такое состояние неожиданной, казалось бы, беспричинной тревоги все чаще и чаще стало посещать меня и очень мешало работать. А работать приходилось много: ведь в этом году я кончал школу второй ступени.

На одном из школьных собраний Владимир Михайлович прямо обратился к нам, кончающим.

— Друзья мои! — сказал он. — Эта зима последняя в вашей школьной жизни. Вы уже теперь не дети. Я обращаюсь к вам не как учитель, а как ваш старший друг. Я прошу вас приложить все старания к тому, чтобы с честью кончить школу, чтобы при поступлении в высшее учебное заведение не посрамить свою школу и всех нас, ваших педагогов. Может быть, мы и не сумели передать вам всего, что хотели, всех наших знаний, но поверьте, что мы старались как могли. Постарайтесь же и вы и дополните все то, что по нашей или по вашей вине было не доделано. Давайте подадим друг другу руки и общими усилиями с честью перейдем этот ваш первый рубеж рубеж к самостоятельной жизни.

И мы все дали друг другу слово не посрамть нашей школы, взяться за учебу по настоящему, как только могли.

Наш учитель Федор Алексеевич Попов предложил всем желающим приходить в школу на дополнительные занятия. Занимались иной раз до поздней ночи. Мы знали, что Федор Алексеевич занимается с нами бесплатно, что у него дома жена и маленький сынишка, с которыми ему, конечно, хотелось бы побыть вместе. Но эти немногие часы досуга он урывал у себя и у семьи ради нас.

Как же после этого нам то было не подналечь изо всех сил! А сил у нас самих оставалось немного.

Вот когда сказались потерянные даром два учебных года. Трудно, очень трудно было их наверстать.

Может, потому и становилось порою тревожно и тоскливо на душе, и не у меня одного.

А у меня к тому же примешивался полный разлад с самим собой. Я готовился поступать в техническое училище против своего желания, только по настоянию мамы. Предстоящие мне четыре года студенческой жизни казались сплошным кошмаром, каким-то проклятьем, неизвестно откуда свалившимся на мою голову. Мне хотелось поступить в университет на филологический факультет. Но что я буду делать после окончания? Стать учителем, «влачить полуголодное существование», как предрекала мама, — это было слишком страшно.

Вот где сказалось мое полное незнание жизни, неумение бороться за свои идеалы, неумение даже как следует осознать их.

Как ни странно, но, думая об университете, я ни разу не вспомнил еще об одном факультете — о факультете естественных наук. Впрочем, я и не знал, что, кончив этот факультет, можно заняться не только педагогикой, но и научной работой — путешествовать и изучать природу, ту самую природу, которую я так страстно любил.

А географическое отделение? Вот уж откуда именно открывались пути-дороги по всей нашей необъятной стране.

Но я ничего этого даже и не знал. Михалыч, первый главный мой наставник по части охоты, рыбалки, никогда не говорил со мной о научной деятельности естествоиспытателей и географов. Думаю, что он и сам довольно туманно представлял все это.

А школа? Да разве до этого было нашим учителям? Им предстояло нелегкое дело передать нам за два года тот минимум школьных знаний, который мы должны были бы пройти в четыре года. А тут еще недостаток в учебниках; или случалось, что нельзя проводить уроки из-за отсутствия дров, керосина, из-за того, что подчас негде было достать фанеры, чтобы заколотить выбитые стекла окон.

Нужно вспомнить все это, вспомнить то трудное, голодное и холодное время, когда мы учились и не винить наших учителей за то, что большинство из нас вышло из школы не очень-то грамотными, а, наоборот, сказать им большое спасибо за то, что они все-таки, невзирая на все трудности, помогли нам встать в жизни на собственные ноги. Об общем научном кругозоре нечего было и думать.

Но очень многое, конечно, зависело и от самого себя. Те, кто уже раньше наметил, куда идти дальше, были счастливчики. Увы, я не попал в их число.

А тут еще, как на грех, в голову лезли непрошеные мысли на самые отвлеченные темы Много масла в огонь подлил и последний диспут в нардоме о боге и религии. После этого диспута я окончательно потерял веру в бога. Собственно, это случилось, конечно, не сразу, а подготавливалось в моем сознании уже давно. Я видел полное несоответствие того, что проходил по закону божьему в школе бабки Лизихи, с тем, что наблюдал в окружающей жизни. Никакой божественной справедливости вокруг меня не существовало. Ни разу в жизни я не увидел того, чтобы бог помог кому-нибудь в трудную минуту. Я и по собственному опыту уже в детстве убедился: молись не молись все равно бог не услышит и ничего хорошего не сделает. Разговоры с Левой еще более поколебали мою веру в бога, да, кстати говоря, бог мне был и совсем не нужен. Просить его о помощи в трущую минуту бессмысленно, взывать к по премудрости и справедливости, когда видишь какое-нибудь вопиющее безобразие, тоже бесцельно. Бог и тут никак себя не проявит. Да я с самого раннего детства был и не приучен мамой о чем-нибудь его просить. Мама только обычно говорила: «Вот бог увидит и накажет». С самых детских лет бог остался в моем сознании и воображении чем-то вроде бабки Лизихи с ее дубовой линейкой, только еще куда злее и страшнее.

Так что расстаться с таким злым, жестоким и несправедливым богом для меня не представляло никакого огорчения.

Дело тут заключалось совсем в другом. Прежде, до этого памятного мне диспута, я иной раз задавал себе вопрос: «Если нет бога, то кто же тогда сотворил мир?» Ответа не было. Значит, его сотворил бог. Хорошо он это сделал или плохо — вопрос другой, а все-таки сотворил.

И вдруг на тот же самый вопрос: «Кто же, если не бог, сотворил мир?», заданный кем-то из священников, лектор из Тулы ответил вопросом: «А кто сотворил самого бога? Никто, он существует вечно. Так не проще ли признать, что не бог, а именно сам мир существует вечно».

Сознаюсь, такое простое соображение мне самому в голову никогда не приходило. А тут я его сразу понял и как-то сразу осознал его необыкновенно простой и глубокий смысл. Ведь правда же: признание наличия бога совсем не решает вопроса о первопричине, о возникновении основы всех основ. Ведь и бога тоже кто-то должен создать. А если допустить, что он существует вечно, тогда гораздо проще допустить вечность мира.

Итак, этот вопрос был мною решен. Но за ним последовало немало других, не менее сложных и запутанных.

Раньше, когда я признавал существование бога, не то вроде злющей бабки Лизихи, не то вроде полицейского, который за любую провинность схватит тебя и накажет, тогда было понятно, почему я и другие люди не должны делать ничего плохого. Убьешь кого-нибудь, украдешь или сделаешь еще какую-нибудь подлость, тебе за это не поздоровится, жди божьего наказания если не здесь, на земле, так, еще хуже, после смерти сразу к чертям в ад попадешь.

А если нет ни бога, ни чертей, ни ада… кто же тогда будет хватать и наказывать за всякие дурные поступки? Может быть, можно все тогда делать: и грабить и убивать. Нужно только так это делать, чтобы тебя не поймали, не наказали люди, а совесть, грех — все это одни только выдумки.

Я мучился, не находя ответа на все эти возникающие у меня вопросы.

Кого же спросить? С кем посоветоваться? Поговорить с мамой, с Михалычем? Нет. Я не знал отчего, но как-то чувствовал, что в этом деле ни Михалыч, ни мама мне не помогут.

«Спрошу у Владимира Михайловича, неожиданно решил я.

И вот я начал буквально охотиться за Владимиром Михайловичем. Мне хотелось застать его одного где-нибудь в пустом классе или на улице, чтобы никто мне не помешал спросить все, о чем я теперь так неотвязно думал.

Чтобы чего-нибудь не забыть при свидании, я даже конспект вопросов себе написал на бумажке и все время носил с собой.

И наконец счастливый случаи представился. Я шел как-то под вечер по улице, шел, кажется, к Толе Латину попросить у него задачник по геометрии и вдруг встретил Владимира Михайловича. Он был один, шел не торопясь, наверное, прогуливался, отдыхал после школьных занятий.

Мы поздоровались, и Владимир Михайлович неожиданно сам начал со мной разговор.

— Ну, решили наконец, куда поступать? — с явным участием спросил он.

— Готовлюсь в техническое, но ничего не решил, — ответил я.

Владимир Михайлович посмотрел на меня вопросительно.

— Ах, я ничего не знаю: ни куда поступать, ни что делать, ни как дальше жить…

Я почувствовал, что голос у меня задрожал.

Владимир Михайлович ласково положил мне руку на плечо и сказал:

— Вы никуда не торопитесь? Давайте немножко пройдемся, уж вечер больно хорош.

Мы пошли по заснеженной, совершенно пустой и тихой улице. Я начал рассказывать Владимиру Михайловичу обо всех моих сомнениях и недоумениях. Потом совсем запутался и в полном отчаянии вытащил из кармана свой конспект вопросов:

— Вот это я давно уже написал, хотел вам показать, у вас спросить.

Владимир Михайлович взял бумажку. Мы подошли к какому-то домику. Из окна на улицу падал свет. Владимир Михайлович внимательно стал читать мою записку. Но вот он дочитал. Некоторое время стоял молча, потом обнял меня за плечи и с какой-то грустью проговорил:

— Ах, Юрочка, Юрочка! Вполне вас понимаю. В вашем возрасте и меня подобные же вопросы мучили. Хорошо, что они вам в голову приходят. Каждый мыслящий человек должен хоть раз в жизни задуматься над тем, зачем он живет и каково его место в жизни.

— Владимир Михайлович, — заторопился я, — ведь бога нет, правда, нет? Его люди выдумали?

— Конечно, нет, — спокойно ответил Владимир Михайлович.

— Но если нет ни бога, ни черта — никто не накажет, почему же нельзя жульничать, обманывать, воровать?..

— Потому, что это вредит тому самому обществу людей, в котором мы живем.

— А если общество меня не поймает? Не узнает, что я вор-злодей?

— Все равно нельзя, перед самим собой, перед своей, человеческой совестью.

— Да почему же, ведь никто этого не узнает? — настаивал я.

Вместо ответа Владимир Михайлович вдруг сам задал мне вопрос.

— Вот вы охотник, любите природу. Видели в лесу муравейники?

— Тысячу раз видел.

— А наблюдали когда ппбудь, как все муравьи трудятся, строят свое жилище?

— Конечно, наблюдал.

— А как вы думаете, они верят в бога или в черта?

— Ну конечно, нет, они же неразумные, — ответил я на этот странный вопрос.

— Так почему же они все-таки все трудятся, помогают друг другу, а не лодырничают, не отлынивают от общей работы?

Теперь я начал понимать, к чему Владимир Михайлович ведет.

— Ну, муравьи — не люди, — ответил я, — они трудятся бессознательно, инстинктивно.

— Вот именно, — согласился Владимир Михайлович, — они трудятся вместе для общего блага, даже не имея сознания, не понимая, как мы, люди, той пользы, которая получается в результате общественного труда. А уж нам, людям, обладающим разумом, самосознанием, и подавно трудиться нужно. Муравьев инстинкт заставляет, а нас с вами — сознание долга, наша совесть, вот что.

— А если меня, к примеру, сознание и совесть не заставляют, если я бессовестный, чем же я виноват? Возмездия мне на том свете не будет, вот я ничего и не стану делать для людей. Почему я обязан для кого-то трудиться, что меня может заставить? Не хочу, и только!

Владимир Михайлович добродушно улыбнулся.

— Юрочка, вы сами сшили эту куртку? — спросил он, трогая меня за рукав.

— Нет, портной.

— А из чего? Вы сами эту материю соткали?

— Ну конечно, нет. Мама в магазине купила.

— И сапоги тоже не сами сшили? И школу, в которой учитесь, не сами выстроили, и поезд, на, котором в Москву поедете… Все-все сделали для вас другие люди. Вы живете в обществе других людей, которые обеспечивают вам возможность жить, учиться, работать. А вы говорите, что никому ни в чем не обязаны? Нет, обязаны, раз пользуетесь результатом людского труда, значит, должны людям, обязаны им тоже своим собственным трудом заплатить. А если не заплатите, увильнете, значит, вы совершили преступление не перед богом, а именно перед людьми. Вот тут ваша совесть и должна вам подсказать ваш общественный, человеческий долг. Мы все, Юрочка, живем не на необитаемом острове, а в обществе других людей, и каждый из нас должен принять участие в этом общественном труде. А бог тут совсем ни при чем, — еще раз повторил Владимир Михайлович.

Долго гуляли мы с ним в этот вечер, гуляли по тихим, занесенным улицам, мимо освещенных окон.

Я искоса поглядывал на эти окна и думал о том, что за ними живут люди, чужие мне люди, чужие и вместе с тем близкие, потому что мы все друг с другом связаны общим трудом.

На душе сразу стало как-то спокойнее и легче.

Прощаясь с Владимиром Михайловичем возле его дома, я сам, уж не зная как, обнял его и поцеловал.

И Владимир Михайлович этому не удивился. Он потрепал меня по плечу и добрым, но в то же время твердым, уверенным голосом сказал:

— Идите, Юрочка, в жизнь, смелее идите. Будьте инженером, педагогом, артистом… Кем хотите. Но главное, никогда не забывайте одного, самого главного: не забывайте, что вы Человек.

СЕРДЦЕ НЕ КАМЕНЬ

После этого вечера, который остался в моей памяти на всю жизнь, я, кажется, стал наконец понимать, что можно и нужно быть честным, нужно работать, быть полезным другим людям и для этого вовсе не надо верить в какого-то выдуманного бога. Наоборот, эта вера только путает. В этом я наконец разобрался. А вот насчет своего места в жизни вопрос по-прежнему остался нерешенным или, вернее, решенным в том смысле, что мне нужно пожертвовать еще четыре года, кончить техническое училище, стать инженером, иметь верный заработок, а потом уже начать искать свое призвание, свое истинное место в жизни.

Все это было гадко, быть может, даже неверно, но так советовала мама, а я лично трусил перед жизнью, никогда не сталкивался раньше с ней, был настоящим «маменькиным сынком» и вот теперь должен был за свою беспомощность расплачиваться четырьмя годами ненавистной мне учебы.

Так обстояло дело, и с ним я уже смирился. С утра до ночи занимался, готовясь к предстоящим конкурсным экзаменам, не заметил даже, как и зима прошла.

Наступила весна, все зазеленело, в садах запели птицы.

Ох, до чего же неохота решать задачи по алгебре и геометрии, когда и окно так приветливо, так ласково светит весеннее солнце!

Помню, однажды, совсем одурев от занятий, я вышел в столовую. Михалыч сидел у открытого окна и пил чай.

— Кто эта девушка, Юра, посмотри? — неожиданно сказал он.

Я подбежал к окну.

На противоположной стороне улицы возле зеленого палисадника стояли и разговаривали две подруги. Одну из девушек я хорошо знал: она училась в нашей школе, только на группу моложе меня. Другая мне была незнакома, очевидно приезжая. Про нее-то и спросил Михалыч.

Действительно, ее наружность сразу бросалась в глаза. Девушка была удивительно красивая. Худенькая, стройная, черноволосая и очень смуглая.

— Не знаю, никогда не видал, — ответил я.

— А на кого похожа, угадай? — опять спросил Михалыч. — Ну, вспомни иллюстрации в наших книгах.

Я пожал плечами.

— Не представляю.

— Достань из шкафа «Войну и мир», посмотри.

— На Наташу! — воскликнул я, удивившись, как я раньше не догадался.

Действительно, именно такой была нарисована Наташа Ростова в иллюстрированном издании «Война и мир».

— Потому-то я и заинтересовался, кто такая, — пояснил Михалыч. — Поглядел в окно, смотрю, живая Наташа стоит, прямо будто со страниц «Войны и мира» сошла.

Я продолжал глядеть в окно на незнакомую девушку.

Поговорив еще немного, подруги простились и разошлись в разные стороны, а я опять пошел к себе в комнату решать задачи.

Но странное дело: как только наступил вечер, мне почему-то вдруг захотелось пойти прогуляться в городской сад. Давно-давно я там не был. Пойду пройдусь, может, кого из ребят встречу.

Я сказал маме, что хочу пойти погулять часок-другой.

— И прекрасно сделаешь, — одобрила мама. — Нельзя же с утра до ночи за книгами сидеть.

…В городском саду было очень хорошо, совсем по-весеннему. На старых березах уже распускались молодые клейкие листья. Ветви деревьев казались мохнатыми и, когда набегал ветерок, слегка шумели первым зеленым шумом.

В вершинах изредка переговаривались сидящие в гнездах грачи. Майские жуки деловито гудели, кружились возле ветвей. В воздухе остро и свеже пахло горечью едва распустившихся листьев.

От всего этого на меня вдруг пахнуло настоящей ранней весной. А я-то, дурак, сидя за своими книгами, едва ее совсем не прозевал.

Я прошелся по влажным дорожкам сада, терявшимся в весенних сумерках. На лавочках тут и там сидели парочки, слышался тихий, сдержанный говорок, похожий на гудение майских жуков.

По главной аллее прогуливалось довольно мною народа. Я еще издали услышал громкий голос Толи Латина. Там, судя по голосам, были и другие ребята, мои школьные товарищи. Но я к ним не подошел и даже постарался отойти подальше, чтобы они меня не заметили. Каких же ребят мне хотелось увидеть? А может быть, просто захотелось побродить одному в этих прозрачных весенних сумерках, пахнущих горечью первой березовой листвы?

На одной из боковых дорожек я столкнулся со знакомой девушкой — Ниной Петровой, которую еще днем видел из окна в компании «Наташи Ростовой».

Вот от нее я уже не старался скрыться, наоборот, дружески поздоровался и заговорил о школе. Мы прошлись по дорожке и сели на свободную лавочку.

— Что это ты вдруг в сад заглянуть надумал? — спросила меня Нина.

— Да так, устал заниматься, вот и вышел на часок проветриться. А ты разве не готовишься? Впрочем, у тебя еще целый год впереди, счастливая!

— Да какое тут счастье? — удивилась Нина; — Я, наоборот, тебе завидую, осенью уже в Москве в институте учиться будешь, уже студент, а мы еще будем в школе. Чему же тут завидовать?

— Из Черни уезжать не хочется, — признался я.

— Вот чудак-то! В Москву на зиму не хочется?! Я бы, кажется, с закрытыми глазами убежала!

Мы сидели и болтали о разных пустяках. Наверное, прошло около часу. Что ж, не пора ли идти домой, садиться за книги? Нет, посижу еще с полчасика.

Какая-то женская фигура показалась в конце дорожки, приблизилась к нам. У меня невольно сжалось сердце. Так и есть: к нам подошла та самая незнакомая девушка. Увидя, что Нина не одна, она приостановилась в нерешительности.

— Машенька, иди к нам! — окликнула ее Нина. — Познакомься, это Юра, мой школьный, товарищ.

— А я Маша, Нинина подруга, — улыбнулась девушка и, поздоровавшись, села на кончик лавочки рядом с Ниной.

— Вы тоже в нашей школе учитесь? — спросил я.

— Мы с мамой совсем недавно в Чернь приехали. Я только вот поступила, из Ефремова перевелась.

— Ну, понравилась вам Чернь, хуже или лучше Ефремова?

— Лучше, гораздо лучше, — с живостью ответила Маша. — Здесь чудесно, совсем как в деревне, — по улицам гуси, поросята ходят…

— Вот уж что похвалила… — рассмеялась Нина.

— А что, разве это плохо? — перебила Маша. — По-моему, очень хорошо. Мне нравится! — решительно закончила она и неожиданно обратилась ко мне: — А вам?

— Мне тоже нравится, даже очень нравится, — поспешил согласиться я.

— Ну, Юра у нас известный поклонник всякой живности, — вставила Нина. — Дай ему волю, он бы в городе не только гусей и поросят, а и зайцев, лисиц и медведей бы развел.

— Ой как хорошо! — воскликнула, обрадовавшись, Маша. — Давайте правда разведем?

— Я бы и вправду не прочь, только вряд ли они захотят тут жить, рядом с такими вот, как Нина.

— Да, я уж предпочитаю с людьми, а не со зверятами жить, — подтвердила Нина.

— А я бы с удовольствием с разной лесной тварью пожила, — призналась Маша.

Я слушал эти слова. В них не чувствовалось никакого кокетства, а, наоборот, что-то удивительно простое, откровенное, даже, пожалуй, детское.

Мне сразу все в Маше очень понравилось, а главное, показалось таким привлекательным, чем-то даже родным.

— Пойдемте к речке пройдемся, — предложила Маша, — там сейчас лягушки, наверное, поют, здорово, по-весеннему. Хорошо, что настала весна! Я больше всего, даже больше, чем лето, весну люблю: все расцветает, все оживает. И на душе так хорошо, так хорошо! А вы какое время года больше всего любите? — опять обратилась она ко мне.

Я хотел было ответить, что тоже весну, но Нина опередила меня:

— Осень. Он больше всего осень любит, мелкий дождик, и сырость, и туман…

— Почему? — удивилась Маша.

— Потому что ему тогда лучше всего за зайцами охотиться.

— А вы охотник? — с живостью спросила Маша. И, не дожидаясь моего ответа, заговорила сама: — Как это, наверное, интересно, как мне хотелось бы тоже на охоте побывать! Возьмите меня как-нибудь, пожалуйста, я вам не помешаю.

— Увы, это уже невозможно, — с грустью ответил я.

— Почему невозможно?

— Потому что я скоро уеду в Москву, в институт готовиться. Я в этом году уже кончил школу.

— Как жаа-алко! — протянула с явным огорчением Маша, но тут же повеселела. — Не беда, вы ведь на зимние каникулы приедете, тогда и поохотимся.

— Ну, это другое дело, — повеселел и я.

Мы все трое пошли к речке. Действительно, лягушки так пели в речной заводи, как я, пожалуй, еще ни разу не слышал. А может, мне показалось: ведь все было удивительно хорошо в этот теплый майский вечер.

Домой я вернулся часов в десять вечера.

— Ну вот и освежился, — одобрительно сказала мама, встречая меня. — Иди в столовую, я ужин тебе оставила. Мы с Михалычем уже поужинали.

— А, это Юра вернулся! — услышал я веселый Михалычин голос из кабинета. — Ну иди, иди сюда!

Я вошел. Михалыч сидел за столом и перелистывал книгу — стихи Алексея Толстого.

Гудит, жужжит и пляшет

Ее веретено.

Черемухою машет

В открытое окно…  —

продекламировал он. Потом поднял глаза от книги и лукаво, как-то многозначительно спросил:

— Ну-с, и как же наши дела?

— Какие дела? — переспросил я.

Вместо ответа Михалыч перевернул несколько страниц и опять продекламировал, уже из баллады «Алеша Попович»:

Я люблю тебя, царевна,

Я хочу тебя добыть!

Вольной полей иль неволей

Ты должна меня любить…

Неплохо, братец мой, написано, правда ведь?

— Хорошие стихи, — охотно согласился я.

— И очень даже, — опять с каким-то особым смыслом сказал Михалыч. — И очень даже, — еще раз повторил он.

Ах Михалыч, Михалыч! Он видел человеческое сердце насквозь. Недаром же он был доктор.

— Да, братец мой, — протянул Михалыч, закрывая книгу, — сердце — это не камень. Ну, спокойной ночи, приятных сновидений. Особенно приятных!

— Спокойной ночи! — с радостью ответил я.

«И ЖИЗНЬ, И СЛЕЗЫ, И ЛЮБОВЬ»

И сердце бьется в упоенье,

И для него воскресли вновь

И божество, и вдохновенье,

И жизнь, и слезы, и любовь.

Все было хорошо, удивительно хорошо в эту солнечную, светлую весну. Омрачало только сознание, что уже скоро надо уезжать в Москву. Да, уезжать, и надолго: до самых зимних каникул расстаться с дорогой Чернью. А в эту весну она стала мне еще в тысячи раз милей и дороже.

С Машей мы виделись почти каждый день. Я как-то сразу приободрился, даже занятия по математике пошли лучше. Решаешь, бывало, задачу, решишь и тут же подумаешь: «А вечером Машу увижу». И так хорошо на душе станет, даже алгебра и та милее.

Занятия в школе кончились. Был выпускной вечер. Но он прошел не очень радостно. Не знаю, как другим ребятам, но мне было грустно, жалко расставаться со школой, товарищами, учителями, в особенности с Владимиром Михайловичем.

На прощание он сказал речь, очень хорошую, даже трогательную; под конец и сам расстроился, чуть не заплакал.

И нам всем стало грустно, жалко расставаться.

После вечера мы с Машей пошли гулять к реке. Было уже очень поздно, но Маша махнула рукой:

— А, будь что будет. Достанется от мамы, ну да не беда. Скажу, на выпускном вечере у вас засиделась.

Когда мы спустились с косогора к реке, на востоке уже чуть-чуть заалело. Занималась заря. Впрочем, она и не гасла: ведь в эту пору, в начале лета, так и говорится, что «заря с зарей сходятся — вечерняя утренней свой свет передает».

В затонах и заводях на разные голоса кричали лягушки, а в заречных лугах им вторили коростели и перепела.

Над водой, отражавшей розоватый свет зари, то и дело бесшумно проносились летучие мыши. Они делали в воздухе замысловатые петли, гонялись за ночными бабочками и комарами.

Изредка с глухим жужжанием стрелой проносился навозный жук. Он несся стремительно куда-то вдаль, очевидно, в поисках подходящего места для устройства своего гнезда и откладки яичек.

Прозрачная летняя ночь была полна движения и звуков.

— Слушайте, слушайте! — вдруг схватила меня за руку Маша. — Слышите?!

Откуда-то издалека до моего слуха долетели отзвуки соловьиной песни.

Я вспомнил про старый заброшенный сад в конце города. Там мы с Сережей в былые годы осенью стреляли из «монтекристо» дроздов.

«Вот и это уже прошло, — с грустью подумал я. — Сережа в Москве. Больше уж мы никогда с ним не пойдем в этот сад охотиться за дроздами. Да и мне уже скоро уезжать в Москву…»

И, как бы отвечая на мои мысли, из-за дальнего леса, будто с самого края земли, гулко и протяжно загудел паровоз.

Как я любил раньше, когда вдруг среди ночи где-то вдали раздастся паровозный гудок, будто позовет тебя в другой, неведомый мир — к морю, в горы или в огромный, кипящий жизнью город!.. А вот теперь в первый раз в жизни этот гудок прозвучал как прощание с чем-то родным, с чем так мучительно трудно расставаться.

— О чем вы задумались, отчего такой грустный? — трогая меня за рукав, с участием спросила Машенька. — Кончили школу и не радуетесь.

— Не хочется в Москву уезжать, — признался я.

— Почему не хочется, разве в Москве хуже, чем здесь?

— Может, и не хуже, да мне не хочется.

— Почему, ну почему, скажите? настаивала Маша, лукаво заглядывая в глаза.

— Потому, ну потому, что вас там не будет.

Машенька покраснела так, что даже в сумерках это было заметно.

Она опустила голову. Несколько минут молчала. Потом подняла ее и посмотрела на меня так, будто увидела что-то новое.

— Вам правда не хочется от меня уезжать?

— Правда.

— Так не уезжайте. Раже это обязательно нужно?

— Обязательно. Я бы ни за что не уехал.

— Ну, тогда мы будем друг другу часто-часто писать. Хотите, каждый день?

— Очень хочу.

— А потом вы приедете зимой на каникулы, и мы вместе пойдем на охоту. Ой как будет хорошо! — воскликнула Маша и сразу развеселилась. — Давайте дружить, всю жизнь дружить, — предложила она.

— Давайте, — с радостью согласился я. — Но и не только дружить.

— А что же? — тихо спросила Маша.

— Никогда не будем разлучаться. Вот я кончу институт, и тогда… Хотите, поженимся?

Машенька ничего не ответила, только поглядела на меня своими большими удивленными глазами. Теперь в них, как в глубокой воде, отражалась утренняя заря.

— Никогда не будем… — повторила она, наклоняясь ко мне.

И я, полный нахлынувшего вдруг безграничного счастья, начал целовать это дорогое мне лицо, эти глаза, эти губы, влажные и свежие, как листья, смоченные росой…

Потом мы долго стояли, крепко-крепко обнявшись, как два самых близких друг другу человека, понявших наконец, что счастье в жизни искать далеко не нужно, что оно вот здесь, в этом пожатии руки, в этом доверии друг к другу, в том, что теперь так хорошо вместе идти в жизнь, и жизнь для обоих, конечно, будет прекрасна.

И, как бы в подтверждение наших мыслей, из-за дальнего леса вдруг показался огненно-красный серпик. И все кругом сразу порозовело, наполнилось радостным утренним светом.

— Батюшки, уже солнце встает! — воскликнула не то радостно, не то с испугом Машенька. — Бежим скорей домой, а то мама сама побежит по городу меня разыскивать.

— Бежим! — с радостью ответил я.

И мы, взявшись за руки, что есть духу пустились в гору, потом через городской сад, по светлым, солнечным, но еще спящим улицам.

Запыхавшиеся, смеющиеся, счастливые, мы наконец остановились на углу улицы неподалеку от Машенькиного дома.

— Ну, прощай! — крикнула она мне и припустилась домой.

НЕТ ДЫМА БЕЗ ОГНЯ

Кто сердцу юной девы скажет:

«Люби одно, не изменись».

…И потекли дни, полные счастья, такого счастья, о котором я раньше даже представления не имел. Вот когда я мог бы повторить слова Фауста: Мгновенье, остановись, прекрасно ты!»

Но, увы, счастливые минуты так же, как и любое время, никогда не останавливаются. Наоборот, они даже как-то торопятся пробежать поскорее. Не успел я и оглянуться, а июнь уже на исходе. А в июле уже надо ехать в Москву.

Мама списалась с кем-то из московских знакомых, и они сообщили, что нашли какого-то преподавателя, который берется подготовить к конкурсному экзамену в любое высшее техническое училище с гарантией. Вот это-то магическое слово «с гарантией» все и решило.

Я, правда, никак не мог понять, как это даже самый талантливый, самый гениальный педагог может гарантировать, что его ученик не струсит на экзамене, не запутается и не провалится с треском. Я спрашивал об этом маму.

Она пожимала плечами и уклончиво отвечала:

— Раз берется, значит, может. — И дальше многозначительно прибавляла: — Вероятно, знакомства есть, связи с экзаменаторами.

— Но не могут же у этого педагога быть знакомства и связи со всеми экзаменаторами Москвы? Он же в любое техническое училище берется наверняка подготовить.

— Ну, я там не знаю, как уж он это устраивает, — начинала сердиться мама. — Дело твое, можешь оставаться в Черни, каждый день гулять в городском саду, а потом, осенью, ехать сдавать конкурсные экзамены. А уж как там их выдержишь, куда поступишь, смотри сам. Мое дело тебе предложить. А не хочешь, как хочешь. Тебе, а не мне жизнь жить. Сам же говоришь, хочешь поскорее институт закончить, потом в университет идти. Ну, а провалишься, еще на год оттяжка.

Именно это-то и пугало меня. Сама того не зная, мама попадала прямо в цель. Именно теперь мне хотелось как можно скорее встать на ноги: ведь от этого зависела вся моя дальнейшая жизнь, да и не только моя, но и самого близкого, самого дорогого мне человека.

Вот ведь насмешка судьбы: именно ради Машеньки я должен был поскорее уехать от нее же в Москву, чтобы получше подготовиться и наверняка сдать конкурсные экзамены.

Буду стараться изо всех сил. Кончу институт не в четыре, а в три года. В этом году мне восемнадцать лет исполнится, а когда кончу, будет всего двадцать один год. Ведь это еще совсем, совсем немного и вся жизнь еще впереди.

Обо всем этом я, конечно, поделился с Машенькой. Она вздыхала, но соглашалась с тем, что мне надо теперь же ехать в Москву и получше готовиться к экзаменам.

Все было как будто бы решено и согласовано. И вдруг меня начала мучить одна непрошеная мысль.

Мне стало почему-то казаться, что Машенька в последнее время не так уже переживает предстоящую разлуку. Конечно, она не хочет подавать виду, не хочет расстраивать меня, успокаивал я себя, но раз закравшееся сомнение день ото дня становилось все мучительней.

Я начал спрашивать об этом Машеньку.

Сперва она отшучивалась, и это показалось мне не предвещающим добра. Какие же могут быть шутки в таком печальном деле, ведь мы должны расстаться на целых полгода!..

Я и об этом сказал Машеньке. Тогда она вовсе рассердилась:

— Я не понимаю, что ты от меня хочешь? Чтобы я каждый вечер, как увижу тебя, плакала? Ты этого хочешь?

— Ничего я не хочу, — ответил я угрюмо.

Действительно, я даже сам не знал, чего я хочу.

Вернее, отлично знал. Я хотел, чтобы исчезло это тревожное состояние духа, как бы предчувствие чего-то недоброго, — вот чего я хотел, только не знал, как это сделать. И Машенька тоже не знала, а может, нарочно делала вид, что не знает.

Все это было особенно обидно, потому что до моего отъезда в Москву остались считанные дни.

Очень хорошо запомнился мне один из последних дней, вернее, вечеров.

Мы встретились с Машей, как обычно, в городском саду и решали, куда дальше пойти: за город в Суворинский парк или на речку. Обсуждая этот вопрос, мы медленно шли по главной аллее.

Вдруг из боковой аллеи вышло несколько человек ребят, и они пошли нам навстречу. Это были наши же школьники. Всех их я отлично знал.

Когда мы сошлись, ребята поздоровались и прошли мимо.

— Машенька, Машенька, маме скажу, что с Юркой любезничала! — озорно крикнул нам вслед один из ребят, Митя Аронский.

Маша весело рассмеялась и тоже крикнула:

— Скажите, не боюсь!

Мы пошли в Суворинский парк.

— Нравится тебе Митя? — неожиданно спросила Маша.

— Очень нравится, — поторопился ответить я.

Действительно, Митя мне нравился. Нравилось его тонкое красивое лицо, нравилось то, что он быт очень музыкален, играл, вроде Миши Благовещенского, самоучкой на самых различных инструментах. Он и танцевал хорошо. В нем сочетались мальчишеская ловкость, даже порой озорство и какая-то задушевность, мягкость характера. Про него никак нельзя было сказать, что он удалой парень, но и «пупочкой-мумочкой» тоже никак не назовешь. Вообще он мне всегда раньше очень нравился, раньше, но не теперь.

Машин совсем невинный вопрос почему-то задел меня за живое. Потому-то я и поспешил похвалить Митю и начал уже по собственной инициативе и дальше его расхваливать, может быть в тайне души надеясь, что Маша меня прервет и скажет: «Да что ты на целый вечер завел разговор о своем Митеньке, я только так сказала, а ты и обрадовался».

Но Машенька, увы, не перебила меня, не остановила моих, может быть, даже чересчур напыщенных похвал. Наоборот, она слушала с явным интересом, видимо и не намереваясь меня перебивать. Наконец, я сам разозлился и очень некстати сказал:

— Ну что ж, так и будем о твоем Митеньке целый вечер говорить?

Маша изумленно взглянула на меня.

— Но ведь говоришь-то ты, а не я? — весьма резонно возразила она.

— Говорю, потому что вижу: эта тема тебя интересует.

Машенька еще более изумилась:

— Послушай, ты сегодня не в духе. Сам же начал рассказывать про своего товарища и потом сам же рассердился, что я тебя слушаю.

При этом Машенька так искренне и звонко расхохоталась, что и я не удержался. И сразу все сомнения прошли.

— Просто ты расстроен, что скоро уезжаешь, — сказала она, беря меня за руку. — А ты думаешь, мне это очень легко, ведь я только виду не подаю, чтобы тебя еще больше не расстраивать.

Эти слова, да еще скатанные так искренне, сразу развеяли все мои сомнения.

Мы помирились не на словах. Вечер прошел так же хорошо, как и прежние, до моих дурацких сомнений и предположений. И вообще больше до самого моего отъезда в Москву мы с Машенькой ни разу не поссорились. Все эти дни она была ласковая, внимательная и немножко грустная.

Как она была дорога мне и как было трудно, хотя и ради нее или, вернее, нашего общего будущего уезжать на целых полгода в Москву!

Перед отъездом мы еще раз дали друг другу слово писать письма не меньше трех раз в неделю.

И все-таки я уехал с не очень спокойным сердцем. Мама поехала меня проводить и устроить в Москве мое житье-бытье.

То, что я не сразу останусь один в чужом городе, среди чужих людей, а первое время со мной побудет мама, меня немножко успокаивало.

А не зря ли я еду?.Не лучше ли, как большинство моих товарищей, готовиться дома, а уж осенью ехать держать экзамены? Вечно мама придумает что-то особенное.

Но делать уже нечего, теперь уже поздно. И я уехал.

О своей жизни в Москве писать не буду. Это уже совсем новая полоса в моей жизни — студенческие годы, годы исканий своего собственного жизненного пути.

В заключение этой книги скажу только несколько слов о том, что являлось как бы последней ниточкой, которая связывала еще меня с моей ранней юностью, — скажу о Машеньке.

Первое время мы писали друг другу, как условились, через день, а я иной раз и каждый день.

Потом Машенькины письма стали приходить пореже, но в каждом из них было подробное объяснение, почему не могла написать в срок.

А потом Маша почему-то не писала целую неделю. И вот снова письмо.

Как я ему обрадовался, раскрыл конверт! В нем лежал один листочек, четвертушка почтового листа. «Маловато за целую неделю», — подумал я.

Маша писала:

«Дорогой Юра, ты был прав, когда спрашивал меня в последнее время, что произошло в наших отношениях. Я не хотела тебя расстраивать перед твоим отъездом да и сама как следует еще не могла разобраться в себе. Но вот ты уехал, а Митя остался…»

При чем тут Митя? Почему вдруг Маша вспомнила о нем? Я стал с волнением читать дальше:

«Мы с ним виделись все чаще, потом каждый день. И я, Юра, поняла, что люблю его. Не сердись и не огорчайся. Я ведь не виновата. Я ведь сама хотела, чтобы все осталось по-прежнему, хотела, хочу и не могу.

Давай останемся друзьями, будем писать друг другу по-прежнему. Нет, не по-прежнему, а немножко иначе, просто по-дружески. Я понимаю, как горько тебе будет получить это письмо!..

Ведь ты хороший, лучше меня. А я вот гадкая, взбалмошная. Но только не сердись на меня, я совсем не виновата, я этого не хотела.

Ах, зачем ты уехал! Если бы не уезжал…»

Дальше я не смог читать. Просто все строчки слились в какую-то серую массу… Да и что читать?!

Зачем я уехал? Нужно ли было уезжать? Этот вопрос я мучительно себе задавал еще в Черни. Но ведь я и ехал-то ради нашего общего будущего.

И вот последняя ниточка, связывавшая это будущее с прошлым, оборвалась.

Я очутился совсем один. Один, в большом и чужом для меня городе, вдали от родных мест, от Михалыча, от мамы… Я походил на беспомощную перелетную птицу, которая впервые вылетела из гнезда, сразу же отбилась от стаи и не знает, куда лететь дальше, а лететь куда-то нужно.

Долгий и, увы, далеко не легкий предстоял мне впереди перелет.

Примечания

1

Теперь улица Горького.

2

На месте памятника генералу Скобелеву теперь воздвигнут памятник основателю Москвы Юрию Долгорукому.

Content

Георгий Скребицкий
У птенцов подрастают крылья

РАЗГОВОР ПО ДУШАМ

Я РЕАЛИСТ — УРА!

НОВАЯ ФОРМА

«ВИШНЕВЫЙ САД»

НА ДРУГОЙ ДЕНЬ

ДОМОЙ

НОВЫЙ ПРИЯТЕЛЬ

НА РЫБАЛКЕ

ПАМЯТЬ О СТАРОМ ДРУГЕ

МИХАЛЫЧ ПОКАЗЫВАЕТ КЛАСС

ВОЗВРАЩЕНИЕ

РАДИ ЧЕГО МЫ ВОЮЕМ

АЛЕША ЗАБОЛЕЛ

В БОЛЬНИЧНОМ САДУ

МАЛЕНЬКОЕ НЕДОРАЗУМЕНИЕ

САМЫЙ ЛУЧШИЙ ПОДАРОК

НА ОХОТЕ

ВЕСТИ ИЗ ДЕРЕВЕНЬ

МОЖНО ИЛИ НЕЛЬЗЯ?

УРОК НА ВСЮ ЖИЗНЬ

ЧЕТВЕРОНОГИЙ НАСТАВНИК И ДРУГ

ЕЩЕ НОВЫЙ ПРИЯТЕЛЬ

ВОТ ЭТО РАДОСТЬ!

ДИЧЬ КОРОЛЕВСКАЯ И ДИЧЬ ПРОСТО

МЫ НАЧИНАЕМ УЧЕБНЫЙ ГОД

ИСКУССТВО — ВЕЛИКАЯ ВЕЩЬ

ТВОРЧЕСКАЯ КОМИССИЯ ПРИСТУПАЕТ К РАБОТЕ

С ГОНЧИМИ

ПОНЕДЕЛЬНИК СОВСЕМ НЕ ТЯЖЕЛЫЙ ДЕНЬ

ВОТ КОГДА НАСТОЯЩАЯ РЕВОЛЮЦИЯ НАЧИНАЕТСЯ

ШКОЛЬНЫЙ ВЕЧЕР

ПОЗДНЕЙ ОСЕНЬЮ

ЛЕВА

В ГОСТЯХ У МАРГАРИТЫ ИВАНОВНЫ

СЛУХИ, СПЛЕТНИ, СЛУШКИ

ТАК ВОТ ОНО, ЭТО НОВОЕ!

БУНТ

КОМУ РАДОСТЬ, КОМУ ОГОРЧЕНИЕ

НЕЖДАННОЕ ПРИОБРЕТЕНИЕ

ПО ПОСЛЕДНЕЙ ПОРОШЕ

ДОЛОЙ БУКВУ «ЯТЬ» И ДРУГИХ «ВРАГОВ»

СЧАСТЬЕ

НАРДОМ

«ГЛЯДЯ НА ЛУЧ ПУРПУРНОГО ЗАКАТА…»

В ЛЕСУ

САЛОЧКИ-РУСАЛОЧКИ

Я ДОЛЖЕН ОБЪЯСНИТЬСЯ

НА РЕКЕ

БОЛЕЗНЬ И ВЫЗДОРОВЛЕНИЕ

ОПЯТЬ «ПУПОЧКА-МУМОЧКА»

В ШКОЛЕ И В НАРДОМЕ

«НА ТО И ЩУКА В РЕЧКЕ, ЧТОБЫ ПЕСКАРЬ НЕ ДРЕМАЛ»

ОТКРЫТИЕ НАРОДНОГО ДОМА

Я ПРИНЯТ В ТРУППУ

ОЛЬГА ВЛАДИМИРОВНА РАХМАНОВА

Я НЕПРЕМЕННО БУДУ АКТЕРОМ

С ЛЕДЯНОЙ ГОРЫ

НОВОГОДНЯЯ ЕЛКА

ХОРОШЕЕ ВРЕМЯ

ВСЕ ПО-НОВОМУ

КЕМ БЫТЬ!

В МОЛОДЕЖНОМ КЛУБЕ

ДИСПУТ

ПОСЛЕДНЯЯ ОСЕНЬ

ПОСЛЕДНЯЯ ЗИМА

СЕРДЦЕ НЕ КАМЕНЬ

«И ЖИЗНЬ, И СЛЕЗЫ, И ЛЮБОВЬ»

НЕТ ДЫМА БЕЗ ОГНЯ

Примечания