Амаду Жоржи

Большая Засада

Жоржи Амаду

Большая Засада

Посвящается Зелии в странствиях

Алисе и Джорджу Рейллард, Энни-Клод Бассет и Антуанетте Хеллери в Париже

Лижии и Фернанду Сабину

Итассусе и Раймунду Са Баррету в память о Базилиу де Оливейра

В некоторых словарях, энциклопедиях и биографических справках говорится, что я родился в Пиранжи. На самом деле произошло нечто противоположное: это я видел рождение и рост Пиранжи. Когда я проезжал через это местечко в первый раз, возвышаясь в седле отцовской лошади, там были только три одиноких домика, а железнодорожная станция находилась далеко, в Секейру де Эшпинью.

Ж. А. Мальчик-грапиуна

Какао — главный плод твоих невзгод;

Какао — тщетная жизнь и честная смерть.

Элиу Полвора. Сонеты моему покойному отцу

Люди могут выдержать наводнение и чуму, но не закон. Он побеждает.

Лупишсиниу, выживший

Празднования семидесятилетия со дня основания Иризополиса[1] и пятидесятилетия со дня провозглашения его городом, центром комарки,[2] и появления здесь муниципалитета вызвали некоторый резонанс в прессе на юге страны. Чтобы добиться такого оживления, мэру пришлось потратить значительную сумму, но критике за это он не подвергся: все делалось ради славы Иризополиса — чтобы все узнали о его эпическом прошлом и блестящем настоящем. И это заслуживает одобрения и хвалы. Кроме того, газеты Рио и Сан-Паулу известили о главных событиях, которые придали празднествам исключительный блеск. Особый упор делался на двух церемониях, чрезвычайно торжественных: открытии бюстов полковнику Пруденсиу де Агиаре и доктору Инасиу Перейре, установленных на городских площадях — на той, что перед мэрией, и на той, что перед кафедральным собором.

С тех пор как в политике произошел переворот, положивший конец власти той шайки, которая правила после смерти отца и сына Андраде, фазендейру хозяйничал в управе долгие годы. Он то сам являлся главой муниципалитета, то назначал на это место своих ставленников: родственников или приятелей. Доказательства административных дарований полковника и его преданности делу были видны повсюду и стали предметом всеобщего восхищения. Например, улица, вымощенная английской брусчаткой, — привезенной — да-да! — прямо из Англии, была гордостью жителей Иризополиса, тогда как обвинения в хищении общественных средств со временем совершенно забылись.

Что касается доктора, то он в качестве друга, гражданина и советника, обладавшего выдающимися способностями, занимал самые высокие посты и выполнял самые ответственные поручения. Он возглавлял комиссию, созданную с достойной уважения целью — привлечь средства для строительства кафедрального собора. Этот великолепный католический храм был еще одним предметом коллективной гордости, символом веры и идеализма храбрецов, зараженных отвагой двух достойных первопроходцев, заложивших вместе с ними первый камень в основание этого поселения. Опытный администратор, доктор сумел одновременно возвести церковь и элегантное бунгало. Даже в разгар политических распрей противникам не удалось доказать ни один из многочисленных наветов, порочивших его честь. Обвинить легко, доказать трудно.

Были написаны хвалебные статьи, с неизбежной напыщенностью и риторикой прославлявшие деяния полковника и доктора, полные патриотизма, уроков истории, примеров для подражания последующим поколениям. Все, как того требует мода, на развлечение знаменитостям, интеллектуалам и молодежи — надежде родины, и, наконец, всех, кто способен признать и оценить направленные на благо общества героизм и набожность прославленных предков.

Таким образом, вся Бразилия от Ойапоке до Шуи могла созерцать в зареве торжественного фейерверка сверкающее лицо Иризополиса — общины, давним безветренным днем рожденной радугой для мира и братства среди людей, как написал в своем верлибре главный местный поэт, удостоенный всяческих похвал, — его имя вы, несомненно, слышали.

В своих юбилейных опусах литераторы, политики и журналисты почти всегда опускали первоначальное название города. На забвение его обрекли вполне очевидные причины. Прежде чем стать Иризополисом, город именовался Большой Засадой.

* * *

Я говорю «нет», когда все в унисон твердят «да». Я хочу открыть и выявить темную сторону, ту, что была стерта из учебников истории как бесславная и позорная; я хочу спуститься к отвергнутому истоку, почувствовать замес глины, грязи и крови, способный смело встретить и победить насилие, властолюбие, мелочность, законы цивилизованного общества; я хочу рассказать о грязной любви, процветавшей тогда, когда еще не был возведен алтарь добродетели. Я говорю «нет», когда все говорят «да». Я обязан это делать. Это моя единственная задача.

МЕСТО

Натариу да Фонсека, надежный человек, готовит засаду в подходящем месте

1

Еще до того как здесь появился дом, у подножия холма на левом берегу реки возникло кладбище. Камни у входа указывали на неглубокие могилы, в которых в последние утренние часы, ближе к полудню, были зарыты трупы. Именно тогда верхом, во главе нескольких наемников, представлявших собой жалкую кучку из четырех человек, оставшихся на фазенде, появился наконец полковник Элиаш Далтру и оценил масштаб бедствия. Рассказать о случившемся было некому — в живых не осталось ни одного бандита.

Полковник осмотрел окровавленные тела. Берилу умер с револьвером в руках, даже не успев выстрелить, — пуля разнесла ему голову. Полковник отвел взгляд. Он понял, что эта резня означала конец. У него уже не было средств продолжать. Подавив горечь, он не подал виду — не позволил, чтобы остальные поняли, — лишь повысил командный голос, отдавая приказы.

Несмотря на непогоду — дождь хлещет, черные облака нависли, раскаты грома сотрясают заросли, — несколько стервятников, привлеченных кровью и вывернутыми внутренностями, кружили над людьми, которые таскали трупы и рыли могилы.

Они спешили, им нужно было успеть до того, как распространится зловоние.

2

До въезда на мост они скакали молча. Наконец Натариу, который ехал в авангарде эскорта, сопровождавшего полковника от железнодорожной станции в деревне Такараш, замедлил шаг своего мула, поравнялся с хозяином и вкрадчиво сказал:

— Я знаю очень подходящее место, полковник. Могу показать его, если ваша милость захочет немного отклониться от дороги, где-то с пол-лиги. Это чуть впереди, вверх по реке.

Подходящее место? Подходящее для чего? То, что сказал мамелуку,[3] оказалось настолько кстати, что полковник Боавентура Андраде испугался. Дона Эрнештина, его благочестивая супруга, знавшая толк в спиритизме, утверждала, что некоторые люди обладают даром читать чужие мысли. Вместе с сыном Вентуриньей, студентом юридического факультета, фазендейру оказался однажды в столичном театре на представлении фокусников и телепатов и был поражен, буквально потрясен неким факиром и его женой блондинкой, которая заслуживала более породистого мужчины, чем хлюпик с остроконечной бородкой. Тощий, с впалыми щеками, восковой кожей, этот тип хлипкого телосложения был зато сведущ в гадании, читал тайные мысли в чужих головах, как будто они были написаны на листе бумаги. Вентуринья, педант, без пяти минут бакалавр, утверждал, что все это не более чем трюки, но так и не смог привести доказательств и убедительных объяснений. Полковник предпочитал не углубляться в эти загадки. Это был человек почти легендарной храбрости, ничто на этом свете не пугало его. И все же он испытывал неконтролируемый страх перед сверхъестественными силами. Ему нужно было подходящее место, но как Натариу об этом узнал?

Полковник вопросительно уставился на управляющего. В ответ Натариу изобразил улыбку. Широкое индейское лицо, жидкие черные волосы, выдающиеся скулы, маленькие проницательные глаза. Он гордился званием управляющего. И хотя свою задачу — управление работами на плантациях какао — он выполнял с удовольствием, в последнее время Натариу в основном был погружен в распрю, смертельную междоусобицу, которая разделила могущественных сеньоров. У него был опыт, полученный в прежних переделках, всегда на службе у полковника Боавентуры. Смолоду скрываясь от правосудия, Натариу был наемником, управляющим, главарем головорезов, надежным человеком, мастером на все руки. Он взвешивал факты и делал выводы.

Соблюдая приличия, полковник избегал напрямую говорить о вооруженной борьбе, упоминать о перестрелках, засадах, кровавых столкновениях с убитыми и ранеными. Какой бы яростной ни была ссора, для ее обозначения он использовал слово, которое казалось ему более цивилизованным, менее жестоким, — «политика».

— Политика кипит, друг Натариу, нам нужно принять меры, а иначе нас прикончат. Это опасная политика!

Неделю назад на балконе особняка фазенды Аталайа в разговоре с управляющим он пошел несколько дальше. Подтвердились известия о приготовлениях полковника Элиаша Далтру, политического лидера, хозяина фазенды Кашкавел, чьи плантации какао граничили с Аталайей. Друзья и однопартийцы, полковники стали заклятыми врагами, и каждый считал себя полновластным хозяином этого огромного пространства незанятой земли, густых зарослей, которые простирались от начала сертана до берегов Змеиной реки.

— Сосед потерял голову: приказал искать наемников даже в Алагоасе. Из Сержипи в горы, это ж надо! Гляди, друг Натариу…

— Я вижу, полковник.

— Или мы сами о себе позаботимся, продумаем план, организуем хорошо вооруженную засаду, или нам конец. Мне нужно защищаться, в чистом поле с соседом никто не справится. — Он говорил «сосед», чтобы не произносить имя врага.

Говорил он расплывчато, потому что еще не разработал план. Обдумывая засаду, только в Ильеусе он осознал детали. Так как же управляющий мог советовать ему место, отвечая на беспокоивший его вопрос, который он и задать-то не успел?

Очень подходящее место. Полковник Боавентура почувствовал, как сердце его забилось сильнее: не иначе как Натариу умеет читать мысли! Когда речь идет о людях с индейской кровью, никогда нельзя ни в чем быть уверенным. Управляющий заговорил именно в тот момент, когда полковник размышлял о том, что нужно срочно найти подходящее место для вооруженной засады — основной операции разработанного им секретного плана. Натариу ответил на его мысли еще до того, как полковник успел открыть рот, чтобы сообщить о принятом решении.

— Подходящее для чего, Натариу?

На спокойном лице мамелуку растеклась улыбка. Если бы не маленькие пронизывающие глазки, он мог бы сойти за тихого и послушного типа, эдакого простачка. Только те, кто был с ним близок, кто видел его в действии в критические моменты, знали, какой запас решимости, рассудительности, храбрости и способности вести за собой людей скрывался за этим неподвижным лицом.

— Для большой засады, полковник. Лучшего места я не знаю.

Конечно, совпадение, других объяснений нет. Ладно, предположим, Натариу умеет читать мысли. Тогда остается только приказать убрать его, а это было бы очень прискорбно — такие умельцы на дороге не валяются. Натариу служил полковнику Боавентуре уже больше пятнадцати лет и не раз доказывал свою верность: в прошлых междоусобицах он два раз спас ему жизнь. Когда Натариу пришел в Аталайю в поисках убежища — он убил торговца в публичном доме в Проприи, — это был неопытный мальчишка, никто бы за него ломаного гроша не дал. Сегодня имя Натариу известно каждому; его уважают, у одних он на хорошем счету, другие его ненавидят, — и все боятся. Когда он открывает рот, все замолкают, чтобы выслушать его. Когда он вынимает оружие, тогда Бог нам в помощь и спасайся кто может.

В награду за верность и хорошую службу хозяин обещал ему надел земли с документами, заверенными у нотариуса. Натариу стал бы выращивать какао, устроил бы фазенду, как только кончится вся эта неразбериха. Полковник не пожалеет о своем обещании: предсказатель или нет, Натариу того заслуживает.

— Для ловушки любое место подходит. — Полковник предпочитал не употреблять слово «засада». — Достаточно верного прицела и дерева, которое растет в правильном месте.

Натариу улыбнулся еще шире:

— Ваша правда, но я думаю, что нам нужна большая засада. Говорят, люди, которых нанял полковник Элиаш, на днях пойдут в Итабуну — может, сегодня, может, завтра. Больше двадцати человек… — Он повысил голос: — Дерева и одного стрелка недостаточно, сеньор!

Они были совсем рядом с полковником Элиашем, со сборным пунктом его жагунсо.[4] Некоторые из них приехали издалека — их тщательно подбирали, чтобы гарантировать победу жалкому адвокатишке, которого выбрали главой муниципалитета, потому что за него поручился губернатор. Какого черта он вмешивался в эту ссору, которая касалась только их, хозяев этих мест? Почему он лезет со своими решениями, если это вообще не его ума дело? Полковник Боавентура не хотел идти против губернатора, но муниципалитет Итабуны — это особое дело, тут должны решать только полковники, по-хорошему или по-плохому, в согласии друг с другом или с оружием в руках. Кандидата назначит тот, кто окажется сильнее или хитрее. Эти выборы — сплошной фарс, они нужны только для того, чтобы узаконить свершившийся факт, они должны следовать за принятым решением, а не наоборот. Сосед решил, что он хитрее: раньше времени провозгласив адвокатишку победителем, думал, что тот вступит в должность. Происки болтунов — полковник Боавентура их ненавидел.

Было законное средство: обжалование процесса, — да разве ж это процесс? Так, росчерком пера назначили, а вместо избирателей — капанга.[5] Но для обжалования было недостаточно отправить судье петицию: так же как и выборы, аннулирование должно стать следствием уже свершившегося факта. В Ильеусе, откуда он сейчас возвращался, полковник целыми днями заключал союзы, давал обещания, угрожал, подмасливал нужных людей в нотариальных конторах и, как обычно, наслаждался в мягкой постели, на горячей груди Адрианы, девушки, которую он с показной роскошью содержал в борделе Лореты. План был продуман во всех подробностях, необходимые меры уже приняты, осталось только найти подходящее место и понять, в какой день люди соседа направятся в сторону Итабуны.

Когда они проехали поворот реки, Натариу замедлил шаг мула:

— Здесь верхом нельзя, полковник, нет прохода.

Они оставили мулов на двух капанга. Натариу вытащил нож и начал рубить ветки, расчищая просеку. Тучный фазендейру держался за кусты, скользил на гладких камнях: стоило ли это таких усилий? Но когда они пришли на вершину холма, он не смог сдержать возгласа восхищения — перед ним открылось огромное пустое пространство, долина, простиравшаяся по обоим берегам реки, великолепный, ослепительный вид.

— Самое лучшее место!

Натариу покачал головой в знак согласия:

— Здесь я построю дом, когда все закончится и вы сделаете что обещали. Здесь еще город будет. Это точно, я это как будто наяву вижу. — Он вглядывался в даль. Казалось, Натариу различает кого-то по ту сторону горизонта, по ту сторону времени.

Полковник еще раз почувствовал укол сомнения: а вдруг мамелуку и впрямь ясновидящий? Может, и так, кто знает; бывали случаи — дона Эрнештина не один такой знает. Адриана тоже верила в телепатию и ясновидение, в этом они похожи, жена и любовница, а в остальном разница огромная!

Натариу продолжил:

— Я узнал, что приспешники полковника Элиаша пройдут здесь, — им нужно добраться до реки, не пересекая Аталайю. Вы видите эту тропинку, полковник? Другой нет. Если захотите, если прикажете, я встану здесь, наверху, с горсткой людей и гарантирую вам, что ни один наемник не дойдет до Итабуны. Более подходящего места для большой засады и быть не может, полковник. Отсюда сверху нужно только целиться и отправлять бандитов в ад. — Он улыбнулся: — Кажется, Бог создал это место специально для таких дел, полковник!

Полковник Боавентура почувствовал, как сердце стало биться быстрее. Натариу иногда и без всякой мистики пугал его. Пугало спокойствие, с которым он превращал Бога в своего сообщника и в союзника полковника! Хорошо еще, что Натариу у него на службе, — он стоил десятерых, что бы ни случилось.

— Ты рожден для войны, Натариу. Если бы ты записался в армию и была бы война, ты бы закончил с офицерскими галунами.

— Если вам так кажется, полковник, если вы считаете, что я этого заслуживаю, тогда купите мне звание капитана.

— Капитана Национальной гвардии?

— Вы не пожалеете.

— Ну так я тебе обещаю. Так и будет. Можешь считать себя капитаном с сегодняшнего дня.

— Капитан Натариу да Фонсека к вашим услугам, полковник!

Более подходящего места и быть не могло…

3

Перед тем как оставить фазенду, Натариу осмотрел винтовки и мушкетоны, карабины и револьверы — лучшее оружие, невероятно дорогое, тщательно отобранное, заботливо смазанное, с выверенными прицелами. Он делал расчеты и переделывал снова, стараясь избежать любого непредвиденного обстоятельства. Он не мог позволить себе небрежности, не мог зависеть от сомнительных договоренностей, поскольку твердо обещал полковнику Боавентуре, что ни один жагунсо, вышедший с фазенды Кашкавел, не продолжит свой путь на Итабуну. На кону было его слово и звание капитана. Фазендейру ждал новостей в Ильеусе.

Дождь шел уже больше недели. По дорогам, превратившимся в болото, идти было тяжело. Путь изнурял, каждая лига стоила трех. Желая поменьше сидеть в засаде, Натариу ждал известия о том, что вооруженная банда полковника Элиаша Далтру уже вышла, чтобы после этого привести в движение своих людей.

Известия ждали долго. Приговоренные им бандиты покинули фазенду Кашкавел на два дня позже запланированного, тщетно надеясь, что непогода утихнет. Но дождь полил с удвоенной силой, и им ничего не оставалось, кроме как пуститься в путь в этих жутких условиях. Они спешили, им нужно было прийти к определенному дню. Они вышли ранним утром, полковник Элиаш дал последние инструкции Берилу: в Итабуне он должен направиться к доктору Каштру и поступить в его распоряжение. Что касается маршрута, их поведет Короинья: неутомимый ходок и охотник, опытный проводник, он знал все здешние закоулки и сумел бы провести их далеко от фазенды Аталайа. Экспедиция готовилась в условиях строжайшей тайны, чтобы о ней не пронюхали полковник Боавентура и его люди. За исключением Берилу и Короиньи никто не знал, куда они направляются. Бандитам платят за то, что они дерутся. Это не доверенные лица и не командиры — чем меньше знают, тем лучше.

— Что с тобой творится, скажи ради Бога! — спросил Берилу у Короиньи, когда после наступления темноты они свернули с дороги, чтобы пойти по тропе. — Ты будто привидение увидел! Ты боишься? Чего?

— Я просто стараюсь не сбиться с пути.

Может, и так. Грязь скрыла следы животных, ведущие к реке. Короинья двигался впереди, нагибался, нюхал землю. Они шли, сгорбившись под бременем усталости.

Каждый шаг стоил усилий. Дикие кабаны и грызуны перебегали дорогу, свистели жараракусу, гремучие змеи. Берилу заранее оговорил с полковником Элиашем место, где они остановятся на ночлег, — за мостиком, но следовать этой договоренности было трудно: ночь наступала, а они все еще блуждали в девственных зарослях по милости этого странного проводника, который выглядел все более напуганным. Берилу насторожился и начал за ним наблюдать.

В это же время наемники полковника Боавентуры Андраде вышли наконец на главную дорогу, но даже там было тяжело. Несмотря ни на что, они прибыли вовремя, устроили засаду и начали ждать.

4

Прислушиваясь и пытаясь различить звуки шагов сквозь шум непогоды — завывание ветра, раскаты грома, страшный треск дерева, в которое попала молния, — наемники напряженно ждут, спрятавшись за деревьями на вершине холма, насквозь промокшие, с ног до головы в грязи. Они привыкли к долгому сидению в засадах. Закаленные в опасностях и борьбе, всегда на волосок от смерти, даже они не могут побороть гнетущее ощущение агонии, конца света, которое несет в себе ярость природы. Они пытаются сохранять спокойствие, сдерживать страх. Еще больше они боятся Натариу. От непогоды можно уйти живым — пули управляющего не избежать даже чудом.

Устроив засаду, указав каждому его место, Натариу объясняет, как и когда начинать действовать. Он требует тишины и подчеркивает важность работы: беда тому, кто промахнется! Затем он сам встает почти на краю оврага, рядом со стволом мулунгу, откуда просматривается вся долина.

Сжимая пистолет, Натариу замирает. Он должен сделать первый выстрел, который будет для наемников сигналом открыть огонь, смертным приговором некоему Берилу — наемнику из Алагоаса, командующему экспедицией, — злодею, известному своей жестокостью. Затем настанет черед Короиньи, проводника, если несчастному удастся выжить после первых выстрелов или убежать. У него не получается пожалеть Короинью, хотя они знакомы уже много лет. Продажный слуга двух господ не заслуживает сострадания. Родившийся и выросший на плантациях полковника Элиаша Далтру, человек, которого тот уважает и которому доверяет, проводник за гроши продался противнику, снабжая его подробной информацией: точное число людей в банде — двадцать семь человек, целое войско! — чем они вооружены, день и час отправления. Он обязался прокричать совой, когда они будут приближаться. Может, выполнит обещание, а может — нет.

Натариу пытается уловить любой подозрительный шум, доносящийся со стороны тропинки: ветка, которую сломали, чтобы открыть проход, кто-то поскользнулся на грязной жиже, голос, приглушенный разговор. Жагунсо потеряют осторожность, будучи уверенными, что опасность осталась позади, далеко у границ фазенды Аталайа. Может, он и крик совы услышит, но это вряд ли. Скорее всего Короинья, приблизившись к назначенному месту, сумеет выкрутиться: опытный охотник, он знает укрытия и окольные тропы. Так и происходит. Если бы он доверял иуде, то пропустил бы момент для атаки, потому что предатель не выполнил обещание.

Тонкий слух мамелуку различает, почти угадывает, едва уловимый звук осторожных шагов по грязи, и рукой он дает сигнал наемникам. Он напрягает зрение и в свете молнии замечает Берилу. Поправляет оружие, но не спешит — дает кафузу[6] пройти вперед, чтобы оставшиеся члены банды оказались на виду. Почему у этого сукина сына пистолет в руке и почему он идет так осторожно, оглядывая окрестности?

Берилу поднимает голову, всматривается. Натариу вытягивает руку, поправляет прицел — с вашего разрешения, полковник! — так чтобы попасть прямо в голову. С вершины холма раздается очередь выстрелов, и внизу в грязи начинается паника: жагунсо отвечают наугад, не зная, куда стрелять.

Побоище — полковник Элиаш Далтру так и сказал. Засады, подобной этой, не было даже во времена прошлых стычек между Базилиу де Оливейрой и семьей Бадаро. Эта засада войдет в историю, большая засада!

5

Никому из жагунсо полковника Элиаша убежать не удалось. Это были знатные стрелки, приехавшие из сертана, из Сержипи-дел-Рей — края храбрецов, некоторые даже из Алагоаса, профессионалы. Когда наемники, следуя за Натариу, спустились холма, им осталось не много работы: прикончить раненых, добить тех, кто пытался лезть наверх, чтобы спрятаться среди деревьев и оттуда продать свою жизнь подороже, догнать пару-тройку бандитов, рискнувших бежать туда, откуда пришли.

Преследуя этих последних, негр Эшпиридау наткнулся на тело Короиньи. Проводник валялся рядом с валуном, за которым, без сомнения, хотел спрятаться. Натариу понял тогда, почему Берилу сжимал револьвер и почему шел с такой осторожностью и тревогой.

Короинью к тому времени уже зарезали. Ему вырезали сердце и яйца — это был любимый обычай покойного храбреца из Алагоаса. Натариу подумал: «Хорошо, что его убили». Если бы Берилу этого не сделал, ему бы пришлось взять это на себя. Он даже согласился с выбором оружия: болтун не стоил пули из винтовки, но и не одобрил жестокости: одно дело отправить предателя на тот свет выстрелом или ударом ножа, пытать несчастного — совсем другое.

Натариу не разрешил своим наемникам подбирать старое ненужное оружие. Под командованием негра Эшпиридау они ушли еще под покровом ночи и засветло вернулись на фазенду Аталайа. Натариу переехал мостик и направился в сторону железной дороги, откуда отправил телеграмму — текст они с полковником заранее обговорили. Было только одно незначительное изменение: подпись — вместо «Натариу» — «капитан Натариу».

Доехав до излучины реки, Натариу посмотрел назад, вспомнил и довольно улыбнулся. Впрочем, он помнил не перестрелку, не лежавшие тела, не Берилу с разорванной головой, не кастрированного Короинью, исколотого ножом, с сердцем, вырванным из груди. В глазах и в памяти остался ночной пейзаж: холмы и долина под проливным дождем, вздувшаяся, будто беременная, река — красота-то какая! Лучшего места днем или ночью, под солнцем или дождем в этих краях не сыскать. Это было лучшее место, чтобы жить.

Вентуринья, без пяти минут бакалавр, начинает общественную жизнь

1

Вентуринья приехал на каникулы из Сан-Жуау. На лице — воодушевление, улыбка легкая и довольная. Он обнял Натариу на станции в Такараше и сказал:

— Значит, полковник Элиаш спустил штаны и просится на горшок?

Мамелуку поправил его:

— Посыльный полковника Элиаша Далтру не просится на горшок, он просит перемирия.

Он не сдерживался перед сыном хозяина. Вентуринье не было еще и девяти лет, когда Натариу обрел убежище на фазенде полковника и стал работать на него. Мальчик привязался к молодому капанге, ездил с ним в седле, тот учил его различать голоса птиц и обращаться с оружием. Первую женщину, которую покрыл Вентуринья, привел Натариу. Это была конопатая Жулия Саруэ, бродячая проститутка, перебиравшаяся с плантации на плантацию. Ей не впервой было лишать мальчиков девственности. Лучше ее могла быть только кобыла Формоза Флор.

— Так или эдак, — продолжил студент, когда они сели на лошадей и пустились в путь, — но из политики Элиаша убрали. На свое счастье, он имел дело со стариком, у которого мягкое сердце. Если бы это был я, то раз и навсегда покончил бы с этим негодяем: сровнял бы с землей его фазенду, поджег плантации — не оставил бы ничего, кроме тыквы для мате, по миру бы пустил. Но отец пожалел его, дал слабину. Тебе не кажется, что старик должен был пойти до конца, раз уж случай представился?

Натариу ответил, не меняя тона, поскольку знал порывистость Вентуриньи:

— Может, да, а может, и нет. Но если ты думаешь, что полковник не прикончил его из мягкости, то ошибаешься: это не мягкость, а мудрость. Нам нужен мир, чтобы вырубать рощи и засевать землю. Много земли, Вентуринья. И если бы полковник Боавентура поджег плантации полковника Элиаша, сейчас бы мы бились смертным боем с половиной белого света. Сжечь какао — значит сжечь живые деньги. Эти времена прошли. Твой отец знает, что делает, и поэтому он наверху, он заправляет. Когда нужно было драться, он не колебался, о мировой даже слышать не хотел. Но драться нужно только тогда, когда не найти способа жить в мире.

— И это ты мне говоришь? Ты, у которого всю жизнь палец на спусковом крючке? Натариу полковника Боавентуры?

Натариу улыбнулся, маленькие глазки почти закрылись.

— Ты уже почти окончил университет, вот-вот степень получишь, но тебе еще нужно много чему научиться. Всему свое время: время стрелять и время договариваться. Полковник хочет, чтобы ты был посредником на переговорах с людьми из Итабуны. Он сказал мне: «Вентуринье пора начинать учиться. В этот раз он будет принимать решения, и я хочу видеть, как у него это выйдет». Ты не должен забывать, что у полковника Элиаша вся Итабуна на крючке: один кум, другой крестник. Есть люди, которые идут на мировую только потому, что он приказал. Поэтому ты там не говори о том, чтобы поджечь плантации полковника Элиаша, а то все погубишь. Ты слишком горячишься, побереги свой пыл для девушек…

— Раз уж о девушках заговорили, Натариу, это словами не передать… — И Вентуринья начал рассказывать.

Натариу не стал объяснять, что полковник решил послать вместо себя сына, потому что самое сложное уже было сделано — основные пункты договора определены и утверждены. Все замеры были зарегистрированы, выборы объявлены недействительными, должны были назначить новые сроки и нового кандидата. Впрочем, скорее всего кандидатом будет все тот же адвокатишка — протеже губернатора. Полковник шутил с Натариу, обсуждая возможные кандидатуры:

— А ты, Натариу, не хочешь возглавить муниципалитет Итабуны? — Ему эта дикая идея казалась смешной.

Натариу серьезно ответил:

— В Итабуне — нет, не хочу, сеньор. В Итабуне если уж кто и управляет, то только не глава муниципалитета. Раньше командовал полковник Элиаш, теперь вы. Если уж мне повезет управлять каким-нибудь местом, пусть даже последней дырой на белом свете, командовать там буду только я. Я — и больше никто.

2

Капитанский патент, заказанный в Рио-де-Жанейро, еще не прибыл, но, несмотря на это, во время выполнения миссии по заключению мира в Итабуне Натариу повсюду называли капитаном. Этим титулом его величали не только бандиты и наемники, но и коммерсанты, фазендейру, доктора, юристы и даже сам судья. С уважением, соответствующим званию и репутации.

В письме судье, составленном при помощи Вентуриньи, полковник Боавентура Андраде не умолчал о заслугах своих представителей. Он писал и читал, а Вентуринья и Натариу слушали:

— «…мой сын, студент юридического факультета…».

Вентуринья вмешался:

— Не студент, отец! Я уже на последнем курсе, в декабре заканчиваю, уже без пяти минут бакалавр.

— Хорошо. «Без пяти минут бакалавр Боавентура Андраде-сын»…

— Не сын, отец. Лучше «джуниор» — младший, я так подписываюсь, так современнее.

— А для меня ты сын — и точка. Я уже написал и не буду зачеркивать, не люблю всю эту иностранщину — разве ты какой-нибудь английский или швейцарский ублюдок? — Он прекратил спор, продолжив писать и читать. — «…и капитан Натариу да Фонсека, землевладелец, моя правая рука…».

Капитан и землевладелец. Полковник не был неблагодарным или мелочным. По случаю замера новых земель для последующей регистрации в нотариальной конторе он приказал записать несколько алкейре[7] на имя Натариу — вполне достаточно для небольшой плантации какао. Это, конечно же, не могло сравниться с состоянием полковника, который был одним из крупнейших, если не самым крупным, фазендейру региона, но для начала жизни — неплохо. Не мелочно, но и не слишком щедро, учитывая, что замер и регистрация этих бескрайних девственных зарослей происходили в ночь большой засады, а истинным нотариусом был сам Натариу. В нотариальной конторе в Итабуне они просто узаконят акт завоевания, уже свершившийся факт — все в правильной последовательности, так, как нравится полковнику. Сначала засада, потом сделка, или, лучше сказать, сначала сила — потом закон.

Это больше походило на военную экспедицию, чем на мирную миссию: пятнадцать вооруженных с головы до ног мужчин под предводительством негра Эшпиридау. На самом деле это было не нужно, потому что полковник Элиаш ушел с арены и, как говорят, из политики, оставив старые обязательства.

Капитан там, капитан тут — грандиозное празднество в Итабуне. Все прошло гладко, судья был просто шелковый, называл Вентуринью коллегой, буквально пылинки с него сдувал. Адвокатишка, тот самый доктор Каштру, к которому должен был явиться Берилу, вызвал бы жалость, когда бы не внушал отвращение. Он будет главой муниципалитета ровно в той мере, которая нужна. Вентуринья сумел удержать язык за зубами, не похвалялся величием и не объявлял себя храбрецом из храбрецов, не грозил земле и небесам немецким пистолетом. А это ценное оружие, настоящая драгоценность. Даже когда он напился в кабаре и вознамерился вцепиться в Доралисе из Пернамбуку — девицу полковника Эрменижилду Кабусу, который, по счастью, отсутствовал, — Натариу удалось его отговорить и вытащить из кабака.

В нотариальной конторе — а там полковник заранее всех подмаслил, — при регистрации замеров и получении актов о собственности, которые должны были узаконить огромный надел полковника Боавентуры Андраде и клочок земли капитана Натариу да Фонсеки, не возникло ни малейших затруднений.

В пансионах и публичных домах изо дня в день царило воодушевление. Жагунсо с фазенды Аталайа сорили деньгами. Престиж нового политического лидера возрастал. На небе был Бог, а на земле — полковник Боавентура.

Увидев, как Натариу переходит улицу Умбузейру, Мария даш Дореш, сидевшая на ступеньках борделя, указала на него пальцем и пояснила Зезинье ду Бутиа, новенькой, приехавшей из Лагарту:

— Это Натариу, наемник полковника Боавентуры, мерзкий бандит. Более жестокого головореза во всей округе не сыскать. Он уже сам потерял счет своим преступлениям. Хочешь верь, хочешь — не верь, но у него есть жена, которая с ума по нему сходит, Боже меня спаси и сохрани! — Она плюнула с презрением.

Жеманная мулатка с круглым задом и выдающейся грудью, Зезинья ду Бутиа, несмотря на то что приехала недавно, оказалась хорошо информированной:

— А я другое слышала: что этот капитан Натариу богач, ловкач и добряк. Говорят, он никогда ни одну женщину не обидел.

И щекастая мулатка вздохнула, провожая Натариу взглядом. Зезинья ду Бутиа была, что называется, в самом соку, в расцвете красоты, мужчины за нее дрались. Она крикнула мальчишке, жевавшему землю:

— Догони этого парня, Ману, попроси у него благословения и скажи, что я его жду, что он может прийти когда захочет. И что денег не нужно.

Для одних — преступник, безжалостный наемник, кровожадный бандит; для других — храбрец капитан, добрая душа, любимец женщин.

3

Перед тем как покинуть фазенду и поехать в Ильеус, чтобы провести последние дни каникул с матерью, доной Эрнештиной, образцом всех добродетелей, Вентуринья захотел побывать в том месте, где все произошло. Он хотел увидеть собственными глазами, узнать доподлинно, как все было, чтобы потом рассказывать однокурсникам и собутыльникам в столице, смакуя подробности. Натариу привел его туда и сказал:

— Ты увидишь небесный знак.

Среди камней стихийно возникшего кладбища пробивалась буйная растительность, появились кусты, ростки мамоэйру, распускались цветы. Весть о подвигах, распространявшаяся из уст в уста и обраставшая подробностями, привлекала любопытных, сворачивавших с главной дороги. Тропинка, протоптанная зверьем, благодаря людям начала расширяться и понемногу превращаться в дорогу.

Стремясь сократить путь, караван ослов, груженных мешками с какао, направился сюда. Пока только первый.

Вентуринья настоял на том, чтобы дойти до самой вершины холма: такой же грузный, как отец, и такой же толстый, как мать. Он встал за цветущим в эту пору мулунгу, вытащил немецкий пистолет, прицелился в хамелеона, выстрелил. Грохот потряс склоны гор.

— Это было волнующе, да, Натариу? Мне становится страшно.

Услышал ли его Натариу? Его взгляд терялся где-то за пределами горизонта и времени. Каждому мужчине нужно построить дом, чтобы жить там с женой и детьми, в том месте, которое ему нравится. У Натариу была жена и четверо детей.

— Старик должен был приказать прибить здесь наверху доску, как это делают на полях сражений.

Зачем? Разве не достаточно народной славы? Место большой засады. А когда прошло время и появились жители — просто Большая Засада.

СТОЯНКА ПОГОНЩИКОВ

Бог маронитов приводит бродячего торговца Фадула Абдалу в райское место

1

Дынные деревья, выросшие на могилах стихийно возникшего кладбища, дали первые плоды, когда Фадул Абдала, заблудившись, обнаружил это прекрасное место. Это был ливанец гигантского роста, все в нем было чрезмерным: руки и ноги, ширина грудной клетки и огромная голова. В кабаре Ильеуса и Итабуны он заработал прозвище Большой Турок, но на дорогах какао его назвали Турок Фадул. А для батраков, видевших в нем Божественное провидение, он был попросту сеу Фаду. Потрясенный великолепным видом, он решил, что достиг равнин Эдема, описанных в священной книге, которую он всегда носил с собой, потому что время от времени ему приходилась, по случаю и по необходимости, крестить детей за умеренную плату.

Он опустил на землю тяжелую сумку коробейника, которая с каждым днем становилась все тяжелее, деревянный метр, сложенный вдвое, который он использовал в качестве трещотки, предупреждавшей богатых и бедных, что в их дыру пришли мода и торговля. В его сумке было всего понемногу, и нужного, и бесполезного: ткани — шелк, ситец, булгариана, — сапожки и ботинки, нитки, иголки, наперстки, ленты и кружева, мыло, зеркала, духи, снадобья, цветные картинки с изображениями святых и ладанки от лихорадки.

Он снял пиджак и рубашку, брюки и подштанники. На спине виднелись рубцы от ремней сумки, на плечах — мозоли. Он сбросил сандалии и окунулся в реку, образовавшую в этом месте бассейн, на черные камни которого падала чистая вода. Он плавал и играл, выпуская воду струйкой, как делал в детстве, купаясь в ручье родной деревни. Ему почудилось сходство, вот только пальмы, которые росли здесь на холмах и в долине, не были финиковыми. Он утолил голод ароматными плодами дынного дерева — манной небесной, дарованной Богом маронитов.

Спелые плоды кажа валялись на земле под деревом кажа-зейру, в тени которого он спрятался от солнца. Он собирал фрукты, смеясь над самим собой — огромным голым человеком, — вспоминая мальчишку в джелабе,[8] собиравшего финики. Уже тогда он был огромным и нескладным. С момента отъезда прошло почти пятнадцать лет. Дикий кислый вкус плодов кажа был совершенно иным по сравнению с мягким и нежным вкусом фиников, но все эти плоды создал Господь и подарил человеку.

Фадул научился верить в Бога и доверять ему у своего дяди Саида Абдалы — маронитского священника, славившегося здравомыслием и аппетитом. К нему приходили за советом издалека, приносили виноград и финики, которые он поедал пригоршнями, разрешая споры о размере урожая. Фруктовый сок стекал по его длинной черной бороде.

«Очень многое изменилось за эти пятнадцать лет, дядя даже не узнал бы меня», — подумал Фадул, наслаждаясь плодами кажа, которые поглощал один за другим. Он изменился снаружи и внутри, сегодня кажа нравятся ему больше, чем финики, и по винограду он не скучает. Он родился заново в этих зарослях, мальчик в джелабе навсегда остался по ту сторону моря.

Бог разделил человеческую жизнь между долгом и удовольствием, смехом и слезами. Безмерным удовольствием было сидеть здесь, поедая кажа, наслаждаться легким ночным ветерком, слушать птиц, смотреть, как они летают, — драгоценности из Божьей шкатулки. Он отдыхал от тяжелого труда последних недель, от нескончаемой ходьбы, от опасностей, которые грозили со всех сторон. Бродячий торговец не знает, что такое воскресенье или святой день. Сегодня Бог заставил его заблудиться, чтобы он мог отдохнуть денек и дать передышку телу и душе.

Почему бы не остаться здесь навсегда, в этой идиллической долине, подобно калангу и тейу — ящерицам, которые греются на солнце? У наемных рабочих он научился есть мясо тейу и смаковать его, облизывая губы и пальцы. Еда была в изобилии: дичь, фрукты жака, ароматные плоды хлебного дерева, из источников била чистая вода — просто рай. Из необъятного тела Фадула Абдалы вырвался низкий громкий смешок, спугнувший попугаев и ящериц: в этом раю не хватало главного — женщины.

Подумав о женщине, он подумал о Зезинье ду Бутиа, которая в это время наставляла ему рога в Итабуне. Да он и не мог требовать, чтобы она заперла на засов свое сокровище — а про эту пропасть иначе и не скажешь! — просто потому, что в приступе сумасбродства оставил ей две кредитки по десять мильрейсов и зеркало в раме, чтобы она могла, вздыхая, любоваться собой. Вздыхая? Она рассмеялась ему в лицо:

— По тебе, что ли, вздыхая? Шиш тебе, турок, пожиратель сырого лука!

— Какой я тебе турок! Попридержи язык! Я Большой Турок, моя одалиска, твой господин и твой раб. — Он умел красиво ухаживать: жаль только, что говор ему в этом не помогал.

2

Место так понравилось Фадулу, что он заночевал здесь. Он собрал щепки, разжег огонь, чтобы отпугнуть змей, надел подштанники, сорочку и растянулся на сухих листьях. Он заснул не сразу, думал. На берегу реки, предвосхищая появление луны, заголосила жаба-куруру.

Пятнадцать лет назад Фадул приехал в Бразилию, чтобы заработать и разбогатеть. Разбогатеть — это цель каждого мужчины, для этого Бог дает ему ум и душу. Некоторые в точности выполняют задание Господа, зарабатывают деньги и устраиваются, у других не получается: мелкая душа, короткий ум или всего лишь лень. За примером далеко ходить не надо: он встречал одного такого типа за карточным столом в отеле «Коэлью», в Ильеусе. Смельчак, не знающий страха, наделенный орлиным умом, Алвару Фариа, если бы захотел, мог стать полковником, как и его брат, владелец домов и фазенд, миллионер. Вместо этого он вел жизнь разгильдяя и лодыря, не было у него ни кола ни двора, и питался он чем Бог пошлет. И если бы не обильный стол брата Жуау, а также удача в игре — повод для сомнений и подозрений, — да еще хитрость в придумывании и воплощении всяческих афер, ему пришлось бы голодать.

До сего момента Фадул работал с отчаянным усердием вьючного осла, продираясь сквозь заросли кустарника, бросая вызов опасностям, змеям, лихорадке, грабителям и хладнокровным убийцам. В этой бродячей торговле пистолет — подарок капитана Натариу — был столь же важным компонентом, как и сумка, набитая мелочью и безделушками.

Он еще не разбогател, до этого далеко. Он даже не обзавелся, как ему того хотелось, собственным магазином в одном из селений, которые вырастали на дорогах какао, на перекрестках у фазенд, где проходили караваны и погонщики. Хотя ему было грех жаловаться: кое-какие сбережения понемногу накапливались. Особенно после того как он стад заниматься спекуляциями.

Звезды множились на далеком небе. Фауд Каран из Итабуны, который читал книги на арабском и португальском, просвещенный горожанин, более образованный, чем полдюжины адвокатов, — кстати, это он придумал прозвище Большой Турок, когда увидел Фадула в кабаре в окружении девиц, — утверждал, что это не те же самые звезды, что светят на небе Востока, где они родились. Большой Турок не сомневается в этом, но и разницы не видит: все звезды похожи — прекрасные и далекие драгоценные камни; любого из них хватило бы, чтобы человек — творение Божие — сделал себе состояние. Что касается луны, отражавшейся в водах реки, она одна и та же и здесь и там: медаль из тусклого золота, толстая и желтая, со святым Георгием, скачущем на коне, чтобы побороть дракона. Восток, о котором говорил Фауд, — родная земля — потерялся на расстоянии. Чтобы снова увидеть его, нужно было пересечь море от края до края в утробе корабля. И звезды другие, и фрукты тоже, но он не скучает: плоды кажазейры нравятся ему больше, чем финики, да и звезды тоже неплохо светят.

Родная земля, далекая и забытая. У Фадула Абдалы — Большого Турка для проституток, Турка Фадула в богатых домах и дружища Фадула в убогих хижинах — не было обратного билета. Все слезы он выплакал на корабле, который вез эмигрантов. Сейчас ни одной не осталось. Он не просто поменял страну и пейзаж, он поменял родину. Он ливанец по рождению и крови, люди зовут его турком из-за невежества, но если бы они умели видеть и понимать, то на все четыре стороны разнесли бы весть о том, что он истинный грапиуна, уроженец Итабуны.

Родина — это то место, где человек работает в поте лица, где смеется и плачет, где надрывается, чтобы заработать на жизнь, создать свое дело и построить дом. Наедине с ночью и звездами в этом неведомом для ночевки месте, куда его привела рука Господа, Фадул Абдала признает и принимает новую родину. Не здесь он увидел первый луч света и не здесь принял крещение. Пустяки, мелкие подробности: могила важнее колыбели, — а его похоронят здесь, на земле какао. И не в такой мелкой могиле, как те, что на этом кладбище, — откуда они? Кто здесь лежит и почему? Ах! Это будет гробница настоящего лорда, мраморная, и надпись будет выбита золочеными буквами. За эти пятнадцать лет парнишка, приехавший с Востока, становясь мужчиной, превратился в настоящего бразильца.

Это настолько правда, что он уже договорился с Убалду Мадурейрой, нотариусом и участником множества кутежей, что тот со скидкой справит ему бумаги. Бразилец по документам, уважаемый коммерсант, муж и отец семейства, дело его растет: деньги к деньгам, — и все это произойдет очень скоро, с Божьей помощью. Он исполнит свой обет, как наказал ему отец Саид, благословляя в грустный и радостный час прощания, когда смешались смех и слезы: «Исполни волю Божью, Фадул, сын моей покойной сестры Марамы, поезжай в Бразилию и заработай там денег, потому что здесь это трудно, а я больше не могу тебя содержать. Разбогатей! Богатого человека уважает ближний и любит Бог».

Он начертал в воздухе крестное знамение, протянул ему руку для поцелуя. Подняв пастуший посох, подросток спустился с горы и отправился в путь. Бог маронитов один и тот же — и здесь и там.

3

Переночевав здесь один раз, Фадул долго не возвращался в это благословенное место. Прошло много месяцев. Согнувшись под тяжестью мешка, он продолжал тяжелый путь коробейника в любую погоду — шел ли дождь, светило ли солнце. Его всегда встречала шумная радость, потому что, помимо всего прочего, он умел ко всем найти подход и был приятным собеседником. Ему нравилось слушать и рассказывать истории, сдабривая их изумленными возгласами, широкими убедительными жестами и шумными взрывами смеха. Он нажил славу враля, но небылицы, которые рассказывал, были остроумными и брали за душу, вызывая бурные эмоции у бедных и жадных слушателей, лишенных в своей дыре каких-либо впечатлений.

— Вот так россказни! Я аж заплакал…

— Я описался от смеха в том месте, где про женщину с обезьяной. Этот мошенник турок тот еще хитрец…

Клиентура у Фадула была обширная и разнообразная: фазендейру, их жены и дети — люди гордые и при деньгах; наемные работники с плантаций без гроша в кармане, хвастливые жагунсо со своими любовницами, но самыми лучшими клиентами были шлюхи — покупали больше всех. Бродячий торговец не делил людей на классы и касты. С равным удовольствием он принимал приглашения на обед в богатые дома и в хижины работников, с ума сходил по вяленому, поджаренному на углях мясу с гарниром из муки и рападуры.[9]

Среди проституток Фадул пользовался популярностью. Он не отказывал себе в удовольствии плату за рисовую пудру, баночку бриллиантина, флакон духов или в качестве процентов за небольшую ссуду взять натурой. Случались и подарки, но, надо сказать, редко, в особые дни, когда на Большого Турка нападало любовное помутнение: железные колечки с блестящими стеклянными камнями, дешевые сережки, красивые побрякушки. Их принимали с радостью и подчас ценили больше, чем банкноту в пять мильрейсов, потому что это были подарки, знаки расположения, а не холодная плата за услуги. Сентиментальный Фадул пускался в ухаживания достаточно часто. У него была слабость к барышням «в теле», с выдающимся бюстом: крупные груди приятно сжимать огромной рукой. Худая женщина в его глазах ценностью не обладала: мужчина не собака — на кости не бросается, как гласит народная мудрость.

Его знали и уважали на фазендах и в селениях, у него были кумовья и крестники. Он относительно легко продавал в кредит, но, когда подходил срок, днем позже или днем раньше, появлялся, чтобы взыскать плату. Если должник переезжал, он находил его, куда бы тот ни скрылся. Неутомимый, он мог пройти любое расстояние. Он прощал задержки, но в качестве компенсации ввел банковский процент: помимо товаров в своей сумке бродячего торговца Фадул нес в заросли какао еще и прогресс.

Большой Турок был человеком благоразумным и мирным. Некоторые считали его трусоватым: такой здоровый, а ведь боязливый, — но это суждение хода не получило. Однажды, вооруженный только перочинным ножиком, кум Фаду стряс долг с Теренсиу — а это был самый натуральный бандит и хороший стрелок. Он схватил его за горло так, что тот опух, ткнул в кадык острым лезвием — тем самым, которым чистил апельсины и вскрывал фурункулы, — и тотчас же получил три мильрейса, проценты и извинения. Прослышав об этой истории, капитан Натариу, умирая от смеха, решил, что это прежде всего очень забавно. Проникнувшись уважением к торговцу, он подарил ему револьвер: «Иногда силы рук и перочинного ножика недостаточно. Огнестрельное оружие внушает уважение, кум».

Избавившись от репутации слабака, Фадул сохранил славу мошенника. Она росла и множилась, единодушно принимаясь всеми как нечто само собой разумеющееся. На импровизированном базаре, который возникал, когда он приходил на фазенду, его называли турком-мошенником, торгуясь за выставленные товары — привлекательные и желанные. Притворяясь оскорбленным в лучших чувствах, кум Фаду грозился собрать ситец и булавки, гребни и броши, пояса и подсумки — все свой соблазнительный арсенал — и пойти продавать в другое место. Торговля сопровождалась возгласами и проклятиями, смехом, вздохами, оскорблениями и лестью: от «жулика» до «разлюбезного турка, света очей моих».

Его звали наглым мошенником, но без злобы, не желая обидеть, это была часть игры, торговли, удовольствия от покупки и продажи. Конечно, мошенник, но хороший человек, о чем он сам не уставал кричать: «Мамашу свою зовите вороватым турком. Кто, если не Фадул, добрый богобоязненный человек, придет в эту дыру, чтобы обслужить вас? Вместо того чтобы бранить, вы должны поблагодарить меня и пригласить на рюмочку, неблагодарный вы народ!» — Он не отказывался от кашасы,[10] но в кабаре пил вермут, смешанный с коньяком.

В богатых домах сидели полковники-толстосумы, но жаловались они не меньше: «Турок, ты совсем заворовался. Где это видано, чтобы эта старая никелевая монета — а это никак не серебро — столько стоила? Это же просто вооруженное ограбление, тут никакого какао не хватит…»

Фадул клялся, что в Ильеусе такие часы, из чистого серебра, стоят вдвое дороже. Он открывал мешок перед жадными глазами хозяек, а сам прислушивался к движениям на кухне, откуда доносился запах эшкалдаду[11] и изысканный аромат фейжоады[12] — для него ни одно блюдо не могло сравниться с фейжоадой: тут и шпика в достатке, и солонина, и копченое мясо, и свиная колбаса! Что касается аппетита, тут он пошел в своего дядю-священника.

В общем, хороший человек, полезный. Он мог даже причастить умирающего, облегчив ему переход в лучший мир, быстро и с миром в душе. В таких тягостных ситуациях он был большим помощником: даже самый привязанный к жизни человек не мог противостоять голосищу и смешному произношению Фадула. Его заупокойное пение исторгало слезы даже у бездушных жагунсо.

В зарослях какао, если человек хочет сколотить состояние и у него нет плантации, посаженной на собственной земле, он должен приумножить свои способности. Бродячий торговец, таскавший свой магазин на собственном горбу, Турок Фадул зачастую лечил, а если надо, мог и священником поработать. Он оперировал абсцессы, вырезал фурункулы, промывал раны перекисью водорода, прижигал их йодом. В сумке его всегда были четыре незаменимых лекарства: «Лечебное чудо», «Здоровье женщины», мазь святого Лазаря и касторка. С их помощью он лечил любую болезнь, кроме черной оспы и проклятой лихорадки, — от этой напасти средства не было. В этой глуши он многих вылечил без всякого врача и аптеки, без какой-либо сторонней помощи.

Он был ризничим в ливанской деревне, помогая отцу Саиду в отправлении таинств, и сейчас, не колеблясь, крестил детей, которые без его помощи умерли бы язычниками, без права на Царствие Небесное. Он благословлял сожительствующих, вытаскивая их из пучины греха, в котором они жили, давая им новый социальный статус и повод для пирушки с кашасой и танцами до упаду. Кум Фаду сам любил поплясать под гармонь, девушки его держали за знатного кавалера.

Став обладателем оружия, Фадул Абдала решил расширить сферу своей деятельности и начал давать деньги под проценты. Делал он это благоразумно, выбирая, кому доверить свой скромный капитал, свои денежки. У него были жесткие сроки выплат и сложная финансовая таблица. А под пиджаком угадывался пистолет. Все знали, что это подарок капитана Натариу, доказательство дружбы.

Благодаря финансовым операциям сбережения его возросли, и близился тот час, когда он навсегда оставит сумку бродячего торговца и построит себе скромный домик. Нужно было только выбрать перспективное место, новое селение, где еще нет конкуренции.

4

Рассказав, где ему довелось заблудиться и передохнуть, он узнал, что это место называют Большая Засада, в память об ужасной западне, за которой последовало хладнокровное убийство. Все это произошло несколько лет назад во время кровавой борьбы, которую полковники вели за последние заросли — на этой стороне Змеиной реки уже не оставалось ни пяди земли, у которой не было хозяина.

В пылу рассказа бесчестные типы с языками без костей называли имена, связанные со знаменитой засадой, но Фадул знал, как относиться к сплетням и интригам: они в одно ухо влетали, а в другое вылетали. Некоторые слухи лучше пропускать мимо ушей.

Другую информацию — ту, которая действительно была интересной, — Турок Фадул собирал в домах работников, на террасах полковников, черпал из болтовни прохожих, во время нескончаемых переходов, длившихся недели и месяцы. Караваны, перевозившие какао с фазенд на железнодорожную станцию в Такараше, понемногу отклонялись от старой дороги в сторону Большой Засады — идеального места для ночевки. В некий момент движение на тропе стало более интенсивным, чем на главной дороге.

В один прекрасный день знакомый погонщик по имени Лазару, слепой на один глаз, воспевая преимущества ночевки в Большой Засаде — животные там могут безо всякого риска утолить жажду в естественном бассейне, образованном рекой, могут пастись в обильных зарослях, и при этом убежать им некуда, — посетовал: «Почему же там, в таком подходящем месте, еще нет никакого трактира, пусть даже маленького, где можно было бы купить кашасы на глоток, немного курева, галеты, рападуру, соль и сахар?» Тот умник, который обоснуется в Большой Засаде, разбогатеет со дня на день.

Фадул внимательно выслушал и продолжил тактику «дал — собрал». Но, возвращаясь в Итабуну с двойной целью: пополнить запас товаров и снова увидеть Зезинью ду Бутиа — это даже не зазноба, это больше, хотя она и не толстая, и не грудастая, — нашел способ попасть в эти края, сопровождая вьючный обоз. И каково же было его удивление, когда он обнаружил, что Большая Засада уже не пустует. Помимо деревянного сарая, служившего складом для запасов высушенного какао, здесь выросли несколько глинобитных домиков, а еще несколько как раз строились. Уже появились проститутки, в клиентуре недостатка не было — это были работники с близлежащих плантаций, лесорубы и наемники, а также проезжие жагунсо и погонщики, останавливавшиеся на ночевку.

Звуки гармони, песни, свет керосиновых фонариков, тяжелое дыхание людей в хижинах. Утром с уходом обоза оживление спадало и снова возрастало с наступлением вечера.

Когда Фадул в прошлый раз сюда попал, то понял: его вела рука Божия. Он думал, что заблудился, в то время как Бог вел его, направлял его шаги. И не для того чтобы он передохнул денек, как ему тогда показалось. Он привел его сюда, чтобы показать место, где Фадул должен исполнить обет, следуя своей судьбе. Сомнений быть не могло. Перед тем как продолжить путь, Фадул Абдала принял все необходимые меры.

Капитан Натариу да Фонсека посещает свои владения

1

Между ними устного соглашения было более чем достаточно. Письменное и подписанное выглядело бы не просто излишним, оно означало бы обидное недоверие, став доказательством неуважения. По договору Натариу теперь именовался главным управляющим фазенды Аталайа — быть просто управляющим негоже для капитана Национальной гвардии. Он получил право каждый месяц проводить несколько дней в имении, которое начал обустраивать на землях, полученных в благодарность за хорошую службу. За такую службу не расплатиться никаким жалованьем. Полковник Боавентура в благостном расположении духа подытожил дело:

— Теперь, Натариу, мы не хозяин и служащий — мы теперь одного поля ягоды.

— Пока вы живы, я ваш, что бы ни случилось.

— Я знаю это, мне известна твоя преданность, и стараюсь отвечать тебе тем же.

Натариу стоял с серьезным лицом. У него был повод для продолжения разговора:

— Есть еще кое-что, о чем бы я хотел попросить вас, если позволите, полковник.

Еще кое-что? Удивленный полковник уставился на мамелуку:

— Можешь говорить, я слушаю.

— Зилда опять брюхатая. Я хочу, чтобы ваша милость и дона Эрнештина стали крестными ребенка, когда он родится.

— И ты об этом хотел попросить? — Полковник протянул руку. — По рукам, кум. В день крещения мы закатим грандиозный праздник. Это пятый, да?

— Да, сеньор. Уже есть двое мальчишек и две девчонки.

— А на улице, Натариу?

— Много, полковник, — уже счет потерял. И все со мной на одно лицо, хотя это и не лик святого.

Обычно визит капитана на его земли длился три-четыре дня — достаточно, чтобы заплатить полдюжине наемных работников, проверить, как идут работы, и насладиться видом растущих плантаций. Но однажды, сделав все необходимое, он задержался там на три недели, приглядывая за работниками, расчищавшими оставшиеся заросли, которые еще нужно было засеять. Если он бросит все на наемную силу, только Бог знает, когда наконец это кончится. А под его началом ни один работник дрыхнуть не будет.

Это маленькое имение — знающие люди сказали бы, что так себе фазендочка, — даст не больше пятисот арроб[13] в год, с учетом урожая и ранних всходов, а на большее и рассчитывать нечего. Впрочем, у капитана было иное мнение, он назвал фазенду «Боа-Вишта» — «Прекрасный вид». Хозяин утверждал, что Боа-Вишта через пару лет после первого посева будет давать по меньшей мере в два раза больше, чем те пятьсот арроб, которые пророчат завистники. Если сажать на плодородной земле да еще с упорством человека, который столько лет занимался — и продолжает заниматься — чужим хозяйством, который, как никто, со всеми тонкостями понимает, как нужно растить какао, эта фазенда даст верную тысячу арроб. Натариу готов был на деньги поспорить с тем, кто сомневается. И это не считая будущих плантаций на землях, которые только что обезлесили.

Было истинным наслаждением наблюдать, как меняются ростки какао, как тянутся и набираются сил во влажной тени деревьев. Маленькие глазки капитана сверкали любовным возбуждением, когда он видел, с каким тщанием все сделано: расстояние между саженцами верное, ямы вырыты по всем правилам — все по науке. Что тут скажешь: ни одна работа в мире не сравнится с этой, ни одна не дает такой отдачи, причем так быстро. Сажать какао — это то же, что сеять золото в пыли. Это верно — вернее некуда. Губы расплылись в улыбке, глаза хозяина Боа-Вишты прищурились. Теперь нужно было, набравшись терпения, ждать.

Земля, которую полковник Боавентура Андраде приказал записать на имя своего давнего наемника, находилась недалеко от Большой Засады. Никто не знал, сделано ли это намеренно или случайно. Некоторые болтуны без царя в голове решили, что название, которое Натариу дал своему имению, пришло ему в голову, когда той далекой грозовой ночью он поджидал с пистолетом в руке, — прекрасный вид, несмотря на темень. У народа язык длинный и острый, а кроме того что длинный — еще и на выдумки гораздый. И не действовало предупреждение осторожного большинства: болтовня да сплетни ломаного гроша не стоят, — а вот шальную пулю, которая внезапно вылетит из-за дерева, вполне можно заработать. Зачем старое поминать — наемника больше нет, он превратился в капитана и фазендейру.

Большая Засада находилась на полпути между фазендой Аталайа и фазендой Боа-Вишта, расстояние между ними было не больше полутора лиг, от силы — две лиги, и если пришпорить лошадь, то вообще ничего. По дороге туда или обратно капитан всегда сворачивал на тропинку, чтобы сократить путь. И так он мог всегда следить, наблюдая или участвуя, за происходившими там изменениями.

Узнав о планах полковника Робуштиану де Араужу, Натариу посоветовал ему построить склад в Большой Засаде. Санта-Мариана — огромная фазенда, где, помимо плантаций какао, полковник занимался еще и скотоводством, — находилась у истоков Змеиной реки, на границе с каатингой,[14] далеко от железной дороги. А тут как раз подходящее место, чтобы полковник построил хранилище, где складировал бы сухое какао, чтобы затем передавать его экспортерам, а транспорт до Ильеуса — это уже их головная боль. Полковнику место понравилось, он последовал совету, и уже стало известно о строительстве загона, где скот сможет передохнуть по дороге на бойню в Ильеусе или Итабуне. Это был ценный совет, и в благодарность полковник приказал подарить капитану телку.

Капитан был там, когда работники, присланные полковником Робуштиану, замесили глину, старую, вечную, выжгли заросли и построили первые хижины. На его глазах приехала первая проститутка — Жасинта по прозвищу Корока, что значило «старая швабра», потому что она и вправду была немолодой. Возраст уже не позволял ей шататься с плантации на плантацию в поисках клиентов, и она обосновалась здесь в ожидании погонщиков, а их с каждым днем становилось все больше, потому что Большая Засада превратилась в очень популярное место для ночевки.

Давая совет полковнику Робуштиану, Натариу рассказал ему о своем давнем намерении вскорости построить на нависающем над долиной холме дом, в котором он будет жить. Но это когда у него появится больше денег, потому что то немногое, что у него было, он вбухал в фазенду Боа-Вишта.

2

Довольный жизнью, капитан Натариу к вечеру прибыл в Большую Засаду. Он спешил, поскольку задержался за пределами Аталайи дольше, чем предполагалось. Он не хотел застревать в долине, но необычное оживление, огромное количество людей, которые рубили и перетаскивали деревья, заставило его остановить мула перед хижиной Жасинты. Может, полковник Робуштиану решил ускорить строительство загона? Старая потасканная проститутка появилась в дверях, демонстрируя в прорехах комбинации дряблые груди.

— Здравствуй, Корока, — приветствовал ее Натариу, не сходя с мула.

— Здравствуй, Натариу… капитан Натариу, — поправилась она. Сколько раз в былое время бывал он в ее постели, зачастую в долг! Видя, что ему трудно, что он нуждается, Корока раздвигала ноги в кредит, но в последнее время он не успевал воспользоваться всеми, кто себя предлагал. — Возвращаешься? Задержался ты там. Нашел новую шлюху?

— Какая уж тут шлюха… Ты мне лучше скажи, если знаешь, конечно, что это за столпотворение? Это загон полковника Робуштиану или что?

— Это кум Фадул нанял кучку местных, чтобы они построили ему дом. Деревянный, не какую-нибудь убогую хижину типа моей. Народ там внутри работает, даже отсюда видать.

— Турок Фадул? Он собирается открыть здесь магазин? — Натариу задумался. — Где? Покажи мне место?

— Кто точно знает, так это Бернарда. Он был с ней той ночью, когда принял это решение.

— Какая Бернарда? Дочка Флоренсиу?

— Она самая. Недели две назад сюда пришла, слиняла от своего папаши. Она пришла вместе со стадом ослов из Бокаду-Рио. Новенькая, мужики теперь только с ней хотят.

Прежде чем пришпорить мула, Натариу спросил:

— Тебе что-нибудь нужно, Корока?

— Я не прошу милостыню. По крайней мере пока с голоду не подыхаю.

Капитан рассмеялся, глаза закрылись — вот спесивая старая шлюха:

— За мной остался старый должок, помнишь? Еще с тех времен.

— Может быть.

Он дал ей несколько монет и поехал искать работников, от которых узнал о намерениях Фадула. Бродячий торговец оставил Баштиау да Розе немного денег и распоряжение нарубить и заготовить дерево, достаточное для постройки дома с двумя дверьми снаружи и тремя комнатами внутри. Такие хоромы в этих местах есть только в Такараше, у железной дороги, то-то и оно! К тому же из Такараша приехал плотник Лупишсиниу, чтобы сделать для сеу Фаду прилавок и полки. Большая работа и много возни. Баштиау да Роза так думает: «Турок совсем умом тронулся. Такая роскошь не для Большой Засады».

Натариу покачал головой, не соглашаясь. Турок сошел с ума? Нет, он так не думает. Он знал наверняка, что рано или поздно Большая Засада станет городом, по сравнению с которым Такараш будет просто жалкой провинциальной дырой.

3

Сарай Короки казался хоромами в сравнении с соломенной хижиной, в которой укрылась Бернарда: полдюжины наскоро связанных пальмовых веток, четыре жерди, воткнутые в землю. Внутри — койка, глиняный горшок на трех камнях и больше ничего.

Натариу спешился и огляделся. Девушка шла со стороны реки, мокрая с головы до ног, в руке — вещи, которые она стирала: панталоны и нижняя юбка. Простенькое платье, промокшее насквозь, прилипло к смуглому телу, с распущенных волос текла вода, капли падали с затылка. Узнав гостя, она на секунду замерла, а затем побежала, протягивая к нему руки. А Натариу видел другое — к нему бежит двухлетняя девочка, которая бросила игры в грязной луже, чтобы повиснуть — голая и чумазая — у него на шее. Когда он нашел убежище на фазенде Аталайа, то долгое время жил в доме Флоренсиу и его любовницы Аны. Флоренсиу не работал на плантации, занимаясь более важными делами: отвечал за оружие и жагунсо.

«Сколько же лет Бернарде?» — спросил он себя, когда образ девочки превратился в девушку, окутанную водой и солнцем. Он, зная ее с младенчества, в каком-то смысле помог вырастить. В закутке двухкомнатного домика Ана соорудила для гостя гамак, а на полу, в ящике, превращенном в колыбель, спал ребенок. Бернарда просыпалась среди ночи и плакала, но Ана лишь изредка вставала, чтобы приложить ее к груди. Мертвая от усталости, она спала в соседней комнате тяжелым свинцовым сном и даже не слышала, как плачет дочь. Натариу брал ребенка из ящика, клал в гамак и укачивал у себя на груди.

Ей было, наверное, лет пять, когда полковник Боавентура привез падре Афонсу, чтобы освятить часовню, которую дона Эрнештина приказала возвести на фазенде во исполнение обета, данного святому Иосифу, ее покровителю. Именно ему полковник был обязан жизнью, святому Иосифу, — и Натариу, вовремя нажавшему на курок: «С вашего разрешения, полковник!» Праздник длился два дня: было море гостей — даже из Баии народ приехал. Священник отслужил мессу, освятил образ святого, обвенчал сожительствующих во грехе, окрестил ораву детей и нескольких взрослых, до сей поры не попавших в лоно церкви. Несусветное обжорство, безудержное пьянство — в домах работников кашаса лилась рекой, удержу не было ни в чем. Скромный слуга Божий, безоговорочный сторонник полковника, образец христианина и истинного грапиуна, падре Афонсу грешил чревоугодием — он ел за целый полк.

Натариу воспользовался праздником, чтобы жениться на Зилде, с которой жил во грехе уже больше года. Он подобрал ее на дороге в Агуа-Претау, бледную, рахитичную и напуганную, круглую сироту — обоих родителей унесла черная оспа. Свора мерзавцев наступала ей на пятки, будто кобели, преследующие бесхозную сучку. Натариу вступил в бой скорее от скуки, чем из желания, повалил на землю Мане Брагаду, а этот задира, не узнав его, схватился за оружие. Из-за этой худышки ему пришлось убить человека. Он увез ее с собой и сразу же заделал ей сына.

Молчаливая и покорная, работящая и чистоплотная — на убогий домишко стало приятно смотреть, — Зилда налилась и расцвела, стала рассудительной, живой и осталась здесь навсегда. Как набралась она храбрости, чтобы высказать своему мужчине и хозяину ее желаний, что он должен на ней жениться? Нельзя жить против закона Божьего, а большего ей и не надо.

Когда Натариу ее подобрал, он еще жил в доме Флоренсиу. В своем холостяцком гамаке он ее и обрюхатил — прямо на глазах у Бернарды. Девочка продолжала спать в той же комнате, но с появлением Зилды потеряла место в гамаке, укачивание и уютную грудь.

По случаю коллективного крещения Ана предложила им стать крестными девочки. Рукодельница Зилда соорудила из старых тряпок куклу для крестницы. Натариу не подарил маленькой Бернарде ничего, кроме того, о чем она больше всего мечтала, — права называть его крестным, целовать ему руку и получать благословение.

Пока Флоренсиу оставался в Аталайе, Бернарда жила больше в доме крестных, чем у родителей. Ей было около десяти лет, когда Флоренсиу, который повздорил с полковником из-за сущей безделицы — высокомерный жагунсо не желал делать грязную работу, — перебрался на фазенду Бока-ду-Мату: полковнику Бенвинду был нужен хороший стрелок, чтобы держать в узде своих работников. Натариу и Зилда предложили, чтобы крестница осталась у них, но Флоренсиу не захотел даже слышать об этом. Им нужна была Бернарда, якобы чтобы приглядывать за сестренкой: за это время Ана разродилась еще одной девочкой — ее назвали Ирара, а если проще — Ира. Потом, когда уже все произошло, Зилда сказала, что Флоренсиу еще тогда положил глаз на старшую дочку.

Когда кумовья переехали, Натариу видел Бернарду только изредка. В тринадцать лет это была оформившаяся девушка, хорошенькая, привлекательная. А привлекательная женщина в этой дыре, где было одно только какао, — страшное дело, ведь не у каждого вообще имелась женщина, только у немногих счастливчиков. Все, что в юбке, считалось привлекательным и полезным. Не говоря уже о кобылах, мулах и ослицах.

Кровоизлияние приковало Ану к постели, навсегда сделав глухой и немой паралитичкой — обузой, которая годилась только на то, чтобы вводить в расходы и добавлять работы, в то время как Бернарда превращалась в навязчивый, непобедимый соблазн. Из комнаты, в которой он лежал рядом с парализованной, Флоренсиу слышал, как дочка дышит во сне. Это был могучий зов. Что мог сделать старый пьяница? Он съел ягодку, пока другой на нее не позарился. И никто не захотел влезать в это дело, оно того не стоило. Бандит, нанятый в сертане Святого Франциска, когда началась борьба за землю, Флоренсиу имел за плечами жуткий послужной список. Это была его дочка, и он мог распоряжаться своей семьей, как ему взбредет в башку. Или куда пониже.

4

Ослабляя подпругу, Натариу произвел в уме подсчеты и пришел к выводу, что Бернарде сейчас должно быть лет четырнадцать-пятнадцать. Если бы она жила в Ильеусе, то была бы еще девчонкой, играющей в куклы, а здесь, в зарослях, уже взрослая женщина, проститутка, завлекающая клиентов.

Она бежала с протянутыми руками, побросав только что выстиранную одежду, но, приблизившись, замедлила шаг и опустила глаза. Натариу следил за ней, опираясь на лошадь. Сам того не желая, он обежал прищуренными глазами все тело крестницы — ловкое, стройное, ладное, бронзовое. Он почувствовал смятение в груди: там теснились противоречивые чувства, как будто он раздвоился. Еще не успев остановиться, она попросила:

— Благословите, крестный. — Но реальность сразу вступила в свои права: — Вы получили мою весточку?

— Весточку? Я только сейчас узнал, что ты здесь, — мне Корока сказала. Что случилось?

Он отпустил мула, который сразу убежал в поисках корма, но не далеко. Не дожидаясь ответа, он вошел в хижину и сел на койку, сооруженную из двух досок. Бернарда последовала за ним и осталась стоять: они были так близко, что колени почти соприкасались.

— Расскажи мне, что произошло! — В голосе, на первый взгляд холодном и нейтральном, сквозила нотка беспокойства.

Бернарда подняла голову и посмотрела прямо на крестного:

— Я больше не выдержала. Отец приходит с плантации и делает только две вещи: пьет и дает нам тумаков. — Слова выходили медленно и тяжело. — Ну и то, о чем крестный знает.

Она мяла рукой юбку, это был единственный признак смущения.

— В доме еды нет совсем, только кашаса. Если мы с голоду не померли, то спасибо соседям. И еще потому, что я шла в заросли с каждым, кто заплатит. Это было рискованно: если бы отец узнал, то убил бы меня.

Натариу слушал без комментариев. В голосе Бернарды послышались всхлипы: казалось, она вот-вот начнет плакать, — но ей удалось сдержать слезы — душа закалилась на медленном огне. Она закатала край платья, чтобы приложить к горящим глазам. Капитан отметил крепкое бедро, выпуклый зад — хлеб, который она ела, точно дьявол месил. Умирая от жалости — бедная девочка! — он почувствовал, как защемило сердце, но глаз, затуманенных желанием, не отводил, пока она не опустила юбку и не продолжила:

— Отец сделал меня, свою дочку, своей наложницей. Это все знают. Пока мать была жива, хотя она и не говорила и не двигалась, я подчинялась, я не могла позволить матери умереть в одиночестве. А как мы ее похоронили, я сделала ноги. — Она снова взглянула на крестного: — Если кто думает, что я была согласна, он ошибается. Я была в этом проклятом доме с парализованной матерью.

Это правда, она была в проклятом доме, но Натариу просто сказал:

— Я не знал, что кума Ана умерла.

— Уже дней двадцать как. Я вам послала весточку в Аталайю. Вам не передали?

— Я был в дороге, только сейчас возвращаюсь. А что Ира?

— Она осталась с отцом.

— А если он с ней сделает то же, что с тобой?

— С Ирой, крестный? Но она мала для этого, ей и одиннадцати лет нет, еще даже кровь не пошла.

— Да разве кума такие глупости остановят? В доме Луизы Мокото, в Рио-ду-Брасу, есть десятилетняя девочка — уже клиентов принимает. Говорят, как раз отец и попортил. В этих местах только и есть, что какао и бессовестные папаши.

Он говорил об этом без эмоций — так было, и этим все сказано. В молчании, тяжелом от мыслей и желаний, капитан толкнул ногой пальмовые листья, служившие дверью. Протянул руку, дотронулся до простенького платьица крестницы, прилипшего к телу. Бернарда не пошевелилась и не опустила глаз.

Его крестница. Девчушка, грязная и голая, бежала к нему, чтобы повиснуть у него на шее. Натариу давал ей мелкую монетку, но она отказывалась. Она хотела только сидеть у него на плечах, держась за края кожаной шляпы, хотела играть. Она росла, засыпая в гамаке, прижимаясь к груди бандита, смеясь, когда он щекотал ее за пятки. Вселенная ребенка замыкалась в крестном, кроме него была только пустыня разочарования и равнодушия.

Больше чем крестный, почти отец. И что с того? Настоящим отцом был Флоренсиу, и она не отказалась, когда старик ее захотел. Она спала с ним больше года, хотя и без удовольствия, но покорно. Натариу приложил руку к животу Бернарды, она замерла, но когда его пальцы коснулись груди, изобразила улыбку и опустила глаза. Капитан толкнул ее на койку.

После сдавленного всхлипа, возгласа желания и радости, крика победы, Бернарда легонько провела рукой по лицу крестного, задрожала, улыбнулась и сказала:

— Я всегда знала, что однажды буду спать с вами.

Она прижалась к потной груди, как та девочка в гамаке:

— Это было во сне много раз. Когда я хочу чего-то, мне это снится. А крестный тоже? — Она затягивала разговор, чтобы удержать его рядом, у своего лона…

— Сон — это ложь, сны ничего не стоят. Когда я хочу чего-то, я это делаю или беру. — Он смягчил голос, чтобы закончить. — Лучше иметь, чем мечтать. Я тоже хотел.

Благословенные слова, счастливые: крестный хотел ее, умирал от желания спать с ней и войти в нее. Разочарование и горесть жизни рассеялись, им не было места в светлом мире поцелуев и ласк, когда тела и души разоблачались и отдавались друг другу без стыдливости, без робости. «Ах, как хорошо, крестный, насытимся друг другом, мне нужно это в награду за бесконечные дни и ночи в страхе и отвращении! Ах, крестный, сколько времени потеряно! Сколько грустных дней! Насытимся друг другом, не уходите!»

— Крестный ведь сейчас не уедет, нет? Еще рано. — Она извинилась: — Мне и угостить вас нечем. Только собой, если крестный еще хочет.

Они оба хотели, праздник продолжался, пока солнце не опустилось в реку и мул не заржал снаружи. Обуваясь, капитан спросил:

— Что сказал Турок?

— Он здесь магазин откроет. Говорит, что здесь есть будущее. Он должен вернуться.

— Когда он здесь появится, скажи ему, чтобы пошел в Аталайю и поговорил со мной. Но сразу предупреди его, что холм у излучины, самый высокий, — мой и только мой.

Слова крестного были истиной и законом, Бернарда задала вопрос, просто чтобы еще немного продлить разговор и задержать его рядом, продлить счастье:

— Вы купили его вместе с плантацией?

— Плантацию мне дал полковник за заслуги. И этот холм я тоже заслужил, вот только не знаю, кто мне его дал в награду — Бог или черт. Я только знаю, что холм мой и ничья нога туда не ступит, ничья рука его не коснется.

Прощаясь, он не оставил ей денег: он бы обидел ее этим — вместо медной монеты девочка просила просто ласки. Но прежде чем пуститься в путь, капитан договорился с Баштиану да Розой и Лупишсиниу, чтобы они за его счет построили из остатков дерева, срубленного для Фадула, домик на три комнаты, где крестница и Корока смогут жить и промышлять своим ремеслом. У кого есть сила и власть, у того появляются еще и обязательства. Их нужно выполнять.

Негр Каштор Абдуим да Ассунсау нападает на хозяина энженью,[15] сделав его два раза рогоносцем

1

Негр Каштор Абдуим да Ассунсау привез из Реконкаву, откуда он был родом, прозвище Тисау Асезу, что значило «горящая головешка». Частично он ее сохранил, редко откликаясь на имя, данное ему при крещении. Он был теперь просто Тисау, веселый парень. После своего побега он навсегда оставил позади прозвище Принц Черного Дерева, которое Адроалду Муниш Сарайва де Албукерке, барон де Итуасу, повторял с очевидным оттенком насмешки, а вот баронесса Мари-Клод Дюкло Сарайва де Албукерке, или попросту Мадама, произносила, закатывая глаза, цокая языком и покачивая задом.

Задом, а вовсе не бедрами, ляжками, попкой, кормой, как утверждала понимающая в этом деле, несмотря на всю свою пристрастность, мулатка Руфина, которая говорила об этом на кухне особняка, вызывая слушателей на смех и колкости: раз уж у Мадамы этого богатства нет, то она и покачивать им не может. Вместо этого она таращила огромные, умоляющие, будоражащие глаза и выставляла напоказ с присущим иностранкам бесстыдством крошечные, но крепкие груди, высокие, необыкновенной белизны с розоватым отливом — изящества необыкновенного, — просвечивавшие сквозь кружево прозрачной блузки из органди. Когда молодой Каштор в ярком костюме лакея входил в столовую с хрусталем на серебряном подносе, Мадама шептала: «Mon prince»,[16] — и голос ее растекался от удовольствия.

И у Руфины тоже голос растекался от удовольствия, когда она видела его в кладовке в желто-зеленом костюме с красной отделкой на рукавах с буфами. Она вздыхала: «Головешка горящая, ах, мой Тисау!» Тело Руфины было достойно вожделения богатейшего хозяина энженью и щедрого благочестивого каноника: голые ноги, голые плечи, налитые груди цвета патоки — роскошь, проглядывающая сквозь вырез хлопкового халатика, не дерзко, но боязливо. Зад, как корма рыбачьей лодки, бороздил открытое море, важничая перед носом у Каштора — горящей головешки, которая заставляла ее закипать до самых кишок.

Каштору было не по себе в качестве прислуги, в ливрее, сшитой под контролем самой Мадамы, которая слизала ее из книжки с картинками. Он предпочитал продетую между ног и закрепленную на поясе тряпицу и нестерпимую жару в кузнице дяди Криштовау Абдуим, своего единственного родственника. Баронесса оторвала Тисау от наковальни, чтобы превратить ученика кузнеца в пажа, в мальчика на подножке парадного выезда, в фаворита — у слуги не может быть желаний или намерений. И даже так, несмотря на нелепый костюм и положение домашней прислуги, Каштор сохранял надменный вид и вечную заразительную улыбку. Юный и непоследовательный, Горящая Головешка или Черный Принц заставлял Руфину терять голову и быть готовой к самым тяжелым последствиям, а Мадаму доводил до исступления.

2

О несравненных качествах негров в искусстве bagatelle[17] Мари-Клод узнала от Мадлен Камю, урожденной Бурне, своей старшей приятельницы по пансиону. В Сакре-Кёр прекрасные и распущенные ученицы монашек, amies intimes,[18] обменивались информацией, планами и мечтами, говорили о религии и разврате, с нетерпением ожидая дня освобождения.

Вернувшись из Гваделупы, где ее муж, подполковник артиллерии, командовал гарнизоном, Мадлен сделала два решительных заявления: а) все подполковники рождаются с непобедимой склонностью к положению рогоносца, делающего вид, будто ничего не происходит, и даже самая глупая жена не в состоянии помешать им следовать своей судьбе; б) в постельных делах негров превзойти не может никто. Лучшего доказательства первому утверждению, нежели муж самой Мадлен, было не сыскать: именно он притащил в дом в качестве ординарца негра Додума, который оказался наилучшим, блестящим подтверждением второму откровению.

Мари-Клод оказалась баронессой и хозяйкой сахарной плантации благодаря удачному браку с выходцем из колоний — более или менее благородным, немного смешанных кровей, но очень богатым; когда речь шла о состоянии, выражения «более или менее», «относительно», «немного» были неуместны, здесь могло быть только «более» или «еще больше». Она отправилась в далекие и загадочные тропики, где находилось ее зелено-сладкое королевство сахарного тростника и черные слуги. С собой она взяла роскошные туалеты, огромное количество лекарств, советы своей обеспокоенной матушки и возбуждающую информацию Мадлен. Поначалу все было новым и притягательным, поводом для празднеств и смеха, но скука незамедлительно одержала победу.

Уставшая от провинциальных балов, где по причине элегантности европейских нарядов она возбуждала зависть и неприязнь злоязычных и отсталых дам, и еще больше уставшая от самомнения и глупости сеньора де Итуасу, который был столь же самовлюбленным, сколь и пустым, женщина уже не могла сдерживать зевоту и переносить эту пустыню. Мари-Клод посвятила себя верховой езде и разврату. Храбрая наездница, в одиночестве или в сопровождении барона, она скакала по окрестностям на породистых лошадях, самых горячих в Реконкаву.

Внимательная супруга, она подтвердила на практике, что, так же как и подполковники, все бароны рождаются с фатальной склонностью с статусу наивного рогоносца. И им невозможно помешать реализовать эту склонность. А раз так, преданная жена должна быть готова выполнить свой долг, следуя за судьбой мужа. Однажды, гуляя в окрестностях плантации и рассуждая о чистоте крови и красоте лошадей и им подобных, барон Адроалду указал на юного негра в кузнице, окруженного искрами, обращая внимание мадам на этот великолепный экземпляр породистого животного: «Обратите внимание на торс, ноги, бицепсы, голову, ma сhèrе:[19] прекрасное животное. Великолепный экземпляр. Посмотрите на зубы».

Она посмотрела, послушно и заинтересованно. Влажные глаза остановились на великолепном экземпляре, прекрасном животном. Заметили белые зубы, блуждающую улыбку. Malheur![20] Совершенство прикрыто только тряпичной полоской.

Барон был действительно крупным авторитетом в области породы и чистоты крови, унаследовав эти познания от отца, большого эксперта по приобретению лошадей и рабов. Однако монашки из Сакре-Кёр научили Мари-Клод, что у негров тоже есть душа, она появляется у них при крещении. Колониальная душа, второсортная, но достаточная, чтобы отличаться от животных. «Милость Господа бесконечна», — говорила сестра Доминик, рассуждая о героизме миссионеров в сердце дикой Африки.

— Mais, pas du tout, mon amie, ce nʼest pas un animal. Cʼest un homme, il possède une âme immortelle que le missionnaire lui a donneé avec le baptême.[21]

— Un homme?[22] — Барон расхохотался.

Смеясь по-французски, строя из себя образованного и ироничного аристократа и забавляясь человеческой глупостью, сеньор де Итуасу становился невыносимым в своей напыщенности и надменности. Его тезка, Адроалду Рибейру да Кошта, бакалавр и литератор из Санту-Амару, услышав, как он ржет, безжалостно терзая язык Бодлера, любимого им мэтра, начал называть его за глаза на радость слушателям «Мусью Французишка». Поэт, конечно же, жил на Луне, но он совершенно не был готов оказаться жертвой ярости всемогущего барона.

— Не поймите меня неверно, mа сhèrе, но то, что вы говорите, — просто вздор. Кто ж вам такое сказал, что неф — человек? Это прекрасное животное, повторяю, и уверен, что ума у него меньше, чем у вашего коня по кличке Голубой Бриллиант.

— Très beau, oui. Un homme très beau, un prince. Un prince dʼébène![23]

— Принц черного дерева! Vousêtesdrôle, madame.[24] Вы меня насмешили. — И он заржал с чувством абсолютного превосходства.

Грубая шутка, высокомерие, le ricanement sardonique[25] барона в конце концов убедили Мари-Клод. Судьба есть судьба, она начертана на небесах. Баронесса взяла Каштора себе и не пожалела об этом. И если хозяин плантации обратил внимание на интерес, благодаря которому ученик кузнеца сменил статус и начал прислуживать ему за столом, то закрыл на это глаза, поскольку сам был занят тем, что портил окрестных мулаток, употребляя их и так и сяк, словно рабство еще не отменили.

Феодальный сеньор одарил своим вниманием множество замарашек, но задержался только с Руфиной. В кухне особняка она строила из себя барыню, содержанку в золоте и серебре — побрякушки, браслеты, сережки, подвески, тесьма, и это не считая перламутрового креста, который подарил ей преподобный каноник. Щедрость барона не знала границ: осыпая ее ценными подарками, он настаивал еще и на том, чтобы обучить мулатку иностранным тонкостям. Но без особого успеха, потому что ей больше нравилось развлекаться по-простому: ненасытная обжора прекрасно обходилась без соуса и приправ.

Чтобы сократить рассказ, поскольку подробное повествование о двойных рогах и о double cocuage[26] сеньора де Итуасу становится слишком длинным для того места, которое оно занимает в истории Большой Засады, объявим сразу то, что вскоре стало достоянием общественности: сражаясь на двух фронтах — золотой Мадамы и медной Руфины — с силой и невинностью юноши, которому вот-вот должно стукнуть девятнадцать, Каштор Абдуим украсил аристократическую голову барона изящными и могучими рогами.

3

Нежное и надушенное лоно мадам баронессы сладострастно сжималось и увлажнялось, когда она, одна в своем boudoir,[27] разбуженная храпом барона, думала о Принце Черного Дерева, о каждой части его тела: о толстых губах, острых зубах, созданных, чтобы кусать, о широкой груди, о сильных ногах и об остальном, ах!

Простите за мещанское выражение явно не из словаря Мадамы. Она бы никогда так не сказала, никогда бы не употребила столь жалкое, неизящное словечко, говоря об этой роскоши, исключительной в своем совершенстве, одного взгляда на которую было достаточно, чтобы мозг Руфины затуманился, а у Мадамы намокла щель. «Щель» — еще одно не слишком удачное словцо, скверное, но ходовое среди кухонного люда. Собственно, на кухне оно и появилось, да хранит нас Господь от такого разврата!

Несмотря на всю свою воздушную нежность, баронесса даже в самые кульминационные моменты сохраняла ясность ума, оставаясь верной галльской логике и точности. Она четко характеризовала эту прекрасную и могучую силу в соответствии с ситуацией и употреблением: она обеими руками хватала lе grand mât,[28] с наслаждением сосала le biberon,[29] подставляла перед и зад, чтобы принять lʼахе du monde.[30]

Руфина, измученная бароном с его табаком и изысканностью, презирающая утешения сострадательного и великодушного каноника, искала отдохновения и утоления своих желаний на той же широкой груди, на которой нежная баронесса преклоняла свою златокудрую голову, — это была грудь Каштора Абдуим да Ассунсау, Горящей Головешки, Черного Принца, роскошного лакея, бывшего ученика maréchal-ferrant[31] в кузнице своего дяди Криштовау Абдуим — им обоим голову сотворил Шанго, дух грома и молнии.

На тростниковых плантациях и в зарослях, на энженью Реконкаву, в городах Сау-Феликс, Кашоэйра, Муритиба и Санту-Амару, в Марагожипе и даже в столице обсуждали этот случай и говорили, что у братства Святого Корнелия, покровителя рогоносцев, появился новый блистательный президент — барон де Итуасу, Мусью Французишка, рогоносец в квадрате, рогоносец из рогоносцев, рогатейший, король благодушных. Un gentil сосu,[32] используя выражение, которое звучало приятно и дружелюбно в устах баронессы, его супруги. Ах, уста баронессы можно было сравнить только с щелкой между ног у Руфины — это были два конкурирующих шедевра. Такого мнения придерживались и барон Адроалду Муниш Сарайва де Албукерке, дворянин и хозяин сахарного завода, и негр Каштор, слуга, рожденный в зарослях тростника. И это еще раз доказывает, что истина может открыться и мудрецу, и невежде, и богачу, и бедняку, и знати, и черни.

4

Чтобы не создалось неправильного мнения об Адроалду Муниш Сарайва де Албукерке, бароне де Итуасу, чтобы никто не подумал, будто это отсталый сахарный плантатор, погрязший в грубых предрассудках и недостойный европейской, цивилизованной супруги, нужно сказать, что причиной инцидента с Каштором, следствием которого стали насилие и побег, оказалась вовсе не близость между баронессой и подмастерьем кузнеца. Судя по всему, рога, растущие из-за буколического времяпрепровождения Мадамы, барона не волновали. Он нес их с достоинством и nonchalance,[33] являя собой прекрасный пример для плантаторов, варварски вершивших самосуд: жен, которые осмеливались на связь с неграми, они убивали, а самих негров перед смертью кастрировали.

Именно негодование, вызванное поведением мулатки — неблагодарностью, неуважением, — заставило его занести хлыст и покрыть кровавыми рубцами голую спину Руфины. Он чувствовал себя уязвленным в том, что было для него самым святым, — в чувстве собственности. Он тратил на эту неблагодарную знания и деньги, он оказал ей честь, лишив девственности и методично развращая. Он воспитывал ее, прививая вкус к утонченным сексуальным практикам, которые этот сорняк, эта глупая девчонка отказывалась принимать. Он возвысил служанку, домашнее животное, до уровня любовницы, и это не говоря о множестве тряпок и безделушек. Предательство мулатки задело его за живое: тут речь шла не о простом капризе скучающей супруги, смешном легкомыслии, легком прегрешении. Это была тяжкая обида, подлое оскорбление, унизительная насмешка над господином и повелителем, непростительный проступок, смертный грех. Стерпеть такой позор означало потрясти основы морали и общества.

Итак, возвращаясь однажды после утренней верховой прогулки, он застукал в пристройке старого барака для рабов Каштора и Руфину, совокуплявшихся самым что ни на есть вульгарным образом, который так любят невежды, — мулатка снизу, а негр сверху. Барон рассвирепел — по-другому, как ни крути, тут не скажешь. Наваждение исчезло, но тут послышался стон Руфины. Барон потерял голову, он был вне себя. Каштор вырвал у него из рук хлыст, переломил пополам и выкинул подальше. А в ответ получил оплеуху, оскорбление и угрозу.

— Я прикажу вырвать тебе яйца, грязный негр, Принц Дерьма.

Лицо вспыхнуло, взгляд затуманился, и Принц — уж не важно чего: дерьма или черного дерева — левой рукой схватил барона за куртку для верховой езды, а правой двинул ему в лицо что было мочи. И прекратил бить, только когда на помощь прибежал народ с плантации и из особняка. Во всеобщем смятении было нечто праздничное: не каждый день доводится увидеть такой спектакль, как избиение хозяина плантации.

За голову и яйца Каштора объявили награду, а он пустился в бега. Если бы он задержался, даже сеньора баронесса, пожелай она вмешаться и помочь ему, не смогла бы его спасти. Но она не хотела. Уязвленная предательством негра («Aie! Madeleine, le plus beau noir du monde, le plus vilain des hommes!»[34]), Мадама заболела, провела в постели несколько дней, полных меланхолии, однако готовилась к путешествию в Европу в сопровождении барона — во второе, вполне заслуженное свадебное путешествие.

Беглец оказался в столице, спустившись по реке Парагуасу в рыбачьей лодке, груженной сахаром и кашасой. Матушка Жертрудеш де Ошум, которая его приютила, считала, что Баия находится слишком близко к Санту-Амару, чтобы гарантировать жизнь негру, обвинявшемуся в таких тяжких преступлениях: он осмелился поднять глаза на чистую и добродетельную супругу хозяина, попытался изнасиловать бедную беззащитную служанку, а когда ему помешали реализовать это гнусное намерение, покусился на жизнь владельца плантации. Сыщики рыскали, чтобы засадить его в тюрьму, бандиты из Реконкаву прочесывали улицы с приказом убить его.

Спрятавшись в трюме двухмачтового парусника, он прибыл из Баии в Ильеус. Там, где молились духам кандомбле, в лесу из кокосовых пальм между Понталом и Оливенсой, папаша Аролу принял его и рекомендовал полковнику Робуштиану де Араужу, которому богатство не мешало подкармливать колдунов и получать благословение и советы бабалориша.[35] В эльдорадо страны какао папаша Аролу был столь же, а то и более, почитаем, как и епископ, поскольку пришел первым и обладал непререкаемой властью над солнцем и дождем.

5

Каштор уже пять лет работал кузнецом на фазенде Санта-Мариана, когда, следуя за караваном ослов, переночевал однажды в Большой Засаде. Его целью был город Итабуна, а точнее — те его улочки и закоулки, где располагались публичные дома. Он намеревался потешить свое тело. Для того, кто наслаждался изобилием, смакуя изысканные яства, как иностранные, так и местные, в праздности сахарных плантаций Реконкаву, фазенды какао на юге штата в смысле женщин оставляли желать лучшего.

В общем, его все устраивало и он даже не скучал — разве что по дяде. Он бы не вернулся, даже если бы мог. Там он был просто слугой, и его единственным правом было подчиняться, не повышая голоса. Его звали Принцем. Он наставлял рога барону в роскоши льняных простыней, атласных и кружевных покрывал, но даже в постели Мадамы не чувствовал себя свободным человеком. Чтобы это произошло, ему нужно было поднять руку на хозяина, подвергнуть свою жизнь опасности, пуститься в бега и оказаться на земле какао, где у каждого своя цена и ему хорошо или плохо, но платят за то, что он делает.

Нехватку женщин на фазенде он компенсировал, сопровождая ослиные караваны: на складах, в селениях и городах его обогревали проститутки. Он заматерел и превратился в спокойного доброго негра, сохранил простые манеры, слегка высокомерный вид и дружелюбный характер. Когда он какое-то время не появлялся, шлюхи жаловались на долгое отсутствие Головешки: он, как никто, мог оживить любой праздник.

Умелый и искусный мастер, в примитивной кузнице в Санта-Мариане, которая должна была обслуживать потребности фазенды — клеймить скот, подковывать верховых и вьючных животных, точить ножи, поддерживать в порядке рабочие инструменты: лопаты, мотыги, серпы, — он развлечения ради ковал ножи, кинжалы, колокольчики для сбруи, колечки в подарок знакомым, инструменты для кандомбле,[36] которые он отправлял папаше Аролу: стрелу и лук Ошосси,[37] абебе[38] Ошум[39] и Иеманжи,[40] двойной топор Шанго. Полковник не скупился на похвалы ловкости и умению кузнеца, который был в своем роде художником. Тисау подарил фазендейру пару стремян, сработанных тонко и изысканно, — ценную вещицу.

Хороший человек этот полковник Робуштиану де Араужу. Богатый и могущественный, он не щеголял своим благородством, не смотрел свысока, с презрением, на работников. Но при всем том мечтой Каштора было открыть кузницу в одном из новых селений и работать на себя, а не на хозяина, каким бы хорошим он ни был.

С помощью Короки Тисау вырывает коренной зуб у любовницы Мануэла Бернардеша, известного как отличный стрелок

1

Душераздирающие крики внезапно перекрыли обычный вечерний шум огромной стоянки, в которую превратилась Большая Засада. Они доносились издалека, нарастая, — отчаянные стоны боли. Кто-то умолял о помощи — похоже, речь шла о жизни и смерти. Гармонь замолчала в руках Педру Цыгана, который бродил без руля и ветрил, куда Бог пошлет, занимаясь всем подряд и ничем конкретно. Неутомимые танцоры прервали свой хоровод, погонщики и работники проснулись, вскочили и вышли поглядеть, что происходит. Лежавший рядом с Корокой на походной койке Каштор приподнялся, насторожившись.

— Будто кого-то режут, — сказала проститутка.

— Я посмотрю, — ответил негр, натягивая штаны. — Сейчас вернусь.

— Я тоже пойду. — Корока прислушалась. — Это плач женщины.

Вокруг Большой Засады ходили легенды об опасности и жестокости — ведь не зря это место так назвали, — хотя за последнее время не было ни одной новости о произошедшей там крупной стычке. От случая к случаю звучал выстрел, сверкал нож, бывали и драки над засаленной колодой карт. Двумя днями раньше два наемника едва не прикончили друг друга в поножовщине, решая, с кем из них проведет ночь Бернарда; пролилась кровь, но до убийства не дошло — пустячный инцидент. Тем не менее жители и приезжие обеспокоились, услышав крики боли, душераздирающие призывы о помощи.

Три фигуры появились за сараем, где хранилось сухое какао с фазенды Санта-Мариана, — там отдыхали погонщики, которые его привезли, и жагунсо, которые его охраняли. Корока и Каштор смогли различить при свете полной луны еще молодую женщину, темную мулатку с густыми курчавыми волосами. Видная бабенка, если бы не такая измученная, рукой она прикрывала пол-лица и стонала без остановки. С ней был худой мужчина, уже немолодой сарара,[41] и старуха. Корока пошла навстречу путникам: ничего серьезного, просто больная по дороге в Итабуну в поисках помощи. Не похоже, чтобы она была совсем плоха, раз шла своими ногами, а не за спиной в гамаке, как положено умирающей. Послышался издевательский смешок проститутки:

— И столько шума из-за зуба? Будить народ из-за такого пустяка? Просто наглость какая-то!

Мрачная и разъяренная, старуха за словом в карман не полезла:

— Я бы хотела на вас посмотреть, если бы с вами такое творилось, уважаемая. Уже три дня как бедняжка только и делает, что страдает без продыха. Это началось позавчера, и все болит и болит, все хуже и хуже. Нет покоя несчастной.

Она заговорила громче, чтобы ее услышали набежавшие зеваки.

— Мы идем в Такараш — может, там найдется божий человек, который вырвет ей этот зуб. А если нет, пойдем дальше, в Итабуну. Это моя дочь, его жена.

Указав на человека, хранившего молчание, старуха продолжила изливать душу:

— Я думаю, это порча. Была тут некая Апаресида, которая…

Ей не довелось закончить рассказ, резкий голос мужчины оборвал ее:

— Хватит! Болтаете вы слишком много.

У него был кинжал на поясе и ружье за плечами. Даже если бы старуха не сказала, все равно было очевидно, что несчастное создание — его собственность. Это становилось понятно по беспокойству и заботе, отражавшимся на его мрачном лице, смягчавшемся при звуке всхлипов. Он уставился на Каштора, который подошел, улыбаясь, и предложил помощь:

— Если вы ищете того, кто вырвет ваш зуб, хозяйка, то не нужно идти в Такараш. Я могу это сделать.

Мужчина спросил:

— Куда идти надо?

— На склад полковника Робуштиану, я там смогу осмотреть зуб.

— А ты что-то понимаешь в зубной боли? — Это был больше, чем вопрос: в тоне слышались подозрение и предостережение.

Каштор улыбнулся, выказав абсолютную уверенность:

— Понимаю, сеньор. Пойдемте, хозяйка.

По знаку мужчины они направились к складу какао; жагунсо расступились, позволяя группе пройти, — им тоже было интересно, чем закончится эта заваруха. Народу стало еще больше — пришли Педру Цыган, Бернарда, Лупишсиниу, Баштиау да Роза, подтянулись погонщики и работники. Они шушукались, искоса поглядывая на вооруженного мужчину. Плотник махнул рукой, Баштиау да Роза ответил тем же, будто соглашаясь. Они узнали этого угрюмого типа — он постарел и втюрился, став от этого еще опаснее. У Лупишсиниу мурашки по спине побежали, даже яйца похолодели — тут всякое могло случиться.

Тисау попросил женщину сесть на мешки с какао и открыть рот, но она и с места не сдвинулась, продолжая стонать и ожидая решения сарара, который снова спросил:

— Ты правда в этом понимаешь?

Негр опять рассмеялся, шутник и говорун:

— Я уже сказал вашей милости.

— Я не милость, и не твоя, и вообще ничья. Я Мануэл Бернардеш из Итакаре, и я не люблю дурацкие шутки. Я прикажу ей сесть, но ты рискуешь. — Он смягчил тон, обращаясь к женщине: — Давай, Клоринда, садись, покажи парню зуб.

Лупишсиниу и Баштиау да Роза узнали его еще до того, как он произнес имя, за которым тянулась опасная слава. Он был наемником у семьи Бадаро во время ожесточенной борьбы с полковником Базилиу де Оливейрой. Когда осада шла к концу, провизия кончилась, он остался один-одинешенек с пулей в плече, истекая кровью, и все равно не сдался. Вооруженный одним только ножом, он ранил троих. Когда его наконец схватили и связали, то от злости чуть не прикончили, но полковник Базилиу не согласился: такого молодца нельзя просто взять и хладнокровно убить. Он приказал освободить его и протянул ему руку. Мануэл Бернардеш поселился в Итакаре, где посадил кукурузу и маниоку и поставил мельницу. Такая слава, как у него, была только у капитана Натариу да Фонсеки.

В этот час все боялись за жизнь негра Тисау, работящего и шумного парня, которого все уважали, кузнеца, чья сильная и твердая рука могла забить гвоздь, а пальцы были ловкими и изобретательными в работе с металлом. Похоже, у него имелся только один серьезный недостаток: он был невероятно любопытным, совал нос повсюду, каждой бочке хотел стать затычкой. Он дорого заплатит за свою смелость, кто просил его вмешиваться? У него, конечно, нет практики в этом деле. Это просто веселый негр, любитель праздников и танцулек.

Будучи совсем подростком, Тисау оседлал двух кобылок барона — и законную, и любимую. По горам и долам, по зарослям тростника и свалкам, по зеленым полям и голубым небесам скакал он на чистокровных лошадках хозяина энженью, рискуя головой и мужским достоинством. Он доказал, что у него есть опыт и знания, и потерял страх раз и навсегда.

— Очень приятно, сеу Мануэл. Мое имя Каштор Абдуим, меня называют Головешкой, потому что я кузнец. У меня были и другие прозвища, могу рассказать как-нибудь, если захотите послушать. А сейчас мы поможем вашей хозяйке. Нет в мире ничего хуже зубной боли — так по крайней мере все вокруг говорят. У меня-то этого, слава господу, никогда не было. — И он улыбнулся во весь рот, демонстрируя белые зубы.

2

— Сверху или снизу? С какой стороны, хозяйка?

— Снизу. Вот этот.

Помощники обступили их, всем хотелось посмотреть. Взгляды переходили с наемника на негра, с женщины на старуху. Тисау попросил Короку держать фонарь на уровне лица Клоринды. Он мало что различал при его тусклом блуждающем свете. Пальцы на ощупь шли вправо, пока больная не застонала сильнее. Он почувствовал дыру в зубе и объявил:

— Коренной! Если барышня захочет и если найдется христианская душа, которая раздобудет щипцы, я могу его вырвать.

И снова раздался голос Мануэла Бернардеша, в котором слышались сомнение и угроза:

— Ты уже хоть один вырвал?

В этой дыре кузнец был и ветеринаром. Много раз Каштор удалял зубы у ослов и лошадей. У женщин и мужчин еще нет, но какая разница?

— Даже не сосчитать.

Где-то на складе нашли щипцы. Негр попросил раздобыть немного кашасы.

— Ей надо выпить глоточек, чтобы меньше чувствовать.

Один из погонщиков принес бутылку, в которой было чуть больше половины. Тисау попробовал и похвалил — хороша кашаса. Он объяснил Клоринде:

— Будет немного больно, но если хотите, чтобы я его вырвал, нужно потерпеть. — Улыбка внушала доверие. — Но это недолго, потом пройдет, когда все закончится.

— Ох, окажите мне эту милость.

Негр любезно предложил бутылку сарара:

— Глоточек! Это хорошо успокаивает.

— Мне не нужно. — Бесстрастный, он стоял рядом с женщиной, поправляя оружие.

Каштор прикинулся, будто не понимает:

— Отказываетесь? Вам не нравится или вы верующий? А вот барышне нельзя отказываться, нравится ей или нет.

По тому, как она взяла бутылку, было видно, что Клоринда глотнуть не против. Она даже прекратила стонать.

— А теперь откройте рот, хозяйка! Корока, фонарь!

Он ощупал десны болящей, которая вздрагивала при каждом неловком движении руки. В густом и напряженном молчании страх и волнение охватили присутствующих, внимательно следивших за каждым словом, каждым жестом. Старуха вырвала бутылку из рук дочери и приложилась сама. Тисау засмеялся и сказал:

— Это что такое, бабуля? Вам тоже зуб надо вырвать? Подержите-ка! — Он вручил ей щипцы и повернулся к невоспитанному типу: — Одолжите мне кинжал, сеу Мануэл.

— Для чего?

— Сейчас увидите. Мне нужно отделить десну, чтобы ухватить зуб щипцами.

Получив орудие, он посоветовал Клоринде сделать еще глоток.

— Она ж так напьется, — встревожилась старуха.

— Чем сильнее напьется, тем лучше для нее.

Педру Цыган одобрительно кивнул, увидав, как страдалица с явным удовольствием опорожнила бутылку.

— Приготовьтесь к тому, что будет немного больно, — предупредил Каштор.

— Хуже, чем сейчас, быть не может. — Кашаса если и не опьянила женщину, то придала смелости.

Тисау попросил Короку подвинуть светильник так, чтобы он мог видеть внутри, затем потихоньку кончиком ножа отделил десну от зуба, струйки крови потекли из уголков рта женщины. Мануэл Бернардеш отвел глаза и уставился прямо перед собой. Кроме сдавленных стонов, ни один звук не нарушал тишину. Время от времени Клоринда оживлялась, чувствуя укол острого ламбедейры.

— Готово! — сообщил Каштор. — Передайте ей бутылку, бабуля.

Он вернул кинжал, и Мануэл Бернардеш вытер кровь о свои брюки цвета хаки. Тисау подождал, пока женщина не закончила пить, и заставил ее открыть рот пошире, но даже так ему было сложно засунуть туда щипцы. Непросто было и удержать зуб в щипцах: несмотря на всю деликатность и ловкость кузнеца, который имел дело с животными, щипцы два или три раза зацепили поврежденную десну, от чего Клоринда забилась в судорогах. Воспользовавшись моментом, когда негр вытащил щипцы, чтобы отодвинуть десну пальцами, женщина вскочила и отвесила ему оплеуху. Даже не глядя на нее, Мануэл Бернардеш сказал:

— Ты этого хотела, так что теперь терпи, парень предупреждал. Давай не дергайся.

Это был приказ, но голос оставался тихим и мягким. Он никогда не повышал голос, разговаривая с Клориндой. Сарара был влюблен. Он поглядел на стоявшую рядом Бернарду и начал волноваться за Тисау: если негр попортит его женщине рот, а зуб так и не вырвет, у них всех будет одним несчастьем больше. Он огляделся вокруг и увидел на лицах присутствующих те же страдания: ох царица небесная, матушка!

Женщина успокоилась, и Тисау удалось наконец удержать зуб щипцами. Он уперся ногами в пол и сильно рванул, но пациентка дернулась и зуб не поддался, не вышел вместе с инструментом. Негр терпеливо возобновил свою трудную работу — это были бесконечные минуты. Помощники тесно обступили его. У кого-то — может быть, у Бернарды, — вырвался вздох. Мануэл Бернардеш искаженным, не своим голосом потребовал:

— Покончи с этим наконец!

Каштор улыбнулся в свете фонаря и спокойно продолжил свое дело, пока не почувствовал, что щипцы ухватили зуб крепко, у самого корня. Он попросил двоих мужчин помочь ему и подержать Клоринду, не давая ей дергаться. Прежде чем кто-либо вызвался, Мануэл Бернардеш решил:

— Никого не нужно, хватит и меня.

Он положил винтовку на мешки с какао и обхватил руками затылок женщины. И тогда негр напрягся и рванул со всей силы — силы кузнеца, привыкшего работать с животными и ковать горячее железо. Щипцы вышли окровавленными, и Каштор продемонстрировал искореженный зуб — просто загляденье!

— Вот он — ваш зуб, барышня.

Клоринда смачно плюнула, вытерла рукой красную слюну. Взяла бутылку кашасы, выпила остатки так, будто это была вода, затем поблагодарила:

— Бог тебя наградит, парень. Ты уж прости, если что не так.

Мануэл Бернардеш закинул винтовку на плечо. Подошел, протянув руку:

— Держи. Извини, что я о тебе плохо подумал: это потому, что ты такой молоденький. Это была тяжелая работа. Сколько я должен?

— Вы ничего не должны. Я не зубами на жизнь зарабатываю.

Неизвестно откуда возникла еще одна бутылка кашасы, переходившая из рук в руки и, наконец, дошедшая до них. Держа ее за горлышко, Мануэл Бернардеш сделал несколько солидных глотков и вытер рот рукавом пиджака. Отдавая бутылку негру, он в первый раз засмеялся:

— Я неверующий, Боже меня спаси и сохрани, но у меня не было никакого желания пить с тобой в тот момент. — На прощание он сказал: — Если когда-нибудь я тебе понадоблюсь, ты знаешь, где меня искать.

Послышались резкие металлические звуки — их издавала гармонь Педру Цыгана. Это был танец коко из Алагоаса, который будоражил кровь и заставлял ноги пускаться в пляс. Старуха приосанилась и вышла вперед легким и мелким плясовым шагом. Ее расшевелили кашаса и форободо. Вокруг нее образовался хоровод, руки отбивали быстрый ритм. Баштиау да Роза, белый с голубыми глазами, вытащил Бернарду в центр круга — они были главной парой праздника. Умиротворенная Клоринда призывно глянула на сарара, стоявшего рядом, и Мануэл Бернардеш снова улыбнулся — его уже не мучила боль подруги и не терзали мысли об убийстве. Он снял винтовку с плеча. Терпкий запах, который издавали мешки с какао, смешивался с вонью потных тел. Знакомые, близкие запахи — и тот и другой.

— Доктор Тисау, — пошутила Корока, вешая фонарь на гвоздь у входа.

Они вместе покинули праздник и вернулись на походную койку. Корока не была изящной и надушенной баронессой, у нее не было стройного тела и молодости Руфины, но в случае крайней надобности она ничем не отличалась от любой другой: у нее была мудрость Мадамы и огонь мулатки. Сладкая щелка — что надо!

3

Вселенная была горячей или влажной, календарь какао делился на пыль и грязь. Дожди, столь же необходимые, как и солнце, длились полгода — тяжелые, бесконечные, легко перераставшие в тропические грозы. Впрочем, если они затягивались дольше, чем нужно, то могли стать настоящей катастрофой, заставляя нуждавшихся в солнце и тепле бирру, тропических дятлов, загнивать на деревьях. Полковники и управляющие, жагунсо и наемные работники жили, обратив очи к небесам, умоляя то о солнце, то о дожде. Потому что благодаря воде заросли какао покрывались цветами, а благодаря солнечному свету ростки становились сильными и наливались золотом. Все это работало на легенду: об этой обетованной земле ходило множество историй, изумлявших всю страну.

В это новое эльдорадо в поисках работы и счастья спускался с севера и поднимался с юга разный, жаждущий богатства люд: рабочие, бандиты, авантюристы, шлюхи, адвокаты, миссионеры, готовые обращать язычников. Приезжали даже из-за моря: арабы и евреи, итальянцы, шведы и немцы, не говоря уже об англичанах с железной дороги Ильеус — Конкишта — Юго-Западная железнодорожная компания штата Баия — и из консульства, над которым развевался флаг Великобритании. Англичане — вечная флегма и постоянная пьянка. Английский консул оставил семью в Лондоне и нанял в Ильеусе для домашних работ молчаливую индианку. В постели, голая и крошечная, она казалась лесной богиней, а может, и была ею. Сеньор консул сделал ей красивого сына — кабоклу[42] с голубыми глазами, шоколадного гринго.

Люди, жившие на этих недавно появившихся плантациях, были богатыми, жестокими и не слишком верующими, хотя частенько поминали имя Господа всуе, по поводу и без повода, сидя в засадах и участвуя в грязных сделках. Легкие на обещания, полковники каждый год снова и снова давали обеты и брали на себя обязательства перед небесами — когда ради дождя, когда ради солнца, — пытаясь заручиться покровительством святых и оправдать преступления, если, конечно, можно так назвать те несчастные случаи, что происходили во время междоусобиц.

В колониальные времена, когда еще не было какао, святой Георгий, привезенный белыми в корабельных часовнях, был провозглашен покровителем капитании. Верхом на лошади, с копьем наперевес, святой воин был покровителем что надо. В густых зарослях жил Ошосси, привезенный неграми-рабами в трюмах кораблей. Хозяин леса и животных, он ездил верхом на дикобразе, у него была гигантская челюсть, как у кайтиту. Европейский святой и африканский дух слились в единое божество, повелевающее дождем и солнцем. К нему обращали молитвы и песнопения, ему служили мессы и приносили жертвы, его возили на процессиях, он стоял в главном алтаре собора в Ильеусе и в хижине папаши Аролу, который родился в рабстве и укрылся в святилище, где обрел свободу. В святилище стояли рядом лук и стрела — символ Ошосси, сработанный в кузнице Каштора Тисау Абдуима, и яркая гравюра, изображавшая святого Георгия на фоне луны, уничтожающего дракона, — сувенир от араба Фадула Абдалы, человека богобоязненного в дни отдыха от торговли.

Пути, дороги и тропинки, которые вели с фазенд в селения, на склады и железнодорожные станции англичан, в город Итабуну и в порт Ильеус, были полны опасностей для людей и животных: чудовищные рытвины и ужасная грязь, обрывы и пропасти — угроза поджидала на каждом шагу. И на таких дорогах мулы и ослы с их тяжелой и осторожной поступью были ценнее скакунов с их элегантной рысью и быстрым галопом.

Полковники-фанфароны, хвастающие своим богатством, английские лорды с курчавыми волосами и смуглой кожей любили выставлять напоказ кольца с бриллиантами на пальцах, привыкших к спусковому крючку. Они открывали в магазинах счета для шикарных дорогих проституток, привезенных из Баии, Аракажу, Ресифе и даже из Рио-де-Жанейро. Они красовались на городских улицах на чистокровных породистых лошадях. Но, добираясь до своих фазенд, предпочитали надежную спину мула или осла, которые подчас могли идти рысью не хуже самого лучшего скакуна.

Караваны ослов везли сухое какао с фазенд на железнодорожные станции в Ильеус или Итабуну, где находились представительства фирм-экспортеров, принадлежавших шведам и немцам. Самые старые животные оставались на фазендах, перевозя свежесобранное какао с плантаций на просушку. Погонщики во время долгих и трудных переходов по этим непроходимым и опасным тропам выбирали для ночевки места получше и поудобнее. Некоторые из этих мест превращались в селения и деревни, будущие города, а другие влачили жалкое существование — один ряд домов с одной проституткой и одним кабаком.

Со временем Большая Засада стала любимым местом погонщиков, приходивших с бескрайних пространств, что вокруг Змеиной реки, — там было огромное количество имений, среди которых крупнейшие фазенды региона. Новость о том, что Турок Фадул, опытный и дальновидный, строит магазин, распространилась так же быстро, как вырастали новые дома на этом месте. Это были хижины, лачуги, бараки — глинобитные и деревянные, а самые бедные — из сухой соломы.

Первый дом из камня и извести был построен Каштором для кузни месяц спустя после истории с зубом Клоринды, смазливой любовницы Мануэла Бернардеша. Если верить слухам, кузнецу помог полковник Робуштиану де Араужу, ссудив ему некую сумму без процентов и срока выплаты:

— А этот негр хитрец. Если не попадет в ловушку, то разбогатеет. Он смельчак, научился у гринго, и потому пройдоха, ловкач, каких еще не видано.

ПРИДОРОЖНОЕ СЕЛЕНИЕ

В год тощих коров Фадула Абдалу мучают кошмары, он пытается найти сожительницу

1

Время тучных коров все никак не наступало, что подвергало терпение и дух Фадула тяжким испытаниям и жесточайшим мукам. Несмотря на это, он оставался твердым и верным заключенному договору: он выполнял свою часть, а Бог рано или поздно исполнит свою. Фадул не упускал случая напомнить ему об этом — практически всегда — смиренной молитвой, а в минуты отчаяния — яростными проклятиями. Они ведь заключили торжественный договор: Господь привел его за руку в это место, чтобы он поселился здесь и разбогател, следуя своей судьбе.

Бывали случаи, когда он все же давал слабину и был почти готов к капитуляции. В ближайшей перспективе ему открывались другие горизонты, его манили притягательные видения, а пока что он страдал от того, как тяжело и неповоротливо продвигались дела в Большой Засаде. Чего только не делал дьявол, стремясь завоевать его душу: соблазнял его яркими картинками, обольщал заманчивыми предложениями, смущал отшельника зыбкими миражами.

Чтобы заполучить его, гнусный дух использовал роковой образ Зезиньи ду Бутиа. Жестокая, она заполоняла его спальню; бесстыдная и наглая, лишала его покоя в редкие, незаменимые часы отдыха. Это неизменно происходило ночами после самой тяжкой работы, когда Фадул, утомленный безумной суетой, вытягивал на кровати полумертвое тело в поисках необходимого отдохновения, восстанавливающего сна, желанных грез, в которых он увидит себя богатым и уважаемым. Как назло, во сне его терзало мучительное томление и ругань. Как только он засыпал, появлялась она, обнаженная и ослепительная.

Пропасть между ног Зезиньи — воплощенный рай, родина наслаждения, манна и нектар — ослепляла его даже с закрытыми глазами. Она появлялась и ускользала. Сучья дочь соблазняла, не гнушаясь никакими средствами, глумилась, издевалась и безобразничала, чтобы сбить его с пути истинного. Властный зов любви, кокетства, нежности, а потом отказ жестокий, презрительный, обидный. У нее злой, змеиный язык.

— Что ты делаешь в этой грязной дыре, затерянной на краю света? Глупый турок, осел! Раньше ты по крайней мере приезжал в Итабуну и снимал усталость на моей груди. Ты был весельчак, тебя называли Большим Турком, и тебе было, из кого выбирать. А сейчас ты лишь изредка покидаешь на денек свое логово, кишащее змеями и шелудивыми шлюхами, только успеваешь появиться и сразу возвращаешься. Выкрадываешь у времени для закупок жалкую минутку, которой едва хватает на то, чтобы вздохнуть. Несчастный глупец, тупица, олух Царя Небесного.

Он пытался схватить ее, но она ускользала, исчезала из его постели. Обман следовал за обманом, сражение продолжалось всю ночь, а ему так и не удавалось тронуть или разжалобить ее. Как только начинал реветь первый осел, Зезинья растворялась в утренней дымке.

Фадул просыпался усталым, в поту, дрожа от возбуждения. В рассветной зыби еще мерещились груди и бедра, наглая задница, бархатистый живот, неуловимая щель. «Завтра все брошу и уйду!» В долине вновь и вновь слышались крики ослов и ржание лошадей. И появлялись неизменные погонщики, чтобы пропустить с утра по стаканчику, перед тем как пуститься в путь.

Приезжая в Итабуну, Фадул просил как о милости, чтобы Зезинья добралась-таки однажды до Большой Засады, сулил ей золотые горы. Она брала кое-какие деньги в счет будущего путешествия, обещала появиться вскоре, буквально на днях, в День святого Никто.

2

В жалком придорожном селении только змеи и шелудивые шлюхи — это чистая правда. Постоянная опасность, змеи, в большинстве своем ядовитые, приползали из зарослей и болот, неся смертельную угрозу, но на нее уже никто не обращал внимания. Что до проституток, то в Большой Засаде действительно собралось всякое отребье, сбившееся с пути, отбросы, немногочисленные и потасканные, да и тех едва хватало, чтобы удовлетворить нетерпение жаждущих погонщиков, рвение лесорубов и батраков, переходивших с фазенды на фазенду Находясь на расстоянии трех дней воздержания от изобилия Ильеуса и Итабуны, страждущие не выдерживали мучительного ожидания. В селении выбирать было не из кого, но тот, кто умирает с голоду, ест навоз и кусает губы.

Исключением была Бернарда, полная противоположность остальным, красавица. Молоденькая девушка, ладная и чистенькая, с крепким телом, куколка со сверкающей смуглой кожей и черными волосами, дикая молодая кобылка. Кривая жизни прибила ее сюда, или она сама это выбрала? Казалось, у нее не было желания выбраться на более широкие просторы. Если бы она это сделала, то уж точно в Ильеусе, Итабуне, в Агуа-Прете или в Итапире не замедлил бы появиться полковник, который построил бы для нее дом и открыл счет в городских магазинах, чтобы одарить ее. Бывало, ей намекали, что надо бы собраться в путь и сменить клиентуру. «Мне здесь нравится», — говорила она и улыбалась.

Обосновавшись, взвесив все «за» и «против», Фадул предложил ей сожительство, позвал к себе, чтобы она помогала ему в тяжкой работе в магазине и делила огромное ложе. Он предупредил Лупишсиниу, что нужно заказать кровать и матрас: «Имей в виду мои размеры и помни, что чаще всего тебе удается подцепить женщину, когда ты тут у меня пьешь».

Бернарда поблагодарила и отказалась. Она всегда к его услугам, когда сеу Фаду нужно, когда ему захочется спать с ней, в доме, который он выберет, на той кровати, какая ему по сердцу, пусть только рукой махнет. Да и платить он может, если ему самому захочется: такому доброму, любезному и галантному господину не нужно платить. Но жить вместе? Спасибо, конечно, большое, но она не хочет, нет. Ни с Фадулом, ни с кем-либо другим, кто бы то ни был. Она рассказала новость Короке:

— Знаешь, сеу Фаду дал мне флакончик духов. Хороший человек сеу Фаду. Он позвал меня жить с ним.

— Сожительствовать?

— Ровнехонько так, как я тебе говорю.

— Так ты хорошо устроилась, везучая ты прохиндейка.

— Я не захотела. Не хочу ни с кем связываться — ни с ним, ни с любым другим.

— Это почему же?

— Я хочу жить только с тем мужчиной, которого люблю. По-настоящему.

— А я думала, ты на него неровно дышишь.

— Может, и так. Но я не хочу ни с кем жить, ни из-за денег, ни из-за желания. — Она задумалась, опустив глаза, и сказала: — Если уж кто живет вместе и не женится, то это можно только по любви на всю жизнь, которая и между ног, и в сердце. А если так не получается, то и разговора нет. Лучше уж быть проституткой.

Они знали друг друга недавно, были новенькими в этом месте и жили в одном доме совсем недолго, поэтому Корока ничего не ответила, проглотив все свои вопросы и советы. Бернарда подняла глаза, рассмеялась и сказала с хитрецой:

— В Большой Засаде много красивых мужчин. Сеу Фаду, Педру Цыган, Баштиау да Роза и мой крестный — самый красивый.

Бернарда все время маячила перед глазами, она была самая-самая, всеобщая любимица. Все ее хотели. За ночь с ней погонщики спорили, и она не всегда была свободна для желаний Фадула. Изредка, когда ему надоедал жалкий выбор, араб заказывал девицу из Итабуны, и это влетало ему в копеечку.

3

Едва проснувшись, он уже стоял у прилавка и подавал первую кашасу погонщикам. Это были самые трудные деньги: ранним утром, на рассвете, не успев даже облегчиться и вымыться. Если б он мог, то отдал бы эту прибыль кому-нибудь другому, себе оставив не такой утомительный, более солидный заработок.

Он оправлялся в кустах, хотя боялся змей. Окунался в воды реки, очищаясь от пота, от зловония клопов и ночных видений, чистил зубы, натирая их табаком; дул на золу, оживляя угли на железном треножнике — восточной роскоши, полученной за долги в Такараше. Кипятил воду для кофе в жестяной посудине. Снова примирившись с собой, он раздумывал о жизни и ее невзгодах. И так плохо, и сяк нехорошо. Он был уверен, что, сдавшись, сразу же об этом пожалеет: милость Божья не дается маловерным. Чтобы заслужить ее и стать богатым и уважаемым коммерсантом, он должен достойно ответить на суровый вызов.

Он рвал могучими руками мякоть жаки — желтую амфору с медом, — пальцами вытаскивал сочные ягоды, сок стекал с уголков рта. Жарил на углях кусок вяленого шарке. Он заказал вертел у Каштора Абдуима — это умелый кузнец, известный своей крепкой рукой, легким и ловким молотом. Жир из засушенного мяса капал на муку из маниоки — не было лучшего вкуса, более желанного лакомства для гурмана-грапиуны. Ломоть шарке, пригоршня муки из маниоки и, чтобы соль не так ощущалась, — спелые сладкие бананы. Смешивались вкусы и запахи жаки и жаба,[43] бананов и рападуры, каж, мангаба, умбу. В дни чревоугодия и изысков он нанизывал на заостренную перочинным ножиком веточку земляной банан и поджаривал его, пока тот не начинал золотиться, лопаясь от жара. Чтобы банан не подгорал, Фадул делал панировку из муки, а потом счищал ее, — вкуснятина!

Легкий бриз долетал с реки; проститутки отдыхали от ночного одурения; Тисау выходил, чтобы осмотреть охотничьи ловушки. Наемники на складе какао и работники, строившие загон для скота полковника Робуштиану де Араужу, еще не приступили к делу. Только птичьи трели нарушали тишину Большой Засады. Это был любимый час Фадула: выпив горячий кофе, он усаживался у порога, зажигал кальян и оглядывал мирные окрестности: долину, реку, горы, деревья и узкий ряд домов. Большой Турок отдыхал в своей империи.

Его ничто отсюда не выманит: ни совет врача, ни угроза жагунсо, ни соблазн женщины. Не родилась еще та баба, которая заставит его сдаться, отступить от своей судьбы. Кто теряет голову из-за юбки так, что совсем перестает соображать, кончает свои дни в нищете и унижении, над ним все смеются и издеваются. Даже если Зезинья ду Бутиа приедет во главе карнавальной процессии, которая будет состоять из самых аппетитных шлюх из кабаре Ильеуса и Итабуны, они не заставят его совершить подобное безрассудство. Ни одна баба, будь то Зезинья — проститутка, красотка из кривого переулка, или барышня Аруза — отличная партия, или Жуссара Рамуш Рабат, богатая вдова, — обе невесты на выданье, соблазнительные и лживые. Множество искушений не дают покоя хорошему христианину, они несут иллюзорный соблазн и реальную опасность. Размышляя о своих делах-делишках, он неусыпно следил за берегом реки, особенно за той его частью, где находилось Биде даш Дамаш — Дамское биде. Так Каштор, офранцузившийся негр, назвал каменный бассейн с водопадом, где проститутки купались и стирали. Кто знает, может быть, Бернарда окажет милость и, освежившись после купания, согласится наполнить праздником и весельем пустоту утра.

Бернарда, темная загадка. Ему даже показалось как-то, что благодаря подаркам она выделяет его среди всего того сброда, который вокруг нее крутился. Часами могла она слушать его «Сказки тысячи и одной ночи», детские побасенки, истории из Библии, в которых турок был специалистом. В постели она бушевала, объятая огнем, и смеялась не прекращая. Многим казалось, что между ними что-то есть. И все же Бернарда отказалась перенести свои пожитки в его дом, чтобы превратиться из проститутки в любовницу, почтенную сожительницу, а предпочла остаться шлюхой, у которой для каждого прохожего открыт дом и раздвинуты ноги. Фадул не понимал: она была столь же загадочна, как стихи Корана, запутанной книги неверных.

Болтая с Корокой о жизни и ее хитросплетениях, он спросил мимоходом, нет ли у нее объяснения абсурдному поведению Бернарды. Корока уклонилась:

— Да кто ж ее знает! Голова женщины — темный колодец. У меня челюсть отвисла, когда я узнала. Но если я скажу то, что скажу, сеу Фаду не поверит: в Итабуне я знала одну особу, которая бросила богача мужа, владельца магазина, души в ней не чаявшего, чтобы промышлять проституткой в публичном доме. Ее звали Валделисе, это была видная бабенка, и ей нравилось быть шлюхой. Мир более мудреный, чем нам кажется, сеу Фаду Это все, что я могу сказать, больше я ничего не знаю.

Лунной ночью в Большой Засаде появляется цыганский табор

1

В те времена, когда селение только зародилось, в Большой Засаде побывал цыганский табор и, невзирая на все передряги, оставил по себе долгую память. По цыганам тосковали, хотя за один день и одну ночь произошло не так уж много событий, о которых стоило бы рассказать. И все же осталось некое неотразимое очарование, неразрешимая загадка.

Цыгане появились однажды, когда только начинало вечереть, и разбили лагерь в зарослях, на том берегу реки. Должно быть, они, направляясь к мосту, сбились с дороги или сделали это специально — поди пойми!

Они распрягли повозки, обвешанные разноцветными покрывалами, накрытые кожей, набитые скарбом. Женщины принялись разводить огонь, в то время как мужчины отправились к реке поить животных — лошадей и ослов. Только Жозеф — самый старый цыган с курчавыми белыми волосами, серьгами в ушах, кольцами на пальцах, кинжалом на широком поясе и в жилете вместо пиджака — перешел реку по камням и сразу направился к магазину Фадула. «Ни дать ни взять — король», — подумала Корока, завидев его.

Издалека казалось, что их много, а на самом деле их было меньше двадцати, считая детей. «Более чем достаточно», — решил капитан Натариу да Фонсека на следующий день, наткнувшись на цыганский табор, расположившийся перед Большой Засадой. Он спешился с мула как раз в тот момент, когда Турок Фадул собирался купить у цыган осла, и успел помешать ему совершить эту опрометчивую сделку. О давешних событиях он знал только с чужих слов.

2

Вот что думали тогда люди на побережье и в сертане: цыгане — это другой народ, подозрительный. Они не смешиваются с грапиуна, да и ни с каким другим народом тоже: ни с турками, ни с людьми из Сержипи, ни с португальцами, ни с курибока и ни с какой иной расой. Где такое видано, чтобы цыган женился на ком-то из местных? Не было еще такого. Это отдельная раса, порода жуликов и ведьм. Цыгане живут обманом, надувательством и мошенничеством.

Верхом на краденых лошадях, мужчины походили на дворян: графов и баронов, герцогов и маркизов. Женщины, кабы не гадание, язык без костей и босые ноги, сошли бы за принцесс и королев — они жили в повозках и спали на грязных тюфяках, но были увешаны браслетами и ожерельями. Судя по внешности, некоторые считают, что это остатки двора царя вавилонского, которые блуждают по миру, следуя своей судьбе. Как бы то ни было, с ними нужно было сохранять дистанцию, держать ухо востро в делах и прятать подальше все самое ценное. Народ без земли — где это видано? Таким доверять нельзя.

Даже у индейцев — самого бесправного и преследуемого народа — есть своя земля, хотя и не много у них осталось в этих краях, где давно, очень давно племена паташо занимали обширные земли. Хозяева лесов и рек, индейцы охотились и рыбачили, танцевали и воевали. По большей части все они вымерли, а те, кто остался, не годились для работы на плантациях какао. Выжившие были нелюдимы, изо всех сил старались удержаться в своих немногочисленных редутах, и даже самый мелкий повод годился, чтобы уничтожить их окончательно. Они все еще представляли некоторую опасность, впрочем, незначительную. Давно уже не было слышно, чтобы индейцы нападали на какое-нибудь селение. Бывало такое, но в старые времена, еще до того как появилась Большая Засада.

В Большой Засаде — местечке, затерянном на несуществующей карте земель вокруг Змеиной реки, — появлялись проститутки: они бродили по свету подобно цыганам, не держась за насиженные места, путались с погонщиками и заезжим людом. Бурными ночами всякое случалось: можно было и денег заработать, и в историю вляпаться. Сарай, построенный на пустыре, притягивал шлюх, наемных работников и лесорубов. Работники приходили с плантаций, появлявшихся там, где лесорубы уничтожали заросли: сначала топором и огнем, затем лопатой и мотыгой. Изредка некоторые проститутки оставались здесь, строили соломенные хижины. Ясное дело, у них были особые причины, чтобы поселиться в таком скверном месте.

У индейцев земля несчастная, у проституток — жалкая. А цыганской земли не существует: это спина лошади, место в повозке, подошва обуви. Никто им не доверяет. Но кого не очаруют серьги, сверкающие на солнце, драгоценности, фальшивые или настоящие? Кому не хочется знать, какую судьбу ему готовит завтрашний день?

3

Чтобы в истории появления цыган в Большой Засаде все стало ясно и в то же время совсем запутанно, нужно вкратце рассказать о прошлом Гуты, чье тело все еще источало сладкий аромат табака.

Гута похвалялась своей мудростью и рассказывала, что много где побывала. У нее никогда, за всю ее жизнь проститутки, ничего не было с настоящим цыганом. У Педру Цыгана, с которым она крутила любовь, когда только приехала в Итапиру из Амаргозы, — это было дорожное приключение, совсем недолгое, — только и было цыганского, что прозвище да склонность к вранью, а по крови он был скорее индейцем — отсюда его темная кожа и гладкие волосы. Гуту ввела в заблуждение кличка, и она спуталась с гармонистом, но несколько лиг погодя, на первом же перекрестке избавилась от него: «До встречи, милок, хорошего понемножку. И не зли меня, а то хуже будет». И пошла дальше своей дорогой, продолжив поиски.

Хорошего понемножку — это она накрепко усвоила тогда, когда ей было несказанно хорошо. А хорошо ей было недолго, потому что хозяин Насинью был капризным и сумасбродным и она ему быстро наскучила. У него в Амаргозе был широкий выбор: и там, где девушки собирали табачные листья, и там, где сушили, и в мастерской, где скручивали сигары о свои потные бедра.

Владелец земель и плантаций, рулонов табака, ароматных сигар, хозяин Насинью, Игнасиу Бекманн да Силва, обладал к тому же — как будто богатства было недостаточно — голубыми глазами, доставшимися ему от голландских предков, высоким ростом, улыбкой соблазнителя, вкрадчивой обходительностью — ну просто жеребец-производитель. Он следил за своей собственностью и, бродя промеж девушек, высматривал расцветающих метисочек в самом подходящем возрасте. Когда хозяин Насинью видел такую, взгляд его затуманивался и он приказывал вызвать девушку в контору. Пока каприз длился, не было мужчины более пылкого и влюбленного, более нежного и любезного. И так, пока не пройдет наваждение, пока не кончится причуда. Так же как и неожиданный интерес, скука наступала внезапно, и он возвращал девушку к рутинной работе — хорошего понемножку.

Не стоит надолго останавливаться на интрижке Гуты и хозяина Насинью, потому что ничего нового здесь добавить нельзя. Ей едва исполнилось четырнадцать лет, это была уже оформившаяся женщина, в самый раз для постели — зуд между ног и сладкий запах табака. Она с нетерпением ждала, когда хозяин Насинью заметит ее. Не потому, что он был хозяин, а потому, что он был красивый. Получив послание с приказом явиться в контору, Гута была готова на все и счастлива. Как и всем предыдущим, ей не на что было жаловаться. Хозяин Насинью знал, как обращаться с женщиной, когда хотел ее, знал, что делать, чтобы продемонстрировать пренебрежение. Красивый и лживый как цыган — так о нем говорили.

И хотя с ней почти все было точь-в-точь как с остальными, Гута не примирилась с возвращением в мастерскую к скручиванию сигар на крутом бедре, а предпочла стать проституткой, но в Амаргозе не осталась: не хотелось страдать, видя, как он проходит мимо, не замечая ее. Она не бесилась и не желала ему зла, не плакала и не изрыгала проклятия, не вела себя нагло. Просто собрала узелок и сообщила тетке, хорошо ли, плохо ли, но заменявшей ей мать, которой у Гуты не было:

— Тетушка, благословите. Я ухожу.

— А почему ты здесь не останешься, дурочка? Сеу Валдемар из пекарни положил на тебя глаз, он мне сам об этом сказал.

В Амаргозе — ни Валдемар из пекарни, ни кто-либо другой: ей было тошно от этого места. С узелком на голове она направилась в Корта-Мау, где и обосновалась. Потом она пошла туда, где росло какао: настойчивые слухи об изобилии и роскоши соблазняли и притягивали проституток.

Она быстро и многому научилась и сочла себя достаточно умудренной, чтобы не позволять ни одному мужчине командовать собой. Гута не стала жить, как другие, проклиная на каждом углу изменчивые страсти. Не приняла она и предложения стать обеспеченной содержанкой — рабыней под плетью какого-нибудь богатого полковника. Она предпочла бродить, положившись на волю случая, по городам, селениям, местечкам, медвежьим углам, полным опасностей, даже похуже Большой Засады. Свободная и независимая. Будучи уже не первой молодости, она все еще пробуждала желание. Между ног у нее все еще горело, и она продолжала источать сладкий аромат табака.

Поумневшая и повидавшая, она все же не забыла хозяина Насинью. Его красоту, голубые глаза гринго, страстность и неудержимость. Изысканные манеры, лесть, красивые слова — всю эту ложь, которая нужна, только чтобы одурачить. И что с того? Он был хозяин, мог взять ее силой, попользоваться, будто тарелкой или ночным горшком. А вместо этого он обращался с ней, будто она была барышней из хорошей семьи, а не домашним животным, его собственностью, которая всегда к его услугам. Такого мужчину, пылкого и галантного, она непременно встретит, даже если придется искать день и ночь. Она чувствовала желание и стонала на груди других мужчин, но не было никого, подобного хозяину Насинью, красивому и лживому. Как цыган — так все говорили.

Услыхав, что цыгане разбили лагерь на той стороне реки, она стремглав выбежала, чтобы обо всем доподлинно разузнать. Кто знает, может, она увидит потерянное лицо, снова услышит ласковые обманчивые слова, и снова вернется та пахнущая табаком ночь в Амаргозе.

Первый цыган, которого она увидела, был Жозеф, который болтал, облокотившись о прилавок сеу Фадула. Она увидела его издалека, направляясь в сторону реки, и подошла, чтобы разглядеть получше: он напоминал хозяина Насинью разве что ростом. Старый, курчавая голова покрыта пылью, одежда ветхая и лоснящаяся — бедный бродяга. Но даже так она почувствовала или угадала в цыгане нечто, что было важнее внешности. Некую гордость и изящество, которые возвышали его над богачом из Амаргозы. Возвышали над хозяином Насинью? Вот глупость-то!

Но когда она увидела Мигела, стоявшего рядом с лошадью, ничто уже не казалось ей глупостью. Ее уже не волновали сходство, красота и ложь. Образ хозяина Насинью перестал мучить ее в тот же миг, исчезнув, как неуловимая тень, как далекое воспоминание.

Поиски закончились. Теперь Гута и помереть могла. Но не раньше, чем переспит хотя бы раз с этим царем вавилонским, который стоял и улыбался ей с того берега реки.

4

На прилавке звенели монеты. Жозеф намеревался оплатить провизию наличными, если это будет единственным способом сразу покончить с недоверием и сомнениями. В этих диких зарослях нужно держать ухо востро: тут больше крестов на кладбище, чем лачуг в селении. Но грустный час расплаты еще не наступил, игра едва началась. Жозеф попытался свести разговор к достоинствам животных:

— У меня есть хорошие и лучшие. Поголовье — первый сорт.

Фадул в общих чертах дал понять, что не прочь купить осла, но не выказал спешки, пустив это дело на самотек, — с цыганами надо вести себя хитро. Он сменил тему:

— Думаете задержаться?

— Здесь? Для чего? Да тут даже кастрюли чинить не надо… — Жозеф плюнул, демонстрируя золотые зубы. — С кем тут торговать? Ну кроме вашей милости.

— Вот увидишь — здесь все оживляется позже, когда приходят караваны. И работники, и проститутки. Народу тьма.

— Тьма?

Жозеф оглядел пустырь, редкие строения, гнилые соломенные хижины, заметил деревянный домик, в котором жили Корока и Бернарда. Взгляд задержался на фигуре наемника, стоявшего в дверях склада сухого какао. Взвесив все «за» и «против», он подытожил:

— Это самое красивое место на реке. Оно заслуживает лучшей судьбы. Да простит меня ваша милость.

Он сложил покупки в холщовую сумку. Сто раз пересчитал монеты в руке, но не отдал:

— Если ваша милость пожелает, я могу привести сюда животных. Всех, чтобы вы могли выбрать. Прямо сейчас.

Фадул не обратил внимания на странное обращение — ваша милость так, ваша милость сяк, — ему это показалось забавным: вот такая цыганская мудрость. Лесть для этого проныры была все лишь способом надуть половчее. Он правильно отреагировал на предложение сейчас же посмотреть ослов — принять его означало совершить негласную сделку:

— С ума сошел? Тащить сюда, через реку? Столько сложностей, и для чего?

— Вы говорили про осла…

— Да просто так. В любом случае ради этого не стоит так горячиться. Я потом туда пойду, у меня еще будет время.

— Но я не думаю здесь задерживаться.

— Но ты ведь тут заночуешь, так ведь?

Жозеф не сказал ни «да», ни «нет» — заманивал.

— Чтобы посмотреть на тьму народу? А что, оно того стоит? Уж простите за откровенность, но я сомневаюсь.

Он предложил другой выход, проще:

— Ваша милость пойдет со мной и выберет осла. Пока никто другой не купил.

Фадул держался непреклонно:

— Сейчас нет. Вот-вот клиенты подойдут. Приходи завтра утром, если получится, — взгляну на ослов.

Настаивать смысла не было, Жозеф привык к этой осторожной и хитрой игре. И если с другими правила не менялись, то уж с Турком тем более.

— Ну, если так, то я здесь заночую, чтобы услужить вашей милости.

— Оставайся, если хочешь. Но не из-за меня.

Цыган положил монеты на прилавок и сунул руку в карман брюк. Вытащил платок, завязанный с четырех сторон, развязал узлы и вместе с кучей рассыпавшихся монет извлек завлекательно сверкающие побрякушки. Фадул с презрением взглянул на эти безделицы:

— Я много лет был бродячим торговцем. У самого есть еще остатки этой ерунды. Не хочешь купить? Уступлю по сходной цене.

— Бродячий торговец? — Пристыженный Жозеф завязал платок, засунул обратно в карман и повторил: — Бродячий торговец!

Впрочем, он быстро пришел в себя и резким движением выложил на прилавок маленький сверток из коричневой бумаги, да так, что Фадул и не заметил, откуда Жозеф его вытащил.

— Ладно, тогда поглядите вот на это, и пусть ваша милость мне скажет, есть ли нечто подобное в вашем ассортименте.

Он развернул бумагу, демонстрируя ковчежец на цепочке. Турок с трудом сдержал возглас, замерший у него на губах, и, сделав над собой усилие, отвел глаза. Жозеф заявил:

— Ничего подобного вы не найдете даже в Ильеусе!

Поддерживая цепочку кончиками пальцев, он поднял ковчежец на высоту глаз торговца: солнечные блики делали вещицу еще красивее.

— Что скажет ваша милость?

Не успел Фадул изобразить безразличие, как Жозеф заметил пробудившийся интерес по тому, как торговец протянул руку к ковчежцу, с какой осторожностью его взял: это настоящая драгоценность, в самый раз, чтобы украсить женскую шейку.

— Поглядите, какой подарок для вашей хозяйки. Чистое золото. Посмотрите, какая отделка!

— Я не женат. У меня даже любовницы нет. — Ни одна девица, даже Зезинья ду Бутиа, не заслуживала такого подарка.

Он не хулил вещицу, не говорил, что она поддельная или некрасивая. Старый бродячий торговец Фадул знал толк в таких вещах. За цепочку он бы не дал и гроша — так, безделица, — а вот ковчежец был из настоящего золота — дорогая штуковина и, конечно, ворованная. Он открыл его, чтобы осмотреть внутри, взвесил на ладони. Он оценил ее правильно, но решил, что проку от нее никакого.

— Я знать не хочу, настоящее ли это золото. Мне некому это подарить, и вообще я не знаю, что делать с этим пустяком. Мне он не нужен. Для чего он мне?

— Как для чего? Чтобы перепродать, чтобы заработать. Ваша милость шутит, вы знаете, что это золото и что вещь хорошая.

Зависит от цены. Это могла бы быть отличная сделка: продать эту штуковину в Итабуне или в Ильеусе и получить кучу денег, — но Фадул колебался. Он положил фант на прилавок, покачал головой, пожал плечами, давая понять, что вопрос закрыт. Он не спешил.

Как, впрочем, и цыган, который, не обращая внимания на очевидный отказ Турка, смотрел на дорогу, по которой к ним приближался человек — видимо, местный житель. Фадул тоже его заметил — это был плотник Лупишсиниу. А на засаленном прилавке, между Жозефом и Фадулом, сверкало чудо. Жозеф подождал, пока Лупишсиниу войдет и поздоровается, и снова вернулся в нужное русло, демонстрируя красоту ковчежца:

— Ничего подобного ваша милость не найдет ни в Ильеусе, ни в Баии. Его еще мои деды привезли из Европы, а я получил по наследству. — В подтверждение сказанного он произнес фразу на языке своего народа, затем снова перешел на португальский, обращаясь к Лупишсиниу:

— А вы как думаете, сударь?

Плотник, впечатленный манерами цыгана и его загадочной тарабарщиной, особым знатоком не был и по поводу золота ничего сказать не мог, но не сдержал восхищения перед тонкой работой:

— Великолепно, просто произведение искусства. Это золото?

Оскорбившись таким вопросом, Жозеф указал на Фадула:

— У него спросите, если хотите узнать, золото это или нет. Вот так номер! — Цыган завернул драгоценность в коричневую бумагу и снова положил в карман жилета. — Он не продается.

Фадул отошел от прилавка, снял с полки наполовину полную бутылку, откупорил ее, отмерил Лупишсиниу его обычную порцию и, прежде чем налить себе, предложил все еще обиженному цыгану:

— Выпьете рюмку?

Они подняли стаканы. Жозеф пил кашасу медленно, а не прикончил одним глотком, как Фадул и Лупишсиниу. Тогда Турок спокойно, якобы без всякой задней мысли, спросил:

— Не то чтобы я хочу купить: мне просто некому это подарить, да и продать тоже некому, — но чисто из любопытства: сколько вы просите за ковчежец? Только ковчежец, без цепочки.

Жозеф медленно опустошил стакан и, одобрительно поцокав языком — водка была хорошая, снова вытащил сверток из кармана жилета, развернул коричневую бумагу и положил драгоценность на прилавок, всего на мгновение, а затем неожиданно вложил ее в руку Турка:

— Пусть он побудет у вас до завтра: проверьте, настоящее ли это золото, посмотрите вес, пробу, — а завтра, когда ваша милость будет выбирать осла, вернете. А если захотите купить, сами назначите цену — сколько это, по-вашему, должно стоить. — Он вложил вещицу в руку Фадула. — Завтра мы обо всем договоримся, обо всем сразу.

И прежде чем трактирщик успел ответить или отреагировать, Жозеф взял сумку с покупками, собрал и спрятал разбросанные монеты, предназначавшиеся для уплаты, и вышел не оглядываясь.

— Ни в коем случае! — закричал Фадул, когда к нему вернулся голос. — Вернись! Забери свою штуковину.

Слишком поздно: цыган был уже далеко, а в это время ничего не понимавший Лупишсиниу приставал с вопросами. Фадул снова долго и пристально посмотрел на драгоценность. Кто продает в кредит цыгану, тот просто идиот, умом скудный, но сколь бы мало ни стоила эта вещица, она много раз покрывала цену того, что унес Жозеф: сушеное мясо, фасоль, сахар и бутылку кашасы. Он не рисковал быть обманутым: тут если кто и мог потерять, так это цыган, — но завтра на всякий случай он возьмет с собой пистолет, когда дело дойдет до договора.

Только что подошедшая Корока, увидев ковчежец, захлопала в ладоши:

— Какая красота! У доны Марселины, жены полковника Илидиу, был похожий, но этому в подметки не годился. — Она обратилась к Турку: — Вы его купили, кум Фадул? Для кого? Вы надумали жениться?

5

Цыган Маурисиу — усач с руками в татуировках и платком на голове — прошел Большую Засаду от края до края, стуча куском железа о край кастрюли. Так он объявлял о ремонте металлических изделий — чайников и кастрюль. Ненужная реклама, бессмысленное предложение: ни одной кастрюли, которую нужно починить, Глиняные черепки и жестяные кружки особого ухода не требуют. Мария Жина заметила, что, направляясь в табор, Маурисиу ловко украл солнце и спрятал на дне кастрюли. Сумеречные тени сгустились — страшные, колдовские.

Неутомимые чертенята, цыганские дети в отсутствие хозяев обшарили хижины: выходя, никто не запирал двери. Красть было нечего — ничего ценного за исключением рабочих инструментов Лупишсиниу и Баштиау да Розы и кое-какого имущества старика Жерину и служивших под его началом наемников со склада какао. Плотника Фадул предупредил, а что касается белобрысого Баштиау да Розы, то он в это время работал на ближней фазенде и инструменты были у каменщика с собой.

Никогда и никто точно не знает, сколько детей в таборе. Они появляются внезапно — маленькие и большие, грязные и наглые. Слезящиеся глазки бегают в поисках, чего бы слямзить. Невинные, чистые, нуждающиеся, несчастные, они попрошайничают с протянутой рукой. Даже при том, что красть было нечего, кое-какой хлам исчез — осколок зеркала, нож без рукоятки, глиняная трубка Жерину, тряпичная кукла Ниты Боа-Бунда — так, мелочовка.

Пока не сгустились сумерки и на пустыре не появился караван с Обезьяньей фазенды, возглавляемый Манинью и его помощником Валериу Кашоррау, проститутки были единственной клиентурой. На поясе всегда была мелкая монетка, которой хватит, чтобы заплатить за гадание по руке или купить заманчивую безделушку — крупные серьги или стеклянное колечко. Впрочем, торговля побрякушками оставляла желать лучшего, потому что в магазине кума Фадула валялись без дела такие же, а то и более красивые, мелочи. Но, несмотря на это, одну-две безделушки шлюхи все-таки купили, соблазненные лестью цыганок и бездонными глазами Алберту. Вернувшись с реки, Гута сказала своим товаркам и соперницам:

— Пришли разом все четыре царя вавилонских. Тот, что помоложе, — мой. Зарубите себе на носу и даже не думайте с ним путаться!

Волшебные сумерки, колдовские. Солнце спряталось на дно кастрюли, привезенной Маурисиу, Алберту будоражил воображение. Кто ж не знает историю двора царя вавилонского? Он был везде — в еженедельном романе с продолжением, в детских россказнях, передающихся из уст в уста, в колыбельной песенке:

Вот идет царь вавилонский

Со своим двором.

Вот идет царь вавилонский,

И буду я любить его,

И стану я женой его…

6

Взбудораженные проститутки приготовились к гаданию по руке, к тихому шепоту на неясном цыганском языке. Цыганки с рождения умеют гадать. И даже проститутки, которые высокомерно утверждали, будто все это сплошь жульничество и обман, все равно протягивали руку с мелкой монеткой.

Чтобы развеять сомнения и внушить доверие, ясновидящие начинали с правдивого рассказа о событиях, произошедших в прошлом с такой-то девицей, и говорили о них так, будто сами при том присутствовали. Одной монеткой больше, и они предсказывали будущее, пророчили любовников, богатых покровителей — фазендейру, полковников в высоких сапогах, устраняли соперниц, обещали вечную страстную любовь. Они снабжали мечтами и любовью в розницу и по сходной цене.

На ярмарке пророчиц Бернарде досталась самая старая и хитрая цыганка — бабка, уставшая много раз повторять одно и то же. Схватив руку, которую ей протянула девочка — а она была еще совсем девочкой, — цыганка заявила, что Бернарду преследовал старик. Впрочем, всегда есть старик, который преследует девочек. Но выстрел попал в яблочко: одной этой фразы оказалось достаточно, чтобы продемонстрировать совершенное знание того, что случилось с Бернардой, и поразить ее до глубины души:

— Именно так. И я знаю, кто этот старик.

Это мог быть только отец, но о нем и о тех временах ей вспоминать не хотелось.

— Я хочу знать, что потом, в будущем. Я хочу знать, будет ли он любить меня всю жизнь.

— Твой мужчина?

Она подняла взгляд с руки на глаза Бернарды и увидела в них тоску и страсть.

— Ты хочешь, чтобы он был только твой, так ведь? Чтобы ни на какую другую не смотрел? Положи в руку еще двести рейсов, и я помолюсь и сделаю так, что он никогда другую даже знать не захочет.

— А почему я должна хотеть, чтобы он был только мой? — испугалась Бернарда. — Он может иметь столько женщин, сколько ему заблагорассудится.

Удивленная, цыганка снова взглянула на напряженное лицо девочки. Каждая хотела быть единственной, первой, после которой второй не бывать. На соперниц наводили порчу, за сглаз и колдовство хорошо платили. Остолбеневшая, она искала объяснения этой нелепости — почему у девочки обиженное лицо:

— Тогда что ты хочешь?

— Я хочу знать, не устанет ли он от меня, не надоем ли я ему. Не станет ли он скучать со мной.

— Двести рейсов, и цыганка все расскажет. — Желая денег, гадалка решила подстегнуть ее и добавила: — Я вижу кровь и смерть.

Бернарда нашла два тостана:[44]

— Скажите мне все разом. Он будет любить меня всю жизнь?

Острая боль в словах девочки пронзила грудь цыганки, достигла огрубевшего сердца: оставив привычные штампы, всегда одни и те же, она изрекла то единственное, что несчастная хотела услышать:

— Всю жизнь.

— Вы говорили про смерть…

— Ты умрешь в его объятиях, — сказала цыганка.

7

Валериу Кашоррау указал на повозки на той стороне реки:

— Цыгане. — И, наверное, потому, что в этот момент думал о проститутках, сказал: — У меня никогда не было цыганки.

— Ни у тебя, ни у кого другого, — ответил Манинью. Он поседел, погоняя ослов, заработал опыт и авторитет и не привык говорить абы что. — Цыганка все покажет, чтобы обвести дурака вокруг пальца. Но как до постели дойдет, сразу оглобли поворачивает. С цыганкой ничего не выйдет.

— Пустая болтовня, сеу Манинью.

— Ты вчера родился, и ничего не знаешь. Ты видел цыганку-проститутку? Где? Я старше и никогда не встречал цыганок в публичных домах. Даже в Ильеусе. А ведь там есть шлюхи со всего света.

Валериу Кашоррау был всего лишь помощником погонщика, но бахвалился как жагунсо:

— Ну, если какая-нибудь цыганка мне попадется, уж я ухвачу ее за сиськи, вот увидите.

— Ты не знаешь, о чем говоришь. Наше дело — за ослами следить, а цыгане и не люди вовсе.

— Сам разберусь.

Фадул обещал Жозефу вечернее нашествие погонщиков, лесорубов, батраков, которые заполнят пустырь и начнут сорить деньгами. «Уж простите, ваша милость, но сомневаюсь», — возразил цыган. Он оказался прав: в этот день в Большой Засаде народу было совсем немного. Кроме каравана с Обезьяньей фазенды, который вели Манинью и Валериу Кашоррау, в селении заночевал только еще один табун с фазенды Санта-Мариана, который привез на склад сухое какао. Погонщика звали Доринду, это был сильный, немногословный кабоклу. Дуду Трамела, его помощник, хитрющий для своих пятнадцати лет мальчишка, болтал за двоих как трещотка.

Помимо двух караванов с тремя мужчинами и одним парнишкой, появились еще трое лесорубов и один работник — они пришли за женщинами. К этим восьми ближе к ночи добавился Пержентину, который пригнал двух ослов с товаром, предназначавшимся для фазенды Аталайа, где начинались приготовления к званым обедам и ужинам. В кабаке у Турка — так погонщики говорили специально, чтобы раззадорить Фадула и услышать, как он кричит и злится, — Пержентину спросил торговца, не знает ли он, где сейчас капитан Натариу да Фонсека. Управляющий из Аталайи назначил ему встречу в Большой Засаде.

— У меня тут посылка для него, которую он попросил меня привезти из Такараша. Сказал, что будет здесь не сегодня завтра.

— Еще не приехал. Если хотите, оставьте посылку: когда капитан появится, я ему отдам.

— Я оставлю посылку и, если позволите, груз тоже. Я не сумасшедший, чтобы рассиживать здесь под носом у цыган. Эти покупки полковник Боавентура отправил из Ильеуса. Для праздника, — пояснил он.

Турок выяснил, правдивы ли слухи:

— Вы хотите сказать, что в этот раз доктор сам приезжает, так ведь?

— Точно.

— Какой доктор? — вмешался в разговор Валериу Кашоррау. Он пришел с Манинью пропустить стаканчик и купить кусок сушеного мяса, чтобы поджарить на углях в сарае для соломы и съесть с мукой и рападурой.

— Сын полковника, доктор правоведения. Он уже полгода как уехал отсюда.

— Ну и где он? Чем занимается?

— В Рио-де-Жанейро, наслаждается жизнью.

— И правильно делает. Я слыхал, он смелый парень, — продолжил Валериу Кашоррау, всегда готовый поговорить об удальцах и драках.

— Есть в кого, — вмешался Манинью, который был в курсе событий. — Полковник Боавентура страха никогда не знал.

— Он не просто храбрец, он еще и мужик хороший.

— Он и в этом в отца пошел, — подтвердил Пержентину.

В дверях показался цыган, обнимающий за талию проститутку. Все присутствующие ее знали: Гута-метиска хороша в постели, бесстрашна и насмешлива, высокомерна.

8

И если путешественников было мало, то звезд на колдовском небе было огромное количество. Луна, подвешенная над рекой, освещала широкую долину Большой Засады: холмы, пустырь, убогие домишки, стан погонщиков, — а на другом берегу реки цыганские повозки, лошадей и ослов.

Мария Жина узнавала дорогу принцев и фей, ступая по лунному свету, разлитому по камням, переходя реку в поисках цыгана, который спрятал солнце на дне кастрюли. Конечно же, именно он освободил луну и засеял бесконечность звездами. Почему он не позвал ее, чтобы помогла пасти стада? Она должна была встретить его, это неизбежность, судьба.

Кто-то сказал, что приехал двор царя вавилонского и четыре короля из карточной колоды. Все это было смутно и противоречиво, обрывки загадок, и вечер вспыхнул от внезапного возбуждения. Марию Жину ничто не пугало, она привыкла к видениям и голосам, привыкла общаться с призраками: с оборотнем, безголовым мулом, великаном Адамаштором, доной Саншей в золоте и серебре, царем Соломоном в мантии со звездами.

Она, робкая и кроткая, состарившаяся, жила в своем углу, завернувшись в тряпье, на губах постоянно блуждала боязливая улыбка. Женщина говорила сама с собой или бог его знает с кем — она-то точно знала, но хранила тайну и, когда ее спрашивали, прижимала палец к губам, улыбаясь во весь рот. В постели она частенько буянила: может, именно поэтому ее выбирали в основном чужаки; те, кто знал, шли с ней, только если не было другого выхода. Прилипнув к клиенту, она несла всякую чушь, начинала рыдать или разражалась хохотом, отказывалась от платы. Как будто внезапно узнала старую любовь. Словно незнакомый клиент был близким ей человеком, мужем или возлюбленным и сама она была другой, не той кроткой Марией Жиной, которая уходила в заросли, где, казалось бы, терялась навсегда, а потом возвращалась вся в листве и цветах. Кроткая, она никому не делала зла.

Цыганской ночью ступая по лунной дорожке, Мария Жина шла к своей судьбе подобно двору царя вавилонского. На губах — счастливая улыбка.

Различить идущего можно было издалека: лунный свет заливал дорогу, ночная тьма отступила. Но не совсем, потому что ни одна живая душа в Большой Засаде не могла объяснить, куда исчезли цыган Мигел, самый молодой из четырех мошенников, и Гута, влюбленная и бесстрашная. Какое убежище, какая тьма укрыла их?

Последним, кто их видел, был Дуду Трамела, на полпути между складом какао и лавкой Фадула. Они шли обнявшись, такие отрешенные, что, несмотря на то что было светло, не заметили мальчишку.

— Боже меня сохрани! — прошептал болтун, подумав о том, что может произойти, когда парочка дойдет до соломенной хижины проститутки, где ее, должно быть, ждал сгорающий от нетерпения Доринду. Он с ума сходил по Гуте и метал громы и молнии.

Но, судя по всему, влюбленные направлялись не в хижину и, вопреки предположениям Дуду, роковая встреча не состоялась. Точно так же как это произошло с Марией Жиной, они исчезли в лунном сиянии, в то время как старый Жозеф направлялся в сторону пустыря, навстречу погонщикам. Он хотел продать им безделушки и лошадей. Глухие трели жаб приветствовали полную луну.

9

Когда гадают женщинам, чем старше и страшнее хиромантка, тем больше ей доверия. Однако чтобы читать по руке мужчины, мерить ногтем линию судьбы, смотреть клиенту в глаза, говоря о безнадежной страсти, цыганка должна быть молодой и привлекательной, в ее шепоте должны слышаться обещание и искушение.

Когда старая Жулия, согбенная годами гарпия, пришла в стан погонщиков, предлагая раскрыть тайны прошлого и будущего, Манинью, который жарил сушеное мясо, подшутил над своим помощником:

— Кашоррау, пришла та цыганка, которую ты ждал.

— Вот уж нет, эту не буду даже бесплатно, — проворчал Валериу Кашоррау.

Но Малене он протянул руку, как только эта дьяволица появилась в тени Жозефа. Цыган предлагал продать или обменять породистых животных, был готов провернуть любое дельце. Она предсказывала судьбу. Только ли это? Умудренный опытом Валериу Кашоррау решил, что Малена сулила много больше. У него был повод так подумать и повести себя соответствующим образом: мерзавка только и делала, что предлагала себя самым нахальным образом.

— Хочешь, цыганка погадает тебе по руке, красавчик? — спросила она, обращаясь к помощнику погонщика, и повторила, расплываясь в зазывной улыбке: — Пойдем, красавчик!

Тщеславный хвастун протянул ей руку, предварительно вытерев ее о штанину:

— Держи…

Когда Малена наклонялась, в вырезе платья виднелись груди. На долю секунды перед Валериу Кашоррау мелькнули два пышных плода, и Малена сразу же поднялась, сводя его с ума.

Высокая складная молодуха, лицо как полная луна, бедра как у кобылки. Малена взяла руку Валериу, сжала грубые пальцы, выхватила монетку, провела ногтем по линии судьбы, легонько пощекотав. Помощник погонщика замер от возбуждения.

Валериу Кашоррау мало что услышал из нудной избитой болтовни, ощупывая другой рукой тело цыганки. Впрочем, размеры задницы ему не удалось оценить верно, потому что дьяволица, продолжая буравить его взглядом, все время ускользала и выманивала еще монетку.

— Позолоти еще ручку, красавчик, и я расскажу остальное…

Остальное Валериу Кашоррау хотел выслушать, почувствовать и потрогать не здесь, а в темноте зарослей, подальше от взглядов Манинью и Жозефа, занятых неспешной болтовней. Жозеф поносил местечко — где та тьма народу, которую обещал турок? Манинью только смеялся:

— Задержитесь еще на пару деньков и увидите.

— Вот еще! Я не сумасшедший, да к тому же спешу.

Валериу тоже спешил. Он уже потерял слишком много времени и три монеты, которые выманила цыганка. Он хотел схватить ее за запястье, но Малена увернулась, рассмеялась ему в лицо и, задорно высунув язык, умоляюще закатила черные глаза:

— Еще монетку, красавчик!

Красавчик оказался безоружным перед такой учтивостью. В конце концов он сунул руку в сумку, нашарил монетку, зажал ее между пальцами, но не положил ей в руку, как того хотела чертовка. Он был не настолько глуп. Он, держа поблескивающую монетку кончиками пальцев и пятясь в сторону зарослей, с вызовом сказал:

— А ты найди.

Не успел он договорить, как негодница внезапно вырвала у него монетку: поворот тела, танцевальный шаг, — никогда Валериу не видел ничего подобного, такого грациозного и коварного. Прежде чем он успел что-либо сделать, Малена бросилась бежать. Когда он сообразил и бросился в погоню, то уже не мог различить ее на пустыре, разглядев только Жозефа, направлявшегося в лавку Фадула, а дьявольская девица растворилась в лунном свете. Но Валериу еще слышал, вперемежку с кваканьем лягушек, эхо цыганской дудки.

Донесся самодовольный голос и флегматичный смех Манинью — тот уже разжег огонь, чтобы пожарить сушеное мясо и подогреть кофе:

— Не хотел ты слушать, что я тебе говорю, вот и сел в лужу. Цыганки такие: целую комедию разыграют, чтобы вокруг пальца обвести, а как до дела дойдет — так в кусты.

— Сукина дочь! — заорал Валериу Кашоррау.

10

Может, ничего бы не произошло, если, конечно, вообще случилось что-то достойное упоминания, и Валериу Кашоррау забыл бы о своих гневных угрозах, если бы на пустоши не появился погонщик Доринду. Он шел из магазина Фадула и брызгал слюной от ярости. Негодование и ярость объединились: Кашоррау и Доринду почувствовали солидарность — они были жертвами одной и той же напасти, порожденной проклятой цыганской расой. Последней каплей стало сообщение мулата Пержентину, подтвержденное свидетельствами работника и трех лесорубов, о массовом переселении проституток, абсолютно всех — не было в селении больше ни одной шлюхи, которая могла бы обслужить погонщиков или проезжих, сколько бы они ни искали. Стихийное бедствие, конец света.

Валериу Кашоррау пытался утопить в кашасе память о ногте цыганки, взбудоражившем все, чтобы было у него в штанах. Она скребла его ладонь, а вовсе не яйца, но эта ласка отзывалась гораздо ниже. Жар водки не сумел погасить легкую щекотку, холод в штанах. Цыганская шлюха околдовала его, она могла из него веревки вить, чтобы потом разбазарить его деньги, которые он копил на ночь с негритянкой Флавианой в пансионе Лидии, в Итабуне. Ему нужно снова увидеть чертовку, где бы она ни была, чтобы отнять свои деньги и втолковать негоднице, что с настоящим мужчиной не шутят и не обманывают его. Что там такое между ног у цыганки, какое оно на вкус? Один глоток за другим, коготки царапают яйца.

У Доринду причины были другими, но у них было нечто общее с горестями Валериу — присутствие цыган в Большой Засаде. Доринду тоже хотел заглушить нестерпимую боль от потери возлюбленной с помощью бутылки из лавки Турка, где он и узнал о том, что приключилось. Он сидел в компании погонщиков насупившись, рот на замке, не говорил ни слова. Кашоррау изрыгал проклятия и угрозы, Доринду куксился молча. За него уже все рассказал Дуду Трамела, который был очевидцем колдовства.

Выслушав в тишине, как обычно, рассказ мальчишки, Манинью не согласился с одним из пунктов проблемы — фундаментальным. По его мнению, у Доринду не было причин считать себя обманутым, преданным и униженным. Манинью знал жизнь со всеми ее невзгодами, он был человек солидный, с принципами.

Всем известно, что нежный цветок любви не расцветает, если нет интереса и согласия с обеих сторон — и у мужчины, и у женщины. Дело не идет на лад, если влюблен только один из двоих: если нет взаимности, то хуже не бывает, это жестокие страдания. Прискорбная ситуация, печальная и очень грустная.

Так часто бывает, и с самим Манинью случалось: его пленили рыжие волосы Зулмиры Фогареу, а она повернулась к нему спиной, даже слышать о нем не хотела. К тому же соперником был карлик, недомерок. Это кажется невозможным, но ведь так и было. Да, Манинью пришлось погоревать, но он не прикидывался, будто ничего не понимает, никого не оскорблял, не называл себя рогоносцем. Самое плохое в этих несчастьях, если отвергнутый обижается и, безутешный, решает поднять шум.

Как бы то ни было, если бы Доринду не столкнулся с Валериу, который пил у огня, то, может статься, проглотил бы свою ярость без особых затруднений. Сколько бы Манинью ни пытался переубедить его, Кашоррау стоял на своем, и случилось то, что случилось. Он еще потащил с собой несчастного Доринду, олуха, у которого якобы выросли рога. А при чем тут вообще рога, если Гута никогда с ним любовь не крутила?

11

Оставив груз старому Жерину на складе сухого какао, Доринду сразу же поспешил в лачугу Гуты: может, другой пришел первым и снял ее на всю ночь. Когда такое случалось, он едва удерживался от того, чтобы не снести хижину и не ввязаться в драку с типом, который осмелился опередить его и занять место, принадлежавшее ему. Почему и каким образом оно оказалось его? — вопрошала Гута, которая не расположена была терпеть грубость от какого угодно мужчины, а уж тем более от типа, которому она ничего не должна и с которым не была связана никакими обязательствами. Доринду ее никогда не интересовал, и если он чувствовал к ней такую фанатичную страсть, то что тут можно сделать? Спокойствие! Она принимала его со всей учтивостью, которую ей диктовала профессия, она отдавалась красиво — и ему, и остальным: кто с ней в постель шел, тому жаловаться было не на что, слава Господу. Доказательством этого служил тот факт, что они почти всегда возвращались, — кроме учтивости и умения она пленяла ароматом табака и жаром между ног.

В пустой хижине Доринду долго ждал возвращения Гуты, но она все не появлялась и он наконец сдался. Кто знает: может, ей надоела Большая Засада и проститутка уехала в Такараш, Феррадас, Макуку или Агуа-Прету? Куда она делась, эта чумовая девка? Он разузнает, где она спряталась, даже если та уехала в Итабуну, где было более двадцати публичных домов.

Размышляя о своих горестях, Доринду вышел на улицу, застроенную домами — их было примерно полдюжины, — и направился утолить жажду в лавку Фадула. Там он встретил своего помощника, Дуду Трамелу, и болтун рассказал ему, что Гута вовсе не уехала из Большой Засады, но сказать точно, где она сейчас, невозможно, потому что она влюбилась. Она и цыган.

— Вот как вас вижу, я видел, как они влюбились.

— Что ты видел?

— Как они влюбились, — пояснил Дуду, — они прямо-таки сплелись между собой, я глаз от них не отводил, а они и бровью не повели. Они влюбились, другого и быть не может.

Доринду почувствовал себя еще более уязвленным и обиженным. Обнаружить ее занятой с клиентом — это боль, но какие тут могут быть жалобы и обвинения? Гута просто зарабатывала на жизнь, только и всего. Но знать, что она обнимается с цыганом, обнажаясь под лунным светом, далеко от койки и соломенной хижины, смеется без причины, прячется в укромном местечке! Эта мысль причиняла ему глубокую боль: тут не заработок, тут страсть. Этот ублюдок околдовал ее — нет напасти хуже цыгана.

Турок, занятый своими проблемами, спросил просто так, чтобы спросить:

— А ты что, в Гуту втрескался?

— Еще бы! А вы не знали? — ответил вместо него Дуду Трамела.

Доринду ничего не сказал, заплатил за выпитое и за то, что оставалось в бутылке; держа ее за горлышко, он направился в сарай, где ему оказали прием, достойный товарища по тяжелому труду, мучимого несчастьем. Они уже все знали — Трамела рассказал все в подробностях. Валериу Кашоррау, желая утешить Доринду, поведал ему об обмане, жертвой которого стал сам. Перед его носом тоже исчезла чертовка-цыганка.

— Так было или не так, сеу Манинью?

Погонщик не сказал ни «да», ни «нет» — был занят тем, что разгрызал кусок рападуры и мусолил во рту пригоршню муки.

12

Вскоре вокруг огня и бутылки с кашасой образовалась группа. Мулат Пержентину пошел на Жабью отмель передать Бернарде послание от капитана Натариу да Фонсеки, но не смог выполнить поручение и вернулся с жуткой новостью об исчезновении женщин — всех без исключения.

— Они все исчезли! Просто исчезли! — объявил он, раскинув в стороны руки, чтобы показать масштаб трагедии. — Все до единой!

Новость сразу подтвердили один работник и три лесоруба. Они работали на полковника Ожмунду Роша на строительстве фазенды в нескольких лигах отсюда. Они пришли издалека, проделали долгий путь в поисках проституток, которые некоторое время назад поселились в Большой Засаде. В селении они не нашли даже следа знаменитых шлюх.

Погонщики после работы всегда отдыхали в веселой женской компании: стан погонщиков — это походная койка для проституток, место, где всегда кашаса и праздник. Работники и лесорубы приходили пешком с плантаций, по дорогам и тропинкам, чтобы погасить светильник в соломенных хижинах и удовлетворить свои надобности. И судя по всему, не было больше светильников, которые надо гасить, женщин, на груди которых можно отдохнуть, проституток, которые несли радость и облегчение телу.

Пержентину удивился странному молчанию, царившему на Жабьей отмели, обычно такой шумной и оживленной. Три или четыре кающиеся грешницы, глупые дешевки, которых он даже не различал, шатались от хижины к хижине, подтверждая исчезновение сумасбродок. Перелетные птицы — так знающие люди говорили о переменчивой сущности проституток: они все разом снялись с места, и, похоже, навсегда.

Пустым был деревянный домик, не было там Бернарды и Короки, и Пержентину не удалось передать послание — капитан Натариу приказал предупредить Бернарду, что на следующий день проедет через Большую Засаду. Прежентину даже не нашел шлюху, с которой мог бы провести ночь. Собравшись с духом, поскольку в том была необходимость, он прошел до дальней хижины Марии Жины, самой непопулярной проститутки селения. Из Большой Засады удрали все шлюхи — даже безумная исчезла. Беда, настоящая беда!

В сарае, осушая бутылку кашасы, предложенную Манинью, разъяренный мулат Пержентину вопил, вопрошая Господа и весь белый свет, что же стряслось с проститутками. Почему они попрятались, закрыли лавочку, а ведь сегодня не четверг или пятница Страстной недели? Это могли быть только происки цыган — этому народу закон не писан, безбожное племя.

Чтобы покончить с Большой Засадой, не хватало только, чтобы кум Фаду закрыл заведение и отправился зарабатывать в другие края.

13

Неудача, постигшая работника и трех лесорубов, подсказала и ускорила решение, принятое Валериу Кашоррау при поддержке Доринду и Пержентину. Разочаровавшись, четыре товарища вернулись к лопатам и мотыгам, топорам и серпам, к тяжелой работе от рассвета до заката — они вырубали лес на землях для плантаций какао. Им нужны были женщины, и они прошли пешком долгие лиги. У тех немногих женщин, что были в зарослях и на плантациях, уже был хозяин, их охраняли как зеницу ока, любая небрежность или излишняя смелость стоили жизни — или неосторожной бабенке, или смелому ухажеру, а то и обоим сразу. Они приехали к проституткам, не обнаружили их, и теперь поносили это убогое местечко.

В отличие от Пержентину лесорубы и работник не претендовали снять женщину на целую ночь, потому что должны были вернуться до восхода солнца. Они удовлетворились бы быстрым перепихом, но не получили даже этого. Куда подевалась знаменитая Жасинта Корока, высохшая старуха, способная, однако, еще принять и обслужить четверых. Каждого по отдельности, как выясняется по ходу, потому что эта стыдливая и гордая женщина не приемлет разврат и грязь. В Ильеусе некоторые проститутки понабрались привычек гринго и шли в постель с двумя или тремя одновременно, но Жасинта даже в пору своей молодости, когда работала в роскошных городских публичных домах, не делала таких гадостей — ни за какие деньги.

Пропустив несколько стаканчиков в заведении Фадула, чтобы заглушить разочарование, четверо несчастных подошли к горевшему на пустыре костру, остановились, чтобы поболтать немного, и подтвердили сообщение мулата Пержентину о катастрофе, постигшей Большую Засаду:

— Пусть они скажут, вру ли я.

Валериу Кашоррау возбудился, снова начал изрыгать угрозы под воздействием паров кашасы: «Пойдемте отнимем проституток и покажем этой шайке мерзавцев, что жалкие бродяги не могут безнаказанно обманывать честных тружеников, которые зарабатывают на хлеб в поте лица своего, погоняя ослов, валя деревья, возделывая землю». Его по-прежнему жгла мысль: «Что же там особенного между ног у цыганки?»

Работник и лесорубы от приглашения отказались: если они не поторопятся, то потеряют рабочий день. Одинокий голос Манинью не советовал ввязываться в заваруху, он употребил все возможное красноречие, но не был услышан. Валериу Кашоррау, Доринду и Пержентину — трое удальцов — решили перебраться через реку и преподать урок цыганской шайке. Манинью пошел с ними — на всякий случай, а то вдруг что произойдет.

Дуду Трамела в предприятии участия не принял, поскольку еще не носил оружия, кроме обломка ножа. Манинью прошептал ему послание для кума Фаду: предупреди его о том, что готовится заваруха. И беги быстрее, пока не случилось несчастье.

Направляясь к реке, Манинью удивился тишине: жабы прекратили свою хриплую песенку. Куда подевались жабы-куруру этой колдовской ночью с лунными дорожками и звездным небом? Они тоже исчезли вместе с проститутками.

14

Манинью пересек реку, приготовившись к худшему: ему еще раз придется увидеть несправедливую жестокость. Несправедливую и ненужную — он знал это слишком хорошо, многое повидав на дорогах какао, погоняя караваны. В прошлом он уже потерял одного помощника в случайной потасовке. В отличие от Валериу Кашоррау Зе да Лиа был мирным хорошим парнем — его порешили за монету в один тостан.

По поводу Валериу Кашоррау у него особых опасений не было: хвастун, да к тому же пьяный, он бы не представлял опасности, не будь у него за поясом короткоствольного ружьишка, старого-престарого, но еще годного для убийства. Кашоррау выиграл его на пари несколько месяцев назад здесь же, в Большой Засаде, и с тех пор все время носил с собой. Пержентину Манинью знал плохо, но раз уж это человек полковника Боавентуры, он должен быть гордым и благоразумным одновременно подобно капитану Натариу да Фонсеке. Он боялся за Доринду, потому что тот был молчаливым и обиженным. Эти безобидные рогоносцы, типы презираемые, однако полные злобы, бывают по-настоящему опасными, непредсказуемыми; это взбалмошные психи, которые хотят сбросить реальные или воображаемые рога. Перебираясь через реку по скользким камням, Манинью поддерживал шатавшегося Валериу Кашоррау, но беспокоился в основном по поводу Доринду.

Они вышли в зарослях позади повозок — оттуда не было видно, что происходит. Но до них донесся звук — настолько необычный, что даже Манинью не смог определить, что это, не говоря уже о других. Звук становился все громче, мелодично нарастал — это было музыка, именно так, но играла не гармонь, не гитара. Не могла это быть и церковная музыка, потому что, хотя и звучала красиво и трогательно, в ней не слышалось ничего торжественного. Она лилась мягко и волнующе, весело и печально — все разом в одно и то же время, и под нее хотелось танцевать. Манинью никогда не слышал ничего более красивого и трогательного за всю свою долгую жизнь. Он не знал, сколько лет таскал голову на своих плечах — собственный возраст был ему неведом, — но курчавая шерсть на ней уже начала белеть.

Четверо мужчин, пришедших из селения, трое из которых были настроены жестоко отомстить, отобрать ценные блага — женщин и деньги — и выкинуть отсюда цыган с помощью оружия, замерли, когда мелодия поднялась к звездам и разлетелась над зарослями. Даже животные — ягуары, змеи, сверчки и совы — замерли, чтобы послушать. Теперь Манинью понял, почему жабы-куруру, обладавшие тонким слухом, прекратили свое пение.

Чтобы продвинуться вперед, храбрецы осторожно замедлили шаг, прошли мимо повозок и увидели необыкновенную сцену. Там были исчезнувшие проститутки, все восемь — кто-то сидел, кто-то стоял замерев. У двух чужаков — Маурисиу и Мигела — в руках были невиданные в этих краях инструменты. Они играли для публики, состоявшей из проституток и цыган. Мария Жина плакала и смеялась, Жозеф красовался с серьгами в ушах и кольцами на пальцах, Бернарда сидела рядом с той бабкой всех ведьм, которая предсказала ей судьбу. Малена кормила грудью младенца, Алберту обнимал ее. И там же были все остальные — старики, молодые, дети. Двор царя вавилонского под полной луной.

Кто не замедлил шаг, так это Фадул Абдала, которого сопровождал Дуду Трамела — мальчишка хотел все увидеть сам, чтобы потом было о чем рассказать. Турок бежал, желая вовремя догнать драчунов. При звуке ломающихся веток от пенька отделился худой силуэт Короки. Она строго посмотрела на собравшихся и прижала палец к губам — ей повиновались. Фадул узнал скрипки.

Пьяный в стельку, Валериу Кашоррау сделал шаг вперед, жестом предложил остальным последовать его примеру, но никто его не поддержал. Он еще пытался схватиться за оружие, но Манинью вырвал его без особых усилий. И Доринду, увидев сидящую на земле Гуту, слушавшую с восторгом, хотел выкрикнуть ее имя, оскорбить ее грубой бранью и уже открыл было рот, но Турок зажал его огромной рукой. Ну и дела! Мулат Пержентину перекрестился. И ничего, кроме этого, не произошло.

Жозеф подошел сзади и присоединился к Маурисиу и Мигелу: он уже не казался царем, но походил на лесного бога. К сладчайшему звуку скрипок прибавилась божественная тайна флейты Пана. Цыганской ночью в Большой Засаде звучал чардаш.

Проезжая через селение, бакалавр Андраде-младший выказывает пессимизм относительно будущего Большой Засады

1

Как он обещал мулату Пержентину и как написал в записке, отправленной Бернарде, капитан Натариу да Фонсека утром спешился с лошади в Большой Засаде и чуть позже перебрался через реку, увидев расположившийся там цыганский табор. Как раз вовремя, чтобы помешать Жозефу окрутить Фадула и загнать ему красивого осла, который по виду очень тому приглянулся.

Фадул знал толк в золоте и украшениях — на то он и бродячий торговец, — но во вьючной скотине ничего не смыслил и предложил за животное ровно вдвое меньше той цены, какую запросил цыган в начале переговоров. Стоило понаблюдать за перипетиями этой сделки, насладиться разглагольствованиями и уловками двух этих хитрецов. Склоке конца было не видно. Каждый объявил себя жертвой корыстолюбия, жадности и вероломства противника. В пылу спора проскальзывали фразы на арабском и романи — если, конечно, эта цыганская шайка говорила действительно на романи, как рассказывал Фадулу многомудрый Фауд Каран, когда, будучи в кабаре в Итабуне, Турок поведал ему об этом случае. Сначала шумные вопли, протесты и обвинения, потом жалобное хныканье.

Жозеф, заявляя, что над ним издеваются и что его обирают, понемногу склонялся к тому, чтобы принять предложение торговца. Именно в этот момент приблизился капитан и все испортил. Пожав руку Фадулу и поприветствовав кивком цыган Маурисиу и Мигела, которые стояли невдалеке и охраняли животных, Натариу спросил:

— Ты покупаешь осла, кум Фадул?

— Как вам он, капитан?

— Надо взглянуть.

Он подошел к животному, похлопал его по крупу, открыл ему рот и осмотрел зубы под недоверчивым взглядом Жозефа.

— Ты что, хочешь выкинуть деньги на ветер, кум? Покупать осла пенсионного возраста? Ты совсем с ума сошел? Ты же не доктор Джеймс, который купил двух таких разом, считая, что совершает прибыльную сделку? — Капитан улыбнулся, вспомнив наивного вертопраха, который решил заняться сельским хозяйством и возделывать плантации.

— Пенсионного возраста? Как это? Ничего не понимаю. — Узнав капитана Натариу да Фонсеку, Жозеф, вместо того чтобы перечить ему, предпочел разыграть наивность: — Не знаю, о чем вообще идет речь.

Натариу не стал тратить время на ответ. Вместо этого Фадул, который — ясное дело — был оскорблен попыткой цыгана обвести его вокруг пальца, поднял шум, разозлился, раскричался. Жозеф не обратил на это внимания: турок не хуже его знал, что выдавать кота за кролика — неотъемлемая часть торговли животными.

— Если вам тот не нравится, выберите другого.

Поглядев на стадо, охраняемое Маурисиу и Мигелом, капитан, известный знаток ослов и лошадей, отсоветовал ему совершать какую-либо сделку. Достойным внимания ему показался лишь один жеребенок, способный в будущем стать неплохой верховой лошадью, но это Фадула не интересовало. Чтобы перевозить товары по ухабистой тропинке между Большой Засадой и Такарашем, Фадулу нужен был именно осел, сильный и здоровый.

— На ярмарке в Такараше ты, кум, найдешь хорошего осла, такого как надо. Там вернее, — посоветовал Натариу.

В разговор о ковчежце, цена которого была определена еще до ссоры, он вмешиваться не стал, так как в драгоценностях не понимал ничего. Жозеф попытался разорвать договоренность и пойти на попятный:

— Без осла цена другая.

— Что? Другая? Как, мы же договорились?

— Но раз уж вы осла не берете… Ваша милость…

— Твоя милость — это та шлюха, которая тебя родила. — Тут уж Фадул разозлился не на шутку. — Что общего между одним делом и другим? Я заплачу так, как мы договорились, ни больше.

Фадул имел преимущество, поскольку ковчежец находился у него. Он вытащил из кармана брюк рулон старых ветхих купюр и, плюнув на палец, принялся отсчитывать.

— Я передумал, — заявил Жозеф.

— Слишком поздно, я уже купил. — Закончив считать, Фадул протянул условленную сумму.

Жозеф, положив руку на рукоять кинжала, молча оценил ситуацию; Маурисиу и Мигел подошли и встали рядом. Если бы араб был один, то, несмотря на его габариты, рожу и револьвер за поясом, они бы попытались запугать его и решить вопрос силой. Но даже цыгане знали имя и репутацию капитана Натариу да Фонсеки. В итоге Жозеф взял банкноты и нахально их пересчитал. У него тоже была своя гордость, поступаться которой не хотелось. Он отвернулся, не говоря ни слова, но капитан задержал его:

— А плетка? Вы не хотите ее продать?

Забавный хлыст, необычный, мастерская работа, болтался в руке цыгана. Плетеный конский волос, схваченный кольцами — серебряными или железными? Рукоять искусно инкрустирована — слоновой костью или простой? Жозеф медленно повернулся:

— Я и так сегодня много денег потерял, больше терять не хочу.

— Скажите, сколько вы хотите за него, и если мне хватит, то я его беру.

Серебро и слоновая кость, железо и прочие неблагородные материалы — снова цыган и араб с видимым удовольствием принялись спорить и торговаться. Капитан прервал перебранку и без лишних споров купил плеть по цене, которую Фадул счел слишком высокой.

И почти сразу же цыганские повозки тронулись с места и направились в сторону мостика.

2

— А что вы с этим собираетесь делать? Продать? Подарить кому-нибудь? — поинтересовался капитан Натариу да Фонсека, любуясь ковчежцем, лежавшим на сложенной коричневой бумаге, которую Фадул, развернув, положил на прилавок.

Трактирщик удовлетворенно хохотнул, наливая водку из особой припасенной бутылки:

— Я потратил немного денег, но он стоит гораздо дороже. Это я точно знаю. Где этот сукин сын мог меня облапошить, обвести вокруг пальца, так это в деле с ослом, если бы не вы. Вас мне сам Бог послал.

Через дверь он посмотрел на ту сторону реки — вдалеке исчезали повозки.

— Правильно в Библии сказано: кто с мечом придет, тот от меча и погибнет. Все написано в Библии, капитан. Цыган хотел украсть, а его самого обокрали.

— Это так дорого стоит?

— Я могу это продать гораздо дороже того, что за него заплатил, в Ильеусе или в Итабуне… Подарить кому-нибудь? У меня нет ни невесты, ни любовницы, а даже если бы и была, то я не миллионер, чтобы делать такие дорогие подарки. Это была хорошая сделка. А вот капитан заплатил за хлыст дороговато. Вы поспешили. Ели бы вы не показали, что намерения серьезные, цыган бы уступил.

— Может, и так, но у меня не хватает терпения, чтобы торговаться. Я, кум, купил его в подарок, да к тому же мужчине.

— Я знаю. Это подарок меленькому доктору, так ведь?

Называть меленьким доктором такого важного человека — это могло показаться безвкусной шуткой, неуважением, но Натариу знал его с детства, да и Фадул видал еще мальчишкой. Новость о возвращении Вентуриньи после продолжительных каникул в Рио-де-Жанейро была основной темой разговоров в барах Итабуны и Ильеуса, на железнодорожных станциях, в Агуа-Прете, Секейру-де-Эшпинью и Такараше, в селениях и местечках, в особняках на фазендах.

— Вентуринье нужно будет мотаться туда-сюда, глотать пыль и месить грязь. Полковник хочет, чтобы, помимо адвокатской практики, он занимался еще и Аталайей. Он уже купил верхового осла и кобылу породы камполина, я даже помогал выбирать. Первоклассные покупки, на них только Вентуринья ездить будет. — Маленькие глазки зажглись. — Полковник с ума по сыну сходит; вы, кум, даже не представляете.

— Он прав. Это единственный сын, а теперь еще и доктор правоведения. Какому же отцу такое не понравится? — И глаза Фадула тоже зажглись. — Когда у меня будут сыновья, они тоже получат степень. Но я не хочу адвоката: один станет врачом, а другой — священником.

— А у священника тоже есть степень, кум?

— А как же иначе? И даже получше, чем у других, это степень от Бога; у священника даже корона на голове есть.

Натариу погрузился в воспоминания, на губах появилась ниточка улыбки:

— Можно сказать, я его на плечах носил… — Он рассек хлыстом воздух. — Ему понравится эта плетка, она красивая и легкая.

Прекрасный хлыст, достойный элегантного бакалавра, сына отца-миллионера, который заправляет политикой, диктует законы, отдает приказы в нотариальных конторах. Что касается земельных тяжб, ни один адвокат в этих краях не мог соперничать с ним, составлять ему конкуренцию: у Вентуриньи было все и даже больше.

Натариу знал вкус парня, его предпочтения, его порывы. Он видел, как тот рос, и многому его научил. Он вытащил его из многих передряг, особенно в публичных домах и кабаре, и позволял себе бранить его, когда желторотый студент, папенькин сынок, переходил границу. Много раз ему приходилось сдерживать его: Вентуринья быстро пьянел и сразу терял голову. И, видя его дипломированным доктором правоведения, Натариу, так же как полковник, чувствовал гордость:

— В этих мутных сделках равного ему тут не будет.

— И тут уж полковник вовсю начнет командовать. Хорошо еще, что капитан именно ему служит, а я ваш кум.

Они опрокинули рюмки за возвращение доктора Андраде-младшего — так было написано в дипломе юридического факультета: «Бакалавр Боавентура да Кошта Андраде-джуниор». Наконец-то полковник Боавентура Андраде сможет претворить в жизнь свои амбициозные политические планы, связанные с тем, что в декабре прошлого года сын защитил диплом. Сейчас был конец мая, минуло шесть месяцев.

3

На торговой улице в Итабуне у дверей на лестнице в надстройке, которая являлась собственностью полковника, с декабря красовалась сверкающая табличка, на которой можно было прочесть «Доктор Боавентура да Кошта Андраде-сын, адвокат». «Андраде-сын» следовало из свидетельства о крещении, «джуниор» — это штучки гринго, а полковник иностранщину не терпел. Нижний этаж здания служил складом сухого какао, сюда погонщики с фазенды Аталайа привозили грузы. Это было бесконечное движение людей и животных. Полковник, несмотря на то что сам жил в Ильеусе, считал, что Вентуринье нужно открыть контору в Итабуне — новом и прогрессивном округе, где находились земельные угодья, которые однажды перейдут к нему, — и это не помешает ему иметь адвокатскую практику во всем регионе. В мае молодой адвокат, как казалось, наконец приступит к работе в конторе и к возложенным на него обязанностям — многочисленным и трудным.

Получение Вентуриньей ученой степени стало событием, воспетым в прозе и в стихах: прошло уже несколько месяцев, но воспоминания об этом потрясающем событии все еще были живы. Празднования, начавшись в столице, продолжились в Ильеусе и Итабуне и закончились на фазенде.

С утра в великий день получения степени архиепископ Баии, примас Бразилии, отслужил мессу в кафедральном соборе и в красноречивой проповеди провозгласил новоиспеченных бакалавров «непоколебимыми защитниками права и справедливости, выполняющими священную миссию уже самим тем фактом, что они выбрали славную адвокатскую карьеру». В тишине собора полковник, слушая речь его преподобия, процедил сквозь зубы: «Красиво, но вранье от слова до слова». Бакалавры были всего лишь наглыми мошенниками — полезными, конечно, незаменимыми именно для того, чтобы придавать пристойный вид нарушениям права и справедливости. И очень дорогими, помимо всего прочего. А сейчас у полковника появился один такой дома, в полном его распоряжении.

Торжественное вручение дипломов произошло вечером в большом зале факультета под председательством губернатора штата. Новоиспеченные бакалавры, закутанные в черные мантии, в докторских шапочках, дали присягу и получили из рук его превосходительства свитки с дипломами. Дона Эрнештина плакала не переставая, а полковник Боавентура Андраде, чье сердце и душа закалились в стольких передрягах, сопел, пряча слезы в рукав пиджака. На нем был новый костюм, темно-синий, из английского кашемира.

На следующий день, в воскресенье, в карнавальном клубе Красного Креста был бал, который новоиспеченные бакалавры организовали для членов своих семей и общества Баии. Сеньоры и сеньориты блистали в роскошных туалетах, мужчины строго в белом, в накрахмаленной льняной одежде. Полковник и дона Эрнештина явились разодетыми в пух и прах: ее жиры были упакованы в корсет из брабантских кружев; он мучился от жесткого воротничка и лаковых ботинок, — но даже так оба были на седьмом небе от счастья. Они потратились на французское шампанское и коньяк «Масиейра», разделив эту ношу с семьями Медор и Са-Баррету — тоже из Итабуны, у них сыновья учились в той же группе. На плантациях какао начинали рождаться доктора.

За балом последовал помпезный утренник — на самом деле просто попойка в особняке мадам Генриетты, чье марсельское происхождение, произношение, опыт и жалованье впечатляли. Этот кутеж был подарком Вентуриньи нескольким коллегам, наиболее близким: полковник денег не жалел.

У мадам Генриетты не было соперников в организации подобных пирушек, de une féerie,[45] как она сама их называла. Скромный замок, аристократическое rendez-vous,[46] шикарные мадам, нанятые за астрономическую сумму. Их выбрали среди любовниц и содержанок сеньоров самого высшего круга — аристократов из Реконкаву, оптовиков из Нижнего города, коммерсантов из Верхнего города, высших судейских и военных чинов, могущественных политиков, клира и знати. Разборчивые шлюхи были все, как на подбор, роскошные, начиная с изящной хозяйки этого борделя, француженки и блондинки. Корыстная и практичная, la sage[47] Генриетта разделяла рабочее время между тремя ударными клиентами, богатыми и расточительными. Романтическая la folle[48] Генриетта все время досуга оставляла для молодого и красивого Жорже Медора, которой по совпадению защитил диплом в то же самое время, вместе с Вентуриньей, своим другом, наперсником и земляком. Медор был в их группе поэтом, которому рукоплескали и воздавали хвалу, предметом воздыханий и барышень, и проституток. Он сочинял стихи и публиковал их в газетах. Девушки декламировали на семейных вечерах «Лунный сонет о твоих волосах», посвященный некой анонимной «Г. — восхитительному цветку Средиземноморья». Золотистая шевелюра Генриетты — пшеничное поле, залитое лунным светом, весна, отливающая золотом в рифмах сонета, — распущенная и сверкающая, мелькала на этом празднике повсюду. Это был и ее праздник тоже. Хозяйка замка не могла составить компанию щедрому амфитриону и пасть в его объятия, и потому утешила его рыжая Ребека, у которой волосы на лобке были винного цвета, soi-disant[49] личная собственность начальника порта. Они там все без исключения были soi-disant чьи-то личные собственности.

Месса и бал, вручение дипломов и танцы — все прошедшие увеселения остались в памяти полковника Боавентуры Андраде, который вспоминал о них с заслуженной гордостью и некоторой грустью. Он преклонил колени во время мессы, его позабавила лживая проповедь, он растрогался на церемонии вручения дипломов, повеселился на балу, несмотря на воротничок с загнутыми углами и лаковые ботинки. О кутеже он узнал и одобрил его, будучи в объятиях смуглой Домингаш Бейжа-Флор — soi-disant личной собственности монсеньора да Силвы, приора епархии, средоточия добродетелей, святого мужа. Это было на седьмой день торжественных, вышибающих слезу празднеств.

4

Несмотря на известное отвращение к бакалаврским проискам, крючкотворству, более опасному, чем винтовки и ружья, полковник Боавентура Андраде тогда, в декабре, когда сын получил диплом, не скрывал удовлетворения. Сын с академической степенью — это до сих пор редкость в здешних краях, и кроме бальзама на сердца родителей, повода для гордости и уважения это означало также скорое свершение давно задуманных планов.

Учеба влетела в копеечку: цены на книги по юриспруденции и на первоклассных проституток зашкаливали, — впрочем, а какао на что?! Это не шутка — оплачивать нужды студента, содержать его в столице на широкую ногу, как то требовалось отпрыску полковника Боавентуры Андраде — слава о богатстве фазендейру гремела в Баие: бескрайние плантации, тысячи арроб с каждого урожая, целые улицы доходных домов в Ильеусе и Итабуне и деньги, вложенные под проценты.

Но все это того стоило: звание доктора правоведения — все равно что хорошая фазенда; это ключ, который открывает дверь в политику и обещает удачную женитьбу. С сыном-бакалавром при себе полковнику уже не нужно будет пользоваться чужими услугами, чтобы защищать свои интересы в судах и нотариальных конторах, не нужно будет зависеть от посредников, которых приходится выбирать для доверенных постов, которым приходится делегировать власть. Его уже не коснутся вероломство, ложь и неприятные сюрпризы — более предательской штукой, чем политика, было только правосудие. Поэтому они всегда идут вместе, взявшись за руки.

Впрочем, у Вентуриньи на грядущие месяцы были другие планы. После стольких лет учебы, устных и письменных экзаменов, зубрежки и бдений над трактатами он требовал заслуженных каникул. Не обычных студенческих каникул в Ильеусе или в Итабуне, снимая в кабаре проституток средней руки, а настоящих каникул новоиспеченного бакалавра — в Рио-де-Жанейро. До сих пор ему удалось ознакомиться только с грязными и непристойными сторонами столицы республики — это вполне подходящие слова — во время студенческой экскурсии. Это были несчастные две недели на третьем курсе. На сей раз он хотел задержаться там на январь и февраль — поехать перед Новым годом и вернуться после Карнавала. Тот, кто так усердно учился (только во второй половине всего учебного курса), достоин первоклассной награды — Рио-де-Жанейро с полным кошельком.

Полковник выслушал и согласился: в конце концов, двумя месяцами больше, двумя меньше — не так уж и важно. Во взлелеянных им планах самым главным была даже не срочность, а желание увидеть, как сын будет блистать в своей адвокатской конторе, вести дела, заседать в судейской коллегии, заниматься фазендой, участвовать в политической жизни: выборах депутата штата или главы муниципалитета Итабуны.

5

Перед обедом капитан Натариу да Фонсека вскочил на мула, стоявшего перед деревянным домишком, сказал «до скорого» Бернарде и Короке, кивнул издалека Фадулу и поехал на станцию в Такараш, чтобы встретить бакалавра Андраде-младшего, возвращавшегося в родные пенаты. Юноша ехал в сопровождении доны Эрнештины, которая присоединилась к нему в Ильеусе. Специально, чтобы не показать охватившее его ликование, полковник остался ждать в Аталайе. Но Натариу своими глазами видел, что творилось с фазендейру, когда тот открыл и прочитал телеграмму, которую послал Вентуринья, — ее привез из Такараша нарочный. В ней говорилось о приезде и сообщалась дата появления бакалавра на фазенде: у полковника было время, чтобы принять необходимые меры для достойного приема сына — обладателя ученой степени, который наконец-то решил вернуться из Рио-де-Жанейро. Он обещал приехать сразу после Карнавала, а сейчас уже был канун дня Сан-Жоау. Широкое лицо полковника светилось радостью, он молча читал и перечитывал телеграмму. Наконец, улыбаясь и губами, и глазами, он сообщил новость:

— Он едет, уже в Ильеусе. Наш доктор, Натариу.

Размышляя об этом, капитан заметил на дороге женщину. Она пела песню, которую он слышал еще мальчишкой, в Проприи. Ее пели водоноски на берегах реки Сан-Франсиску:

Вот едет царь вавилонский,

Я стану его возлюбленной,

Я стану его женой.

На голове маленький узелок, в руке ветка с увядшими листьями и цветами из зарослей, на губах восторженная улыбка — Мария Жина шла босиком по дороге.

— Куда ты идешь, Мария Жина? — спросил капитан.

— Туда, капитан. — Она не раскрывала своих загадок, храня их при себе, но Натариу как-то раз помог ей и она этого не забыла. — Он ждет меня, он поехал вперед, потому что ему нужно было вынуть солнце из кастрюли, чтобы на небе рассвело.

— А кто он? Уж извини, что спрашиваю.

Мария Жина любила поговорить с капитаном, потому что он отличался обходительностью и любезностью — таких на этой стороне жизни не найти. У жизни было две разных стороны, она жила в обеих и обычно путала их.

— Сначала он схватил солнце и спрятал в кастрюлю, поглубже. Потом вместе с другим царем играл лунную музыку. — Улыбнувшись, она пообещала: — Как узнаю его имя, сразу вам скажу. Но только вам.

Послеполуденное солнце палило нещадно. Если поезд не опоздает, Вентуринья вскорости выйдет на станции в Такараше. Интересно, помнит ли он еще Марию Жину?

Натариу знавал ее еще на фазенде Аталайа: она уже тогда была не в себе — взгляд рассеянный, на губах блуждает беспричинная улыбка, срам всем показывает. Вентуринья тогда только что попробовал женщину, у него был вечный зуд между ног, и он не пропускал ни одной юбки.

— Ты помнишь Вентуринью, Мария Жина?

Проститутка остановилась, замерла на дороге, с ветками в руках. Она силилась вспомнить. Воспоминания шли издалека, с другой стороны жизни, запутанные, перемешанные со снами и видениями:

— Кого, кум капитан? — Капитана — да, она помнила: когда оборотень начал бить ее, он вмешался, вступился за нее — беззащитную, разрубил оборотня натрое, и злодей больше никогда не донимал ее. — Нет, не помню.

— Вентуринья, сын полковника из Аталайи. Давно это было.

— Сына не помню. Только полковника помню. Ему нравилось спать со мной, он был добрый.

Были такие, кто не хотел спать с ней, потому что она была слабоумная. Они боялись кары небесной, потому что Бог любит этих блаженных. Кто их обидит, дорого заплатит здесь, на земле, а то и потом — кто знает, что там будет. Вентуринья суевериями не мучился, заваливая Марию Жину на платформе для сушки какао. Про полковника Натариу не знал, но, собственно, почему нет?

— Полковник Боавентура?

— У него волосатая грудь, такую приятно гладить рукой.

И Мария Жина опять пустилась в путь, взгляд снова стал потерянным, губы раскрылись в ликующей улыбке: она искала царя вавилонского, хозяина солнца. Женщина сунула за пояс юбки монеты, которые капитан вложил ей в руку.

Капитан Натариу да Фонсека пришпорил мула и поехал дальше. Если поезд приедет вовремя, Вентуринья сразу выйдет. Дипломированный бакалавр. Неужели он еще помнит Марию Жину?

6

Ни в декабре, ни в мае ничего не произошло: планы полковника снова были отложены на неопределенный срок. Доколе? Вопрос повис в воздухе, Вентуринья не назначил дату: у специализированного курса не было определенных сроков окончания. Он продлится несколько месяцев, пять или шесть — сколько, он точно не знал: максимум до декабря. Разве можно упустить такую возможность? Она не каждый день появляется, и на немногие свободные места претенденты сбегаются со всей страны и даже из-за границы. Полковник узнал, что там есть даже аргентинцы. Да-да, аргентинцы. Он, Вентуринья, сумел записаться только благодаря хорошим отношениям, которые ему удалось завязать с известными преподавателями во время краткого пребывания в Рио-де-Жанейро. Краткого? Пять месяцев. Полковник считал, загибая пальцы: январь, февраль, март, апрель и май.

Полковник узнал о намерениях Вентуриньи из длинного послания, полного запутанных юридических терминов. В нем молодой человек сообщал родителям о своем решении продолжить учебу, пройдя очень важный курс, посвященный правовому аспекту земельной собственности, а это очень важно, если он хочет практиковать в своем регионе, это может стать для него большим преимуществом.

Спотыкаясь о птичий язык сыновнего послания — язык бакалавра, — полковник, терзаемый сомнениями, приказал сыну явиться в Ильеус, чтобы дать объяснения, поскольку отец не видел возможности решать такой вопрос по переписке.

На его взгляд, раз Вентуринья окончил юридический факультет и на его безымянном пальце сверкал рубин, а на стене в рамочке на видном месте красовались диплом и картина, изображающая вручение дипломов, то он уже готов начать карьеру и идти по намеченному пути. Он должен работать адвокатом, жениться на девушке из богатой семьи — по меньшей мере не менее богатой, чем они. Ему нужно заняться политикой, взять на себя те обязанности и занять те посты, которые ему причитались. Для этою полковник работал как черный негр, боролся с оружием в руках, проливал кровь, подвергал свою жизнь опасности. Он не видел необходимости в новой учебе, разве сын уже не защитил диплом и не получил степень?

Когда его приперли к стенке, Вентуринья не нашел другого выхода, кроме как прервать каникулы в Рио и объясниться лично.

— Я прервал курс, я пропускаю занятия! — жаловался бакалавр.

Преисполнившись нежности, дона Эрнештина встала на сторону сына. Обычно она не осмеливалась оспаривать планы мужа, когда узнавала о них, что происходило довольно редко, но на этот раз изменила своей обычной кротости, чтобы с неожиданной энергией потребовать от полковника понимания — и денег, конечно, — чтобы ее мальчик смог насытиться знаниями. Мальчик всего лишь хотел учиться — похвальное намерение, как же можно ему мешать?

— Курс читают лучшие профессора, крупнейшие специалисты, — разглагольствовал Вентуринья, стоя посреди зала и воздев руки к небесам.

Полковник видел его — гордого и уверенного — на трибуне судейской коллегии, слышал его зычный голос, меткие ответы — это был его сын-бакалавр. Он молча выслушал аргументы юноши и околесицу, которую несла жена, — она ж неграмотная, подписаться едва может, она же ни шиша не смыслит в учебе! В конце концов замученный полковник нехотя согласился.

На его решение повлияло мнение доктора Эрнани Тавареша, гражданского судьи из Ильеуса, который на пару с письмом Вентуриньи восхвалял идею записаться на курс по земельной собственности — это очень полезно в краях, где столь часто случаются конфликты из-за земли и пугающе грязные сделки. К тому же он расчувствовался от страсти к учебе, выказанной сыном в разговоре, затянувшемся допоздна, когда гости, приглашенные на обед, уже распрощались. Беседа продолжалась до ночи. «Недостаточно, — сказал Вентуринья во время перерыва на ужин, — иметь диплом и кольцо с рубином». Он хотел действительно чувствовать себя должным образом подготовленным для работы адвоката и политической деятельности. Он хотел достичь знаний профессоров, хотел стать одним из них. В сомнениях и спорах нельзя забывать об аргентинцах, которые приехали издалека, чтобы прослушать курс в Бразилии: упоминание о них также повлияло на окончательный вердикт полковника. Он сомневался, но не злился. Ему было грустно, оттого что сын снова уедет: «До конца года, пожалуй, да. Но в Новый год я хочу, чтобы ты был здесь. Я старею и устаю».

Курс свободного посещения, посвященный земельному праву и открытый для всех бакалавров, которые захотят его прослушать, предназначался прежде всего для тех, кто хотел участвовать в конкурсе на общественные должности министерств сельского хозяйства и юстиции, а также на судейские должности. Вентуринья узнал о нем случайно, сразу же записался, но занятия посещал редко. Что же касается аргентинских адвокатов, то ни один из них не захотел воспользоваться выгодным предложением и просветиться с помощью выдающихся бразильских преподавателей.

Косвенным образом из курса свободного посещения извлекала выгоду аргентинка Адела ла Портенья, для друзей — Аделита Чуча де Оро,[50] блиставшая в театрах Буэнос-Айреса, наслаждавшаяся аплодисментами и овациями. Она приехала, чтобы с грехом пополам исполнять танго в кабаре Рио-де-Жанейро — ей платили как певице, а не как проститутке. Иностранка и артистка — для парня из Итабуны обладать такой женщиной было пределом мечтаний, верхом устремлений. Кроме того, она с ума по нему сходила, сгорала от страсти: «Роr vos уо me rompo toda».[51]

7

О своей отличной учебе Вентуринья сам рассказал арабу Фадулу Абдале, когда несколько дней спустя оказался в Большой Засаде в сопровождении капитана Натариу да Фонсеки и двух вооруженных наемников. Он проехал через Итабуну, чтобы удовлетворить требования полковника: появись там, прими друзей в конторе, предупреди, что в конце года вернешься еще с одним дипломом, станешь бакалавром по земле. Вентуринья не мог явиться, будто какой-нибудь мелкий крючкотвор в поисках работы, нищий без эскорта. Речь шла о докторе Андраде-младшем, сыне полковника Боавентуры Андраде, политического лидера края, неограниченного властелина. И это был необходимый минимум: капитан, два жагунсо, кобыла камполина и хлыст.

Натариу убедил его свернуть на тропинку, рассказав о ковчежце. Во время безделья в Аталайе Вентуринья, снедаемый тоской, желая похвастаться, поведал капитану о своей аргентинской возлюбленной. Он привык похваляться своими победами: мамелуку всегда был заинтересованным и внимательным слушателем. А на этот раз речь шла не о какой-нибудь мелочовке, будь то содержанка, наставляющая рога благородному покровителю, или девушка из хорошей семьи, лицемерная и сметливая, которая хватала его за причинное место и доводила до кондиции во внутреннем дворе. Это была великолепная Адела, королева подмостков Рио-де-ла-Плата, la patética intérprete del tango arrabalero.[52] Мечта, а не женщина, высокая и белая, белая как молоко, с точеным телом. На вид просто статуэтка, а в постели — землетрясение. «Ах эта розовая щелка, щелка Аделиты, Натариу, у меня слов нет!»

Он пожаловался, что так и не нашел в Ильеусе подарка, достойного ла Портеньи: кольца, ожерелья, браслета, просто бриллианта. Он обошел все магазины, но тщетно: там были только латунные побрякушки. Ему будет неловко перед дивой, он ведь обещал ей привезти из Баии дорогое украшение. Капитан вспомнил о ковчежце, который Турок купил у цыгана, — может быть, это решит проблему?

Вентуринья спешился у столба для привязи животных, недалеко от лавки Фадула. Араб поспешно выбежал и согнулся в услужливом поклоне, довольный внезапным визитом любимого сына полковника.

— Капитан рассказал мне о вашем приезде. Это значит, что теперь вы останетесь здесь, с нами…

— Не останусь, Фадул. Занятия удерживают меня в Рио-де-Жанейро еще на некоторое время.

— А разве вы уже не окончили университет, разве вы уже не бакалавр? Удивление торговца, которое тот пытался сдержать, не ускользнуло от Вентуриньи, и он удостоил Фадула объяснениями. Таким образом он готовился к неизбежным каверзным вопросам знакомых и приятелей в Итабуне:

— Это углубленные занятия: право собственности. Еще одно звание, в придачу к докторскому.

— Дважды доктор! — сделал вывод Натариу.

Это было неполное объяснение, но даже оно заставило Фадула, ликуя, захлопать огромными ручищами:

— Чего же вам налить, чтобы отметить? Хорошая здесь только кашаса. Есть коньяк, но я не рекомендую.

Вентуринья обежал глазами ассортимент напитков — это были разные виды водки, чистой или настоянной на листьях, плодах или дереве. В одной бутылке виднелась свернувшаяся клубочком коралловая змея. Дешевое пойло для работников и погонщиков. Фадул вытащил из закромов почти полную бутылку, вытер горлышко и удовлетворенно покачал огромной головой:

— Это кое-что особое. Тикира, сделанная негром Никодемушем в Феррадасе. — Он поставил бутылку на свет: у водки из маниоки были голубоватые отблески. — Это припасено для особых гостей, для тех, кто заслуживает. Пусть капитан скажет.

— Первоклассная, — подтвердил Натариу. — Крепкая как тысяча чертей.

— У меня для этого есть средство, — усмехнулся Турок и вышел наружу.

В глубине двора росло дерево кажу, увешанное спелыми плодами, желтыми и красными. Фадул сорвал четыре или пять:

— Когда выпьете, пососите кажу, и все пройдет.

— Мне это не нужно. — Вентуринья почти обиделся и залпом выпил тикиру, которую налил ему трактирщик.

— А где та штуковина, которую кум купил у цыгана? Доктор хочет взглянуть. — Осушив рюмку, Натариу сосал кажу, и сок стекал у него по подбородку.

— Пойду поищу.

Вентуринья налил себе еще: кашаса из маниоки была другой — у нее не было запаха; приятная на вкус, она обжигала грудь. Когда Фадул положил вещицу на прилавок поверх платка, Натариу вернул ему бутылку:

— Забери, пока мы ее не прикончили. До Итабуны еще ехать и ехать, а эта тикира хорошо ударяет в голову. Пока вы тут разговариваете о деле, я кое-куда схожу.

Он не хотел быть посредником в купле-продаже драгоценностей и к тому же знал, что Бернарда ждет его с нетерпением. Она с каждым днем становилась все красивее.

8

По дружеской цене — вдвое больше того, что он заплатил Жозефу, — Фадул уступил ковчежец Вентуринье. В Ильеусе, в каком-нибудь портовом баре, или в Итабуне, в кабаре, цена могла быть значительно выше. Но, как он это объяснил, доктор того заслуживал. Он предоставил самому Вентуринье, который хвастался, что разбирается в драгоценностях, назначить цену, повторяя маневр цыгана:

— Ваша цена — моя цена, доктор. Платите столько, сколько сочтете нужным.

Вентуринья потребовал еще глоток тикиры, пока отсчитывал свеженькие, хрустящие банкноты:

— А куда капитан подевался? Он кобылу с собой увел.

— У Бернарды, он только там может быть.

Они вышли, прошлись вдоль лачуг селения. Баштиау да Роза, стоявший в дверях своей хибары, приподнял шляпу:

— Да пошлет вам Бог хороший денек, господин доктор!

Турок и доктор пересекли пустырь: под навесом дымились угли от костров, которые жгли накануне ночью. Птички клевали остатки еды погонщиков. Они подошли к Жабьей отмели. Полуголые женщины стояли в дверях хижин и смотрели с любопытством — кто же не слыхал о Вентуринье, сыне полковника, которые выучился на доктора? Гута вышла к ним навстречу:

— Ты меня больше не знаешь, Вентуринья?

Вентуринья покачал головой, он не узнавал дерзкую девицу — у него их столько было в этих зарослях!

— Это Гута, — пояснил турок.

Проститутка подошла и встала прямо перед гостем:

— А тебе нравился мой запах, не помнишь?

Он вспомнил: сладкий запах табака. И, вспомнив, сунул руку в карман и дал Гуте банкноту в пять мильрейсов — целое состояние. После трех порций тикиры, поднимавшихся из желудка в голову, маленький доктор — большой человек! — чувствовал себя легким и великодушным. Здесь все ему служили. Что касается Аделы, то она пахла сандалом. Он пощупал ковчежец в кармане куртки для верховой езды. Перед тем как вручить его, он поместит внутрь свой портрет, чтобы она носила его на белой шее, в вырезе груди. О эти обильные груди Аделиты!

У дверей деревянного домика Вентуринья получил обратно кобылу камполину. Он отказался от кофе, предложенного Корокой, и добродушно подшутил над проституткой:

— Ты еще жива, Корока? И даже развратничаешь, бедная старушенция? — Тут все были его слугами.

Корока никому не служила, а слово «развратничать» явно означало что-то плохое. Старуха за словом в карман не полезла:

— Ты, доктор, мудрено говоришь — мы тебя не понимаем. Когда ты был мальчишкой, то ложился в мою кровать. Кто тебя научил всему, что ты знаешь о женщинах, если не эта бедная старушенция?

И вот еще пять мильрейсов пущены на ветер. Он научился у нее наслаждаться женщиной, продлевать удовольствие: с теми, кто был у него до Короки, все происходило в мгновение ока. Но это дело прошлое.

— Прощай, Корока.

Сидя в седле из тонкой кожи, на высокой кобыле с серебряным нагрудным ремнем, он оглядел селение и его обитателей. Бакалавр Андраде-младший протянул руку арабу Фадулу Абдале, прощаясь:

— Я не знаю, что вы делаете в этой грязной дыре. Если хотите зарабатывать деньги, почему вы не оставите этот край света и не поедете в Итабуну? — Здесь все были его слугами. — Если поедете, можете на меня рассчитывать. У этого местечка нет будущего, эта дыра никогда не перестанет быть свинарником.

Капитан Натариу да Фонсека не слышал, как разглагольствует Вентуринья: он натягивал штаны, влезал в ботинки. В постели лежала голая Бернарда.

9

О пессимистичном предсказании бакалавра капитан узнал несколько дней спустя, когда снова проехал через Большую Засаду. Вентуринья отбыл в Рио-де-Жанейро, где его ждал курс свободного посещения, мудрость преподавателей, нудные лекции и Адела ла Портенья, Аделита Чуча де Оро, мудрость проституток, ночи танго и кутежей.

Попивая тикиру, Натариу рассказал о пребывании молодого доктора в Итабуне, где его принимали с почестями:

— Казалось, будто явился Христос-Младенец.

Несмотря на свою обычную сдержанность, зная, что Фадул дружит с Фаудом Караном, он рассказал забавный случай, произошедший в кабаре одной бурной ночью. Когда Вентуринья в сотый раз повторил, что возвращается в Рио-де-Жанейро, чтобы завершить еще один спецкурс, касающийся собственности на землю, Фауд Каран воззвал к небесам:

— Для чего? Боже мой, зачем? Кто лучше понимает в собственности на землю, чем полковник, мой друг и твой отец? Разве те законы, которые здесь правят, не он навязал? Ты меня не обманешь, Вентуринья, в этой истории замешана женщина. Давай рассказывай.

Не умаляя значения курса свободного посещения, Андраде-младший, бакалавр и денди, только что из столицы, со знанием дела и энтузиазмом поведал о богемной жизни Рио-де-Жанейро, воздал хвалу женщинам, космополитичным и изысканным. В кабаре Итабуны, среди суровых полковников и жадных докторов, на несколько мгновений блеснула звезда подмостков Буэнос-Айреса, богиня Рибальты, аргентинка Адела.

Что касается будущего Большой Засады, мнение бакалавра не слишком впечатлило капитана.

— Идите за мной, кум, и пойдете верной дорогой. Вентуринья, может, и понимает в женщинах и законах — в том, на что он потратил деньги, — но в посадках какао и в этих бескрайних полях не соображает ни черта. — А вот он, Натариу, знал точно. — Можете мне поверить, кум: Большая Засада еще станет городом.

Тоскливыми ночами в безлюдной Большой Засаде Фадул Абдала лишает девственности девицу Арузу

1

Да, бесконечны и разнообразны, как уже отмечалось раньше и как подтверждается теперь, дьявольские искушения, которым подвергается добрый христианин-маронит, особенно когда речь идет о мелком торговце из забытой Богом дыры — свинарника, как выразился Вентуринья. Кто он? Коммерсант? Лучше сказать, убогий трактирщик.

Спал ли он или бодрствовал, Фадул Абдала, желавший побыстрее разбогатеть, тяжко страдал от всевозможных искушений в те скорбные времена тощих коров. Его мучительные размышления при свете керосиновой лампы были связаны с делами, заработками, прибылью, мечтами о процветании, мебельным магазином и лавкой тканей. В широкой и одинокой постели турка терзали грезы о девственной невесте на выданье и жаркой вдове, которая вешалась ему на шею, — обе они были красивыми и пылкими. Они смешивались с бесстыдной наготой проституток под предводительством Зезиньи ду Бутиа.

Аруза из Ильеуса — дочь Жамила Скафа, того самого, кому принадлежал мебельный магазин «Преферида», а также лавка «Роскошные матрасы». Наследница крупного состояния, она вот-вот получит диплом учительницы. Робкая невеста, чистая дева, ну и приданое, помимо девственности. Впрочем, не такая уж робкая и не такая уж чистая — внешность зачастую обманчива, и никакое приданое не покроет потерянную честь.

Жуссара — аппетитная недавняя вдовушка, но это объедки со стола покойного, стыдно ведь! Халил Рабат оставил ей в наследство «Восточный дом» на улице Ду Комерсиу в Итабуне и редкую коллекцию рогов, которую надлежало вручить в первую брачную ночь тому, кто заменит его на супружеском ложе и за прилавком магазина.

Жаждущая девственница, пылкая вдова: рога заранее — ну где такое видано, чтобы жених по собственной воле чужой срам прикрывал?

Жамил Скаф, почтенный отец, и веселая вдовушка Жуссара Рамуш Рабат точно знали, каким должен быть достойный супруг, — араб и прирожденный торговец. В этом их представления совпадали. В Фадуле они увидели идеального кандидата. Сыграв на алчности и тщеславии Фадула, они по очереди чуть было не притащили его к священнику и судье. Еще немного, и кому-то из них это бы удалось.

В Ильеусе Фадулу удалось ускользнуть невредимым от уловок девственности: некий бакалавр оказался расторопнее, — а в Итабуне он вовремя обнаружил, что Сатана вселяется во вдовьи тела: разожженное им пламя не в силах погасить даже могучая дубинка огромного ливанца, который пользовался заслуженной славой среди местных проституток.

Каким образом Жуссара, зажиточная сеньора из самых сливок общества, получила точные сведения о торговых способностях Фадула Абдалы, а также о размерах и достоинствах его дубинки, мы узнаем в положенное время, но уже сейчас можно сказать, что Зезинье ду Бутиа в этих интригах выпала выдающаяся роль. В хитросплетениях и ловушках, которые расставляла жизнь, в сравнении с Арузой — отпрыском богатых родителей, девицей в бело-голубой форме студентки колледжа урсулинок, и Жуссарой, хозяйкой большого магазина, вдовой, полной сил, одетой с головы до ног в черное, именно Зезинья ду Бутиа — его любовь из борделя на углу, падшая женщина — оказалась достойной доверия.

2

Проезжая через Ильеус, куда прибыл, чтобы пополнить запасы, оплатить счета и увидеть море, Фадул был приглашен на ужин вместе с Алвару Фариа в дом Жамила Скафа, своего богатого земляка, владельца «Префериды» — процветающего магазина мебели и матрасов.

Фадул удивился приглашению, которое получил от Жамила в баре «Шик» недалеко от порта, поскольку, хотя и знал его уже много лет, близких отношений не поддерживал. Они изредка виделись в барах, публичных домах, обменивались рукопожатиями, любезностями — не более того. В баре, попивая аперитив — а в «Кастрюле Биби», что на мысу, настало уже время обеда: мокека,[53] залитая пивом, — Фадул отдыхал душой, слушая Алвару Фариа — человека, который много знал и мало работал. С Алвару Фариа в искусстве беседы и времяпрепровождения мог сравниться только Фауд Каран. Один жил в Ильеусе, другой — в Итабуне, оба были образованными и остроумными — два светоча.

В доме Жамила вкусно естся и сладко спится, нашептывал ему Алвару, и дочка у него потрясающая. Маленький и усатый, живой, вечно жестикулирующий, земляк, пригласив его, прибавил, что после ужина они могут пойти в бордель Тилды, только что открытый в Уньяу со всем французским шиком.

3

Несмотря на то что приглашены были только они двое — Алвару и Фадул, — ужин больше походил на банкет — таким было разнообразие арабских и бразильских блюд и качество десерта. Фадул насытился.

Воздав хвалу изысканному качеству кибе[54] и восхитительному вкусу араифе, миндальному пирогу с медовым сиропом — своему любимому десерту, — он узнал, что ужин приготовила учительница Аруза — единственная дочь хозяев дома, непревзойденная повариха, богиня плиты и духовки. Понятно, что помогал ей бесчисленный батальон слуг.

Во время ужина Аруза держалась робко и застенчиво; когда к ней обращались, отвечала односложно. Она даже не улыбалась, когда все остальные хохотали до упаду над шутками и остротами Алвару Фариа. Перед тем как сесть за стол, Фадул выслушал от Жамила похвалу достоинствам дочери, которой тот очень гордился:

— В декабре она заканчивает обучение — станет учительницей, играет на пианино, декламирует стихи наизусть. Очень образованная, я денег не жалел.

Жамил замолчал, будто подсчитывая, сколько потратил на воспитание наследницы, но затем продолжил перечислять добродетели:

— Набожная и работящая, послушная.

Он ничего не сказал о красоте, и поэтому Фадула будто громом поразило, когда она вошла в зал. Жамил представил их:

— Это моя дочь Аруза, а это друг Фадул.

Фадул протянул огромную ручищу и вежливо улыбнулся. Алвару Фариа оказался прав: Аруза и вправду была ослепительна. Вьющиеся волосы, полные груди под белой блузкой, сильные бедра под голубой юбкой. Фадул не был поклонником хрупких и изящных форм, тонких талий, и тут он узрел воплощение своего идеала красоты. Счастливец тот, кто на ней женится. Жамил закончил представление:

— Это тот самый друг Фадул Абдала, о котором я тебе говорил.

Аруза удостоила его лишь беглым взглядом и сказала почти неслышным голосом:

— Очень приятно.

Она была слишком красива, во всем Ильеусе не было девушки краше. Фадул искал в голове подходящее для нее слово и нашел его в Коране: бегума,[55] мусульманская принцесса.

4

Ужин закончился. Удовлетворенно отрыгнув, Жамил пригласил сотрапезников выпить кофе в гостиной, которую открыли по такому случаю. Туда они и направились.

— Куда ты идешь, Аруза?

Аруза украдкой пыталась улизнуть наружу. Она остановилась и ответила, не глядя на отца:

— Я к Белинье, скоро вернусь.

— Ты туда не пойдешь. У нас гости, твое место здесь.

Аруза вернулась и снова села. Когда были убраны кофейные чашки, Жамил приказал дочери:

— Открой пианино и поиграй что-нибудь нашим друзьям.

Аруза безропотно повиновалась. Она начала с «La prima carezza».[56] Алвару Фариа восторженно захлопал в ладоши, он и вправду был сыт и доволен. Затем последовали «По волнам» и «К Элизе». Аруза решила уже закончить концерт, но Жамил потребовал:

— А моя любимая? Ты ее не сыграешь?

Она снова села за пианино и, ко всеобщему энтузиазму, забренчала «Турецкий марш». Закончив под аплодисменты Фадула и Алвару, девушка встала и обратилась к отцу:

— Я могу идти?

«Упрямая», — подумал Фадул и почувствовал, как в комнате нарастает напряжение. Несмотря на улыбку под усами, в голосе Жамила проскальзывали нотки ярости:

— Ни сейчас, ни потом. Сядь и поговори с Фадулом.

Он сразу же пустился в горячий спор о местной политике с Алвару Фариа. Аруза и Фадул обменялись несколькими словами, он попытался заинтересовать ее Библией и Кораном, но безуспешно. Она всего лишь делала вид, что слушает его, кусая при этом губы: наказанная студентка или перепуганная девственница, почувствовавшая угрозу своим мечтам и планам?

Мать, дона Жордана, следила за ними обеспокоенным взглядом и улыбалась гостю. Она не позволяла молчанию длиться слишком долго — главное, чтобы Жамил не заметил. Она нашла тему по вкусу Фадула — арабские сладости: рассказывала о рецептах из меда и кунжута.

Дона Жордана оказалась не просто толстой, а круглой, но лицо еще сохраняло следы былой красоты. Двадцать лет прошло с тех пор, когда отец Шафик навязал ей в мужья Жамила и она — послушная дочь — согласилась. В Ильеусе не было более соблазнительной бегумы. Красотой Аруза пошла в нее, но от отца унаследовала твердость и упорство.

Там, на улице, кто-то настойчиво насвистывал бравурный отрывок из «Турецкого марша».

5

По дороге в бордель Тилды в поисках француженок, поддельных, но первоклассных, non plus ultra[57] в таких тонких делах, по мнению Алвару Фариа, Жамил Скаф замедлил шаг, нервно взял Фадула под руку и спросил, какое впечатление на него произвела Аруза.

— Красавица, бегума. Не говоря уже о воспитании.

Тогда земляк неожиданно спросил:

— Ты хочешь жениться на ней? — И продолжил сдавленным голосом, почти задыхаясь: — «Преферида» процветает, я собираюсь открыть филиал в Итабуне, а еще я посадил плантацию какао в Рио-ду-Брасу. Аруза — единственная дочь. — Он повторил: — Ты хочешь жениться на ней?

Столь неожиданные вопросы настолько ошеломили Фадула, что он — увы! — не оказал должного внимания доставшейся ему француженке. Но потом, в комнате отеля «Мамеда», понял, что Жамил Скаф решил выбрать Арузе жениха.

То, что Жамил сам выбирал жениха дочери и ставил ее перед фактом, было в порядке вещей, правильно и справедливо, достойно всяческой похвалы. Любящий отец, волнующийся о счастье и будущем Арузы, поступал так, чтобы обеспечить ей благословенный очаг, спокойную жизнь, постоянное благосостояние. Это прекрасная традиция, освященная временем, бесспорная. Она предписывает отцам, отвечающим за судьбу дочерей, выбирать из холостых мужей королевства лучшего, чтобы предложить ему союз и приданое. Некоторые уклонялись от родительского долга, предоставляя легкомысленным, незрелым, романтичным девицам выбирать и решать самим в таком важном деле. Результатом подобной небрежности были несчастливые браки: рыдающие жены, разоренные очаги, промотанное наследство и растраченное состояние! Жамил Скаф старательно и усердно искал в королевстве какао лучшего и нашел на краю света Фадула Абдалу.

Фадул задумался, в следующий свой приезд в Ильеус он даст ответ. Впрочем, прежде всего он поблагодарил за оказанные честь и доверие.

6

На следующее утро, направляясь к станции, чтобы сесть на поезд, Фадул Абдала, случайно или намеренно, пошел неожиданным маршрутом, который привел его к подножию склона холма Конкишта. А на вершине Конкишты находился колледж Богоматери Милосердия сестер-урсулинок. Там готовили учительниц начальной школы, снабжая званием и дипломом всех девушек из богатых семей Ильеуса и всего региона какао, которые учились там в интернате или просто посещали занятия. Утром и вечером приходящие ученицы поднимались и спускались по склону с присущими юности шумом и весельем. А внизу бродили претенденты, дерзкие студенты.

Увидев его с чемоданом — сразу видно, что бродячий торговец, — приподнимавшего рукой шляпу в знак приветствия, Аруза вскрикнула — от радости или от отчаяния — и указала на него своей товарке, коей была не кто иная, как Белинья, ее соседка и наперсница. Они как раз о нем говорили. Фадул продолжил свой путь к станции, а в глазах его стояла девушка в бело-голубой форме.

В час отдыха в любимом уголке под манговыми деревьями Аруза разрыдалась. Белинья не знала, чем помочь подруге, зато Аута Роза, которая училась в интернате урсулинок, решительная и хитроумная второкурсница, моментально предложила решение проблемы. Оно было способно избавить бедную влюбленную от необходимости выходить замуж за жениха, которого выбрал отец. Белинья видела его у подножия склона и подтверждала: огромный простолюдин, плохо одетый, невежественный — полная противоположность нежному бакалавру, по которому вздыхала Аруза и который вздыхал по ней.

Нужно срочно совершить этот трудный, радикальный, хотя и приятный шаг — только Аута Роза могла предлагать это с такой откровенностью. Решение требовало готовности и храбрости — это был вызов семье и обществу. Аута Роза, по мнению матушки Аны де Жезуш, конфисковавшей у ученицы тайную переписку, была демоном в образе человека. Сидя за семью замками, за высокой оградой пансиона, она не только умудрилась наладить переписку с возлюбленным — писакой-вещуном Жозе Жулиу Калазаншем, — но даже тайком встречалась с ним, это точно. Если этого не было, то как же мог редактор и издатель «Газеты грапиуна» в письмах, которые он писал ей и передавал через Белинью, в таких точных, страстных и бесстыдных выражениях описывать подробности анатомического строения студентки педагогического пансиона, обычно тщательно скрываемые под бело-голубой формой? Прочитав страстные послания, матушка Ана де Жезуш согрешила вдвойне: во-первых, потому что прочла их, а во-вторых, потому что вернула письма в тайник под матрасом, не доводя случившееся до сведения матери-настоятельницы. У нее была слабость к этой ученице: девица легкомысленная и бесшабашная, но сердце у нее золотое. Матушка Ана де Жезуш, перед тем как надеть монашескую сутану, тоже была девушкой и влюблялась.

Хитрая и убедительная, Аута Роза командовала Арузой, и та завороженно слушала ее дьявольские советы.

7

Сколько раз в одиночестве Большой Засады Фадул лишал девственности Арузу Скаф! Мягко или жестко, терпеливо или страстно, во сне и во время бессонницы.

Один в постели или покрывая местную проститутку, Фадул ненасытно обладал ею. Это продолжалось около двух месяцев с момента его приезда из Ильеуса. Все это время он мучился воспоминаниями о студентке педагогического пансиона — она стояла у него в глазах, царила в груди и между ног. С наваждением покончила лишь новость, которую привез полковник Робуштиану де Араужу. Бывали ночи, когда Фадул обладал Арузой и лишал ее девственности три или четыре раза подряд.

Боясь напугать или обидеть девушку, Фадул старался поначалу быть деликатным и благоразумным. Он освобождал ее от бело-голубой формы. Робкие ласки, поцелуи украдкой в плечи и в затылок, осторожные прикосновения, попытки обнаружить скрытые сокровища — божественное наслаждение. Понемногу девица раскрывалась, стыдливость превращалась в желание, Аруза покорялась действиям Фадула и позволяла себя раздеть.

Обнаженное тело, распростертое на тонком матрасе из сухой травы, ситцевое покрывало, вонь от клопов — Аруза отдавалась в запустении Большой Засады. Полные груди — такие приятно сжимать и мять рукой, могучий зад, бедра породистой кобылы и щелка. Все как любил Большой Турок. Наконец-то Господь снизошел до него.

Менялись позы — они попробовали все, — время, место и ритм соития, щелка Арузы никогда не была одной и той же. Но в решающий момент Фадул слышал крик, такой же неизбежный, как и кровь, — крик и кровь Сироки. На одно мгновение, короткое, но жестокое, Аруза становилась маленькой Сирокой, беззащитной в зарослях какао перед силой и хитростью бродячего торговца.

Он вновь и вновь овладевал ее девственностью, обрывал лепестки желанного цветка невинности. Цветок Арузы никогда не был одинаковым, но всегда оставался прекрасным, узким и теплым. Вкус менялся в зависимости от каприза Фадула. Он был то густо заросшим, то почти голым, покрытым легким пушком. Пышная роза раскрывалась, предлагая себя. Пряталась в сомкнутых бедрах будто стыдливый бутон. Росток то высокомерно вздымался, то пугливо прятался.

Щелка Бернарды, Далилы, маленькой Котиньи, огромной Мариэты пятнадцать арроб, дырка Короки и многие, многие другие, чистые и нетронутые. Здесь была и девственная дырочка Зезиньи ду Бутиа — пропасть. Только крик не менялся, это был все тот же жалобный и скорбный вопль девчонки Сироки.

От наслаждения в таких количествах у Фадула Абдалы появились темные круги под глазами. Случалось, что он начинал раздевать девственницу, прижимал ее к груди во сне и овладевал ею, уже проснувшись, с открытыми глазами. В Большой Засаде за эти два месяца девственная дырочка Арузы Скаф не раз сливалась с огромной и грубой рукой Большого Турка.

8

Не всегда сны несли с собой наслаждение девственностью. Три персонажа мешали бурному соитию, которому араб предавался ночи напролет, развратный и прожорливый, ненасытный бабник.

Как известно, Аруза, когда он проникал в нее, издавала крик Сироки, и по его пальцам текла кровь кафузы. Это случилось в самом начале его карьеры бродячего торговца: чтобы Сирока согласилась, он не жалел подарков, обещал звезду с неба, и все равно ноги ей приходилось раздвигать руками. Это дела прошлые. Он знал, что Сирока стала проституткой и умерла в Макуку при попытке сделать аборт. Всякое бывает.

Иногда ночью, когда Фадул собирался лишить невесту девственности, Зезинья ду Бутиа, бесстыдная и наглая, появлялась в постели незваной гостьей. «Думаешь, тебе удастся заполучить честь девственницы, целехонькую щелочку, глупый, невежественный турок, тупица?» Она показывала пальцем, и он видел открытую дыру, пробоину: здесь уже побывал, без сомнения, востроносый бакалавр без гроша в кармане, насвистывавший «Турецкий марш». Вместо незапятнанной девственности — пара рогов.

Зачем это Жамил Скаф предлагал ему так запросто руку единственной дочери, филиал «Префериды» в Ильеусе, партнерство в мебельном бизнесе, легкое и быстрое состояние? Должна быть серьезная причина, и какова же она? Зезинья ду Бутиа смеялась ему в лицо: «Ты прикроешь своим огромным телом и своей жадностью стыдобу дочери земляка, турок тупоголовый, глупый и продажный. Ты на все ради денег способен, или, думаешь, я не знаю?»

Однажды, безуспешно пытаясь выгнать на заре Зезинью ду Бутиа, он проснулся как раз вовремя, чтобы заметить в рассеянном утреннем свете зеленую змею, прекрасную и смертоносную, скользившую между ножками кровати. Убив ее, он озадачился и подумал — может, Зезинья ду Бутиа пришла, чтобы спасти ему жизнь? Только ли жизнь? Или чтобы помешать ему попасть в западню, обзавестись рогами и возглавить процессию святого Корнелия, покровителя таких же рогоносцев? Слишком поздно, чтобы раскаяться и отступить.

Появлялся также Господь Бог маронитов. Повелевая громом и молнией, он показывался в свете луча во время ночных бурь, требуя выполнения договора. Сквозь лесную чащу, извилистыми тропами привел он сюда за руку Фадула Абдалу, чтобы тот выполнил здесь свое предназначение: заработал деньги честным трудом и потом разбогател без необходимости становиться младшим компаньоном, мальчиком на побегушках у богача, мужем неверной жены.

Зеленая змея. Ночная усталость, рассвет, погонщики, одиночество. Остаться здесь, Господи, искупая свои грехи? В Ильеусе меня ждет накрытый стол, мягкая постель, легкая жизнь и красавица из красавиц, девственная бегума, мусульманская принцесса.

Огромное облако закрывало небо. Ранним утром Бог маронитов не жалел дождя и облаков, оставляя ливанца наедине с мучившими его девственницами и сомнениями.

9

После долгих раздумий, когда, взвесив все «за» и «против», Фадул решил вернуться в Ильеус и дать ход матримониальным планам, предложенным Жамилом Скафом, случилось так, что по дороге на фазенду Санта-Мариана проехал через Большую Засаду полковник Робуштиану де Араужу. Поговорив со стариком Жерину — главой наемников, охранявших склад сухого какао, — он остановился у столбика напротив заведения Фадула. Он ехал из Ильеуса и вез ему весточку от друга Алвару Фариа, того самого бонвивана, который в барах, игровых залах и кабаре обсуждал на все лады с присущей ему живостью городские события. Он просил его не забыть передать арабу Фадулу все подробности замужества дочери Жамила Скафа.

Кого? Арузы? Но два месяца назад она даже помолвлена не была, как же она вышла замуж так внезапно? Полковник Робуштиану де Араужу красноречивым жестом сложил руки на брюхе.

Беременная? Правда или нет, но злые языки шепчутся, что именно так оно и было. Аруза и доктор Эпитасиу ду Нашсименту, безработный бакалавр, смело встретили слезы доны Жорданы и ярость Жамила и рассказали им про плод своей безнадежной любви. Молодой адвокат некоторое время назад сошел с корабля, пришедшего из Баии, с намерением сделать быструю карьеру. Он ее сделал.

Отбросив жалобы и обвинения, Жамил Скаф, человек практичный, поскорее сыграл свадьбу, чтобы дочка смогла предстать перед алтарем в гирляндах и фате, с девственными цветами флердоранжа. Если бы затянули, то живот был бы виден. Впрочем, повторил полковник смеясь, для этого сделали все необходимое. Подружками невесты были Белинья и Аута Роза. Последняя, сияя от счастья, поймала брошенный невестой букет.

Фадул выслушал, но ничего не сказал. Он выругался, когда лошадь полковника скрылась вдалеке: «Câss-am-abúk-charmuta!» С тех пор Аруза не снилась ему никогда, он больше не лишал ее девственности. Долгими ночами в Большой Засаде в его огромной постели вновь единолично царила Зезинья ду Бутиа.

Жуссара Рамуш Рабат, вдова и наследница Халила Рабата, едет в Большую Засаду

1

Фадул Абдала познакомился с Жуссарой Рамуш Рабат, вдовой и наследницей Халила Рабата, на ярмарке в Такараше, покупая двух ослов, которые были ему нужны, чтобы привозить товары в Большую Засаду, а также для собственного передвижения. Он тщательно выбирал животных, осматривал их зубы и ноги, как ему советовал капитан Натариу да Фонсека, и получил удовлетворение от торговли с Мануэлом да Лапой, указывая на воображаемые дефекты и подвергая сомнению очевидные достоинства.

— Смилуйся, кум Фадул, хотя бы счет округли.

— Ни гроша больше.

Жуссара была бабенка что надо, перед такой ни один мужчина не устоит. Кожа кабоклы отливала на солнце медью. Увидев, как она идет к нему среди кобыл и ослиц, останавливается перед ним и настойчиво на него смотрит, Фадул настолько смутился, что сделка почти сошла на нет. Он замер в оцепенении, она его буквально парализовала. Почуяв опасность, Мануэл да Лапа решил согласиться с предложенной ценой, чтобы не остаться с носом.

— Я говорю с Фадулом Абдалой? — спросила Жуссара и рассмеялась дерзко и звонко будто колокольчик.

Глаза зажглись, в то время как голос оставался монотонным и жалобным, словно Жуссара вот-вот упадет в обморок: томная и чарующая, она была на ярмарке в Такараше воплощением кокетства. Тот, кто не знал ее, кто видел и слышал впервые, сразу испытывал желание защитить ее, уберечь от всех ловушек, обманов и предательств. Фадул не был знаком с ней и никогда не видел раньше.

Сделав над собой усилие, Турок сумел все-таки стянуть шляпу в знак приветствия, учтиво и вежливо. Исподтишка он обежал ее взглядом сверху вниз, с головы до ног, пытаясь угадать, что же там под покровами, которые ее окутывают. Жуссара напоминала о своем вдовстве при каждом удобном случае: черной была ее юбка для верховой езды, шелковая блузка, шаль накрывающая волосы, защищая их от пыли. Она одевалась в глубокий траур, но ни в угольно-черных глазах, ни на карминово-красных губах не было ни тени слез, ни следа тоски. Может, она когда-то и оплакивала усопшего, но сейчас Жуссара фонтанировала жизнью, дышала томностью и удовольствием, сверкала на ярмарочном солнце, зазывая и обещая. В руке плеть с серебряной рукояткой, полные губы приоткрыты, и можно увидеть ровные белые зубы, созданные, чтобы кусать.

— Я много о вас слышала. — Она не сказала, от кого слышала и что именно, как будто в этих словах был какой-то секрет. — Меня зовут Жуссара. Вы знали Халила Рабата, хозяина «Восточного дома»?

Приглядевшись, Фадул обнаружил под узорчатой шалью кроваво-красную розу за ухом, и это открытие обрадовало его. Откуда она взялась, эта кабокла? Из непроходимых зарослей, где сражались курибока, или из цыганского табора? Сколько разных кровей перемешалось, чтобы превратиться в эту загадку, породить эти чары?

— Я знал его, но не лично. Слышал, он умер.

— Я его вдова. И ничего не смыслю в торговле. Бедная я, бедная!

Она протянула хлыст и ткнула им в грудь гиганта, одновременно дерзко и смиренно.

— Будете проезжать через Итабуну, заходите ко мне. Я покажу вам магазин. Я ищу кого-то, кто бы мне помог. Никто всерьез не принимает вдову, которая управляет делами. Бедная я, бедная!

Она повернулась спиной и пошла туда, где ее ждал паж, державший на поводу лошадь. Перед тем как оседлать ее, Жуссара внезапно сорвала с головы шаль, и черные волосы — чернее юбки для верховой езды, чернее шелковой блузки, чернее кружев и рюш, — свободно рассыпались по плечам, спадая до пояса. Фадул сглотнул, одурело глядя на нее. С помощью пажа Жуссара засунула ногу в стремя и поудобнее устроилась в седле. Глянула на Турка, прощаясь. Через минуту ее уже здесь не было.

Мануэл да Лапа протянул руку, забирая деньги за двух ослов, и выдал:

— Какая женщина, катастрофическое великолепие, кум Фадул!

Верхом на одном из ослов, одновременно погоняя другого, Фадул взял курс на Большую Засаду: «Бедный, я бедный! Изгнанник, сосланный на край света».

2

В течение двух недель, последовавших за встречей на ярмарке в Такараше, Жуссара Рамуш Рабат, вдова и богатая наследница, смущала Фадула Абдалу в свободные часы. Какие намерения скрывались под жестами и словами, настойчивыми взглядами и томным голосом?

Даже под нарядной кружевной блузой, наглухо застегнутой на шее, как того требовали скромность и стыдливость, Турок угадывал пышную крепкую грудь — такую хорошо мять руками, а уж он это любит. Под широкой длинной юбкой для верховой езды он чувствовал покачивающиеся пышные бедра, равнину бархатистого живота и холм, покрытый мхом, — уста мира, пугливые и жаждущие ласки. Мысленно он раздевал Жуссару, освобождал от юбки и блузки, бесчисленных украшений, излишних побрякушек и видел ее нагой посреди ярмарочного оживления: ни одна кобыла не могла сравниться с ней статью и осанкой. Он так страстно желал ее, просто жаждал, что даже не смог овладеть ею во сне, несмотря на то что засыпал, думая только о ней, о ее беспредельном кокетстве, о ее необыкновенном изяществе.

«Бедная я, бедная!» — на все лады повторяла Жуссара, проклиная вдовство и торговлю — две тяжкие проблемы: чего она добивалась этой литанией? И чего ради звала его к себе в Итабуну? Чтобы предложить ему работу за прилавком «Восточного дома», может статься, с процентом от продаж, небольшим участием в доходах? Его не соблазняла перспектива работать на других, Фадул предпочитал надрываться, выбиваясь из сил, целыми ночами от заката до рассвета в Большой Засаде, но ради себя самого, чтобы ни перед кем не отчитываться.

Или, может быть, являясь молодой вдовой, она искала мужа, который возьмет ответственность за нее и за торговлю тканями? У нее — молодой, богатой и такой красивой — наверняка были в Итабуне и в портовом Ильеусе толпы претендентов, лежащие у ее ног. Так зачем ей обхаживать на ярмарке в Такараше, среди мулов и ослов, какого-то трактирщика? Она могла выбирать среди фазендейру, коммерсантов, бакалавров с докторскими шапочкам. Разумеется, она искала просто приказчика, которому можно доверять. Но это не по его душу.

Ему не удалось, как ясно из сказанного выше, определиться с перспективами, вытекающими из неожиданной встречи и короткого разговора. Он отвергал всякие мелочи: работу приказчика, долю в магазине, — его искушали нереальные миражи. Он — Фадул — был просто одиноким арабом с горячей головой, которая распалялась от любой глупости, видя пожар там, где всего-то горела солома. Муж Жуссары, хозяин «Восточного дома», — это глупости, чтобы убить свободные часы в Большой Засаде. Впрочем, он все равно зайдет к ней, будучи в Итабуне. По крайней мере снова увидит ее, усладит взгляд созерцанием этой роскошной женщины — катастрофического великолепия, как удачно выразился Мануэл да Лапа.

Он засыпал с мыслями о ней, и иногда, изредка, ему удавалось поймать ее во сне. Но дальше этого не шло: кабокла ускользала из его рук. Оставаясь чистой и добродетельной, она исчезала из сна. Когда Фадул приходил в себя, все заканчивалось появлением Зезиньи ду Бутиа. Проститутка соблазняла, предлагала себя и так и сяк, а потом исчезала, а он оставался несолоно хлебавши. Ему так и не удалось вонзить свой кинжал и измерить температуру в топке, искры которой вырывались из огненных глаз Жуссары. Он никогда не видел такой честной и скромной вдовы.

3

Он сидел у входа в лавку и думал о Жуссаре — зыбком видении в дыму кальяна, когда увидел ее самое, из плоти и крови, спешивающуюся с крапчатой лошади и вручающую поводья пажу. Фадул Абдала пришел с купания, послеполуденное солнце припекало спину и затылок. Большая Засада дремала в оцепенении и тишине.

Все произошло так внезапно, что Фадул даже не успел удивиться, словно это была самая естественная вещь на свете. Он даже перестал пялиться на Жуссару, чтобы проводить взглядом пажа, холеного и хитрого паренька, верхом на ездовом осле, который уводил лошадь под сень деревьев. Но внезапно он осознал всю абсурдность происходящего, протер глаза и уставился на кабоклу, направлявшуюся прямо к нему. Он едва успел встать, чтобы поприветствовать ее.

— Почему вы не заехали ко мне в Итабуне? Я напрасно ждала.

— Я там еще не был. — Он все еще не совсем оправился.

— Раз уж вы не приехала, явилась я сама, бедная я, бедная! — Она обежала глазами окрестности: — Ну и дыра! Что вы здесь делаете?

Он покачал головой, не соглашаясь. Ее черные волосы скреплял на макушке черепаховый гребень — изящное украшение. Не дав Турку ответить, она продолжила:

— Вы так и будете тут стоять? Не пригласите меня войти? Не предложите мне ничего? — И она вошла.

Задержавшись у прилавка и осмотрев выставленные на продажу товары — их было не много и все вперемешку, — она снова неодобрительно покачала головой, но ничего не сказала.

Все еще ошеломленный, Фадул проследовал за ней. Силы небесные! Это правда, или солнце ударило ему в голову и у него среди бела дня начались видения? Не зная, что ей предложить — здесь не было ничего достойного ее, — он спросил:

— Выпьете чего-нибудь?

— Пожалуй, глоток воды. — Жуссара указала на глиняный кувшин, стоявший на подоконнике.

Обогнув прилавок, она вошла внутрь дома и, пройдя через все комнаты, переступила порог спальни:

— Я люблю большие кровати, но такой никогда не видела.

— Но я же должен как-то помещаться, — ответил Фадул с гордостью, подав ей кружку с прохладной водой.

Жуссара выпила маленькими глотками, цокая языком, будто смакуя изысканное вино. Время от времени она поглядывала на Турка оценивающе и удовлетворенно — влажный рот приоткрыт, глаза затуманены:

— Сюда двое таких влезут, и еще останется.

Она коротко рассмеялась, будто намекая на что-то, и вернула кружку:

— Спасибо! Когда будете в Итабуне, все-таки зайдите ко мне, и я вам покажу магазин. Не могу я им одна заниматься, ничего в этом не понимаю. — Она повторила то, что уже говорила на ярмарке в Такараше. Так что же она предлагала: работу за прилавком магазина или — кто знает — руку и сердце? — Когда вы там будете?

Голос смягчился, стал кокетливым, он просил и предупреждал:

— Не затягивайте, приезжайте как только сможете. Я не могу ждать целую жизнь. Бедная я, бедная!

Она повернулась, почти готовая выйти из комнаты и покинуть Большую Засаду. Турок задрожал:

— Вы уже уезжаете?

— А что мне здесь делать? Я приехала, только чтобы повидаться с вами.

Глаза Фадула затуманились, потемнели от нетерпения и возбуждения. Не потрудившись даже закрыть дверь, он подошел к Жуссаре и схватил ее. Она не уклонилась и не оттолкнула его, только сказала тем самым слабеющим голоском, будто умоляющим о помощи и защите:

— Смилуйтесь, пожалейте! Вы же видите — я вдова, и мне нужно снова выйти замуж. Что будет, если я потеряю голову? Бедная я, бедная! Я даже полюбить не могу…

Фадул молчал — разговор мог подождать, а он нет. Его охватило бешенство, глаза затуманились, он чувствовал, как дрожит тело кабоклы. Он сорвал с нее блузку и корсаж — ох эта пышная грудь, которую так приятно мять руками, — и Жуссара тихо застонала. Фадул сорвал с нее все юбки, разорвал кружева на панталонах, подвязанных на коленях ленточками, тоже черными.

Он завалил эту роскошь, эту катастрофу в образе женщины, на матрас, набитый травой и клопами. На ней остались только сапоги для верховой езды. Фадул не стал терять время на то, чтобы раздеться, лишь расстегнул ширинку, освободив свой инструмент, который болел от напряжения и нетерпения. Он покрыл Жуссару.

Узел на макушке у кабоклы растрепался, волосы рассыпались подобно черному атласному полотну, накрыв постель. Уста мира, влажные и ненасытные, приняли дубинку ливанского деспота, и безумие длилось весь оставшийся день.

4

— Ах, что я наделала, Боже мой, какая же я идиотка! Безрассудная вдова, я приехала за мужем, а уезжаю обесчещенная. Ах, бедная я, бедная!

В слезах она посмотрела на распростертого на ней турка, мнущего ее груди и бедра, когда они, задыхаясь, вынырнули из первого путешествия по пустыням и океанам. Он так и не стянул с нее сапоги, не разделся и не закрыл дверь. Жуссара заговорила, подкрепляя слова горестным плачем, скорбной, душераздирающей жалобой:

— Теперь вы получили что хотели, и можете смеяться надо мной, презирать меня, называть шлюхой, выгнать вон. Это я во всем виновата — чего мне не хватало в Итабуне, зачем я сюда приехала? Несчастная я женщина, а ведь мне нужен муж, чтобы защищать меня и заниматься магазином. Проклинаю тот день, когда я увидела вас на ярмарке в Такраше и потеряла голову. Я будто с ума сошла, разум потеряла, я уже сама себе не хозяйка. У меня недостало сил сопротивляться, я пропала. Ах, пропала я!

Она без перерыва жаловалась, а в это время огромный Фадул встал с кровати, закрыл дверь и разделся. Голый, он казался еще больше, еще огромнее. Растянувшись на кровати, она искоса глядела на него: какой муж! Работящий и алчный, тщеславный и глупый, прямо как Халил Рабат, счастливый дурачок, рожденный, чтобы носить рога. А у этого к тому же хозяйство таких недюжинных размеров. Жуссара была завидной невестой: и лицом красива, и телом, и денег куры не клюют, и магазин тканей самый роскошный в Итабуне, и нахальство, и кокетство, и огонь. Чего еще желать неотесанному трактирщику, запертому в дремучей дыре?

Ему этот момент не казался самым подходящим для обсуждения потерянной вдовьей чести и ее восстановления, Турок молча, нетерпеливо слушал эту нескончаемую горестную литанию. Жуссара не остановилась даже тогда, когда он снял с нее сапоги, — приятная предусмотрительность. Она трогательно взяла на себя ответственность за фатальную ошибку.

— Это я виновата, я не спаслась бегством вовремя. Впрочем, это не важно. Все кончено.

Прежде чем она решила покончить с едва начавшейся забавой, Фадул растянулся рядом с кабоклой. Своей огромной, но нежной рукой он гладил ее груди, слегка сжимая их. Он коснулся ее задницы и слегка ущипнул, пробежав пальцами по бороздке. Жуссара затрепетала, вздохнула, прижалась к его волосатой груди, почувствовала дубинку между бедер и продолжила, изнемогая:

— Вы воспользовались мной, и я сама это позволила. Сейчас вы думаете, что я падшая женщина, и разве вы теперь захотите жениться на мне? — Она заговорила громче, утверждая ясно и четко: — Душой матери клянусь, что первый раз в жизни я так опозорилась. У меня никогда не было мужчины, кроме мужа. Я потеряла голову. Бедная я, бедная!

Голые ноги сплелись, бедра Жуссары приоткрылись, и голос снова ослабел:

— Я потеряла свою честь… Я в ваших руках… — Она погладила его по лицу и сообщила медовым голосом: — Но я все равно не раскаиваюсь, жестокий вы человек! Вы меня ослепили, соблазнили меня!

Эти слова заполняют душу и разжигают огонь в сердце, распаляют все, что есть между ног у настоящего мужчины, который чего-то стоит в постели. Несмотря на свое обычное в таких важных и щекотливых делах благоразумие, Фадул решил дать обещание, чтобы потом исполнить его — может статься, после уточнения и разъяснения некоторых деталей:

— Не волнуйтесь. Я на днях поеду в Итабуну, мы там поговорим и все решим. И не переживайте за магазин.

— Это правда? Вы займетесь магазином? Возьмете за меня ответственность?

— Не волнуйтесь. — И больше он ничего не сказал.

5

«Она приехала за мужем», — решил Фадул, слушая ее причитания. За мужем, который положит конец ее вдовству и возьмет на себя ответственность за магазин и его прибыль. Чтобы завоевать его, она пошла на риск, на кону были ее тело и честь. Что это — изощренная хитрость или святая невинность? Искренность или притворство? Пожирающая страсть или тонкий расчет?

Томная, благородная и романтичная Жуссара толковала о любви с первого взгляда:

— Я приехала сюда, потому что с того дня, как увидела вас на ярмарке, я сама не своя, ни о чем больше думать не могла — только о вас, это наваждение какое-то. А теперь я в ваших руках, от вас зависит, быть мне счастливой или пасть окончательно. — И она снова спросила: — Вы будете любить меня, или мне суждено стать отвергнутой?

Момент не располагал к размышлениям, выяснению отношений, подозрениям и сомнениям и уж меньше всего — к тому, чтобы брать на себя какие-либо обязательства. Вместо того чтобы ответить на этот настойчивый вопрос, Фадул заключил ее в объятия. Он не мог больше ждать ни минуты. Она подставила ему губы для поцелуя — полные, сочные, — смелый язык, зубы, созданные для укусов. Турок осторожно вошел в ее рот.

Что означала эта безнадежная страсть, это сумасшедшее соитие? Да ясно что — ведь как же Фадул будет теперь жить, лишенный дыхания, пота, головокружительного запаха Жуссары? Соединенные, сплетенные тела пересекли пески пустыни, воды океана, достигли конца света в томлении и наслаждении; две силы, два могущества, дикий жеребец и кобыла в течке.

Когда наступил вечер и Жуссара снова соорудила на голове узел и оседлала крапчатую лошадь, приведенную пажом — капризным и надушенным парнишкой, — Фадул наконец собрался поцеловать ее на прощание:

— Через несколько дней мы все решим в Итабуне.

Перед тем как выйти, Жуссара кинула на игровой стол, а точнее — на кровать, последний козырь. Надевая остатки кружевных панталон, нижние юбки и корсаж, черную блузку и черную юбку, порядочная и безутешная вдова предупредила, что подобное больше не повторится. Если кто захочет снова поиграть с ней в эту сладкую и опасную игру — так она выразилась, стыдливо опустив глаза, — должен сперва отвести ее к судье и священнику. Она не могла так распуститься, наставляя рога усопшему. Жуссара не изменяла Халилу Рабату при жизни и, чувствуя себя обязанной уважать память о нем, не могла давать повод для сплетен. Никогда у нее не было другого мужчины, кроме мужа; Фадул — первый и последний, это единственный раз, когда она, ослепнув от страсти, потеряла голову и отдалась. Нет, больше такому не бывать! Снова в постель — пусть даже с Фадулом, которого она любит, или с другим честным тружеником, который сделает ей предложение — а таких предостаточно, — только после того как все будет улажено честь по чести, на бумаге, и ни днем раньше. Супруга — да, любовница — нет. Ах, бедная я, бедная!

Она пришпорила крапчатую лошадь и поспешила в Итабуну в сопровождении своего непоседы. Жуссара везла хорошие новости. Даже если Фадул не пришел к определенному решению, не взял на себя окончательные обязательства, она умела читать между строк, угадывать намерения даже по голосу. Она не сомневалась, что Турок побежит за ней следом. Жуссара осталась в его коже, во рту, в груди, в дубинке. Ее незабываемый вкус с этого дня стал для него необходимым, несчастный уже не сможет жить, не обладая ею. Сомнений не осталось — можно вызывать священника и судью.

Фадул Абдала — жених видный. Она заранее узнала о нем в случайном разговоре с подругой детства две важные вещи: это работящий и ловкий торговец — в этом ему нет равных, да и мужское достоинство у него на высоте. Теперь она удостоверилась, что все это было правдой. Чтобы зарабатывать деньги в такой глухой дыре, как Большая Засада, нужно быть очень опытным и проворным коммерсантом. Ну а что касается дубинки, то уж ее вдова потрогала своими руками, ощутила собственной плотью, хвала господу!

Солнце еще не спряталось в водах реки, когда Жуссара исчезла в направлении Такараша, еще до того как на дороге появился первый табун ослов. Никто не видел, как она приехала, и никто не видел, как уехала. Только Корока, зайдя купить керосину, спросила:

— Ты заказывал проститутку из Итабуны, кум Фадул?

6

Тихим вечером в молодом и авантюрном городе Итабуне Фадул Абдала оставил дорожную сумку в комнате Зезиньи ду Бутиа в веселом борделе «Шанду» и принял ванну в бочке: Зезинья подогрела воду в чайнике и натерла ему спину сухой щеткой и ароматным мылом — чудесами цивилизации! Затем он приготовился, по изящному выражению красавицы, «покормить горлицу».

— Ты посмотри, что за горлица, я уже забыла, какая она.

Большущая горлица, роскошная! Играя с вышеназванной зверюшкой, Зезинья ду Бутиа ностальгически мурлыкала романтичный мотивчик из Сержипи:

Горлица, горлинка,

Любовная игра,

Свей свое гнездышко

В моем цветочке…

После ванны, уже накормив горлицу до отвала, Фадул заметил, что проститутка грустна и молчалива, как будто ее мучило какое-то несчастье. Наверное, плохие новости из Сержипи — с семьей что-то не то. В городе Лагарту, недалеко от Бутиа, где она родилась, на иждивении Зезиньи жило множество родственников: отец, больной лихорадкой и кашасой, и огромное количество дряхлых и полубезумных женщин: мать, бабка, тетки — все висели у нее на шее, у бедняжки.

Фадул почти удивился — столько страсти вложила Зезинья в бурное соитие: она слабела в его объятиях, томная и нежная. Казалось даже, будто это влюбленная женщина отдается своему возлюбленному в первый или в последний раз. Не то чтобы обычно она была отстраненной или холодной — ровно наоборот: взрыв, а не женщина. Ни одна другая так не удовлетворяла Фадула, как она, благодаря своей страсти и самоотдаче; кроме того, в ее томлении и порывистости можно было увидеть приметы нежности и любви. Именно поэтому ее нельзя было сравнить с другими проститутками, которых он знал и посещал. И пусть у нее не было пышной груди и она не могла похвастать задницей величиной с муравейник — а именно это Турок ценил больше всего, — в данном случае все это было ему не нужно, ни к кому он не был так страстно привязан, именно Зезинья была героиней его снов в изгнании.

Он погружался в нее и забывал обо всех невзгодах, отдыхал и чувствовал себя счастливым: между ног у Зезиньи ду Бутиа пропасть, но там же и тихая заводь, надежное убежище. Они давно неровно дышали друг по другу, еще с тех пор, когда он был бродячим торговцев, а она едва приехала в Итабуну.

Строя воздушные замки в Большой Засаде, воображая себя миллионером, пузатым богачом, в первую очередь он собирался вытащить Зезинью из борделя Шанду, построить ей дом. Он хотел дать ей все, не считаясь с расходами: комфорт, роскошь, подарки, горничную, чтобы ей прислуживала, портниху, чтобы одевала ее как королеву. Он хотел, чтобы проститутка принадлежала только ему, чтобы стала его наложницей, с которой он бы отдыхал от утомительных, хотя и процветающих, дел и семейных обязанностей, — семья занимала мало места в его воображении: послушная и скромная жена, крепкие сыновья.

В бедную комнатенку борделя сумерки проникали через слуховое окно и растворялись в тенях среди грубых хлопчатых простыней. Зезинья изменилась. У нее случилось что-то плохое, раз уж она оставила свою обычную живость. Бессердечная, сегодня она не награждала его прозвищами — Турок такой, Турок сякой, — не подшучивала на ним, не хохотала беззаботно. Пылкая и жаждущая, как никогда, в то же самое время она была грустной, молчаливой, будто острый шип вонзался ей в грудь и терзал ее. Семейные напасти, что же еще это может быть?

7

Сгустились тени, дело шло к ночи. Освободившись от объятий, запыхавшийся Фадул вскочил с кровати, боясь опоздать на встречу с Фаудом Караном в пивной Ромулу Сампайу, где его друг целыми днями растрачивал свою эрудицию, просвещая городскую элиту в священные часы аперитива и игры в триктрак. Пренебрегая своими профессиональными обязанностями, Зезинья осталась в постели:

— Уже опаздываешь, так ведь?

— Немного. Я должен спешить.

— Беги, не то невеста ждать не станет. Поторопись, пока она не нашла другого и не затащила в постель.

Странные слова, голос наглый и насмешливый. Удивленный, насторожившийся Фадул, заподозрив неладное, так и не натянул кальсоны.

— Невеста? Это что еще за история?

— Отрицать будешь? В Итабуне только об этом и говорят.

— О чем? Давай выкладывай все разом.

— Каждая собака знает, что ты договорился о женитьбе на Жуссе. И у тебя достанет смелости отрицать это?

Подтверждались его наихудшие подозрения: вдова вела себя странно, превращая намеченный визит — зыбкое начало любовной истории — в формальный брачный договор. «Жусса» — уменьшительное от «Жуссара»; Зезинья бросила ему в лицо это прозвище будто оскорбление, пощечину. Застыв с кальсонами в руках, он решил выяснить:

— Жусса?

— Жусса «Бедная я, бедная»! Только не говори, что не знаешь… Давеча Фауд Каран был здесь и сказал: «Знаешь, Зезинья, твой Фадул с ума сошел и решил жениться на вдове Халила Рабата». Я была в ужасе, я не поверила: «Не может быть, я не верю». Но он сказал, что все доподлинно так, что ты станешь новым королем… — Она замолчала.

— Говори уж прямо, выкладывай — король чего? — Он повысил голос, с горечью обнаружив, что стал объектом для сплетен и толков.

— Королем рогоносцев, как покойный Халил, добрый человек, который умер от слишком тяжелых рогов.

Этого Фадул не ожидал, он не был готов к внезапному открытию — ему будто обухом по голове дали. Он вытаращил глаза, разинул рот и сглотнул:

— А покойный был рогоносцем? Ты не врешь?

— Если ты мне не веришь, спроси у Фауда — уж он-то точно знает. Спроси у кого хочешь. В Итабуне любой знает, какая у Жуссары слава.

В затуманенных глазах Фадула стояла непорочная кабокла в глубоком трауре. В ушах кокетливый и стыдливый голос: «Со мной такое в первый раз, у меня не было ни одного мужчины, кроме мужа, но когда я вас увидела, жестокий вы человек, у меня недостало сил сопротивляться — что может честность против рока?» Клялась душой матери и раздвигала ноги, бесстыдная проститутка. Все в ней было хитростью, ложью, подлостью: сука, корова, шлюха, триста раз шлюха! Как он мог поверить, он, который так хвастался своей умудренностью? Он поверил и тщеславно надул щеки: Фадул Абдала, непобедимый соблазнитель. Дурак, он просто плясал под ее дудку. Он выругался по-арабски:

— Hala! Hala! Charmuta![58]

— Ты вроде и большой, да дурак. Видишь красивую женщину, богатство перед носом и не замечаешь больше ничего, даже пару рогов. — Зезинья посмотрела на турка, который стоял будто громом пораженный: — А может, тебе и не важно? Может, ты все понял, но закрыл глаза, чтобы не видеть? Так ведь говорят.

Голый, огромный и ошеломленный, в глотке будто застряла жаба-куруру. Charmuta! Akrut! Фадул сорвался с края кровати и спросил, пытаясь сдержать крик стыда и ярости:

— Да что же там говорят?

— Ну… Что ты женишься на магазине, а на остальное и не смотришь, что тебе не важно, какая у нее слава. Что за деньги ты душу продашь. Если ты думаешь, что Жусса изменится, то просто не знаешь, что такое женщина с огнем в заднице, который ни один мужчина погасить не может.

Подавленный, Фадул чувствовал себя на дне колодца, погребенным в дерьме, рогоносцем, akrut, на которого показывают пальцем. Он покачал огромной головой:

— Я не знал об этом, живу в глуши.

— Мне, конечно, все равно, и я не должна вмешиваться, мне с этого никакого толка. Была бы умная, молчала бы. Если ты женишься на ней, то станешь богачом, сорить деньгами будешь, сможешь дом мне построить, с панели вытащить. Фауд меня даже поздравил, сказал, что ты теперь станешь сказочно богатым… — Зезинья всхлипнула, не сдержавшись. — …Сказочно богатым, он именно так сказал, ты меня слушаешь?

Она замолчала, пытаясь сдержать слезы, и сказала срывающимся голосом:

— Если ты на ней женишься, то я тебя видеть больше не желаю. — Она разрыдалась.

Зезинья ду Бутиа уже не могла сдержать слезы, всхлипы, держаться твердо: она закрыла лицо руками и пустилась рыдать. Увидев, как на лице проститутки блестят слезы, услышав, как она всхлипывает из-за него, грустная и негодующая, потому что вообразила, будто он жених Жуссары, богатый и рогатый, Фадул снова воодушевился, отбросил досаду и стыд, приободрился, забыл про ярость и позор.

Добрый Бог маронитов вовремя пришел на помощь. Фадула уже мало интересовало, кто Жуссара на самом деле: честная вдова или самая бесстыжая и прославленная шлюха Итабуны, — он уже не думал жениться на ней. Имели значение только слезы Зезиньи, ее надрывный плач, ее горе, раздражение, грусть бедняжки — признаки любви.

— Так ты поэтому сама не своя? Не потому, что у тебя кто-то из родственников умер?

— Ты думаешь, я ничего не чувствую?

Спустившаяся ночь накрыла их черным плащом. В зале Шанду зажгла светильник.

8

— Искушение было, не спорю, — поведал Фадул, рассказывая Зезинье ду Бутиа о перипетиях этого недолгого дьявольского наваждения, в результате которого он едва не связал свою судьбу с Жуссарой Рамуш Рабат. Жусса «Бедная я, бедная!» получила бы мужа и уважение, а он — богатейший в Итабуне магазин тканей и титул царя благодушных рогоносцев — Фадула Добрейшего. Он вовремя ускользнул — спасибо доброму Богу маронитов, который, чтобы уберечь его, послал ему в помощь Зезинью, временно назначенную его ангелом-хранителем. В силу масштаба угрозы, проститутка не просто приходила к нему во сне, как это было в случае с Арузой, а явилась во плоти, чтобы спасти его от бесчестья.

Зезинья в подробностях рассказала о похождениях вдовы до и после того, как похоронила мужа и оплакала его рога. Она всех по именам назвала, везунчиков была тьма. Некоторых он знал и при желании мог легко удостовериться в правдивости этих сплетен, но сомнений уже не было.

Потом, в кабаре, Фауд Каран добавил еще подробностей, рассказал о забавных обстоятельствах, расширил список кавалеров. Кого только не было в бурной хронике кабоклы. Никто не смог бы обвинить Жуссару в предвзятости по отношению к мужчинам — любые штаны вместе со своим содержимым заслуживали ее внимания, и любого она тащила в постель при каждом удобном случае. Эрудит Фауд Каран сделал вывод: «Жуссара страдает от бешенства матки, друг Фадул, и помочь ей ничем нельзя». «Огонь в заднице, — подтвердила Зезинья, — и не родился еще тот мужчина, что его погасит».

Если любовная история барышни Арузы и бакалавра Эпитасиу ду Нашсименту являла собой материал для трогательного повествования, полного романтики и аромата приключений, как это и было описано, то роман о похождениях Жуссары требовал солидного фолианта, достойного пера Боккаччо, согласно авторитетному мнению Фауда Карана, чьим главным пороком было чтение, а за ним следовали женщины и игра. Это книга остроумная и пикантная — там были и легкие чувства, и грубое мошенничество, — полная интриг и обманов, в которой присутствовали также трогательные эпизоды, подобные попытке самоубийства студента Бебету Пассуша. Жуссара была вообще слаба на передок, но особую страсть испытывала к молоденьким мальчикам, она обожала отроков, и рядом с ней всегда был под рукой лукавый юный паж. «Kissimak», — выругался Фадул, вспомнив об этом проныре. Фауд разделил его негодование, подписавшись под его бранью. В свое время — а Фауду тоже довелось плавать среди этих рифов, — паж был рослым и дерзким, просто наглым мальчишкой. «Kissimak», — выругались они вместе.

Жуссара Рамуш Рабат — второстепенный персонаж в истории Большой Засады, где она оказалась мимоходом и задержалась всего на несколько часов. Сюда не влезет рассказ о ее бесчисленных приключениях в качестве свободной девушки, замужней женщины, вдовы в поисках нового мужа, который займется «Восточным домом» и садом из рогов, — ах бедная я, бедная! Жусса «Бедная я, бедная!», снедаемая бешенством матки, терзаемая огнем в заднице — для борьбы с этой напастью в ее распоряжении всегда был юный паж, — едва не стала доной Жуссарой Рамуш Абдала. Распрощаемся с ней раз и навсегда с сожалениями и тоской — ведь это роскошная женщина, просто катастрофа, как удачно выразился Мануэл да Лапа, который знал толк в кобылах и ослицах.

Жуссара стала тем искушением, той приманкой, которым воспользовался дьявол, чтобы заставить Фадула отказаться от своей судьбы и заполучить его душу, принудив тем самым разорвать договор, который он заключил с Господом. «За красивую женщину и легкие деньги ты, Фадул Абдала, готов продать душу дьяволу!» Но он не продал. Добрый Бог маронитов был начеку и раскрыл козни нечистого через свою посланницу Зезинью ду Бутиа, проститутку.

Фадул удивился, что Зезинья столько знает о Жуссаре. В конце концов, как бы то ни было, речь шла о почтенной вдове уважаемого коммерсанта, состоятельной, изысканной и благородной — это сливки общества, что тут скажешь! В то время как Зезинья всем известно кто — падшая женщина. Но она говорила о Жуссе так, будто знала ее с младых ногтей.

— А то я не знаю! Жусса ведь из Лагарту, мы выросли вместе. В юности она убежала из дому, потом снова выплыла на поверхность здесь, в Итабуне, уже в качестве жены Халила, наставляя ему рога.

Случившееся оставило горечь, мучившую Турка, — кабокла воспользовалась им, одурачила и выставила на посмешище. Просто уклониться от предполагаемого брака и оставить ее с носом — это не могло удовлетворить его, ему нужно было полностью выразить свое презрение. В этот момент ему вспомнилось, как Корока спросила в тот вечер лжи и лести: «Ты заказывал проститутку из Итабуны, кум Фадул?»

Он рассказал Зезинье о пришедшей ему в голову удачной идее: отправить в дом вдовы посыльного, чтобы он отнес ей деньги, равные обычной плате, которую получает за свою работу проститутка. Это обидный жест — он очистит душу. Зезинья согласилась с планом, но указанную сумму посчитала слишком маленькой, недостойной того, кто славится своей щедростью с проститутками; и потом, Жуссара заслуживает большего. Кабокла не была обычной уличной проституткой. Ей повезло, она многого добилась, сейчас она принадлежит к сливкам общества — вдова, была замужем, влиятельная особа, ей прислуживали паж и горничная. Она даже доехала до Большой Засады. Сколько раз Фадул овладел ею в течение вечера? Может, ему не понравилось? Такая женщина, красавица из красавиц, да еще и огонь в заднице.

Чем меньше плата, тем глубже оскорбление и сильнее унижение, возразил Турок, но в конце концов сдался. Зезинья уперлась: она не хотела, чтобы его считали скупердяем, мелочным альфонсом — если уж платить, то по справедливости, а то и побольше. Фадул, поддавшись этим красноречивым аргументам, решил отослать вдвое больше того, что просили проститутки, приезжавшие из Итабуны, потому что Жуссара вдова и не занимается этим делом за деньги.

Он захотел позвать Вадеку, мальчишку-посыльного, выполнявшего мелкие поручения в борделе Шанду, чтобы тот лично отнес посылку и сказал: «Вот плата от кума Фадула». Зезинья, смеясь, выхватила деньги:

— Тратить деньги на Жуссу? Ты совсем с ума сошел?! Это то же самое, что просто выбросить их: она только посмеется и пустит их на чаевые пажу. Я распоряжусь ими лучше — мне надо семье помогать.

В отсутствие Фадула Абдалы Большую Засаду наводняют жагунсо под предводительством знаменитого Манезинью

1

Фадул столкнулся с дьявольскими искушениями, не только мечтая в часы бодрствования или мучаясь во сне. Чего там только не было: шлюхи и девственницы в течке, являвшиеся к нему в постель, чтобы предложить себя, богатая вдова — все эти предполагаемые невесты, магазины тканей, мебели, обещания скорого богатства, веселой жизни и прочие безумные фантазии. Жертва людской жестокости и жадности, он смело встретил иные испытания, способные сломить и обратить в бегство менее упорного человека. Прежде чем начать грести деньги лопатой, Фадул Абдала смыл свои грехи в Большой Засаде.

Раньше, будучи бродячим торговцем, он оставался по крайней мере хозяином своего времени — с легкостью мог задержаться в Ильеусе и в Итабуне, наслаждаясь жизнью. Поучительные беседы с Фаудом Караном и Алвару Фариа, горячие турниры в шашки и триктрак, соблазнительные и рискованные игры в покер и пиф-паф, кабаре — два в Ильеусе и одно в Итабуне, бордели со шлюхами, огни цивилизации. Изобилие для души и для тела — там Фадул забывал об окружавшей его нищете.

У бродячего торговца клиенты появляются без расписания, они только ждут звука трещотки, оповещающего о начале праздника — приходе коробейника. Но магазин — для начала просто лавочка, не больше — требовал постоянного присутствия владельца, чтобы обслуживать посетителей, собирать деньги и вообще заставлять себя уважать. Торговец, живущий в новом поселении, владелец единственного заведения для приезжих, не может позволить себе роскошь бродячего торговца — собрать товар, повернуться и убраться на все четыре стороны когда пожелает. Фадул начал жить в напряженном ритме. Уезжать из Большой Засады было неразумно и рискованно.

Он прекратил разъезжать, стараясь отсутствовать как можно реже. И даже так у него поначалу не было ни минуты покоя, когда он находился в Ильеусе или в Итабуне, — ровно столько времени, сколько необходимо, чтобы сделать все закупки и оплатить счета. Закупки — это искусство, искусство обмана и надувательства, платить — это наука сроков и процентов. Даже ночью, слишком короткой для разговоров, игры, кабаре и проституток, его продолжали мучить мысли о магазине, о пугающих зарослях. Во время его первого отсутствия кое-что уже случилось, и это могло повториться, несмотря на старания Короки и спасительную тень капитана Натариу да Фонсеки.

Три месяца Фадул безвылазно сидел в Большой Засаде, со времени праздничного прибытия первых товаров, привезенных с первым караваном, возвращавшимся из Такараша. Солидный и разнообразный груз: от сушеного мяса до холщовых и ситцевых штанов, от кашасы до льняных катушек, от муки до дроби для винтовок, — от такого разнообразия глаза ломило. Чтобы приобрести товар в таком количестве, он потратил все свои сбережения и еще остался должен. Настоящий магазин, наполовину бакалейная лавка, наполовину — галантерейная, пусть даже маленький, — это все равно не чемодан бродячего торговца.

Чтобы помочь ему разгрузить и расставить это великолепие, прибежали все мужчины и женщины — те немногие, что жили здесь или были проездом. Не больше двадцати человек, если пересчитать по головам, присутствовали в день торжественного открытия. Фадул, отпраздновав это событие полудюжиной петард и бесплатной кашасой, пущенной по кругу, сразу же начал торговлю.

Только когда запасы начали истощаться, он решил выделить два-три дня, чтобы пополнить их на рынках Ильеуса и Итабуны. У него уже появился опыт в том, что касалось закупок: он понял, какие товары быстрее расходятся, какое нужно количество, какие марки любят покупатели. Хорошо покупали вяленое мясо, кашасу и рападуру, но из дюжины холщовых штанов продалось только две пары, да и то по сниженной цене. Зато он продал все ситцевые штаны, а было бы больше — улетели бы и они.

Глубокой ночью, заперев дверь, чтобы никто его не увидел, при свете фонаря Фадул пересчитал кипу денег — это были мелкие банкноты, грязные, рваные, стиранные мылом. Он вытащил из загашника большой красный шейный платок и положил туда кредитки на манер наемных работников — он научился этой хитрости еще в бытность бродячим торговцем. Он завязал его на узел и подвязал шнурком в глубине правого кармана брюк. Что касается монет, то их было много, медных и никелевых. Фадул рассортировал их по достоинству, завернул каждую горку в бумагу и положил в кожаный мешочек, который подвязал к поясу под рубашкой. По тропинкам и большим дорогам окрест Змеиной реки из уст в уста полетела слава о богатстве Фадула Абдалы — о припрятанных деньгах, бриллиантовых перстнях, старинных золотых монетах. Некоторые даже говорили, будто видели фунты стерлингов, — сверкающие, они слепили глаза. Они даже представить себе не могли, что в платке и мешочке лежит весь капитал Турка, все его сбережения, все, чем он владел, помимо товаров, оставленных в магазине.

Обслужив утренних посетителей, он повесил на видном месте перед магазином объявление, тщательно выведенное большими буквами на крышке от обувной коробки: «Закрыто ввиду отсутствия хозяина». Заперев две двери магазина изнутри деревянными досками и на ключ вход со двора, он заткнул за пояс револьвер и за компанию с Зе Раймунду, который гнал с фазенды Аталайа многочисленное стадо, оправился в путь до Такараша — две с половиной лиги хода.

В гости к куме, некой Зелите, работавшей на станции, с ними поехала еще и Корока. Худющая, высохшая, она почти ничего не весила. Зе Раймунду пристроил ее между двумя мешками с какао на спине у Полной Луны, покладистой и сильной ослицы, ведущей стадо. На нагрудном ремне и на седле у ослицы позвякивали бубенчики. Корока ехала с таким надменным видом, будто была женой управляющего или любовницей фазендейру. Фадул, с торбой на плече, вовсю веселился, предчувствуя удовольствия, которые ждут его в Итабуне. И только в поезде, когда захотел очистить апельсин, он понял, что забыл в Большой Засаде свой знаменитый перочинный ножик.

2

В первые два дня отсутствия Фадула ничего серьезного не произошло. Разгрузив животных, погонщики со своими помощниками направлялись к кабачку Турка. Так они называли магазин Фадула, построенный из дерева, относительно дешевого материала, в ряду глинобитных хибар, получившем название Ослиной дороги, — потом в течение многих лет его называли Передней улицей. Тисау Абдуим тогда еще не жил в Большой Засаде — вскорости он построит здесь первый дом из камня и извести и устроит в нем кузницу. А тогда еще магазин был главным строением поселка.

Погонщики и помощники приходили потные, покрытые пылью и грязью, их мучила жажда, им нужен был глоток кашасы, чтобы восстановить силы, побороть жару или холод. Они натыкались на объявление, и если среди них был кто-то умеющий читать и подписывать свое имя, то он разъяснял сообщение остальным, если нет — они узнавали новость от проституток. Промеж брани и хохота они обсуждали турка-обманщика, который бросил их в самый неподходящий момент, чтобы пополнить запасы.

— Вот сукин сын! Ну надо же — прямо сейчас! Почему он заместителя не назначил?

— А кто бы это мог быть?

— Да вот Педру Цыган — все равно ж ничего не делает…

— А если бы это была твоя лавка, ты бы на него дела оставил?

Они чувствовали нехватку магазина. Жизнь изменилась, стала легче, с тех пор как Фадул обосновался в Большой Засаде: им уже не нужно было возить с собой запас провизии для ночевки, раз уж на месте было все необходимое. Кроме того, так же как и в бытность бродячим торговцем, Фадул обычно продавал в кредит — с поручительством и небольшими процентами, — когда товарищу случалось возвращаться без гроша из селений или городов, оставив в закоулках последние медяки. Про Турка всегда говорили: вороватый мошенник, — но в результате оказывалось, что человек он хороший. Посетовав, погонщики направлялись к проституткам:

— Поглядим, может, и девочки решили «закрыть корзинки»…

Количество проституток менялось, одни приезжали, другие уезжали, шлюхи к месту не привязываются. Постоянных было около полудюжины, не больше. Они жили в соломенных хижинах у реки, в противоположной стороне от сарая, в котором полковник Робуштиану де Араужу хранил сухое какао, перед тем как отдавать его экспортерам. Корока, выбирая место для домика, который недавно соорудил капитан Натариу да Фонсека вместе с Баштиау да Розой и Лупишсиниу, отказалась строить его на Ослиной дороге:

— Я не хочу здесь. Дом шлюхи на центральной улице — это неправильно. На центральной улице должны стоять семейные дома.

Лупишсиниу удивился:

— Каких семей, дона Корока?

Из уважения к старшим он величал ее доной и посылал своего сына и подмастерье — мальчишку Зинью — просить у нее благословения.

— Появятся вскорости, еще увидите.

— Взаправду?

— Лучше уж сразу обосноваться поближе к жабам, а то ведь потом все равно выселят. Сейчас это все равно, никакой разницы, а потом — кто знает?

Так появилась Жабья отмель, куда направлялись погонщики со своими помощниками в поисках женского тепла. В тот день они пошли туда пораньше, раз уж магазин закрыт, в надежде разжиться глотком кашасы или кофе. Некоторые остались на пустыре, собирая спелые плоды хлебного дерева, — ничто не могло с ними сравниться по вкусу и питательности, чтобы набить брюхо.

3

На закате третьего дня, посреди непрекращающегося ливня, вышеназванный Манезинью появился в Большой Засаде вместе с еще двумя жагунсо — Шику Серра и Жанжау. Их ослы были без упряжи, вокруг шеи — веревочные арканы вместо уздечки или недоуздка. Великолепные верховые животные, достойные полковничьего выезда, — видно, что их хорошо кормят и заботливо за ними ухаживают. Жагунсо въехали, стреляя в воздух, чтобы уж ни у кого не осталось сомнений.

Бандиты задержались на пустыре, где погонщики первых караванов построили для ночевки что-то вроде соломенного навеса, шаткого убежища от солнца и дождя. Там разжигали огонь, жарили вяленое мясо, варили батат и плоды хлебного дерева, грели кофе и беседовали о жизни и смерти или о какао — это была тема вечная и животрепещущая. Вытащив гармонь, Педру Цыган предложил всем присутствующим заманчивую сделку: собрать двух-трех проституток и устроить танцы до упаду в обмен на несколько мелких монет. Развязная негритянка Далила, которая искала клиента, возрадовалась этой идее: для бурной ночи нет ничего лучше, чем танцы. «А уж с женщиной развлечься в постели — это еще лучше», — поспорил с ней помощник погонщика из Арасоабы, жадно поглядывая на задницу негритянки — эдакое богатство величиной с хороший муравейник, но где ж взять денег на такую роскошь? Раздались выстрелы, послышался топот ослиных копыт, и разговор заглох.

Наемники спросили, где дом Турка. Там впереди, но хозяин в отъезде, так что двери лавочки закрыты на несколько дней.

— Перед нами откроются. Если кто не знает, меня зовут Манезинью, — сказал один из них, оглядев собравшихся, и уехал в указанном направлении.

Желая похвастать своей меткостью, Шику Серра сбил плод с ближайшего хлебного дерева. Свесившись с осла, Жанжау протянул руку и пощупал задницу Далилы:

— Подожди здесь, оборванка, я скоро вернусь.

Педру Цыган сообразил: чужаки в курсе, что сеу Фаду нет, — именно поэтому и явились, и явно не с благими намерениями. Он отложил проект вечеринки с танцами, ночь обещала стать опасной.

— Они ограбят лавку!

— Очень возможно… — согласился один из двух погонщиков, шевеля угли кончиком хлыста. — Этот Манезинью — дьявол в человеческом облике. Он был наемником у полковника Теодору де Бараунаша, у него на совести не один труп. Еще месяца не прошло, как он укокошил одного доктора в Агуа-Прете, и сейчас в бегах. Других я не знаю.

Погонщик скота, возвращавшийся из Итабуны, где оставил стадо быков полковника Робуштиану де Араужу, знал двух других в лицо и не слышал о них ничего, кроме дурного. Шику Серра годился только на то, чтобы изводить людей. Он шатался неприкаянный, с тех пор как полковник Манека Со отправил его восвояси, потому что для него уже не было работы. Что касается верзилы, они уже точно слыхали имя Жанжау — любителя задниц, — и это были не просто слова. Истинный изверг, с головой у него совсем неладно, до женщин сам не свой, а уж до их задниц — тем более.

— Ох, Господь милосердный! — воскликнула Далила и выбежала, чтобы предупредить проституток и спрятаться в зарослях.

Сообщив то, что знал, погонщик предложил всем присутствующим укрыться в сарае, где полковник Робуштиану постоянно держал троих хорошо вооруженных людей, которые день и ночь стерегли какао. Там они будут в безопасности и укроются от дождя, который становился все сильнее. Погонщик не хотел рисковать жизнью, оставаясь на пустыре. Он взял винтовку и встал.

— И мы ничего не будем делать? — спросил Педру Цыган для очистки совести, потому что, разумеется, даже не думал сопротивляться бандитам и мешать ограблению.

— А что мы можем сделать? — Погонщик скота уже направился в сторону амбара с какао.

— Разве тут есть сумасшедшие, которые хотят схлопотать пулю из-за Турка? Эта заваруха — его проблемы, нам-то какое дело? — Отодвинувшись от жаркого огня, погонщик разметал угли кончиком хлыста. — Он тоже встал и собрался идти.

Остальные последовали за ним, отвергнув предложение Педру Цыгана хотя бы сходить и посмотреть, что там происходит: им нравился Турок — хвастун и мошенник, — но не до такой степени, чтобы из-за него бросаться на жестоких жагунсо, безжалостных убийц. И только любопытный и храбрый парнишка из Арасоабы пошел вместе с бездельником за дерево жака, откуда просматривался магазин. Дождь превратился в потоп, небо заволокли тучи.

Педру Цыган, которому Фадул частенько помогал утолять голод, а еще чаще — жажду, пошел прятаться за стволом не для того, чтобы ему помочь. Он рисковал, потому что у него было некое предчувствие и он хотел подтвердить его. Манезинью, Шику Серра и Жанжау ломали дверь магазина не ради фасоли, кашасы, вяленого мяса и пачки табака — Педру Цыган полагал, что знает настоящую причину.

Что касается сарара, то им двигало исключительно любопытство, острое желание видеть и учиться. Он только начал работать погонщиком ослов и в первый раз видел шайку разбойников в деле — его опыт сводился к потасовкам в борделях, мелким происшествиям.

4

Когда борьба за завоевание новых девственных земель подошла к концу, когда полковники начали выяснять отношения не с помощью засад, а посредством грязных сделок, жагунсо остались без работы и принялись шататься по дорогам без руля и ветрил. Они убивали по заказу за умеренную плату и просто так, бесплатно, грабежа ради. Из сотен наемников, готовых предложить свои ружья и меткость богатым фазендейру, многие приехали из штата Баия, из сертана трех штатов, а кто-то и совсем издалека. Некоторые из них обосновались на земле, насадили плантации и начали использовать ружья только в самых крайних обстоятельствах. А большая часть пристроились на фазендах, возглавив группы наемников, став управляющими. Некоторые, впрочем, не приспособились к новым условиям и шастали по дорогам, творя беззакония и наводя ужас на народ.

Кончилось тем, что их постепенно перебили по одному, но в течение долгого времени по окрестностям еще бродило множество зловещих личностей. Одним из самых жестоких был Манезинью, участвующий в легендарных боях между Базилиу де Оливейрой и семьей Бадаро. Он работал на Теодору да Бараунаша — ох и жуткая у него была слава, — и не захотел ни служить другому полковнику, ни сложить оружие. В последнее время он подумывал о том, чтобы сколотить банду и напасть на фазенды, поселки и селения. Манезинью и в одиночку был редкостный затейник — представьте себе, что же он мог сделать во главе шайки хороших стрелков. Для начала он завербовал Шику Серра и Жанжау.

Проезжая мимо пастбищ одной из фазенд, они заарканили ослов; никто их не видел — а даже если бы и увидели! Манезинью только посмеялся над опасениями Шику Серра, который все еще трепетал перед властью полковников:

— Если ты боишься, то вали. В моей банде место только настоящим мужчинам.

Слушая однажды женскую болтовню — зачастую пустые враки — в переулке Валса в Такараше, Манезинью прознал, что Фадул Абдала сел на поезд и поехал в Итабуну. Распутницы порицали такую беспечность и непредусмотрительность. Это хуже, чем лень, это идиотское сумасбродство — турок уезжал, оставляя в Большой Засаде припрятанные деньжата, которые он скопил, будучи бродячим торговцем. Сокровище только и ждало первого, кто не побоится отыскать его. Они спорили, где находится тайник. В доме, под матрасом? В магазине, среди товара? Но в том, что касалось размеров богатства, они были едины — это был изрядный мешок с золотыми монетами, по свидетельству знающих людей, которым можно было полностью доверять.

5

Жагунсо привязали животных у столба рядом с магазином, попытались взломать передние двери, но безрезультатно: деревянные засовы не поддавались, подтверждая мастерство Баштиау да Розы. Они обошли дом и обнаружили вход со двора, а вот тут все было гораздо проще. После того как Манезинью выстрелил в замок и промазал, Шику Серра разбежался и всем телом налег на дверь. Щеколда начала поддаваться. Жанжау завершил работу.

Ветер и дождь врывались в дверной проем. В доме зажгли светильники. Бандитам показалось ненужным оставлять часового на страже — у них такая слава, что напасть никто не осмелится. Они накачались кашасой, лакая прямо из бутылки. По бутылке досталось каждому — всем троим было нужно позарез. Манезинью хотел взбодриться, освежить голову для тонкой и трудоемкой операции по поиску сокровища — несмотря на скотскую внешность, прозорливости ему было не занимать. Жанжау терзала постоянная жажда, а Шику Серра требовалось выпить для храбрости: его специализацией было сидение в засаде, прячась за деревом и поджидая жертву, чтобы свалить ее метким выстрелом, — тут уж он не терялся.

Бандиты облазили дом целиком и полностью, от подвала до чердака. Сначала они остановились на комнатах в глубине дома. В самой маленькой, служившей кухней, не обнаружилось ничего, кроме треножника и некоего подобия посуды. В спальне на кровати, на грязном покрывале, лежал перочинный ножик Фадула. Прежде чем сунуть его в карман, Жанжау с интересом и удовлетворением осмотрел длинное и тонкое стальное лезвие — это именно то, что нужно, чтобы заставить взбешенную проститутку подставить задницу. Улыбаясь, он осушил остатки кашасы и разбил пустую тару о стену.

Манезинью и Шику Серра разорвали матрас, разбросав сухую траву. Жанжау принес новую порцию кашасы, и они втроем разобрали огромную кровать — шедевр плотника Лупишсиниу. Это были лучшие сорта дерева: черное, красное, палисандр, розовая пероба, красный сандал. Они искали тайник, где может находиться мешок с золотыми монетами, но не нашли ни тайника, ни монет.

Другое помещение служило складом товаров. Они развлекались, набивая торбы разным мелочным товаром, громя все, что не было им нужно сию секунду. Обнаружив холщовые штаны, жагунсо обрадовались и даже выпили по такому случаю еще беленькой. Они поснимали свои портки — дешевые, старые, штопаные — и влезли в эту роскошь из дорогой материи. Шику Серра надел сразу две пары — одни поверх других. Все эти мелочи — это, конечно, приятно, но тут не было даже намека на сокровище.

— Оно спрятано в магазине. Мы должны были начать оттуда, — заявил, поразмыслив, Манезинью.

Он осторожно прошел к двери и выглянул наружу: только полная темнота и яростный ливень, ни единого звука, кроме шума ветра. Манезинью улыбнулся, гордый своей заслуженной славой, — ни одна живая душа не осмелится потревожить их. Имена и репутация мерзавцев бегут впереди их.

6

Бернарда попыталась вмешаться, но только она одна. Когда появилась взбудораженная Далила и стала призывать их удрать в заросли, Бернарда была занята с одним погонщиком, и крики не тронули ее. Ругань, вопли и угрозы были ночью в селении обычным делом — чем больше народу, тем больше брани, — но шум рос и распространялся: Бернарда, удовлетворив клиента, натянула комбинацию и вышла посмотреть. Вернулась она с новостью:

— Жагунсо грабят лавку сеу Фаду.

Не услышав ответа и даже не озаботившись получением платы, она стремглав выбежала под ливень в чем была. Насквозь промокшая, она пришла под навес на пустыре — никого. Куда они могли пойти? Убежали в болото, как и женщины? Магазин защищать они тоже не пошли — с той стороны не слышалось никакого шума. Она направилась к амбару в надежде встретить хотя бы троих наемников, охранявших сухое какао. Бернарда побежала, подгоняемая ветром; вокруг все было спокойно — так спокойно, что даже страшно.

На шум ее шагов одна из дверей приоткрылась. Глаза Бернарды, привыкшие видеть в темноте, различили ствол ружья. Она выкрикнула свое имя, и дверь отворилась полностью.

В амбаре два наемника и погонщик быков стояли на карауле с оружием в руках. Погонщики и помощники, сидя на полу, препирались над партией в ронду: одни держали пари, другие наблюдали, но как-то рассеянно. Все уставились на Бернарду, но никто и рта не раскрыл. Мужчины продолжили игру. Они знали, что девушка пришла не в поисках клиента, — ее и так все хотели, ей не нужно было специально никого завлекать. Вода стекала по ее телу, образуя на полу лужи, комбинация прилипла к коже, обрисовывая груди и живот, ягодицы и бедра. При рассеянном свете керосиновой лампы она казалась видением из другого мира.

— Говорят, жагунсо грабят дом сеу Фаду.

Ответа не последовало. Погонщик хотел было заговорить, но передумал и уставился на нее как завороженный — он ведь никогда не спал с Бернардой!

— Так да или нет?

Отведя взгляд от намокших прелестей дерзкой девицы, погонщик быков кивнул:

— Жанжау Фаншау, Шику Серра и Манезинью — хуже компании не придумаешь.

— Вы что-то сделали?

Наемник, который открыл ей дверь, удивился вопросу, но объяснил все так же спокойно:

— А что мы должны были сделать? Им магазин нужен: пограбят и уберутся восвояси.

Считая наемников, погонщика, пастухов и помощников, их насчитывалось всего девять, четверо из которых были вооружены ружьями, и это помимо ножей и кинжалов.

— Их всего лишь трое, а вас только здесь уже девять…

Она молча шагнула вперед и плюнула на пол:

— Девять мужиков обгадились от страха.

— Ни одна шваль не смеет называть меня трусом… — обиделся другой наемник, до того момента молчавший.

Он пошел к Бернарде, намереваясь съездить ей по ушам, чтобы научить уважению и почтению, но отступил, услыхав предостережение старого Жерину:

— Ты с ума сошел, Зе Педру?

Игроки в ронду на мгновение остановились, но потом снова с облегчением принялись тасовать засаленную колоду карт. Старик, обращаясь к Бернарде, заговорил более мягко. Начальник наемников, которые несли стражу в амбаре, не казался обиженным обвинением проститутки: никто из тех, кто знал его, не мог назвать его трусом. К тому же он не забывал, что болтливая девица принадлежит капитану Натариу. Если бы наемник осмелился что-то сделать, даже сам Господь не спас бы его. Жерину считался ответственным за какао и за людей, служивших под его началом.

— А что мы можем сделать, Бернарда? Скажи мне то, чего я не знаю. Мы к этой заварухе не имеем отношения. Нам платят, чтобы мы охраняли какао полковника, и если они сюда явятся, то это будет уже наша работа. Но только в этом случае.

— Но они грабят магазин и говорят, что схватят женщин и пустят по рукам, одну за другой.

— Мы здесь не для того, чтобы сторожить товары Турка или дырки проституток. А как ты думала? Ты думала, это город? Это глухое местечко с трактиром, четырьмя проститутками, ну и мы тут еще сидим в амбаре полковника — каждый за себя, и Бог за всех. Если хочешь, оставайся здесь, с нами, и ничего не случится.

Он пошел к двери, где стояла Бернарда, удрученная и встревоженная, и сказал без всякой злобы:

— Если ты не хочешь остаться, если ты решила помереть из-за Турка, то иди. Но мы отсюда не выйдем. Если они сюда явятся, мы им покажем, где раки зимуют. У нас только одна жизнь и одна смерть.

7

Ни в ящиках, ни на полках, ни на здоровенных плитах прилавка ничего не было — и где же этот проклятый турок запрятал золотишко? Они разобрали все, вещь за вещью, — утомительная и бесполезная работа. «Ну где-то же оно есть!» — снова заявил Манезинью, которого торопили подельники: пьяному Жанжау не терпелось насладиться задницей негритянки, а Шику Серра жуть как боялся неожиданного нападения погонщиков.

Да где же оно? В мешках с мукой, с фасолью, с кукурузой? Они отворили настежь передние двери и в ярости начали швырять товары наружу, нагромождая их под дождем. Они рассыпали фасоль и кукурузу, рис и муку, тростниковый сахар, разрезали кинжалом кусок сушеного мяса. Чтобы прогнать страх, Шику Серра дал из револьвера очередь по горлышкам бутылок; сидевшие в зарослях проститутки, услышав грохот, описались от ужаса.

Стоя под дождем за хлебным деревом, Педру Цыган и парень из Арсоабы силились что-нибудь разглядеть, но едва различали двигавшиеся в темноте фигуры. Жанжау и Шику Серра громоздили одни продукты на другие, Манезинью вылил на кучу керосин и разжег огонь. Последовала перебранка, послышались громкие угрозы. Жанжау хотел поджечь дом, Манезинью с воплями кинулся на него. Ясное дело — мешок с монетами был там, надежно спрятанный где-нибудь в глубине, главарь банды планировал вскорости вернуться сюда, когда турок вернется из путешествия. Под дулом пистолета Фадул сам приведет их к добыче. Сам все отдаст да еще спасибо скажет.

Жанжау, у которого в голове вместо мозгов было дерьмо, хотел задержаться в селении подольше, чтобы было время отодрать негритянку, но Манезинью даже слушать его не захотел:

— Оставайся, если хочешь, чтобы погонщики тебя убили. Дуй отсюда! — приказал он Шику Серра, который ни о чем другом и не мечтал.

Вдвоем они стремительно выбежали, стреляя в воздух на прощание. Жанжау обвел взглядом окрестности с упрямством полного идиота — как тут увидишь оборванку в такой темноте, даже если сладкая задница и осталась ждать его в эдакую бурю? Наконец он сдался: разрядил оружие в сторону пустыря, где встретил ее, выругался и пришпорил осла что было мочи, спеша догнать подельников. Он снова грязно выругался — ни сокровища, ни задницы негритянки.

Пламя не выдержало проливного дождя и понемногу угасло; ветер разнес сильный запах кукурузы, сахара, жженой фасоли, подгоревшего мяса. Бродяга и сарара вышли из-за хлебного дерева и приблизились. Педру Цыган прошел, не останавливаясь, мимо костра и понесся в дом — кто знает: может, ему повезет больше, чем жагунсо? Он тоже был убежден, что существует несгораемый ящик, полный золотых монет, скопленных Турком, но это не мешок, это сундук. Помощник погонщика, новичок желторотый, не знал об этой байке и удовольствовался тем, что удалось спасти из огня. Вскоре к ним присоединились мужчины из амбара, женщины, вернувшиеся с болота. Они жадно делили то, что осталось после грабежа, и то, что можно было еще вытащить из пламени. Так пропала часть знаменитого состояния Фадула Абдалы, та, которую он не увез на себе, — товары, оставленные в кабачке.

Всю ночь напролет Педру Цыган неутомимо разгребал завалы, даже когда все остальные ушли. Его воодушевили две бутылки кашасы, чудом спасшиеся от ярости Манезинью, страха Шику Серра и жажды Жанжау — любителя задниц и грабежа трусливых ловкачей.

8

Если верить версии неисправимого бродяги Педру Цыгана, проклятия Фадула, сотрясавшие небо и землю, буквально расшатали земную ось — так ужасны они были. Анум и мутум, попугаи и арара стайками разлетелись по самым дальним закоулкам леса, ежики схоронились в расщелинах деревьев, спящие жупара внезапно проснулись, песчаные тейю залезли под камни, кейшада и лесные свиньи кайтиту стремительно выбежали, змеи застыли настороже, готовясь к прыжку. Казалось, все это враки известного хвастуна, бездельника без руля и ветрил.

Однако выяснилось, что рассказы других свидетелей возвращения Турка в Большую Засаду через три дня после ограбления также изобиловали драматизмом и напыщенностью. В ярости он бил себя в грудь сжатыми кулаками, затем в отчаянии воздел огромные руки к небесам, призывая невнимательного, небрежного, забывшего о нем Бога маронитов, на которого он, уезжая, оставил свой дом и свои товары. Он раскрыл рот и испустил крик раненого животного, преданного собственным отцом. Громко вопя, он обвинял Бога в том, что тот оставил его в самый важный, в самый горький час, — и все это по-арабски, что делало зрелище еще более патетическим. С Господом Фадул всегда разговаривал на родном языке — он не был уверен, что Всевышний понимает португальский. По-португальски он поклялся жестоко отомстить — клятвы эти были пустыми, бессмысленными. Где, как и когда он мог исполнить их? Никогда.

Разъяренный диалог со Всевышним помог ему облегчить душу, которую сжимала страшная тоска. Бог не покинул его, но подверг его характер и веру испытанию, более тяжкому, чем ночные кошмары с голой и недостижимой Зезиньей. В то же самое время он спас ему жизнь, уведя из Большой Засады именно во время нападения.

На глазах у всех он умолк, успокоился. Взгляд остановился на беспорядке и мусоре, как будто он хотел, чтобы эта картина осталась в его памяти навсегда. Потом он позвал Лупишсиниу и дал указания: начать работу с прилавка и полок; кровать — дело не такое уж спешное. В тот же самый день, когда он вернулся и обнаружил несчастье, сеу Фаду снова начал обслуживать посетителей.

По собственному желанию он о случившемся не вспоминал, но если другие начинали разговор — не уклонялся, отвечал благоразумно, демонстрируя спокойствие и смирение. Он не жаловался, что никто не вмешался и не встал на защиту дома и магазина, находя для такого поведения объяснение и оправдание: только безумец будет рисковать жизнью, спасая мешки с сахаром и льняные катушки. Жерину сам рассказал ему о попытке Бернарды и о том, как было сложно удержать ее в сарае и спасти от смерти и группового изнасилования. Если бы они увидали такую красотищу, которая сама вдет к ним в руки, то тогда прощай, Бернарда! Прежде чем убить ее, они бы ее попользовали как следует: трое одновременно, под предводительством Жанжау Фаншау, любителя задниц. Турок поддержал старика: он правильно поступил, Бернарда была не в себе.

Он не говорил, что уедет торговать в другое место, и меньше всего хотел возвращаться к жизни бродячего коробейника: казалось, будто ограбление только укрепило его в решении обосноваться в Большой Засаде. И все же Фадул потерял свое взрывное веселье, жизнерадостность: не шутил и не балагурил с посетителями, как раньше, — и сколько бы его ни пытались раззадорить, на губах не появлялась улыбка. Что случилось с Турком, который прежде травил байки, шутил и болтал без умолку, был изобретательным и остроумным, которого обожали проститутки? Обеспокоенные, они спрашивали друг у друга, начнет ли когда-нибудь кум Фадул снова смеяться и шутить.

Погрузившись в работу с присущими ему упорством и жадностью до барышей, турок превозмог печаль и ярость. И все же была боль, которая продолжала сжимать ему грудь, мешала спать, грызла его изнутри, не давая покоя, — это была невозможность отмщения. Ему было больно осознавать, что жагунсо, которые вторглись в его собственность, попортили и разворовали ценное имущество, гуляют на свободе: живут в свое удовольствие, недосягаемые для него. Фадул чувствовал себя несчастным — жизнь была грустной и несправедливой.

9

Чуть больше недели прошло с той поры, как Фадул Абдала вернулся, ему уже осточертело слушать шутки и сетования. Он вновь погрузился в обычную пахоту. Однажды, ближе к полудню, капитан Натариу да Фонсека спешился с мула и привязал его к столбу у боковой стены магазина. Фадул спешно выбежал, чтобы помочь другу, приготовившись к длинному и бурному обсуждению случившегося.

Вопреки ожиданиям, капитан и словом не обмолвился об этом злосчастном деле. Смакуя кашасу маленькими глотками, он поболтал о том о сем. Рассказал новости о полковнике Боавентуре: он-то всегда в силе и здоровье, слава Богу, — но грустит немного, оттого что доктор Вентуринья уехал в Рио-де-Жанейро после празднования окончания учебы и, кажется, не спешит возвращаться. Поговорил о плантациях, которые он, Натариу, начал возделывать на фазенде Боа-Вишта, — он еще увидит их процветающими.

Удивленный и сбитый с толку таким безразличием, Фадул с трудом сдержался, чтобы не показать свое разочарование, недовольство, вызванное поведением капитана, дружбой с которым он всегда гордился.

Натариу всегда выказывал уважение к Турку. Когда Фадул был еще бродячим коробейником, он подарил ему револьвер и начал называть кумом. Отношения стали еще ближе, после того как торговец обосновался в Большой Засаде. И тем не менее капитан даже не упомянул о недавних животрепещущих событиях, ни словом не обмолвился, не предложил помощь, как того требует хорошее воспитание.

Вытащив сигарету из мелкого табака, Натариу прикурил от огня, поднесенного Фадулом, отказался от новой порции тростниковой водки и собрался ехать дальше. Отодвинувшись от стойки, он выпрямился, сунул руку в карман холщового пиджака цвета хаки и вытащил оттуда перочинный нож, который Турок забыл на кровати, уезжая в Такараш:

— Это, кум Фадул, случайно, не ваше?

Он положил вещицу на прилавок, и Фадул Абдала почувствовал глухой удар в груди:

— Да, капитан, мое. А позвольте спросить: как он к вам попал?

— А как он мог попасть, кум?

Натариу пошел к боковой стене дома, вернулся с мулом, засунул ногу в стремя и, увидев тревожный вопрос в глазах Фадула, взобрался на мула и ответил:

— Я узнал о случившемся и сразу нашел их. Три паршивых наемника, кум Фадул.

Глаза Турка зажглись, на губах появилась улыбка, и одновременно подступились слезы. И все же он спросил:

— Три, капитан?

— Трое, в одной могиле. До скорого, кум.

10

И снова зазвучали оглушительные взрывы веселого смеха, шутки и песни, появилась охота травить байки и спорить, желание и аппетит — вкус к жизни. Снова в Большой Засаде загрохотал голосище Фадула Абдалы: болтовня и остроты, — и когда наконец в обмен на несколько мелких монеток Педру Цыган взялся за гармонь, созвал дам и устроил плясы, то самым лихим танцором оказался хозяин кабачка. Он снова стал прежним Фадулом, сердце его освободилось от жажды мести, но не избавилось от беспокойства. Ему все равно время от времени нужно уезжать, чтобы пополнять ассортимент, платить кредиторам, узнавать о торговых новинках и вообще — мало ли чем заниматься. А магазин закрыт, на глазах у прохожих — среди которых разные люди попадаются: и воры, и грабители, и банды жагунсо.

Правда, известие о мрачной судьбе трех бандитов уже всех обошло, с кучей выдумок и наводящих ужас подробностей. Ходило как минимум пять версий, совершенно отличных друг от друга, но все единодушно рассказывали об ужасной смерти наемников, и сплетники гарантировали, что капитан Натариу да Фонсека является компаньоном Турка и получает долю от доходов магазина — ни больше ни меньше. Когда его спрашивали, кум Фаду не отрицал — подобные слухи защищали двери заведения лучше любого пистолета.

И все же, по мере того как уменьшались запасы товаров, становились очевидными признаки беспокойства на лице и в манерах Фадула. Эх если бы нашлась христианская душа — способный человек, которому можно доверить прилавок, кассу и револьвер, — он бы уехал гораздо более спокойным и удовлетворенным. Тогда обслуживание посетителей не будет прерываться, торговля не остановится. Пожалуй, присутствие в лавке храбреца, который будет спать в доме, может остановить новую попытку нападения — присутствие смельчака и дружеская тень капитана Натариу да Фонсеки. К несчастью, в Большой Засаде он не видел никого, кто обладал бы столькими выдающимися достоинствами.

На радость одним и к ужасу других, нашелся человек, который разрубил этот узел и решил проблему, взяв на себя ответственность и тяжкие обязанности. Это был не кто иной, как — представьте себе! — старая Жасинта Корока. Она вернулась из Такараша с караваном Зе Раймунду, сидя верхом на Полной Луне, под звон колокольчиков, на следующий день после ограбления, как раз когда Турок обнаружил грабеж и подсчитывал убытки. Она молча покачала головой, не мучая Фадула расспросами и предположениями.

Однажды ночью она особенно остро почувствовала беспокойство Турка, а оно было столь сильным, что тот молчал во время совокупления, обычно радостного и шумного. Нежно и старательно помогая ему привести себя в порядок, Корока предложила:

— Если хотите, сеу Фаду, поезжайте спокойно куда вам заблагорассудится, а я тут за лавкой пригляжу. Положитесь на меня, я все сделаю. Будьте покойны.

Он стоял — огромный, голый, с громадной дубинки капала вода — и пораженно смотрел на Жасинту, которая с мылом в руках согнулась перед маленьким оловянным тазиком, купленным в рассрочку у самого Фадула. Он разглядывал и оценивал ее, как будто видел в первый раз.

— Ты предлагаешь, чтобы я уехал, оставив магазин открытым и тебя на хозяйстве, чтобы ты тут за все отвечала, продавала, получала деньги и давала сдачу?

Положив мыло рядом с тазиком, Корока взяла чистую тряпку и тщательно вытерла внушительную дубинку.

— Вы мне только цены напишите, я немного в этом понимаю. Я буду спать под прилавком, пока вы не приедете.

Она привстала: в свете фонаря сморщенное тело выпрямилось, глаза сверкали.

— Ты? — Фадул глядел на нее, удивленно раскрыв рот.

Странная шутка Бога маронитов, который уже не раз бросал его на произвол злой судьбы. Красный от ярости, Турок молчал, мятежно взывая к небесам: «В этот суровый час, когда я, отчаявшись, ищу помощи серьезного и знающего мужчины, какого помощника ты посылаешь мне, Господи, — эту старую, иссохшую проститутку?»

Внезапно луч света мелькнул в голове у Фадула Абдалы, и он понял, что храбрость, мудрость и достоинство не являются исключительно мужскими привилегиями, достоинствами богатых и сильных. Они присущи любому смертному, даже если речь идет о старой иссохшей проститутке. Разве Корока не хороша в постели, разве не дает добрых советов?

— Ты? — спросил он уже по-другому.

— Именно я. Мария Жасинта де Имакулада Консейсау, которую вы все называете Корокой. Я умею читать, писать свое имя и считать, а однажды приглядывала за овощной лавкой в Рио-ду-Брасу. Страшно мне было только один раз, когда я полюбила одного мужчину. Именно он научил меня читать.

Корока положила тряпицу рядом с мылом и тазиком и в заключение сказала улыбнувшись:

— Я так и не научилась воровать, уж не знаю почему.

ДЕРЕВУШКА

Поселившись в Большой Засаде, негр Каштор Абдуим бросает вызов одиночеству

1

Окровавленная туша, пекари на голой спине, полная охотничья сумка на плече, кусок ткани на бедрах — Ошосси вышел из зарослей и направился в сторону реки. В солнечном свете Эпифания узнала зачарованного духа по его гордой осанке и любимой дичи — это хозяин лесов и диких животных. А накануне она видела издали в кузнице духа Шанго, высекающего огонь. Не важно, Шанго или Ошосси, неф Тисау Абдуим перешел поляну, вооруженный ножом и винтовкой.

В Дамском биде — широком бассейне, образованном течением, — Эпифания купалась, окутанная водой и легким ветерком, отдыхая после напряженной ночи. На камне лежала желтая туника, которую она только что постирала, и кусок мыла. В Баии, где она родилась, в доме тетушки Кеке на Семи Воротах, Эпифания остригла жесткие курчавые волосы и отдала свою голову во власть тщеславной Ошум. Ошум — жена духов Ошосси и Шанго, мать тихих вод. Эпифания задрожала, почувствовала холодок внутри, застучала зубами.

Охотник опустил ношу на землю чуть поодаль, там, где река расширялась: из смертельной раны в глотке кайтиту бежала кровь, окрашивая глину в красный цвет. Он снял с бедер тряпицу и положил рядом с охотничьей сумкой, винтовкой и ножом. Он сам сделал длинное и широкое лезвие, заточил его и закалил. Охотничья сумка из сыромятной кожи — тоже его работа, он использовал ее для мелкой дичи. Подняв руки, он окунулся в реку, чтобы смыть кровь, запачкавшую ему спину. Эпифания приподнялась, чтобы разглядеть получше.

Когда Тисау выплыл на поверхность, ему померещился сидящий посреди водопада лесной дух — конечно, это Ошум собственной персоной, хозяйка рек, посетившая отдаленную провинцию своего королевства. Прежде чем видение исчезло в солнечном сиянии, он приветствовал ее, приложив к голове кончики пальцев и выкрикнув приветствие Ошум: «Ora-ieiê ô». Но поскольку чары не исчезали, он пригляделся, помахал ей рукой и, чтобы начать разговор, попросил кусок мыла. Она встала, продемонстрировав фиолетовые острые соски, налитые груди, тонкую талию и пышные бедра. Ее черная-пречерная кожа отливала синевой. Негритянка Эпифания в расцвете лет — опасность, свободно гуляющая по дорогам какао от местечка к местечку, останавливаясь там, где побольше людей.

Она принесла мыло, балансируя на гладких и скользких камнях. Черное как смоль тело светилось — синие отблески на черной коже. Отдав мыло, она присела на корточки и застыла, глядя, как он намыливается. Вода стекала из ее лона. Эпифания — Ошум, жена Ошосси и Шанго.

Вернув то, что осталось от куска мыла, неф взял ее за запястье и посмотрел в глаза.

— Тисау, я о тебе слыхала… — прошептала Эпифания, покорно, без сопротивления позволяя увлечь себя.

Они нырнули вместе, сплетенными телами. Потом он увлек ее вверх по реке, прижимая к груди. Он плыл медленно. Их встреча была праздником. Эпифания уже не чувствовала усталости после ночи, полной клиентов. Когда они заметили на берегу тело кайтиту, она спросила, чтобы снова дать ему услышать и оценить низкий и томный ночной голос:

— Это твоя добыча, отец мой?

Тисау подтвердил кивком и, улыбнувшись, продемонстрировал удовлетворение: богатая добыча пришла в добрый час, как нельзя кстати. Дар Ошосси или Шанго, а кто знает — может, и подарок Ошала, духа, создавшего людей. В укромном уголке кузницы он поставил пежи, святилище, расставил святых: тут и лук со стрелами, и молот о двух головах, и пашоро, атрибут Ошала. Он объяснил причину своей радости:

— Завтра воскресенье.

— Ну и что с того? На этом краю света что воскресенье, что обычный день — все одно!

Эпифания приехала недавно и еще не знала местных обычаев и привычек. Их было не много, но каждое стоило усилий, требовало сноровки и особенно терпения, но когда Каштор Абдуим да Ассунсау брался за работу, назад он не отступал.

— Я потом тебе расскажу.

Он положил на камни побежденное тело матери тихих вод, посмотрел ей в лицо и коснулся живота, отмеченного длинными растяжками, но он не увидел их и не почувствовал. Он видел только задыхающийся, приоткрытый рот, усталые, полуприкрытые глаза, пушистый лобок, приятные на ощупь завитки. Вода набегала на зачарованных и снова отступала, течение уносило остатки мыла.

2

Целый день — тоска и скука. Негра Каштора Абдуим да Ассунсау по прозвищу Тисау, привыкшего, что вокруг всегда люди и всегда — праздник, одолела меланхолия. Он почувствовал себя неприкаянным и беспомощным, бросив свои пожитки на этом отдаленном пустыре, чтобы построить здесь дом из камней и извести. Он очистился от грехов, если они у него были, но не избежал безмерного одиночества.

Он все решил сам, он один несет ответственность, он сам себе хозяин. Прибегнув к помощи полковника Робуштиану де Араужу, который ссудил его деньгами, необходимыми, чтобы поставить кузницу, он не просил у него совета и не давал объяснений — ни ему и никому другому. Так он вел себя с тех пор, как еще мальчишкой убежал от верной смерти на сахарных плантациях в Санту-Амару. Сирота, сын освобожденных рабов, капризом гринго он был превращен в шута и лакея. Но Тисау бросил вызов веревке и ножу гильотины, полиции и бандитам, полновластному хозяину плантации и разорвал цепи рабства. Никто больше не мог ему приказывать: наказав барона, он уничтожил в себе страх и покорность.

За его голову назначили награду, он, покинув вечный праздник Реконкаву, оставил навсегда позади блеск и пышность сахарного тростника: большой особняк, часовню, энженью, перегонный куб и багасейру, виноградную водку. Он уже никогда не пойдет в праздничных процессиях со статуями святых, украшенных золотом и серебром одна богаче другой. В закутках старой сензалы[59] ночами, когда царят духи кандомбле — один сильнее другого, и у каждого бычий хвост Ошосси, знак духа Омолу или веер Ошум, — другой оган, жрец, возьмет румпи[60] и будет в оркестре барабанов отбивать ритм танца алужа в честь Шанго. За плечами у него остались барыни и рабыни, утонченный дворянский адюльтер и блеск мулаток, благоухающих лавандой. Он навсегда оставил все эти европейские штучки, роскошь Франции и Баии, тростниковые плантации, баржи на реке Парагуасу, цивилизацию сахарных господ, стоящую на спинах рабов.

Скучал он только по своему дяде, Криштовау Абдуиму, превосходному кузнецу и непревзойденному алабе[61] в оркестре адаррум,[62] который обучил его ремеслу и приобщил к игре на атабаке.[63] Реконкаву — это сплошной праздник.

Реконкаву — вечный праздник, но Тисау не чувствовал, будто ему не хватает этого праздника. Ему было достаточно крошечного, дикого местечка, населенного падшими женщинами. Он любил его первозданный пейзаж — огромные пространства девственных зарослей и ослепительно желтые плантации какао. В праздности энженью он играл жалкую роль статиста, был лакеем, обычной домашней прислугой, даже когда развратничал с сеньорой баронессой в хозяйской спальне, на белоснежных льняных простынях сеньора барона. Здесь, в Большой Засаде, он был свободным человеком. Бросая вызов одиночеству, он сеял семена другого праздника.

Влюбленный в красоту этого места, полный веры в завтрашний день, он решил закрепиться здесь — в селении, которое погонщики выбрали для ночевки. От клиентов не было отбоя, заработок позволял жить и копить тостаны, чтобы выплачивать ссуду полковнику. Ему уже никогда не нужно будет отдавать внаем силу своих рук, свою ловкость, свой ум. В Реконкаву все было готово и закончено, а здесь еще только начиналось.

Когда он впервые разжег печь, наладил меха и ударил молотом о наковальню, когда поднял ногу осла Шаруту, чтобы приделать ему новую подкову, вызвав тем самым восторг всех присутствующих: шлюх, погонщиков, жагунсо, сеу Фаду и Педру Цыгана, — Большая Засада только-только превратилась из практически необитаемого, хотя и достаточно популярного места для ночлега погонщиков, перевозивших сухое какао, в жалкое селение. На Жабьей отмели стояли соломенные хижины проституток, на Ослиной дороге — глинобитные лачуги. Был еще амбар полковника Робуштиану и дом турка — оживленный магазинчик, где продавались кашаса, курево и рападура.

Это уже после приезда Каштора в ряду лачуг появились кирпичные дома с крышами, покрытыми незакрепленной черепицей. Когда была построена кузница, местечко расширилось, превратилось в настоящее селение, в котором появились новые жители: каменщики со своими помощниками, плотники с подмастерьями. Точно так же как раньше Лупишсиниу и Баштиау да Роза, нанятые Фадулом, сюда на время приехали мастер Балбину и мастер Гиду Зе Луиш со своей женой Меренсией. Они думали задержаться здесь только на время работы, да так и остались. Балбину был каменщик — мастер своего дела, Гиду — столяр, именно столяр, а не плотник, как он подчеркивал с ноткой тщеславия. Зе Луиш и Меренсия: он — коренастый пьянчужка, она — большущая и высокомерная, — соорудили импровизированную печь, где обжигали черепицу для дома Каштора. Для солидного заказа полковника Робуштиану де Араужу они расширили свою гончарную мастерскую, где использовали только первосортную глину.

Решив обосноваться в Большой Засаде, Меренсия, глава семейства, начала строить каменный дом, чтобы поселиться там с мужем: в соломенной хижине, лежа у печи, Зе Луиш чудом избежал укуса ядовитой змеи жараракусу. У реки, близ Жабьей отмели, были красивые места, но она предпочла строить дом на Ослиной дороге, рядом с навесом Лупишсиниу, подальше от хижин проституток — оплота греха и мерзости. Положение замужней женщины не мешало ей хорошо уживаться со шлюхами, она здоровалась с ними, но что до соседства, то это уже совсем другая вещь — не одного они поля ягоды. А ведь права была Корока, подумал плотник: центральные улицы — для семейных домов, даже на краю света.

Когда Тисау устроил здесь кузню, тут каждый был за себя и Бог за всех, как объяснил Бернарде старый Жерину в постыдную ночь ограбления. Чтобы не превратиться в мрачного, скучного типа, Каштору срочно нужно было менять обычаи и поведение немногочисленных жителей местечка — насадить общность, которая породит неравнодушие. В Большой Засаде Каштор Абдуим принял вызов одиночества с той же бесстрашной улыбкой, с которой лежал на брачном ложе Мадамы, с которой обнажал груди Руфины, с которой душил сеньора барона в былые времена. Казалось, это было давно, а может, только казалось.

3

Кто больше всех обрадовался приезду Тисау в Большую Засаду, так это Фадул Абдала. Он был так доволен, что в день, когда негр поднял ногу осла Шаруту под радостные крики народа, собравшегося перед заведением, пожертвовал в общий котел бутылку кашасы.

Они познакомились на фазенде полковника Робуштиану: негр подковывал животных, Турок предлагал товары из своей сумки коробейника. Однажды, будучи оба проездом в Такараш, они встретились на оживленной вечеринке с танцами в борделе индианки Алисе. Народу там собралась тьма, внезапно появилась шайка хулиганов, и мирная пирушка, начавшись за здравие, кончилась за упокой — дракой и выстрелами. Им удалось ускользнуть невредимыми, а негр, кроме того что надавал по морде одному из наглецов, еще и отнял у него револьвер. Если кто не умеет пользоваться пушкой, то пусть и не достает ее из-за пояса — можно легко потерять и оружие, и ложную спесь.

Фадул видел в Тисау еще одну гарантию против возможных опасностей, грозивших спокойствию места. Что правда, то правда — Корока в отсутствие хозяина прекрасно приглядывала за магазином, и ни один жагунсо больше не решился напасть на жителей Большой Засады: прежде чем сделать это, мерзавец должен был подумать по меньшей мере два раза. Опасностей стало меньше. Впрочем, в любом случае заведение, которое негр открыл напротив, означало еще одну весомую причину, которая могла охладить пыл разбойников. Торговец и кузнец заключили что-то вроде договора — не уезжать из Большой Засады одновременно: когда одному из них нужно было покинуть местечко, другой оставался там, готовый вмешаться, если случится нечто непредвиденное.

Между ночным и утренним оживлением, возникавшим в связи с приходом и уходом караванов, царила невыносимая скука. Эти мертвые часы два изгнанника заполняли разговорами по душам, делясь воспоминаниями, рассказывая о перипетиях и драках, травили байки. Или просто сидели в тишине: араб чистил кальян, а негр покрывал узорами железные или жестяные штуковины.

Фадулу нравилось, как работает Каштор — грубо и тонко одновременно. Нравилось смотреть, как он превращает бесполезную железяку в подарок для женщины — кольцо или брошку, — делает из старой жестянки полезную посудину для печи или жаровни. Тисау, в свою очередь, был самым благодарным и внимательным слушателем, внимавшим рассказам Турка: фрагментам из Библии, восточным сказкам, изобиловавшим пророками и тетрархами, чудесными волшебниками и восхитительными одалисками с пупком наружу. Вытаращенные глаза, восклицания и смех — так негр реагировал на интриги и сражения, шаг за шагом, внимательно и страстно. Он не упускал ни одной подробности, даже когда уроженец Леванта в особо захватывающие моменты переходил на арабский.

Случалось, какая-нибудь проститутка садилась на землю подле них, чтобы послушать и поболтать, а иногда и не одна — две или три. Тогда Каштор затягивал песню, образовывался хоровод коку, ритм отбивали ладонями:

Поутру,

На рассвете,

Будем доить,

О дикарка,

Пятнистую корову.

Женщины подсмеивались над произношением сеу Фаду, но он не обращал внимания и продолжал петь громче всех в хоре — мальчишкой в Ливане он был певчим в деревенской церкви. А если случалось подойти Педру Цыгану со своей гармонью, они умоляли Каштора спеть еще одну песню. Негр знал тьму напевов, танцы тиранаш и лунду и не заставлял себя долго упрашивать:

Если Бог спросит меня,

Чего ты хочешь, чтобы я тебе дал,

То я скажу, что хочу жить в каемке

Твоего красного платья.

Густой теплый голос Тисау звучал в зарослях и в печенках слушателей. Зулейка, смуглая и пугливая кокетка, восторженно утверждала, что птицы замолкали на деревьях, чтобы послушать, как он поет. Искусство и чары кузнеца Каштора Абдуима заставляли птиц замолкать, змей — сворачиваться в клубок, сердца людей — покоряться. Веселый негр, выдумщик и чародей, что стало бы без него с Большой Засадой?

4

Раньше, чтобы узнать число и день недели, нужно было справляться у единственного отрывного календаря, имевшегося в Большой Засаде и висевшего на двери амбара, где хранилось сухое какао. Внешне хромогравюра радовала глаз: европейский пейзаж с зимним полем, горы с заснеженными вершинами и большой лохматой собакой, везущей на спине удивительную штуковину — маленький бочонок. На гравюру был наклеен маленький, но пухлый блок, состоявший из отпечатанных страниц с датой и днем недели, — это, собственно, и был календарь, подарок к Новому году от полковника Робуштиану де Араужу старому Жерину, верному наемнику.

Гордый владелец такой драгоценности, Жерину демонстрировал картинку проституткам и погонщикам, повторяя то, что сказал ему полковник: «За границей жуть как холодно, а бочонок полон кашасы, которую везут страждущим». Более красивого и поучительного календаря нельзя было и желать, но в то же время он был непостоянным и неточным, потому что старик Жерину, бывало, по нескольку дней не отрывал от него листы, а когда вспоминал, что это надо бы сделать, следуя рекомендации полковника, отрывал их как бог на душу положит: один, два, никогда — три, чтобы не тратить их зря, — буквы и цифры, непонятные для большинства жителей и приезжих. Жизнь текла с постоянным опозданием, и никто не мог точно сказать, что сейчас на дворе — конец марта или начало апреля, среда или суббота. А воскресенье, святой день? В те времена воскресенья в Большой Засаде не было.

Не зная, когда точно начнутся дожди, было сложно предположить объем урожая, сколько какао дадут плантации в долине Змеиной реки — в этом случае речь шла о довольно больших суммах.

Путаница и неразбериха: кого-то это мало волновало, а некоторые беспокоились и тревожились. Турок Фадул должен был получать деньги от клиентов, которым он продал в рассрочку или дал в долг, платить поставщикам — и то и другое было привязано к точным датам, записанным по-арабски в специальной тетради. Меренсия считала воскресенье святым днем отдыха, как то предписывается Законом Божьим; речь шла о Боге гордых гончаров, в то время как Бог Фадула, менее суровый, разрешал торговать в воскресенье — разумеется, повышая цены, а соответственно, и прибыль. Бернарда мучилась, пытаясь угадать счастливые дни, когда приезжал крестный.

Приезды крестного, смысл ее жизни. Раньше — быстрая остановка — ах, слишком быстрая! — по дороге туда или обратно между фазендами Аталайа и Боа-Вишта, а в последнее время он проводил с Бернардой целую ночь: ах, и ночь была слишком коротка! Из-за абсурдного календаря Жерину даже капитан Натариу да Фонсека был вынужден поменять привычки и расписание.

5

«От чего смеешься, от того и плачешь», — утверждают проститутки. А они в этом толк знают. Бернарда на своем опыте убедилась, что пословица не лжет — и так и эдак, — в течение одной короткой бесконечной ночи. Именно после той ужасной ночи — самой страшной, какую только можно себе представить, — когда она почувствовала, что теряет его навсегда, крестный решил поменять расписание и увеличить отмеренную ей скудную меру счастья. Бернарда сдержала слезы — у нее был опыт запирать плач и всхлипы в груди. Она посмеялась хорошо, потому что посмеялась последней, если разобраться в причинах и следствиях.

Когда раз в месяц капитан ехал в Боа-Вишту, то показывался у нее с утра, а возвращаясь в Аталайу, спешивался с мула после полудня. Это были короткие встречи: все хотели увидеть его, перекинуться парой слов, узнать новости, он довольно долго сидел в кабаке у Фадула.

Утром или вечером, пока Бернарда и капитан снова и снова наслаждались друг другом на походной койке, Корока готовила сладкий кофе с рападурой, чтобы подать его горячим во время нескольких минут разговора перед отъездом. Приезжая из Аталайи, Натариу привозил новости о семье, о Зилде и детях: «Крестная шлет тебе благословение и вот этот отрез ткани на юбку». Когда он ехал из Боа-Вишты, тема была одна — новые посадки какао. Он с энтузиазмом обсуждал изменения и открывающиеся перспективы — довольная, Бернарда хлопала в ладоши. А если, наоборот, говорил о дождях, которые могли быть долгими и задушить ростки, Бернарда отгоняла плохие предсказания, обещала солнце. Она не забывала, прощаясь, попросить благословения крестной. Это были проклятые, мучительные минуты: нужно прожить еще один бесконечный месяц, чтобы снова прижаться к его груди на несколько секунд, слишком коротких для такой безмерной страсти. Когда же он проведет с ней целую ночь, от первых сумеречных теней до утренней зари? Когда, крестный?

И что же? Одним из тех давних, далеких вечеров, наслаждаясь кофе, приготовленным Корокой, крестный неожиданно заявил, что через две недели, возвращаясь со свадьбы дочери Лоренсу Батишты, начальника станции в Такараше, он останется на ночь в Большой Засаде и согреет кровать крестницы. Всю ночь с ней? Ах, благословен Господь! Самая лучшая, самая желанная новость. Бернарда не могла поверить, что это правда. Радостная, сама не своя от счастья, она попросила крестного повторить еще раз. Сомнений не было: через воскресенье — это меньше чем две недели. Целая ночь.

«Все точно так и будет», — подтвердила еще раз Корока, после того как Натариу пришпорил мула и пустился в путь. Страницы календаря с черным шрифтом указывали обычные дни недели — понедельник или субботу, — а вот воскресенье было зеленым, чтобы подчеркнуть святой день, праздничный. Хорошо еще, что был календарь Жерину, потому что в Большой Засаде дни были одинаковыми, а праздник случался только тогда, когда Педру Цыган устраивал танец-форободо в ночи наплыва погонщиков и приезжих.

Равнодушие Бернарды к календарю, висевшему на стене амбара, сменилось настоящей страстью: каждый день поутру она приходила, чтобы еще раз удостовериться, что время тянется ужасно медленно. Она увидела, как появилась и исчезла первая зеленая страничка в маленькой пачке отрывного календаря, начала ждать вторую, и была такой беспокойной и нетерпеливой, что один из наемников сказал:

— Девчонка совсем с ума сошла. Окончательно двинулась.

— У Бернарды с головой плохо, — уверял Жерину, вспоминая ее — разъяренную и язвительную — в ночь ограбления.

Откуда могла она знать, что красивый календарь опаздывает на три дня? Ее на целую ночь снял один работник — своим потом, ножом и мотыгой он заработал эти деньги, копил их монетка за монеткой, чтобы насладиться без спешки, всласть, знаменитой Бернардой. Она как раз была под ним в кровати — а в голове только крестный, — когда услышала легкий шум перед домом. Она насторожилась: снаружи кто-то пытался открыть засов, втыкая кинжал в замочную скважину. Бернарда испугалась и дернулась, тип на ней застонал от удовольствия, почувствовав неожиданную реакцию, и ускорил ритм соития — какая женщина! Правду о ней говорят.

Бернарда сразу поняла, сомнений никаких не оставалось — это крестный, он приехал раньше. Она хотела встать, но не успела. В скудном свете керосинки, горевшей в комнате, она увидела тень, которая обрушилась на походную кровать, и силуэт в дверях комнаты. Бесстрастный — авторитета и так хватало — голос приказал:

— Убирайся отсюда, да побыстрее.

В темноте работник не узнал пришельца. Крупный мулат, привыкший к потасовкам в борделях, решил, что это один из пьяных наглецов — много хвастовства, да мало сути. Не слезая с Бернарды, он заорал:

— Почему это я должен убираться? И не подумаю!

— Потому что я приказываю.

— А кто ты такой, чтобы мне приказывать? — Он встал, намереваясь преподать наглецу хороший урок.

— Я капитан Натариу да Фонсека. — Он отошел, освободив выход. В отсветах фонаря блеснула сталь парабеллума.

— Ради Бога, капитан, не стреляйте!

Работник сгреб штаны и рубаху, выбежал в дверь и исчез в зарослях, остановившись, только когда почувствовал себя в безопасности. Ему страшно повезло: он разглядел капитана, прежде чем совершить безрассудство и дать ему в морду, приговорив себя тем самым к смерти. С этой помешанной — будь она сто раз самая красивая, а она такой и была, — он никогда больше не ляжет, даже бесплатно. Боже спаси и сохрани!

Бернарда встала, ошеломленная, даже благословения у крестного не попросила. Натариу спрятал оружие. Лицо непроницаемое, голос строгий, суровый:

— Я предупреждал, что буду спать здесь сегодня. Ты забыла?

— Крестный сказал, что приедет в воскресенье. Я еще сегодня глядела в календарь кума Жерину.

Из соседней комнаты послышался голос Короки:

— Это правда, я была вместе с ней, и на календаре был четверг. — Сказав это, она вернулась к своим делам — успокаивала перепуганного клиента, который предлагал заплатить и убраться. — Не волнуйся, мальчик, не бойся.

Капитан сел на кровать, снял портупею и начал разуваться:

— Иди помойся.

Бернарда стремглав побежала к реке, но с полдороги вернулась, все так же бегом, в поисках мыла: воды не хватало, чтобы смыть остатки пота и воспоминаний о трусливом клиенте.

Она вернулась мокрая, очистившаяся, готовая для брачного ложа с крестным, но обнаружила, что он спит с виду глубоким сном, даже не сняв штаны. У Бернарды поплыло перед глазами, она не знала, что делать. Девушка села на краю кровати, легонько коснулась его лица влажными пальцами. Не открывая глаз, крестный повернулся к ней спиной. Он действительно спит или безжалостно отвергает ее? В дымном свете керосинки он увидел ее под другим, обиделся и перехотел иметь ее в качестве любовницы.

Он никогда не давал понять, что ревнует, не требовал, чтобы она была только его наложницей. Проезжая через Большую Засаду, он сжимал ее в объятиях страстно и нежно, как влюбленный, — ну хоть так. Они не говорили друг другу ласковых слов, не давали клятв и обещаний, да это было и не нужно — они ведь были вместе в постели. Всадник и лошадь — они скакали; сука и кобель, изголодавшиеся волки — они пожирали друг друга. В промежутках разговаривали о плантациях, о семье, заботах и мечтах, о доме, который он построит для себя и Зилды на вершине холма. Когда, крестный? Не было денег, не было платы — за любовь не платят. Если паче чаяния Бернарда претендовала на нечто большее, то никогда этого не показывала, ни разу ни на что не намекнула и ничего не попросила, довольствуясь тем, что он ей давал, и тем, на что соглашался.

Сидя на деревянной перекладине походной кровати, она стерегла сон Натариу всю эту злую ночь. Она не сомкнула глаз, потерянная и несчастная. Брошенная. Она так мечтала, так хотела провести с ним целую ночь! И ей даже не пришлось просить и умолять, крестный решил приехать по собственной воле, он тоже хотел: и вот он наконец с ней. Чужой, равнодушный, потерянный навсегда. Он повернулся к ней спиной, и все кончилось. Это хуже, чем если бы его тут вообще не было. Это хуже, чем презрение.

Когда она услышала, что он захрапел, заснув наконец по-настоящему, то легонько приподнялась и свернулась на груди у крестного, как раньше, когда он спал в холостяцком гамаке, а она была еще маленькая. Она вспомнила хорошее и плохое: слюну отца у себя во рту, мать, беззащитную, умирающую, голод, побег и новую встречу, первый раз в хижине на походной койке и сережки в виде больших колец, позолоченные, — подарок, который она получила от него и надевала, когда они встречались. Так, шаг за шагом, она поняла, что на самом деле происходит, и осознала, что его досада и пренебрежение были сплошь обманом и притворством, чтобы спрятать боль и жгучую ревность. Это был признак того, что он ее любит, не держит за проходную проститутку, такую, как многие, которых он имел в грязном мире какао. И не за легкое увлечение, которое заставляет смеяться, но не страдать.

Перед рассветом, отстранив Бернарду, свернувшуюся у него на груди, Натариу встал тихонько, стараясь не разбудить ее, и вышел по нужде и чтобы помыться. Она радостно вскочила с кровати, надела серьги и побежала за крестным. Она издалека увидела, как он присел в кустах. Они встретились на берегу реки, она посмотрела ему в глаза:

— Я не виновата.

— Ты мне сказала. Но я все равно разозлился.

Бернарда помогла ему снять брюки, растворились мрак и звезды, ночь кончилась. Не было обиды или пренебрежения, несправедливости или угрозы. Страдания любви, боль страсти, его слова «я все равно разозлился» — от этого можно было и плакать, и смеяться.

Прощаясь, Натариу предупредил:

— Через неделю я снова приеду сюда на ночь. Считай на пальцах, чтобы опять не ошибиться.

И если он хотел придать голосу жесткий и строгий тон, то ему это не удалось: он ласково гладил крестницу по волосам, и на бесстрастном лице крестного, маске, вырезанной из дерева, Бернарда увидела робкую тень улыбки.

6

Обосновавшись в Большой Засаде, негр Тисау учредил воскресный день, отметив начало недели выдающимся событием, которое вскоре превратилось в постоянное, — он созвал всех жителей на обед. От этого стало меньше мошенничеств, грехов, разочарований. Воскресный обед служил на благо торговли и религии, способствовал взаимной доброжелательности.

Тисау был опытным охотником: лес давал ему все необходимое, чтобы разнообразить свой стол, — и щедрым — в дни удачной охоты часть добычи он отдавал соседям: сегодня одному, завтра другому. Одна из проституток спросила, почему он не продает мясо, вместо того чтобы отдавать его даром, ведь на этом можно подкопить деньжат, и тогда Тисау ответил, что это не его работа, он живет с того, что зарабатывает в кузнице, Точно так же он совершенно не думал о прибыли, у него не было никаких корыстных побуждений, когда он решил приготовить вяленое мясо, а потом организовал воскресные обеды. Он думал только о том, чтобы трапеза была хорошая и чтобы хватило всему немногочисленному народу, что жил в селении.

Фадул неожиданно поддержал его в том, что касалось приготовления вяленого мяса, — кто знает: может, это прибыльное дело. Кроме того, ему начала решительно помогать негритянка Далила, вернувшаяся в Большую Засаду. И у этой великолепной шлюхи, когда она предложила свою помощь, тоже не было никаких задних мыслей, она даже не потребовала платы или какой-либо услуги за свою помощь. А уж она была в этом деле признанным специалистом, но все равно помогла просто так, бесплатно.

После того как она натерпелась страху, когда Жанжау Фаншау позарился на ее зад, проститутка исчезла — ясное дело, искала местечко потише, где она смогла бы в безопасности вилять своим роскошным, пробуждающим вожделение задом. Она отмерила пешком много лиг и наконец снова оказалась в этих неспокойных краях. Далила обнаружила, что селение выросло: стало больше народу, появились новые хибары, опасностей стало меньше, к тому же построили кузницу.

Осведомленный о коварных замыслах Жанжау, Фадул с видимым удовлетворением сообщил Далиле о смерти любителя задниц. Проститутка уже знала: случившееся стало причиной всеобщего ликования и поводом для пересудов. Слухи распространились и настигли ее в Итапире, где она задержалась в межсезонье. Так далеко? Именно так.

— Говорят, ему причиндалы отрезали. Господь велик!

Фадулу вовсе не хотелось опровергать кровавые подробности противоречивых версий гибели бандитов — наоборот, — поэтому он сменил тему:

— Правда, что ты сзади никогда не даешь?

Далила за словом в карман не полезла: ответила сразу, категорично и загадочно:

— Если силой, кум Фаду, то ни спереди, ни тем более сзади.

Она больше ничего не добавила, чтобы не оказаться лицемеркой, как многие другие. Сентиментальная, она, когда влюблялась, не умела отказывать когда нужно, шла на поводу у выгодного предложения — если Бог ее так хорошо оснастил, то разве ее в том вина? Она оставила любопытного турка в недоумении: «Если силой, кум Фаду, то лучше умереть».

Проститутка и Турок забавлялись разговором, полным хитростей и полунамеков, когда появился Каштор с приглашением: не хочет ли Фадул поучаствовать вместе с ним в предприятии, буквально обреченном на успех? Он решил приготовить вяленое мясо. Тисау никогда не делал этого раньше, но почему не попробовать? На фазенде полковника Робуштиану он видел сертанежу, которые делали в свободное время вяленую говядину, выкладывая ее на солнце, — получалось даже вкуснее, чем жаба. С него дичь, а с Фадула соль, пойдет?

Далила гордо вильнула своим затмевающим солнце задом и заявила, что является крупным специалистом в этом деле. На плоскогорье, в сертане, где она родилась, народ, который разводит скот, живет этим — солит свежее мясо и вялит для полковника Рауля — того самого, сообщила она походя, который лишил ее девственности. Они солят также свиней и мелких зверушек, разных птиц. Их жарят для еды и чтобы продавать на ярмарке. У птичек жуют все, даже кости.

Поначалу общество — если можно его так назвать в силу малочисленности — состояло из трех компаньонов: Тисау с дичью, Фадул с солью и Далила со своим опытом. Впрочем, оно вскоре разрослось. Лупишсиниу и Баштиау да Роза соорудили шест с перекладиной, на котором можно было развешивать соленое мясо. Другие женщины пришли помочь, и во время засола на берегу реки собралось много народу. Они обменивались шутками, прибаутками, хохотали — весело было. Много работы, мало мяса; впрочем, достаточно, чтобы каждый получил свою долю. Фадул понял, что о торговле тут даже речь не идет — не те масштабы, — но в любом случае дело того стоило: не все в этом мире измеряется деньгами.

Палящее солнце способствовало успеху предприятия — в те жаркие дни тяжелой работы дождя не было. Когда Далила с высоты своих таманку[64] и своего опыта заявила, что вяленое мясо готово — можно его жарить и есть, — то устроили настоящую пирушку. В глиняном горшке Бернарда и Корока потушили часть мяса с фасолью, а Котинья сделала десерт из плодов хлебного дерева — вечно незаметная Котинья! Собрали немного денег, чтобы купить у Фадула бутылку кашасы, а сам продавец тоже поучаствовал, сбавив цену. Закончилось все песнями.

Так родилась идея воскресного обеда. Тисау не на шутку разволновался и выступил с предложением, которое остальные участники трапезы встретили бурными аплодисментами: организовать обед, который будет собирать их вместе каждую неделю, чтобы набить брюхо, поговорить и посмеяться. Сначала участников было не много, а потом и остальные присоединились. Продуктами или работой, так или иначе, почти все поучаствовали в подготовке пирушки и в ней самой. Педру Цыган, когда бывал на месте, помогал музыкой, и тогда, помимо песен, были еще и танцы.

Под навесом посреди пустыря собиралось в полдень все немногочисленное население. Тисау и Фадул, Жерину и наемники из амбара, Гиду и Баштиау да Роза, Балбину и Лупишсиниу, Корока и Бернарда, Зе Луиш и Меренсиа, Зулейка и Далила, Котинья — специалистка по сладостям.

Меренсиа благодарила Господа за святой день, Фадул сопровождал ее молитву, бормоча по-арабски, проститутки говорили «аминь». Погонщики специально задерживали отправление, чтобы поесть и выпить в компании.

По просьбе Эпифании негр Каштор Абдуим устраивает праздник Сан-Жуау

1

Однажды рано утром негр Каштор Абдуим, подковывая осла по кличке Пиасава, бросил взгляд в глубину кузницы и заметил щенка, лежавшего у горна. Ему подумалось, что дворняжка принадлежит Лазару, ветерану тропинок Большой Засады, или Кожме, его сыну и помощнику, смелому мальчишке. Наверное, он недавно у них появился, потому что Тисау не припоминал, чтобы за караваном ходила собака. Насквозь промокший, прежде чем пуститься в путь, пес, видать, решил погреться у печки. Тисау ему не завидовал: треклятая погода.

Из-за плохого состояния дорог — то, что имелось, и дорогами-то назвать нельзя было, приходилось передвигаться по нескончаемой, опасной грязи — Лазару пришел глубокой ночью, ругаясь на чем свет стоит: среди бела дня старый осел Пиасава потерял подкову и захромал, а ведь они и так опаздывали. Там уже не копыто, а черт знает что!

Они встретили рассвет в дверях кузницы, намереваясь достигнуть Такараша до отхода поезда. Пока Кожме затягивал узлы на брезенте, покрывавшем груз, чтобы защитить его от мелкого, непрекращающегося дождя, Лазару задержался, любуясь точностью и ловкостью движений Каштора. Головы и плечи погонщиков были покрыты мешковиной, превратившейся в плащи и капюшоны, ноги босые, штаны подвернуты — отец и сын скользили по грязи и проклинали затянутое тучами небо, тусклое и печальное.

Речь шла не о внезапно налетевшем облаке, неожиданном и быстром ливне, какие случаются летом, не оставляя следов — солнце все равно продолжает глядеть с высоты своим желтым глазом. Началась зима — бесконечный дождь, мрачные дни, холодные ночи, серый горизонт, грязь и мелкая морось.

В селениях и местечках, в местах ночевки погонщики со своими помощниками искали утешения у проституток; в кабаках и лавчонках согревали грудь и глотку глотком кашасы. Прежде чем пуститься в дорогу, Лазару и Кожме выпили по рюмочке в заведении Фадула. Накануне они приехали слишком поздно, чтобы пойти к проституткам. И в том, что касалось женщин, и во всем остальном вкусы у них совпадали — это естественно; в дороге, объезжая овраги и обрывы, они оба думали о Бернарде. Мечты отвлекали от усталости, сокращали бесконечные лиги пути. Даже если это будет не Бернарда, такая желанная, то и любая другая пойдет.

Заново подкованный Пиасава заревел, лягнул воздух и присоединился к каравану. Лазару, отдавая деньги, пошутил:

— Он доволен, сукин сын, — ботинки-то новые.

Кожме погнал ослов, Каштор пожелал им доброго пути и вернулся в кузницу — попозже, когда утихнет дождь, он пойдет собирать добычу из ловушек. Пес, лежавший рядом с горном, поднял голову и вильнул хвостом. Негр, сложив руки ракушкой и приложив ко рту, прокричал:

— Лазару! Щенок!

Лазару остановился:

— Какой щенок?

— Ну, который с вами.

— С нами? Не было с нами никакого щенка, у тебя видения.

Если он пришел не с караваном Лазару, то тогда с кем?

«Хозяин рано или поздно объявится», — подумал кузнец. Решив доискаться правды, Тисау уселся в кресло Шанго — так он называл большой квадратный камень, принесенный из зарослей и стоявший рядом с пежи. Он поднял руку, и дворняжка попыталась встать, но едва сумела удержаться на ногах. Пес с трудом приблизился, волоча задние лапы и виляя хвостом. Вблизи он был усталый и истощенный, хилый и грязный, кожа да кости, и Тисау сделал вывод, что это ничейная собака, бродячая — ищет, где бы поживиться отбросами, да сучку в течке. Как пришел, точно так же и уйдет.

Он слегка приласкал его, почесав за ушами. Затем осторожно ощупал: кто-то хорошенько врезал псу по задним лапам, так что его согнуло. Щенок взвизгнул, почувствовав, как рука негра трогает волочащийся зад, залаял, когда тот надавил сильнее, но перелома не было. Пока длился осмотр, щенок не переставал махать Каштору грязным, облезлым, жалким хвостом. Пес был не очень крупный.

2

На лай пришла любопытная Эпифания — узнать, что происходит. Талия обернута куском цветастого ситца, грудь на виду — казалось, ее не беспокоит утренний холод. Она испугалась, увидев собаку — грязную попрошайку. Эпифания сочувственно спросила:

— Откуда взялся этот гонимый дух?

— Ниоткуда. Просто пришел.

Как пришел, откуда, Каштор сказать не мог: пес просто вдруг появился здесь у очага. Вдруг? Пугаться было не в обычаях Эпифании, даже для самых сложных вещей она всегда находила объяснение. Ничто не казалось ей непонятным, двусмысленным или странным; все было ясно, все она легко понимала. Все, кроме негра Каштора Абдуима.

— Это шутки Кума. — Речь шла о духе Эшу, проказнике и обманщике. — Послушай меня внимательно, поразмысли и разруби этот узел. Ты весь понедельник ему поесть не давал? Для кого первый глоток водки, которую ты пьешь? Разве не для него? И сам скажи: где это видано, чтобы охотник охотился без собаки? Эшу всегда приходит к тем, кого уважает.

Она принесла воду в куйе.[65] Щенок жадно выпил. Что касается оставшихся со вчерашнего дня фасоли и мяса, то к ним он отнесся с подозрением — нерешительно обнюхал, не веря, что ему выпала такая удача. Глаза пугливо бегали от Каштора к Эпифании, прося разрешения и поддержки. Много раз ему случалось попадать впросак.

У Эпифании сжалось сердце, и она подвинула глиняный черепок с едой прямо к мордочке несчастного: только тогда он проглотил пирожок с мясом и поел немного фасоли — как бы они не передумали, — потом высунул язык и лизнул руку негритянки, сидевшей на корточках рядом с Тисау.

— Бедненький, едва живой от голода.

— Кто-то над ним поиздевался — он зад подволакивает. Хорошенько, видать, отмолотили.

— Он такой грязный, что непонятно даже, какого он цвета — белый или темный, но глянь — у него черное пятнышко на груди, и еще одно на голове. На самом деле он еще и красивый.

— Красивый?

Каштор засмеялся, не поверив: другое такое золотое сердце, как у Эпифании, еще на свет не родилось! Она, конечно, гордячка и обманщица, но добрая и отзывчивая, как никто другой. Он щелкнул пальцами, подзывая этого гонимого духа — как сказала расчувствовавшаяся Эпифания, — которая нашла здесь приют:

— Иди сюда, гонимый дух!

С большим трудом собаке удалось удержаться на ногах. Спотыкаясь, пес приблизился, громко залаял и многообещающе задрал хвост кверху — погрелся у очага, попил воды, получил еду и ласку. С этого момента он начал откликаться на кличку Гонимый Дух.

Кроме Эпифании, известной макумбейры, которая знала толк в чарах и колдовстве, никто больше не знал, откуда взялся щенок, как пришел в эти края. Не было об этом ни точных известий, ни смутных слухов, никто даже предположений не строил. Никто не искал его, никто не предъявил на него права. А он так и не ушел, вопреки предположениям Тисау. И если раньше у него не было хозяина, то теперь появился. Он полюбил этот дом, узнал друга и принял его.

3

Эпифания направилась к дверям кузницы и вышла под мелкий нескончаемый дождь: даже неба не было видно, и пожаловалась:

— У меня какая-то тяжесть на сердце, прямо зуд. Будто сглазил кто. Очень возможно.

Тисау встал, желая прояснить одно подозрение, которое мучило его уже несколько дней:

— Ты какая-то грустная. Ты…

Это потому что без солнца, без лучика света, без капельки тепла. Эпифания, кто знает — может, и специально, оборвала его:

— Более отсталой дыры — будь она проклята! — я за всю жизнь не видела! Здесь даже Сан-Жуау[66] не празднуют!

Но он продолжил начатую мысль:

— Ты хочешь уйти, так ведь?

Эпифания направилась к Каштору, покачиваясь всем телом. Шея и грудь у нее были мокрыми от дождя. Подойдя к негру, она положила руки на его широкие плечи, посмотрела ему в лицо и сказала одновременно с вызовом и жалобой в голосе:

— Для тебя это ничуть не важно, нисколечко.

Мудрая в этих делах Эпифания прижалась к нему — она знала, в чем ее сила и где его слабость. Он подумал, прежде чем возразить:

— Ты хочешь знать, разозлюсь ли я, взбешусь ли, чтобы посмеяться надо мной. Ты сама себе хозяйка — делаешь что хочешь. Мы не муж и жена, и ничто хорошее не длится вечно, ты это не раз повторяла. Помнишь? Но не говори, что для меня это не важно.

— Совершенно не важно. Ты не любишь меня — и никого другого не любишь, — но однажды полюбишь по-настоящему и тогда все поймешь. Вот тогда ты узнаешь, что такое боль и как бывает хорошо. — Она обвила его руками.

— Как ты можешь говорить такие вещи? Что я тебя не люблю? Разве ты не видишь, не чувствуешь?

Она почувствовала, как ей в бедра упирается напрягшийся молот.

— Что до постели, то тут ты любишь, да. Меня, Зулейку, Бернарду, Далилу, даже Короку. Кого ты вообще не любишь? Куча идиоток, и все сходят с ума по Тисау, начиная с меня. Говорят, что в Такараше то же самое. Ты вообще знаешь, кто ты такой?

Их тела прижались друг к другу. Напряжение нарастало — чья тут сила и чья тут слабость? Она закрыла глаза — мошенница явно поторопилась, заявив, что все отлично понимает. Влюбленная, обессиленная, она всегда в конце концов опускала оружие в разгар спора.

— Иногда мне кажется, что ты просто большой ребенок, без разума, без желаний. Ты так себя ведешь. Но ты просто дьявол.

— Ты так и не ответила: думаешь отчаливать отсюда?

Эпифания отстранилась, не размыкая объятий.

— Ты действительно хочешь знать? Ни разу в жизни у меня не было такого, чтобы Сан-Жуау прошел без прыжков через костер, без жареной кукурузы, без кадрили. — Она посмотрела наружу — дождь затягивал небо свинцовым покрывалом: — Июнь на носу. Для меня ни один праздник не сравнится с Сан-Жуау.

Излив душу, она почувствовала себя опустошенной и снова прижалась к нему — даже мокрая, Эпифания грела лучше, чем горн, она обжигала — сейчас уже было не важно, кто сдался первым.

— Я и не думала застрять здесь надолго, но ты связал мне ноги. А ведь ты никогда не просил меня, чтобы я осталась.

— А нужно было?

— На все у тебя есть ответ, ты дьявол в образе человека. Я уже договорилась с Котиньей, но ради тебя готова даже забыть про Сан-Жуау.

— Ты так любишь Сан-Жуау?

— Даже слишком.

Она хотела горящих огней, сладкого батата, зеленой кукурузы, полных горшков канжики, пирогов, наливки, ритма кадрили — и она этого заслуживала. И другие тоже заслуживали. Тисау провел рукой по величественному заду Эпифании. Негритянка Эпифания, хитрая, властная — мужчины у нее с рук едят и ползут за ее ногами, а она знай погоняет их плеткой и шпорами, — обмякла в руках Тисау, нежная и покорная. Кто бы мог подумать?

— Если хочешь, можешь идти праздновать Сан-Жуау в местечко побольше, поживее. Но знай, что так или иначе в этот раз на Сан-Жуау в Большой Засаде будет праздник. Накануне и в самый день.

— А кто это сделает? Ты?

— Я тоже его люблю, и мне тоже его не хватает.

— Ты сделаешь это для своей негритянки?

— Для тебя и для всех остальных.

— Хитрый же ты, негр. Хочу на это посмотреть.

— Ну так увидишь.

Эпифания заворковала, покорно взвизгнула, застонала:

— Я совсем ослабела — ты меня запутал, сглазил. Ты Эшу Элегба,[67] ты пес.

— Меня зовут Каштор Абдуим, девочки кличут меня Головешкой. Я хороший парень, или тебе так не кажется?

Пес-дворняжка следил за ними взглядом, когда они, смеясь, пошли в комнату за кузницей. Услышав, как застонала сетка кровати, Гонимый Дух спрятал морду между передними лапами и заснул.

4

Стоя в дверях кузницы и хохоча, Эпифания держала в руках большой тяжелый камень.

— Я нашла его в реке, мне он показался красивым, и принесла его тебе.

У нее — женщины опытной и бывалой, с закаленными телом и сердцем — были повадки маленькой девочки. Она была полна остроумия и фантазии. Камешек, плод, цветок, перепуганная зеленая ящерица — каждый день подарок. И это не считая главного дара — ее самой в любой момент. Черный, круглый и гладкий камень покатился по полу; плутовская улыбка расцвела на пухлых губах проститутки:

— Что, не похож камешек?

Похож, похож, огромный и черный, камень Ошала, это именно он. Тисау посмеялся над нахалкой — высокомерие делало ее вызывающей и наглой, но если на это не обращать внимания, то она была очень даже!

— Камень Ошала! Я его поставлю на пежи!

Духи жили в пежи — боги могущественные и бедные. Чтобы Эпифания смогла сделать подношение Ошум, Каштор сработал своим молотом латунный абебе с маленьким зеркальцем посередине; олово блестело и сияло не хуже золота — роскошь! Его поставили на пежи, чтобы мать тихих вод наслаждалась им, а Эпифания вынимала его оттуда, чтобы обмахиваться и смотреться в него. Кто же тщеславнее — Ошум или ее дочь?

У Эпифании было желтое ожерелье из африканских бусин — ее самое главное сокровище — и набор волшебных раковин, на которых можно было гадать. Некоторые проститутки боялись ее и держали дистанцию: напуганные, они называли ее колдуньей.

Она оказалась в Большой Засаде между жатвами, бродя по легким и безопасным тропам, под всемогущим летним солнцем. Бедность местечка растворялась в красоте несравненного пейзажа, в великолепии природы. Между жатвами движение затихало, поскольку не надо было перевозить какао. У проституток шило в одном месте, они редко где задерживаются, перебираясь в селения побольше, со стабильной клиентурой. Столкнувшись с немногими и незначительными конкурентками, Эпифания воцарилась на Жабьей отмели и в кузнице Каштора Абдуима. В жаркое время не было циновки более востребованной, проститутки более модной — за исключением Бернарды. Но Бернарда не считалась: молоденькая телка, она принимала на походной койке, жила в деревянном доме и держалась высокомерно, заставляя себя упрашивать.

Эпифания нашла Фадула интересным мужчиной, переспала с ним в первую же ночь по приезде, а потом еще много раз, оценила размеры и расторопность дубинки, но влюбиться не влюбилась, поскольку тут же воспылала страстью к Тисау, увидев его издалека в кузнице высекающим искры, разжигающим пламя. Влюбиться можно только в одного за раз, а если не так, значит, все не по-настоящему, это обман и предательство, которое заканчивается руганью и слезами, а иногда — поножовщиной и стрельбой. Эпифания считала любовь делом серьезным и сложным: тут счастье и страдание, гармония и раздоры, борьба и примирение. Примирение только возбуждает аппетит.

Голова ее принадлежала Ошум — олицетворению кокетства и тщеславия, — но иногда она больше походила на дочь Ианза, духа грома и молнии, размахивая знаменем войны в борьбе за господство. Капризы Тисау терпел с улыбкой, находил даже забавными, удовлетворял их охотно, но никто и никогда не мог им командовать.

В тот самый день, когда они встретились на реке, переместившись в гамак в кузнице, чтобы продолжить там предаваться праздности, Эпифания предупредила, вознамерившись занять трон и отдавать приказы:

— Не вздумай сесть мне на шею просто потому, что я влюблена. Мы не муж и жена, и ничто хорошее не длится вечно. Сегодня я здесь, с тобой, в гамаке, а завтра уже в дороге в поисках местечка получше.

— Я не люблю командовать… — ответил Каштор, овладевая ею, — и чтобы мной командовали — тоже.

Она была черной-пречерной негритянкой, нищей — ей и голову приклонить было негде, — но вела себя высокомерно, будто гринго — бело-розовая и богатая. У этой проститутки были манеры уважаемой замужней сеньоры. Она легко злилась и, подобрав юбку, гордо уходила прочь: «Хочешь женщину — найди себе другую, на меня не рассчитывай».

Потом злость проходила, она, раскаиваясь, шла мириться и наверстывать упущенное. Не раз случалось, что она встречала его, когда он шел не один: «Так ты сама мне сказала найти другую».

Она злилась, просто свирепела, чем только не грозила — палками, камнями, страшными заклятиями. Многие проститутки вздыхали по Тисау — ведь он был красивым негром, — но шли на попятный, чтобы не напороться на макумбу и колдовство. Хотя были и такие, кто рисковал, — например, смелая Далила. Телом крепкая — ничто ее не брало: ни змеиный укус, ни оспа, ни козни злой ведьмы, — Далила заявляла, что она дочь Облауайе, духа чумы, Старшего.

Несмотря на кучу препятствий и хитростей, дело того стоило. Стоило посмотреть, как неустрашимая Эпифания идет через пустырь прямо против солнца: Каштор различал синие отблески на теле, черном как смоль, так же как некогда видел переливающееся золото на белоснежной коже сеньоры баронессы. Вот на кого походила Эпифания — на Мадаму. Просто копия — две близняшки.

Сидя за ужином в столовой особняка, знатная дама демонстрировала в вырезе выписанного из Парижа платья редкий цветок, сорванный в саду. Только барон выходил на балкон выкурить сигару, которая так раздражала ее, как бесстыдница подзывала лакея пальчиком и говорила:

— Cʼest à toi, mon amour.[68] — Груди выпрыгивали из глубокого декольте. — Viens chercher…[69] — томно ворковала баронесса.

Эпифания приходила с лесным цветком в вырезе баиянского халата и наклонялась перед ним, чтобы он взял его и увидел твердые соски.

— Мне понравилось, вот я тебе и принесла. — Голос был хриплый и угасающий.

Одинаково бесстыдные, тщеславные, кокетливые, капризные. Две наглые ведьмы. И обе хотели одного — подчинить его, сбить с него спесь, взнуздать, оседлать и пришпорить.

5

Летом все было легко и приятно. Веселая, шаловливая, смешливая девчонка; зрелая, страстная, чистая женщина. Везде с ней хорошо — и в постели, и на празднике, и в хороводе коку, и на воскресном обеде, да и просто поболтать неплохо. Где бы она ни появлялась, везде ее хорошо принимали, приветствовали с радостью. С ней простая стирка белья в ручье превращалась в веселье; она знала всякие истории, рассказывала забавные случаи. Ею восхищались и ее боялись. Эпифания стала необходимой. Стала своей.

Ее боялись из-за колдовства, из-за чар. Она гадала на ракушках, знала, что надо сделать, чтобы привязать мужчину к чьей-нибудь юбке и наоборот, чтобы погасить самую сильную страсть, чтобы соединить или разлучить пару, — безошибочные трюки. Так думали и так говорили. И это не хвастовство и не слухи, доказательство было под носом — то, что случилось с Котиньей, Зе Луишем и Меренсией. Это дало повод для пересудов, стало причиной страха и восхищения. Чем еще, кроме колдовства, можно объяснить безрассудство Зе Луиша?

Приехав в Большую Засаду, прежде чем построить собственную хижину — впрочем, появилась она в мгновение ока, меньше чем за полдня работы благодаря многочисленным добровольцам, с радостью помогавшим новенькой, которую Фадул снабдил в кредит циновкой, мылом, иголкой, катушкой льняных ниток и прочими мелочами, — Эпифания нашла приют в лачуге Котиньи, с которой подружилась. В те времена по просьбе маленькой Котиньи она приготовила средство из особых листьев и сердца птицы-намбу, которую подстрелил Тисау, и положила его на дороге, ведущей в гончарную мастерскую. Выстрел оказался метким: простак Зе Луиш втрескался в Котинью, делил с ней постель и стол, начал тратить все, что у него было и чего не было, транжирить кирпичи и черепицу. Они были примерно одного роста — парочка недомерков.

Меренсия не примирилась с успехом предприятия, когда прознала о мотовстве мужа. Кашаса и бесстыдство — это неизлечимые мужские пороки: хорошая жена не может их искоренить, но должна их ограничивать. Именно так она и поступала, выделяя благоверному каждую неделю скромную сумму на подобные глупости — совершенно недостаточную для влюбленного, который сорил деньгами с широтой, достойной полковника. Застукав его на месте преступления, когда он пытался выкрасть накопления, добытые путем огромных жертв, Меренсия применила старое и безотказное средство — вздула его хорошенько. Мирный гончар, излечившийся от пагубной страсти, вернулся к привычкам примерного супруга: с кашасой было посвободнее, а вот разврат только по воскресеньям. Этим он удовлетворился.

Эпифания ходила туда-сюда: от реки в лес, от хижины Котиньи к дому Короки и Бернарды, от склада какао до лавчонки Турка — и частенько заглядывала в кузницу, спокойно наблюдая, как Каштор работает с железом и латунью. Ей важно было удостовериться, что ни одна негодяйка не положила на него глаз и не вертит задом перед тем, кто принадлежал ей.

Она никому ничего не говорила, старалась скрыть это, но внутри ее грызла ревность, подозрения, что он спит или хотя бы собирается переспать с другой. Путаться с Тисау — все, чего хотят эти шлюхи, шайка бродяжек. Эпифания почти с ума сошла из-за Далилы, этой вонючки, которая не выказывала ей должного уважения.

Пока было лето — сверкающее и легкое, — она надо всем смеялась и все прощала. Но пришла зима — темная, холодная, грустная. Движения стало больше — это правда, а значит — больше денег. Но даже так трудно было пережить всю эту грязь и морось, а еще труднее — надменность Каштора Абдуима, кузнеца, бесстыдного жеребца, лицемерного и лживого нефа.

Когда тщедушная Котинья отказалась от нового средства («Терпеть не могу подкаблучников!») и решила на июньские праздники — дни Святого Антонио, Святого Иоанна и Святого Петра, самых почитаемых ею святых, — податься в иные края, Эпифания сказала без колебаний:

— Я с тобой.

— Тебе надоел Тисау?

Она хотела ответить «да», но вместо этого сказала:

— Это я ему надоела. — Она задумалась, глядя на дождь. — Может, он меня когда и любил, но ни разу не сказал об этом.

Как известно, она не выполнила уговор и не уехала. Да и Котинья осталась на месте — тоже не пустилась в путь. Прослышав о празднике Сан-Жуау, который готовил неф, она сразу же предложила сделать совершенно необходимую вещь — наливку из женипапу: плоды падали с деревьев и гнили на земле.

— А ты умеешь?

Котинья научилась у монашек на монастырской кухне, в Сау-Криштовау — городе в Сержипи, где она родилась.

— Ты что, была монашкой? — удивился Каштор.

— Хотела, да не вышло. — Тоскливая нотка слышалась в ее певучем голосе. — Я там служанкой была в обмен на еду и чтобы послужить Господу. А потом брат Нуну, португальский монах, который каждый день приходил служить мессу, прижал меня за большим колоколом. — Она сказала ностальгически: — Мужчина что надо, благослови его Господь. Я ему в пупок дышала. Задирал сутану, а мне — юбку, и вперед.

Она вздохнула, вспоминая эти счастливые времена, когда она чувствовала себя аббатисой: церковное вино и причиндалы его преподобия.

— Но монашки обо всем прознали и выгнали меня.

6

Грязь и морось. Зима длилась с конца апреля до начала октября — на нее приходился период созревания и часть жатвы, месяцы с наибольшим движением, когда оживление достигало высшей точки. Холод наказывал Божьих тварей, дождь размывал дороги, но вечерами до самой полуночи в Большой Засаде кипела бурная жизнь — деньги текли, страсти кипели.

В кузнице, при свете дня и при свете ночника, негр Каштор Абдуим с обнаженным торсом осматривал подковы, ставил ослам новые, чинил сбрую, точил ножи и кинжалы, подновлял огнестрельное оружие. Он всегда был готов помочь погонщикам, которые приходили в кузницу Тисау и магазинчик Фадула — земной филиал Божественного провидения. Остальные проблемы решали проститутки.

Ему постоянно казалось, что зимней суеты слишком мало — у этой кузницы задачи были масштабнее. Лепить подковы ослам — замечательно, это не дает умереть с голоду, но выплачивать ссуду, которую он взял у полковника Робуштиану де Араужу, можно было только такой грубой работой, как производство кастрюль, ведер и чайников, ножей и кинжалов. Фазендейру каждый раз, когда негр приходил к нему, чтобы погасить долг, повторял все ту же приятную сказку — это может подождать, эх кабы остальные были такими же порядочными и честными, как кузнец, все шло бы куда как лучше в долине Змеиной реки.

Тисау не спешил. Он знал — еще не пришло то время, когда будет в своей кузнице грести деньги лопатой. Но пребывал в уверенности, что скоро так и будет. От фазенды Санта-Мариана у истоков реки и до остатков леса, что росли вокруг Большой Засады, простирались бесконечные земли с новыми плантациями, засеянными недавно, когда кончились кровавые стычки, засады и грязные сделки. Это какао вскоре зацветет и даст плоды. И тогда вовсю потекут доходы и прибыль. Большая Засада уже не будет зависеть от караванов и погонщиков.

Он ковал украшения, безделушки, кольца и дарил проституткам. В Реконкаву он привык платить женщинам лестью и лаской. Фадула он покорил кастетом, сделанным специально для огромных пальцев Турка. Это было ломовое оружие — лучше не скажешь. Капитану Натариу да Фонсеке подарил длинный кинжал с выгравированными инициалами. В самый раз, чтобы пустить кровь какому-нибудь бандиту без стыда и совести. Натариу всегда носил его за поясом: никогда не знаешь, что может случиться.

По дороге в Боа-Вишту и обратно капитан всегда находил время поговорить с Фадулом и Каштором. Иногда они собирались втроем в магазине или в кузнице, беседуя о размере урожая, о цене арробы какао, о беспорядках в Ильеусе и Итабуне, о том, кто помер, о женщинах — кто куда подался. И все это медленно смакуя рюмку кашасы.

— Это что-то новенькое, — сказал капитан, заметив щенка, лежавшего у ног негра. — Тебе его подарили или сам купил?

— Ни то ни другое. Никто его не звал — сам пришел.

— Да бросьте вы, капитан, — посоветовал Фадул, добродушно смеясь. — Этот негр с дьяволом якшается.

— Я что-то такое слыхал… — Натариу сдержанно улыбнулся, соглашаясь. — Но хорошая собака того стоит. У меня был пес, повсюду за мной следовал, умер от укуса змеи. А дома куча собак вперемешку с детьми. И все ни на что не годятся.

Он приласкал щенка, и Гонимый Дух ответил, помахав хвостом, но не встал, оставшись лежать у ног нефа. Капитан сменил тему:

— Говорят, ты, дружище, готовишься повеселиться на Сан-Жуау?

— Есть такая мысль. Чтобы народ немного развлекся, чтобы девочки развеялись, к тому же я обожаю праздники. А что капитан по этому поводу думает?

— Что я говорил? Он точно с нечистым якшается. Он уже и меня в эти праздничные дела втянул: с меня соль и сахар, деньги на зеленую кукурузу и сухое какао, — а он еще хочет фейерверк и гармониста, — пожаловался Турок, продолжая смеяться.

— Да не скрипи ты, кум. Ты тоже любишь развлечься. Я сам видел, как ты много лиг шагал со своей сумкой, только чтобы попасть на какие-нибудь танцульки.

— Твоя правда, было дело.

Нарезая скрученный табак для сигареты, капитан Натариу да Фонсека повернулся к негру:

— Я думаю, ты хорошее дело затеял. Большая Засада растет, того и гляди станет настоящим поселком. Пора уже и цивилизацию заводить.

Чтобы приехать в Большую Засаду, двигаясь с юга на север или обратно, капитан Натариу да Фонсека проезжал через большую часть долины Змеиной реки. Он знал здесь каждую пядь недавно посаженных плантаций, таких огромных, что взгляд терялся. Были и участки поменьше, такие как у него. Он знал здесь каждое деревце. Зажигая сигарету из соломы, он отворял дверь в будущее:

— Одно удовольствие смотреть, как быстро растут плантации. Очень возможно, что уже через год они созреют и дадут плоды. Мне просто не терпится.

Им всем не терпелось. Глаза загорались жадностью и надеждой, сердце начинало быстрее биться в груди. «Ваши бы слова — да Богу в уши, капитан!» Араб воздел руки к небесам:

— Через год, капитан? А может, через четыре? Разве малявочки не через пять лет начинают плодоносить? — Он называл посадки малявочками, и голос его становился теплым и нежным, будто речь шла о девственницах накануне первых месячных.

— А по мне — так через год. Я уже даже договорился с Баштиау и Лупишсиниу, чтобы они построили в Боа-Виште чан, чтобы отделять плоды от косточек, и платформы для просушки. Если Бог даст и если все будет путем, какао пойдет уже через год. — Их жизнь зависела от солнца и дождей, ростки должны были окрепнуть, не начав прежде гнить и чахнуть.

Хорошие новости для плотников и каменщиков, для Меренсии и ее мужа Зе Луиша: начинались подряды и заказы. А пока суть да дело, надо хорошенько отпраздновать Сан-Жуау, чтобы в жизни было место не только для работы, охоты, кашасы, интриг и шашней с женщинами, грязи и мороси.

7

Настала пора рассказать про Зулейку, которая, живя в Большой Засаде с предыдущей зимы, заслужила пока лишь краткое упоминание: по ее мнению, птицы замолкали, чтобы послушать пение Каштора Абдуима да Ассунсау. Она была смуглая и задумчивая. В толпе назойливых сплетниц, осаждавших кузницу Тисау, Зулейка выделялась скромностью и замкнутостью. Ее присутствие было почти незаметным, лицо — чистым и искренним, манеры — сдержанными: если не знать, что она проститутка, ее вполне можно было принять за девушку из хорошей семьи.

Другие были более красивыми, более современными, более яркими, более страстными в постели, но при всем том ни одну из них так не домогались, ни одна не могла сравниться с ней манерами. Тихая, скромная и внимательная. Несмотря на это, Корока обычно говорила, что в тихом омуте черти водятся и вся эта скромность — следствие гордыни, твердой как камень: «Зу знает, чего хочет. У нее есть достоинство и она не хвастунья».

И правда, когда Зулейка принимала решение — внезапное, неожиданное, — никто не мог заставить ее повернуть назад. Она делала это, не выходя из своего угла, не меняя мягкого, мечтательного выражения. Ошибается тот, кто думает, будто проститутки все одинаковые, кучка обычных шлюх, лишенных чувств и чести. Жасинта добавляла: «У каждой свое лицо, своя маска и свой способ вертеть задом».

Пока не приехала Эпифания, в багаже которой были высокомерие, жестокость и гневливость, случилась у Тисау и Зу долгая тихая история, ни разу не замутненная размолвками, дурными словами, ссорами. Все шло спокойно и обыденно, и были такие, кто клялся, что страсть кончится сожительством, когда, закончив строительство кузницы, он поселится в своем доме. Но Тисау — бабник и непоседа — не позвал ее. Зу, гордая и замкнутая, не стала навязываться, она не изменилась, довольствуясь тем, что хвастун оказывает ей предпочтение. Жизнь и любовная история пошли дальше своим ходом.

«Верно я говорила», — вспомнила Корока, когда Зулейка молча отступила перед высокомерием Эпифании и восторгами, которые она вызывала, перед интересом Каштора к новенькой. Без борьбы и скандалов. Не слышно было ни насмешек, ни обидных намеков. Она перестала ходить в кузницу, разделывать и готовить дичь, есть вместе с ним. Но не стала ему врагом, чтобы при первой же возможности обернуться другом. Она не перестала водиться с Эпифанией. Зулейка замкнулась, затаилась, но не покорилась. «Пусть кто хочет обманывается», — сделала вывод Корока.

Но перестав появляться в кузнице, она не оставила кружок бесед и песен, не перестала отплясывать в ритме коку. Глаза ее терялись где-то вдали, когда негр запевал во всю грудь и заставлял умолкать птиц. Поначалу Тисау не придал значения нарочитой сдержанности Зулейки: стоит только пальцами щелкнуть, и она прибежит обратно.

И в самом деле, проститутка не отказалась, когда во время очередного гневного приступа Эпифании кузнец позвал ее в свой гамак. Но каково же было удивление негра, когда он увидел, как она после первого же захода встала, натянула платье и приготовилась уходить. И, что еще хуже, протянула руку за деньгами. Она пришла как проститутка и хотела, чтобы он это знал, и подчеркивала эту разницу, не оставшись на ночь, чтобы продолжать нежиться вместе. Она уже не отдавалась бесплатно, по любви.

Удивленный Каштор уставился на нее в замешательстве, не зная, что и сказать. Он смущенно протянул ей несколько монет, она приняла их, но уронила на землю, выходя за порог кузницы. Она пришла с миром и ушла с миром. И с гордо поднятой головой.

Тисау не стал насмехаться и издеваться, не принял это за оскорбление или обиду. Может, он решил, что это урок? Кто знает. Только тогда он понял, какую боль ей причинил: не потому, что спал с другой, а потому, что, сделав любимицей, оставил в ряду прочих, как будто ничего и не было. А ведь она не рабыня. Негр провел ночь в раздумьях. Его точили сомнения: когда она обнимала его, задыхаясь от возбуждения, то действительно кончала вместе с ним или симулировала наслаждение, выполняя свой долг профессиональной проститутки?

Он начал обращаться с ней подчеркнуто вежливо, выделять среди других при первой возможности, но в гамак больше не звал. Она держалась отстраненно. По общему мнению, страсть прошла раз и навсегда, это уже дело прошлое. И трудно было поверить словам Короки, которая спокойно повторяла: «Зу с ума сходит по Тисау. Никак она его из головы не выкинет».

Соглашалась с ней только Эпифания, добавляя еще один могучий аргумент: «А почему это барышня еще не нашла себе никого, с кем спать бесплатно? Где ж такое видано: проститутка — и ни в кого не влюблена, тем более что в этой дыре и заняться больше нечем?»

Однажды в воскресенье, после традиционного общего обеда, который с каждым разом собирал все больше народу, все смеялись и веселились, и Меренсия — в глубине души она была очень романтичной особой — упросила Каштора напеть по такому случаю какой-нибудь мотивчик — он ведь столько их знает! Негр объявил, что начнет с песни, которую больше всего любила Зулейка:

— Ты всегда меня просила ее спеть, помнишь, Зу?

— Какую? Я, кажется, знаю: «Мария, ты выйдешь замуж»? — Она повеселела, захлопала в ладоши.

Тисау запел во весь голос, глядя только на Зулейку, как будто никого рядом больше не было:

Мария, ты выйдешь замуж,

И я тебя поздравлю.

И подарю тебе подарок — ай-ай!

Кружевную юбку

За два винтена.

Этого оказалось достаточно, чтобы Эпифания, сидевшая рядом с негром, удалилась, полная ярости. Если она к другим придиралась, то что говорить об этой лицемерке? Она плюнула на землю и растерла.

8

Танцульки, которые затеял Педру Цыган, чтобы повеселиться в ночь Святого Антонио, закончились потасовкой, перестрелкой и кровопролитием. Надо понимать, что в заманчивом предложении устроить праздник не было мелочных намерений, подлого денежного интереса. Если и будет от этого прибыль в какие-нибудь десять рейсов — тем лучше. Впрочем, он не думал об этом, держа в руках гармонь; ему всего лишь хотелось достойно отметить праздник одного из самых почитаемых им святых. Это он все придумал и всех убедил, но нельзя вешать на него ответственность за то, что случилось. Собственно, никто этого и не делал.

На самом деле, придя в деревню тем дождливым и холодным днем, он не думал задержаться здесь дольше чем на одну ночь, проведенную по возможности на циновке какой-нибудь шлюхи, которая согреет ему кости. Он направлялся в Такараш, а может, и в Феррадас, Агуа-Прету, Рио-ду-Брасу или в Итабуну — он еще сам точно не знал. Он хотел где-нибудь повеселиться на июньские праздники на широкую ногу и даром: есть, пить и танцевать сколько душе угодно, — однако, увидев в Большой Засаде приготовления к Сан-Жуау, увлекся.

Приготовления сами по себе уже были праздником. Больше чем на неделю они заняли все свободное время немногочисленных жителей, которых, казалось, стало больше — столько дел им удалось сделать одновременно. Возвращаясь на фазенды, погонщики использовали деревянные седла и пустые корзины, чтобы привезти в них то, что нельзя было купить в заведении Фадула: початки зеленой кукурузы, сушеный кокос, петарды и фейерверки — бомбы, ползучие хлопушки, ракеты, звездочки и прочие детские капризы проституток. И это не говоря о воздушном шаре, поскольку шар был секретом, известным только Тисау и Короке, — больше никто о его существовании не знал.

Увидев, как Баштиау да Роза, Лупишсиниу, Зе Луиш, Гиду, Балбину, погрузившись в работу, сооружают из старого навеса, поставленного в прежние времена первыми погонщиками, ночевавшими здесь, просторный соломенный шалаш — безыскусную конструкцию из шестов, жердей и подпорок, — Педру Цыган решил остаться. И сделал это вовремя, потому что Фадул только что получил весточку от Лулу Санфоны — тот сетовал, что не может принять приглашение и приехать в Большую Засаду на праздник Сан-Жуау: как знатного гармониста, его повсюду звали.

Желая помочь, не прикладывая при этом усилий, Педру Цыган командовал и давал указания. Он неустанно ходил туда-сюда, делясь соображениями и давая советы и распоряжения мужчинам и женщинам.

Чего только не делали женщины. Они не отказывались от любой работы: помогали строить шалаш, грузили дрова, нарубленные мужчинами в лесу для костров, собирали щепки, разжигали огонь на камнях, на которых готовили канжику и прочие типичные июньские лакомства. С помощью Эпифании трудолюбивая Котинья чистила женипапу, извлекая горькие семена и отжимая плоды, чтобы превратить потом сок в наливку. Она ловко управлялась с работой, вспоминая вкус — потрясающий! — церковного вина и достоинства — ах! многочисленные — брата Нуну.

Обходительный португалец с забавным говором, он подзывал ее:

— Поди сюда, милая девчушка.

Она подчинялась, он делал свое дело. Педру Цыган вызвался продегустировать сироп, когда Котинья поставит его на огонь, — уж он точно определит, когда нектар будет готов. У него тонкий вкус, Педру — опытный ценитель кушаний и напитков, и музыкант что надо — гармонист, которому не было равных в окрестностях.

Они заготовили огромный костер на пустыре перед амбаром. На самом деле — два, ведь ночи-то две. Но поскольку осталось много дерева, решили — это было предложение Меренсии, поддержанное Тисау, — отдать лишние дрова тем, кто хочет развести перед своими хижинами костры поменьше, чтобы жарить там сладкий батат и кукурузу. Кто хочет, может взять домой немного канжики и бутылку наливки, чтобы выпить-закусить с соседями, покуда они все вместе не соберутся, чтобы начать празднество, грандиозное празднество Сан-Жуау: они будут есть пирог из кукурузной муки, канжику и пирожки из маниоки, пить наливку, все вместе прыгать через костер, плясать кадриль.

В эти дни торговля у Фадула шла оживленно, как никогда раньше, он изрядно заработал, но зато содействовал общему веселью своей бакалеей и незначительной суммой денег. Тисау поставил в лесу больше ловушек, чтобы дичи хватило на всех, кроме того, дал денег на кукурузу, кокосы и пиротехнику. И конечно, нельзя не упомянуть о помощи капитана Натариу да Фонсеки. Посетовав, что не сможет сам принять участие в празднике, он раскрыл кошелек — от себя, а также от имени Бернарды и Короки. Но вовсе не поэтому две проститутки — да и все остальные тоже — решили не работать в праздничные дни.

Кукурузу и кокос, сахар и соль раздали женщинам, сморщенные женипапу в изобилии валялись под деревьями. Каждый брал на себя какую-нибудь работу, а зачастую и не одну. Дело объединяло людей в оживленные группы: они болтали, шутили, спорили, жаловались, смеялись, опрокидывали рюмочку кашасы, чтобы заморить червячка, мерзкого зимнего червячка: надоедливый дождь и обжигающий холод. Они же не железные!

Не было никаких обязательств, да и графика работы тоже не было. Ни управляющего, ни надсмотрщика, ни хозяина. И если Фадул и Тисау направляли и давали указания, то делали это мягко, ненавязчиво и сами брались за тяжелую работу. Никто никем не командовал. Так пошло с того момента, когда на одном из воскресных обедов Каштор предложил отпраздновать Сан-Жуау.

Увидав, что командная должность вакантна, Педру Цыган занял ее. Его советы напрямую касались разрастающегося праздника, он исправлял недочеты и указывал на недоработки. Отпраздновать Сан-Жуау — прекрасная мысль! Но зачем же ущемлять других июньских святых — они столь же почитаемы и чудес совершили не меньше. Почему не начать с праздника Святого Антонио, покровителя брачующихся, защитника невест, и не закончить днем святого Петра, оберегающего вдов? И не важно, что в Большой Засаде нет ни одной невесты на выданье и ни одной безутешной вдовы — рано или поздно они, с Божьей помощью, появятся. Он, Педру Цыган, готов бесплатно играть на гармошке на танцульках в честь святого Антонио. Они могут разжечь небольшой костер, попробовать немного канжики, промочить горло наливкой из женипапу, поплясать немного коку, польку и мазурку, и это накануне Сан-Жуау станет репетицией главного праздника. Для него в запасе останутся фейерверки и кадриль.

Убедить народ было несложно. В этой одинокой, заброшенной дыре ничто так не пробуждало энтузиазм, как праздник и танцы. Это случалось редко, когда Педру Цыган забредал сюда или когда другой гармонист, скрипач или гитарист оказывались по случаю в Большой Засаде.

Тисау спрашивал себя, как это ему не пришла похожая идея, потому что в Реконкаву июньское веселье стартовало в начале месяца трехдневным празднеством в честь святого Антонио и заканчивалось в ночь с двадцать девятого на тридцатое танцами во славу святого Петра.

9

Праздник проституток, он таков: костер из соломы — много искр и мало угля. Он начинается внезапно и так же заканчивается, длясь совсем недолго. Он занимается неожиданно, нарастает, достигает апогея, а затем затухает, гаснет и замирает окончательно. И даже дыма не остается.

Потасовка, которую устроили в начале праздника Святого Антонио Эпифания и Далила, ничем сенсационным не обернулась, зато оживила действо. И, как выяснилось позже, распалила Мизаэла, пардавашку[70] приятной наружности и при деньгах, — такой вывод напрашивался исходя из его дерзких и высокомерных манер. Его сопровождали два погонщика скота — старик и парнишка. Они возвращались из Итабуны, где оставили большое стадо, пригнанное из сертана Конкишты. Они были одеты в кожаные куртки, ездили на хороших лошадях, распоряжались оружием и деньгами. Они оказались в Большой Засаде после полудня, ближе к вечеру. Праздник Святого Антонио? Чудно!

Немногочисленные пары танцевали под гармонь Педру Цыгана, когда Эпифания внезапно вырвалась из объятий мастера Гиду и пригрозила расквасить лицо Далиле, которая кружилась с вышеназванным Мизаэлом. Оттолкнув партнера, Далила за словом в карман не полезла:

— А ну давай! Докажи, что ты женщина!

Гиду и Мизаэл встали поблизости, чтобы понаблюдать за этой сценой, — кто ж не любит насладиться женской дракой: каждым выпадом, каждым ударом, каждой оплеухой?

Эпифания начала с плевка. Она метила в левый глаз Далилы и попала прямо в цель. Тут посыпались оскорбления:

— Вшивая негритянка! Засранка!

— Проститутка шелудивая! Вонючка!

Обе были негритянками и проститутками, вшивыми и вонючими, но при этом оказались красотками, самыми модными шлюхами селения, местными принцессами. В Большой Засаде, чтобы прослыть модной красоткой, чтобы занять место принцессы или трон королевы — трон Бернарды, — многого не требовалось. Не нужна была выдающаяся красота или изысканное воспитание, принимая во внимание компанию заштатных шлюх местечка — кучу жалких отбросов. В любом случае эти две выделялись, возбуждая ревность и зависть.

Далила протянула руку — ту самую, которой вытерла глаз, — и заехала прямо в лицо Эпифании. Они вцепились друг другу в волосы, последовал обмен зуботычинами. В ход пошли ногти и отборная брань. Вокруг образовалась кучка возбужденных зрителей, которые своими шутками раззадоривали соперниц.

— Ставлю на жопастую, — заявил Мизаэл, защищая честь своей дамы.

— Ставлю два тостана. — Гиду, не менее галантный, принял вызов. Не переставая играть, Педру Цыган встал с длинной деревянной скамьи, сработанной Лупишсиниу, где сидел в компании Зулейки, и присоединился к зрителям. Нужно отметить, что все это время, даже когда девицы совсем пошли вразнос, его пальцы не переставали бегать по ладам — это было своеобразное музыкальное сопровождение спектакля. Гармонист, хотя и был на мели, все же рискнул и поставил один крузаду на Эпифанию — так он был уверен в исходе поединка. Баштиау да Роза покрыл его ставку из чистого спортивного интереса, ради соревновательного духа, не питая иллюзий относительно получения этих четырехсот рейсов: Педру Цыган задолжал Господу Богу и половине белого света.

И согласно решению Гиду, ставки были естественным образом аннулированы, когда Зулейка вступила в схватку, удивив всех, кроме Короки. Казалось, Далила уже была на грани поражения: одним ударом Эпифания сорвала с нее ситцевую юбку — старую, потому что новую она припасла на Сан-Жуау, — выставив зад соперницы на всеобщее обозрение, к вящей радости зрителей. Не зная, что делать, Далила — похоже на то — неизбежно должна была покинуть поле боя. И в этот момент, вскочив со скамьи, откуда она наблюдала за перипетиями потасовки, Зулейка накинулась на Эпифанию с пинками — у нее было преимущество в виде таманку. Почувствовав поддержку, Далила, покачивая голым задом, снова налетела на соперницу. Зрители зааплодировали, послышался свист и крепкие словечки.

— Две против одной, во дают бабы! Ставлю на двух!

Но Эпифания не осталась в одиночестве: маленькая Котинья поддержала ее, ввязавшись в драку и выказав неожиданную храбрость. Все четверо катались по полу сплетясь: помимо задницы Далилы проглядывали груди Эпифании — расстегнулся ее баиянский халат.

С вмешательством Зулейки стала очевидной истинная причина скандала — у бабенок был повод для праведного, если не сказать высокого, негодования: негр Каштор Абдуим да Ассунсау собственной персоной, самая большая их слабость.

По нему они вздыхали, из-за него ругались и дрались — сходили с ума. И эта банальная правда жизни быстро подтвердилась: подойдя к куче катающихся в грязи полуголых тел, царапающихся и плюющихся, Тисау — вот хвастун тщеславный! — приказал, не повышая голоса:

— На сегодня хватит, девочки, давайте веселиться.

Звук гармошки нарастал шумно, буйно, неотвратимо. Повернувшись спиной к скандалисткам, неблагодарный кузнец протянул руку Меренсии, приличной замужней женщине, которая осуждала весь этот сброд, и вышел с ней танцевать. Далила натянула юбку и вернулась к Мизаэлу, а Эпифания — к Гиду. Фадул вытащил танцевать Котинью — Турок был еще больше, чем брат Нуну де Санта-Мария, но размер не мог напугать ту, что была воспитана в служении Господу. Все с тем же смирным и заторможенным видом, как обычно, будто и не дралась вовсе, Зулейка приняла приглашение Баштиау да Розы — обладателя золотой бороды, и сняла свои таманку. На глинобитном полу они плясали босые, легкие, блестящие и вонючие от пота.

Не переставая перебирать кнопки на гармошке и притопывая в такт, Педру Цыган танцевал среди других пар посреди амбара. И никому даром был не нужен знаменитый гармонист Лулу Санфона. Праздник Святого Антонио начал оживляться.

10

Ой, она даже слишком оживилась, эта вечеринка Педру Цыгана. Беспорядки не ограничились обменом оплеухами и оскорблениями между проститутками — случилось кое-что похуже, горе и несчастье. Страсти накалились, дело приняло серьезный оборот, но в самый драматичный момент послышался неожиданный призыв. Исходил он от араба Фадула Абдалы, но чувство, продиктовавшее его, было общим для всех присутствующих, за исключением погонщиков в кожаных куртках, полных дерзости и наглости. Эти простые слова — в должный час станет известно, какие именно, — оказались начертаны кровью.

Кошмар начался снова с перебранки между Гиду и Мизаэлом. Дело касалось ставок, сделанных во время драки между женщинами, тех двух тостанов, поставленных на задницу Далилы и груди Эпифании. По какой-то неизвестной причине или же без всякой причины, просто чтобы спровоцировать, Мизаэл, выпив еще немного, провозгласил Далилу победительницей и потребовал немедленной выплаты.

Они сцепились, когда музыка и танцы приостановились, чтобы можно было выпить вкусной и крепкой наливки из женипапу, приготовленной Котиньей. Дошло до брани и угроз, но ничего не произошло, потому что Турок Фадул решил вмешаться. Он привык делать это на каждой вечеринке: проституток в селении было мало, и от этого возникали постоянные ссоры, склоки, а порой и стычки. Фадул разнимал драчунов, и для этого обычно оказывалось достаточно всеми признанного морального авторитета — как-никак он был хозяин магазина, а для многих и кредитор, — но, если было нужно, прибегал и к грубой силе.

Не обращая внимания на молчаливое, но враждебное присутствие двух других погонщиков, Турок своими огромными ручищами и пальцами, похожими на клещи, вцепился в спорщиков и встал между ними:

— Здесь внутри только женщины дерутся. Мужчины, если хотят, пожалуйста — наружу. Там можете хоть поубивать друг друга, если очень хочется. А здесь танцплощадка. — Он ослабил хватку, отпуская их, и, глянув в упор на помощников Мизаэла — старика и парнишку, обратился к Педру Цыгану: — А где музыка, Божий человек?

Мизаэл возмущенно прошипел, что именно Гиду должен сделать с этими двумя тостанами — пусть подавится ими, пусть в зад их себе засунет, — и удалился в сопровождении своих приспешников. Хорошо еще, что Гиду не услышал эти слова: он сам на рожон не лез, но если его провоцировали, смело встречал вызов. Трусу нечего делать на земле грапиуны, он еще в колыбели от поноса сдохнет.

Стало очевидно, что Мизаэл ищет повода для ссоры, — чем больше он пил, тем скандальнее себя вел. Он требовал, чтобы играли его любимую музыку, оскорбив Педру Цыгана монетами, брошенными на пол в качестве чаевых. Гармонист собрал их, будто и не обидевшись вовсе. Мизаэл поспорил с одним из наемников, охранявших амбар с какао, по поводу Далилы, с которой хотел танцевать все время. Хвастал своим превосходным конем по кличке Пирапора, называл себя любимчиком женщин, богачом и храбрецом. «Да у него изо рта воняет, и хрюкает он как свинья», — вспомнил старый Жерину, который знавал его при других обстоятельствах. Бахвальство и вызывающие намеки терялись среди музыки и топота, в шуме праздника, в парах кашасы.

Празднество и ночь зашли уже далеко, когда в одном не слишком оживленном уголке произошла новая стычка. С одной стороны — трое погонщиков: начальник Мизаэл, старик Тотонью и парнишка Априжиу; с другой — три женщины: Бернарда, Далила и Маргарида Кото с обрубком вместо руки и веснушчатым лицом. То, что поначалу показалось простой перебранкой из-за партнерш в танце, ничего общего с этим не имело: речь шла о наглых притязаниях погонщиков. Им еще засветло нужно было отправляться в путь, чтобы наверстать упущенное время, и они требовали, чтобы три проститутки немедленно ушли с вечеринки, — погонщики вовсе не собирались покидать Большую Засаду, не получив женщин. Они спешили и не могли ждать, пока танцульки подойдут к концу, — веселье явно будет продолжаться до утра.

— Быстрее, глупые шлюхи, встали и пошли!

А ведь проститутки по случаю праздников решили закрыть корзинки, то есть прикрыть лавочку, — и не принимать клиентов в течение всего июньского веселья: праздник есть праздник. Они были намерены развлекаться, танцевать, веселиться, пить и смеяться, даже влюбляться, если придется. Эта ночь не такая, как другие, полные уловок, пота на чужой груди, стонов, изображающих ложное возбуждение. Все три проститутки хором отказались от предложения богатого погонщика и его подчиненных: «Сегодня нет, вы уж простите, в другой раз. Сегодня — ни за какие деньги».

Мизаэл выбрал Далилу, оставив Бернарду старику, а Маргариду — парнишке. Он колебался между Бернардой и Далилой, но в глазах накрепко засела зовущая задница негритянки. Старик облизывался от возбуждения, а парнишка не жаловался на веснушки и обрубок Кото, ее врожденные недостатки, — в восемнадцать лет любой берет то, что дают, да еще добавки просит.

Объяснения Далилы ничего не дали — а уж у нее язык хорошо подвешен. Решительный отказ Маргариды тоже ни к чему не привел — как только Априжиу, молодой и горячий кафузу, начал подбивать к ней клинья, она сразу отвергла его.

— Лавочка закрыта, дедушка, — сказала старику Бернарда.

— Для нас откроется, — пробормотал старик.

Погонщиков было много, а времени — мало.

— Да пошел ты! — вспылила Бернарда, когда старый Тотонью попытался вытащить ее наружу. Оказанное сопротивление и наливка из женипапу заставили наглеца покачнуться. Мизаэл схватил Далилу за запястье и, теряя терпение, прорычал:

— Не хотите по-хорошему, пойдете по-плохому, шлюхи паршивые!

Музыка умолкла — Педру Цыган решил промочить горло глоточком кашасы, — и угроза прозвучала на весь амбар. Любопытные проститутки подошли ближе. Мизаэл — любимчик женщин, богач и удалец — подумал, будто они предлагают себя вместо этих трех зануд:

— Мы уже выбрали этих, вы не нужны. — Он повернулся к избранным и подтолкнул Далилу: — Иди давай!

Эпифания сделала шаг вперед (пот стекал по черной коже) и посмотрела на погонщиков, голос у нее был с хрипотцой, только усилившейся от наливки:

— Ни они, ни мы, ни одна, у кого хоть капля стыда осталась, не будет сегодня иметь с вами дело. Вам что, не сказали, что корзинки закрыты? Коров сношайте, если хотите. — Следуя привычке, ну и потому что тоже перебрала с наливкой Котиньи, Эпифания плюнула и растерла.

Уважающий себя мужчина не снесет оскорбление даже от равного себе, а уж тем более от какой-нибудь проститутки. Прежде чем приступить к действиям, Мизаэл предупредил:

— Эти получат в зад по самое не балуй, хотят они того или нет, а вот ты в лицо, ослица паршивая.

Пощечина прозвенела во всех четырех углах танцплощадки. Танцплощадка — так сказал Турок. Танцплощадка — это место, где танцуют, где веселятся, а не дерутся. Негритянка пошатнулась. Вторая оплеуха — еще сильнее — сбила ее с ног, струйка крови потекла с толстых губ.

— Сукин сын! — взревела Далила подобно разъяренной волчице.

11

— Сукин сын! — повторила Бернарда, подаваясь вперед. Когда погонщики сообразили, что к чему, их уже окружили и атаковали фурии, восставшие из ада. Выступив на защиту Эпифании, Далила бросилась на Мизаэла, пытаясь удушить. И разве не эти ревнивые соперницы сцепились в начале вечеринки, награждая друг друга оплеухами и плевками? Да, но, как известно, перебранка между проститутками даже следа не оставляет, это ссора товарок.

Они все без исключения собрались вместе, чтобы дать ответ погонщикам и отказаться от навязанного предложения: разве у них нет права закрывать лавочку тогда, когда им заблагорассудится, разве они даже своим дыркам не хозяйки — а что еще они могут в этой жалкой жизни? Тут были все, кто в данный момент по случаю промышлял этим делом в Большой Засаде: Далила, Эпифания, Бернарда, Зулейка, Маргарида Кото, Мариэтта Пятнадцать Арроб, Котинья, Дорита, Тете и Силвия Пернамбуку — растрепанные, пьяные, единые в своем порыве. В перечне не было имени Жасинты Короки, но не потому, что про нее забыли, а именно в силу почтения и уважения — она одна стоила больше, чем все остальные, вместе взятые. Когда неопытный Априжиу пригрозил револьвером, думая с его помощью продраться сквозь зубы и ногти, Корока дала ему хорошего пинка в причинное место. Его крик был слышен на три с половиной лиги в округе, на станции в Такараше, если верить правдивому отчету Педру Цыгана, свидетеля, который все видел своими глазами и слышал своими ушами.

Старый Тотонью, бедолага, достойный сочувствия, был из всех троих самым возмущенным. Он надеялся этой ночью оседлать Бернарду: буквально спал и видел, как покрывает молоденькую телочку, — и с поражением не примирился. Схватив красотку за пояс, он сбил ее с ног. Пытался облапать грудь, задрать юбку, бог его знает — может, хотел овладеть ею прямо в амбаре, на глазах у всего честного народа. Он просто обезумел и дрожал так, будто его сотрясала лихорадка. Он скулил умоляющим голосом: «Ну пойдем!» Он скрежетал зубами, приказывая: «А ну пойдем!» Он скинул кожаную куртку, чтобы действовать с большей свободой. И это была его главная ошибка: он тут же потерял все уважение, которое эта куртка вызывала у окружающих. Бернарда воспользовалась моментом, чтобы ускользнуть, прежде чем Тотонью поднимется, и тогда Мариэтта Пятнадцать Арроб, медлительная, пышная — настоящая самка-мать — навалилась на несчастного всеми своими телесами. У него аж суставы заскрипели! Оплакивая последние надежды, все еще валяясь на полу, старик взмолился, увидев, как Бернарда кинулась на Мизаэла: «Априжиу, задержи ее, я иду».

Как мог мальчишка задержать Бернарду, когда тот, согнувшись в три погибели, отбивался от пинков Короки, обутой в башмаки на деревянной подошве? Что до пистолета, то Корока сунула его в вырез платья между сморщенными грудями: оставлять мальчишке оружие означало рисковать жизнью.

Все это произошло молниеносно, за считанные минуты. Мизаэл пытался вырваться из окружения, становившегося все более агрессивным, — исцарапанный и оплеванный, раздавал оплеухи направо-налево, кулаком заехал в лицо Далиле, с трудом удерживаясь на ногах. Загнанный, он понимал, что пора, видать, увозить в Конкишту на спине коня Пирапоры оскорбление, нанесенное жопастой шлюхой, и осадок от брани, которую обрушили на него остальные. Кто с проститутками в драку ввязывается, у того точно не все дома.

12

Несмотря на непроницаемое лицо Фадула, Мизаэл, увидев мужчин, шагавших прямо к нему, ждал их приближения с доверчивой улыбкой. Он был уверен, что они его поймут и одобрят и помогут поставить этих зараз на место, заставить непокорных выполнить свой долг, неотделимый от ремесла проститутки, — подставлять щель тому, кто приказывает и платит, и не болтать при этом о времени и предпочтениях. От этого он отступать не собирался. Где такое видано, чтобы у проститутки были желания, график работы, выходной день?

Разъяренный араб приближался: непонятно почему, проститутки одна за другой покинули танцплощадку, оставив своих кавалеров в недоумении, словно праздник кончился в момент наибольшего оживления. Он крикнул разъяренным женщинам:

— Что это вы там делаете? — Но, увидев неразбериху, обратился к Мизаэлу: — А ты, приятель, все продолжаешь воду мутить. Ты зачем сюда приехал? Давай покончим с этим.

В потасовке наступила передышка, ногти и оплеухи уступили место спору. Погонщик начал с того, что выставил себя благоразумным, пойдя на уступку:

— Мы не хотим никакого шума. Мы всего лишь желаем, чтобы несколько взбесившихся шлюх пошли с нами и удовлетворили наши надобности.

— Они хотят бабенку в канаве, а у нас у всех лавочка закрыта, — перебила его Эпифания, у которой из уголка рта стекала струйка крови.

— Да я даже мертвая им не дам, — подтвердила Бернарда.

— Проститутка хотеть не может, — возразил старый Тотонью, подходя к обещанной ему красотке.

Корока прекратила колотить мальчишку башмаком.

— Мы тут проститутки, а не рабыни, — сказала она и посмотрела на Фадула как будто даже с вызовом: — Так или не так, кум Фаду? Или вы одного с ними мнения?

Мизаэл, убежденный в поддержке мужчин, считавший себя целиком и полностью правым, уже приготовился угостить всех кашасой, прежде чем отправиться восвояси с погонщиками и выбранными проститутками, и с изумлением услышал слова негра Каштора Абдуима:

— Вы что, не знаете, что рабство отменили двадцать лет назад? Они не хотят, а если не хотят, то и не будут.

Мизаэл огляделся по сторонам, взгляд его переходил с Тисау на Зе Луиша, с кафузу Балбину на белесого Баштиау да Розу, с Гиду на Лупишсиниу, с Жерину на Фадула, с наемников из амбара на погонщиков и приезжих, с Педру Цыгана, стоявшего с гармошкой в руках, на Меренсию, здоровенную и полную негодования, и, наконец, столкнулся с глазами кузнеца:

— Не нужно было его отменять, чтобы не было таких наглых негров, как ты. Не сойти мне с этого место, если я тебе сейчас морду не расквашу — Затем он повернулся к остальным: — Если не хотите стрельбы, то не вмешивайтесь.

Он уже поднес руку к поясу, старик и мальчишка подошли к нему, подтверждая серьезность его намерений. Прежде чем погонщик вытащил револьвер, Фадул, улыбнувшись Короке, заговорил — мягко, будто расточал любезности, а не отдавал приказы:

— Оставь оружие в покое, сеу Мизаэл, — так ведь тебя зовут? И постарайся поскорее убраться отсюда, пока не поздно. — Он остановил непокорного негра: — Спокойнее, Тисау!

Удерживая руку на кобуре, Мизаэл все еще сомневался:

— И вы полезете в ссору из-за этих страхолюдин?

— Если ты, приятель, хочешь их принудить, то да, полезем. Запомни одну вещь: здесь так — зацепил одного, будешь иметь дело со всеми.

— Вот именно. Даже если вам не нравится, ведите себя прилично, — вмешалась Меренсия, которая так гордилась своим статусом замужней женщины, что не захотела, помнится, жить рядом с проститутками, — это чтобы соблюсти дистанцию, внушить уважение. Она уперла руки в бока и приняла склоку так близко к сердцу, как будто эти несчастные были ее кровными родственницами — кузинами, племянницами, сестрами.

Фадул закончил:

— Такие здесь правила.

И даже если раньше никаких правил не было, после этого случая они точно появились. Любимец женщин, богач и удалец, Мизаэл не мог пойти на попятный:

— А мне начхать на ваши правила, да и на вас тоже.

Он не успел выхватить пистолет — Тисау накинулся на него вместе с Гонимым Духом, который вылез из-под скамейки, где спал под звуки гармошки и поглядывал за друзьями и недругами.

И только тогда заваруха приняла серьезный оборот. Фадул схватил старика Тотонью за рубаху и штаны, поднял кверху и швырнул подальше. Женщины развлекались, разрывая одежонку юного Априжиу. Учитывая, сколько мужчин хотели поучаствовать в деле, это было просто подло. Гиду с трудом сдерживал нетерпение, умоляя Каштора уступить ему Мизаэла, с которым у него были свои счеты, — но Тисау хотелось разобраться в одиночку с хвастливым любимчиком женщин, богачом и удальцом, чтобы он понял, чего стоит наглый негр. Гонимый Дух прыгал вокруг, рыча и кусаясь.

Удирая, старик Тотонью решил обезопасить отступление и выстрелил наугад: никто не догадался отобрать у него оружие — старое короткоствольное ружье. Пуля угодила в голову Котинье.

13

Тело Котиньи, чахлое тело рахитичной девочки, положили в гамак — его подарил Зе Луиш в лучшие времена, — в котором она работала и спала, и отнесли на примитивное кладбище, где росли дынные и банановые деревья и зрели питанги цвета крови. Всю ночь напролет шел дождь, во время праздника и беспорядков, но к утру кончился и солнце взошло над могилами.

На рассвете несколько мужчин выкопали яму рядом с цветущим деревом-кажу. Глубокая могила была первой, появившейся с той поры, как местечко начало называться Большой Засадой. Они взялись за лопаты и мотыги после отъезда Мизаэла и Априжиу — удирая, мальчишка корчился в седле Тотонью.

Когда мужчины стали преследовать его, старик в чем был, то есть голый, оседлал коня Пирапора — быстрого как ветер, если верить похвальбе Мизаэла, — и пустился во весь дух бешеным галопом. Случаются несчастья, шальные пули попадают в грудь или голову, но чаще всего курок спускают от страха, а не из желания убить.

Как бы то ни было, пришлось удовлетвориться трепкой, заданной Мизаэлу и мальчишке Априжиу. Их опустили ниже некуда — тут уж по-другому не скажешь. «Вонючка, свиное рыло», — сказал Жерину, который знавал Мизаэла в других переделках. Стоя на коленях, Мизаэл молил о прощении, чтобы спасти свою жизнь.

Каштор и Лупишсиниу приделали к гамаку длинные бамбуковые шесты и притащили его на собственных плечах. В процессии перемешивались смех и слезы, усопшую поминали добром, не вспоминали колкости и дурное настроение, хвалили за храбрость, искренность, сладости из жака, банановые кружочки и наливку из женипапу. На кладбище шли тихо, Тисау вспоминал подробности разговоров, монастырь в Сан-Криштовау, церковное вино, большой колокол и доброго брату Нуну, любителя милых девчушек. Он улыбнулся воспоминаниям, а когда тело опустили в могилу, спросил:

— Кто-нибудь может прочитать молитву? Она жила в монастыре, почти постриглась. Надо бы помолиться за нее.

Они попытались, и не один раз, но никто не знал молитву от начала до конца, даже коротенькую «Аве Мария». Меренсия простила грешницу, как то предписывает милосердие, но не до такой степени, чтобы явиться на кладбище. Но даже так душа Котиньи не поднялась на небеса — если, конечно, существуют небеса для проституток, — без ключа, без молитвы, которая открыла бы ей врата.

Могучий голос Фадула Абдалы затянул отрывки из «Отче наш» и «Богородице Дево, радуйся». Мальчишкой он помогал своему дяде-священнику во время богослужения в ливанской деревне. Он молился по-арабски истово и с чувством, приятно было слушать его, аж слезу вышибало. Эпифания не сдержалась и начала всхлипывать.

Как только они вернулись, солнце исчезло. Зима снова вступила в свои права.

14

Эпифания не стала ждать конца зимы, чтобы переехать. Она отпраздновала Сан-Жуау и Сан-Педру и сказала тем, кто захотел слушать, что никогда так не веселилась.

В ночь Сан-Жуау перед хижинами загорелось множество костров; соседи ходили друг к другу в гости. Пустырь сверкал от фейерверков, ползучих хлопушек, ракет, бомбочек, звездочек, разноцветных шутих: синих, зеленых, красных, розовых — таких красивых! Ели до отвала и пили вволю, и проститутки признались с восторгом: никто так не танцует кадриль, как Каштор Абдуим, — негр-то был специалист по всякой иностранщине. Эпифания прыгала через костер вместе с Зулейкой — та стала ей кумой.

Кульминационным моментом стал запуск воздушного шара — сюрприз для всех, кроме Тисау и Короки. Шел мелкий дождик, шар накачали дымом у самого большого костра, на пустыре, где все собрались. Зажгли фитиль, шар поднялся в небо и затерялся. Перед тем как исчезнуть, он смешался с немногочисленными тусклыми звездами — ложная звезда была самой красивой.

Еще отпраздновали ночь Сан-Педру, чтобы покончить с наливкой из женипапу, приготовленной Котиньей, и использовать Педру Цыгана с его гармошкой.

Несколько дней спустя, рано поутру, Каштор — он как раз закончил с копытами Розеды, главной ослицы каравана Элизиу, подчистив их долотом и установив четыре новенькие подковы, — увидал ожидавшую его Эпифанию, уже готовую к отъезду: они провели вместе ночь, и она ничего ему не сказала. Узелок на голове — там тряпки и шлепанцы, все ее хозяйство.

— Я ухожу, Тисау. — Она решила поехать вместе с караваном Элизиу, чтобы не путешествовать в одиночку. — Я могу увезти абебе, который ты сделал для меня? — В глазах и в голосе — решимость, немного грусти и дикая гордость.

Тисау вручил ей латунное зеркальце, изображавшее Ошум в пежи с духами. Он не просил ее остаться, только сказал:

— Я буду помнить о тебе всю жизнь.

Босая, узелок на голове, абебе в руках, Эпифания поехала с караваном в сторону Такараша. Гонимый Дух долго шел за ней, потом понял, что негритянка уходит навсегда, и вернулся, чтобы улечься у жаркой печи. Он был все такой же тощий и уродливый — впрочем, как выяснилось, храбрый и хороший охотник. Он сторожил кузницу и ждал Тисау.

Капитан Натариу да Фонсека встречает на дороге семью из Сержипи и направляет ее в Большую Засаду

1

«Похожи на паломников, не хватает только собак и пения», — подумал капитан Натариу да Фонсека, увидев караван.

В юности Натариу бродяжничал и не пропускал ни единого праздника в честь святых чудотворцев на берегах реки Сан-Франсиску, где он родился.[71] Он был поводырем слепого, любовником проститутки, приглядывал за блаженным. Верхом на коне Апокалипсиса блаженный Деошкоредеш неуклонно приближался ко дню Страшного суда, созывая кающихся грешников в канун конца света. Вестник-архангел рядом с ним вместо грубы нес винтовку и глядел в прицел.

Участник праздника трех стигматов, вестник безумия, верный доброму Иисусу и Деве Богородице, безбородый глашатай постиг, что есть крайний ужас. Он плясал на празднике умирающих, посыпал голову пеплом Великого поста и жег Иуду накануне Пасхи. Завет Иуды оставлял народу только чудеса и выполнение обетов — ах, это земля нищеты и беззакония! В краю какао не было ни шествий, ни чудес.

2

Народ из Сержипи появлялся на дорогах окрест Змеиной реки, углубляясь затем в заросли — на новых фазендах нужны были работники. По дороге они закупались в лавочке Фадула, купались в протоке, спрашивали о том о сем. Денег у них было совсем в обрез, но те, кому было совсем невтерпеж, все-таки выкраивали несколько монеток и шли к женщинам. Хорошее это место, красивое.

В Сержипи — на родине, покинутой ими, — они слышали фантастические байки, просто сказки волшебные о землях на юге Баии — там, где растет какао. Плодородная земля, еще по большей части свободная — нужно только прийти и взять; там такие пашни, настоящая золотая жила! Много работы для серпа и мотыги, нужны погонщики ослов, нужно валить лес, да и стрелять тоже. У кого есть честолюбие, кто захочет и сумеет не упустить удачу, может и разбогатеть.

На ярмарках рассказывали о таких случаях — чистая правда, ни грамма вымысла. История полковника Энрике Баррету, короля какао, в стихах ходила из уст в уста под звуки шестиструнной виолау: «Умирая от голода, я ушел из Симау-Диаша…» Он был тогда молод, «весь капитал — рукоятка ножа». Поначалу — наемный работник, потом — погонщик, «он гнал ослов ночью и днем». Он открыл кабачок в одном селении, чтобы «торговать кашасой и провиантом», скопил деньжат, чтобы купить сажень земли, посадил там какао и — долго ли, коротко ли — взлетел ввысь «важной птицей». Король какао, полковник Энрике Баррету, родился и вырос в нищете в Симау-Диаше. Под Новый год он подкидывал родичам немного мелочи, чтобы они с голоду не померли в своем полусонном Сержипи. Он-то, полковник, стал настоящим грапиуна.

По дорогам и тропам бродили шайки молодых парней или зрелых мужчин, женатых или холостых. Они направлялись на юг Баии, покидая феодальные поля, маленькие мертвые городки, когда достигали сознательного возраста или теряли последнюю надежду найти работу и прокормиться.

Прощай, отец, прощай, мать, благословите — я отправляюсь в Итабуну, чтобы разбогатеть. Прощайте, жена и дети, я иду в Ильеус, чтобы заработать денег вам на переезд. В дорожных сумках и в сердцах они уносили ладанки от лихорадки и змеиных укусов, воспоминания и советы, лица любимых, слезы и всхлипывания. Отец и мать, жена и дети оставались в Сержипи: помнили об обещании и ждали — иллюзии питали стариков в тишине вязкого безумия. Чувствительные старые девы запирались в истерическом одиночестве с Христовыми ранами, вопя и богохульствуя. Дети только и ждали, когда подрастут, чтобы сказать «прощай» и уехать.

На дорогах семейных пар не много, а уж тем более с детьми. Редко когда попадется многочисленное семейство, с мужчинами и женщинами, старыми и молодыми, дедами, сыновьями и внуками. Впрочем, такое случалось: вместе они решали сняться с насиженных мест, вместе хотели начать жизнь заново. Древние кланы с прочными корнями, накрепко спаянные плотью и кровью. В конце концов они рассеивались в битве с какао, разбредались по плантациям, кухням богатых особняков, оставались в засадах и публичных домах. Устои сотрясались, новые ценности побеждали.

Перемешивались традиции, обычаи, праздники и ритуалы. Смешивались приезжие из Сержипи, жители сертана, выходцы с востока, языки и говоры, запахи и приправы, молитвы, проклятия и напевы. Ничто не оставалось неизменным на этих перекрестках, где встречались и сливались воедино нищета и честолюбие из разных концов света. Поэтому их называли «грапиуна» — народ в новой стране, которую они населяли и отстраивали.

Старательные и упорные выходцы из Сержипи заполонили территорию какао. В работе недостатка не было, случалось некоторым и разбогатеть: об этом слагали песни и мечтали, это было поводом надеть альпаргаты[72] и пуститься в путь. Между собой у них существовала определенная взаимовыручка, они помогали друг другу всегда, когда это было возможно.

Некоторые, приезжая в Ильеус, шли по точному адресу — на фазенду к земляку, полковнику, слава о богатстве которого служила пищей для разговоров и пересудов в бедных городках, где уже не осталось мужчин.

Когда Натариу сбежал из Проприи, у него была весточка от одного родича — седьмой воды на киселе — к полковнику Боавентуре Андраде. Когда вокруг столько опасностей, самое верное — помощь земляка.

3

Капитан Натариу да Фонсека замедлил ход мула, приближаясь к шайке оборванцев, чтобы ответить на приветствие старика, повторенное эхом усталых голосов. Старик снял шляпу, намереваясь задать вопрос. Он хотел знать, правильной ли дорогой идут они к фазендам, расположенным в зарослях на берегах Змеиной реки, и правда ли, что там нужны работники. Да, правда: скоро начнут собирать урожай, ростки взошли и поднялись — смотреть приятно.

Не обязательно было спрашивать, чтобы узнать, откуда они, но Натариу поинтересовался, чтобы завязать разговор:

— Из Сержипи?

— Да, сеньор.

— И все одна семья?

Он посчитал их взглядом: помимо трех семейных пар был еще парнишка — высокий и сильный, девчонка с косичками, мальчонка с ловушкой для птиц в руках. Женщина, голова которой была повязана платком, держала младенца, а другая, помоложе, была брюхатая. Десять душ, а вскоре — одиннадцать. Лучше и быть не может.

— Да, сеньор. Все родичи.

— Откуда идете?

Старик заколебался на мгновение, прежде чем ответить: а что, если вести и до этих мест докатились? — потом решился:

— Мы из-под Мароима. Слыхали о таком?

— Был там проездом когда-то давно. Я сам из Проприи.

Остальные замерли, настороженно следя за диалогом. Худая, высохшая старуха — ее курчавые волосы были серыми, но скорее от пыли, чем от возраста, — опираясь на ветку дерева, сделала шаг вперед. Женщина с ребенком последовала за ней. Земляк — это почти родственник, это не то что чужак какой-нибудь. Кто знает: вдруг этот человек из Проприи, хорошо одетый, на добром муле с ладной сбруей, может стать помощью и спасением? Ведь зачем-то он продолжает этот разговор под палящим солнцем на краю дороги? Семья большая, как сделать так, чтобы они не оторвались друг от друга, особенно после того, что случилось? Старуха не осмеливалась спросить. Она хотела мира своим домочадцам, но на всех смотрела с подозрением.

— Кого здесь больше всех, так это народу из Сержипи, но в основном налегке; семья — это редкость, а особенно такая большая. А почему вы все разом идете, уж извините, что спрашиваю?

Один из мужчин опередил старика:

— Там мало работы, а здесь, говорят, сколько хочешь. Только поэтому — другой причины нет.

Он не смотрел на капитана, он вглядывался в остальных: ответ на вопрос найден, никто больше ничего не может добавить. Ответ был резким, не слишком-то ясным, но вместе с тем в нем не слышалось дерзости или вызова, только осторожность — может быть, даже страх. Старик опустил голову, когда сын перебил его, взяв слово, — уважение и право главенствовать похоронены в злой земле Мароима.

Натариу не смутился, даже бровью не повел, поскольку знал все эти истории как свои пять пальцев — поначалу они все были одинаковыми. Сколько таких он видел, приходивших с еще дымившимися ружьями? Он перевел взгляд с одного на другого, оценивая четырех мужчин — кто же из них стрелял? Парнишку он со счетов не сбрасывал: в календаре нищеты и унижений год идет за два.

— Только поэтому — другой причины нет — хорошо сказано. Оставайтесь при своем, я же не отец-исповедник. Когда люди приходят сюда, то рождаются заново и ни перед кем не должны отчитываться. Можно даже имя поменять, если хочется.

Именно тогда самый молодой из мужчин отбросил руку державшей его женщины и подошел к Натариу:

— Нас просто выгнали, вышвырнули. Мы пришли не по собственному желанию. Нас заставили.

— Закрой рот! — приказал самый старший, тот, что говорил раньше.

Старик взмахнул было рукой, но сразу опустил ее. Капитан снова перевел взгляд на парнишку, но не успел ничего сказать. Парень выпалил, не обратив внимания ни на жест отца, ни на приказ брата:

— Все было не так, как вы думаете. Они не позволили… — Он указал на старуху и беременную. — А я хотел прикончить мерзавца. — Он посмотрел на свою ладонь. — Они мне руки связали. Не дали мне ничего сделать!

Вспыльчивый, он схватился тогда за оружие, и случилось бы несчастье. Он недавно женился, и молодая красивая беременная жена повисла у него на шее: «Подумай обо мне и о ребенке!» И мать туда же — она лучше умрет, чем увидит сына преступником, в тюрьме или в бегах.

— Я вырастила сына не для того, чтобы он стал убийцей или погиб от рук наемника. — Когда-то так погибли ее отец и брат, так же бессмысленно и бесполезно.

Женщины лишили его сил, он только угрозами мог бросаться. А для сенатора какая разница: угроза — это уже преступление! Ответ за него несут все разом, каждый по отдельности и все вместе. Соломонов суд на скотном дворе.

4

Солнце стояло в зените над лесными дорогами. Они поведали свою горькую историю, и каждый рассказчик сыграл свою роль достойно. Они похоронили свое прошлое — больной нарыв, ненужный груз. Они стали почти такими же, как раньше, до того как столкнулись с беспричинной узаконенной жестокостью. Такими же, да не совсем — даже зализанные, эти раны оставили вечные шрамы.

Капитан уже не раз слыхал такие истории. Мужчины и женщины, от стариков до детей, возделывали в испольщину несколько саженей господской земли, принадлежавшей фазендейру-скотоводу, политическому лидеру, сенатору штата. Жизнь текла мирно, они сажали и собирали урожай, отвозили свою часть на ярмарку в Мароим, продавали и обменивали. По воскресеньям женщины шли в церковь, мужчины — в пивную.

Однажды, без всякой причины, оказалось, что их договор больше недействителен. Он существовал только на словах — а они ничего не стоят. Они должны были отдать возделанную землю, дом, курятник, колодец, уверенность в завтрашнем дне и даже право смеяться.

Старика пригласили в особняк на фазенду, и он вернулся с суммой, установленной полковником — тут уже было не до рассуждений, брать или не брать, — и обозначенным сроком, в который они должны были собрать узелки и найти себе новое жилье. Глаза его горели, в горле застрял комок. Кому жаловаться? Епископу?

В горе и безумии падре мог дать женщинам некоторое утешение, тем более что его самого задела неожиданная мера, которая грозила лишить его жирных каплунов, отборных фруктов, нежной сладкой маниоки — еженедельных даров этих добрых богобоязненных людей. Он посоветовал смирение и покорность. В некотором роде — он прикрыл глаза и сложил руки на брюхе — они даже должны считать, что им повезло, раз сенатор так добр к ним. Он хозяин земли — или, может, эта земля принадлежит им? — и если бы захотел, мог бы вышвырнуть их безо всяких денег, не оставив времени на сборы, без лишних разговоров. Ему нужна была эта пашня, чтобы превратить ее в пастбище для скота. Вместо фасоли и маниоки здесь теперь будет расти трава. Стадо важнее всего — тут уж не поспоришь. Сенатор был вдвойне великодушен: во-первых, потому что позволил им так долго возделывать эту землю, а во-вторых, потому что заплатил за то, за что не был должен. Еще он вспомнил о назначенном сроке — достаточном, чтобы они могли в субботу продать на ярмарке остатки продуктов, перед тем как сняться с места. За это нужно еще спасибо сказать. Он благословил их — Господь велик.

Если бы не горячность и угрозы, все прошло бы тихо, без лишних обид, но, узнав окольными путями о ярости и гневных словах, сенатор почувствовал себя глубоко оскорбленным — он не терпел неблагодарности. Он отменил все сроки и потребовал, чтобы они убирались немедленно, — если хоть одного члена семьи найдут близ его земель, пощады не будет.

Что касается того наглеца, того бандита, который задумал убить его, то ему нужно преподать хороший урок. Его привязали к столбу на скотном дворе, без воды, без пищи, под палящим солнцем.

Оттащили от него беременную, обхватившую ноги мужа и желавшую умереть вместе с ним. Старуха распростерлась перед ризницей в Мароиме, добиваясь, чтобы священник принял ее. Скромная овечка из стада Господня, она внезапно превратилась в разъяренную фурию, покусанную бешеными собаками.

— Падре, если его не отпустят, мы вернемся, и они должны будут прикончить всех нас, одного за другим, начиная с меня, это будет настоящая резня.

И тут уж даже священник, человек по природе мирный и созерцательный, растерялся и перепугался — у него аж внутри похолодело.

— Да простит тебя Господь, женщина. Поглядим, что я смогу сделать.

Под воздействием нового порыва благородства сенатор прислушался к просьбе падре, велел отпустить несчастного, чтобы он мог воссоединиться со своей дрянной семейкой. Впрочем, перед этим ему всыпали пару дюжин той самой плетью, которой пороли негров в старые добрые времена.

Сенатор не желал видеть подобный сброд в своих владениях. А его владения — это штат Сержипи, земля и вода, дороги и правосудие. У него было еще несколько более мелких компаньонов — богатых владельцев энженью. Остальные считались прислугой.

5

— Он выгнал нас…

И зачем теперь винтовка на плече? Слишком поздно, время ушло. Лучше последовать совету матери и забыть: запрятать поглубже боль и следы от плети.

— Могло быть хуже, — сказала старуха, — что было, то прошло. Испытания закончились, и мы все живы. Бог должен помочь нам остаться всем вместе.

Капитан ничего не сказал, выслушав эту историю. Не сказал «нет», не сказал «да», не взял ничью сторону, не поддержал и не обвинил. Обычная история, каких много, старуха права — что было, то прошло. Если они останутся вместе, то могут превратить несчастье в процветание. Многочисленная семья, порядочная и работящая. Они могут растить маниоку, фасоль, кукурузу, разводить кур и коз. Именно такие семьи нужны в Большой Засаде, чтобы селение пустило корни и развивалось. А появится одна семья, тут же и другие подтянутся.

— Так значит, вы хотите остаться все вместе?

— Мы-то хотим, да, говорят, это непросто, — снова взял слово старик и занял позицию главы семейства.

— Как вас зовут?

— Амброзиу, к вашим услугам.

— А вас, тетушка?

— Эванжелина, но все кличут меня Ванже. Может, так оно и некрасиво…

— Все красиво, кроме смерти.

Он начал с того, что представился — сказал свое имя и звание: «В этих краях меня все знают». Потом заговорил о Большой Засаде — до селения не больше лиги ходу, места там красоты необыкновенной. Он рассказал о землях на берегах реки, где можно посадить многие алкейре фасоли, кукурузы, маниоки. Это бесхозные земли, они достанутся тому, кто первый придет. А на плантациях какао все разбредутся кто куда, это точно.

— Бесхозные земли? Взаправду?

— Плодородные?

— А если потом…

Второй раз за свою жизнь старуха видела такое, оказывалась свидетелем и участником таких событий.

— Здесь начало мира, тетушка Ванже. Это не то что в Сержипи, где у всего есть владелец и хозяин. Даже у святых чудес.

Ванже поняла, что человек из Проприи — посланец судьбы, и почувствовала, как освобождается от страхов и неуверенности. Тут вступил старый Амброзиу:

— Тех денег, что у нас есть, не хватит, чтобы начать.

— Не важно. Как придете туда, найдите Турка по имени Фадул и скажите, что это я вас прислал. Он снабдит вас всем, чем нужно.

В конце концов он объяснил, в честь чего столько привилегий:

— Я не знаю места красивее Большой Засады, но оно будет процветать только тогда, когда там поселятся семьи с маленькими детьми и животными.

Самый старший из братьев, тот, что резко ответил и с тех пор молчал, спросил:

— А вы сами оттуда?

— Я родился в Проприи, но умру именно в Большой Засаде, когда придет мой день.

6

Неприкаянные, они исчезли в дорожной пыли. Мысль капитана Натариу да Фонсеки полетела к руслу реки Сан-Франсиску, туда, где царили нищета и произвол. В тишине зарослей слышались жалобы и крики агонии. На мгновение он снова оказался рядом с благословенным всадником Деошкоредешем, готовым провозгласить конец света и освобождение народа. Но зверь Апокалипсиса оказался ленивым ослом из хлева. Сталкиваясь с империей мерзости, пророк должен был оседлать по меньшей мере оборотня или безголового мула. Жизнь человеческая ломаного гроша не стоила. Даже плетку для негров еще не отменили, не говоря уже обо всем остальном.

И зачем тогда оставаться в этом кругу вековой несправедливости, зачем мучиться? Узы, существовавшие с рождения и колыбели, давным-давно разорвались. Срочные сиюминутные обязательства требовали его участия. Вместо винтовки у него теперь кинжал и парабеллум — гарантия мира и согласия, залог прямоты и честности.

Улыбка расцвела на губах Натариу: турок до смерти перепугается, увидев его посланцев из Сержипи. Так уже получилось, вовсе не специально, что этим самым утром они разговаривали и Натариу, поставив диагноз, предложил средство:

— Я правду говорю, кум Фадул: пока здесь не поселятся семьи, пока здесь будут только погонщики и проститутки, движения толкового не начнется. Оно не угаснет, нет. Скоро я приведу сюда народ из Сержипи. Это уже становится нужно: на новых плантациях вот-вот появится какао, и деньги потекут рекой.

— Ваши бы слова да Богу в уши, капитан Натариу. Деньги — это как раз то, чего нам не хватает.

— Ты не веришь, Турок? Ты знаешь, сколько новых имений в окрестностях?

— Если бы я не верил, то не обосновался бы тут. Просто я думал, что дело пойдет быстрее, а оказалось, что все движется медленно.

— Всему свое время, кум Фадул, не надо спешить. Раньше не случилось, потому что плантации еще не поднялись. Ты только представь — вся эта земля будет обрабатываться. Это же целый мир без границ! Большая Засада не будет больше жалкой деревней, местечком. Она даже Такараш позади оставит. Запомни — так и будет.

— На все воля Божья, капитан. А когда мой благородный друг собирается прислать народ из Сержипи?

— На днях, Фадул. Когда ты меньше всего будешь этого ждать.

Так он сказал утром, проезжая через Большую Засаду по пути с фазенды Аталайа. «Когда ты меньше всего будешь этого ждать». Казалось, будто так получилось специально, будто все это было заранее спланировано. Жалко, что он не увидит лицо Турка, когда к нему явится этот отряд, — тот наверняка перепугается, начнет жестикулировать, заголосит. Тут же вступит в диалог с Господом Богом по поводу столь необычного совпадения. Бог для Фадула Абдалы — это практически член семьи, могущественный, но близкий друг, компаньон в делах.

Капитан уважал Фадула, лукавого Турка, с которыми хорошо поболтать и повеселиться, хитрого торговца, работавшего как вол. Он был известным коробейником, на плантациях и фазендах до сих пор по нему скучают. Он оказался дальновидным, обосновавшись в Большой Засаде на волне растущего движения караванов и путешественников. Он без жалоб пережил времена тощих коров, выдержав семь казней египетских и не свернув с дороги. Веселый кум и хороший товарищ.

Семья из Сержипи приходит в Большую Засаду, а капитан Натариу да Фонсека начинает строить собственный дом

1

Утро уже было далеко не раннее. Две проститутки — старая Жасинта и юная Бернарда — грелись на летнем солнышке у дверей деревянного дома, построенного по приказу капитана Натариу да Фонсеки. Жасинта штопала старую одежду, Бернарда расчесывала густую черную гриву — у нее были красивые волосы, и она знала об этом. Она рассматривала их волосок за волоском в поисках гнид.

Отвлекшись от сложной задачи по вдеванию нитки в иголку, Корока искоса глянула на товарку и нарушила тишину и спокойствие:

— Проститутка, которой надули брюхо, ничего в своем деле не понимает. Лучше уж было на плантации сидеть да какао лущить.

Она сказала это тихим, едва слышным голосом. И так же тихо продолжила свою язвительную болтовню, размеренное ворчание; взгляд был прикован к шитью, как будто она говорила сама с собой и ни с кем больше. Бернарда слушала точно таким же образом: будто до нее ничего не доходит и утро продолжает быть все таким же безмятежным.

— Ну вот какого черта ей надо было обзавестись брюхом? Точно говорю: она даже не знает, кто отец этого несчастного. Она ничего не знает!

Ласковый бриз волновал воды реки, кроны деревьев, волосы Бернарды. Корока продолжала свои упреки:

— Если мозгов нет, то не нужно это ремесло выбирать. Это ведь не так-то просто, тут все ой как сложно. Если она думает, что достаточно искать вшей, вечно скалить зубы и прыскать духами на причинное место, то крупно ошибается. Проститутка как монашка: когда та уходит в монастырь, то оставляет все земное — отца и мать, сестру и брата, настоящее имя и право беременеть и рожать. Просто монашка — святая, и потом отправится на небеса и сядет подле Господа Бога, а наша сестра всегда проституткой останется, преступницей без надежды на спасение.

Она посмотрела вдаль, поверх реки и холмов, и яркий свет ударил ей в глаза:

— Ох как мне глаза намозолили эти грязные, покрытые гнойниками сопливые дети, плачущие по углам в публичных домах. Дитя проститутки — кто может быть беззащитнее на всем белом свете! Нужно быть совсем дурой — а она, конечно, глупенькая, но все равно не настолько, — чтобы думать, будто проститутка может позволить себе роскошь иметь детей, породить кого-нибудь на свет божий. Проститутка на панели с цепляющимся за ее юбку ребенком — самое жалкое зрелище.

Не останавливая свою литанию, Корока оторвалась от шитья и осмотрела заштопанные прорехи на потерявшей цвет кофте:

— Ежели она не знала, как сделать так, чтобы ей брюхо не надули, то почему же не спросила у старших? Я вот ни разу не залетала, а ведь этим ремеслом уже много лет промышляю — пальцев на руках и ногах не хватит, чтобы сосчитать. И меня не вчера стали Корокой звать.

На мгновение она нерешительно замолчала. Воспоминания о тяжелой жизни были исключительно ее привилегией. Но если она не поможет Бернарде, эта невежда будет нести свой крест всю жизнь. А ведь Бернарда могла бы быть ее внучкой.

— Я была совсем молоденькой, когда мать растолковала мне, как не забеременеть от полковника Илидиу. Я была любовницей полковника, у меня был свой дом. Он помог мне, когда Олаву, лишив меня девственности, помер от кровохарканья — слабая грудь у него была. Полковник дом мне построил, и было у меня все, чего душа пожелает. Стоило мне только захотеть, он давал вдвое больше того, что надо. Старый козел был и вправду влюблен по уши. Я как сыр в масле каталась — мать не уставала повторять. Надо было только не беременеть — этого бы дона Марколина уже не стерпела. Больше семи лет я жила барыней — или ты думаешь, что я родилась на панели? Я в это ремесло подалась, только когда полковник помер. Дона Марколина тогда приказала избить меня и прогнать из Макуку. Это был первый приказ, который она дала наемникам, сняв траур и начав управлять фазендой. — Корока подняла глаза от шитья. — А ведь могла и убить приказать.

Сквозь волосы, падающие на лицо, Бернарда следила за блуждающим взглядом Жасинты. Против света глаза казались пустыми, слепыми. Корока вернулась к шитью, и литания продолжилась:

— Кабы она спросила, я бы растолковала. Надо было только сказать: «Жасинта, как сделать так, чтобы не забеременеть?» И что, разве она спросила? Тогда бы она тут не сидела, не зная, кто отец ребенка.

Корока начала штопать нижнюю юбку, снова бросила косой взгляд на раздувшийся живот проститутки и сказала уже помягче:

— Ну, это тоже не повод киснуть. Я знаю рецепт одного снадобья из листьев, которые добывают тут в зарослях. Это верное снадобье — все как рукой снимет. Нужно только выпить, и в тот же самый день, через несколько часов, все наружу выйдет, одним махом — даже следа не останется. Его надо пить в воде, когда купаешься. Я этому научилась у покойной Кремилды, которая залетала через раз, от каждого чиха, — она этого не хотела, просто такая уж она была. Впрочем, сколько беременностей — столько и выкидышей.

Она посмотрела девочке в глаза: это была ее товарка по дому и по ремеслу, такая молоденькая — и без капли разума. Корока не могла допустить такое сумасбродство:

— Я с тобой говорю — ты меня слушаешь? Я ведь тебе в бабушки гожусь. Я прямо сегодня сварю снадобье, оно гадкое на вкус, но прочистит хорошенько. Выпей ближе к вечеру, и завтра проснешься с пустым брюхом. Ты слышишь меня?

Бернарда подняла голову, откинула волосы назад и, наконец, встретила взгляд неумолкающей Короки:

— Вы уж меня простите, но я не буду пить никакого снадобья, чтобы очистить живот. Не надо вам ходить в лес за листьями — не стоит труда. Я знаю, что вы хотите как лучше, вы помочь мне хотите. Только я забеременела, потому что захотела, а вовсе не из-за невежества. Как же я тогда не залетела, когда отец спал со мной? Я не хотела от него ребенка. Когда отец раздвигал мне ноги, я запирала свое тело.

— Ты ничего не чувствовала с ним?

— Можете не верить и думать, что я вру. Поначалу я бесилась, плакала, а потом даже это прошло. — Она дернула плечиком, будто отгоняя прошедшие горести. — Даже вспоминать не хочу, сейчас уже это все не важно, кроме ребенка, которого я ношу. Я забеременела, потому что хотела, и рожу его, никто меня не остановит. Никто в целом свете.

Она потянулась, сложила руки на животе, еще больше выпячивая его, потом взяла руку Жасинты и поцеловала.

Тут уж никакое снадобье не поможет. Корока кивнула в знак согласия. Она разгадала эту шараду, и причины для язвительного выговора исчезли — уксус стал медом в ее словах:

— Вижу. Это его ребенок, так ведь?

Не нужно было произносить имя, чтобы Бернарда поняла, о ком говорит Жасинта. На губах ее расцвела торжествующая улыбка:

— Это от крестного, да, вы угадали. — Она подняла голову, отбросила гонор и строптивость, волосы разметались по плечам, пряди развевались от легкого ветерка. Корока видела ее — довольную, залитую солнечным светом. — Чего я еще могу хотеть, чего еще просить у Бога? Только чтобы родился человек, похожий на него.

— Да они все на него похожи. И те, что от Зилды, и те, что на улице.

— Мой будет просто копия — и лицом, и повадками, — такой же гордый!

Каждая живая душа, даже самая жалкая и нищая, самая несчастная и одинокая, имеет право на свою долю радости. Нет судьбы, в которой есть только горечь. И не важно, чего это стоит. Жасинта сама заплатила безумную цену за простой каприз, за зов желания. И никогда не пожалела об этом, даже когда исчезли радость и возбуждение и пришло одиночество, серое и кислое. В конце концов, что еще может дать жизнь, кроме тоски и томления, страданий и счастья, которые несет любовь? Игра стоит свеч: какой бы высокой ни была цена, все равно выйдет недорого.

— В этом мире ничто не дается бесплатно, за все надо платить. Бывает, что и жизнью — я такое видала. Если ты забеременела, потому что так хотела, никто не может вмешиваться и осуждать. Только потом не жалуйся, терпи молча.

— Жаловаться? На что? Скажите, на что? Вы что, не видите — я же с ума сошла от счастья!

Гордое сердце веселится без удержу, ветер в голове свищет.

— Эх ты, ветер у тебя в голове, тебе же надо подготовиться к родам. Даже дикие звери к такому готовятся.

— Я хотела подождать и ближе к делу с вами договориться.

— Лучше прямо сейчас разом все обсудить. Где рожать будешь? В Такараше? В Итабуне?

— Да здесь и буду.

— Здесь? Ты что, совсем умом тронулась? Здесь даже повитухи нет, чтобы принять роды.

Бернарда снова улыбнулась:

— Как нет? А вы?

— Я? — Слова застали Короку врасплох, она удивилась, испугалась, вздрогнула: — Я много чего в жизни делала, ты даже представить себе не можешь, даже за больными оспой ухаживала. Но роды никогда не принимала.

— Ну так приготовьтесь принять мои.

Старуха замолчала. Она видела роды много раз — случалось, даже помогала повитухе, когда наступало время чуда, принося таз, воду, тряпицы. Повитухи — они как королевы: все знают, все понимают, ходят павами, зря руками не машут, говорят веско. В селениях их почитают, в их руках высшая власть. Она снова заговорила сдавленным, неожиданно хриплым, утробным голосом:

— Ты действительно хочешь, чтобы я приняла твоего ребенка? Ты думаешь, я могу принять роды? — Она отложила в сторону нитку с иголкой и тряпки, которые нужно было починить.

— Вы, если захотите, можете сделать все, что угодно.

— Принять роды, помочь ребенку родиться, ах боже праведный! — Корока посмотрела на свои худые костлявые руки. — А может, и так!

— После того как я рожу, мы породнимся.

— Мы уже породнились, еще со времен Сан-Жуау, ты не помнишь? Мы породнились в радости, а теперь породнимся на жизнь и на смерть.

Она покачала головой, окончательно обрекая себя:

— А ведь я хотела убить это создание, прежде чем оно родится. Вот дура старая!

Они обе тихонько рассмеялись, две проститутки, которые в начале лета грелись на солнце на пороге деревянного дома в селении под названием Большая Засада. Этот свободный, легкий смех старухи и девочки был подобен ветерку; шевелившему кроны деревьев, морщившему поверхность воды. Это был смех чистого счастья.

2

— Это может быть только здесь, — произнес Амброзиу, остановившись.

На обоих берегах реки простиралась равнина, окруженная обрывистыми холмами. Левый берег, совершенно необитаемый, был покрыт низким кустарником и густой ползучей растительностью. На правом берегу виднелись вдалеке хижины, разбросанные как бог на душу положит, а поближе — домишки, выстроившиеся вдоль дороги. Выделялись считанные дома с черепичной крышей, из дерева и из соломы, и большой амбар, стоявший в чистом поле.

— Правду тот человек сказал — красиво, — прошептал старик.

— Капитан, — поправила его старая Ванже. — Он сказал, что капитан. Капитан Натариу.

Старик Амброзиу, старуха Эванжелина, которую все называют Ванже. Морщинистые, высохшие, седые: ему было слегка за пятьдесят, а ей и того меньше. Два старых пахаря, изгнанных со своей земли, они искали несколько саженей, чтобы сеять и жать для себя и на себя. Они вглядывались в возвышавшийся перед ними девственный лес, могучий, древний. Ничейная земля — нужно только прийти и взять. А может, это снова обман, подлое притворство? Но почему этот человек, капитан, должен был лгать? Ужас остался там, далеко, в Сержипи. Что было — то прошло.

Динора с ребенком на руках держалась поближе к Ванже. Она обернулась и улыбнулась мужу, Жуау Жозе, которого называли Жаузе. Странствование окончено, они наконец-то смогут положить на землю свои скудные пожитки, поставить дом. Она думала, что никогда больше они не обретут покой, не найдут землю, которую можно засеять, где можно разводить кур и свиней. Растить сына, забеременеть снова. Она боялась, что ребенок умрет в дороге, у нее на руках: он был хилый и только стонал потихоньку — у него не было сил, чтобы плакать.

Муж сделал шаг вперед и встал между женой и матерью. Он ответил на улыбку подруги, легонько коснувшись пальцами ее усталого лица. Он, Жуау Жозе, разучился улыбаться. До того, что произошло в Мароиме, — это было вчера или много лет назад? — Динора заполняла дом песнями, ее лицо было красивым, глаза живыми, она была радостной, звонкой как колокольчик. Ночью, в объятиях друг друга, они вместе смеялись и вздыхали.

Грубые пальцы, мозолистая грязная рука. Неожиданная ласка коснулась не только лица Диноры. Робкая улыбка на пересохших губах стала шире. Целебный бальзам пролился на раны — явные и тайные, снаружи и внутри. Кончики пальцев коснулись всех фибр ее души — чудесное средство, ненасытный огонь. Динора почувствовала, как возрождается, вновь становится женщиной для труда и любви.

Красота окрестностей не заслоняла бедности местечка. Жаузе угрюмо пожаловался:

— Я-то думал, это деревня, а тут просто придорожное селение. Едва-едва зародилось.

— Как будто ты один так думал. Но, говорят, земля хорошая, — возразил Амброзиу. Голос его стал громче — старик хотел придать словам внушительность.

Теперь уже все семейство сгрудилось вокруг стариков. Они стояли под палящим солнцем на повороте и смотрели на землю обетованную, глаза были прикованы к холмам и хижинам, сердца их бешено стучали. Они колебались между неверием и желанием поверить, они боялись, сомневались, но старались освободиться от страданий и горечи. Они цеплялись за слова капитана: земля изобильная и плодородная.

— Если земля хорошая, то дело пойдет на лад.

— Изобильная земля, благословен будь Господь. Вы только на стволы посмотрите!

— Нам нужно будет хорошо потрудиться, чтобы расчистить эти заросли. Я думаю, этот человек…

— Капитан! — снова поправила Ванже.

— Я думаю, он говорил о землях по ту сторону реки. — Агналду, тот, которого отделали негритянской плеткой, указал на огороженный участок на противоположном берегу: — А вот там только вспахать и засеять.

— Надеюсь, что да. Так-то лучше. — Даже теперь Жаузе продолжал сомневаться, был полон недоверия. — Вот только продавать некому.

— Капитан сказал, что народ вскоре появится.

— Если Бог поможет.

— Да как же не помочь?

И они снова пошли. Впереди — старый Амброзиу с посохом. Он вновь обрел уважение и авторитет. Ванже взяла ребенка, чтобы невестка могла идти, взявшись за руки с мужем. Агналду протянул руку беременной, изнуренной и запыхавшейся:

— Мы уже почти дошли, Лия. Немного осталось. — Хоть бы она не родила раньше срока. — Почему ты плачешь?

— От счастья.

— А где же дом того гринго?

Дива, девчушка с косичками, ответила на вопрос брата:

— Должно быть, тот. — Она указывала пальцем на заметное строение из камня и извести.

— Пойдем, народ!

И они пошли, усталые корумба.[73] В них смешались страх и вера, опасения и надежда на лучшее. Мальчик и парнишка постарше побежали вперед в сторону реки.

— Куда это вы?

— Оставь их, мать. Коли могла бы, тоже с ними побежала, — отрезала Дива. Волосы у нее были покрыты пылью, лицо грязное, тело воняло, требуя воды.

— Да и я тоже, — согласилась беременная.

— Потом. Сейчас надо поговорить с Турком.

3

Худенький двенадцатилетний мальчишка, оставив свою ловушку для птиц на берегу протока, там, где река образовывала водопад, сбросил лохмотья и нырнул.

Аурелиу, его брат, огляделся по сторонам и никого не увидел, кроме своих же родичей, поднимавших пыль на дороге. Он сорвал рубаху и начал уже расстегивать брюки, когда услышал чей-то смех. Посмотрев на реку вниз и обнаружив нечто вроде бассейна из камней, а в нем — нескольких женщин, Аурелиу застыл, держась за штаны. Проститутки плескались в свое удовольствие, некоторые — полуголые, другие — совсем обнаженные: стирали тряпки, купались, погруженные в праздную болтовню. Ошеломленный подросток не знал, что и делать, а в штанах у него само собой набухло и затвердело. Плодородная, щедрая земля: изобилие ляжек и грудей, задниц и щелок. Аурелиу было почти семнадцать лет.

Нанду, мальчишка, вступил во владение рекой — это было первое завоевание. А потом они увидят деревья, обезьян-сагуи, птичек.

4

Турка легко узнать по крючковатому носу, курчавым волосам, смешному говору. В доме из камня и извести они увидели черного-пречерного негра с молотом у наковальни. На поясе у него была засаленная шкура кайтиту. Где это видано — турок такого цвета? Дива не смогла удержаться от смеха.

Тисау приостановил работу. Он не знал, почему смеется девчонка с косичками, но весело рассмеялся в ответ. А потом он увидел стариков и остальных. Вдалеке со стороны реки шла через пустырь Бернарда. Дива почувствовала покой и доверие. Хрупкое девичье тело, повадки девушки, не раз битой жизнью.

— Дом Турка вон тот большой, деревянный. Впереди находится лавка, в глубине — жилые комнаты. Сейчас он либо спит, либо занят счетами. Я вас провожу.

Тисау стало любопытно, и он дошел с ними до кабачка. Согнувшись над стойкой, Фадул Абдала корпел над именами и датами, отмеченными в тетрадке, — здесь были долги, займы и сроки оплаты.

— Нас прислал капитан Натариу. Он сказал, что земля тут хорошая и что вы поможете, если что будет нужно.

Турок обвел их взглядом — одного за другим:

— Вы из Сержипи?

— Да, оттуда.

И тогда случилось нечто неподвластное разуму корумба: великан бухнулся на колени, воздел руки к небесам и возопил по-арабски. Он говорил с кем-то, кому глубоко доверял, и этот кто-то был Бог. Лицо его светилось радостью, он ликовал — кум Натариу всегда отвечал за свои слова. Утром он пообещал вскорости прислать в Большую Засаду семьи из Сержипи. Еще вечер не начался, а первые уже явились в этот самый день, слава Господу Богу!

Он поднялся и в порыве охватившего его удовлетворения начал угощать мужчин кашасой. Для старухи, барышни, беременной и молодой матери он отыскал в своих закромах бутылку наливки из женипапу, еще из запасов, сделанных прошедшей зимой покойной Котиньей для июньских праздников. Он угостил девицу и молодуху, беременная попросила воды — ее мучила жажда, а старуха предпочла глоток кашасы. Считая грудного младенца, их было восемь, но ему сказали, что не хватает еще двоих мальчиков, которые побежали купаться.

— Из Сержипи! — снова закричал Турок.

Он заявил, что готов помочь им. Земли здесь хватит, нужно только перебраться на другой берег реки. Моста не было, лодки тоже, переходить ее надо было по камням, там, где поуже. Зимой это сложнее из-за дождей. Это великолепная земля, которая только и ждет, чтобы ее засеяли.

— И она правда бесхозная?

— Сейчас уже нет, раз вы пришли. Вам нужно только выбрать участок, который приглянется. Разве капитан не так сказал?

— А он что, чиновник, нотариус?

— Что-то вроде того.

Жуау Жозе продолжал искать подвох:

— А кому мы будем продавать?

Турок всплеснул огромными ручищами:

— За лесом много новых плантаций какао. Покупателей будет предостаточно.

Так сказал ему кум еще сегодня утром, и только безумец будет подвергать сомнению слова капитана Натариу да Фонсеки.

Чтобы они не остались без крыши над головой в первые дни, Турок посоветовал сарай, где находили приют погонщики и все, кто проезжал через селение, когда ночами здесь было много народу. Там же иногда устраивали вечеринки и танцы. Тисау, не переставая улыбаться, предложил женщинам, если захотят, укрыться в пустующей хижине, где жила когда-то Эпифания. Лачугу Котиньи уже заняла новенькая. Хижина лучше, чем сарай, особенно для беременной и женщины с грудничком. Плохо только, что это слишком близко к Жабьей отмели — оплоту проституток.

— А что там такое? — спросила Ванже.

Тут появилась Корока, чтобы купить керосину, и удивилась большому скоплению народа в такой час.

— Это люди из Сержипи, которых прислал капитан. Они будут сажать маниоку на том берегу реки. А еще фасоль и кукурузу.

С Ослиной дороги, с Жабьей отмели набежали мужчины и женщины — всем было любопытно. Они предлагали помощь, принесли еды. Младенец переходил с рук на руки.

5

Зилду, жену Натариу, сошедшую с телеги, запряженной ослами, не приветствовали фейерверками и фанфарами только потому, что капитан забыл предупредить Фадула заранее. И даже так событие это приобрело значение, сравнимое с приездом народа из Сержипи двумя месяцами ранее. Новость о том, что капитан Натариу да Фонсека решил наконец построить себе здесь дом, стала сенсацией. Она означала новый этап в жизни Большой Засады. На близлежащих плантациях зацвели посадки какао — приближалась жатва.

За несколько дней до этого Балбину и Лупишсиниу протоптали тропинку и поднялись на холм, чтобы определить место, где будет строиться дом. Баштиау да Роза и Гиду занялись чанами и платформой для просушки для фазенды Боа-Вишта. Зилда приехала, чтобы обговорить с каменщиками и плотниками все подробности, касающиеся работ. Сооружение будет значительным — не абы для кого строят. У будущего владельца большая семья: жена и восемь детей — пятеро своих и трое приемных. Забавно, что все восемь похожи между собой. Зилда не делала различий между своими и приемными, будто это она их всех родила.

Когда телега, запряженная ослами, еще только скрипела вдалеке, жители радостно выбежали на пустырь, что приветствовать ее. Но Натариу, ехавший впереди на черном муле спокойной рысью, направил кортеж к деревянному дому, где жили Корока и Бернарда. Обе ждали в дверях.

Зилда привезла с собой двоих сыновей: Эду — самого старшего, рослого тринадцатилетнего парнишку, похожего на отца как две капли воды, и последнего, родившегося в конце междоусобиц, после того как Натариу стал владельцем этих земель, где посадил плантации какао. Младшенький был крестником полковника Боавентуры и его святой почитаемой супруги доны Эрнештины. В честь крестной матери мальчика нарекли Эрнешту.

На вид тонкая и хрупкая, а на деле — здоровая и готовая к любой работе, Зилда спрыгнула с повозки, задрав подол юбки. Крестница поцеловала ей руку:

— Благословите, крестная!

— Да благословит тебя Бог, дочь моя. Здравствуй, Корока! Ты как будто с каждым разом становишься все крепче и крепче!

— С Божьей помощью!

Натариу спешился с мула и ослабил упряжь. Он хотел продолжить путешествие сразу после того, как покажет Зилде холм, где будет стоять их дом рядом с деревом-мулунгу. Эрнешту слез с телеги, волоча за собой щенка на поводке. Перепуганное животное сопротивлялось и скалило зубы. Тронув кончиками пальцев руку негра Каштора Абдуима, который присутствовал при этом важном событии, Зилда сказала:

— А эту сучку мы привезли для вас, кум Тисау. Ей месяц от рождения. У Негриньи в этом помете было шесть. Мне сказали, что у вас есть пес, — вот и жена для него.

Она легко и весело рассмеялась. Те, кто знал ее, ценили, как она вела дом и растила детей — и кровных и приемных. Это была как раз такая жена, какая нужна для мужа, подобного капитану Натариу: преданная, скромная и решительная.

— Нужно только подождать, пока она подрастет, — предупредил негр пса, который прыгал вокруг и не выказывал ни малейшего послушания.

Тисау приласкал мордочку сучки, почесал ей брюхо и опустил на землю. Кобель толкнул ее лапой и шутливо зарычал. Случайная Радость — так назвал ее Тисау, наблюдая, как крошечный, но храбрый щенок прыгает, бросая вызов дворняге.

Взяв Эду за ухо, Натариу тоже направился к Каштору:

— А в обмен получите этого парнишку, моего старшего, Эдуарду. Он тут у вас останется в учениках. Сделайте из него такого же искусного кузнеца, как вы сам.

— Можете рассчитывать на меня.

— Давайте войдем, — пригласила Корока.

На плите стояла жестянка со свежесваренным кофе. На столе, сооруженном из канистры из-под керосина, была закуска: вареные плоды хлебного дерева, подкопченное сушеное мясо, мука, клубни иньяме, жака и манго сорта «бычье сердце» — зеленые, спелые, крупные, несравненные на вкус. Гости едва прикоснулись к яствам — Натариу спешил:

— Поехали, нам нужно поскорее на плантацию. У вас еще будет много времени поболтать.

Прежде чем проследовать к холму за мужем и процессией, состоявшей из жителей селения, Зилда вручила Короке шлепанцы в виде кошачьих морд с красными помпонами — роскошный подарок из Ильеуса, а Бернарде — маленький сверток с вещичками для новорожденного. Там были крестильная рубашечка, вязаные пинетки, голубой чепчик с белой лентой — все это сделала она сама, с присущим только ей мастерством.

Пузо у Бернарды было огромным. «Будет двойня», — пошутила Зилда, потрогав живот крестницы. С тяжелым брюхом и опухшими ногами Бернарда не смогла проводить крестную мать на вершину холма. Лупишсиниу и Балбину ножами расширяли только что протоптанную тропинку.

Натариу не бывал здесь с тех самых пор, когда поднялся с Вентуриньей, который хотел узнать подробности случившегося, — это было несколько лет назад. Тогда еще не много времени прошло с той бурной ночи, когда он устроил здесь засаду, большую засаду.

ДЕРЕВУШКА РАСТЕТ

Старая Жасинта Корока начинает осваивать почтенное ремесло повитухи

1

— Ну, это уже совсем другое дело… Вы только поглядите, сколько народу, дона Корока! Боже правый! — Плотник Лупишсиниу говорил об изменениях, произошедших в Большой Засаде.

Они шли к пустырю — он и Жасинта Корока. По воскресеньям с утра земледельцы выкладывали перед соломенным сараем продукты, которые давали земля и домашний скот. Они привозили все это в лодке, которую он сам, Лупишсиниу, вместе с Баштиау да Розой выдолбил из ствола виньятику, поваленного Амброзиу с сыновьями несколькими ударами топора. На этом краю света мастера-ремесленники — каменщики или плотники — от работы не отказывались, брались за все, и тем не менее, начиная с прошедшей зимы, никто не мог пожаловаться на нехватку заказов. Договора были устными, по большей части все делалось в кредит, частенько оплату задерживали, но сказанное слово было дороже любого векселя. Работу делали всем миром — самой ходовой валютой в местечке был обмен услугами.

По следам пришельцев из Сержипи, явившихся из Мароима, на том берегу реки обосновались еще два семейства. Они пахали и сажали, разводили кур, коз и свиней. Из-за обилия ядовитых змей дома ставили на сваях, а внизу устраивали хлев. Слой жира прекрасно защищал свиней от змеиных укусов, и вообще они убивали этих пресмыкающихся и поедали. По просьбе новых жителей Гиду и Лупишсиниу планировали навести мост в самой узкой части протока. Полковник Робуштиану де Араужу, потерявший в бурном ручье множество скота, проявил к этому проекту больший интерес, да и капитан тоже.

Семья Жозе душ Сантуш, родом из Букима, насчитывала пять человек: он сам, жена и трое детей. Семья Алтамиранду, состоявшая из мужа, жены и дочери, пришла из измученного засухой сертана. Их дочке Сау, слабоумной от рождения, исполнилось тринадцать лет. Раз в две недели Алтамиранду покупал в загоне полковника Робуштиану быка — в кредит, собираясь оплатить еще через полмесяца, — и забивал его, чтобы продавать свежее мясо по воскресеньям и засаливать остаток. В доле с Амброзиу Жозе душ Сантуш намеревался построить мельницу — вокруг уже пышно зеленели посадки маниоки.

— Еще вчера, — продолжил Лупишсиниу, — тут, кроме птиц, змей да ослов, ни одной животины не было. Помните, дона Корока? Зато теперь…

Он указал на возбужденно бегавших кур и петухов. Бесхвостая курица, принадлежавшая Меренсии, удирала, окруженная множеством пушистых желтошеих цыплят. Под деревом-жака, недалеко от магазина Фадула, недавно разродившаяся свинья искала подгнившие фрукты вместе с выводком своих поросят.

— Ясное дело — помню. Работящий народ эти ребята кума Амброзиу, да и остальные не хуже. Хорошие люди. Не далее как сегодня Ванже с утра явилась в дом с жирным каплуном. Как будто она мне чем обязана.

— А разве не обязана, дона Корока?

— Если на то пошло, то это я им обязана, да так, что вовек не расплатиться. — Она посмотрела на свои высохшие руки с длинными худыми пальцами. — Только Бог знает как.

Они похвалили народ из Сержипи и сертана, поболтали о том о сем, обменялись мнениями относительно кулинарных рецептов — в общем, обычный праздный разговор воскресным утром. Для Лупишсиниу ни одна птица не могла сравниться с бесхвостой курицей. Корока была не согласна: в ее глазах неоспоримыми преимуществами обладала ангольская курица, или, иначе, цесарка. Зилда, жена капитана Натариу, жарила ее по особому рецепту — кто это блюдо попробует, точно никогда не забудет! Ангольскую курицу можно по-разному называть — на двести ладов, но главное, что она дикая, — живет в лесу, приручаться не хочет.

— Кума Ванже сказала, что заведет эту породу, а это ой как трудно. В Аталайе их много — Натариу обещал привезти несколько яиц, чтобы подложить домашней курице.

— Дом капитана Натариу уже готов — и сам дом, и мебель. Когда же он переедет?

— Если бы Зилда решала, то давно бы переехали. Но тут дело за Натариу, а он ничего не делает просто так. Если он до сих пор не переехал, значит, на то есть какая-то причина.

— Это точно.

Не пристало обсуждать мотивы, двигавшие капитаном, никому — ни им, ни Зилде. Вообще никому.

2

Перемены начались с приходом семьи из Сержипи прошлым летом. Но по-настоящему значительными и быстрыми они стали, когда после первой жатвы на плантациях, посаженных полковником Боавентурой, его компаньонами и протеже, в окрестностях расцвели и дали плоды ростки какао.

Не будь жатвы, мало что изменилось бы в Большой Засаде, несмотря на все трудолюбие и опыт корумба в земледелии и разведении домашней скотины. Но приезд Амброзиу и Ванже стал своеобразной меткой: до или после того жаркого, солнечного дня, когда Дива расхохоталась, перепутав негра Каштора Абдуима и турка Фадула Абдалу.

Уже в мае в Большую Засаду — тогда еще отсталое селение — вошли первые ослы с фазенды Боа-Вишта. Капитан Натариу да Фонсека сам лично, верхом на черном муле, вел небольшой караван, в деревянных седлах которого было первое какао, собранное на его плантациях. Это был важный момент, и он стал поводом для настоящего празднества.

Всего лишь несколько арроб — ерунда по сравнению урожаем других фазенд, но все золото мира не могло покрыть чувства, которые испытывал бывший жагунсо: маленькие глазки сверкали на его бесстрастном лице, на губах угадывался намек на улыбку. Праздник перешел в бурную вечеринку — кашаса лилась рекой. Бернарда светилась от удовольствия. Несмотря на пузо, она всю ночь кружилась в танцах в объятиях крестного.

3

Раньше время текло медленно: настоящее застывало в одной точке на долгие месяцы, — но как только плантации начали давать плоды, события прошедшей недели уже становились делами давно минувшими. Дни перемешивались — вчерашний день превращался в глубокое прошлое, а о позавчерашнем и говорить нечего, он терялся вдали.

В прошлом осталось то воскресенье, когда молодой Аурелиу и статная барышня Дива переплыли реку в новенькой лодке, выдолбленной из ствола виньятику, везя на продажу немногочисленные плоды своего труда. Первые жители селения увидели выложенные на мешковине овощи, которые никогда доселе не продавались в Большой Засаде: стручковые бобы, шушу, киабо, машише, жило и тыквы — всего понемногу. Были такие, кто отказывался верить собственным глазам.

Каждую неделю ассортимент расширялся и количество возрастало. Турок Фадул, ликуя, приветствовал стручки душистого перца — круглые, желтые, а также горького — длинные, красного или зеленого цвета. Нанду продавал птичек. Они с Эду, товарищи по озорству и проказам, ставили ловушки в зарослях, где жили папа-капим, сабиа, бем-те-ви, ласточки, трясогузки, курио. В кузнице у Тисау птичка-софре, хлопая крыльями, пела и свистела во все горло.

Только Лия не сразу появилась перед сараем, чтобы поучаствовать в торговле. Когда — это было вчера или давным-давно? — она впервые пришла сюда вместе с мужем, свекром и свояками, то на руках держала толстого плаксивого младенца и кормила его грудью прямо посреди импровизированной ярмарки.

Семьи Жозе душ Сантуша и Алтамиранду вскоре присоединились к Амброзиу и начали продавать свой еженедельный урожай. Сау бегала за свиньями и баюкала поросят, как маленьких детей. Сквозь прорехи в одежде проглядывали созревшие груди. Вместе с Эду и Нанду она носилась по долине как угорелая. Тонкие ноги, курчавые волосы, смех по любому поводу, блуждающий взгляд, что на уме, то и на языке. Дикая и непуганая.

Зарождающаяся ярмарка привлекала, помимо жителей селения, лесорубов и работников из близлежащих имений. Они приходили и покупали овощи и зелень, которых не было на фазендах, где вся земля подчистую была отдана под посадки какао. Кусок тыквы, чтобы потушить с фасолью, шушу, жило и машише, чтобы сделать жаркое с сушеным мясом. Но они приходили также, чтобы развеяться, в поисках развлечений, веселья и женщин. Некоторые приносили виолау и кавакинью; Лилу Карапеба выдувал музыку на губной гармошке — это был просто дар Божий! В кузнице птичка-софре подхватывала мелодию.

Стало больше проституток, выросли новые хижины. Раньше разбросанные и так и сяк, сейчас они образовывали оживленные улочки и переулки. Вечерами устраивались веселые вечеринки. Ушло то время, когда о существовании воскресенья напоминали только обеды Тисау.

Поодиночке или группами, проходя мимо Короки и Лупишсиниу, работники приподнимали соломенные шляпы с ленточками и уважительно, певучими размеренными голосами приветствовали их:

— Добрый день, кум Лупишсиниу. Здравствуйте, дона Корока.

Раньше только плотник и его сын-подмастерье величали ее доной, потому что она старше: даже будучи проституткой, она заслуживала уважения в силу возраста, — но и это тоже осталось в прошлом. Новые жители обращались к Жасинте, называя ее доной Корокой, с почтением, а дети работников и лесорубов даже просили у нее благословения. И если проститутка, сколько ее доной ни величай, все равно остается падшей и презренной женщиной, то повитуха, напротив, человек уважаемый, ее нужно ценить и почитать.

4

Первым младенцем, которого приняла Корока, взявшись за ремесло повитухи после пятидесяти четырех лет жизни и борьбы, оказался не ребенок Бернарды, как это предполагалось.

Она спала глубоким сном рядом с Зе Раймунду, старым клиентом, с которым можно было болтать и смеяться до и после основного дела, — Корока следила за своим заслуженным реноме. В это время кто-то начал молотить кулаками в дверь, кричать и звать ее.

— Это к вам, кума, — сообщила Бернарда, проснувшаяся в соседней комнате.

— Иду.

В дверях стоял Агналду, промокший до костей. Он даже не поздоровался и сразу потащил ее с собой:

— Вы повитуха? Мать приказала найти вас. Пойдемте скорее — у Лии уже началось. — И повторил еще раз: — Скорее!

Приказ был внезапным и неожиданным. Даже спросонья Корока долго не раздумывала:

— Иду-иду.

Она едва успела натянуть на себя кое-какие тряпки. В комнате Зе Раймунду открыл глаза и захотел узнать, из-за чего сыр-бор.

— Ничего особенного. Я скоро вернусь.

Еще не была выдолблена лодка из ствола виньятику. Агналду перебрался через реку вплавь, а Корока — привычно балансируя на камнях. И только тогда, стараясь не поскользнуться в грязи и не рухнуть в реку, она до конца осознала, зачем же так бесшабашно ринулась на тот берег. Впрочем, отступать было уже поздно. Обман был на совести Бернарды — это из-за нее позвали Короку. Когда Бернарду спрашивали, где она будет рожать: в Такараше или в Итабуне, — и с какой повитухой, эта сумасшедшая затягивала одну и ту же песню: не в Итабуне и не в Такараше, а прямо здесь, в Большой Засаде, а поможет ей кума Корока.

— А Корока умеет принимать роды?

— А что она вообще не умеет делать?

Корока обрела славу опытной повитухи, еще ни разу не приняв роды. Именно эти слухи и заставили старую Ванже вспомнить о ней, когда у невестки начались схватки. У самой Ванже был определенный опыт в этих делах — как-никак девятерых детей родила, из которых выжили пятеро. Еще в Мароиме она не раз помогала куме Дезидерии в этом деликатном деле, в том числе и когда рожала другая невестка — Динора. Но даже она и не думала в одиночку справиться с родами Лии, еще такой молоденькой и не до конца оправившейся после недавних горестей. Ночами ей снился муж, привязанный к дереву на скотном дворе, она просыпалась в ужасе и просто чудом сохранила ребенка в утробе.

Ванже опасалась, что роды будут тяжелыми, и для успешного разрешения от бремени нужна была твердая рука опытной, знающей, умудренной повитухи. Поспрашивав, она узнала о Короке — как раз такой, как надо.

5

Лия, лежа на дощатой походной койке, с вытаращенными глазами, не переставала стонать и требовать мужа. Амброзиу и Жаузе в панике ходили туда-сюда; Дива не знала, что делать; Динора, сбитая с толку, укачивала ребенка. Ванже почувствовала себя в одиночестве — никак не могла совладать с сомнениями и дурными предчувствиями. Где же эта кума, почему все не идет? И только Нанду в соседней комнате спал, понятия не имея, что творится.

Когда Агналду вошел, с него ручьем текла вода. Он сразу же устремился к Лии, взял ее за руку, сел рядом. Увидев его, страдалица ослабила напряжение, не переставая стонать. Ванже набросилась на сына:

— А где кума?

— Я тут, кума Ванже! Доброй ночи всем.

Подойдя к койке, Корока приказала Агналду:

— А вам, молодой человек, надо бы отсюда исчезнуть и оставить бедняжку в покое. Если ты будешь рядом, она вообще никогда не родит. — Приказ относился также к старику Амброзиу и Жаузе: — И вы тоже уходите. В этой комнате мужчин быть не должно!

Как страж, Корока встала рядом с кроватью, и стояла так, пока они не вышли. И только тогда она повернулась к Диве и скомандовала:

— Девочка, принеси фонарь, а то темно здесь.

Она заняла место, которое оставил парень, улыбнулась Лии, руками измерила ей живот и проверила, как идут схватки.

— А сейчас, дочка, мы постараемся изо всех сил, чтобы этот бесенок родился побыстрее. Не бойся, роды — это не болезнь. — Она погладила ее по лицу. — Ты уже выбрала имя?

— Еще нет, сеньора.

Корока взяла на себя бразды правления, так словно всю жизнь только и делала, что принимала роды, будто это для нее обычное дело, каждодневная задача. Ванже, больше не чувствуя себя одинокой, успокоилась и подчинилась указаниям кумы. Корока попросила бутылку. Дива принесла пустую бутылку, все еще пахнущую кашасой.

— Дуй в нее сильно, — сказала Корока, передав бутылку Лии и сразу же отобрав обратно: — Много раз и не останавливайся. Я тебе сейчас покажу: смотри, как надо.

Она продемонстрировала.

— Гляди: ты должна глубоко вдохнуть, вот так, как я это сделала, и выдуть изо всех сил. — Она вдохнула и дунула в горлышко бутылки. — А потом снова дуй не останавливаясь.

Она приказала подогреть воду в глиняном котле, чтобы подогревать промежность теплыми ваннами, — это нужно, чтобы усилить схватки и тем самым ускорить роды.

— Нет средства лучше.

Она отругала Динору, которая стояла без дела с ребенком на руках:

— Это что еще за глупости, женщина? Уложи ребенка спать и иди сюда помогать. Принеси тазик и поставь здесь рядом.

Корока никогда не рожала, но в борделях видела роды бессчетное количество раз — и трудные, и легкие. Она помогала почитаемым всеми повитухам готовить разрешение от бремени, дивясь познаниям и опыту мудрых сеньор, но видела также, как дети рождались мертвыми или же умирали в неумелых руках из-за небрежности или невежества. Некоторые объявляли себя повитухами, а на самом деле производили на свет ангелов небесных и все равно получали за это плату. Корока обычно со смехом говорила, что никто, кроме нее, столько раз не видел, как рождаются сукины дети, но чтобы взять на себя роль повитухи, даровать жизнь или преждевременную смерть — такое было в первый раз. И сразу с замужней женщиной.

Она чувствовала, как холодок поднимается из утробы в грудь, но, не показав этого, взяла себя в руки. Спокойная, невозмутимая, она переводила разговор на повседневную болтовню о посадках и домашней скотине, о несушках и беременной свинье. Затем прервала разговор, чтобы попросить Лию продолжать дуть в бутылку сильнее и без остановки. Схватки участились, стали более продолжительными, женщине казалось, будто ее разрывает изнутри:

— Аи-й! Я сейчас умру!

И все равно Корока, несмотря на боль, умудрилась рассмешить ее:

— А когда делала его, хорошо было, так ведь?

Она торопила Динору и Диву, чтобы они подогрели воду:

— Побыстрее с этим. Подбросьте больше дров в огонь.

В соседней комнате проснулся и заплакал ребенок, он звал мать. Динора хотела подойти, но Корока не позволила:

— Пусть отец подойдет. Тебе есть чем заняться.

— Пойди погляди, что там, Жаузе.

— Он обкакался, — сообщил Жаузе.

— Ну так вымой. — Корока ответила быстрее, чем Динора успела бросить кастрюлю на очаг и броситься к сыну.

Закипевшую воду вылили в оловянный тазик, купленный в кредит в магазине у турка, как и все прочие принадлежности. Они помогли Лии подняться с койки и устроиться в тазике, закатав ей юбку до пупка:

— Ай, мочи нет! Вода мне все внутренности обожгла!

— Чем горячее, тем лучше.

Ванже и Динора держали ее под руки, а Корока раздвигала ноги, чтобы жар проник внутрь. В жарких парах утроба стягивалась, боли усиливались, схватки шли одна за другой. Лия то стонала, то кричала. Агналду в ужасе подглядывал из-за двери. Дива от беспокойства грызла ногти.

Когда вода начала остывать, Лию отнесли обратно на койку

6

Собравшись вокруг койки, под звук усиливавшихся стонов, женщины всю ночь ждали, когда появится новая жизнь. Мальчик родился под утро, мужчины к тому времени уже ушли на работу — они начинали копать землю еще засветло. Дива, которую Корока отпустила, пошла вместе с ними, волоча тяжелый ранец с едой — шарке, рападурой и гроздью бананов. Агналду пришлось буквально выгонять, Корока не разрешила ему остаться.

— От отца одна неразбериха.

Внимательная, она заметила, когда посреди сильнейшей схватки, такой мощной, что Лия застыла в немом крике, маленькая головка, покрытая черным пушком, появилась в разверстой вульве и остановилась.

— Идет, — прошептала Корока.

— Застрял! Ах ты Господи! — Динора в тревоге заламывала руки.

— Замолчи! — оборвала ее Ванже.

Хорошо еще, что кума отправила Диву и Агналду в поле. Если бы они были здесь, то началось бы бог знает что! Она наклонилась, чтобы посмотреть.

Присев на корточки перед Лией, Корока пальцами расширила проход. С бесконечной нежностью прикоснулась к хрупкой головке, ловко и осторожно вытащила ее на свет божий, а затем — тельце, покрытое кровью. В последней схватке Лия вытужила послед.

Красный, новорожденный не плакал — он мертвый или живой? Подняв его, Корока сразу поняла, что пуповина обвилась вокруг шеи ребенка и вот-вот задушит его. Она много раз видела, как такое случалось, знала, что делать, и сразу распутала пуповину, освободив младенца.

Потом взяла полоску, которую протянула ей почувствовавшая облегчение Ванже, измерила длину четырьмя пальцами и завязала. Корока не стала ждать ножницы — в этом кошмаре никто не знал, где они, — и зубами перегрызла ее, завязав на пупке узел.

Мальчика — кусок окровавленной плоти — положили под тазик. Они стучали руками по олову, пока не услышали плач, крик новорожденного, который был подтверждением жизни.

— Добрые вести, кума, — сказала Корока, переворачивая тазик, и взяла ребенка на руки, чтобы показать матери. — Мальчишка.

Роды кончились, первые роды, которые приняла Корока. И если бы ее спросили, кто только что родил: она или Лия, — повитуха не знала бы, что ответить. Кончилось мучение, мать и бабка улыбались. Динора уже не выглядела как пришибленный таракан, а побежала в поле с новостью — мальчик, крупный мальчишка!

Ванже грела воду в тазике, чтобы искупать внука:

— Много я видела повитух, принимающих роды, но ни одна из них с вами не сравнится. У вас руки волшебные. Благословенные руки, кума Жасинта.

Волшебные, благословенные руки. Корока не знала, что ответить. Не желая никого обидеть, она повернулась спиной, спряталась в другой комнате и тихо всхлипнула там — слезы потекли по ее лицу. И если бы кто-нибудь рассказал в Большой Засаде, да и во всем остальном мире тоже, что видел, как Корока плачет, то прослыл бы величайшим из лжецов.

Полковник Боавентура Андраде произносит тост

1

Чтобы вывезти первое какао с фазенды Боа-Вишта, хватило нескольких ослов. А вот для урожая, собранного с новых плантаций полковника Боавентуры Андраде, понадобился многочисленный караван. После завоевания новых земель фазенда Аталайа выросла вдвое и скоро начнет давать какао в два, а то и в три раза больше.

Будучи управляющим земельной собственностью полковника, Натариу решил — и как решил, так и сделал, — начать сбор урожая на доставшемся ему клочке земли одновременно с жатвой на тех бескрайних просторах, которые по праву завоевания были записаны на имя его кума и патрона в нотариальной конторе в Итабуне. Он не стал собирать свой урожай раньше, чем урожай полковника.

И если Боа-Вишта просто детские шалости, то что же можно сказать об огромных угодьях Аталайи? Даже фазенды полковника Энрике Баррету, гордого короля какао, не были так взлелеяны и не давали так много, несмотря на присутствие дипломированного агронома и сельскохозяйственной техники, используемой во время жатвы. Лесорубы и батраки вкалывали на славу — под началом капитана Натариу да Фонсеки не забалуешь. Зато им никогда не задерживали жалованье и не надували при еженедельных расчетах.

Была один раз попытка обворовать батраков, но она не повторилась. На упрямого Перивалду, который отвечал за расчеты с работниками, был кем-то вроде бухгалтера, донесли доброхоты: он обсчитывал батраков, слишком много вычитая в виде долгов и кредитов. Обман подтвердился, и счетовода отправили восвояси, однако далеко он не ушел. Как только он пересек границы Аталайи, то сразу стал пищей для урубу.[74] С одного выстрела — большего он не стоил.

— А это было нужно? — спросил полковник Боавентура у Натариу, обсуждая с ним случившееся. — Недостаточно было вздуть его хорошенько?

— За обман — да, за оскорбление — нет.

— Оскорбление? Это ты о чем?

— В свое оправдание этот мерзавец говорил, что это вы приказали так делать. Кроме того что вор, он был еще и клеветник.

— Сукин сын! Обкрадывать нищих — Боже меня спаси и сохрани! Тому, кто выращивает какао, нет нужды обсчитывать работников. Ты правильно сделал, кум.

— С вашего разрешения, полковник.

Сколько раз он слышал эту фразу? Натариу действовал с его разрешения и поступал абсолютно правильно. Никогда он не превысил полномочий и не попытался извлечь доя себя какую-нибудь выгоду. Полковник, кивнув в знак согласия, прибавил:

— Ты заботишься о моих землях и охраняешь мое доброе имя.

Умелый и ответственный управляющий, Натариу обеспечивал полковнику самое лучшее какао — не было ни одной арробы сорта «гуд» или обычного качества. К тому же количество значительно превышало возможности, просчитанные учеными мужами. У доктора Кловиша Бандейры, упомянутого агронома, от такого урожая просто челюсть отвисла. Ему только и оставалось, что поздравить полковника.

Землевладелец, хозяин плантаций какао, офицер Национальной гвардии с патентом капитана — при всем этом Натариу не пренебрегал интересами патрона, как будто фазенда Аталайа принадлежала ему лично, вместе с землей и ее плодами, не переставая в то же самое время с таким же усердием заниматься собственными плантациями — маленькой фазендой в несколько алкейре. В других руках это была бы просто маленькая фазенда. Но не в его. В его руках — руках капитана Натариу да Фонсеки — это была фазенда Боа-Вишта.

2

Сидя в кресле во главе длинного стола в столовой особняка фазенды Аталайа, полковник Боавентура окинул взглядом присутствовавших здесь многоуважаемых сеньоров — избранных гостей — и, повысив голос, обратился к Натариу, без всяких церемоний прервав красноречивого прокурора из Итабуны, который восхвалял поданные блюда, — вот осел-то!

— Ты человек что надо, кум Натариу! — заявил полковник.

Доктор Флавиу Родригеш де Соуза, знаменитый прокурор судейской коллегии, замер на полуслове, когда, ломая язык справедливости ради, называл сарапател[75] пищей богов. Все остальные тоже замолчали. Полковник снова повторил, чтобы не осталось никаких сомнений:

— Таких хороших людей, как ты, мало на этом свете.

Он хотел, чтобы все гости — сливки общества из Ильеуса и Итабуны, из Секейру и Агуа-Преты — узнали, какое уважение он оказывает тому, кто заслужил его двадцатилетней верностью и преданностью.

— Сколько лет, кум?

— Уже больше двадцати, полковник.

— Ты был еще мальчишкой, но я сразу понял, что заслуживаешь доверия. И за прошедшие годы ты доказал это.

Решительное утверждение, вроде как точка, но на самом деле полковник еще не закончил говорить:

— Мне сказали, что ты построил дом за пределами Аталайи и будешь жить там с кумой и детьми. Ты думаешь оставить меня?

— Пока вы живы и довольны моими услугами, я ваш человек. Но это правда — я собираюсь жить на полдороге между Аталайей и Боа-Виштой. В том месте, которое я вам однажды показал. Вы помните?

— Помню, кум. Очень хорошо помню, как я мог это забыть? Если я и заговорил об этом, то всего лишь чтобы сказать, что не знаю второго такого человека, как ты, кум. Я хочу, чтобы все знали, что ты всегда служил мне верой и правдой.

Полковник председательствовал на торжественном обеде по случаю юбилея своей почтенной супруги, доны Эрнештины. Он снова наполнил бокал густым красным вином из Португалии. Фазендейру заказал два бочонка из Ильеса, предполагая, что этот обед должен быть не просто обильным и вкусным — он должен стать пышным и праздничным, чтобы заодно отметить присутствие сына, только что приехавшего из Рио-де-Жанейро.

Он, полковник Боавентура Андраде, был не просто богатым, а миллионером, и все же в последнее время чувствовал себя подавленным, мало говорил, мало смеялся. Вокруг шушукались, что полковник тоскует по своему единственному сыну, доктору правоведения, который застрял в столице с момента окончания университета на пять лет — долгих и горьких. Он посещал различные курсы, а потом еще курсы, и еще, и еще, коллекционировал дипломы, углублял знания. Какие именно, полковнику не удавалось уразуметь: разве только речь шла о совершенствовании в умении тратить деньги.

Полковник поднял бокал в сторону Натариу, чтобы чокнуться с кумом, жагунсо и управляющим — со своей правой рукой, как написал он однажды судье из Итабуны в конце борьбы за владение дикими землями на берегах Змеиной реки. Он повторил:

— Ты всегда служил мне верой и правдой, — и обвел присутствующих взглядом, затуманенным воспоминаниями. — Два раза ты спас мне жизнь! Твое здоровье, кум!

С невозмутимым лицом, сидя на другом конце стола, Натариу встал, поднял бокал — ваше здоровье, полковник! — и сразу же осушил его. Вокруг все еще царило молчание — гости не были уверены, что радушный хозяин уже закончил свою речь.

Приглашенные были, как уже отмечалось выше, важными персонами: судья по гражданским делам из Ильеуса, судья из Итабуны в сопровождении прокурора и главы муниципалитета, доктор Жуау Мангабейра, депутат от парламента штата, еще молодой, но уже прославившийся своим умом, полковник Робуштиану де Араужу — хозяин фазенды Санта-Мариана, полковник Брижиду Барбуда — владелец фазенды Санта-Олайа, полковник Жуау де Фариа, которому принадлежала фазенда Пиауитинга. Последний в Секейру де Эшпинью выступал на стороне Базилиу де Оливейры. Кроме того, среди гостей были полковник Пруденсиу де Агиар — хозяин фазенды Линда-Вишта, и полковник Эмилиу Медор, араб, которому, помимо Фазенды «Новый Дамаск» принадлежал торговый дом в Агуа-Прете. Его сын, Жоржи, однокурсник Вентуриньи, тоже прохлаждался в Рио-де-Жанейро, писал статьи в газеты, издавал сборники стихов, которые отец, раздуваясь и почти лопаясь от гордости, демонстрировал в кругу друзей. Замыкали список два адвоката, собаку съевших в грязных и запутанных делишках, и старый падре Афонсу, известный свои аппетитом и любовью к выпивке, которые с возрастом не становились меньше.

Политики, судьи, бакалавры и священник ели с рук полковника. Они с жаром поддержали хвалу бывшему наемнику. Но только фазендейру, полковники, были равными ему, они знали, что к чему, понимали истинную цену верности, цену жизни и смерти, понимали причины этого панегирика.

3

Вдвойне торжественный обед — все это понимали. Праздновали день рождения почтенной тучной сеньоры и приезд единственного сына этого семейства — доктора Боавентуры Андраде-младшего, или Андраде-сына, как упрямо утверждал полковник. В студенческие годы он был больше известен среди товарищей и в особняках как Вентуринья, Везунчик. Он приехал из Рио-де-Жанейро, где остался на пять лет, изредка и ненадолго приезжая в Ильеус. Эта мания — жить в Рио-де-Жанейро — просто бич Божий для молодых грапиуна: они теряют голову, бросают родную землю и семьи, как будто у них нет никаких обязанностей и они вовсе не любят свою родину.

Молодой Медор, тот хотя бы пописывал статейки и стишки в газеты — ремесло не слишком доходное, но все же дающее блеск и уважение. «Поэмы влюбленного о любви» — так называлась книжица, которую гринго Эмилиу таскал под мышкой и показывал в домах и на фазендах у друзей, за прилавком магазина, в барах и борделях. Бакалавр Андраде-младший, или сын, не писал книг и не публиковался в газетах. Он учился на бесконечных курсах — один следовал за другим, полковник уже устал хвастаться дипломами. Ненужные, они висели на стенах конторы в Итабуне, которая все еще оставалась закрытой — адвокат так и не счел нужным продемонстрировать здесь свои глубокие познания.

У полковника уже не хватало духа объявлять в Ильеусе и Итабуне новые звания своего вечного студента. Вечного или хронического? Какое из двух прилагательных употребил насмешливый Фауд Каран, чтобы определить профессию Вентуриньи? Или он назвал его пожизненным студентом? В глаза полковнику высказывались неуемные похвалы той страсти, которую бакалавр испытывал к учению, а за глаза звучали пренебрежительные смешки.

Он уже отказался от борьбы за то, чтобы сын был рядом с ним, чтобы стали реальностью старые планы, давнишние тщеславные замыслы, чтобы он воплотил то блестящее предначертание, которое определил для него отец. Но он не терял надежду, что в один из этих недолгих приездов свершится чудо и вертопрах решит наконец преклонить голову, начнет работать в конторе, трудиться как ему причитается. Дона Эрнештина только и делала, что молилась почитаемым ею святым, давала обеты, чтобы они вернули ее мальчика в отчий дом. Полковник не хотел умереть, так и не увидев, как сын на судебных заседаниях добивается оправдания для обвиняемых, красноречивый и ироничный, громит в пух и прах прокуроров.

Вентуринья тоже поднял бокал с вином в честь Натариу. Он здорово растолстел, походил на мать, а жесты и повадки — отца, его фанфаронство. С бокалом в руке он взглянул на полковника и на наемника и тоже захотел вставить пару слов в этот разговор, полный язвительных намеков:

— А прицел, Натариу? Прицел все такой же?

На застывшем лице мамелуку появилась легкая, неуловимая улыбка:

— Прицел что надо, Вентуринья.

Воцарилась тишина, а затем общественный обвинитель из Итабуны, доктор Флавиу Родригеш де Соуза, взял слово и вернулся к обсуждению сарапатела, пищи богов.

4

— Не хочешь ли продать, кум? Если так, то я не прочь купить, — пошутил полковник Боавентура Андраде, проехав фазенду Боа-Вишта от края до края. Он любовался плантациями, новыми посадками, рвущимися ввысь ростками какао. Так же хорошо землю обрабатывали только на фазенде Аталайа.

Совсем недавно полковник осматривал собственные владения — огромную латифундию, первый кусок земли, который он расчистил и засеял много лет назад, когда в порыве бесшабашной юности приехал на юг Баии из Сержипи. Он был уже первым приказчиком фирмы «Лопеш Машаду и компания» — это значило, что в Эштансии дальше двигаться некуда, только на месте топтаться. Он все бросил и ушел. Две другие фазенды, прилегавшие к первой, были куплены выгодно, во время давних конфликтов за землю, когда Итабуна была еще Табокашем, а железная дорога не могла даже во сне привидеться. В той кутерьме, которая сопровождала борьбу за свободные земли на берегах Змеиной реки, он удвоил свои владения. Тамошние посадки едва зацвели, скоро будет первая жатва. Одно удовольствие на это глядеть.

Едва Вентуринья снова отправился в Рио-де-Жанейро, затянув прежнюю, надоевшую уже песенку: «После завершения курса я приеду сюда и останусь, если и задержусь там, то только ради знаний, я вовсе не потеряю время и не потрачу зря деньги, не стоит огорчаться», — как полковник решил отправиться вместе с Натариу на традиционный, неизменный осмотр владений. Кто сам не заботится о своей собственности, тот недостоин ее иметь, и жаловаться ему не на что. Долгая верховая прогулка началась еще до восхода солнца, прерываясь во время остановок на плантациях, веселя душу и утешая сердце, страдающее из-за отсутствия сына, — это был острый шип, непрестанно терзавший ему грудь. Кроме того, объезд владения еще раз доказал, какой у него умелый и исполнительный управляющий. Похвалам не было конца, Натариу заслуживал уважения и благодарности. И потому полковник, вместо того чтобы вернуться в свой особняк, заявил:

— Я и твои плантации хочу посмотреть, кум. И дом, который ты построил, чтобы жить там с кумой в том самом местечке, как там его?

— Большая Засада, полковник.

Полковник Боавентура Андраде поглядел вдаль, на посадки какао, и вспомнил те давние времена, когда ездил с Натариу совсем по другим делам:

— Я уже слышал это название. Об этом местечке то и дело упоминают погонщики. Неподходящее название для такого красивого места.

— Ваша правда, полковник. Но менять поздно.

— Для всего в жизни есть своя причина, и ни у кого нет права менять порядок вещей, Натариу. Это как прозвище — если уж прилипло, то ничего не поделаешь.

Углубившись в заросли, фазендейру, восхищенный крепкими, буйно растущими посадками какао, которые цвели под сенью гигантских деревьев, сказал:

— Нет в мире ничего прекраснее, Натариу, чем стебель какао, увешанный плодами, как этот. — Он указал на стебель, растущий рядом, — ствол и побеги украшали спелые плоды, которые расцвечивали тенистые заросли всеми оттенками желтого. — Это может сравниться только с женщиной, юной и прекрасной. Только это может порадовать такого старика, как я.

Женщина, юная и прекрасная, как дочка покойного Тибурсинью и кумы Эфижении, сразу понял капитан, следя за блуждающим взглядом полковника. Имя той, что пробуждала желание, стало явным в золотом свете и свежести зарослей:

— Раз уж о красивых женщинах заговорили, вы, полковник, уже, верно, заприметили Сакраменту, дочку покойного Тибурсинью?

Полковник вздрогнул — мамелуку читал его мысли. Он уже делал это раньше, и не раз. У кого в жилах индейская кровь — тот точно с дьяволом якшается.

— Да, Натариу, я приметил. Если ты чего не знаешь, то угадываешь точнее некуда.

5

Чтобы утешиться и забыть об отсутствии сына, полковнику нужно было нечто большее, чем объезд фазенды, осмотр плантаций и надзор за мелиорацией — корытами, сушильнями, баркасами.

Изливая душу с падре Афонсу в ризнице или с медиумом Зоравией в Палатке духа, веры и милосердия, дона Эрнештина, обливаясь слезами, рассказывала о неблагодарности сына — в него вселился некий злой дух. Полковник о неблагодарности не говорил и всегда относился к словам с осторожностью: вместо «засада» говорил «ловушка», а кровавая борьба за землю, стычки, бои и перестрелки жагунсо с множеством трупов в его устах превращались в политические неурядицы. Когда какой-нибудь близкий, пользующийся доверием друг вдруг намекал на продолжительное пребывание Вентуриньи в Рио-де-Жанейро, полковник, пожимая плечами так, будто факт этот не играл значительной роли в его жизни, объяснял: «Мальчишество. Так, мелкие шалости…» Тем самым он не давал собеседнику даже подумать о безответственности или пренебрежении. Он не жаловался, предпочитая избегать этой темы, похоронив свою горечь глубоко в груди. Натариу знал его как свои пять пальцев и понимал, чего ему стоит это молчание или такие объяснения, как «мальчишество».

Дона Эрнештина, апатичная, полностью погрузившаяся в религию, чтобы избавиться от тоски по сумасброду, поглощала сладости и шоколад и старела, тучная и стыдливая. О том разврате, которому в давние времена предавалась с мужем, она даже вспоминать не хотела. В ее представлении это был именно разврат, хотя их супружеские отношения всегда ограничивались скромной целью произведения на свет потомства. Она исполнила свой супружеский долг, зачала и родила сына. В надежде на девочку, которая сделала бы семью полной, она еще в течение нескольких лет терпела редкие визиты полковника. Она делала это только ради дочери, которую так и не родила, и только по этой причине — как и большая часть замужних сеньор, ее знакомых и подруг — никогда не знала значения слова «оргазм». Дона Эрнештина даже не слыхала о таком — не ведала, что можно стонать от наслаждения в объятиях мужчины. Некоторые бесстыдницы, конечно, вели себя на супружеском ложе будто проститутки в борделе, не уважали брачный союз и покрывали позором высокий статус матери семейства, но их было мало, этих недостойных женщин. Для низменных потребностей мужчин было достаточно шлюх, в борделях или на содержании. Дона Эрнештина знала о существовании Адрианы, которая была постоянной любовницей полковника уже более десяти лет, но это ее не трогало. Точно так же не обижало ее отсутствие интереса со стороны мужа — он давно уже не притрагивался к ней, окончательно оставив в покое. Благодарение Господу.

То, что святая сеньора придерживалась такого мнения, было истинным благом. Погрузившись в религию и чревоугодие — тут были святые и духи, поглощение шоколада и гоголя-моголя, амброзии и кокада-пуша,[76] — дона Эрнештина превратилась в жабу сапу-бой, в то время как полковник с возрастом становился все требовательнее. Теперь и Адриана не казалась ему достаточно соблазнительной — подгоревшая еда, черствый хлеб. Связь их длилась одиннадцать лет, Адриана не была уже юной и романтичной. Она маялась животом, жаловалась на газы, мучилась мигренями, часто отказывала, дни и ночи просиживала на спиритических сеансах — это была вторая жена, копия первой, только не такая толстая и помоложе. Да и какая тут молодость — ей уже перевалило за тридцать, в ней не осталось и следа того девического изящества и грации, которые некогда покорили полковника. Старому ослу — новая трава.

6

А ведь Сакраменту действительно так выделялась среди женщин, которые на плантации раскалывали ножами плоды какао, что ни один из работников, лесорубов или погонщиков не осмелился подбивать к ней клинья.

Не то чтобы она была надменной или высокомерной, нет — просто сдержанной и серьезной. Ей уже исполнилось пятнадцать лет, и все же она, казалось, не спешила покинуть глинобитный барак, в котором жила вместе с матерью, и уйти к мужчине. Кто же не поглядывал на нее с вожделением, когда она проходила мимо, скромная, но изящная и ухоженная, в ситцевом платье, не скрывавшем девичьи формы. Все: от Эшпиридау, негра с седой кучерявой порослью на голове, доверенного наемника, чьей основной задачей являлось сопровождение полковника во время поездок и сон в особняке с короткостволкой под рукой, до мальчишек — помощников погонщиков, которые имели дело с ослицами, мулами и крутобедрыми кобылицами. Ах, Сакраменту, вот это действительно кобылка что надо!

Сам Вентуринья обратил на нее внимание за те несколько дней, которые провел на фазенде. Он указал на нее Натариу, когда они, стоя рядом с баркасами, оживленно болтали о любовных приключениях молодого человека: ему нравилось рассказывать, а Натариу нравилось слушать. Сакраменту отплясывала в корыте на мягких плодах какао медовый танец, чтобы очистить косточки, — так их готовили для просушки на баркасах и сушильнях. Сок вытекал из потрескавшегося корыта. Полы платья были заткнуты за пояс, виднелись ляжки, бедра покачивались в такт легкому и быстрому шагу.

Сушеное какао —

Цвет тела моего.

Я сок

Мягких его плодов.

— Красивая кабокла! Глянь, Натариу. Она заслуживает…

— Ничего она не заслуживает. Не лезь сюда, у нее есть хозяин.

— Ты топчешь эту курочку? Поздравляю!

— Я бы, может, и хотел. — Натариу мотнул головой в сторону особняка.

— Старик?

Вентуринья рассмеялся. Стоя на веранде, полковник наблюдал за корытом, в котором работали мать и дочь — кума Эфижения и Сакраменту. Натариу сменил тему.

— Оставим это. Расскажи лучше, кому ты в результате подарил ту вещицу, которую купил тогда у Турка Фадула?

— Одной немочке, танцовщице по имени Кэт. Это был просто поезд без тормозов, эдакий горький перчик. Да еще и замужем к тому же.

Во время последнего визита Вентуринья рассказал, как, прибыв в Рио-де-Жанейро со свежекупленным ковчежцем, он обнаружил великолепную Аделу, аргентинскую танцовщицу танго, которая «с ума по мне сходила, Натариу, в постели с крупье из кабаре — неким Ариштидешем по кличке Пиф-Паф». Игрок пристроился к ней сзади. Они были так поглощены своими делишками, что даже не заметили, как он вошел в комнату. Натариу помнит тот хлыст, который он ему подарил, такую красивую плеть? Так вот, она очень пригодилась: ею он исполосовал лицо этого сукина сына и оставил кровавые следы на заднице этой шлюхи…

— Ты хочешь сказать, что у тебя сейчас немка. Все тебя на гринго тянет…

Немка тоже была уже в прошлом, с ней он крутил недолго. Она уехала в другие края, устремилась на иные подмостки, вместе с мужем. А сейчас Вентуринья путался с другой танцовщицей, на этот раз галисийкой — это самое прекрасное, что может быть в мире, Натариу.

— Ты уже слышал про танец, который называется «фламенко»? Там еще на кастаньетах играют.

Этого иностранного названия Натариу не слыхал, нет. Но он был однажды в цирке в Итабуне и видел, как там одна девица играла на кастаньетах и танцевала. На ней был узкий корсаж и широкие юбки. Она казалась цыганкой, но вполне могла быть и галисийкой. Чтобы разрешить этот вопрос, Вентуринья изобразил своим огромным тучным телом движение фанданго, губами и руками имитируя звуки кастаньет.

— Похоже, — признал Натариу.

Вентуринья прервал представление и продолжил изливать душу:

— Она невероятно ревнивая, так что даже страшно. Я даже взглянуть не могу на другую женщину — она сразу звереет, угрожает меня убить, уже не один скандал закатила. Испанка способна на все, когда ее обуревает страсть. — Веселый и удовлетворенный, довольный собой, все с той же радостной мальчишеской улыбкой, с которой он ходил по шлюхам в Такараше и Итабуне, всегда хвастаясь каким-нибудь приключением. — Знаешь, как ее зовут? Ты только представь — Ремедиос.[77]

— Ремедиос? Ну ты даешь! Ремедиос? А что, есть такое имя?

В конце концов Вентуринья уехал в Рио-де-Жанейро к своей гринго, оставив полковника в грусти и печали объезжать плантации какао, подняв голову да так и удерживая ее высоко поднятой. Но этого было недостаточно, чтобы вновь заставить его смеяться.

— Вам надо, полковник, взять в дом еще прислугу, чтобы та помогала сии Пкене убирать и готовить. Сиа Пкена уже слишком стара, чтобы работать одной. — Больше он ничего не сказал, да и не нужно было.

— Ты всегда даешь хорошие советы, Натариу.

На фазенде Боа-Вишта полковник Боавентура Андраде, шутя, спросил у него, не хочет ли он ее продать. Его не удивил уход за плантациями — все так же, как и на фазенде Аталайа. Впрочем, он удивился, приехав в Большую Засаду, — таким большим и оживленным было селение.

7

Прежде чем спешиться у столба, что был вбит неподалеку от магазина Фадула Абдалы, полковник Боавентура Андраде спросил у Натариу:

— Сколько лет с тех пор минуло?

— Семь, полковник.

— Это было пустынное место, я хорошо помню. И еще я помню, что ты мне сказал: «Когда-нибудь здесь будет город». Города еще нет, но осталось немного.

Это было, конечно, преувеличением. Для гостя — обычное дело. Просто селение, которое бурно росло после нескольких лет прозябания. Это были годы тощих коров, когда Фадул пережил столько неурядиц и столько искушений. Турок кинулся к дверям, чтобы помочь полковнику спешиться.

— Как я счастлив, сеньор, видеть вас на этом краю света.

— Здравствуй, Турок Фадул. Слушай, что я тебе скажу, — у меня просто челюсть отвисла. Я даже подумать не мог, что ваша деревня так разрослась. Я уже слыхал об этом, но все равно поразился. Ты верно сделал, когда перестал бродить туда-сюда и обосновался здесь. Правильно говорят, что у арабов хороший нюх: куда они приходят, там дела идут на лад. Ты скоро разбогатеешь и посадишь свою плантацию.

— Это Бог меня сюда привел, полковник, его длань меня вела. Но если я остался, не уехал отсюда в самом начале, когда все было трудно, то только благодаря капитану, который тут стоит. Если бы не он, то я даже не знаю.

Остановившись перед магазином, полковник оглядывал окрестности. По ту сторону реки простирались бескрайние плантации.

— Какие тут кукурузные поля! Народ все из Сержипи?

— По большей части, — ответил Натариу. — Но есть и из сертана люди.

— Вчера пришла одна семья, из Букима, — рассказал Турок. — Пять человек.

— Из Букима? А я жил неподалеку, в Эштансии — хорошем месте, чтобы дожидаться смерти. — «Сколько лет я уже не был в городе, где родился и начал работать? С тех пор как помер отец, старый Жозе Андраде, порядочный человек, который играл на тромбоне в оркестре «Лира Эштансиана»: — Народ в Эштансии хороший, порядочный и работящий. Это не то что люди с севера, с берегов Сан-Франсиску. — Шутя, он подначивал Натариу. — Там народ буйный и хвастливый, да, Натариу?

Натариу даже бровью не повел, только чуть улыбнулся:

— Разница в том, полковник, что в Эштансии — там бедность, и только. В Сан-Франсиску бедность — это счастье, там правит нищета.

Осел заревел где-то у реки. Полковник, прежде чем принять приглашение Фадула и войти в лавку, задержался и окинул взглядом несколько новых домов, построенных на Ослиной дороге. За пустырем он увидел огромное скопление хижин.

— А там что?

— Жабья отмель, вотчина проституток. Раньше их было пять или шесть, а теперь им счету нет.

Полковник постоял еще немного, наблюдая за движением. В дверях склада полковника Робуштиану де Араужу стоял большой караван — разгружали сухое какао. В загоне для скота люди в кожаных куртках обхаживали стадо быков. Свиньи, куры и индюшки, разбежавшиеся по окрестностям, ковырялись в мусоре и навозе. Мимо пронеслась испуганная стайка цесарок. Старуха переходила реку по камням.

— А твой дом, Натариу? Это вон тот? — указал полковник на дом негра Тисау Абдуима, из камня и извести.

— Нет, полковник. Мой — на вершине того холма. Его видно отсюда. Но может, вы подниметесь?

Полковник бросил взгляд на недавнюю постройку на вершине — резиденцию хозяина фазенды Боа-Вишта. Дом возвышался над селением.

— Подниматься не надо. Я и отсюда вижу. Хороший дом, это точно.

Он улыбнулся своему бывшему жагунсо, теперь — куму, желая сделать ему подарок, чтобы украсить свежепостроенное жилище.

— А мебель, Натариу, ты уже купил?

— Купил, сеньор. Большую часть я заказал прямо здесь плотнику Лупишсиниу, все остальное привез из Итабуны.

Полковник задумался, глядя на дом Натариу:

— Я заметил, что кума любит музыку. Ей нравятся песни, так ведь?

— Это точно.

— Ну тогда я подарю ей граммофон, точно такой же, как у меня. Чтобы она дома слушала музыку когда захочет. — В тоскливые часы в Аталайе полковник развлекался тем, что слушал арии на граммофоне — это была умопомрачительная новинка, сногсшибательная, такие себе все большие шишки купили.

— Спасибо, полковник. Зилда с ума сойдет от счастья.

Фадул настаивал на приглашении:

— Входите, полковник. Этот дом ваш.

Фазендейру переступил порог, положил хлыст на прилавок, обежал взглядом полки, оценивая запасы. Здесь было всего понемногу. Заведение одновременно служило рюмочной, где можно пропустить стаканчик кашасы, бакалейной лавкой, магазином готового платья и дешевых тканей — хлопка и ситца, мелочной лавкой со всякими безделушками.

— Если хотите отдохнуть, полковник, там, внутри, есть гамак. Это бедный дом, но он в вашем распоряжении.

— Да я здесь останусь, Фадул, мы ненадолго.

Снаружи послышался звук шагов, кто-то бежал. Это была растрепанная женщина — волосы развевались на ветру. Взбудораженная и запыхавшаяся, она стремглав вбежала в лавку и крикнула, не переведя дыхания:

— Капитан Натариу! Капитан Натариу!

Это была светлая мулатка, еще молодая и свежая, мокрая от пота, большие заостренные груди проглядывали из прорех кофты, глаза вытаращены, будто девушка оказалась свидетельницей чего-то невероятно важного. Она тяжело дышала от бега. Натариу сделал шаг навстречу:

— Что случилось, Рессу? — Ее звали Мария да Ресуррейсау.

— Дона Корока велела передать, что у Бернарды родился мальчик. Вот только что. — Она вздохнула и улыбнулась, показав белые зубы и гранатовые губы. — Она говорит, чтобы вы не волновались, все прошло хорошо.

Улыбка стала шире и растеклась во все лицо:

— Я видела, как он родился.

На лице Натариу не дрогнул ни один мускул. Нужно было знать его вдоль и поперек, изнутри и снаружи, чтобы заметить признак радости, волнения на лице и в сердце мамелуку. Но даже полковнику Боавентуре Андраде иногда случалось читать чужие мысли:

— Поди благослови своего сына, Натариу. — Он положил руку на плечо кума. — Но сначала мы выпьем за его здоровье.

— У меня есть бутылка арака, очень хорошей анисовки, прямо из Итабуны, братья Фархат делали. Пойду поищу, — предложил Фадул.

— Оставь на потом, Турок Фадул. Анисовка — это штучки для гринго. Не по такому случаю. Чтобы выпить за мальчишку, нужен глоток кашасы. И не забудь, что барышня тоже пить будет.

Радостные, взволнованные крики раздавались на Ослиной дороге — пришел караван. На голове и нагрудном ремне главной ослицы висели украшения, позвякивали бубенчики.

О том, как влюбленные встречаются и расстаются, а еще о мельнице и мостике

1

Турка легко узнать просто по виду, будь он сириец, араб или ливанец. Это все одно племя, все они турки — у всех крючковатый нос и курчавые волосы, а еще странный говор. Они едят сырое мясо, отбитое в каменной ступке. Так казалось Диве, пока она шла вместе со своей родней к строению из камня и извести тем вечером, когда первые пришельцы из Сержипи появись в Большой Засаде, мучимые страхом и неуверенностью.

Вместо турка они обнаружили черного-пречерного негра, бьющего молотом по наковальне, — с голым торсом, с висевшей на поясе засаленной шкурой кайтиту, прикрывавшей срам. От изумления Дива пылко рассмеялась, что заставило кузнеца засмеяться в ответ — звонко и приветливо. Смеясь, он поприветствовал их и представился чужакам:

— Меня зовут Каштор Абдуим, но все называют меня Тисау — Головешка. Я здешний кузнец.

Услыхав это, Дива замолчала и приняла серьезный вид, ощутив покой и доверие. Она повернулась в Ванже и увидела в скорбных глазах матери искорку надежды и новых чаяний. Лицо Амброзиу стало светлее. Откуда взялся этот покой, означавший конец пути и конец несправедливости, веру в будущее? Искры вспыхивали в горне, огонь полыхал. Негр, стоявший перед наковальней и радостно улыбавшийся, — вот доброе предзнаменование. Он походил на крупного горделивого зверя, на величественное дерево — символы силы и покоя, был существом веселым и ясным. Дива снова рассмеялась, но уже иначе. Это был сдержанный, почти стыдливый смех девушки.

Каштор решил угадать, сколько ей лет, и засомневался. Она была тоненькая, ножки-палочки, косички, затвердевшие от пыли, детские взрывы смеха — совсем девчонка. Но под платьем вызывающе твердели груди, взгляд был пугливый, ускользающий, улыбка — с хитринкой. И вообще вид был задумчивый — внезапно она показалась ему старше, он увидел уже созревшую девушку. Ей могло быть как тринадцать, так и все шестнадцать или семнадцать.

Негр проводил их до дома Фадула Абдалы — он там и жил, и лавку держал. Дива шла рядом с ним, опустив глаза. А Тисау смотрел вперед, открыто и приветливо. Пес, виляя хвостом, бежал вслед за караваном.

2

Ей исполнилось четырнадцать лет в дороге, и если бы не Ванже, никто бы об этом не вспомнил. Дома, в те благословенные времена, когда они жили в Мароиме, дни рождения отмечали обильной трапезой за ужином, пирогом из карима[78] или аипима,[79] а если день выдавался воскресный или совпадал с церковным праздником, то был и торжественный обед, на который приглашали соседей и кумовьев. Кто знает: может, пятнадцать лет они снова отпразднуют, поселившись в этом местечке, куда они направились, следуя совету вооруженного человека на лошади, который назвался капитаном.

В пыли и в тяготах дороги только Ванже вспомнила, потому что она, являясь матерью, беспокоилась, как растет ее меньшая дочка. Рахитичное и худенькое тело девушки не наливалось, она как будто остановилась в развитии, отказываясь расцветать. Ванже винила во всем их последние скорби и печали — испуг, потерю дома и земли. Дива видела брата Агналду связанным по рукам и ногам, видела, как его бьют, видела жестокость и равнодушие. И от этого у нее хрупкое девчоночье тельце, от этого она такая странная, то грустная, то будто не в себе. Ей уже четырнадцать, а «гости» еще не явились, крови еще не пошли — только тогда девушка готова стать женой и рожать детей. Неужто она навсегда такой останется?

Тем уже кажущимся далеким вечером, когда семья пришла в Большую Засаду, жители селения дали им кое-какие продукты, некоторые припасы Турок продал в кредит, они разожгли огонь на пустыре, чтобы приготовить пищу. Перед скромным ужином женщины все же пошли на реку искупаться — им это было ой как нужно! Негр Тисау указал им место, известное как Дамское биде — это он его так назвал, — тихую заводь посреди протока. Динора искупала ребенка, а Дива расплела косички. Когда негр увидал ее по возвращении, то пожалел, что она еще так мала.

Любезный и предупредительный, Каштор принес из кузницы к столу вяленого мяса, затем проводил женщин до хижины Эпифании, где еще не успела поселиться другая проститутка. Может быть, она пустовала именно потому, что была уж слишком добротно построена по сравнению с остальными, а может, потому, что все считали, что Эпифания вскоре вернется, буквально со дня на день, Эпифания — неистовая, задиристая колдунья. Старая Ванже предпочла остаться на пустыре вместе с мужем и сыновьями — в любом случае столько народу в хижину бы не поместилось. Так что с Каштором пошли только трое — Динора с малышом, Лия со своим тяжелым брюхом и Дива. Пошел еще Агналду, чтобы посмотреть, как устроится Лия. Гонимый Дух лаял на огромную луну, висевшую над речным протоком.

Соломенная койка, покрытая циновкой, широкая, как требовало ремесло владелицы — тут было место и для ссоры, для распрей, и для веселья, — разваливалась в запустении. Динора положила ребенка на циновку, рядом растянулась Лия. Агналду отыскал щепки, Дива развела огонь, и поднялся влажный дымок. Плотным покровом тепло окутало ребенка и беременную, вызвав переполох среди клопов.

Негр исчез, даже доброй ночи не пожелав, — Лию это удивило. Но вскоре они увидели его снова — Тисау принес из своего дома из камня и извести, в котором жил, огромный гамак, грязный от частого использования. Гамак, в котором он лежал с проститутками, предавался любовным утехам, гамак Зулейки и Эпифании, не говоря уже о других. Он сам подвесил его на подпорки, вбитые по краям хижины, и, обращаясь к Диве и Диноре, сказал:

— Вы обе сюда влезете, это двуспальная кровать.

И только тогда он пожелал доброй ночи, перед этим предложив свою помощь в случае необходимости. Если им что-нибудь понадобиться, то пусть не смущаются и в любое время зовут его — он всегда в кузнице. Он ушел вместе с Агналду, а перед ними бежал пес Гонимый Дух. В дверной проем — отверстие, едва прикрытое листом кокосовой пальмы денде, — Дива видела, как они уходят: собака, брат и кузнец. Она еще постояла немного, глядя на полную луну, сиявшую над рекой. Наконец-то их скитания закончились.

3

Динора побрезговала гамаком, предпочтя лечь на койке рядом с Лией, а ребенка положив между ними. Согретый их телами, плакса уснул, а вслед за ним провалилась в сон мать, мертвая от усталости. Беспокойная полудрема Лии тоже прошла, и она наконец смогла забыть о своем бремени, о тяжести огромного, вздутого живота.

Дива лежала в гамаке одна, скукожившись, поджав руки и ноги. Она долго не могла заснуть, внимательно прислушиваясь к звукам, доносившимся с Жабьей отмели или с пустыря. Она слышала шаги, отрывистые слова, отзвуки смеха — селение становилось все более оживленным, по мере того как ночь подходила к концу. Дива различала вдалеке стук копыт, слышала клички животных, которых звали погонщики и их помощники: Лентяй, Лесной Цветок, Коростянка, Алмаз, Маришка, проклятая кобыла! Из соседнего барака донеслись обрывки разговора:

— Сегодня не могу, у меня эти дела… — оправдывалась женщина.

— Что за черт, вот невезение, — сокрушался мужчина.

Внезапно тишину разорвал крик — кто-то звал негра:

— Тисау! Эй, Тисау!

Без сомнения, погонщик искал кузнеца, который, по всему видать, быстро нашелся, так как крик больше не повторился.

От гамака шел сильный запах — это был, конечно, запах негра. Он обволакивал ее. Здесь он потел жаркими ночами в объятиях женщин, и пот пропитал ткань своим мужским запахом, вонью самца, его ароматом. Густой опьяняющий запах сводил ее с ума. Это было точно так же как на прошлую ночь Сан-Жуау, когда Дива перебрала наливки из женипапу. Все поплыло, голова отяжелела, почти закружилась.

Дива не смогла уснуть глубоко, освободившись от недавних воспоминаний, но и не бодрствовала, убаюканная раскачивающимся гамаком, отравленная этим запахом, который она почуяла уже в кузнице, когда негр смеялся, возвышаясь над наковальней. Здесь, в гамаке, настойчивый и властный, этот запах проникал ей в ноздри, заполнял поры, обволакивал кожу, заставляя твердеть соски маленьких грудей, он закрадывался ей в бедра и лоно, обжигал девственные губы — ох, Матерь Божья! Она чувствовала его тело рядом, в гамаке, и шкура кайтиту покачивалась, то пряча, то открывая срам. Своими сильными руками он обнимал ее и прижимал к груди.

Наконец сон победил. Дива спала беспокойно. Негр был рядом с ней до самого утра. Вот только он был не черный. Не черный, но и не белый, и не мулат, и не кабоклу, и не кабо-верде[80] — он был сияющим, и язычки пламени полыхали у него между ног. Почти на все время этого долгого и бурного пути Каштор обернулся необычным кайтиту — его можно было бы назвать диким кабаном, если бы Дива знала, что это такое. Он пронес ее через долину, пролетая над холмами и рекой к полной луне. Она оказалась заперта в углу кузницы под градом сверкающих искр, и тогда он оседлал ее. Дива почувствовала, как освобождается, как растекается лавой.

Когда она проснулась от плача племянника и шума уходящих караванов, из ее лона текла кровь. Темная, обильная, она стекала по ее бедрам. Это сделал запах — он проник в нее и сделал ее женщиной.

На грязной ткани гамака осталось красное пятно — как знак того необычного дела, которое совершил здесь неф Каштор Абдуим да Ассунсау по прозвищу Тисау. А сам он, подковав два копыта осла Ласароте, спокойно проспал остаток ночи. В одиночестве, что случалось с ним крайне редко.

4

Когда Офересида — Случайная Радость — такую кличку дал Каштор новому щенку, потому что получил его в подарок и потому что сучка сызмальства была самонадеянной и бесстрашной, — подстрекала Гонимого Духа, прыгая вокруг него, кусая за лапы и бодаясь, пес включался в игру, стремглав бросался за ней, катал ее по полу, клал ей лапу на брюхо, так чтобы она и двинуться не могла. И никогда в нем не просыпались иные инстинкты, ему ничего не хотелось, кроме веселой игры и шутовских, дурашливых драк.

Случайная Радость росла и становилась со временем менее игривой. Она часами спала в жаркой кузнице рядом с Гонимым Духом, прижавшись к нему. Но все равно задирала его, заставляя бегать по пустырю, раззадоривая, провоцируя на стычки, которые всегда были не больше чем невинной шалостью. Каштора забавляла эта парочка дворняжек, катающаяся в пыли, рыча и лая, как будто они вот-вот вцепятся друг другу в горло. Потом, усталые, со свисающими языками, они ложились у ног своего друга в ожидании ласки. Гонимый Дух выказывал неудовольствие, только когда Случайная Радость, пользуясь положением щенка и маленькими размерами, прыгала на руки Тисау, чтобы он почесал ее за ухом и по животику. Почувствовав укол ревности, пес вставал на задние лапы и, опираясь на ноги кузнеца, прогонял маленькую нахалку и клал на ее место на коленях у Тисау свою большую уродливую морду.

Но однажды все изменилось. Без всякой на то причины в один прекрасный день Офересида не узнала своего товарища. Казалось, это было вчера, но все же полгода уже минуло с того первого приезда Зилды в Большую Засаду, когда жена капитана вытащила зверька из запряженной ослами повозки и поставила на землю возле домика Бернарды. Уже тогда щенок начал подстрекать Гонимого Духа, а тот принялся от души волтузить этот подарочек. Случайная Радость — так Тисау ее и назвал.

События наконец ускорились, и вдруг Офересида показала зубы, увидев пса, который приближался к ней, чтобы приступить к их обычным ежедневным шалостям. Она разъяренно залаяла и укусила его, когда он настойчиво приглашал ее побегать и покувыркаться во дворе.

На мгновение Гонимый Дух оторопел, не понимая, что происходит. Но и он тут же изменился, перестал быть дурашливым шутником. Отношения между ними претерпели решительные метаморфозы. Она начала ускользать, будто боялась его, избегать, будто выказывая презрение, и отталкивать, когда он приближался. Но если она отбегала, то недалеко, если избегала его, то недолго, если отталкивала, то сама же потом и искала, искоса погладывая и демонстрируя ему зад.

Оставив свои прежние степенные, достойные всяческих похвал привычки, Гонимый Дух уже не лаял на караваны, не прыгал вокруг ослов. Его уже не мучил голод — тот самый голод Гонимого Духа, который никакая еда не могла утолить. Он дошел даже до того, что отпустил Каштора одного на охоту на восходе солнца. Он бродил за сучкой, плененный запахом, который источала ее распухшая, кровоточащая промежность.

Несколько дней Гонимый Дух обхаживал Офересиду, перенося с терпеливым упрямством обман, пренебрежение, отказы и боль от укусов. Он хотел завоевать ее и завоевал. Пожалуй, именно этого сучка и желала. Она понемногу перестала рычать, убегать, скалить зубы, позволила ему приблизить морду и понюхать распухшую вульву, провести по ней жадным языком и слизнуть сочившуюся из нее кровь.

Однажды вечером во дворе перед кузницей на глазах у взбудораженных Нанду и Эду, которые его подзадоривали, в присутствии нефа Тисау, Фадула Абдалы и Короки, занятых пустой болтовней, Гонимый Дух сумел наконец забить свой гвоздь — «У собаки хозяйство что гвоздь», — объяснял Эду, специалист в разведении дворняжек, — в плодородное лоно Офересиды. Когда все закончилось, сучка и кобель так и остались сплетенными. Нанду хотел полить их водой, чтобы разъединить, но Каштор не разрешил: «Пусть природа обо всем позаботится».

5

Сравнение напрашивается само собой, и можно сказать, что нечто подобное, а точнее — совершенно то же самое, произошло с кузнецом Каштором Абдуимам да Ассунсау и Дивой, уроженкой Сержипи, по крайней мере в том, что касается их знакомства, и в том, как он обращался с ней в течение многих месяцев, более полугода. Да и удивление его, когда в один прекрасный день он обнаружил, как все изменилось, было точно таким же. Это даже удивлением нельзя назвать — масштаб не тот. Это было настоящее откровение.

Для остальных жителей селения этот день ничем не отличался от любого другого, но не для влюбленного кузнеца. Как и для девушки, более порывистой и дикой, чем сучка Офересида, когда у той течка и кровь сочится из распухшей вагины. Эта и другие необычные вещи, которые припасает для нас жизнь — загадки, тайны и чудеса, — природа должна объяснять и разрешать. Так считал Каштор Абдуим и учил этому торопливого Нанду. Не стоит повторять столь мудрое и благоразумное суждение.

6

Однако то, как изменилась Дива, еще раньше заметил Баштиау да Роза — популярный в Большой Засаде плотник. Это был мужчина видный, белый, с голубыми глазами, что считалось редкостью в этих краях. Он пользовался успехом у женщин, и проститутки даже спорили из-за него.

Из всех немногочисленных тогда еще строений, возведенных на Ослиной дороге из кирпича и черепицы, сделанных в гончарной мастерской Меренсии и Зе Луиша, дом Баштиау да Розы, а точнее — Жозе Себаштиау да Розы, был самым видным и удобным, что легко объяснимо: работая на себя, он позаботился о прочности фундамента и совершенстве отделки. Синие стены, розовые окна, деревянные перила, желоб для стока дождевой воды. И даже такая роскошь, как отхожее место во дворе: глубокая яма, а сверху — деревянный ящик для сидения. Как в домах Такараша и Итабуны. Это была первая уборная в Большой Засаде, и примеру плотника сразу последовали Каштор и Фадул. Впрочем, идея вырыть позади лавки колодец посетила сначала Фадула, еще до появления того большого колодца, который по приказу полковника Робуштиану де Араужу сделали для погонщиков и нужд скотного двора.

Для холостяка это был слишком большой дом. По Большой Засаде поползли слухи, будто Баштиау да Роза намерен жениться, стать семейным человеком. Поговаривали о невесте, которую он привезет из Итабуны, откуда сам был родом. Там за ним закрепилась слава неутомимого танцора и волокиты, девушкам на выданье он разбивал сердца. Когда он появился в Большой Засаде, чтобы вместе с Лупишсиниу сладить на скорую руку деревянный дом для Турка Фадула, решившего оставить сумку бродячего торговца, это было всего лишь место ночевки погонщиков. Дело пошло хорошо, место каменщику понравилось. Он частенько работал на ближних фазендах, где его нанимали для строительства сушилен, чанов и корыт, отпустил усы и бороду и при желании мог бы сойти за гринго, достаточно было помалкивать. Проститутки Большой Засады любили его так же, как и Тисау.

Но шло время, а Баштиау да Роза все еще был холостяком. Он даже не сожительствовал ни с кем, хотя в желающих недостатка не было. Среди них можно упомянуть даже Марию Беатриш Моргаду, бедную родственницу доны Кармен Моргаду де Ассиш Годинью, а значит — и ее супруга, полковника Эноша де Ассиш Годинью. Она была бедная, а все одно — благородных кровей. Баштиау задержался на фазенде Годинью, он был десятником во время ремонта особняка, и из любви к искусству соблазнил дону Марию Беатриш. Дама благородных кровей девицей уже не была — невинности ее лишил богатый кузен, тоже из любви к искусству. Если бы не это, то бедная кузина, уже тридцатилетняя, украшенная пушком над верхней губой, так и досталась бы червям нетронутой. Воспылав страстью, благородная сеньора пожелала покинуть кров и стол, который родственники предоставляли ей из жалости, а она, в свою очередь, вела дом, присматривала за служанками и занималась детьми. Она решила поселиться с Баштиау, не требуя соблюдения никаких формальностей, презрев предрассудки, высокомерие и прочий вздор семейств Моргаду и Годинью. Баштиау да Роза пошел на попятный и убрался оттуда подальше. Ему не хотелось попасть в засаду и сгнить где-нибудь на перекрестке из-за женщины.

Вместе с Гиду он перешел реку — их пригласили старый Амброзиу и Жозе душ Сантуш, чтобы поговорить о строительстве мельницы. Он не узнал Диву, увидев, как она ковыряется в земле с мотыгой в руках. Баштиау да Роза подумал, что это одна из дочерей Жозе душ Сантуша. Их было три, и каждая стоила хорошего работящего мужика. Две еще молоденькие, и одна постарше, слепая на один глаз Рикардина. Но, несмотря на это, и на нее охотники находились: все видели, как она крутила с Додо Перобой, придурковатым типом, который, неизвестно как и зачем, забрел в эти края. Не птички же его сюда занесли! Он заказал Лупишсиниу цирюльное кресло в кредит, обещая заплатить когда сможет. Он был парикмахером и брадобреем. По мнению капитана Натариу да Фонсеки, ставшего его клиентом, цирюльное кресло Додо Перобы стало еще одним очевидным доказательством отрадного факта: в Большой Засаде появлялось цивилизованное население.

Баштиау да Розу, как и других мастеров — плотников и каменщиков, часто нанимали на работы в окрестных фазендах, и потому он мало бывал в Большой Засаде и уже много месяцев не видел дочку Амброзиу. Он помнил молчаливую худую девчонку с косичками, которая играла с мальчишками в жмурки и на ярмарке стояла рядом с родителями и братьями. Не может быть, чтобы сейчас перед его глазами была она — распрямившаяся, в закатанной юбке, с мотыгой в руках, струйки пота стекали по лбу. Вот это женщина — молодая, цветущая, такая красивая, на что она была похожа? На зеленеющие ростки маниоки.

Раньше на вырубленных участках рос сухой кустарник, на земле было полно колючек и змей. С приездом народа из Сержипи здесь расцвели посадки фасоли, поля кукурузы и маниоки, зазеленела листва машише и шушу. Все изменилось, не только земля, но и люди тоже: Жаузе, Динора и сын, который едва не умер в дороге; мрачный Агналду и его жена Лия — пришла беременная, изнемогая от усталости; Аурелиу и Нанду, не говоря уже о самих стариках, подавленных и униженных. Несчастные изгнанники из Мароима возрождались настоящими грапиуна, отличными работниками. Ребенка Лии приняла Корока, он был первым, кто родился в Большой Засаде, настоящий бутуз.

Амброзиу и Жозе душ Сантуш обсуждали будущую мельницу, Лупишсиниу слушал и спорил. Баштиау да Роза иногда вставлял словечко, а сам смотрел на девушку, склоненную над землей, залитую солнцем: лицо как у святой, тело как у королевы. Вот с такой — да, с такой стоит жить.

7

С Каштором Абдуимом было по-другому, не так внезапно. И тем не менее его удивление и испуг были не меньшими. Открытие случилось через несколько дней после переезда семьи капитана Натариу да Фонсеки в дом, построенный на вершине холма, — он был самым главным в Большой Засаде и по размеру, и по комфорту, и по расположению. С корзиной на голове Дива поднималась по склону — крутому, но хорошо вымощенному галькой, чтобы животные могли пройти по нему даже в сезон дождей. К тому же чужаку здесь не проскользнуть — достаточно было поставить на одном из поворотов извилистого спуска человека с карабином. Случайно по пути на реку он увидел, как она поднимается, и замер в испуге — нет, это не Дива. Он просто отказывался верить своим глазам. Но это была именно она, Дива. Остановившись, чтобы поправить корзину, она заметила, как он подглядывает снизу, ошеломленный — из-под юбки виднелись голые бедра. Она улыбнулась и помахала ему рукой.

Народ уже окрестил холм — он теперь назывался Капитанским пригорком. Оттуда, как с вышки, капитан мог оглядеть все селение, от Жабьей отмели с хижинами проституток и домиком Бернарды до улицы, застроенной домами, которая тянулась вдоль Ослиной дороги, от пустыря, где под соломенным навесом проходила ярмарка, отдыхали погонщики, а при случае еще плясали, до склада какао и скотного двора полковника Робуштиану, от кузницы Тисау, где Эду, его старший сын, обучался мастерству, до лавочки Турка вблизи хлебного дерева. Он видел даже посадки выходцев из Сержипи и сертана, простиравшиеся на том берегу реки, видел расчищенный лес и навесы из веток, кукурузные поля, свиней и кур.

Все это, и еще всех тех, кто проезжал мимо, мог созерцать с балкона своего особняка капитан Натариу да Фонсека. Обзор был даже лучше, чем с того места, где росло дерево-мулунгу, в двух шагах отсюда. Именно там он в свое время показал эти, тогда еще пустые, земли полковнику Боавентуре Андраде и предсказал, что быть здесь когда-нибудь городу. «Осталось чуть-чуть», — согласился полковник, приехав сюда семь лет спустя. Это было в духе полковника — селение-то еще крошечное, до города ему еще очень далеко. Но когда он, Натариу, пришел мальчишкой в изобильный край какао, спасаясь от нищеты Сержипи, Такараш был всего лишь жалким местом ночевки погонщиков, не было ни станции, ни поездов, а город Итабуна, этот колосс, был всего-навсего местечком под названием Табокас.

Поэтому капитан внимательно следил за всем, что здесь творилось, и, если нужно, высказывал свое мнение или вмешивался в ход событий. Он одолжил деньги на строительство мельницы, которую Лупишсиниу и Баштиау да Роза взялись соорудить для Амброзиу и Жозе душ Сантуша. Капитан присоединился к полковнику Робуштиану де Араужу, который оплатил заготовку леса для строительства моста. В эти затеи он вложил почти всю прибыль, которую принес урожай, но ведь тот, у кого власть и авторитет, имеет еще и обязанности. Он так думал и так поступал задолго до первого урожая, еще тогда, когда только начал сажать плантации в зарослях Боа-Вишты и обнаружил здесь беглянку Бернарду, промышлявшую проституцией.

8

Это не случилось внезапно, не стало неожиданностью. В отличие от Баштиау да Розы, который подолгу не видал ее, негр постоянно встречался с Дивой и разговаривал с ней, и если он ничего не замечал, то это только его вина. Он был все время рядом с ней с того самого вечера, когда проводил семью из Сержипи до магазина Фадула и одолжил ей гамак в хижине Эпифании, — девочке Диве, заторможенной и рассеянной. И так было, пока он не увидел, как она взбирается на вершину холма, балансируя с корзиной на голове, — там были шушу, машише, киабо, жило, сладкий батат — плоды с их плантации, знаки благодарности, которые Ванже посылала на кухню Зилды. Тогда он смог разглядеть обнаженные бедра и ягодицы, едва прикрытые трусами, — это были бедра и ягодицы женщины. Чтобы снова увидеть ее лицо, которое он всегда находил красивым и полным изящества, и чтобы оценить грудь, он побродил вокруг, ожидая, пока она спустится. Он увидел ее в полный рост, и это свело его с ума — больше никогда он не называл ее маленькой Дивой. Но все равно считал девушку взбалмошной и сумасбродной, будто у нее ветер в голове гуляет.

Раньше она бегала через пустырь с Сау и Нанду, чтобы оторвать Эду от работы и пойти вчетвером в заросли охотиться на тейу, ставить силки для птичек, мастерить волчки — в свободное время Балбину развлекался изготовлением волчков, которых потом сдавал торговцу на ярмарке в Такараше. Еще они запускали бумажных змеев, которых делала Меренсия — тоже в свободное время, и с каждым разом они были все лучше и краше.

Нанду и Сау входили в кузницу, а Дива — никогда. Она стояла за порогом и наблюдала. Тисау вглядывался в ангельское лицо, откладывал в сторону молот и приглашал:

— Может, зайдешь, маленькая Дива?

Она отрицательно мотала головой и, не дожидаясь остальных, выбегала, будто бы в ужасе спасаясь от него. Чего же она боялась, прости меня, Господи? Поначалу он удивлялся, а потом просто перестал замечать: почти каждый день она тайком приходила к кузнице, пугливо прячась за стволами деревьев. Руки и ноги у нее были грязными от работы на земле.

Однажды рано утром, как обычно, Тисау пошел в заросли, чтобы собрать добычу из ловушек, и удивился, заметив, что за ним кто-то крадется. И на реке то же самое: ближе к вечеру он плавал в глубоких водах, подальше от той мелкой заводи с водопадом, где женщины стирали белье и купались, как вдруг Дива вынырнула прямо у него перед носом, почти касаясь его голого тела, — ее саму мокрые тряпки скорее обнажали, чем прикрывали. Если бы она не была тогда еще такой юной, он бы не устоял. Тисау только крикнул: «Осторожнее, маленькая Дива!» Он предостерегал ее от опасностей течения, а еще хотел разрушить чары — эта река была полна колдовства. Это длилось меньше минуты — Дива снова нырнула и исчезла, она плавала быстро, как рыба. Или как русалка.

Частенько Каштор встречал ее, и они разговаривали. Дива улыбалась, опускала голову, убегала, однако не слишком далеко. Неотесанный Тисау в слепоте своей не понимал, что значат все эти странности, эта пугливость, и не заметил изменений, превративших тоненькие ножки в округлые ноги, а крошечные груди — в пышный бюст. Для него она все еще была девочкой Дивой с косичками, бегающей по пустырю. Он не обратил внимания на то, что она оставила игру в жмурки и компанию, состоявшую из подростков, дурочки и ребятишек. Она теперь ходила одна, или с матерью, или с невестками. Одна она приходила к кузнице, чтобы подглядывать за ним. Он не заметил, как налилось ее тело, как она стала женщиной.

Тисау обнаружил и полностью осознал эти изменения, только когда увидел, как она идет по тропинке к дому капитана Натариу. Это потрясло его, сердце защемило. Он решил подождать еще, чтобы убедиться в том, что свершилось чудо. Дива, конечно же, заметила, что он стоит тут как вкопанный, но сделала вид, будто не видит его, не взглянула в его сторону и даже не замедлила шаг. Отойдя подальше, она все-таки остановилась, обернулась и расхохоталась, будто издеваясь над ним. Вот и понимай как знаешь!

Он не мог уразуметь причину, цель, мотив ее теперешнего нелепого и безрассудного поведения. Его сбивали с толку все эти взрывы хохота, очи долу, притворство, постоянная готовность к бегству, колкости и пренебрежение, сочетание смелости и замкнутости. Внешность изменилась, но манеры остались те же — странные, абсурдные. Каштор ломал голову, но так и не мог понять, что к чему. Если бы речь шла не о девчачьих глупостях, то могло показаться, будто это намеки, хитрости женщины, взрослой проститутки, что тут есть какая-то далекоидущая цель.

С тех пор как он увидел, что она обернулась и рассмеялась, с того самого момента из головы его исчезли все прочие мысли, а в сердце осталось одно лишь желание — без Дивы жить не стоило, да это была бы и не жизнь. Но он пришел в отчаяние, когда понял, — а это было очень легко понять, — что и Баштиау да Роза добивался ее. Светлая борода и усы, густая вьющаяся шевелюра, красное лицо гринго, настоящего европейского гринго, а не черномазого турка, почти такого же смуглого, как и любой метис-грапиуна. У каменщика было явное преимущество. Она не являлась француженкой, эта смуглая девчушка из Сержипи, и должна была предпочесть негру белого с голубыми глазами. Только француженки — уж он это знал и видел тому доказательства — были в состоянии по достоинству оценить черную расу. Но и это не заставило его сдаться. Покориться, отказаться от борьбы — это было не в его природе, да еще когда призом в соревновании была сама жизнь.

9

Увидав, как Дурвалину вытягивает из колодца воду для кухни, Фадул с тоской вспомнил о Зезинье ду Бутиа и вздохнул: и колодец, и приказчик напоминали ему о проститутке. Он был вполне доволен: колодец был очень полезным, да и Дурвалину, уже год служивший за прилавком магазина, показал, что толк от него есть. К тому же выяснилось, что он честный, как бы странно это ни казалось. Зезинья не могла похвастаться пышным бюстом и солидными бедрами — тем, что, как известно, Турок более всего ценил в женщинах: большие груди, зад что тот муравейник — как приятно сжимать в руках это богатство! И тем не менее ни к одной он так не привязался. Личико — просто загляденье, тело точеное как статуэтка, щелка — пропасть, сердце — золото. Он снова безутешно вздохнул.

Он заметил, что думает о ней в прошедшем времени, будто проститутка уже отошла в мир иной, умерла и похоронена на кладбище в Лагарту, что, к счастью, было неправдой. Но на самом деле разница была небольшая. Умерла ли она или же прозябала у себя дома, встретиться с ней он мог лишь во сне или в мыслях. Только так он мог услышать ее певучий и мягкий говор, зовущий к альковным наслаждениям: «Поди сюда, Турок, дай поглядеть на горлицу, покажи мне, что у тебя в штанах, а то я уж и забыла, как оно выглядит». Она называла его разными словами, брала у него деньги, обводила вокруг пальца всеми возможными способами — ангел небесный, Божье благословение. Она пела колыбельные песенки: «Горлица, горлинка, птичка любви». Ох, тоска-то какая!

С тех пор как она в расстроенных чувствах уехала в Сержипи, Фадул получил от нее только одну весточку — письмо, которое принес посыльный, ее племянник Дурвалину. Это был долговязый подросток, штаны у него едва доходили до колен, а лицо было покрыто прыщами и бородавками. Письмо представляло собой натуральные каракули вперемежку с кляксами, без знаков препинания, большие корявые буквы ползли вверх-вниз по бумаге — видно было, что вывела их неумелая рука. Фадул с трудом разобрал письмо и прочитал столько раз, что почти выучил наизусть. Он мог декламировать его, будто это были вирши или библейский стих:

«Этими с трудом нацарапанными строчками я хочу сказать тебе мой добрый Фадул что я тебя не позабыла и никогда не смогу позабыть потому что ночами мне снится будто я в твоих объятьях а когда я просыпаюсь то у меня глаза на мокром месте да и внизу сам знаешь где тоже но когда-нибудь я вернусь если Господь того пожелает».

В конце страницы под подписью «Навеки твоя Мария Жозе Батишта» она поставила некоторое количество запятых, точек, восклицательных и вопросительных знаков, чтобы он распределил их там, где нужно.

Она упомянула о своем недолгом пребывании в Большой Засаде, прямо перед отъездом: «Когда я там побывала то увидала что живешь ты плохо и работаешь хуже чем вьючный осел». Поэтому она отправила к нему в качестве приказчика своего племянника Дурвалину, сына старшей сестры, чахоточной вдовы, которая «уже больше на том свете чем на этом». Как бы мало он ему ни платил, все равно это будет истинным милосердием: «Уж куда лучше чем здесь с голоду помирать». И все же она не прекратила делать из него дурака и водить за нос, следуя давней традиции: «Я спокойна потому что знаю ты не жадина а за мальчишку я головой ручаюсь». Ангел небесный, Божье благословение!

Он уже подумывал о том, чтобы нанять приказчика, который помогал бы ему за прилавком, но где же найти порядочного человека? В годы тощих коров бывало иногда, что выдавался целый день, когда можно было поспать, по крайней мере если ему того хотелось. Погонщики и проститутки были основной клиентурой, изредка появлялись приезжие. Основная работа приходилась на время после полудня и на раннее утро, и это было самое тяжелое. А вот когда появились плантации, тут стало гораздо оживленнее. И помимо того, что надо было вставать до восхода солнца и ложиться поздно ночью, он еще должен был в течение дня держать двери заведения открытыми, потому что народ приходил в любое время. И если он действительно хотел заработать денег, то расслабляться и спать с набитым брюхом просто не мог — прежде чем набить брюхо, нужно было хорошенько поработать.

Так он взял на работу Дурвалину — с видимой благосклонностью и тайной радостью: Зезинья ду Бутиа — а в ее лице Божественное провидение — решила за него еще одну задачу. Но он не позволил мальчишке заметить свою радость, потому что не только с цыганами нужно держать ухо востро — народ из Сержипи тоже не так-то прост. Фауд Каран не уставал повторять, что жители Сержипи — это арабы Бразилии, а уж Фауд никогда зря языком не мелет.

— Честно признаться, мне никто особенно не нужен, я и сам тут с работой справляюсь. Но раз уж Зезинья просит, то так тому и быть.

Выяснилось, что мальчишка умел читать, писать и знал четыре действия арифметики. Он был готов взяться за любую работу, потому ничего хуже, чем рубить тростник от рассвета до рассвета, быть не могло.

— Что ж, поглядим. Оставь свои пожитки в кладовке, вытащи циновку, на которой будешь спать, и можешь начинать. А о жалованье мы потом поговорим. Это будет зависеть от тебя, а не от меня. Если я останусь доволен, то ты не пожалеешь.

Под конец у него вырвался вопрос, который он таил глубоко в сердце:

— А Зезинья, как она?

— Кое-как с Божьей помощью, — ответил племянник. Она жила не в Бутиа и не в Лагарту, а в Аракажу, в доме, где ее поселил доктор Панфилу Фрейре — дипломированный врач, он не практиковал, а занимался производством нерафинированного сахара маскаво и рафинада на плантации Фунил, а еще гнал кашасу и делал рападуру. У него денег куры не клюют, а самому уже за семьдесят. Значит, с богачом теперь крутит, очень хорошо. Фадул не захотел вдаваться в подробности: Зезинья такая горячая, тяжело же ей, наверное, со старым семидесятилетним пнем.

10

Фадул велел вырыть колодец за домом по совету Зезиньи ду Бутиа. Совет этот был бесплатным, и дала она его во время того счастливого и одновременно печального визита в Большую Засаду. Проститутка решила выполнить давнее, неоднократно повторенное обещание и нанесла ему тем самым глубокую кровоточащую рану. «Однажды, когда ты меньше всего будешь того ждать, я приеду», — клялась она в пансионе Шанду в Итабуне. Турок не позволял себе поддаться обману: как же, жди, приедет она в День святого Никто. Но отец Зезиньи откинул копыта в Лагарту, став жертвой то ли перемежающейся лихорадки, то ли кашасы — так ли это важно?

В Лагарту старухи, безумные, мальчишки не знали, что делать, оставшись сиротами, они нуждались в ней. Им не хватало тех деньжат, которые она неизменно высылала в конце каждого месяца. Прежде чем отправиться в путь, Зезинья решила попрощаться и прибыла в Большую Засаду, присоединившись к каравану Зе Раймунду. Она путешествовала со всеми удобствами на осле с мягкой поступью. Проститутка явилась без предупреждения. Фадул был занят в лавке, когда услышал крики погонщика, звавшего его:

— Сеу Фаду! Сеу Фаду! Поди сюда, погляди на подарок, который я тебе привез!

Веселая, смешливая Зезинья кинулась ему на шею:

— Разве я не говорила, что однажды приеду, глупый ты Турок?

Потом она рассказала о смерти отца, проливая искренние слезы, — хороший он был человек, да не везло ему. Когда был в силах, работал на чужой земле, а как одолела его малярия, то тут и кашаса подоспела. Семья работала целыми днями на чужих полях, мужчины рубили тростник на сахарной плантации. Если бы не помощь Зезиньи, они бы голодали. Из всех дочек только Зезинья сумела хорошо устроиться в жизни, благодарение Богу, который ее оберегает. Она уехала в Итабуну и стала проституткой.

Время было не самое подходящее для торжественной встречи: приходили караваны, погонщики со своими помощниками ломились в заведение Фадула, чтобы купить еды, проститутки приходили в поисках клиентов и чтобы пропустить глоток кашасы. Зезинья, втащив наверх обитый железом чемодан, пошла помогать Турку за прилавком, и таким образом потребление водки значительно возросло, все хотели чокнуться с ней и Турком-разбойником — кто ж тут не знал о его давней неизменной зазнобе?

Потом она пошла с ним на берег реки, где Фадул набрал в жестянку воды для домашних нужд, которых в тот день стало еще больше: Зезинья страсть как боялась дурной болезни и потому страдала манией чистоты. Огонь горел на пустыре, светили маленькие керосиновые фонари, и немногочисленные звезды сверкали на темном небе. Они шли, взявшись за руки: Зезинья так смущалась, что казалось, будто это юная барышня гуляет с возлюбленным тайком от родителей.

— Почему ты не прикажешь вырыть колодец, чтобы в доме была вода?

— Дорого.

— Туда-сюда ходить дороже выходит. Где такое видано?

Он наполнил жестянку и хотел вернуться, спеша улечься с ней в постель: сколько раз во сне он преследовал ее, пытаясь схватить. Жестокая и распутная, она манила его, но не отдавалась, ускользая из рук, смеясь ему в лицо. И вот настал час возмездия — он возьмет свое, да еще и с процентами.

— Пойдем.

— Не сейчас.

Она взяла его под руку, и они уселись на берегу реки, неподалеку от Дамского биде. Опустив ноги в проток, они слушали кваканье жаб. Зезинья положила голову на широкое плечо Турка и засунула руку в вырез рубашки, поглаживая его волосатую грудь.

— Я не хотела уезжать, так и не повидав моего Турка.

— И не вонзив в меня нож — разве это не одно и то же? — Он говорил шутливым тоном, без тени жалобы или упрека.

— Я пришла за помощью — не буду врать. Но не только за этим — Бог мне свидетель. Ты грубый невежественный Турок, ты думаешь, что у меня совсем нет чувств.

Фадул обхватил ее руками и посмотрел ей в глаза: она плакала, и уже не из-за отца. Это были слезы тоски и любви, слезы, пролитые в ночь встречи и прощания.

11

Зезинья ду Бутиа встала тогда же, когда и Фадул Абдала, — в этот час ржание лошадей и рев ослов уже начали будить долину, и погонщики стали собирать караваны. Это была ночь мечтаний, проведенная без сна, ночь смеха и вздохов, горестных восклицаний, сдавленный вскриков, теплых слов, сказанных и услышанных. Фадул предложил ей поспать еще, но она, уже на ногах, отказалась:

— Я помогу тебе.

Зезинья оценила размер кровати, поистине грандиозный, и сказала с легким упреком в певучем голосе:

— Это здесь ты Жуссу натягивал? Так ведь? Весь день. Экая проститутка, без стыда и совести.

Столько времени прошло, а она еще вспоминала об этом с горечью и злостью. Турок коснулся своей огромной рукой ее обнаженного тела:

— Нет женщины, равной тебе. И не будет.

Зезинья вытаскивала из чемодана платья, выбирая, какое надеть. Она оделась как на праздник, чтобы подавать кашасу за прилавком в этот ранний час. Она подготовилась так, будто ехала в Ильеус, а не в эту забытую Богом дыру.

Когда оживление спало, они, предварительно выкупавшись в реке и перекусив вяленым мясом и спелыми плодами гравиолы, вышли прогуляться по селению. Проститутки подглядывали из-за дверей своих хижин и насмешливо приветствовали их. Корока пошутила, когда они проходили мимо Жабьей отмели:

— Это твоя зазноба, сеу Фаду? Поздравляю, у тебя хороший вкус. — Она повернулась к гостье. — Вы и есть Зезинья, так ведь? А я Жасинта. Когда он уезжает, чтобы вас повидать, это я присматриваю за лавкой.

— Я приехала только попрощаться, уезжаю в Сержипи. Фадул мне всегда о вас рассказывает, говорит, вы десятерых мужчин стоите.

— Эх, добрый он человек.

Они прошли Большую Засаду от края до края. Зезинья познакомилась со старым Жерину, Меренсией и Лупишсиниу Каштора она уже знала, и не только на вид или по разговорам, а гораздо лучше. Вернувшись за прилавок, Зезинья высказала свое мнение:

— Такая же бедность, как и в Бутиа, там, где я родилась. Только Бутиа, вместо того чтобы идти вперед, пятится назад, так что даже раку не снилось. Если бы я могла, то осталась бы здесь, рядом с тобой.

Следующим утром после бессонной ночи Фадул с Зезиньей на подхвате, шутя и смеясь, отправил погонщиков в путь. Когда последний караван вышел на дорогу, Турок отдал ключ от дома и револьвер Короке, оседлал двух ослов и проводил проститутку на станцию в Такараш.

Они проехали всю дорогу молча. Грустные, будто прощались навсегда. Садясь в поезд, Зезинья напомнила, ткнув ему пальцем в грудь:

— Не забудь, прикажи вырыть колодец.

Она даже не потрудилась сдержать слезы:

— Спасибо за помощь. — Она улыбнулась через силу. — И за все остальное. — Раздались громкие и скорбные, спонтанные всхлипы.

Турок засунул руку в карман, вытащил большой узорчатый линялый платок и протянул Зезинье, которая уткнулась в него лицом, стоя на подножке вагона.

Фадул захотел что-то сказать, но не смог. Поезд загудел и тронулся, а Зезинья ду Бутиа махала на прощание линялым узорчатым платком.

12

Дурвалину оказался настоящим трудягой, неутомимым и кристально честным: конечно, он зажимал монетку-другую, чтобы удовлетворить свои потребности у проституток, но это была такая малость, что Фадул делал вид, будто ничего не замечает. Кроме того, парень был жутким сплетником, к тому же довольно высокомерным. Король прозвищ, которые он получал за свой рост и длинный язык: Столб, Удочка, Сплетник, Вы Видели и Вы Знаете? — вот именно так, с вопросительной интонацией. И это были основные прозвища, но имелись и другие, менее ходовые и более поэтичные — Турков Глист, Спец по Шлюхам и Собачья Вошь.

Никто, находясь в здравом уме, не взялся бы оспаривать у Педру Цыгана звание главного глашатая, разносившего вести обо всем, что случалось в этих диких местах — обширной и беспокойной долине Змеиной реки с бесчисленными имениями, местами ночевки, селениями, поселками и деревушками. Предлагая по сходной цене переливы своей гармошки — спутницы веселья и праздника, — Педру Цыган, будто в семимильных сапогах, бродил по дорогам и разносил от местечка к местечку последние, самые свежие новости: кто помер, а кто родил, где какой трактир закрылся или открылся, кто с кем подрался, рассорился или сдружился, чем хвастают жагунсо, где захватили землю, поубивали индейцев, продали плантацию или фазенду, где останавливаются проститутки, такие же бродяжки, как и сам гармонист. Он заслуживал доверия, да ему и придумывать нужды не было, просто слушателям надо было делать скидку на масштаб события — рассказывая, он все преувеличивал, раздувал, и из мухи запросто получался слон.

Но в пределах Большой Засады никто не мог одержать верх над Дурвалину, который был в курсе малейшего происшествия, любой перебранки между проститутками или ссоры погонщиков за партией в ронду, каждой любовной истории. Ничего не происходило в Большой Засаде, без того чтобы Дурвалину об этом не узнал и это не обсудил. Сплетник — так его называли, но мальчишка не просто сплетничал и раздувал — в этом он походил на Педру Цыгана, — но еще и обладал способностью предугадывать развитие событий, предсказывая, чем дело кончится. Помимо «Сплетник», его еще называли «Дурвалину — Вот Увидите».

Он был своим на Жабьей отмели, и из-за своих россказней, слухов, сплетен, а более всего из-за домыслов и предсказаний, постоянно попадал в какой-нибудь переплет. Ему случалось ввязываться в драки, а порой и убегать от какой-нибудь разозленной шлюхи, которой показалось, что Удочка ее оскорбил или оклеветал, хотя обычно его принимали с радостью и любопытством, когда он появлялся в месте, где собирались проститутки, с загадочным видом и вечным вопросом: «Слышали новость?» или «Вы уже знаете?» Его сразу приветствовали, когда он подходил — верзила с ногами как циркуль и вытаращенными глазами.

Благодаря Дурвалину Фадулу жилось очень даже неплохо: ему уже не нужно было вставать засветло, чтобы обслужить уходящие караваны, это была теперь не его обязанность. Он приходил за прилавок, уже облегчившись, искупавшись в реке, выпив кофе и перекусив вяленым мясом с мукой и рападурой. Он был готов услышать «Доброе утро, хозяин», а заодно и новости, пересуды и домыслы своего помощника, который не шел в отхожее место, на реку или к очагу, предварительно не выговорившись:

— Вы уже знаете, что творится у Тисау и Баштиау да Розы из-за Дивы? Все знают…

Фадул тоже знал. Дурвалину сам намекал ему на тот интерес, который два упомянутых выше кавалера проявляли к дочке Амброзиу и Ванже — они буквально волочились за ней на глазах у всего честного народа. Все жители Большой Засады — и постоянные, и временные — были людьми азартными и уже делали ставки, кто же победит в этой борьбе за девственную красотку из Сержипи. Что Дива девственница — так это не вызывало сомнений ни у кого, даже сам «Вы Уже Знаете?» с его длинным змеиным языком ни разу ничего не сказал по этому поводу. Девственница, пока Каштор или Баштиау — один из двух — не разберутся с этим. Что касается результата соперничества, то тут общественное мнение разделилось ровно пополам, но у самого Дурвалину была вполне определенная категоричная точка зрения — возражений он не принимал:

— Вам не кажется, что сеу Баштиау выигрывает с большим отрывом? Это редкая самонадеянность со стороны сеу Тисау — думать, что Дива предпочтет уродливого негра, эдакую образину — ну, это между нами, — белому, который, кажись, даже немецких кровей? Сеу Тисау останется с носом, вот увидите.

— Тебе кажется, что Тисау — урод, потому что он негр, а ведь сам-то ты не намного светлее его. — Дурвалину был еще более смуглым, чем его тетка, мулатка цвета сушеного какао. — Цвет не имеет никакого отношения ни к красоте, ни к уродству. Можно быть красивым негром и красивым белым. — И Турок прибавил шепотом, будто разговаривая сам с собой: — Зезинья, будь она белой, не была бы такой красивой…

На одно мимолетное мгновение он снова увидел ее за стойкой, подающую кашасу погонщикам. А затем добавил, приведя болтуна в еще большее замешательство:

— Ставлю те деньги, которые ты у меня таскаешь, что победа останется за Тисау…

Дурвалину сдержал плевок:

— Я таскаю? Даже в шутку такого не говорите! Заклинаю! — После этого он снова вернулся к волнующей его теме: — Ну если вы считаете, что Тисау победит, то я и слова попрек не скажу. И Рессу так думает, она с ума по нему сходит. Все заодно… Но вы еще увидите: эта заваруха плохо кончится, то ли еще будет! Вот увидите!

13

Перебранки, беспорядки, драки — как же без них в Большой Засаде, и почти всегда причиной ссоры были карты или женщины. Чаще всего потасовки бывали незначительными, никого не пугали и толков не пробуждали. Случалось, поспорят двое из-за ставок во время партии в ронду или из-за проститутки. Противники осыпали друг друга проклятиями или подстрекали друг друга к драке, но почти никогда дальше дело не шло, спорщиков всегда мирили. И все же бывали иногда щекотливые ситуации, серьезные происшествия.

Самое ужасное произошло в тот самый, навеки памятный, праздник Святого Антонио, когда Котинья схлопотала пулю в голову и тут же померла. Со временем смертей стало больше, выросли кресты на кладбище, но только двое отошли к праотцам из-за заварухи в селении. Два лесоруба схватились не на шутку из-за проститутки Себы, ничтожной водоросли, которая того не стоила. Так вот, из-за этой паршивой девицы один из них оказался в могиле — похоронили его поспешно, без лишних церемоний, — а другой исчез в зарослях, и больше о нем не слышали. И точно так же безнаказанно — нужно ли повторять? — один жагунсо убил помощника погонщика, который попытался опередить его, вытаскивая карту из колоды. Игра и женщины — это были единственные причины. В остальном, кроме этих двух случаев, кладбище росло благодаря змеям и лихорадке, которая свирепствовала по всему краю какао.

Один больной откинул копыта по дороге в Итабуну, недалеко отсюда: он мучился водянкой, и все его домашние по очереди тащили гамак. Его похоронили в селении после трогательных поминок под соломенным навесом, сопровождавшихся обильными возлияниями. Бдение продлилось всю ночь и прошло довольно бурно благодаря сочувствующим — проституткам и погонщикам. Священника не было, и поэтому Фадул Абдала, на все руки мастер, благочестиво совершил обряд отпевания и миропомазания, монотонно бормоча по-арабски. Он сделал это бесплатно, потому что не брал деньги за такие вещи, — милосердный Господь зачтет их в день Страшного суда.

Случались и другие довольно серьезные стычки, которые едва не кончались несчастьем. Так, например, однажды Валериу Кашоррау, помощник погонщика — падкий на выпивку хвастун, — будучи навеселе, позволил себе вольности с женой Шику Эшпинейры, семья которого по дороге в Такараш заночевала на пустыре. Это был Шику Эшпинейра собственной персоной, тот самый, что находился под судом в Ильеусе под конец войн за землю и обвинялся в убийстве полковника Жуштину Мисиэла и двух его капанга. Турок и погонщик Манинью вмешались вовремя и помешали случиться худшему: Шику Эшпинейра одной рукой держал Валериу Кашоррау за грудки, а другой медленно водил кинжалом. Валериу умылся кровью, но хотя бы остался жив.

На заре существования Большой Засады два лесоруба, которые пришли вместе, чтобы удовлетворить свою природную нужду, подрались на ножах и ранили друг друга, поспорив, кто из них проведет ночь с Бернардой. Они увидели ее в магазине, но даже парой слов с ней не перемолвились. Если бы они с ней заранее договорились, не было бы ни драки, ни поножовщины, потому что у нее были крови, она в тот день не работала. Рискуя тоже нарваться, Фадул сумел разнять взбешенных соперников — собственно, за что они соперничали, ведь Бернарда не проявила ни малейшего интереса ни к одному из них? Кончилось все мировой, когда они поняли, что девушка не достанется никому. Корока промыла им раны спиртом и утешила одного из них, а другой пошел с Далилой, которую тоже очень ценили за солидную корму.

Бернарда, едва придя в Большую Засаду, стала причиной множества споров, которые решались в драке или в лотерею — кто вытянет из колоды карту большего достоинства. Но как только ей стал покровительствовать капитан Натариу да Фонсека, красотка перестала вызывать споры и драки. Она могла пользоваться этим как угодно и обслуживать только тех, кого хотела, в те свободные дни, которые оставались у нее, чтобы зарабатывать на жизнь. Для крестного она оставляла три дня, как только становилось известно о его приезде: день накануне, чтобы приготовиться заранее и спокойно, сам счастливый день и следующий. Последний — чтобы хорошенько запомнить все, что было, со всеми подробностями: каждое слово, каждый жест, каждую мимолетную улыбку, властное объятие, дыхание и счастливое беспамятство. Ее жизнь сводилась к этим благословенным часам, проведенным в суровых и нежных объятиях.

Вот, собственно, весь отчет о самых серьезных стычках, самых жестоких драках, об убитых и раненых — их было не много. Больше ругани, чем крови. Что касается более мелких потасовок и свар, то Фадул уже утомился разбираться с ними, пользуясь своей властью торговца и кредитора, а порой и тяжелой рукой, как в последнем случае. И если в жестоком мире какао за Большой Засадой и тянулась дурная слава, то незаслуженно. Мирное место для спокойной ночевки: чудный вид, кое-какие деньжата, много веселья.

14

Дурвалину не удовлетворился предсказаниями неминуемой потасовки, причиной которой станет та настойчивость, с которой Баштиау да Роза и Каштор Абдуим старались завоевать расположение барышни Дивы. Он даже указал место и время будущей перестрелки. Она точно случится в воскресенье, во время пирушки в честь приезда в Большую Засаду жены почетного гражданина Лупишсиниу. Супруга Лупишсиниу, дона Эстер, наглая и нудная старая вешалка, была не очень расположена к праздникам и даже не танцевала. Ее самое любимое развлечение состояло в пересудах с соседками и в обсуждении болезней, разных нелепых народных средств и особо действенных молитв.

Долгие годы дона Эстер отказывалась переехать в Большую Засаду, оставаясь в Такараше, в то время как муж и сын работали в этой дыре. Наконец, заметив, что Лупишсиниу приезжает на станцию все реже, присылая ей по доброте своей через погонщиков средства на жизнь, она решила провести с этим неблагодарным несколько дней, а заодно и мальчишку почтить материнским благословением. Он был совсем зеленым, когда отправился с отцом обучаться мастерству плотника. Умелый и упорный, Зинью хотел стать столяром, чтобы поправлять всех, как это делал мастер Гиду:

— Какой еще плотник! Прикуси язык — я столярных дел мастер.

Дона Эстер танцевать не любила, но это не могло помешать жителям селенья отпраздновать ее приезд. Идея пирушки исходила от негра Тисау, и кончилось тем, что решили праздновать в любом случае, каким бы ни был повод и цель затеи. Особенно теперь — тут еще можно было выяснить то, что до сих пор оставалось неясным: кому из двух претендентов отдаст предпочтение Дива, если, конечно, у нее были какие-то предпочтения. Это было сложно узнать, особенно если речь шла о таком изменчивом и капризном создании, как она: то хохочет, то хмурит брови, лицо мрачное, будто злится. Тисау принял решение насчет праздника сам, ни с кем не посоветовавшись, увидев на Ослиной дороге для всех долгожданную фигуру Педру Цыгана. Если уж речь идет о пирушке, то кто же откажется?

Давно уже Педру Цыган не был единственным и всеми обожаемым гармонистом на праздниках в селении. По воскресеньям появлялись другие вместе с гитаристами. Играли также на кавакинью и на дудке. Но он все еще бесспорно считался лучшим. Кроме того, ему довольно было любого вознаграждения, он не требовал луны с неба.

Цыган потому что бродяга: сегодня здесь, завтра там, с гармошкой на плече, куда только не заносило его, — и все же перекати-поле, казалось, питал к Большой Засаде особую слабость. Красивое место, услада для глаз — он его узнал еще раньше, задолго до прихода Турка Фадула. Тогда еще только Корока принимала погонщиков в хижине из четырех сухих пальмовых листьев. Караваны еще только начали прокладывать тропинку в зарослях, чтобы срезать путь.

Приходя и уходя, Педру Цыган своими глазами видел, как росло местечко, как появились хибары на Жабьей отмели, вереница домов на Ослиной дороге, склад какао, заведение Турка, соломенный навес, загон для скота и кузница. И все же он и подумать не мог, что увидит на другом берегу реки возделанные поля, гончарную и кирпичную мастерскую, мельницу, растущее поголовье скота, пасущееся на пустыре. Если верить слухам, распространявшимся шепотом, украдкой — никто в здравом уме не будет говорить о таких вещах вслух, — самым первым сюда пришел капитан. Был он тогда еще без роду без племени и даже без патента, простым жагунсо во главе шайки таких же головорезов явился он сюда, и смерть была ему спутницей и подругой.

В те времена, болтая с Корокой, Бернарда поставила Педру Цыгана в ряд самых видных мужчин Большой Засады — его, Фадула, Баштиау да Розу и самого капитана. В этом списке не было имени Каштора Абдуима, потому что о кузнеце здесь еще никто слыхом не слыхивал. Слава красавчика окружала Педру Цыгана не только в памяти Бернарды, другие проститутки придерживались то же мнения. Донжуанский список у гармониста был обширный, его зазнобы были разбросаны по просторам долины Змеиной реки, повсюду, где только стояло полдюжины домишек, где были проститутки, страдавшие от одиночества, скучавшие по ласке.

15

В заведении Турка Педру Цыган незамедлительно узнал от приказчика Дурвалину о напряженной борьбе, которую вели негр Тисау и белокурый Баштиау да Роза — помнится, Баштиау да Роза фигурировал в списке Бернарды, — и о возможной трагической развязке, которую предвещал сплетник по прозвищу Вот Увидите.

Педру Цыган давненько уже не забредал в Большую Засаду, развлекая народ на праздниках во время святой миссии в Лагоа-Секе, Корта-May и Итапире. Был там монах-немец — так складно толковал об адских муках и о жадности, а сам ел да наесться не мог, с ним только падре Афонсу сравнится, помните его? Он показал на почти готовое строение на другом берегу реки:

— А там что?

— Мельница Амброизиу и Жозе душ Сантуша, — пояснил Фадул. — Скоро у нас муки будет вдоволь.

— А строит ее сеу Баштиау, — добавил Дурвалину — Он там целыми днями торчит рядом с… рядом с Дивой. По мне, так у сеу Тисау никаких шансов, спета его песенка…

Педру Цыган ничью сторону принимать не стал, а во все глаза смотрел, как выросло селение:

— Да уж, кто бы мог подумать… — Он протянул пустой стакан в ожидании новой порции — в конце концов, уже давненько не болтал с другом Фадулом.

— Вот уже какао пошло… — сказал Турок, отмеряя скрепя сердце новую дозу дармовой выпивки и рассказывая то, что оба и так уже отлично знали:

— Слава господу! — поднял рюмку бродяга.

Ватага мальчишек пронеслась перед дверью, подняв пыль, а сзади — девчонка, поносившая их на чем свет стоит: «Сукины дети! Рукоблудники! Уроды!» Гармонист спросил, кто это.

— Дочка Алтамиранду, Сау. У нее не все дома. Она с мальчишками дурью мается, того и гляди брюхатая будет, — высказал Фадул свои соображения.

Педру Цыган перехватил взгляд, который Дурвалину бросил вслед бездельникам. «Пожалуй, этот не только о других горазд судачить», — улыбнулся про себя король пирушек. Это его позабавило. Девчонка уже неслась обратно, убегая от преследователей. Она ворвалась в магазин и, запыхавшаяся, остановилась рядом с Турком. В прорехах лохмотьев проглядывало налитое юное тело.

— Не позволяйте им меня схватить, сеу Фаду! Они хотят меня снасильничать.

Снаружи стояли, задыхаясь, Нанду, Эду и его брат Пеба, одиннадцати лет, сын капитана, но не от Зилды — та его усыновила. Они ждали Сау, уверенные, что она, выпив воды из колодца, которую Турков Глист налил ей в стакан из-под кашасы, вернется и снова начнет дразнить и подстрекать их, но, увидев Педру Цыгана, Сау потеряла интерес к играм в жмурки и догонялки и с презрением глянула на мальчишек, ждавших снаружи. В лавке вокруг нее были мужчины: один еще молодой, другие двое уже закаленные жизнью. Сау села на пол, высокомерно высунула язык, показала кукиш и напрочь забыла о мальчишках, затем вытянула ноги, приоткрыла рот и залилась счастливым смехом:

— Будут танцы? Пуще всего на свете я танцевать люблю!

16

Будто неугомонная трещотка, Дурвалину неутомимо обсуждал препоны, которые Тисау создавал для Баштиау да Розы, судачил о перспективах обоих претендентов, ставок не принимал ввиду отсутствия наличности, но приказчик сразу замолкал, как только слышал любой намек на то, кому же достанется — и, без сомнения, вскорости — целка дурочки Сау. Он сам был кандидатом — правда, тайком, но это дела не меняло, — и потому этой темы предпочитал не касаться. В этих тонких и рискованных делах с женщинами он оставлял суету и бесполезный треп другим, тем, кто любил болтать о своих преимуществах. Молча, без всякого хвастовства, он подкатывал к самым популярным проституткам — сегодня к одной, завтра к другой. В случае с Сау — девственницей и дурочкой — явных и жаждущих победы конкурентов было хоть отбавляй. Дурвалину, сиди тихо, ни гугу!

Эду и Нанду Сау даже в расчет не брала, не говоря уже о Пебе, — у них опыта мало. В пылу беготни они не шли дальше того, чтобы прижиматься и ощупывать ее. Как только они пытались задрать ей юбку, Сау убегала. Уже сам факт, что они делали это вместе, ватагой, сводил на нет возможные последствия, и мальчишки в глубине души предпочитали порченых кобыл и мулов — таких было много в караванах, ночевавших в Большой Засаде. Эду и Нанду их всех знали, и если появлялся новый караван, они сразу угадывали нужное животное по тому, как вели себя мужчины. У них на это был безошибочный нюх.

Настоящими конкурентами были другие, парни, которые вот-вот станут взрослыми, уже ходившие к проституткам и к мулам прибегавшие только в крайнем случае. Из них двое больше всех беспокоили Дурвалину и вызывали интерес Сау, которая возбуждала их так же, как и приказчика. Аурелиу — парень из Сержипи — высокий, бесшабашный, в последнее время начал учиться играть на кавакинью. Зинью был здешний старожил, всегда чистый и аккуратный, вежливый, скромный, не склонный к выяснению отношений. Кому из них повезет?

Только сам Господь, который создал ее дурочкой, мог сказать, вправду ли Сау чувствовала что-то к одному из них. Пожалуй, она никого решительно не отвергала, даже мальчишек. Глупые, невежественные, да и оснастка у них — курам на смех, они могли обогнать ее в беге, только если она сама позволяла. И все же мальчишки помогали убивать время и разжигали в ней огонь. Что же до трех хвастунов, которые пасли ее и мечтали завалить в зарослях или на берегу реки — Зинью, Аурелиу и Дурвалину, — она мучила их, водила за нос и дергала за усы. Сау позволяла трогать себя то одному то другому, разрешала вставить конец промеж ляжек или в зад, провести рукой от груди до курчавого лобка, но когда они пытались раздвинуть ей ноги, девчонке всегда удавалось ускользнуть.

Если бы кто-то мог прочесть ее мысли, то узнал бы, что ее манил, вызывал пылкое и жадное желание не какой-то конкретный мужчина, а особый вид, который можно было бы назвать жеребцом. Не мальчики, не парни — зрелые мужчины, настоящие мужики, жеребцы-производители. Случилось так, что, прячась за деревьями, она увидела, как Фадул и Каштор справляют малую нужду, и оценила размеры оснастки. Однажды она смогла сравнить их: они мочились рядом и болтали. Прибор кума Фаду — ох, Господь милосердный — был огромный, как у осла. У Каштора — Матерь Божья! — будто обгорелый сук, головешка — отсюда, видать, и прозвище. Для них — да, она раздвинула бы ноги по первой же просьбе. И для гармониста тоже — эх, красив же, собака!

17

Королевство Иеманжи — это океан, соленые бурные воды, безграничный мир. По сравнению с морем земля была просто жалким лоскутком. Каштор Абдуим, спасаясь от неминуемой смерти, сел на парусник в порту Баии. Ночью он увидел руку Жанаины[81] в свете луны, заметающую следы беглеца. Пенистая грива набегавших волн, раскаленные глаза на звездном небе, и на серебряном лоне — процессия утопленников. Женихи, которых она выбрала среди самых храбрых лодочников, рыбаков и моряков. Они шли вместе с ней на брачное ложе на дне морском, в землях Аиоки.[82] У Иеманжи два обличья, две стороны — лицо рождения и профиль смерти. Каштор плыл к свободе по водам, которые струились из ее грудей: мать и жена, она спасла жизнь приговоренному к смерти.

По прибытии в Ильеус папаша Аролу показал ему пляж, где было жилище Иеманжи, грот в скалах, который захлестывали волны. Он сделал ей эбо, подношение — пузырек с духами, мыло и синий головной платок.

Хозяйка морей, повелительница бурь, что же она делала в этой речушке с тихими водами? Негр Каштор Абдуим да Ассунсау, сын Шанго, с двумя сторонами: одна принадлежала Ошалу, а другая — Ошосси, — ковал своими простыми инструментами раскаленный добела металл, придавая форму и вдыхая жизнь в русалку в центре абебе. У Иеманжи веер серебряный, у Ошум — золотой. Раз уж нет золота и серебра, то один будет из белого металла, а другой — из желтого. Красавицы будут плясать с ними на ритуальных празднествах посреди народа. Тисау хотел поставить абебе среди священных предметов пежи: кто знает — может, она оставит свои укромные местечки и тайные убежища и придет в кузницу, чтобы взять в руки несравненный веер и зажечь утреннее сияние радости.

Вернувшись с реки — одного из притоков своего королевства, где была хозяйкой и повелительницей, — Ошум легла в гамак, спала и видела сны. Но Ошум, как нам известно из разных верований, как говорят экеде[83] и ога,[84] есть изящество и соблазн, капризы и гордость, легкомысленное сердце. Она не подруга, но любовница, а век у любовницы бурный и короткий. Эпифания ушла, забрав с собой золотой веер. Гонимый Дух брел за ней по дороге. А теперь пес бросался к Диве, когда она появлялась или пряталась за деревьями. Он радовался ей, вилял хвостом, а она приносила ему объедки, завернутые в листья маниоки.

Иеманжа из Сержипи, хозяйка пляжей с кокосовыми пальмами и белоснежных соляных залежей, сладкая Инаэ,[85] мать и жена, созданная, чтобы зачинать и рожать. «Иеманжа» означает «плодородие» и «постоянство». Это она родила зачарованных духов, когда в начале начал, у истоков мира отдалась Аганжу, ипостаси Шанго. Он, Каштор Абдуим да Ассунсау, был рожден рабами и стал свободным, вольным как ветер, без хозяина и господина. Его защищал Ошала. Ему хотелось сына, хотя бы одного. Гонимого Духа было недостаточно.

Он не познал страха, даже когда за ним охотились наемники сеньора барона. Ему была неведома робость. Он приходил как солнце, горячий и пылкий. Так о нем судачили женщины, без устали перемывая кости: «Каштор Абдуим, просто дьявол во плоти».

Но с Дивой он был совсем другой, будто и не Тисау вовсе — насмешник, кузнец, каких мало, соблазнитель проституток, служанок и барынек. Перед его напором они все сдавались, покорные, будто околдованные. А теперь будто его самого околдовали, словно сглазили. Хваленый Черный принц, знаменитая Головешка бродил как в тумане, зараженный тоской. Куда делись его остроумие, его стремительность, его огонь?

Иеманжа пришла с моря, чтобы открыть ему новую сторону, сделать его пугливым, робким и трепетным. Где же его храбрость, почему он просто не подойдет к ней, не возьмет за руку, не приведет пленницей? Где его открытая улыбка, прямые слова, почему солнце не освещает его широкое лицо, грубые ноздри, толстые губы, лукавые глаза? Что творится с негром Каштором Абдуимом да Ассунсау? Он сошел с ума и волочится за белой? За белой? У нее были длинные волосы, бледная кожа. На сахарной плантации в Санту-Амару она была бы светлой мулаткой.

Русалка плавала в волнах под звездным небом. Каштор еще выгравировал большим гвоздем ущербную луну, потому что это луна командует морями в отсутствие Жанаины. Готов веер, в который она может посмотреться и узнать себя.

Нет, так дальше продолжаться не могло: он же просто слабак, размазня, вконец из ума выжил — тратит время на телячьи нежности, все эти робкие взгляды и неясные желания. Он должен снова стать гордым, упрямым, нагловатым негром, как раньше. Не пристало так унижаться тому, кто наставил рога самому сеньору барону, хозяину плантации, повелителю жизни и смерти, тому, кто царил в постели Мадамы, на циновке хозяйской наложницы, и в конце концов дал ему самому в рожу. Все это не для того, чтобы сдаться на милость светлокожей бесстыдницы, которую он хотел сделать матерью своих детей, бабкой своих внуков, хозяйкой своего дома. Нужно сделать подношение старику Омолу, известному также как Обалуайе,[86] отцу тоски и оспы, малярии и безымянной лихорадки, чтобы он вернул ему здоровье и силу. Он бы тогда накормил идолов, своих святых покровителей — Шанго, отца, Ошосси и Ошала. Чтобы излечиться от тоски, от сглаза, от порчи. Чтобы покончить с этим.

Баштиау да Роза заправлял на строительстве мельницы, целые дни проводя подле Дивы. Говорили, что он стал вхож в семью, заискивал перед стариками, сдружился с Жаузе, Агналду и Аурелиу — их видели вместе в лавочке Фадула. Неминуемую бурную стычку обсуждали на все лады. Тисау знал о ставках и предсказаниях, но был гордый и не хотел ввязываться в это — льстить родственникам, прибегать к уловкам. Да, он хотел ее, хотел навсегда, но только если она захочет прийти своими ногами, по зову сердца. Он не стал бы прибегать к колдовству, чтобы завлечь ее, заставить отдаться. Он не хотел чар и ворожбы. Это его дело — Каштора Абдуима да Ассунсау. Его, а не духов.

На веере сияла Иеманжа. Глядя на хвост русалки, Тисау видел задницу девчонки из Сержипи.

18

Когда уехали погонщики, посреди ночи Тисау пошел на Ослиную дорогу будить птицелова Додо Перобу. В одиночку он бы не понял смысл послания. Гонимый Дух собрался было в лес, но Офересида решила остаться в кузнице. Она была беременна уже второй раз. В первый раз она ощенилась семью детенышами. Настоящая мать, она приходила в отчаяние, расставаясь с малышами, которые в конце концов оказались разбросанными по всем концам селения. Одну пару отдали Меренсии и Зе Луишу, другую — на плантацию Алтамиранду, трех остальных подарили пастуху Лириу, отвечавшему за скотный двор, других — Зинью и Эду. Как будто бы последнему не хватало той банды собак и кошек, которых привезла с собой Зилда. Когда семья переехала в Большую Засаду, Эду, продолжая работать в кузнице, снова стал жить у родителей.

Солнце еще не взошло, а Тисау и Додо уже принесли в дом негра охотничьи трофеи: огромная пака,[87] должно быть, весила добрых десять килограммов. Были два кутиа[88] и один тейу, которых они пристрелили, рыская в зарослях в поисках черепахи для Шанго. Добычей были также полдюжины моллюсков и гигантских улиток — быков Ошала. Додо Пероба вернулся, чтобы забрать птичек. Он оставил ловушки на ветках деревьев, и если бы не поспешил, то Нанду и Эду поживились бы за его счет.

Пока Тисау не было, Рессу, иабассе, кухарка ориша, начала работу, поставив вариться в глиняных котелках ямс и белую кукурузу. Она резала киабо для амала,[89] а на огне на куске жести лопалась жареная кукуруза, добуру[90] Обалуайе. Накануне Каштор похлопал в ладоши на пороге хижины Рессу. Проститутка прислушивалась, ожидая сводника, но прозвучал призыв святого: «Epahei!» Он просил об услуге — Рессу была лошадью духа Янсан, ее сотворили на лодке иао[91] Белого дома в Баие, она была тогда еще девчонкой. Рессу повесила на шею темно-красные четки и принесла короткий кривой нож и эрукере[92] из конского хвоста.

Оставив охотничьи трофеи, негр перешел через реку и направился к полям Алтамиранду — без свиньи было не обойтись, это любимая еда Омолу. Сертанец только что проснулся и удивился: Тисау охотился на кейшада, кайтиту, порку-эшпинью,[93] зачем ему скот из свинарника? «Свинья мне нужна живая», — объяснил Тисау. Он всю ночь обходил ловушки, но все тщетно. Кроме паки там оказалась только одна ядовитая сурукуку, и ни следа дикого кабана.

— Молочный поросенок подойдет? Большого у меня нет. Зарезал последнего в прошлую субботу.

Подойдет; пусть маленькая и молоденькая, а все равно свинья. Алтамиранду отказался брать деньги — а как же соленая дичь, которую Сау носит домой, подарки от Тисау? Не говоря уже о том, что он должен кузнецу часть денег за ножи для рубки деревьев, ручной работы, сделанные в кредит.

— Забирай поросенка, потом разберемся.

За рекой красное небо предвещало солнце. Погонщики еще спали.

19

Чтобы не было беспорядка и неразберихи, решили сначала поднести кашасы Эшу. Он был в пежи, маленький железный Эшу, который стоит на перекрестках, лукавый кум, и член у него больше, чем ноги. Затем, продолжая готовить, они отрубили голову черепахе. Ни одно животное не умирает так тяжело — в горшке куски подергивались и шевелились, будто в них еще теплилась жизнь. Раздувая огонь, Рессу спросила не оборачиваясь:

— Любовное подношение? Никогда такого большого не видала.

— Нет, подношение здоровья.

— Ты болен? И давно?

— Любовь тоже болезнь, только это не видно. Она иссушает хуже, чем тоска, пьет силы. Знаешь, как это?

— Как не знать. У меня такое бывало, и уж как несладко! Похоже на сглаз, только хуже. Прямо и жить-то не хочется.

Но даже теперь она еще не удовлетворила свое любопытство.

— Свинья для Омолу, это ясно. Но для кого все эти разные зверьки?

— Обет, который я давно дал идолам. Может, потому-то я так разнюнился…

— Разнюнился? Ты? — Она издевательски расхохоталась.

Тисау поторопил ее:

— Давай быстрее, надо закончить до восхода солнца.

Она посильнее раздула огонь под жестянками и горшками — черепашье мясо готовится долго. Вместе с Тисау они прошли в глубь дома. У него в руках был острый нож и чаша из кокосовой скорлупы. Рессу держала ноги поросенка, и Тисау пустил ему кровь. Когда она брызнула, горячая и красная, негр припал губами к шее животного и выпил жизнь, страстно и жадно. Потом настала очередь Рессу. Наконец они наполнили чашу жертвенной кровью.

Они пели песни Омолу, хлопали в ладоши в ритме опаниже, плясали танцы духов болезни, упадка, бессилия, черной оспы и духов-врачевателей, которые охраняют от чумы и сглаза, прогоняют смерть. Тисау, бьясь головой об пол, приветствовал их и вручил им жертву — кровавое подношение. Он просил Обалуайе дать ему сил, чтобы победить сглаз и порчу, которые затыкали ему рот, связывали руки, душили.

Еду подали на жестяных блюдах: каждому духу — его собственный, еще дымящийся деликатес. Атото, Омолу! Для того, кто насылает немочь и дарует здоровье, — поросенок и жареная кукуруза. Оке, Ошосси! — король Куэту, хозяин леса, охотник. Для него пака, тейу и два кутиа. Для Шанго, повелителя грома и молнии, черепаха и амала: «Као-кабиесси!» А для Ошала, Оришанла, великого духа, отца всех и вся — полдюжины гигантских лесных улиток, а еще ямс и кукуруза, и все без соли, как он любит и как ему пристало. Дымящиеся блюда встали на пежи перед фетишами из соломы, железа, дерева и камня — перед шашара[94] Омолу, луком и стрелами Ошосси, двухсторонним топориком Шанго, пашоро Ошала.

И сверкнула тогда молния, и послышался гром, рык ягуара и пумы. Погасшие звезды снова засияли на кроваво-красных небесах. Янсан приплыла на черном облаке, оседлала свою лошадь, выхватила нож и эрукере, испустила воинственный клич и сплясала танец войны и победы. Она сжала Тисау в объятиях, прогнала окружавших его злых духов, очистила его тело от хворей. Это длилось одно мгновение, не больше, и Рессу снова надела шлепанцы.

Теперь Каштор Абдуим был защищен с семи сторон, и все дороги открылись для него.

20

Умащенные кровью с головы до ног, взяв кусок мыла, они пошли искупаться в реке. По дороге Рессу рассказала:

— Говорят, Баштиау белит дом перед праздником.

— Каким праздником?

— Как это, каким? Праздник — тот день, когда она решит жить с ним. Хотя, по моему разумению, ему она не достанется. Теперь уж точно… — Она верила в силу чар, в действенность подношений.

Они вымылись мылом, почистили черепаховый панцирь. Тисау пообещал в благодарность за помощь:

— Я сделаю из него чашу, чтобы ты хранила в ней свои четки.

Рассекая воду, они нырнули вместе, тела соприкоснулись. В лучах солнца они предались прекрасной игре — никто не железный, и из любой искры может разгореться пламя. Тисау думал о Диве, она не выходила у него из головы. Рессу — без всякой задней мысли, исключительно из чистого удовольствия. Не в первый раз, такое уже бывало, но в гамаке, а не в речных водах.

— Ну, только если она дура… — прошептала Рессу.

Они вернулись в кузницу, чтобы посолить мясо, и разделили его на куски для друзей — для Турка, Короки, Алтамиранду, старого Жерину и других. Тисау родился щедрым.

— А для кумы Ванже? — подначивала его Рессу.

— Отнеси ты, если хочешь. А я нет. Есть вещи, которые нельзя купить ни деньгами, ни подарками. Любовь не товар.

Когда Рессу ушла, то из дверей своей кузницы негр Каштор Абдуим, восстановивший прежние силы, бросил взгляд на тот берег реки, где жила эгоистичная гордячка. Он решился: пойдет на встречу к ней с открытым забралом и, к добру или нет, возьмет в руки, чтобы повалить в гамак и показать, чего стоит влюбленный негр. Настало время поставить финальную точку в этой истории, из-за которой он разнюнился как настоящая размазня. Нужно сделать это, прежде чем белый с голубыми глазами опередит его, обойдет на повороте. Атото, Омолу, отец тоски и черной оспы, силы и здоровья, атото, отец мой Обалуайе!

21

Каштор Абдуим перешел на другой берег: скоро ему не нужно будет перебираться по камням и мочить ноги в протоке. Лесорубы, нанятые полковником Робуштиану де Араужу, уже валили деревья и пилили стволы, которые Гиду и Лупишсиниу со строгальщиками должны были превратить в бревна и доски для задуманного ими моста. Полковник усомнился, что эти два мастера столярного дела смогут справиться с таким масштабным делом, и предложил прислать опытных ремесленников из Итабуны. Лупишсиниу, уже построившего склад какао и загон для скота, такое предложение обидело. В конце концов, полковник прекрасно знал, что он на самом деле умеет.

— Вложитесь лучше деньгами, полковник, а все остальное доверьте нам.

Полковник дал денег, капитан Натариу да Фонсека тоже поучаствовал кое-какой суммой, и скоро переправа через реку станет совсем легкой и безопасной. Год назад, когда сюда приехал народ из Сержипи, кто мог подумать, что тут такой прогресс начнется — и мост, и мельница!

Что касается мельницы, то строительство подходило к концу. Баштиау да Роза с двумя подмастерьями уже почти завершил стены, Лупишсиниу с сыном Артурзинью уже практически отшлифовал пресс. На стройке крутилось множество женщин: Ванже с невестками, сиа Клара, жена Жозе душ Сантуша с дочками — мельница строилась как раз на границе земель, принадлежавших двум семьям. Посадки и хозяйство Алтамиранду начинались чуть дальше, но Сау с матерью Даш Дореш тоже помогала. Сау хотела, чтобы Зинью научил ее работать рубанком, а Зинью в свою очередь рассчитывал научить ее пользоваться более тонким инструментом. Женщины таскали камни, стряпали, переговаривались и перемигивались с мужчинами. Каштор не видел Диву в этой суматохе, где же она была? Может, в поле. Негр сел на землю и поздоровался со всей братией.

— Доброго всем денечка!

Подошла старая Ванже:

— И тебе пусть Бог пошлет доброго дня, сеу Тисау Рессу нам принесла четверть паки — сказала, твоя добыча. Пусть Господь тебе вдвое больше пошлет. — Она махнула в сторону стройки: — Ты видишь? Скоро сами муку молоть будем, и со стороны привозить не понадобится. Как только первой муки намелем, пришлю тебе бейжу.[95]

Баштиау да Роза, с руками и грудью, перепачканными известкой, тоже подошел перемолвиться парой слов:

— Первый дом, который я выстроил здесь из камня и извести, был твой, ты помнишь? Я уже строил здесь из кирпича, дерева, глины и даже из соломы. Я сделал сушильни, загон для скота, да чего только не сделал! В этих краях нужно уметь все понемногу, каким-то одним ремеслом не прокормишься. Когда закончу это работу, то стану плотником, помогу мост строить.

Он складно говорил и умел завлечь любого, кто его слушал, будь то мужчина или женщина:

— А как мост закончим, я хочу поставить новый дом для сеньоры Ванже. Чтобы вытащить ее из той дыры, где она живет. Разве не так, бабуля?

Заговорив о планах, они оба рассмеялись — старуха и каменщик. Баштиау да Роза привлек к себе Ванже и обнял:

— Хороший народ здесь, Тисау.

Вот уж хитрец этот Баштиау да Роза, кого хочешь, объегорит. Глаза у него голубые, волосы светлые — прямо гринго! Ну и что с того? И даже это не могло бы заставить Тисау сдаться, поджать хвост и отступить.

Он как раз хотел спросить, где Дива, когда увидел ее прямо у себя перед носом — она тащила на голове булыжник, придерживая его руками. Потная, с разгоряченным лицом, она казалась еще красивее! Заметив Каштора, она остановилась и улыбнулась:

— И вы здесь? Вот уж не ожидала. — Она опустилась на землю подле него.

— Я пришел, чтобы тебя повидать. Я сделал для тебя абебе.

— А что это?

— Веер Иеманжи? Никогда не слыхала об этом?

Никогда. Она в первый раз об этом слышала и понятия не имела, что это. У нее были другие святые, христианские. Они приплыли из Европы на носах каравелл. В Сержипи на энженью и плантациях они смешались с богами Тисау, прибывшими из Африки в трюмах кораблей работорговцев. И все же Дива мало знала об этих тайнах и хитросплетениях.

— Веер… У меня его не было никогда.

Настоящий веер, похожий на те, что изящно и элегантно демонстрировали коленопреклоненные сеньоры на воскресных мессах в Мароиме? У нее было много соломенных веерков — они помогали от жары и чтобы разжечь огонь.

— А где?

— В кузнице. Можешь прийти за ним когда захочешь.

Дива задумчиво поглядела на негра. От нее не ускользнул — да и как же он мог ускользнуть, разве только если бы она была круглой, законченной дурой, — интерес Тисау и Баштиау да Розы. И тот и другой кружили вокруг нее, ходили по ее стопам, расточая взгляды и улыбки. Мастер Баштиау вел активное наступление, все время крутился с Ванже и Амброзиу, каждый день обедал на стройке, воздавая хвалу еде и приправам. С мужчинами по вечерам он вел в кабачке доверительные беседы, пропускал стопку кашасы, будто он уже член семьи. Тисау наблюдал издалека, мог завязать разговор, когда видел, как она играет с Гонимым Духом вблизи кузницы, или придя на реку в тот час, когда она купалась.

— Хотите, чтобы я пришла за ним в кузницу?

— А ты знаешь, что вошла в нее только однажды — в тот день, когда приехала, — и больше ни разу? Может, ты боишься?

— Чего мне бояться? — Она прыснула, рассмеялась, как и в тот день, когда перепутала негра Каштора Абдуима с Турком Фадулом Абдалой. — Вот прямо сегодня и приду.

22

Наступил вечер, и Дива выполнила обещание. Она остановилась на пороге кузницы, глянула внутрь: в горне горел огонь, но самого Каштора и след простыл. Она шагнула вперед, вошла, осмотрелась и увидела пежи. Тем далеким вечером, когда они пришли, она не заметила ничего, кроме негра с обнаженным торсом и засаленной шкурой кайтиту, повязанной на поясе.

Четыре блюда с едой, штуковины из железа, дерева, соломы и металла — колдовство. Дива смотрела завороженно. Внезапно до нее донесся сильный, резкий запах, который окутал ее в гамаке в ту самую, единственную и несравненную ночь, когда ее тело созрело и у нее пошли крови. Не глядя, она почувствовала, что он пришел. Дива медленно обернулась. Каштор сказал, усмехнувшись:

— Ты у себя дома.

Что он этим хотел сказать? Дива не спросила — куда подевалась ее храбрость? Тисау направился в угол между стенами, где находились эти странные, завораживающие предметы, почтительно склонился и коснулся земли кончиками пальцев правой руки, после чего пал ниц, чтобы поцеловать церемониальный камень. Затем встал, взял одну из штуковин — новенькую, сверкающую — и направился к Диве. Она чувствовала одновременно желание и страх, ее окутала атмосфера тайны и колдовства. В испуге она протянула руку, Каштор вручил ей абебе. В глазах кузнеца заплясали ярко-красные искры — свет или огонь, зажженные угли. Голос был низким и глухим:

— Сирена — это Иеманжа. То есть ты.

Дива увидела свое лицо, отраженное в металлическом зеркале. Присмотревшись к выгравированной на веере фигуре, она узнала себя — это ее волосы, ее грудь, ее зад. Она улыбнулась, опустила глаза, подождала, когда он произнесет наконец долгожданные слова.

В тишине руки схватили ее и грубо сжали, стремительно и внезапно. Губы Каштора раскрылись не для нежных слов, которые она ждала и жаждала услышать. Вместо этого они сомкнулись на ее губах, накрыли их и сдавили, жадные и грубые. Потрясенная и напуганная, ужасно напуганная, она осталась холодной и бесчувственной. Все внутри омертвело. Вместо ласки и нежности грубость и насилие. Ей едва удалось вырваться, и в ярости, прежде чем злодей снова схватил ее, она что есть силы ударила его по лицу.

— Это что еще такое! — воскликнула девушка и выбежала.

Тисау был так растерян, так ошарашен, что позволил ей уйти, не сказав ни единого слова, даже пальцем не пошевельнув, чтобы удержать ее. Пораженный и наголову разбитый, он даже не заметил, что, выбежав за дверь и отойдя недалеко, она на мгновение остановилась — мгновение, долгое как жизнь, — чтобы подождать его. Запах Каштора проник в ее ноздри, пропитал ее тело, побежал по жилам. Но он ее не увидел: ослепленный яростью, от досады он не мог и пошевелиться, прижимая черную руку к кровоточащему лицу.

И только придя домой, дрожащая и расстроенная, Дива заметила, что в руке у нее остался металлический веер, который Каштор отлил и отчеканил ей в подарок. Оружие, которое послужило ей в роковой час расставания, абебе Иеманжи. У Иеманжи два лика — так говорят моряки в порту Баии. Нежное лицо штиля и хмурый профиль бури.

23

Несмотря на то что дона Эстер не появилась на пирушке, приуроченной к празднованию ее приезда в Большую Засаду, это счастливое начинание увенчалось полным успехом. Ветеран этого местечка, Педру Цыган, всем гармонистам гармонист, не мог припомнить праздника, который был бы столь же бурным и при этом столь же мирным. Во-первых, кровавого столкновения между Каштором Абдуимом и Баштиау да Розой, предсказанного Дурвалину Вот Увидите, не произошло. Каштор и Баштиау не только дружелюбно беседовали, но и выпивали вместе, чокаясь с Лупишсиниу, мужем виновницы торжества.

Но вместо этого помощник лавочника увидел, как сбывается другое его предсказание — это было ясно как божий день. Речь шла о том, кому из двух ухажеров отдаст предпочтение уроженка Сержипи Дива. Ей едва исполнилось пятнадцать и хотелось пощеголять: она расплела косички и подхватила распущенные волосы широкой розовой лентой той же длины и того же цвета, что и лента, обивавшая пояс ситцевого платья, с юбкой в оборках и лифом с жабо, сшитом доной Наталиной. Просто прелесть!

Кто такая дона Наталина, чье имя еще не появлялось в повести о Большой Засаде и которая сейчас возникает прямо посреди праздника? О ком идет речь? И откуда она вообще взялась? А речь идет о вдове Жуау Медейруша, немногословного выходца из Алагоаса, который был управляющим на фазенде Бом-Ретиру и недавно погиб в засаде, устроенной неизвестно кем и неизвестно по какому поводу. Слишком старая, чтобы заняться проституцией, вдова умела шить и была обладательницей машинки «Зингер». Она обосновалась в Большой Засаде и занялась здесь ремеслом модистки. В селении произошло столько нового, что некоторые события прошли незамеченными: в случае с доной Наталиной это не просто ошибка, это несправедливость.

Для негра Тисау предпочтения Дивы уже не были той таинственной загадкой, над которой он раздумывал прежде, пытаясь объяснить поведение барышни из Мароима. Для него все стало очевидным в тот момент, когда он попробовал поцеловать ее, а она отвергла его с отвращением, да еще и врезала веером по лицу. Оставшийся от удара шрам — что это, Тисау, ты поранился о ядовитую колючку? — был ничем по сравнению с открытой раной в его груди, которая болела и кровоточила, заставляя его мучиться будто бешеную собаку. Впрочем, он этого не показывал. Глядя на него, никто не мог понять, как он страдает, потому что Тисау прикидывался все тем же смешливым и праздным негром — вечный весельчак, сердце надменное и изменчивое.

На пирушке в честь доны Эстер («Я жуть как не люблю все эти гулянья», — объяснила дона Эстер Педру Цыгану, когда он передал ей новость и приглашение) не было никого более оживленного и радостного, чем кузнец Каштор Абдуим. От него исходила идея праздника, и негр хотел, чтобы он удался на славу. Он протанцевал всю ночь напролет, не пропустив ни одной польки, мазурки, коку, шоте, и возглавил великолепную кадриль. Тот, другой, походил на гринго, но именно он, Тисау, произносил «balancê» и «avantu» на языке чужаков, он и никто иной. Он научился болтать как европейцы и щеголять изысканными манерами на перине и атласных простынях мадам Баронессы, а уж она была белая как молоко, с волосами, золотыми как мед.

Он начал с того, что пригласил Зилду на шоте. Она пришла с восемью детьми, из которых пятерых родила сама, а троих взяла на воспитание. Младший — крестник полковника Боавентуры Андраде и доны Эрнештины — свободно носился под навесом, но девочки — две десяти лет, невероятно похожие, хотя и не близняшки, а одна вообще не дочь Зилды, и одна неполных девяти — кавалеров не отвергали. Капитан был в Аталайе: начался сбор урожая, и он руководил работами. Именно поэтому Зилда не осталась до конца. Она забрала с собой девочек и младшенького — Эду и Пеба отказались идти с ними — и покинула празднество.

Зилду Тисау пригласил на первый танец, но дальше не пренебрег ни одной из присутствующих дам, будь то барышня или проститутка. Неутомимый великолепный танцор, он кружился по залу с Меренсией и Рессу, с тремя дочками Жозе душ Сантуша, с Сау и Бернардой, которая не оставляла ребенка, даже чтобы сплясать польку, с Динорой и Лией — дамами замужними, и со всеми проститутками без всякого исключения. Не танцевал он только с Дивой, неизменной партнершей Баштиау да Розы. Лишь изредка можно было увидеть, как она в своем платье с оборками, с розовым поясом и розовой лентой в волосах кружится в объятиях другого кавалера. Только в контрдансе кадрили с ее avantu и anarriê Каштору удалось не глядя коснуться руки Дивы кончиками пальцев.

Возраст не помешал Короке быть популярной партнершей, и чтобы станцевать с ней, договариваться нужно было заранее: «Оставьте следующий за мной». Не было никого, кто бы затмил ее в мелких плясовых шажках коку. Далеко не сразу Тисау удалось провести ее через танцзал. «Танцзал» — так сказал турок Фадул Абдала погонщику Мизаэлу, мерзкому типу, в приснопамятную ночь Святого Антонио. Тогда сарай был новехоньким, а сейчас — грязным и старым, полуразрушенным; были планы построить на этом месте новую палатку для ночлега погонщиков и проведения ярмарки. Но все это не мешало Фадулу все так же называть старый сарай танцзалом, ни больше ни меньше. Раз уж речь зашла о Фадуле, то он тоже даром времени не терял, неутомимый весельчак. Его уже не беспокоила торговля кашасой — этим занимался Дурвалину.

Каштор фонтанировал весельем, смеялся и шутил, приглашал выпить — это был долг зачинщика праздника:

— Пойдем веселиться, Жасинта, от смерти-то никуда не уйдешь!

Корока посмеялась над шуткой, но поверить в бурные чувства негра отказалась:

— Сам-то ты, похоже, такой веселый, что вот-вот концы отдашь, Господи тебя благослови! Ну почему когда кто-то влюблен, то становится слепым и дурным? Ничего не видит и не замечает. — Больше она ничего не сказала, а он уточнять не стал.

Праздник набирал обороты, как того и хотел Тисау. Праздник доны Эстер, который виновница торжества присутствием не почтила. Зато Зинью и Лупишсиниу — сын и муж — достойно замещали ее и развлекались от души. Зинью ухлестывал за Сау, а Лупишсиниу не отходил от веснушчатой Нининьи, своей старой зазнобы, — они путались так давно, что как будто были женаты. Зинью соперничал за внимание девчушки с Аурелиу и Дурвалину, который, когда подворачивался случай, оставлял торговлю кашасой. «Больше всего на свете я люблю танцевать», — разоткровенничалась Сау в магазинчике Фадула, и так оно на самом деле и было. На стуле она не рассиживалась, знай только меняла партнеров, к тому же кавалеров она выбирала сама, приглашая без лишних церемоний: «Давай, пойдем!» — особенно когда видела одного из своих любимчиков: Фадула, Каштора, Баштиау да Розу, Гиду, — остановившихся, чтобы пропустить рюмашку, и тепленькими шедшими к ней в руки. Она облетела весь зал в обнимку с Педру Цыганом — одной рукой гармонист перебирал клавиши, а другой обвивал ее за талию. Ах, Педру Цыган, красивый как пес.

Оставив Короку во время бурной беседы с Балбину, Каштор направился к импровизированному прилавку, и Сплетник, заметив его приближение, сразу наполнил стопку и протянул ему, прежде чем тот успел заказать.

— Никогда прежде не видал вас таким радостным, сеу Тисау… — В голосе его сквозили восхищение и страх — кузнец держался молодцом: должно быть, на душе у него скребли кошки, но он и виду не подавал, будто все это ничего для него не значило.

Каштор, даже если услышал, ничего не ответил: опрокинул стопку и попросил еще. Дурвалину налил и, поспешно взяв деньги, устремился к Сау, которая неожиданно оказалась без кавалера, ожидая приглашения:

— Я сейчас, скоро вернусь…

Тисау проводил его взглядом и увидел, как Дурвалину пошел плясать вместе с Сау, нескладный и на редкость оживленный. Баштиау да Роза — вот уж мудрец! — танцевал с Ванже. В этот момент он заметил рядом тень и поднял лицо, чтобы увидеть того, кто подошел к нему. Глядя искоса, с подкупающей улыбкой, ослепительная в своем платье с оборками, Дива жалобно проворковала:

— А ты что, не пригласишь меня танцевать?

24

Даже когда закончили и запустили мельницу, когда почистили и отжали маниоку, когда высушили первый помол, даже тогда Баштиау да Роза все еще продолжал напрашиваться на обед или присоединяться к мужчинам, когда они на заходе солнца возвращались с плантации и шли на реку купаться. Он плакался в разговорах с Ванже и Амброзиу, ходил за Дивой как приклеенный, расспрашивал о ее вкусах и пристрастиях, особенно упорствуя в том, что касалось дел семейных. Еще не присоединившись к плотникам, начавшим строительство моста, он занимался собственным домом, стараясь сделать его еще комфортнее: окончательно обмазал стены известью, вырыл колодец, соорудил дровяную печь — такая была только у Меренсии, — и вот вам пожалуйста! Ванже была приглашена, чтобы поглядеть и сказать, что думает.

Однажды серым, дождливым вечером они с Дивой возвращались под неутомимой мелкой моросью из Дамского биде, где купались и стирали белье, и Ванже заговорила, просто так, будто бы без всякой задней мысли:

— Баштиау закончил дом. Я видела — загляденье!

— Я слыхала.

Они шли молча — казалось, сказать тут больше нечего, — но, пересилив предрассудки и неловкость, Ванже продолжила:

— Сеу Баштиау парень хороший. Он говорил со мной и с Амброзиу.

— О чем, мать?

Она ответила не сразу, как будто через силу:

— Сейчас узнаешь.

Они остановились перед лачугой, которую подпирали сваи. Внизу был свинарник, и поросята ковырялись в остатках жаки и плодах хлебного дерева. Ванже молчала, словно думала или вспоминала о чем-то, забыв о вопросе. Сверху доносился плач ребенка Лии и Агналду. Она решилась:

— Мы не можем тут так все устраивать, как это было в Мароиме. Там мы каждое воскресенье ходили в церковь, слушали мессу и проповедь падре. Если бы какой-нибудь наглец только заикнулся о том, чтобы жить с моей дочерью без свадьбы, без обручальных колец, даже не знаю, что бы я ему ответила. Ничего хорошего бы не сказала, это уж точно. Еще бы! Жаузе и Агналду женились, что уж о тебе говорить — ты же девочка! — Она развела руками, будто в подтверждение своих мыслей. — Ну а тут кто женится? Тут ни падре, ни часовни, чтобы помолиться. Зато тут земли вдоволь, сколь душе угодно. Это не то что там, где мы на чужой земле горбатились. Мы тут хорошо устроились: местечко, конечно, глухое, но всяко лучше, чем там.

Ванже пыталась быть объективной, видеть вещи такими, какими они были. Она покорно взглянула на дочь — та уже женщина, ей пятнадцать, самый возраст, чтобы выйти замуж или найти сожителя. И если она припозднится, то кончит на Жабьей отмели, проституткой. Жили бы они в Мароиме, то пошли бы к падре, назначили день свадьбы. Но они были в Большой Засаде, а тут ни тебе священника, ни тебе церкви — ничегошеньки тут нет. Лучше пусть сожительствует во грехе, чем ловит клиентов на Жабьей отмели, бедняжка.

— Баштиау хочет с тобой жить. Он дал мне слово, что, когда святая миссия придет в Такараш, вы поженитесь, что тут уж я могу быть спокойна. У него в доме всего вдоволь и еще сверху, ни в чем недостатка нет. Кровать большая, железная, двуспальная — он ее в Итабуне купил. Зеркало на стене. — Под конец она добавила, убеждая ее и себя: — Баштиау парень хороший.

Дива опустила глаза, улыбаясь уголками рта:

— Замуж? Не надо, мать, замуж.

Ванже вздохнула — удивленно или облегченно? Она неотрывно глядела на хибару, где они жили буквально друг на друге будто скотина в свинарнике. Она еще не все рассказала: Баштиау обещал, что сразу, как закончит с мостом, справит им новый дом. Хороший парень этот Баштиау да Роза.

Ах, почему Господь не направит святую миссию прямо в Такараш? Вот прямо сейчас, Господу всемогущему это ничего не стоит — только пожелать! Но Господу есть о чем думать, он занят Царствием Небесным и сильными мира сего, он не может терять время на глупости жалкой старухи. Полная противоположность Богу Фадула — доброму Господу маронитов, родному и близкому, который всегда рад помочь, — Бог Ванже был Вечным Отцом, Высшей Сущностью, Царем Царей, высоким и далеким. Поди узнай, когда монахи выйдут на станции в Такараше, чтобы с крестом в руках сражаться с грехом, налагать покаяние, крестить детей, женить сожительствующих.

«Сожитель» — слово дрянное. Но что же тут поделаешь? Попросить Баштиау подождать? Доколе? Дива тут в селении не единственная барышня на выданье. Старшая дочь Жозе душ Сантуша, косая Рикардина, дает каждому встречному и поперечному, и если еще не перебралась на Жабью отмель, то лишь потому, что отца боится, а он хочет, чтобы та в поле помогала. Младшие — Изаура и Абигайль, красотки, — обе глаз на каменщика положили, и одна бесстыднее другой. Все в Большой Засаде знали, что Баштиау да Роза побелил гостиную и спальню, вырыл колодец и соорудил печку, чтобы привести в дом женщину, чтобы жить с нею. А претенденток сколько хочешь: стоит ему щелкнуть пальцами, как они прибегут и за счастье почтут — что барышни, что проститутки. Это вам не Мароим. В Большой Засаде ни церкви, ни падре, тут о свадьбе даже думать не след.

Ванже погрузилась в эти печальные размышления, а когда пришла в себя, Дива уже исчезла. Замуж не надо — с этим она согласилась и тем самым будто камень с души сняла. А что, если бы она заартачилась?! Баштиау да Роза в знак уважения испросил согласие Амброзиу и Ванже, чтобы в воскресенье, как закончится ярмарка, привести Диву в дом, что на Ослиной дороге. Если бы они жили в Мароиме… Но они жили не там. Пусть будет так, как того хочет Господь. И она снова вздохнула.

Сумеречные тени сгустились, накрыв тьмой реку и плантации, — здесь, в долине, ночь опускалась внезапно. Дива сошла вниз по грубым ступенькам с узелком в руках, подошла к Ванже, которая, с тех пор как та ушла, с места не сдвинулась:

— Благослови, матушка.

— Куда ты? К Баштиау, должно быть, куда же еще!

— Я ухожу, матушка.

— Баштиау назначил на воскресенье, после ярмарки. Тут спешить ни к чему.

— Я ухожу к Тисау. Чтобы жить с ним.

25

Первые звезды, бледные на сером небе. На пустыре первые караваны. Мужчины накрывают головы и груз мешковиной. Под мелким дождем, неся в руках узелок с пожитками, Дива перебралась через реку и направилась к кузнице — там и жили, и работали. Дровяной печи там точно не было, зато были горн и жаровня, чтобы готовить еду. Насчет зеркала она не знала. В узелке у нее был металлический веер, в него можно смотреться, это и зеркало, и портрет — так придумал негр-колдун. При мысли об этом она улыбнулась.

Дива любила его и желала с тех пор, как пришла в Большую Засаду, вся в пыли и грязи, мертвая от усталости. Уже тогда она положила на него глаз — широкое смеющееся лицо, голый торс, шкура кайтиту на поясе, прикрывающая срам. Она думала встретить турка, а встретила своего мужчину. Ночью в гамаке могучий запах — дух, вонь, аромат — захватил ее, заполнил тело и душу, сделал женщиной. Она уже принадлежала ему, еще не познав его тяжести, наслаждения от его дубинки.

Баштиау да Роза хороший парень, блондин с голубыми глазами, гринго и все такое, и дом у него — полная чаша, но ее мужчина, тот, что горячил ей кровь и являлся ей во снах, был негр Каштор Абдуим, кузнец по прозвищу Тисау. Она шла по собственному желанию, несла в правой руке узелок, а в левой — сердце.

Стоя на коленях, Тисау удерживал ногу ослицы Ламире, прилаживая ей новую подкову с молотом наготове. Эду, подмастерье, стоял позади него, подавая гвозди, а мальчишка Трабуку, помощник погонщика, любовался его ловкостью. Дива остановилась перед ним и улыбнулась. Каштор тоже улыбнулся, и даже если удивился, то не показал этого. Они и словом не перемолвились: он опустил молот на гвоздь, мул ничего не почувствовал. Дива переступила порог, и ее приветствовали Гонимый Дух и Случайная Радость. Она вошла в дом, в свой дом.

Огонь разгорался в горне. Дива взяла горящий фонарь и осветила комнату, в которой она никогда не бывала: на полу циновка, гамак висит, в сундуке — носильные лохмотья. Рядом со штанами и рубашками — немногочисленной одеждой Тисау — она пристроила две юбки, несколько кофт и нижнее белье, платье из набивного ситца и домашние туфли. Погасила фонарь и легла в гамак. С этого момента ни одна другая женщина, кто бы она ни была, не занимала его. У гамака появилась хозяйка.

Она позволила захватить себя запаху своего мужчины, тихонько рассмеялась, как и в тот день, когда они встретились, и почувствовала умиротворение: завтра на их разукрашенном и грязном семейном гамаке появится второе кровавое пятно.

ДЕРЕВНЯ

Среди жителей и домашней скотины разгуливают беременные

I

Животы кверху — беременные гордо разгуливали по Большой Засаде. Рожать они должны были летом, к концу жатвы. Сначала только Дива и Абигайль — младшая дочка Жозе душ Сантуша. Потом к ним присоединились Изаура, которая была на одиннадцать месяцев старше сестры, и Динора — жена Жаузе. С появлением выходцев из Эштансии кортеж из беременных вырос почти вдвое, потому что три женщины из клана были брюхатые. Им тоже предстояло разрешиться от бремени с помощью благословенных рук Жасинты Короки.

Динора начала возрождаться к жизни в тот день, когда они увидели Большую Засаду, и Жаузе с надеждой коснулся пальцами ее усталого, покрытого пылью лица. Ни живая ни мертвая, она чудом удержала дух в рахитичном, тщедушном теле младенца, хныкавшего у нее на руках. Она была уверена, что для них все кончено с того самого судного дня, когда их вышвырнули с надела в Мароиме, но, увидав прекрасную плодородную долину, почувствовав внезапно, как ее ласкает мозолистая рука любящего мужчины, подумала, что, может быть, в этой глуши они снова смогут возделывать землю, растить скотину, а она снова почувствует желание, жар между ног, и кто знает — может, и забеременеет. Она снова была готова к работе и к постели.

Так и случилось, но забеременела она не сразу. Только после того как закончили строительство мельницы, Жаузе с помощью отца и братьев соорудил глинобитную лачугу, где поселился с женой и сыном. В семейном доме, состоявшем из жалких двух комнат, они даже не пытались заняться чем-нибудь эдаким. Как они, так и Лия с Агналду, в часы, когда на них нападало могучее желание, укрывались за деревьями, в зарослях, в укромных местечках на реке и там стонали и вздыхали, тайком и поспешно.

В лачуге они наконец обрели ночной покой, убежище и интимность. Они улыбались друг другу, когда возрожденный к жизни ребенок спал глубоким сном. И тогда Динора снова зачала.

2

Дива, Изаура и Абигайль забеременели одна за другой, с небольшой разницей во времени. Абигайль была первой, у кого выросло брюхо, самой молодой из трех и жила с Баштиау да Розой, пользуясь благами дома, построенного каменщиком. Он побелил свой «шато» — так Фадул обозвал это жилище, подчеркивая его отличие от близлежащих лачуг, выкрасил фасад в синий цвет, а окна — в розовый, вырыл колодец, разжег дровяную печь, купил в Итабуне двуспальную кровать и матрас — роскошь, достойную полковников. И все это — чтобы привести в дом Диву. И все же Жозе Себаштиау да Роза подавил ревность. Он быстро с ней справился: жестокие разъяренные проклятия, краткие печальные размышления о природе женских чувств, но ни тени отчаяния и никаких клятв мести.

Та, кого он так долго держал на примете, о ком думал, за кем ухаживал месяцами, предпочла принести свои пожитки в хибару кузнеца, заставив оцепенеть от удивления Дурвалину и большинство жителей Большой Засады. Спокойнее! Она не единственная и, может быть, даже не самая красивая барышня на выданье в селении. Когда он снова увидел ее на ярмарке, гордую, под руку с Тисау, то пожелал ей счастья и отправился дальше.

Здесь можно оставить за скобками ужас, постигший доморощенных пророков, предсказывавших, что да как пойдет, и снова воздать хвалу мудрости Короки. В то время, когда потрясенные сплетники шушукались: «Дива бросила Баштиау, предпочла негра», — и далее в том же духе, она сказала однажды Бернарде, помогая ей в заботах о ребенке:

— А я что говорила? Тут только слепой не увидит.

— Кума, они же все видят только глазами, а ты — и глазами, и умом.

Корока также предсказала реакцию отвергнутого жениха:

— Немного погодя другую найдет.

Так и было — Баштиау да Роза сомнениям не поддался и не стал терять время, работу и деньги, жалуясь на постигшее его несчастье. Он подготовил дом, чтобы ввести в него женщину, создать семью, и не хотел, чтобы дом пустовал, став добычей змей и клопов. Кроме Дивы были и другие барышни в Большой Засаде — молоденькие и ладные, способные присмотреть за дровяной печкой и детьми, когда те пойдут. И далеко ходить не надо было: на мельнице, перед самым его носом, чистили маниоку и мешали варево в кастрюлях дочки Жозе душ Сантуша. Старшую — Рикардину, одноглазую и потерявшую невинность, — он в расчет не брал. Оставались Изаура и Абигайль — обе молоденькие ладные девственницы. Баштиау да Роза выбрал Абигайль — смуглянку.

Похожий на кабоклу — волосы гладкие, высокий и крепкий, не особо разговорчивый и невероятно работящий, — Жозе душ Сантуш отдал судьбу дочерей на откуп сеньоре Кларе. Ему самому хватало забот в поле. Он знал, что днем позже, днем раньше дочки уйдут своей дорогой, и больше всего его беспокоила нехватка рабочих рук на плантации. В противоположность своему имени, сиа Клара[96] была довольно темной, с курчавыми волосами, толстая и приветливая. Круглое ее лицо, несмотря на возраст, было все еще привлекательным — она приглядывала за своими любившими пощеголять девчонками, но не в ее обычае было огорчаться из-за них.

Она привезла из Сержипи те же предрассудки, которые отравляли жизнь Ванже, но без лишних угрызений приспособилась к реалиям новой земли грапиуна — щедрой и изобильной, где правили бал новые ценности и где у жизни была иная цена. Что ее на самом деле беспокоило относительно дочерей, так это чтобы они не пошли по рукам, не кончили проститутками на Жабьей отмели. Это бы ее действительно огорчило. Найти сожителя на этом краю света — вот уж и вправду Божья благодать, и она стоит дороже, чем свадьба в церкви в Букиме, откуда они приехали. Дела идут так, как они идут, а не так, как мы того хотим, не так ли? Здесь или там, благословение падре — это пшик, плюнуть и растереть.

Три дочери Жозе душ Сантуша и сеньоры Клары так разнились внешностью и повадками, будто бы и не были сестрами, единокровными и единоутробными. Изаура пошла в мать своей сердечностью, хорошо подвешенным языком и уживчивостью, а в отца — гладкими волосами и бронзовым оттенком кожи. Стройная кабуверде — в ней была заметна индейская кровь. Абигайль, такая же молчунья, как и Жозе душ Сантуш, в остальном пошла в сеньору Клару — смуглая толстушка с пышной курчавой шевелюрой и большими глазами. В ней победила негритянская кровь. Но от какого белого пращура унаследовала одноглазая Рикардина — настоящая бабища — светлые волосы и кожу, голубые глаза и высокий рост? В семьях из Сержипи, где смешалось столько рас, иногда рождаются дети с голубыми глазами и светлыми волосами. Масть и рост — подарок какого-нибудь голландского прадеда или — кто знает — нового христианина, приехавшего в Ресифе с принцем Маурисиу Нассауским. После поражения он бежал в капитанию Сержипи-дел-Рей и нашел здесь приют и теплый прием, обосновался навсегда и заделал детей негритянкам и мулаткам. Рикардина — прекрасный экземпляр, хотя и кривая. Но разве бывает на свете совершенство?

Наплевав на рога, Баштиау выбирал между Изаурой и Абигайль, но сомневался не долго — мягкость Абигайль его покорила. В этом состояло ее преимущество перед Дивой, высокомерной, а иногда даже дерзкой. Чтобы снова не попасть впросак, прежде чем вести переговоры с сеньорой Кларой, Жозе душ Сантушем и намекать на свадьбу в церкви и благословение падре, он поговорил с претенденткой и получил ее согласие:

— Если вам так любо, то и мне тоже. — Кроткая безропотная голубка.

Прежде чем ей исполнилось шестнадцать лет, Абигайль уже забеременела — Баштиау в таких делах шутить не любил. Как выяснилось, и Тисау тоже, хотя Дива зачала немного позже, но это уже зависит от цикла, а не от умения. Они были ровесницы. Что касается Изауры, то, прежде чем начать жить с нею, юный Аурелиу лишил ее девственности на мельнице за прессом. С прибавлением трех брюхатых из Эштансии в Большой Засаде в любой момент и на каждом углу прохожий натыкался на беременную с огромным животом — урожденных засадцев вскоре должно было стать больше.

3

Засадцев? Чтобы украсить ученым топонимом историю этих событий, сюжет о Большой Засаде, стоит упомянуть, хотя и вкратце, о научных дебатах, разразившихся по поводу правильного наименования уроженцев этой дыры на краю света, именно здесь появившихся на свет. Как можно называть жителей Большой Засады: «засадцы», «засадники», «большие засадники» или просто «засады»? Фадул поднял этот вопрос в кабаре в Итабуне, сидя за столом вместе с Фаудом Караном, и в Ильеусе, в портовом баре, где выпивал вместе с Алвару Фариа. И оба эрудита пришли к заключению, хотя и различному по форме, зато одинаковому по содержанию.

— Сомнений нет, — сказал Фауд Каран, и голос его выдавал немалое количество уже выпитого арака, благоухающего анисом. — Кто родился в Большой Засаде, тот жагунсо, так-то, Большой Турок. Причем из самых безжалостных.

Алвару Фариа, наслаждаясь английским виски, был не менее категоричным и объективным:

— Дитя, рожденное в Большой Засаде, может быть только головорезом, друг Фадул.

— Предательская, несправедливая, несчастливая репутация, — не согласился турок. Если имелось на огромной территории, где растет какао, на всех просторах земли грапиуна по-настоящему спокойное место, где насилие сведено к минимуму, то это была Большая Засада — там царил мир милостью Божьей. То, что случилось некогда и дало местечку имя и дурную славу, было делом давним, когда еще не стояло здесь ни одного дома. И все же тот, кто увидел первый луч света в Большой Засаде, с самого рождения нес на совести кровавую метку, память о смерти, воспоминания о погибших.

4

И уж точно никто всерьез не воспринимал раздутый живот Сау, которая была невинна — куда уж невиннее? Это был всего лишь повод для язвительных смешков и непристойных комментариев. Бедняжке очень хотелось ребенка, и она запихивала под платье пучки сухой травы, чтобы все принимали ее за беременную.

Однажды в воскресенье Сау появилась на ярмарке с огромным животом, который странно шевелился изнутри. Она села на землю посреди народа и под аккомпанемент насмешек и взрывов смеха произвела на свет поросенка, а затем оттянула книзу вырез своей рваной кофты и, довольная жизнью, попыталась приложить его к груди.

5

Приехав в Большую Засаду пылким мальчишкой неполных восемнадцати лет, простодушным и соблазнительным, Аурелиу смутил разум множеству проституток: гамаки и циновки были в его распоряжении — разумеется, бесплатно.

Он наслаждался расположением проституток, пока не накопил достаточно денег, чтобы оплатить визит к Бернарде. Он-то думал провести с ней целую ночь, но она, вернувшись к ремеслу после рождения сына, свела свои рабочие обязанности к быстрому соитию в промежутках между кормлениями. И даже этого оказалось достаточно, чтобы Аурелиу без памяти влюбился в проститутку. Все остальные перестали представлять для него какой-либо интерес. Сау, которая должна была пробудить в нем иные желания, еще не жила в Большой Засаде.

Он превратил жизнь Бернарды в ад, буквально преследуя ее. Не хватало только начать воровать, чтобы скопить на местечко на походной койке и торопливый перепих. Он узнал из разговоров, которые они вели между основным занятием, что Бернарда обожает звуки кавакинью, и этого ему было достаточно, чтобы начать учиться игре на этом инструменте с одним из наемников, стороживших склад с какао, — тот славился своим мастерством. Все свободные часы парень посвящал проститутке, искал встречи с ней и даже помогал возиться с сыном Бернарду — тому дали имя матери, раз уж он не мог получить имя отца.

Когда Бернарда, сама того не замечая, кормила ребенка грудью на пороге своего деревянного домика — это было последнее вечернее кормление, а следующие четыре часа она должна была зарабатывать на жизнь, — Аурелиу вел себя настолько невыносимо, что она перестала делать это у него перед носом. Еще и двух месяцев не прошло с момента приезда беженцев из Сержипи в деревню, когда он предложил ей жить вместе и пошел даже дальше: если она захочет, они могут уехать из Большой Засады и поселиться в более продвинутом месте, где есть падре. Он хотел жениться на ней в первой же церкви, которая встретится на их пути, и помогать ей растить сына как своего собственного.

Бернарда, выслушав восторженные излияния подростка, попробовала отговорить его от всех этих безумных и абсурдных прожектов, но сделала это без тени презрения и даже поблагодарила за такое отношение:

— Любой здесь тебе скажет, почему я о таких вещах даже слышать не хочу…

— А ты сама не можешь сказать?

— Хорошо: у меня есть мужчина, и я его люблю. Вот почему.

Аурелиу захотел узнать подробности, но Бернарда замолчала. Все остальное он узнал от третьих лиц: держись от нее подальше, мальчик, оставь проститутку в покое, тут и оскандалиться можно и на что похуже нарваться. Капитан Натариу да Фонсека? Тот самый храбрец? Аурелиу отказался от своих планов скорее из благодарности, чем от страха, подавив недовольство, — капитан сам привел их сюда за руку, и под его защитой семья из Сержипи обосновалась в Большой Засаде. Искушения юности, вздор и сумасбродство — так приходит зрелость, через страдания и страсть.

Он излечился и вновь стал пользоваться милостями проституток. А затем на горизонте показалась Сау и завершила выздоровление. Молодой Аурелиу стал кружить вокруг дурочки с особым упорством, хотел жить с ней, несмотря на ее ущербность. Пылкая и легкомысленная Сау позволяла тискать себя, разрешала почти все, а в решающей момент удирала. Аурелиу так распалился, что был готов даже предложить ей жить вместе, чтобы положить конец этому издевательству. Твердый отказ он объяснял страхом, что ею попользуются и бросят, неприкаянную, — в этих сомнениях определенный смысл точно был.

Однажды, когда он меньше всего этого ожидал, Сау отдалась ему. Радость победы была омрачена разочарованием — он обнаружил, что невинность она уже потеряла. В ярости Аурелиу пытался заставить ее признаться, кто из двух — Зинью или Дурвалину — достиг цели, которую он преследовал с таким жаром, — порвал ей целку Ответа не было — Сау только смеялась и просила еще. Окольными путями он узнал, что и строгальщика, и приказчика постигло такое же разочарование, и они задавали тот же самый бесполезный вопрос: «Кто из двух?» — не получая ответа. И с тех пор, не сговариваясь, все трое зажимали ее в кустах — она удовлетворяла всех, смеялась и просила еще.

Изаурой он никогда не интересовался. Посадки Жозе душ Сантуша начинались там, где заканчивались плантации Амброзиу, на границе стояла мельница, Аурелиу видел Изауру ежедневно и как будто не замечал. В восемнадцать лет, несмотря на всю свою торопливость, Аурелиу еще не дошел до того, чтобы охладить голову и зажить семейной жизнью. Изауре было шестнадцать — ее время вот-вот пройдет.

За чисткой маниоки, верчением пресса и помешиванием кастрюли глаза их неожиданно встретились — они узнали друг друга. Дива и Абигайль уже пошли каждая своей дорогой, Изаура тоже хотела последовать за своей судьбой, предначертанной на небесах. На мельнице, на плантациях, на берегу реки они обменивались улыбками и болтали, а когда пришли в себя, то выяснилось, что Изаура беременна и Аурелиу скоро станет отцом. Не там целка, так здесь, — а уж Изаура точно была девственницей, ящичек у нее был заперт на замок и открывался с треском. А там, за прессом, витал пьянящий запах чищеной маниоки.

На объединенном совете двух семей труднее всего было решить, где они будут жить: в доме парня или в доме девушки? Определили, что у Изауры — немного больше места, — но Аурелиу при этом будет продолжать помогать родителям: одну половину работать на наделе Амброзиу, другую — на поле Жозе душ Сантуша.

Сау удивило отдаление Аурелиу — он исчез, тем самым ограничив ей выбор партнера на вечер. Тот факт, что он начал жить с девушкой, для Сау ничего не объяснял. Для нее было все одно — женатый, холостой или сожительствующий с женщиной. Она всех ждала с одинаковой радостью, вне зависимости от статуса и возраста. И все же она предпочитала зрелых мужчин — они были не такие дурачки, больше знали и не теряли время на глупые расспросы. Мальчик или муж, поспешный или нежный, кто-то из них — не важно кто — должен был надуть ее, заделать ей ребенка. Ребеночка, чтобы укачивать его на руках. Где же ходит этот Педру Цыган, красивый как пес?

6

Население деревни увеличивалось и за счет недавно обосновавшихся приезжих, которых привлекли вести о бурном росте Большой Засады. Об этом говорили во всей долине Змеиной реки и даже за ее пределами: в Феррадасе, в Риуду-Брасу, в Секейру-де-Эшпинью, в Агау-Прете, в Итапире и в Итабуне. Погонщики, лесорубы и батраки — а пуще всех неутомимый ходок Педру Цыган — напропалую восхваляли оживление, веселье и прелести проституток. Новости доходили даже до Ильеуса — их приносили туда богатые фазендейру того же уровня, что и владельцы Аталайи и Санта-Марианы. О тамошних событиях в красках рассказывал Турок Фадул, когда приезжал, чтобы закупить товар, оплатить счета, подышать воздухом цивилизации и насытиться ее благами — в Ильеусе дорогущие французские и польские профессионалки делали абсолютно все и даже больше того, что можно себе вообразить, — и для того чтобы увидеть море.

С таким наплывом жителей Ослиная дорога превратилась в длинную извилистую улицу, идущую вдоль русла реки. Некоторые дома были кирпичными, крытыми черепицей, стояло много лачуг, и среди них — нескончаемое движение людей и животных. Кончились те праздные часы, когда после ухода погонщиков араб, негр и проститутки отдыхали после ночи и утра, проведенных в трудах, и собирались, чтобы поболтать, послушать разные истории, попеть песенки. Не то чтобы они окончательно забросили прежние обычаи, зародившиеся в те времена, когда Большая Засада едва возникла и была всего лишь местом ночевки или вяло прозябавшим, жалким поселением. Они все еще встречались, чтобы предаться безделью в привычных местах, но делали это реже, хотя количество участников этих собраний значительно возросло. Весельчаки собирались по воскресеньям на ярмарке, в Дамском биде, перед кузницей, в цирюльне Додо Перобы и, как всегда, в лавке Фадула.

Устраивались танцульки под аккомпанемент гитар, гармоней, дудок и кавакинью. Точное количество хижин на Жабьей отмели знал только Господь Бог. Он и Дурвалину, помощник трактирщика по прозвищу Сплетник.

7

Домашней скотины тоже стало больше — и на фермах на том берегу реки, и на улицах селения, где животные бегали сколько душе угодно. По утрам и ночью проходили караваны ослов, а днем прохожие видели стада свиней, рывшихся в грязи, стайки кур, сидевших в кустарнике, и цесарок, стремительно разбегавшихся по сторонам. Когда приехали переселенцы из Сержипи, капитан Натариу да Фонсека привез из Аталайи дюжину яиц цесарок, которых Зилда послала для Ванже. Их подложили под обычных деревенских кур, и вылупились десять цыплят, от которых произошла буйная, неприручаемая стая, носившаяся по обеим берегам реки. Теоретически они были собственностью крестьян, а на самом деле принадлежали всем жителям селения. Темное мясо цесарки — это изысканное лакомство.

Помимо плодов любви Гонимого Духа и суки Офересиды с новыми жителями приехали и другие собаки, положив начало прожорливой популяции тощих дворняг. Вместе с Зилдой в Большую Засаду приехало множество домашних животных. Кроме собак и кошек, домашней птицы — кур, цесарок, уток и индюшек — в глубине двора и на площадке перед домом виднелись одомашненные древесные куры и жаку, эму, принадлежавший Пебе, пара сериема, глухо кричавших и убивавших змей, и ежик, хозяйкой которого была Лусия — старшая из девочек. Не говоря уже о разнообразных попугаях и птичках, живших в клетках на террасе и под навесом.

Попугаев было три — красивых и болтливых. Два жили на кухне и во дворе, но третий — беспокойный и говорливый маракана, владевший обширным порнографическим словарным запасом, — жил на воле на веранде, где находился его насест, на котором он ненадолго задерживался. Это было любимое домашнее животное хозяина дома. Он откликался на кличку Сунь-себе-в-зад — это было его любимое выражение, которые он повторял через раз, по поводу и без. Попугай ходил туда-сюда по балясине веранды, выкрикивая ругательства, присвистывая и таким образом подзывая собак. Когда они прибегали на зов, попугай разражался пронзительным, язвительным хохотом. Он гордо провозглашал звание и имя своего владельца и верного друга — капитана Натариу да Фонсеки.

Капитан сажал его на тыльную сторону ладони, чесал ему голову и животик, и Сунь-себе-в-зад жмурился от удовольствия. Зилда утверждала, что это самка, раз уж птица позволяла так себя тискать. Самка и к тому же преданная — никому иному, кроме Натариу, птица не позволяла такие интимности и сразу же принималась яростно клевать любого, кто пытался ее приласкать. Еще и оскорбления выкрикивала: «Вор! Сукин сын! Сунь себе в зад!» Она едва не оторвала палец негру Тисау который пытался с ней подружиться: «Дуй отсюда, мой блондинчик!»

Своеобразный словарный запас мараканы был следствием долгого проживания в прокуренном игровом зале притона в переулке Мула в Итабуне, в популярном борделе «Нувенш». Это была смесь кабака, где подавали кашасу, коньяк и коктейли, публичного дома — в комнатушках на чердаке промышляли проститутки, — но в первую очередь это был игровой притон. Этот многогранный «центр развлечений» принадлежал Луишу Прету — смельчаку, которого зачастую неправильно понимали и недооценивали, но человеку достойному. Во время одной заварухи, связанной с картами, капитан однажды спас ему жизнь.

Он случайно оказался в этом заведении — его пригласила туда одна шлюха, знакомая еще с давних времен. «Давненько я тебя не видала, Натариу», — сказала кокетка, повстречав его на улице. Слово за слово, и они оказались наверху, в борделе «Нувенш», чтобы отметить долгожданную встречу яростными ударами его молота.

Натариу застегивал брюки, собираясь прощаться, когда шум опрокидываемых столов и стульев и возбужденный крик попугая: «Грязный вор!» — привлекли его внимание. Дама, все еще обнаженная, и бровью не повела. Брань и беспорядки были обычным делом в этом популярном притоне. Но неразбериха продолжалась, послышались смертельные угрозы: «Я тебе потроха вырву, собака!» — и капитан узнал голос Лалау, жагунсо, который некогда служил под его началом и был известным храбрецом и честным малым. Натариу устремился вниз, и как раз вовремя, чтобы помешать Луишу Прету неминуемо отправиться к праотцам — кинжал Лалау уже сверкал в табачном дыме. Когда был восстановлен порядок, расставлены по местам столы и стулья и снова начата игра, Натариу задержался, раззадоривая попугая-маракана. Капитан даже расхохотался — а это случалось с ним крайне редко, — когда услышал, как птица изрекла: «Сунь себе в зад», — мигая глазом и легонько потряхивая красно-зелеными крыльями. В благодарность Луиш Прету приказал отнести попугая в пансион тетушки Сеньориньи, где капитан расположился, будучи в Итабуне. Это был подарок от воскресшего к жизни.

На фазенде Аталайа Сунь-себе-в-зад научился свистеть, подзывая собак, кудахтать как курица, имитировать голос негра Эшпиридау: «Мира тебе и здоровья, кума Зилда!» В Большой Засаде Турок Фадул научил его арабским ругательствам. Маракана повторял их с чистым произношением жителя ливанских гор.

За обильным обеденным столом в доме капитана Фадул — частый гость — надрывался от хохота, слушая как Сунь-себе-в-зад ругается по-португальски и по-арабски. Ему никогда не удавалось — впрочем, он и не пытался — почесать попугаю голову, а уж тем более животик. Это была привилегия капитана Натариу да Фонсеки.

8

Сунь-себе-в-зад становился полиглотом. Помимо арабских ругательств он распевал по-итальянски отрывки из арий, звучавших из граммофона. Слава о попугае летела по свету, разносясь по ослиным тропам:

— У капитана Натариу удивительный попугай. Он говорит по-турецки и на языке гринго — эдакий затейник.

Граммофон — подарок полковника Боавентуры Андраде — был главной забавой и самой большой роскошью в доме капитана Натариу да Фонсеки. Зилда относилась к нему с таким трепетом, что не позволяла заводить его даже Эду — старшему сыну. Это могли делать только она и Натариу. Лишь изредка крутил он ручку аппарата, чтобы продемонстрировать его с ноткой тщеславия высоким гостям — полковнику Робуштиану де Араужу, куму Лоуренсу — начальнику станции в Такараше, сеньору Сисеру Моуре — скупщику какао, работавшему на компанию «Койфман и Сиу — экспортеры».

В свободное время, обычно ближе к вечеру, перед ужином, Зилда заводила граммофон и слушала, подперев подбородок и полуприкрыв глаза. Она не понимала языка, на котором пели, но звуки — высокие и низкие, в особенности высокие — завораживали ее. Иногда составить ей компанию приходила Корока — они обсуждали, что случилось в селении, слушали музыку — цилиндров было только три, в комплекте с граммофоном. Случалось, заглядывала Ванже и приносила какой-нибудь гостинец — сладкий батат, тыкву, сладкую маниоку — для Капитановой кухни. Старуха нахваливала граммофон:

— Ох ты, глазам своим не верю…

Ванже стала близка с Зилдой, а к капитану относилась с особым почтением — не могла забыть ту встречу на дороге. Ванже разное о нем слыхала, но все это в одно ухо влетало, в другое — вылетало. Для нее, кроме Господа, никто не мог сравниться с капитаном Натариу да Фонсекой. Она попросила его стать крестным сына Лии и Агналду, когда того наконец окрестят. А крестной — вы уж простите, дона Зилда, — может быть только Жасинта Корока, которая приняла роды.

Сначала ребятня, которую приводили Эду и Неба, собиралась вокруг граммофона. Напуганные, они внимательно слушали, пытаясь понять, где та тетка и тот тип, которые распевают эти иностранные песни. Впрочем, он им быстро наскучил — музыка была все время одна и та же, — и они предпочли заросли с птичками и сагуи, где ставили ловушки и силки.

Приходила Бернарда с младенцем на руках. Просила благословения у крестной, помогала в домашних делах. Молча, с улыбкой, слушала она граммофон, выискивая у Зилды гнид. Она всегда приходила в отсутствие капитана. Если случалось, что он приезжал и заставал ее там, она просила у него благословения и сразу прощалась. И сидела у себя в домике, всегда готовая принять его, когда он только захочет.

Зилда подавала гостям наливку из женипапу, из питанги, из маракуйи — все домашнее. Как у нее хватало времени на все это? На домашние дела, на кухню, наливки, банановые десерты, сушеный кажу, на шитье и вышивку крестом? Чтобы преданно и заботливо растить детей — своих и приемных? И все это не повышая голоса, не бегая туда-сюда, не жалуясь. А на что жаловаться? Когда Натариу подобрал ее, сиротку и бродяжку, она и представить себе не могла, что поднимется на такие высоты: замужняя дама, муж ее — капитан Национальной гвардии и фазендейру, а сама она хозяйка такого солидного дома, и двор у нее, и скотина домашняя, и стол обильный и для всех открытый. На что тут жаловаться? Она же не какая-нибудь неблагодарная!

Стол был воистину обильным и открытым — для всех, кто заходил, даже без приглашения. В отсутствие капитана народу было не много — Корока, Меренсия, Бернарда, еще какая-нибудь подруга, но мужчины никогда, ведь главы семьи дома нет. Натариу большую часть времени проводил на фазендах Аталайа и Боа-Вишта, и особенно в ту пору, когда шли всходы или начинался сбор урожая: следил за сбором и сушкой какао, — но когда он прибывал в Большую Засаду, дом наполнялся гостями. За столом не хватало места, зачастую народ ел на веранде или на кухне вместе с детьми. Друзья, кумовья, просто знакомые, визитеры, приехавшие, чтобы обсудить с ним дела, чужаки, желавшие засвидетельствовать ему свое почтение, и, конечно, жители деревни. Когда он проходил или проезжал верхом по пустырю, по Ослиной дороге, через Жабью отмель, все здоровались с ним радостно и сердечно, с почтением, граничившим с поклонением. Мужчины в знак уважения снимали шляпы, женщины улыбались, в приветствиях некоторых мужчин сквозила нотка страха, а в улыбках некоторых женщин можно было заметить след кокетства. Дети подбегали, чтобы поцеловать ему руку: «Благословите, капитан!»

9

Сам полковник Боавентура Андраде, царь и бог в здешних местах, хозяин и кум, вкусил яств за столом Зилды, попросил добавки и похвалил, облизывая губы. Тут были и курица в буром соусе, и вяленый тейу, и рыба, жаренная на пальмовом масле, и жареная цесарка, и десерты из бананов и кажу, и крем из авокадо. Зилда извинялась за не слишком разнообразное меню — только четыре блюда, жалкая нищета по сравнению с обедами в особняке полковника. Дочери помогали ей на кухне: учились добавлять приправы, смешивать соусы и ловить момент, когда блюдо готово.

По дороге из Аталайи полковник свернул на тропинку и проехал через Большую Засаду, желая обсудить с Натариу, где возможно разместить группу переселенцев из Сержипи, которых он ожидал в Ильеусе. Они ехали из Эштансии — родного города полковника, и, как потом выяснилось, приходились ему родней. Он воспользовался случаем, чтобы проехать через долину — полковник был здесь во время прошлого сбора урожая, больше года назад. Уже тогда прогресс, наблюдавшийся в Большой Засаде, поразил его, что уж теперь говорить?

Он посетил плантации Амброзиу, Жозе душ Сантуша и Алтамиранду — последний начал разводить коз. Поглядев на все это, полковник покивал в знак одобрения и зашел на мельницу, где в это время чистили маниоку. Переселенцы из Эштансии окажутся в хорошей компании.

Еще большим сюрпризом, заставившим его ахнуть от удивления, было строительство моста, которое уже практически подходило к концу. Масштаб работ, качество и отделка поразили его. Лупишсиниу и Гиду — мастера-плотники — со скромным удовлетворением выслушали поздравления полковника, и Лупишсиниу без тени обиды заметил:

— А полковник Робуштиану сомневался, что мы справимся.

Они рассказали, сколько народу помогало общему делу.

Уже упомянутый полковник Робуштиану и присутствующий здесь капитан Натариу вложились деньгами. Каменщики Балбину и Баштиау да Роза, гончары Меренсия и Зе Луиш, кузнец Тисау Абдуим — все они обернулись плотниками и строгальщиками. Даже проститутки, и те помогали.

Они задержались в домике Бернарды — полковник хотел посмотреть на ребенка, родившегося, когда он был здесь в последний раз. Он тогда выпил за его здоровье кашасы в заведении Фадула. Корока принесла кофе, а Бернарда из кожи вон лезла, демонстрируя сына — точную копию отца.

— Фабричная марка Натариу… — пошутил полковник.

Он побывал и в кузнице Каштора, поздоровался с Дивой. Большая Засада уже не была просто временным лагерем проституток, здесь появились семьи: на своем пути полковник встретил Динору и Изауру, на улице увидел Абигайль, а сейчас — Диву, и все были на сносях. Полковник снова вспомнил предсказание Натариу. Глядя с высоты того самого холма, где сейчас располагался его дом, на незаселенную равнину, на девственные заросли, на враждебный лес, Натариу видел завтрашний день. Полковнику никогда не удавалось найти объяснение волшебной силе, позволявшей мамелуку читать чужие мысли и предвидеть будущее. Индейская кровь, не иначе.

Перед обедом они зашли в лавку Фадула пропустить по стаканчику.

— Как вам это место, полковник?

— Еще несколько лет — и Большая Засада переплюнет Такараш. Не хватает только железнодорожной ветки.

Насытившись, он вышел из-за стола и отправился подремать в гамак на веранде, однако, прежде чем захрапеть, перемолвился парой слов с кумой Зилдой, рассказал новости из Аталайи.

— У сии Пкены появилась помощница, дочка покойного Тибурсинью — ты ведь помнишь ее, кума?

— Сакраменту? Отлично помню! Просто красавица!

На лице полковника, отмеченном печатью прожитых лет, жизни, полной огорчений, показалась слабая, почти робкая, улыбка:

— Сиа Пкена едва ходит. Эта девушка — настоящая удача. Работящая, как никто. Хорошая девушка, кума. Дом при ней глаз радует, она даже мной занимается. — Он говорил о служанке или о любовнице? — Между нами будь сказано, кума, но я сейчас больше времени провожу в Аталайе, чем в Ильеусе.

— А Вентуринья, кум? Есть от него новости?

Улыбка исчезла с лица полковника:

— Он все еще в Рио — кажется, навсегда туда перебрался.

— И все учится? Какой упорный! Никогда не видала, чтобы кто-нибудь так любил учиться. — В этих простых невинных словах была только похвала, ни тени лукавства.

— Так-то оно так, кума, но ведь уже пора остановиться. Если переусердствовать с учебой, то доктор превратится в бездельника.

Разговор прервал гнусавый крик попугая:

— Сукин сын! Сунь себе в зад!

Полковник закрыл глаза, пытаясь отогнать мысли о Вентуринье, который лодырничал в Рио-де-Жанейро. К чему расстраиваться? И все же он расстраивался, хотел того или нет, ведь этот болван был его единственным сыном. Ради него он работал без продыху, днями и ночами: вырубал лес, расчищал заросли, засаживал целые лиги какао, — брал в руки оружие, дрался, рисковал жизнью, отдавал приказы убивать и убивал сам. Ах, если бы не барышня Сакраменту, он бы уже окончательно потерял интерес к жизни, ведь деньги и власть — это еще не все.

Увидав, что он закрыл глаза, Зилда тихонечко вышла, стараясь не шуметь. Полковник не стал ее задерживать, позволив уйти, не возобновив нить разговора. Он не любил говорить об отсутствующем сыне. Бог знает, может быть, именно от того, что сына так долго не было, он все сильнее привязывался к своим старым слугам, простым людям. Сиа Пкена, которая состарилась в его доме, не продохнув ни дня. Негр Эшпиридау с седыми курчавыми волосами. Когда он пришел к нему с ружьем на плече, то был наемником средних лет, и с тех самых пор жил в особняке и сторожил сон полковника. Кума Зилда и кум Натариу. Натариу теперь кум и капитан, потому что кроме храбрости и верности, присущих и ему, и Эшпиридау, у него был еще и ум, он умел читать и писать и, что самое главное, командовать.

Это были простые и прямые люди, такие же, как барышня Сакраменту, которая ни разу не назвала его на «ты» и не позволила себе никакой фамильярности. Она всегда говорила «ваша милость» или «полковник», но голос и манеры служили ему утешением в его горестях, в его несчастьях. Она наполняла его силами, возвращала желание жить. Сакраменту чесала ему голову: он лежал в гамаке, а она сидела подле него на полу. От нее исходил запах листьев питанги, и в постели она прижималась к его груди, смеялась и вздыхала. Это был совет Натариу, и полковник ему последовал. Добрый совет, как и все прочие.

10

Когда им стало и вправду трудно, когда у них только и было денег, что от чужих благодеяний да еще кое-что данное из милости Леогвилду Калазаншем, хозяином сахарной плантации, сеньора Леокадия, восьмидесятилетняя вдова, мать, свекровь, теща и бабушка, вспомнила о дальнем родственнике. В этот скорбный час к кому, кроме кузена, могла она обратиться? Кузен-то, конечно, седьмая вода на киселе, но это дела не меняло.

Полковник Боавентура Андраде в последний раз побывал в Эштансии давным-давно. Он признал их и поздоровался с ними на ярмарке, где они торговали изобильными плодами, выращенными на своем наделе. Миллионер, он не знал, куда деньги девать, но не выказал презрения к своим бедным родственникам. Усевшись на ящик рядом с кузиной Леокадией, он задержался, чтобы поболтать, вспомнить людей и былые дела, забавные и грустные. Больше чем кузина, сеньора Леокадия была еще и возлюбленной тромбониста Жозе де Андраде, отца полковника. Много мазурок, много шоте сплясали они вместе на незабываемых праздниках оркестра «Лира Эштансиана».

— Я едва не стала твоей матерью, кузен Боавентура.

Расчувствовавшись, барин-грапиуна раскрыл кошелек и вытащил оттуда кое-какую мелочь для ребятни. Мелочь? Солидные деньги, которые Леокадия припрятала на случай, если понадобится пойти к врачу. Прощаясь, полковник предложил помощь, если когда-нибудь будет нужно. В Ильеусе можно все, что угодно, стоит только написать. Нужно просто написать на конверте: «Полковнику Боавентуре Андраде, Ильеус, штат Баия», — и письмо дойдет, название улицы ни к чему, его там все знают.

История получилась такая же, как и с остальными. Она всегда была одна и та же, менялись только незначительные детали. Они обрабатывали землю в испольщину и знавали хорошие времена. А потом случилось то, что случилось: земли отошли к хозяину, сахарный тростник заменил кукурузу и маниоку. В Эштансии заработать на жизнь было нечем: ни земли, чтобы пахать на ней, ни в торговле работы — ничего, кроме как тянуть лямку на сахарной плантации.

В былые времена Эштансия играла важную роль в жизни штата Сержипи. Товары, перевозимые морем, разгружались в устье реки Реал и скапливались в порту Крашту. Из Эштансии они направлялись в сертан, это было непрекращающееся движение караванов и бродячих торговцев. Но железнодорожная ветка, связавшая Баию и Сержипи, прошла вдали от города и таким образом обрекла его если не на смерть, то на упадок. У жителей Эштансии остался только один выход — уезжать на юг Слава какао притягивала обездоленных, в особенности когда они потеряли землю, работу, надежду.

И вот тогда сеньора Леокадия вспомнила о дальнем родственнике-миллионере. Она собрала клан и предложила массовое переселение. Их было двадцать три души: родители, братья, дядья и кузены, — и все родня между собой: семь женщин, шестеро мужчин и десять детей различного возраста. Девчонка Ненека отказалась уезжать. У нее была давняя любовная история с Осиришем, блестящим публичным оратором и довольно средним флейтистом оркестра «Лира Эштансиана». В свободное время Осириш — настоящая сонная муха — работал приказчиком в скромном магазине тканей своего отца, сеньора Америку. Габриэл, отец Ненеки, метал громы и молнии, но она и ухом не повела, а сеньора Леокадия сказала, чтобы он оставил все как оно есть и закрыл рот: если эта сумасшедшая хочет остаться здесь и голодать, чтобы кончить проституткой, то это ее проблема, а им и так есть о чем волноваться.

Сеньора Леокадия написала полковнику письмо, напомнив о встрече и об обещании. «А он еще копыта не откинул?» — спросил Вава, пятидесятилетний старший сын сеньоры Леокадии. Если бы так, то новость о его кончине неизбежно достигла бы Эштансии: плохие новости разлетаются быстро, не запаздывают и не теряются в дороге. «Он не ответит», — решил зять Армандиу. Он был неисправим — только и знал, что отравлять другим удовольствие.

Полковник не просто ответил, а послал телеграмму, и это была сенсация. Они собрали свои пожитки, сели в третий класс поезда до Баии, чтобы там погрузиться на корабль, плывущий в Ильеус. Денег у них было совсем не много: там, в Ильеусе, ими займется кузен.

Работы было вдоволь, особенно во время сбора урожая, но полковник не желал для своих родичей тяжкой доли батраков. Он вспомнил о Большой Засаде и решил лично съездить и посмотреть, как там идут дела. С помощью Натариу он выбрал место на границе посадок и животноводческой фермы Алтамиранду. Там они смогут обосноваться, полковник подкинет им что-нибудь для начала, и здесь не будет опасности, что землю заберут, чтобы посадить на ней сахарный тростник. Даже сам полковник не мог сделать этого, чтобы посеять какао, — земля-то ничейная. Свободная земля, нужно только прийти и занять.

Полковник попросил Натариу, чтобы он встретил переселенцев из Эштансии на станции в Такараше, куда они прибудут из Ильеуса. В конце концов, это его родня, не просто земляки, старухе скоро стукнет восемьдесят, они заслуживают чего-то большего, чем простое сострадание.

Натариу вел с собой на поводу мула с мягкой поступью и на всякий случай захватил гамак и ручки для носилок — а вдруг божий одуванчик не сможет сесть верхом, и тогда ее понесут на плечах. Он встретил их на станции и проводил до Большой Засады.

Сеньора Леокадия ничуть не напоминала немощную старуху. Сухая, рослая, женщина выглядела моложе своих лет. Ловкая, энергичная, живая, она держала своего осла вровень с горячим мулом провожатого, которого прислал за ними кузен, и обо всем расспрашивала:

— Это место цивилизованное? Там есть оркестр? А кого в церкви почитают? Кто святой покровитель?

Тень улыбки скользнула по губам Натариу:

— Оркестра еще нет, но есть дудка и гитара. И церкви тоже нет, но во всем остальном место довольно обжитое, вы сами скоро увидите. А что до святого покровителя, то я вам так скажу: если и есть какой, то это ваш покорный слуга, капитан Натариу да Фонсека.

Три женщины клана были беременны — Фаушта, Илда и Зеферина.

11

Клеток, висевших на глинобитных стенах цирюльни, всегда было не больше полдюжины. Это не считая той, где должна была быть ворона-канкао, но она почти всегда пустовала, потому что птица привольно летала по хижине и ловила насекомых своим длинным клювом. Чешуйчатая горлица тоже. В клетках сидели восхитительные птицы, тщательно отобранные Додо Перобой. Почему их было так мало, если птицелов приносил из леса множество пернатых, попадавших в его силки, расставленные в нужных местах?

Эду и Нанду — компаньоны в деле торговли птичками и мелкими зверьками — предоставляли покупателям из окрестностей на воскресной ярмарке широкий ассортимент. Птичка приносит в дом веселье, и даже самый бедный, разоренный очаг приобретает вид богатый и красивый благодаря пению и перышкам цветного трупиала, сабиа, птицы-кардинала, толстоклювой овсянки, черной птички, вьюрка, вьюрковой овсянки, щегла — список длинный. Что касается попугаев всех видов и размеров, то они просто бесценные, верные спутники.

Не только птички, другие зверьки тоже. У вдовы Наталины был жупара, цвета жженого меда, который спал в ящике из-под швейной машинки, обмотавшись длинным хвостом. Согласно народному поверью жупара или, иначе говоря, полночные обезьяны, выращивали какао — целый день спали, а ночь проводили в шалостях и озорстве. Меренсия и Зе Луиш держали в гончарной мастерской жибойу — удава длиной уже больше двух метров, и, похоже, это был еще не предел. Жибойу уничтожал вредных животных и отпугивал ядовитых змей. Проститутки и мальчишки предпочитали озорных обезьянок-мику.

Додо Пероба ловил птичек не для того, чтобы продавать на ярмарке, и не для того, чтобы держать их пленницами в клетках для украшения своей цирюльни, хотя назвать цирюльней крошечную комнатку, где стоял сработанный Лупишсиниу стул, было хвастовством того же сорта, что и называть двор под навесом танцзалом, — просто так выражались жители местечка.

Из обильного улова, собранного из ловушек, птицелов зачастую не оставлял ни одной птички. Он изучал их внимательно и скрупулезно, исследовал и проводил с ними странные и забавные упражнения, после чего отбирал лишь малую толику, опираясь на загадочные умозаключения, известные только ему. Большую часть, если не всех, он отпускал на волю, и, видя его удовлетворение, когда он смотрел, как они улетают, счастливые от своей нежданной свободы, можно было подумать абсурдную вещь — будто он ловил их только ради удовольствия потом освободить.

Прошедшие отбор птички (что служило критерием: красота, пение, живость — поди пойми!) поселялись в клетках, висевших в цирюльне, и им птицелов уделял большую часть своего времени. Додо приручал их с бесконечным терпением и высоким мастерством, учил всяким удивительным штукам. Сидя в клетках, они приводили в движение клювиками механизмы из плетеных бечевок, опуская и поднимая наперстки, чтобы наполнить их водой из жестяных поильников, будто люди, вытаскивающие воду из колодца. Они открывали крышки деревянных ящиков, чтобы полакомиться канареечным семенем, открывали и закрывали дверцу клетки, и так далее и тому подобное — куча всяких фокусов. Додо командовал ими, щелкая пальцами.

Малыш, Лесной Цветок, Кравина, Пугливый, Глазастый — каждый откликался на свое имя. Они сразу прилетали, заслышав мелодичный голос птицелова. Брадобрею удавалось сделать так, что они, не находясь в тесных клетках, свободно носились по дому, улетали далеко и затем возвращались и садились на клетки или на решетчатую бамбуковую дверь, всегда открытую в ожидании. Они принимались петь с удвоенной силой и позволяли ласкать себя. Напуганные, притихшие, мальчишки часами наблюдали, как он обучает птичек всем этим удивительным штукам.

Неподражаемый свистун, Додо затягивал песенки, а птички-софре подхватывали мелодию и учились с точностью подражать щебетанию обитателей соседних клеток. Птички Додо Перобы были не только послушными и учеными, как все прочие, но и подлинными артистами, достойными выступать на арене цирка. Так сказал полковник Боавентура Андраде, который купил у него трупиала — у этой птички множество имен: жуау-пинту, конкриш, софре, коррупиау — в подарок для барышни Сакраменту. Однажды она сказала, что тоскует по пению софре — по ее разумению, это самое трогательное, что есть в мире.

Птичек, которых растил и дрессировал Додо Пероба, не хватало, чтобы удовлетворить все заказы, приходившие с соседних фазенд, со станции Такараш и даже из Итабуны. Впрочем, птицелов расставался со своими питомцами против желания, с грустью, и только после продолжительных переговоров. Он не продавал птичек первым встречным, желая быть уверенным, что покупатель действительно любит животных, что это не какой-нибудь бессердечный организатор петушиных боев, который выращивает птичек только для драк и пари.

На воле в цирюльне жила чешуйчатая горлица Фого-Пагоу, и вот ее он не хотел продавать ни за какие деньги. Она пощипывала его за пальцы на ногах, садилась ему на плечо или на растрепанную шевелюру, выискивая и вытаскивая клювиком первые седые волоски. Предложений продать было предостаточно, но он всем отказывал, приходя в ярость и теряя свою обычную флегматичность, когда покупатели настаивали. Как бы он смог жить, не слыша каждый день ее звонкое и забавное звукоподражательное чириканье: фого-пагоу, фого-пагоу! Частенько он проводил время перед дверью на деревянном табурете, а на голове у него сидела птичка и клевала его шевелюру.

Однажды ночью, когда прошло оживление, связанное с появлением погонщиков, и в селении воцарилась тишина, Додо Пероба пробудился от чуткого сна, заслышав веселый призыв горлицы, — в этот час она должна была спать в клетке, ведь до утренней зари было еще далеко. Он встал со своей циновки и прислушался в темноте: птички спали, а непрекращавшийся крик, упорный призыв исходил не из комнаты — снаружи: может, это сбившаяся с пути птица, истосковавшаяся, обезумевшая. А вдруг у нее ранено крыло, она не может летать и умоляет о помощи?

Бесшумно, чтобы не побеспокоить птичек, Додо Пероба проскользнул к двери, но не прошел и двух шагов, как увидел дурочку, сидевшую на корточках под мелким дождем. Различив его в темноте, Сау улыбнулась, встала и протянула к нему руки.

Воды реки растут и едва не смывают Большую Засаду

I

Под проливным дождем, в насквозь промокшем плаще, с которого текла вода, полковник Робуштиауну де Араужу спешился у дверей кузницы и отдал вожжи сопровождавшему его наемнику Назарену — младшему брату Жерину. Этим двоим он мог доверять полностью.

— Подожди меня на складе.

В дверях Каштор Абдуим радостно приветствовал фазендейру:

— Входите, кум, будьте как дома. Ваш крестник уже родился. Поглядите, экий красивый мулат.

Сам полковник тоже был мулатом. Но в этих краях людей делили на бедных и богатых — фазендейру, чтобы не сойти за белого, должен быть черным-пречерным, как полковник Жозе Нике, и к тому же похваляться своей расой. «Негр Зе Нике! Красавец и миллионер!» — заявлял он, сидя верхом на лошади породы пампа, щелкая плетеным кожаным хлыстом с серебряной рукоятью. Перед сбором урожая полковник Робуштиану передавал падре Мариану Баштошу, настоятелю собора Святого Георгия, солидное пожертвование на алтарь святого воина и столь же щедрое подношение — отцу Оролу для пежи Ошосси, хозяина природы. Они вместе — святой и дух — должны были удержать ливень в узде, чтобы не ставить под удар соцветия и ростки, чтобы урожай стал еще больше. Этот обет был как нельзя кстати — у истоков Змеиной реки дожди лили не переставая.

Полковник расстегнул плащ и положил сушиться на большой камень, стоявший у горна, — экая мерзкая, проклятая погода!

— Я получил послание с доброй вестью и приехал навестить куму. Как она?

— Веселая как птица: только и знает, что смеяться.

Уговор о крестинах был давний. Негр выплатил по частям, как ему было удобно, деньги, которые благородный кредитор ссудил ему на обустройство кузницы. «Не стоит так спешить, Тисау, это не горит!» — повторял полковник после получения каждой выплаты. Сделав это, кузнец заявил:

— Когда я однажды женюсь, то попрошу вашу милость и дону Изабел быть крестными моего первого ребенка.

— С превеликим удовольствием, Тисау.

Негр свое обязательство выполнил. Жениться он не женился, но сошелся с женщиной, а это, по сути, одно и то же. Когда Дива зачала, то, увидав полковника в Большой Засаде, Тисау сказал ему:

— Я живу теперь с женщиной, и ваш крестник уже на подходе. — Хвастливый и насмешливый, негр добавил: — Ух мы и старались!

Старались, стоная, убаюканные покачиванием гамака. Сожители, они с Дивой больше походили на влюбленных. Никаких ссор или ворчания, всегда держась за руки, всегда вместе, перешептываясь и обмениваясь поцелуями, они, казалось, были рождены друг для друга. Он называл ее своей негритянкой, она его — своим белым. Дива клала голову на его черную широкую грудь, а он трогал ее живот своей большой рукой, наблюдая, как он растет. Они ждали с нетерпением.

И вот однажды утром кузница забурлила. В то время перед началом сбора урожая движение погонщиков сократилось. Когда ночью у Дивы начались боли, Тисау пошел за петухом, заранее привязанным к дереву гуаявы во дворе, и принес его в жертву Ориша. И только потом отправился за Корокой.

По следам повитухи дом наводнили родственники роженицы — Ванже, Лия и Динора. Живот у Диноры был огромным, таким необъятным, что казалось, будто Ибежи[97] умастили маслом дубинку Жаузе и у них родятся близнецы — Косьма и Дамиан, двойники. Каштор мучился и изнывал, не отходя от циновки, на которой лежала Дива. Сдерживая стоны, она храбро улыбалась ему, будто была опытной роженицей.

— Вон отсюда! — приказала Корока, выталкивая негра. — Поди лучше помолись. — У кого же может быть больше авторитета, чем у повитухи?

Усевшись рядом с пежи, Тисау ждал, борясь с нетерпением. Гонимый Дух и Офересида растянулись у его ног, тоже встревоженные, и прислушивались, нюхая воздух и не сводя глаз со своего друга. Они точно знали — что-то вот-вот произойдет.

Услыхав крик новорожденного, Каштор вмиг сорвался с места и влетел в комнату. Корока держала младенца на руках и показывала всем — Тисау и Диве, Ванже, Лие и Диноре с ее огромным пузом — маленькое тельце, перепачканное кровью, окутанное беловатым утренним светом. Сердце в груди Каштора стало огромным, глаза увлажнились. Сколько Тисау себя помнил, он ни разу не плакал, даже когда зимой пришла запоздалая весть о кончине его дяди, Криштовау Абдуиме, кузнеце и алабе. Он сказал Диве: «Если родится мальчик, назовем его Криштовау, в честь дяди, который меня вырастил, а если девочка, то называй как хочешь».

2

В тот же самый день Тисау послал с погонщиком Ромеу да Лушем весточку полковнику Робуштиауну де Араужу на фазенду Санта-Мариана:

— Не забудь сказать полковнику, что родился его крестник.

Ромеу да Луш вместе с Жерину зашел в кузницу, чтобы проведать Диву и поглядеть на сына Тисау. И началось нескончаемое паломничество, пришли все. Зилда принесла вышитую рубашечку и вязаные пинетки, которые сама смастерила. Фадул вытащил из закромов и повесил на шею Криштовау цепочку с маленьким золотым амулетом. Одними из первых пришли Баштиау да Роза и Абигайль, круглая как бочонок. Она забеременела раньше Дивы, но родила на три дня позже.

— Если родится девочка, — решил мастер-каменщик, — то, когда они подрастут, обязательно поженятся.

На фазендах сбор урожая прошел, уже подходила к концу просушка какао. Урожай превзошел все надежды и прогнозы и был в два раза больше предыдущего благодаря бурному росту новых плантаций. В домах полковников деньги буквально под ногами валялись, отделения Банка Бразилии в Ильеусе и Итабуне выдавали кредиты фирмам-экспортерам по самым что ни на есть низким ставкам. Шампанское в кабаре лилось рекой, полковники дарили любовницам бриллиантовые кольца, золотые браслеты, жемчужные ожерелья. Любому полковнику, чтобы стать воистину уважаемым человеком, требовалось два дома: мирный, гражданский, где его ждала строгая и набожная супруга, хозяйка семейного очага, преданная семье и верная материнскому долгу, и военный — там была шикарная красавица содержанка, одетая с иголочки, радость взгляду, наслаждение телу — на зависть соперникам.

Чтобы понять масштаб безумия, можно рассказать слух, который шепотом передавали из уст в уста на улицах городов и на тропинках плантаций: будто полковники зажигают сигары банкнотами в пятьсот мильрейсов. Похоже, так оно и было во время той памятной попойки, которую закатили в честь окончания сбора урожая в одном из кабаре Ильеуса. Тогда полковник Дамазиу де Каштру или его сын, бакалавр Зекинья — тут версии расходятся, — поджег банкноту именно такого достоинства, чтобы прикурить сигарету Ванды Мио-Мио — это была высшая дань уважения. Он зажег сигарету рыжей польки и воспользовался тем же огнем, чтобы раскурить сигару «Суэрдик», сделанную вручную на фабрике в Сау-Феликсе.

Не менее обильным и удачным был урожай Жасинты Короки — урожай новорожденных. Она не упустила ни одного, и вместо семи на свет появились девять, один за другим. Как же так, если по Большой Засаде на обоих берегах реки разгуливали под мелким зимним дождем семь беременных? Динора в соответствии с прогнозами назойливых всезнаек произвела на свет близняшек с разницей меньше чем в полчаса. Это были две куколки, гордость повитухи — Марта и Мария, первые близняшки Короки. Девятым, а на самом деле первым, кто родился, был ребенок Гуарасиабы, жены Элои Коутинью. Это были переселенцы из Реконкаву. От них-то Каштор и узнал о кончине дяди Криштовау Абдуима и о благочестивом поведении мадам баронессы, которая посвятила себя заботам об удовлетворении своей вагины. Даже не возраст, скорее тропическое солнце состарило ее, но при этом ничуть не уменьшило ее пыла. Мадама была все еще полна неукротимой энергии: во время жаркой декламации ora-pro-nobis она пожирала глазами юных церковных служек вне зависимости от цвета кожи. И все же у нее с давних времен сохранилась определенная слабость к темненьким — из всех слуг Господа она предпочитала именно этих.

Гуарасиаба и Элои были таманкейруш. Они с упорством и трудолюбием обрабатывали кожу и дерево. Гуарасиаба чудом не родила в дороге — она ведь была практически на сносях. Она стала первой в этом урожае младенцев, а одна из уроженок Эштансии, Зеферина, завершила цикл, произведя на свет ребенка той ночью, когда начался потоп.

Пять девочек и четырех мальчиков приняли руки Жасинты Короки, благословенные руки, как нарекла их старая Ванже. Слава о ней летела из уст в уста — ее даже звали с близлежащих фазенд. Жене полковника Сетембрину Арруды она спасла жизнь — и ей, и ребенку, — превратив тяжелые преждевременные роды на седьмом месяце в историю со счастливым концом. Дона Беатриш отдыхала в особняке на фазенде между Такарашем и Большой Засадой, намереваясь в запланированный срок разрешиться от бремени в Ильеусе с помощью опытного доктора Ижмаэла Алвеша: это был идеальный акушер как с точки зрения своей всем известной учености, так и с точки зрения почтенного возраста, — но внезапно начались паника и неразбериха, с фазенды послали гонца с дамским седлом и приказом срочно, без промедления привезти Короку. Она приехала вовремя, принялась за дело и, не ведая страха, начала медленно, шаг за шагом, бороться со смертью. Неужели она правда не знала, что такое страх?

3

Полковник Робуштиану де Араужу привез подарок куме Диве, подарок, достойный того, кто собирает более пяти тысяч арроб какао и клеймит многочисленные стада, баснословного поголовья крупного скота. У него и быки, и коровы, и телки, и бычки, и два быка-гузера, купленных на вес золота в сертане Минаш-Жерайш, отпрыски чемпиона, привезенного знаменитым заводчиком полковником Алфреду Машаду. Подарок крестного представлял собой банкноту в пятьсот мильрейсов, новенькую, прямо хрустящую.

— Изабел просила передать это куме, чтобы она купила крестнику какую-нибудь мелочовку.

Это был праздничный визит по приятному поводу. И все же Тисау заметил в поведении полковника, обычно говорливого и склонного пошутить, скрытое беспокойство. Он не осмелился спросить о причине, но сам полковник, прощаясь на пороге кузницы, сказал:

— Я очень волнуюсь, Тисау. Правда, очень.

— А почему, позвольте спросить, полковник?

— В верховьях реки дождь льет не переставая. Настоящий ливень, и только знай усиливается. В реке вода поднялась высоко, даже не знаю, что теперь будет. Бог даст, все обойдется. Но на всякий случай я принял меры и отогнал скот вглубь, на ферму молодняка, ты знаешь, где это.

Там тоже дождь заливал долину, река набухала. Фазендейру и кузнец замерли на мгновение, глядя на небо, затянутое черными тяжелыми облаками, слушая смутный шум ветра, гулявшего в зарослях. Полковник Робуштиану де Араужу добавил, прежде чем выйти под проливной дождь:

— Больше всего я боюсь за посадки, которые только начинают цвести, — урожай может в тартарары отправиться. Будем молить Господа, чтобы дождь прекратился.

4

Сеу Сисеру Моура, известный в борделях как доктор Перманганат, маленький и хлипкий типчик, был представителем компании «Койфман и Сиу», одного из главных экспортеров какао. Он ездил туда-сюда по долине Змеиной реки верхом на Энвелопе — неуклюжем и трусоватом осле, ступавшем медленно и осторожно: на этих размытых грязью дорогах, полных расщелин и обрывов, безопасность всадника зависела от характера животного.

И даже продираясь по тропинкам сквозь заросли, чтобы добраться в какую-нибудь жалкую дыру на краю света, сеу Сисеру Моура не пренебрегал галстуком-бабочкой, накрахмаленным воротничком и манжетами. Из кармана его пиджака всегда выглядывал уголок сложенного платка, часы на цепочке украшали жилет, волосы, обильно смазанные бриллиантином, блестели и были причесаны на прямой пробор, по последней моде, как будто он ехал на какую-нибудь шикарную вечеринку. В определенном смысле так оно и было, потому что в особняках на фазендах, где он всегда останавливался, как только предоставлялась такая возможность, его приезд всегда приводил в движение кухарок и горничных, и его ждал обильный стол и многочисленная прислуга. Субтильный и тощий, каждый раз он съедал ровно столько, сколько сам весил. Что касается служанок, то у него были особые причины, чтобы оказывать им предпочтение.

Самыми лучшими клиентами сеу Сисеру Моуры были мелкие фазендейру. Они нуждались в наличных, чтобы справляться с сокращением сбыта, и не могли ждать всходов и сбора урожая, когда цена за арробу какао поднимется на желанную высоту, как это делали крупные землевладельцы. Сеу Сисеру Моура оплачивал заранее по сходной цене часть грядущего урожая. На этих небольших плантациях он обсуждал и улаживал дела за чашкой кофе или рюмкой наливки из женипапу, но оставаться на ночь и есть предпочитал на больших фазендах, где его ждал первоклассный прием и хорошенькие служанки, выросшие при особняках.

Прелестные горничные манили его своей молодостью и чистоплотностью. С ними он мог быть уверен, что не подхватит дурной болезни. Венерические заболевания — гонорея и сифилис — свирепствовали в борделях, и лечили их всяческими народными средствами и чудодейственными отварами. Едва начав свои странствия по этим забытым Богом местам, сеу Сисеру Моура подцепил гонорею в одном борделе в Такараше. Об этом стало известно всем и вся. С тех самых пор он всегда возил с собой в поездки перманганат в порошке. Если уж приходилось иметь дело с проституткой, он требовал, чтобы шлюха для начала подмылась раствором перманганата, — это было обязательное условие для совокупления и последующей оплаты. А уж если его требования удовлетворялись, то мелочным он никогда не бывал. Впрочем, к услугам проституток он прибегал только в исключительных случаях. В объятиях служанок он чувствовал себя в безопасности, потому что их, как правило, лишали девственности и баловались с ними далее сами полковники, и, следовательно, они должны были быть чистыми и здоровыми. Не гнушался он и женщинами, у которых были сожители, но больше всего жаждал молоденьких девочек с едва порванной целкой. Сеу Сисеру Моура, неуемный коротышка, был сдвинут на бабах.

В долине Змеиной реки он стал популярной фигурой. Во внушительном кожаном портфеле, кроме блокнота для учета покупок и кредитов, он возил с собой пачку маленьких цветных гравюр с изображениями святых и с равной щедростью одаривал ими жен полковников, служанок на фазендах и проституток в борделях. Подарок этот всегда принимался с благодарностью.

Время от времени сеу Сисеру Моура спешивался со своего осла Энвелопе перед заведением араба Фадула Абдалы, чтобы принять двойную дозу коньяка и расспросить трактирщика о женщинах:

— Есть ли новые телочки, друг Фадул? Молоденькие, едва от груди отнятые?

Начав свой путь в сезон дождей перед сбором урожая, скупщик какао проехал через Большую Засаду и вновь задал свой обычный вопрос. Турок указал пальцем на дурочку, стоявшую на мосту, накрывшись мешковиной:

— Кто-то продырявил эту зверушку, и мальчишки тычут в нее напропалую. И этот верзила тоже. — Речь шла о Дурвалину, который мыл бутылки у колодца.

Сеу Сисеру Моура уточнил некоторые детали, касающиеся возраста и давности произошедшего события: приблизительно когда это было? Такая молоденькая, дырочка в самом расцвете, у нее и времени-то не было, чтобы что-то подцепить, и ноги она раздвигает из чистого удовольствия, а не за деньги. Все как он любит. Он проглотил остатки коньяка и с горящим взглядом направился к мосту.

5

Изредка наливая кашасу немногочисленным в эту пору посетителям, Фадул Абдала выслушивал тревожные новости, уставившись в свинцовое небо. Предположения, предсказания, горестные восклицания изливались на засаленный прилавок. Сердце Турка скорбно сжималось.

Прежде чем продолжить путь в Такараш под проливным дождем — с момента его приезда вода лилась с неба сплошной стеной, — полковник Робуштиану де Араужу зашел в лавку араба, чтобы поздороваться с ним, пропустить стаканчик, предвосхищая возможную простуду, и еще раз подтвердить терзавшее его беспокойство:

— Я еду в Ильеус — одна нога здесь, другая там. Я пятнадцать лет такого потопа не видел. Это уже не шутки.

Собираясь столь же быстро вернуться к подвергавшимся опасности посадкам, капитан Натариу да Фонсека приехал после продолжительного пребывания на фазендах Боа-Вишта и Аталайа и привез дурные новости, полученные из Итабуны. Река Кашоэйру вышла из берегов, затопляя фазенды, уничтожая плантации, загоняя работников в селение Феррадас. Огромные убытки — ранние всходы унесены бурным потоком дождевой воды.

Полковник Боавентура Андраде был обеспокоен не меньше и воспользовался случаем, чтобы отправить дону Эрнештину в комфортабельный дом в Ильеусе, но не раньше, чем святая сеньора осветила часовню десятками свечей, зажженными у ног святого Иосифа. Ей помогала барышня Сакраменту, чудная девочка, преданная хозяевам, серьезная и старательная. Она накрепко привязала к себе полковника, в ее нежных объятиях ему было легче перенести эти новые невзгоды, прибавившиеся к старым, горьким несчастьям. Если святого Иосифа не растрогают свечи и обеты, если потоп не прекратится в верховьях Змеиной реки, как это случилось в долине реки Кашоэйру, то всходы погибнут и урожай пойдет прахом.

В набат били не только полковник Робуштиану и капитан Натариу — землевладельцы и фазендейру. Лесорубы и батраки, народ, ехавший к станции и к городам, полчища убегавших проституток — все пели одну и ту же безутешную песню: вода растет, какао под угрозой. Педру Цыгана вода тоже пригнала в Большую Засаду:

— Дорог нет, вместо них одна грязь, караваны уже не пройдут. Я останусь здесь, пока с Божьей помощью все не утихнет.

За прилавком своего процветающего заведения Фадул Абдала слушал наводящие ужас рассказы и дурные предсказания. Все они: фазендейру, батраки, проститутки и гармонист — беспокоились о всходах, о первых ростках какао, о грядущем урожае.

Слушая их, он приходил к выводу, что никого не волновала судьба людей. Подсчитывали сумму убытков, нанесенных разливом реки Кашоэйру, но участью неприкаянных голодных переселенцев, сгрудившихся в Феррадасе, никто не интересовался, и никто даже не сочувствовал им. Фадул спросил, что происходит с этими несчастными, и узнал смутную информацию о случае черной оспы. Отдельные случаи оспы никого не пугали, но когда она превращалась в эпидемию, смерть собирала обильную жатву.

Более двух десятилетий прошло с тех пор, как Фадул Абдала ступил на землю какао и стал грапиуна, сначала душой и утробой, а потом и по закону. В глубине сундука лежал обернутый в бумагу документ из нотариальной конторы в Итабуне, в котором можно было прочесть дату и место рождения ребенка мужского пола, белой расы и так далее и тому подобное, получившего в крестильной купели имя Фадул. Он увидел свет на фазенде Араруама в округе Макуку. Бразилец, рожденный благодаря Убалду Мадурейре, помощнику нотариуса и товарищу по похождениям в публичных домах. Мужчины и женщины, в основном — мальчики и девочки, приехавшие с другого конца света, возрождались бразильцами благодаря каракулям писца. Нотариус, бакалавр Марсиу Кошта ду Амарал, ставил печать и росчерк — гарантии подлинности, — прикарманивая значительную часть прибыли.

И чтобы правда была уж совсем полной, надо сказать, что это были добрые бразильцы. Фадул уже почти позабыл тот день и самые обстоятельства, когда сошел с корабля в порту Ильеуса, подросток, у которого были рекомендации к земляку Эмилиу Калиму, владельцу «Александрийского базара», — за прилавком этого магазина он учился и страдал. Он тогда еще не проникся окончательно своей любимой родиной грапиуна — главную роль здесь играли не люди, будь то мужчины или женщины, а стебли какао.

Неожиданно сеу Сисеру Моура, который должен был по заданию «Койфман и Сиу» ездить с фазенды на фазенду, привязал своего осла Энвелопе к столбу у боковой стены магазина и осторожно, чтобы не испачкать рукава потрепанного, но все же безупречного, несмотря на потоки грязи, пиджака, подошел к прилавку Фадул удивился: комиссионер не поинтересовался женщинами, не спросил о новых телочках. Его мрачное лицо не скрывало беспокойства:

— Плохо дела идут, друг Фадул, никто не хочет закрывать сделки. Пережду здесь, пока дожди не прекратятся.

Фадул снова удивился — ждать в Большой Засаде? Доктор Перманганат останавливался обычно в Такараше, где у него даже жили дальние родственники. Турок не спросил о причине. За прилавком своего заведения рано или поздно он узнавал о причинах всего и вся, не выказывая излишнего интереса, не рискуя прослыть любопытным.

6

Вместе с Тарсизиу Корока направилась на ферму переселенцев из Эштансии, находившуюся на другом берегу, и, проходя по мосту, отметила, как набухла река — вода бурлила, яростная и шумная. Она заметила груды водяных лилий, сорванных бурным потоком. Голубой цветок, возвышавшийся между двумя зелеными листьями, был невредимым посреди буйства воды, хрупкий и высокомерный. Река — добрый друг: она давала рыбу и питу, воду для всех надобностей, в ней купались, стирали, проводили время за шутками и болтовней. Светлыми ночами при полной луне и темными ночами при новой влюбленные парочки предавались здесь сладкому безделью: обнявшись, ныряли в теплую воду, стонали от наслаждения, находили приют в укромных местечках среди камышей. Без всякой на то причины река превратилась во врага, злобно грохотала, бормотала угрозы. Так подумала Корока, но ничего не сказала, чтобы не увеличивать беспокойство своего спутника.

Парень шел быстро, напряженно, и это было нормально — Зеферина, его жена, пожаловалась на первые схватки, на боли, еще легкие и прерывистые. На всех парах он выбежал под ливень и понесся к домику на Жабьей отмели, не собираясь ждать, когда схватки станут сильнее или когда отойдут воды, чтобы потом бегать и в панике искать повитуху.

— Кажется, началось, дона Корока. Пойдем!

«Пойдем!» Сколько уже раз Корока слышала этот повелительный призыв, подчинялась решительному приказу и выходила, тоже терзаемая беспокойством? Она сдерживала тоску и страх, и ей удавалось окончательно успокоиться, только когда приходила на место и принимала на себя командование сражением: с одной стороны она, с другой — смерть. Сейчас сердце еще сильнее сжималось в испуге, потому что в это время — в три часа пополудни — уже казалось, будто жуткие, печальные сумерки сгустились над Большой Засадой.

«Пойдем», — сказала она, успокоив наконец Тарсизиу и накрыв голову мешковиной, и пошла принимать роды у Зеферины. Это был уже восьмой плод того урожая, который начала Гуарасиаба-таманкейра. Или девятый, если учесть, что Динора разрешилась двойней той чудесной, удивительной ночью!

Порывами ветра чахлое тело Короки почти сносило, и на мосту ей пришлось схватить своего спутника за руку. В такой ливень никто носа из дому не казал, но роженицы не выбирают, когда придет их срок. Когда она принимала роды у Илды, и успешно, сеньора Леокадия, поднаторевшая в вопросах религии, объяснила, что час и день, когда ребенок должен появиться на свет, начертан на небесах, предопределен. Повитуха посмеялась над суевериями старухи: «Что ж, скажите на милость, получается? Если ребенок рождается раньше срока, то это потому, что ангел ошибся в расчетах, когда разбирал, сколько времени прошло между днем бесстыдства и днем страданий?» В свою очередь, сеньора Леокадия посмеялась над тем вздором, который несла Корока: мало того что грешница, так еще и еретичка! Обстановка разрядилась, роды, с благословения Господа, прошли легко.

Женщины из Эштансии рожали как надо, по крайней мере Илда и Фаушта. Пожалуй, и с Зефериной все должно пройти гладко. Мужья, наоборот, были настоящими торопыгами — при первых тревожных признаках тут же неслись к дому повитухи. Во время предварительной подготовки Корока узнавала о начинаниях и замыслах этого работящего, дружного и благоразумного народа, такого же, как и семья Амброзиу. Они были еще и веселыми. Какой угодно повод годился, чтобы устроить танцульки. Если получалось, то вместе с другими выходцами из Сержипи и прочими жителями селения. В крайнем случае они веселились сами по себе — ни одно воскресенье не прошло без праздника. И музыка не проблема — четверо мужчин в семье вполне могли образовать ансамбль, пусть и не шибко слаженный, но это и не важно. Вава и Тарсизиу играли на гитарах, Габриэл — на кавакинью, а Жарделину дудел на флейте. Из молодняка двое парней — Зелиту и Жаир — пиликали на виолах, и получалось неплохо. Сиа Леокадия была заводилой, вдохновителем веселья.

Перед фермой Алтамиранду, где на каменистом холме привольно и вольготно размножались козы, переселенцы из Эштансии отмерили много саженей и засеяли их маниокой, фасолью и кукурузой, сладким бататом и аипимом. Женщины занимались огородом, выращивали зелень и самые распространенные в этих краях овощи: шушу, киабо, жило, машише, тыкву Сиа Леокадия объясняла: «Я привыкла питаться хорошо…»

Обычаи Сержипи накладывались на меню края грапиуна, задавая вкусы и предпочтения. Они собирались посадить фруктовый сад, чтобы выращивать там апельсины: апельсины-пупки сладкие как мед, ничто не сравнится с ними по сладости, водяной и сухой земляной апельсины — горькие как желчь, но из их корки делается самый вкусный десерт. Еще они хотели насадить лимоны и мандарины — это кроме тех плодов, которые и так росли здесь как бог на душу положит, многочисленные и несравненные на вкус: жака, манго, авокадо, плоды дынного дерева, кажу, мангаба, питанга, кажа, сметанное яблоко, графский плод, графиня и пинья, смородина, жамбу и карамбола, гуава и араса и многие другие, — этот перечень можно продолжать бесконечно. Земляные и водяные, золотые и серебряные, яблочные бананы и бананы Cay-Томе, красные и желтые — отличное средство, чтобы восстанавливать силы больных. Еще лучше, чем в вопросах религии, сиа Леокадия соображала в приготовлении десертов из сиропа и теста. В Эштансии она продавала их множеству покупателей. В тот день, когда переселенцы из Эштансии засеют всю ту землю, которую они себе отмерили, рынок Большой Засады просто не выдержит этого изобилия. Сиа Леокадия планировала продавать остатки на рынке в Такараше. Они жили в огромной соломенной хибаре, поделенной на множество комнат для семейных пар и ребятни, но предполагали вскоре построить отдельные дома — по меньшей мере четыре.

У Зеферины были легкие роды, как у Илды и Фаушты. Не то что у Изауры — та рожала тяжело, хотя и не двойню, как Динора. Относительно родов Зеферины в деревне были определенные ожидания — по поводу пола ребенка даже делались ставки. В Большой Засаде любая мелочь служила поводом для игры и лотереи. Разыгрывали котов и собак, певчих птиц, изящно сработанные клетки, часы без цепочки, старое ружье — да что только не разыгрывали! В течение сезона на свет появились четыре мальчика и четыре девочки, и Зеферине предстояло нарушить равновесие — знатоки делали ставки, ориентируясь на форму и высоту живота.

После девяти вечера родилась девочка, и сиа Леокадия объявила имя новорожденной — Жасинта. «Да, Жасинта, и ничего мне не говорите! Да-да, так зовут куму, которая три раза принимала роды в их семействе, кто же еще этого достоин? Ничего я не достойна, я даже не знаю, что сказать, так не делают». Потрясенная Корока растерялась — наконец и ее удалось чем-то смутить.

Когда прошли все треволнения, Корока вымыла руки куском кокосового мыла — это было еще одно нововведение, привезенное переселенцами из Эштансии, — выпила глоток кофе, процеженного Фауштой, и вдобавок стопку водки, поднесенную Габриэлом. Она отказалась от провожатого по дороге обратно — где такое видано? Проходя по мосту, женщина ужаснулась: вода — бурная, возмущенная, стремительная — захлестывала его, беспрепятственно заливая доски. Еще не дойдя до дверей дома, Корока услышала страшный грохот.

7

Река, питавшаяся проливными дождями, набухала у истоков, поднималась высокой горой — и, наконец, взорвалась. И хлынули воды — рычащие, сметающие все на своем пути. Вечно сдавленная своими берегами, река яростно их взломала, и наводнение обрушилось на Большую Засаду. Это было ужасно — так вспоминал Турок Фадул.

В затопленных зарослях напуганные животные спасались бегством, карабкались на деревья, зарывались в землю. В этом массовом исходе смешались змеи и ягуары, птички и обезьяны, дикие кабаны, броненосцы и капивара. Ленивцы неуклюже перепрыгивали с ветки на ветку. Те, кто не убежал вовремя, бессильно боролись с течением, и вскоре многочисленные разнообразные тела уже качались на поверхности без руля и ветрил — дикие звери и домашние животные.

От жуткого грохота те, кто спал, пробудились, а те, кто бодрствовал в ожидании худшего, вскочили на ноги, и все высыпали на улицу. Река яростно нападала, вода нарастала с каждым мгновением и разливалась, разрушая все, что встречала на своем пути. А к реке еще присоединился гневный ветер, пытаясь раз и навсегда покончить с селением. В темноте виднелись силуэты людей — у некоторых в руках были фонари, которые сразу же гасли. Другие выкрикивали указания, просьбы о помощи, приказы — неизвестно, что они кричали, ведь ураган уносил их слова и свет от фонарей. Ничего не было слышно, кроме ужасающего грохота ливня и загробного завывания ветра.

Пронесся человек — это был плотник Лупишсиниу, устремившийся к мосту. Неужели он думал удержать его руками, защитить своим телом? С Жабьей отмели набежали обезумевшие проститутки, пришел народ с Ослиной дороги — все собрались на пустыре в ужасе и замешательстве, жаловались и рыдали. Никто не знал, что делать и куда идти.

Но сильнее страха и отчаяния оказался громоподобный голос араба Фадула Абдалы, перекрывший шум бури и грохот воды. Сжав кулаки, Турок бросал вызов Небесам.

8

Первым строением, поглощенным потоком, стал старый, прогнивший от времени сарай, и под его обломками оказались погребены многие радости и печали. Когда на глинобитном — крепче, чем цемент, — полу бывали танцы, Турок Фадул, пользуясь словечками из вокабуляра кабаре, помпезно именовал сарай танцзалом, но с таким же успехом он служил местом для ночлега погонщиков и путников: здесь они разжигали угли, чтобы поджарить вяленое мясо и разогреть кофе. Тут народ собирался вокруг колоды — это был игровой зал, казино, в котором делались ставки, притон для жульничества и драк, где частенько сверкала сталь кинжалов. Это был и кружок, куда приходили поболтать и попеть песни. Здесь всякое случалось — и обман, и предательство, здесь звучали напевы и гитарные переборы, здесь бренчали на кавакинью и слышалась игра на гармони-концертино. Сарай служил и больничной палатой — здесь по дороге в Итабуну в поисках врача и аптеки могли передохнуть страждущие. Импровизированная капелла для заупокойных служб, сарай был также местом бдения над усопшими — здесь собирались родственники и чужаки, воодушевленные кашасой, вспоминали их поступки и достоинства. Здесь кокетничали и влюблялись, в соломенном сарае встречались взгляды, тут ухаживали, знакомились, здесь рождалось желание, здесь ругались и расставались — мечты возникали и рассеивались как дым. Арена для споров, драк и ссор. Здесь вспыхивало насилие, лилась кровь, сюда приходила смерть.

В былые времена это был простой навес — убежище, которое построили смельчаки, открывшие эту тропу, чтобы срезать путь для караванов с какао. Увидав такое красивое, удобное для ночлега место, они окрестили его, вспомнив о недавно произошедших здесь событиях, Большой Засадой. Движение погонщиков стало активнее, прибавилось жителей, пришло больше проституток, лесорубов и батраков, появилось заведение Турка и кузница — и вот уже понадобился сарай более солидных размеров.

На строительстве нового навеса собрались все жители: две дюжины изгнанников, не больше, — это считая и мужчин и женщин. Быстро и единодушно они откликнулись на призыв Каштора Абдуима — а это известный любитель всего нового. По просьбе негритянки Эпифании кузнец решил отпраздновать день Сан-Жуау, но, по правде говоря, праздник начался в тот же час, когда решили построить сарай и распределили задачи. Это была не работа, а развлечение, — они срезали солому с пальм, отмеряли бамбуковые шесты, переплетали лианы, устанавливали фундамент и навес.

«Настоящий праздник», — подтвердил Педру Цыган. Проходя через Большую Засаду, он решил задержаться здесь, чтобы поучаствовать в шумной беготне и возглавить праздничный круговорот. Он начал с того, что предложил назначить торжественное открытие на ночь Святого Антонио, и затея эта была принята всеми с энтузиазмом.

Скольким праздникам в бедном, но волшебном танцзале Большой Засады придал блеск гармонист? Точного числа он сам не ведал, да и никто не знал — так много их было, и каждый все веселее и веселее. Но участники тех первых танцулек никогда их не забудут — и на то есть разные причины. Тогда к ним внезапно пришла смерть и вслед за нею утвердилась жизнь.

Праздник начался возбужденно и шумно, с бурной перебранки между проститутками, в которой отличились Далила и Эпифания, Котинья и Зулейка. Заваруха вышла поистине забавная и увлекательная. Нет ничего лучше, чтобы оживить любой праздник, чем перепалка между шлюхами. После этого танцы продолжились и веселье забурлило еще пуще, и так до той самой стычки, когда погонщики быков захотели увести женщин силой. Как известно, кончилось все печалью и трауром.

Шальная пуля убила маленькую Котинью — удивительное создание с хрупким телом, добрым сердцем и сильным духом. Она знала рецепты сладостей и наливок и готовила эти монастырские лакомства. Она выросла среди монашек и, чтобы послужить Господу еще лучше, стала утешением и развлечением брату Нуну де Санта-Мария — неукротимому португальскому бабнику. Когда имя Котиньи всплывало в разговоре — ее вспоминали с тоской, — Корока сравнивала ее с птичкой.

И все же, прежде чем пасть жертвой пули, она и прочие присутствующие: жители местечка и приезжие, мирные люди и задиры — все услышали воззвание, провозглашенное громко и четко Фадулом Абдалой от имени маленькой общины, которая здесь жила и трудилась: «В Большой Засаде один за всех и все за одного!» Стоило вспомнить эти слова в час наводнения, когда казалось, что селение вот-вот затопит. Снова Турок встал и заговорил от имени общины, теперь уже более многочисленной. Еще раз он провозгласил девиз, начертанный в ночь Святого Антонио на гербе Большой Засады, который у нее так и не появился и говорил о жизни, что празднует победу над смертью.

9

Посреди развеянной соломы, унесенной потоком воды, показались пожитки сеу Сисеру Моуры: целлулоидные манжеты, твердый воротничок, галстук-бабочка, рубашка и брюки. А где плащ и ботинки — наиболее ценные вещи? И где сам скупщик какао, уважаемый гражданин, представитель компании «Койфман и Сиу»? Если он спал в сарае, то, наверное, натянул плащ и ботинки и вышел поглядеть на катастрофу.

10

Следом за сараем стремительный и мутный поток снес соломенные хижины проституток, глинобитные хибары — убогие жилища — вместе с немудреным имуществом этих бродяжек: соломенными тюфяками и циновками, грязными и рваными, покрытыми набивным ситцем, жестянками различного назначения — нищенским хламом.

Устоял только деревянный домишко, который некогда капитан Натариу да Фонсека приказал построить для Короки и Бернарды — старухи и девочки, — но даже его изнутри захлестнул поток и вынес оттуда носильные тряпки и домашнюю утварь. Ящик для керосина, колыбель малыша разбились вдребезги о дерево в яростном потоке.

Этой участи не избежало даже жилище капризной негритянки Эпифании, построенное всеми мужчинами селения, которые старались отличиться, штукатуря стены и сплетая ветки. Это сооружение простояло чуть дольше, но в конце концов домишко накренился и растворился в грязи. С убежищем проституток было покончено, и от Жабьей отмели осталось одно название.

11

Услыхав грохот, Корока кинулась к дому и вбежала, криками подзывая Бернарду. Она не стала ждать, пока та закончит с клиентом, собрала ребенка и выбежала под ливень, сгибаемая ветром. Выходя, она предупредила:

— Я иду в дом капитана, беру с собой Надинью. Приходи быстрее.

Бернарда, задыхаясь, догнала ее в начале каменных ступенек:

— Ну и дождь, кума! В жизни такого не видала…

Корока вручила ей ребенка:

— Да кабы только дождь… это наводнение. Ты что, не поняла?

— Я была занята. А куда вы идете?

Корока повернулась, и Бернарда ухватилась за ее руку: грязь текла под ногами женщин, ветер сотрясал их.

— Зеферина только родила, пойду проведать ее и девочку. Помогу, чем смогу.

У подножия холма двигались силуэты. Бернарде в голову не пришло задержать старуху: напротив, она отпустила ее руку, прижала ребенка к груди и, прежде чем продолжить подъем, сказала:

— Я оставлю Надинью с крестной Зилдой и пойду к вам.

— Лучше оставайся. Тут твоя помощь ой как понадобится.

— Может, и так.

Корока спустилась, балансируя на скользких ступеньках, Бернарда продолжила подъем. Навстречу ей вышел Эду:

— Надо помочь? Дайте мне ребенка. Мать ждет вас.

— Не нужно. А ты? Куда ты идешь?

— Пойду оседлаю осла и поеду предупредить отца — он в Аталайе и ни о чем не знает.

Послышался грохот — это обрушился сарай. Они остановились и попытались хоть что-нибудь в разглядеть темноте. Ветер резал будто ножом. Эду стремглав сбежал со склона:

— Давай быстрее!

Бернарда снова принялась взбираться наверх, ребенок хныкал. На веранде обозначился силуэт Зилды. Она устремилась к Бернарде, протягивая руки, чтобы взять ребенка:

— Дай мне моего сына.

И только тогда, найдя убежище в доме крестных, Бернарда содрогнулась от страха. Она боялась не опасностей наводнения, у нее не было страха смерти; гораздо хуже: боялась доброты, боялась тех жертв, которые требует жизнь. Правильно Корока ей сказала: когда проститутка рожает ребенка, одному из двоих нужно приготовится к страданию — или ребенок будет страдать от бесстыдства и скотства борделей, или у матери сердце разорвется пополам, выскочит из груди.

12

События, мелкие и крупные — последние не менее важные, чем первые, — произошли в большом количестве в одно и то же время с той же головокружительной скоростью, с какой поднимались и разливались воды реки, заполонившие всю долину и подножия холмов. «Море. Настоящее море», — так сказал старый Жерину, который моря никогда не видел, но был наслышан о его размерах.

Покинув жилища под грохот взбунтовавшейся реки, обитатели селения осознали, что вода доходит им до голеней, но у них не было времени даже удивиться, потому что вода продолжила подниматься и вскоре дошла до бедер, а потом — до животов, и, наконец, достигла груди тех, что повыше, и шеи низкорослых. Самый высокий уровень был отмечен утром в рассеянном тусклом свете — казалось, что ночь и не думала кончаться. Уровень воды дошел до подбородка Фадула. Народ взобрался на холмы, теснился на ступеньках мощенного камнем склона, который вел к дому капитана.

Этой кошмарной ночью возникла паника и едва не распространилась на все селение. Ее было нелегко сдержать, но все же удалось принять некоторые меры, пока еще наводнение не поднялось до высоты среднего роста взрослого человека.

Будто обезумевшие, очумевшие тараканы, проститутки метались между кузницей и магазином, с криками призывая на помощь Каштора и Фадула. Некоторые совсем потеряли голову, впали в истерию и объявили о конце света. Оставшиеся жители собрались на пустыре, чтобы своими глазами, которые вот-вот могла поглотить земля, увидеть, как на Ослиной дороге за считанные минуты количество домов уменьшилось больше чем вдвое. Хижины и хибары падали в бурный поток будто подгнившие фрукты, осыпавшиеся с деревьев. Разваливались малоки, построенные наспех, — временные пристанища приезжих, которые не думали оставаться здесь надолго, рассчитывая провести в селении не более одного сезона, но пускали корни и обживались. Устояли только более крепкие строения — из кирпича, камня и извести. Вода затопляла их, вытекала из дверей и окон, изгнав оттуда жителей.

Жители Большой Засады были не из пугливых: привыкли жить в соседстве с дикими лесными кошками и ядовитыми змеями, бросать вызов смерти на дорогах, кишевших засадами, жагунсо и наемниками, — но тут оказалось, что им угрожают иные, высшие силы — взбунтовавшиеся воды, сметавшие дома, пожиравшие животных; ветер, с корнями вырывавший деревья и поднимавший ввысь. Они не знали, как противостоять этому, и чувствовали себя бессильными. Огнестрельное оружие — револьверы, ружья и карабины, — как и холодное — ножи, острые кинжалы, — помочь ничем не могло. Тут требовалась иная доблесть.

Пораженные, смятенные, подавленные, не зная, что делать, они искали Фадула. А делать нужно было много чего, если они хотели оказать сопротивление и уменьшить последствия. Достаточно было просто взглянуть вокруг, следуя за повелительным жестом турка, распростершего руки. Фадул не колебался: он только что сказал Богу последнюю правду и был готов ко всему, что бы ни случилось.

Турок начал с того, что привел в чувство своего помощника Дурвалину, вправив ему мозги: казалось, верзила вот-вот потеряет голову и ударит в грязь лицом. Увидав плавающие в воде тряпки сеу Сисеру Моуры, Сплетник побледнел и задрожал. Вытаращив глаза, он показывал на рубашку и штаны, вопил хуже малого дитяти и почти грохнулся в обморок, как будто мало было проституток. Нужно было срочно устранить этот дурной пример, пока другие не последовали ему и нервный припадок не распространился на всех. Фадул не стал терять время на разговоры и советы, решив прибегнуть к проверенному методу, отвесив обладателю прозвища Вы Уже Знаете одну-единственную оплеуху:

— Соберись, размазня!

Сработало — Дурвалину очухался и если не обрел полное спокойствие, то засунул страх поглубже и в тот же миг начал работать. «Трусость», «слабость» — неподходящие слова, чтобы определить состояние души помощника лавочника: это была тоска, необъяснимое дурное предчувствие. Иногда он вздрагивал, раскрывал рот, будто хотел что-то сказать, но сдерживался, оставляя при себе свои печали и заботы. Раз уж хозяин так разбушевался, это не самое подходящее время, чтобы обсуждать приказы.

Собравшись с духом и не дав распространиться панике, Фадул назначил каждому — а лучше сказать, приказал выполнять — конкретные задания. Что касается населения с другого берега, ими занялись Тисау Абдуим и Баштиау да Роза, которые теперь благодаря сожительницам приходились родней выходцам из Сержипи.

13

Очень быстро дом капитана наполнился людьми, утром он был уже переполнен. Там даже те, кто совсем пал духом, чувствовали себя в безопасности, понимая, что никто и ничто им не угрожает — даже неконтролируемые силы природы. Здесь их не настигнет кара Божья, потому что дом находится на высоком холме и потому что принадлежит капитану Натариу да Фонсеке.

Туда принесли новорожденных и рожениц, а Балбину на своей спине притащил проститутку по имени Алзира, которая сгорала от лихорадки и не могла идти. В битком набитой комнате Надинью — сын Бернарды, — пошатываясь, делал первые шаги, а другие дети капитана с хохотом бегали и поддерживали его. Бернарда пошла вниз, чтобы помочь, унося в глазах угрожающее зрелище этого беззаботного веселья.

Дива тоже, оставив младенца на попечение Зилды, сбежала вниз по склону под дождем и ветром, пересекла пустырь — вода была ей по пояс. Она хотела узнать, как там родные с того берега реки. Ей нужно было дойти туда — и будь что будет. Дива бросила вызов наводнению, ослушавшись приказа Тисау: «Оставайся с ребенком, все остальное я сделаю сам».

Малыши были в спальне, на хозяйской кровати, больная лежала в гамаке Эду, женщины плакали, мужчины мрачно молчали. В общей неразберихе Зилда подумала, что же она может сделать, чтобы победить страх и приободрить этих слабых несчастных людей, укрывшихся в ее доме. Молиться — это предлагала дона Наталина — было ни к чему: скорбная литания только усугубит отчаяние. Зилда пошла к граммофону, покрутила ручку, поставила цилиндр, и музыка потекла и поднялась ввысь, перекрывая жалобные стоны, шум наводнения и ураганный ветер.

14

Когда прошел первый страх, народ выказал храбрость, откликнулся на призывы о помощи и принялся за работу. В магазине люди помогали Фадулу и Дурвалину спасать товары, укладывая их на самые высокие полки, поближе к потолку. На скотном дворе они сгоняли животных на холмы, чтобы вихрь их не разметал, — тяжелая работа! К счастью, скотины было не много: дойная корова, телка и бык, ожидавший забоя. Предусмотрительный полковник Робуштиану заранее отправил в Итабуну большую часть стада, чтобы животные там восстановили силы перед дорогой на бойню. На складе какао нужно было спасать груз, ожидавший припозднившегося каравана от «Койфман и Сиу».

На настиле громоздились десятки арроб сухого какао в зернах, и с ними была настоящая возня. С помощью добровольцев, мужчин и женщин — женщины переставали плакать, их даже начинало забавлять все это, — Жерину и наемники, сторожившие склад, сумели, используя доски, оставшиеся от строительства моста, соорудить что-то вроде настила из жердей и на него нагрузить какао, которое они старались как можно быстрее распихать по мешкам. Туда вода не поднимется. Но даже так часть зерен не удалось уберечь и они насквозь промокли. Таким образом, это уже не был высший сорт, они стали просто хорошими или нормальными. Оставалось решить, на кого падут убытки — на полковника или на фирму-экспортера. В Ильеусе фазендейру предупредил Курта Койфмана, шефа фирмы: «Давайте быстрее, в долине Большой Засады может случиться все, что угодно». Дожди ставили под угрозу цветение посадок, но сухое какао, лежавшее на складах, тоже могло подвергнуться опасности, если и Змеиная река выйдет из берегов.

С упорством, достойным удивления, Педру Цыган взял на себя задачу найти лодку, так необходимую в сложившихся обстоятельствах. Она была привязана на противоположном берегу, и это, пожалуй, являлось делом переселенцев из Сержипи, но гармонист даже слушать об этом не захотел и побежал. Во второй раз приказчик Дурвалину повел себя странно, едва не заработав новую оплеуху при попытке пойти вместе с Педру Цыганом, выказав столь же странный и малообъяснимый интерес к лодке. Однако Фадул подрезал ему крылья и оставил у себя под присмотром — пусть слушает приказы и выполняет.

Повинуясь приказу Турка или по собственной инициативе, Дурвалину пропитал смолой ненужное тряпье и, привязав его к бамбуковым шестам, сумел соорудить несколько факелов. Их пламя не гасло от ветра, и, таким образом, можно было видеть в темноте. Благодаря этому удалось обнаружить домашнюю скотину, которой грозило уничтожение, и кое-какие вещи, считавшиеся уже потерянными. Люди спасали животных и собирали в надежных местах скарб, не потрудившись узнать, кому что принадлежит. Хозяева уж точно объявятся, когда наводнение пойдет на спад. Если, конечно, когда-нибудь такое чудо произойдет.

В молитвах и обетах недостатка не было: швея Наталина, которая, чтобы укрыться в доме капитана, взобралась по скользким ступенькам склона, борясь с опасным течением, неся на голове машинку «Зингер» — свой хлеб, — чего только не наобещала Деве Марии, защитнице всех скорбящих, даже литанию затянула; впрочем, без особого успеха. И Меренсия взмолилась, прося святых о жалости и сострадании. Это не считая молитв проституток: груз их грехов был так велик, что молитвы не долетали до небес, они рассеиваясь в бурных водах вместе с развеянной соломой хижин.

Богобоязненной Меренсии Небеса благоволили, и она заслуживала немедленного ответа на свои молитвы. В зареве факела, который держал Зе Луиш, она увидала проплывавшего среди обломков жибойу. Узнав своего удава, Меренсия ринулась на помощь и сумела водрузить его на ветку жакейры, пройдя сквозь клокочущий поток со змеей, свернувшейся на внушительной груди, — гротескная фигура, на которую стоило посмотреть. Это было и смешно и страшно. Этой чудовищной ночью в Большой Засаде было все — причины для ужаса и смеха, для слез и отчаяния.

15

Додо Перобу очень недурно проводил время, и когда услыхал со стороны реки оглушительный, ужасающий грохот, подобный пушечному выстрелу — звук смерти, — то постарался высвободиться из объятий Рикардины. Волна снесла дверь мельницы, накрыла сплетенные тела и разметала по полу. Додо удалось встать и помочь перепуганной Рикардине. Вода затопила плантации, поглотила кукурузное поле.

Одноглазая пыталась удержать его внутри, в безопасности, но он оттолкнул ее, резко и грубо, что совершенно не вязалось с его обычно мягким и учтивым нравом, и ринулся навстречу буре, словно не замечая наводнения, думая только о птичках, запертых в клетках.

Но было уже поздно — от цирюльни ничего не осталось, клетки с птицами были перевернуты. Чтобы сдержать слезы дрессировщика трупиалов и овсянок, чтобы не все казалось ему таким трагичным и безнадежным, Гиду вытащил из воды брадобрейное кресло, на котором сидела горлица Фого-Пагоу. На глазах у Додо выступили слезы, он взял птичку и прижал к груди под рубахой, чтобы согреть. Только после этого он поинтересовался креслом — единственным имуществом, которое у него осталось. А ворона-канкао исчезла. Он так и не нашел ее, сколько ни искал.

16

Тисау Абдуим и Баштиау да Роза вместе вышли из дома капитана, где оставили жен и детей — Криштовау и Отилию — в компании Марии Розы, дочери мастеров таманку, с которой начался урожай младенцев в конце этой зимы. Таманку в воде казались маленькими кораблями, бросавшими вызов бурям и непогоде.

У моста нес стражу плотник Лупишсиниу. Зинью пытался сдвинуть его с места, но тщетно, и тогда решился остаться вместе с отцом. Баштиау да Роза, который работал вместе с Гиду и Лупишсиниу над этой сложнейшей задачей, похвастался:

— Перед такой работой можно и шляпу снять. Экие мы молодцы, кум Лупишсиниу! — Мост был гордостью Большой Засады.

— Он все еще держится. Посмотрим, что дальше будет. А куда идете?

— Поглядеть, как там народ на той стороне.

— Мы отнесем детей в дом капитана, — пояснил негр. — А почему бы вам с нами не пойти? Нам ваша помощь может понадобиться.

— Пойдем, отец, — настаивал мальчик. — Чего тут стоять-то?

— Я знаю, что это ни к чему. Но это то, из-за чего я страдал и исходил слюной от удовольствия, будто ребенок мой. А если дитя в опасности, то я должен быть рядом. А ты иди с ними.

— Я не пойду. Я останусь.

Первым человеком, которого они увидели на мельнице, была Корока. В сухих руках она держала младенца, которого приняла несколько часов назад и который получил имя Жасинта. В чане лежали остальные новорожденные: близняшки Диноры, дети Илды и Фаушты. Не было только младенца Изауры — он сосал материнскую грудь, темное вздутое вымя, из которого в изобилии стекало молоко. Мужчин было не много: большинство ушли искать лодку.

Непослушных мальчишек и девчонок удавалось удержать там с трудом. Это был мир молчаливых женщин. Тяжелая, грустная атмосфера, и чтобы разрядить ее, Баштиау да Роза пошутил:

— Какая чудная кастрюля бейжу!

Помимо двух или трех мальчишек только сиа Леокадия, сидевшая с опущенными в воду ногами на винте мельничного пресса, посмеялась шутке каменщика. Амброзиу не нашел в ней ничего забавного и разозлился:

— Долго мы еще не будем есть бейжу и муку еще долго продавать не будем. Маниока кончилась, посадки затопила вода. Мы потеряли все.

Сиа Ванже подошла к мужу и, не противореча ему, заставила его прекратить жалобы. К чему плакаться?

— Все так, старик, река унесла изрядно добра: посадки, ферму, скотину, но ведь не все же — земля-то осталась, и мы засеем ее заново, ежели Бог того пожелает.

Амансиу, один из уроженцев Эштансии, возразил:

— Похоже, Бог не очень-то хочет, если это, конечно, от него зависит…

Сиа Леокадия, с высоты своего импровизированного кресла, цыкнула на зубоскала и поддержала Ванже:

— Закрой рот. Ты сам не знаешь, что говоришь. А я скажу то же самое, что и вы, сиа Ванже. Мы живы, и никто не отнял нашу землю. Я прошу Господа только о здоровье.

— Да, о здоровье, и чтобы он послал нам немножко солнца, — снова пошутил Баштиау. — Вы помните о моем обещании, тетушка Ванже? Первый дом, который я построю, когда спадет вода, будет ваш. Не думайте, что я позабыл.

Они едва могли двигаться в этом крошечном закутке на мельнице. Тисау спросил про Алтамиранду, про его жену и дочь. Ему сказали, что муж и жена остались на плантации, спасая выводок свиней. Наводнение снесло их лачугу и свинарник. Дурочку никто не видел; она бродила как бог на душу положит: когда уйдет, когда вернется — неизвестно. Если она, конечно, не с козами в какой-нибудь пещере, затерянной в холмах. Разговор дальше не пошел, потому что вернулись мужчины с поисков лодки. Они несли дурные вести.

Как и предполагалось, лодки и след простыл. Ее оставили перевернутой в корнях густолиственной кажазейры, ниже по течению, в том месте, где река, не стесненная каменной горловиной, расширялась и становилась глубже. Разве ж могла лодка остаться там в ожидании хозяев? Теперь река — хозяин и господин, единственный и непререкаемый. Теперь она одна всем заправляет. «Даже ходить туда не стоит», — сказал Амброзиу. Вместе с землепашцами пришел Педру Цыган — они встретили его около дерева кажазейры: он был мрачный, унылый и разговаривал сам с собой.

Негр Каштор не позволил даже начать обсуждать судьбу лодки:

— Пойдем отсюда, покуда мост еще стоит, пока его потоком не унесло.

Корока вышла вперед, демонстрируя каменщику и кузнецу младенца:

— Поглядите, красота-то какая!

Она сняла кофту, чтобы получше укутать малютку — нить жизни, волшебную палочку надежды.

17

Козы застыли на крутых склонах холмов, недвижимые словно каменные изваяния. Внезапно без всякой на то причины одна из них пустилась бежать будто обезумев. Другие последовали за ней. На фоне общего опустошения козы олицетворяли вечность.

Даш Дореш вдвоем с Алтамиранду таскали на вершину холма свиней, которых растили на убой, беременных свиноматок и одну разродившуюся с десятью тяжелыми поросятами — каждый шаг стоил невероятных усилий. Они потеряли трех поросят из восьми. А кстати, где, собственно, Сау? Почему она не появилась сейчас, когда так нужна ее помощь? Ей нравилось баюкать поросят, петь им колыбельные.

О местопребывании Сау, будь то днем, будь то ночью, никто никогда доподлинно не знал. Отец и мать покорились судьбе и безропотно несли свой крест. Она же дурочка, простодушное, неразумное Божье творение, ее не обуздать, за ней не уследить. Конечно, они пытались, но безуспешно. Даш Дореш много раз повторяла, видя, как Алтамиранду терзается из-за дочери:

— Оставь ее. Бог ее такой создал, и он о ней позаботится. Мы ничего тут не можем поделать. — Она боялась, что если муж узнает обо всем, то придет в ярость и забьет бедняжку до смерти.

Так оно и было — они ничего не могли поделать. Алтамиранду пытался следовать совету жены, выкинуть эту боль из головы, оставить все как есть, но когда Сау появлялась, чтобы пасти коз, укачивать поросят или торговать на ярмарке, когда прибегала и висла у него на шее, выходец из сертана не показывал своих чувств, ощущая прилив легкости и веселья. Хорошая девочка его дочка: она же не виновата, что слаба на голову, — такая уж родилась. Если кто в этом и виноват, то только Бог, который не сжалился над ними. Красивая, такая, какая есть, в голове — ветер, она беззащитна в этих зарослях. Лучше и не думать о несчастьях, которые могут приключиться.

Они изнемогали, выбиваясь из сил, Даш Дореш была вконец измотана к концу перетаскивания свиней. Посадки было никак не спасти. Даш Дореш присела на валун, и Алтамиранду сказал:

— Я пойду.

— Куда?

— Искать ее. Я должен ее найти.

— Я пойду с тобой.

— Оставайся здесь, пригляди за скотиной. Один я или мы вместе — все равно. Я вернусь с ней или принесу вести.

Вести — что же может быть еще?! Бог дает жизнь, и он дает смерть — так подумала Даш Дореш. Алтамиранду спустился с холма, вошел в воду, которая доходила ему до пояса, согнулся под дождем и ветром и оправился на поиски дочери. Даш Дореш закрыла лицо руками и зарыдала.

18

Вид потерянного Алтамиранду, который бродил туда-сюда, продираясь сквозь нараставшую воду, и спрашивал о дочери — может, кто ее видел, и если да, то где, с кем и что она делала? — произвел на Дурвалину такое впечатление, что он снова едва не накликал на себя ярость Фадула, своего хозяина, которого он уважал, почитал и боялся.

— Сеу Фаду, вы уж меня поймите — мне нужно идти…

— Господи помилуй! Ну куда тебе нужно идти? Мало того что…

— Я видел, своими собственными глазами…

— Несчастный! Ты что, не понимаешь — сейчас не время, чтобы плести интриги?!

— Клянусь душой матери! Я видел их обоих — Сау и сеу Сисеру — на перевернутой лодке. И сеу Педру Цыган тоже видел.

— Почему ты раньше не сказал?

— Я хотел, но вы мне не дали.

Они не дошли до кажазейры, где стояла лодка, и не добыли каких-либо свежих новостей о Сау и сеу Сисеру Моуре — другие задачи, сложные и срочные, отвлекли трактирщика и его помощника. Об исчезновении лодки они узнали от уроженцев Сержипи, а Педру Цыган, в свою очередь, подтвердил, что видел ночью, как дурочка и уполномоченный «Койфман и Сиу» направлялись к убежищу у кажазейры. Что случилось потом, никто не знал. Убежали ли они, услыхав грохот, или их настигло наводнение?

На полдороге между мостом и мельницей Фадул и Дурвалину столкнулись с толпой из Сержипи. Несмотря на спешку, они шли медленно, принимая всяческие меры предосторожности, заботясь о Зеферине, которая едва разродилась, и о детях. Тут были старые и молодые, мужчины и женщины, непокорная ребятня и к тому же несколько человек с другого берега: Корока, Каштор, Баштиау, Педру Цыган. Всплывшее из глубин памяти видение болью пронзило сознание араба: мальчишкой он видел караваны, приходившие из пустыни, — их грузом были нищета и несчастье. Здесь все другое, но такое похожее.

Только столкнувшись с переселенцами, Фадул смог оценить полностью масштабы катастрофы. Раньше у него просто не было времени, чтобы подумать о судьбе земледельцев: помимо домов, наводнение уничтожило посадки, сровняло с землей, буквально уничтожило Большую Засаду. На обоих берегах реки только нищета и беды. И это сейчас, когда все пошло так хорошо, когда он, Фадул, только начал собирать плоды своего упорства, своей стойкости. Добрый Бог маронитов еще раз подвергает его испытаниям. Добрый Бог? Разрази его гром! Злобный Бог скорби и отчаяния, безжалостный, мрачный и жестокий. Iárára-dinák! Rára! Rára!

19

Идти по следу Сау и сеу Сисеру Моуры было бесполезно: лодка уже ориентиром не служила. Тисау подал идею, после того как они оставят женщин и детей в безопасности в доме капитана, организовать в окрестностях масштабные поиски пропавших. Кто знает, может, кроме этих двоих исчез кто-нибудь еще — как можно за всеми уследить, когда в Большой Засаде появилось столько новых жителей? Они собрали всех мужчин, имевшихся в наличии.

— Я не мужчина, но возьмите и меня, — потребовала Корока. Баштиау показалось, что особого смысла в этой затее нет:

— Пока вода поднимается, ничего нельзя сделать. Скоро уже и ходить невозможно станет. Будет только хуже.

Он будто предчувствовал: внезапно, будто привидение, появился Зинью и попросил о помощи. Река сорвала верхние доски моста. Окончательно помешавшись, Лупишсиниу угрожал свести счеты с жизнью, если наводнение уничтожит чудо, созданное мастерами ценой своего пота, знаний и упорства.

Наводнение нарастало: росли его масштабы, и росла его ярость. Тисау пошел вместе со строгальщиком оценить нанесенный ущерб. Фадул поднял огромными руками почтенную сеньору Леокадию — кожа да кости, да еще неукротимое желание жить, — и посадил к себе на плечи, так чтобы она могла свесить ноги.

— Вам удобно, тетушка? — обратился он сначала к старухе, а потом и ко всем остальным: — Будь что будет, но мы реку перейдем. Здесь нельзя оставаться — это верная смерть.

Это было нелегко, но удалось перевести всех. Негр нырнул под мост и обнаружил, что река унесла только доски настила. Несущие балки — мощные, хорошо закрепленные бревна — устояли. Основание осталось целым и невредимым. Утешившись, Лупишсиниу заявил, что можно перейти реку по мосту, используя поперечные балки.

Они соорудили что-то вроде живого моста: на каждом из двенадцати бревен стоял, удерживая равновесие, человек. Так, передавая их из рук в руки, удалось переправить детей, всех, кроме маленькой Жасинты, — ее Корока отказалась доверить кому-либо другому. Осторожно ступая, отмеряя каждый шаг, она перешла по балкам, а за ней пошли мужчины и женщины. Фаушта и Изаура поскользнулись и рухнули, наглотались воды, но все кончилось благополучно. Некоторые хвастуны предпочли бросить вызов течению и переправиться вплавь. Вава чуть не утонул.

Мальчишки придумали сделать из дверей мельницы плот. Нанду, вооружившись шестом, стал рулевым — они принялись спасать животных и скарб. В этой суматохе, в которой смешались страх и боль, мальчишкам было весело. Наводнение для них стало не вселенским бедствием, а удивительным развлечением, захватывающим приключением. Счастливые, они плыли на пиратском корабле — капитан и матросы.

Спустившись с загривка Фадула, сиа Леокадия, прежде чем взобраться вместе с недавними роженицами по ступенькам, которые вели в дом капитана, спросила про Даш Дореш. Ее видели, когда она таскала свиней на холм, но когда Алтамиранду прошел мимо мельницы, справляясь о дочери, он был один. Ее нельзя оставлять там одну, беспомощную, в ожидании, когда вернется муж.

Фадул и Тисау переглянулись и, не произнеся ни единого слова, оправились на противоположный берег, откуда только что пришли.

20

Встревоженные, Турок и негр не услышали криков Дивы, потерявшихся в грохоте наводнения. Это были громкие вопли и сдавленные рыдания — на руках она несла тело суки Офересиды, утонувшей в попытке последовать за ней.

Дива бросилась в воду, чтобы переплыть реку и помочь семье на том берегу, не в силах просто сидеть и ждать вестей, она не заметила, что собака бежала за ней от самого дома капитана. Только оказавшись на том берегу и оглядевшись по сторонам, она все поняла, но было уже поздно: течение затянуло Офересиду на дно и бросило на подводные камни. Прежде чем разглядеть в отдалении плывущее в последней судороге тело, Дива увидела клокочущую кровь.

Ей удалось догнать труп. Дива плавала как рыба — может, поэтому и была сиреной? Удар раскроил Офересиде череп. Дива не могла позволить реке унести ее в кучу вместе с другими погибшими тварями. Когда вернулся Тисау, они вырыли могилу на том же холме, где находилось кладбище, и там похоронили в сопровождении процессии из мальчишек. Гонимый Дух выл много часов, лежа у камней, которыми пометили могилу.

21

Тела Сау и сеу Сисеру Моуры нашли гораздо ниже по течению — они запутались в ворохе водяных лилий. Их обнаружил вечером капитан Натариу да Фонсека, который ехал по зову Зилды, пробираясь по дорогам.

На фазенде Аталайа Эду вынужден был рыскать по плантациям в поисках Натариу, который вместе с полковником Боавентурой Андраде инспектировал посадки какао: дожди ставили цветение под угрозу, опасность не отступала. Мрачные полковник и капитан проклинали непогоду и горестно размышляли об убытках.

— Благословите, сеньор полковник! Благословите, отец! Мать послала меня сказать, что наводнение покончило с Большой Засадой. Там ужас что творится.

— С вашего позволения, полковник, я поеду туда и погляжу. Вернусь завтра, самое позднее — послезавтра.

Это было действительно страшно, как и сказал Эду. Зрелище разрывало сердце. Дожди шли на убыль, вода прекратила подниматься, но река была все еще бурной и разливалась по зарослям. Капитан, прежде чем оказаться в своем доме на холме, проехал через всю долину от края до края, и мул его шлепал копытами по воде. Капитан скакал по склонам холмов, где укрылась большая часть народа, останавливался, чтобы поговорить о том, как это было, выслушать жалобы, обращаясь к каждому по имени, благословляя детей. Он не сказал, что наводнение — это ерунда, и не сказал, что оно стало концом света. Капитан предпочел выслушать мысли о том, что нужно делать, когда сойдет вода, — ведь худшее было уже позади. Он прислушивался к мнениям и советам и даже обсуждал проекты новых построек и новых посевов:

— Ты уже подумал, где поставишь новую таманкарию,[98] друг Элой? А вы, сеу Амброзиу, думаете расширять посадки? — Они обсуждали детали, принимали решения. — Похоже, пришла пора завести в Большой Засаде приличный бордель, тебе не кажется, Рессу?

Рессу казалось.

Он созвал добровольцев, чтобы перенести тела Сау и сеу Сисеру Моуры, и осведомился о местонахождении Алтамиранду. Ему ответили, что сертанец вернулся на тот берег, на холм, где оставил скотину. Он взял с собой рападуру, кусок вяленого мяса, бутылку кашасы. Даш Дореш, спасенная в ту ночь Тисау и Фадулом, поблагодарила их, но вернулась вместе с мужем, не желая быть вдали от своего мужчины. Зайдя в лавку, капитан сказал Фадулу:

— Я поеду сообщу им.

— Хотите, я пойду с вами? — предложил помощь Фадул. — Это тяжелый груз. Алтамиранду не смирится.

— Лучше тебе, кум, остаться здесь и заняться погребением.

Ночью Натариу наконец вошел в дом и поздоровался со всеми присутствующими, а это было множество народа: от восьмидесятилетней сеньоры Леокадии до младенца Жасинты, которой еще и дня не исполнилось. Они окружили его со всех сторон. Зилда держала на руках сына Бернарды:

— Я возьму его на воспитание.

Кивком капитан выразил согласие: по дому носились, шаля и дурачась, мальчишки и девчонки, которых Зилда родила или усыновила. И у всех одно и то же лицо курибоки — сильная индейская кровь. Благословите, батюшка!

22

Тела поместили в гамаки и при свете факелов в сумерках отнесли прямо на кладбище. Не было подходящего места для трогательных, горестных поминок, где, попивая кашасу, присутствующие могли бы вспомнить о достоинствах почивших. Сау, красивая и умом поврежденная, была радостью селения — кто ж ее не любил?

Мальчишки бегали за ней с криками. Парни нагибали ее на перевернутой лодке, в кустах на мягком ложе из травы, на лесных полянах под бесстрастными взглядами ящериц. И не только молодые парни, зрелые мужчины тоже наслаждались ею, и именно их она любила больше всего. Это были бы воистину скорбные и довольно пикантные поминки, богатые на интриги и открытия: кто знает, может быть, посреди воспоминаний вперемежку с недомолвками всплыл бы на поверхность секрет, который окутывал девственность Сау, а точнее — ее потерю? Кто порвал ей целку, навлекая на себя гнев Божий? Точно ни один из этих трех жаждущих, но неловких и неумелых плутишек, — ни Аурелиу, ни Зинью, ни Дурвалину. Это было доподлинно известно. Кто же тогда? Педру Цыган, гармонист? Додо Перобу, дрессировщик птичек? Гиду? Балбину? Сеу Сисеру Моура со своим твердым воротничком и галстуком-бабочкой?

Сеу Сисеру Моура — нет! Он только воспользовался и насладился ею, когда она уже была распечатана. Много чего можно было рассказать и о сеу Сисеру, начиная с причин, объяснявших его прозвище: Доктор Перманганат, с его мании чистоты, с его любви к служанкам, с запаха бриллиантина, с пробора в волосах. Это был важный человек на тропинках долины Змеиной реки, скупщик какао, уполномоченный фирмы-экспортера. Кто заменит его, кто будет ездить с фазенды на фазенду, таская портфель с документами и приходно-расходную книгу? Будет ли новый скупщик какао дарить маленькие гравюры с изображениями святых — милосердные и всегда желанные презенты? Кто бы то ни был, он все равно не будет таким же накрахмаленным и таким же забавным, как сеу Сисеру Моура. Если проститутки удовлетворяли все его требования, он никогда не торговался и не спорил об оплате.

Как бы то ни было, по мнению знатоков — а таковых было много, — Сау утонула, пытаясь спасти сеу Сисеру, который плавать не умел и купался на мелководье, в Дамском биде. В отчаянии он вцепился в дурочку, парализовав ее движения, обвив и сжав шею. Никто не захотел обсуждать случившееся — раз уже нет буйных поминок, то лучше забыть.

Алтамиранду и Даш Дореш тащили гамак с телом дочери. Капитан и Фадул несли хлипкое тело сеу Сисеру Моуры, в ботинках и плаще, с открытыми и закатившимися глазами. В процессии были почти все: Жозе душ Сантуш и сиа Клара, семья Амброзиу и клан из Эштансии — весь, за исключением сеньоры Леокадии, которая кладбища не любила. С холмов, где они нашли убежище, спустились жители Ослиной дороги и толпа проституток. Меренсия три раза осенила себя крестом и помолилась Отцу Небесному. И вот еще одна загадка: кому удалось вырвать целый, нетронутый небесно-голубой цветок из кучи водяных лилий и вложить в руку Сау?

Расположенное на склоне, кладбище не пострадало от наводнения и осталось невредимым. Между могилами пышно цвели дынные деревья, банановые пальмы, кажуэйру, питангейра — дикий фруктовый сад, праздник цвета, богатство ароматов. Переходя от могилы к могиле, можно было рассказать всю историю Большой Засады, начиная с далеких, туманных истоков, затерянных среди легенд и домыслов, завершая совсем недавнего катастрофического наводнения.

23

Наводнение продлилось более тридцати часов. Агония продолжалась до тех пор, пока на вторую ночь дожди не стали прерывистыми и вода не начала спадать, медленно возвращаясь в русло реки. Скаредное солнце осветило покрытую грязью землю, и опустошение стало явным, обнаженным и неприкрытым.

По обоим берегам реки — разрушение и запустение: плантации затоплены, посадки уничтожены, скотина истреблена. В селении осталось совсем немного домов из кирпича, камня и извести, полдюжины бараков из кирпича-сырца, загон для скота, гончарная печь, кузница, магазин Турка и особняк капитана на холме. На Жабьей отмели устоял только деревянный домик Короки и Бернарды.

Фазендам, плантациям какао, особенно тем, что находились вблизи реки, наводнение нанесло ужасный урон — впрочем, меньший, чем ожидалось, будто река, следуя прочной традиции земли грапиуна, предпочла нанести удар и разрушить человеческие жилища и пожалела какао.

Несколько дней спустя, по дороге в Ильеус, где дона Эрнештина из кожи вон лезла, давая обеты, служа молебны и консультируясь с духами света по вопросам метеорологии, полковник Боавентура Андраде в сопровождении капитана Натариу да Фонсеки и негра Эшпиридау проехал через Большую Засаду — пашни превратились в лужи, повсюду были обломки и мусор, в котором жителям еще удавалось выловить остатки скарба. Полковник огорченно покачал головой:

— Правильно кума сказала — кончилась Большая Засада. Навсегда. Никогда уже здесь не будет так, как прежде.

Он говорил это капитану, Фадулу и Каштору — они втроем, да еще Педру Цыган, выпивали, сидя у прилавка в магазине. По губам Натариу скользнула едва уловимая тень улыбки, и он ответил, не повышая голоса, будто не считая нужным подчеркивать свои слова:

— С вашего позволения, полковник, я вот что скажу: еще увидите, как Большая Засада станет вдвое больше прежней.

Он поглядел на остальных — ему бы хотелось, чтобы они все собрались: старый Жерину и Корока, Лупишсиниу и Баштиау, Балбину и Гиду, Меренсия и Зе Луиш, Додо Пероба и народ с того берега.

— И я не один так думаю. Спросите Фадула и Тисау — любого, кого встретите здесь, на холмах.

Он поглядел в открытую дверь на пейзаж, вновь засверкавший красотой под летним солнцем:

— Я не знаю никого, кто уехал бы отсюда из-за наводнения. Даже проститутки, а уж они подолгу нигде не задерживаются. Народ только и говорит о том, чтобы построить дома, которые воде уже не снести. Вы еще однажды приедете со мной в Большую Засаду и удивитесь.

В день, когда в сарае устраивают праздник, в Большую Засаду приходит лихорадка

1

Если бы Педру Цыган был настоящим цыганом, по роду и крови, то можно было бы принимать на веру россказни некоторых проституток, которые приписывали сверхъестественный характер периодическим появлениям этого бродяги в Большой Засаде. Но поскольку он был цыганом только по прозвищу, совпадение дат и фактов объяснялось всем известной мудростью гармониста — в волю случая никто не верил.

— Ты что, чуешь праздник, красавчик? — томно простонала Аналия, увидев его в дверях борделя Норы Пау-де-Лo. — Как ты узнал?

— Птичка села мне на плечо и прошептала на ухо. Ты разве не знаешь, что птички у меня на посылках? Они мне обо всем рассказывают.

Он отсутствовал долгие месяцы. Его бы давно уже похоронили и оплакали, если бы не вести, которые приносили погонщики: он веселил народ на праздниках в разных медвежьих углах и везде спрашивал про Большую Засаду. Некоторые объясняли столь долгое отсутствие Педру Цыгана тем, что ему, мол, осточертело это местечко, что он-де его возненавидел. А как же еще?

Причину можно было усмотреть в том, что Сау умерла в объятиях сеу Сисеру Моуры — пигмея, карлика. На самом деле подобные домыслы невозможно подтвердить или опровергнуть, но ежели мастер Педру полагал, что, раз уж он был первым, кто нагнул ее на перевернутой лодке, быть ему и единственным, то тем самым демонстрировал полное непонимание природы дурочек — а ведь это народ особый! Отрывочная дорожная хроника питалась случайными слухами. Педру Цыган никогда не похвалялся, будто именно он первым распечатал Сау, напротив: если кто-то начинал разговор об этом, он сразу же менял тему.

Как бы то ни было, благодаря чутью или мудрости, преодолев возникшую неприязнь или не вынеся тоски, он появился за прилавком магазина, как только был назначен день праздничного открытия нового сарая для танцев. Вот он, сидит, попивая кашасу, которой бесплатно угостил его Фадул Абдала по случаю радостной встречи:

— Как же я мог пропустить такое дело? А кто первые два сарая открывал? Мне даже смерть не помеха — встал бы из могилы да пришел.

Торжественное открытие было назначено на воскресенье, 7 сентября, — по счастливому совпадению этот был памятный день провозглашения независимости Бразилии. Об этом вспомнил турок — просвещенный патриот, единственный в Большой Засаде. Для остальных вся эта история с независимостью была пустой болтовней, расплывчатой и абстрактной, пустяком, о котором и сказать-то было нечего. Для Тисау важным было скорее 2 июля — школьные парады в городах Реконкаву, дети с флагами и носилками, на которых стояли фигуры кабоклу и кабоклы, символы народной борьбы за независимость от Португалии. Второго июля индейцы прогнали португальцев, используя лук и стрелы против штыков. Так оно было или наподобие того.

— Да, не хватало только тебя, — согласился Фадул.

Как же он мог такое пропустить? В голосе гармониста сквозила горечь, справедливое негодование. Кто, если не он, помогал строить первые два сарая? Первый — соломенный, помните, сеу Фаду? Просто дворец, если сравнить с предыдущим шатким и хлипким недоразумением, стоявшим посреди пустыря, между рекой и холмами, — четыре бревна, воткнутых в землю и покрытых пальмовыми листьями. Его соорудили холодной и дождливой ночью погонщики, прорубившие с помощью ножей и ослиных копыт первую тропинку, сократившую долгие лиги пути. Он, Педру Цыган, помогал устроить это незатейливое убежище. Тут не над чем шутить и смеяться. Он не только помогал что было сил, но еще и давал наставления и советы, рассеивал сомнения и опасения. На стройке не только руки нужны — тут без головы никуда. Кроме того, он предложил отметить это событие и дать отпор холоду и дождю, устроив гулянье, что и было сделано. Они отплясывали до рассвета — восемь душ, считая погонщиков, помощников, проституток и его самого, Педру Цыгана, с гармонью в руках.

— Спросите у Лазару, правда ли это! — продолжал хорохориться он.

Это были давние дела, минувшие — даже Турок их не застал. Но Лазару был уже тут как тут — гонял караваны с фазенды Мольяду в Итабуну. Он мог подтвердить или опровергнуть множество подробностей, о которых упомянул бродяга: проституток было три — Корока не даст соврать. Он помнил имена двух остальных: Мария Грелау, уже покойная, и Ду Карму, которая сошлась с погонщиком быков Озейашем и бросила промышлять проституцией. Педру Цыган разглагольствовал, сидя в заведении — так называли лавчонку, когда Фадул только открыл ее здесь, чтобы продавать кашасу, вяленое мясо и рападуру.

Как же он может такое пропустить? Ни одно важное событие, хорошее или плохое, не случалось в Большой Засаде без его участия или без аккомпанемента его гармони. Простецкий, да что там — божественный! — ее звук задавал тон великолепным праздникам, грандиозным гуляниям. Он был веселым сотрапезником на пирушках, благородным и отважным собутыльником, знатно крутил любовь с проститутками и с той же закалкой, с той же скромностью оказывался рядом и переживал все несчастья и беды, которые постигали местечко и его жителей. Начиная с набега жагунсо, в те времена, когда, как сказал тогда Жерину, Большая Засада была всего лишь жалкой дырой с четырьмя проститутками и кабаком, заканчивая разливом реки, которое почти что угробило деревушку.

— Вы уже знаете, сеу Педру? Говорят, на праздник сам полковник Боавентура пожалует! — заявил всезнайка Дурвалину.

— Боже правый! Раньше полковник любил пирушки и молоденьких женщин. Он и сам был моложе и беднее.

— Женщины молоденькие ему и сейчас нравятся.

Раз уже речь зашла о женщинах, Турок поинтересовался, посетил ли уже друг Педру Цыган бордель Норы Пау-де-Ло.

— Там появилась новенькая, некая Сеси… — Он сложил пальцы правой руки, поднес к губам и причмокнул, послав воздушный поцелуй, — это была высшая похвала проститутке.

Педру Цыган еще там не был, но непременно там побывает, чтобы познакомиться с этой Сеси и поглядеть на заведение.

— Сарай-то это уже третий на моей памяти. Но я никогда и подумать не мог, что увижу в Большой Засаде самый настоящий бордель. Мне говорили, но я подумал, что это враки.

И Педру Цыган отправился в бордель к Норе Пау-де-Ло. Изумленный, ошеломленный, он обошел селение от края до края, останавливаясь на каждом шагу, чтобы поболтать, не переставая охать и ахать от удивления. В борделе он, презрев ловкость и сноровку хозяйки, томность Аналии, хваленые прелести Сеси, предпочел Паулинью Маришку, на которую давненько положил глаз.

2

Земля грапиуна обильна на чудеса и преувеличения — здесь стакан воды с легкостью станет океаном. На путях и дорогах, на тропинках и просеках погонщики, батраки, проститутки, перебиравшиеся с места на место, жагунсо и даже полковники на все лады судачили и раздували слухи о прогрессе в Большой Засаде. Пострадав от ужасающего наводнения — его масштабы и ужасы тоже возрастали, — деревня восстала из трясины, в которую оказалось ввергнута. И она не просто стала прежним оживленным местечком, но превратилось в процветающий поселок, которому светило прекрасное будущее, — это был настоящий рывок вперед: тут если сам не увидишь, то и не поверишь.

Вместо того чтобы покинуть насиженные места, народ объединился. Стал настоящей семьей — так объяснял в Ильеусе полковник Робуштиауну де Араужу, а уж он всему был свидетелем. В краткие сроки снова выросли дома и плантации. Рассказать в подробностях, день за днем, о возрождении Большой Засады было бы ой как нелегко, и если некоторые детали стоили того, будучи забавными или значимыми, то большая часть стала бы просто велеречивым перемалыванием общих мест и банальностей, скучным и утомительным отчетом.

Выходцы из Сержипи и сертана снова принялись обрабатывать землю, занялись разведением свиней и коз. С помощью каменщиков и плотников они построили более прочные, просторные и многочисленные жилища. Возросший спрос продвигал строгальщиков в плотники, подсобных рабочих — в каменщики; в селении появилось множество мастеров. Баштиау да Роза вспомнил о своем обещании и, прежде чем заняться домом Жозе душ Сантуша и сеньоры Клары, которые были бабкой и дедом его дочери, поставил дом для Ванже и Амброзиу. Обещание — это долг, который никто не платит, но Баштиау парень хороший — долг выплатил и обещание выполнил. Иногда такое бывает.

Они работали день и ночь, помогая друг другу. Так уж получилось, что за все платили в рассрочку, обменивались услугами или рассчитывались плодами земли или скотиной, если такое было возможно, а уж деньги — это когда Господь пошлет хорошие времена. И так они восстановили местную топографию. «Топография» — слово торжественное и гордое, к Большой Засаде неприменимое. Скажем так — изменился сам вид местечка.

До наводнения, помимо Ослиной дороги — основной артерии, шедшей вдоль реки, — был еще пустырь с площадью посередине, а поодаль были разбросаны магазин, кузница, склад какао и загон для скота, где стояли стада быков. Дальше находилась Жабья отмель с соломенными хижинами и деревянным домиком, в котором жили Бернарда и Корока. Такой была Большая Засада — место красивое, а селение убогое. Но даже память о нем смыла вода.

Ослиная дорога стала Передней улицей с веселыми разноцветными фасадами. А параллельно шла Задняя улица: некоторые предпочитали жить подальше от реки. В Среднем переулке, соединявшем две шумные улочки — или улицы, как тщеславно называли их сами жители, — обосновались таманкейру — и жили здесь, и работали. Туда же дона Наталина перенесла свою швейную машинку — со всеми обрушившимися заказами она не справлялась. Один из последних был от самого капитана Натариу да Фонсеки — праздничное платье для Сакраменту, той самой барышни, которая свела с ума полковника Боавентуру.

На Жабьей отмели на месте унесенных водой выросли новые соломенные хижины. Проституткам срочно нужен был какой-нибудь угол, где можно пристроить свои циновки. Впрочем, некоторые не так спешили. В Большой Засаде они пустили корни — возьмем для примера одну, Нининью, зазнобу Лупишсиниу, — и решили возвести более прочные жилища. Так зародилась и начала процветать улочка с домами из кирпича-сырца; на углу находился выкрашенный в желтый цвет пансион Норы Пау-де-Ло — это прозвище вполне соответствовало ей пятнадцатилетней, когда она дебютировала в Аракажу, будучи пышной и вкусной как бисквит. В сорок это была старая швабра, годная разве только для урубу. Это был пансион — или бордель — Норы, а не Рессу. Рессу, бедняжка, даже со своей собственной щелью управиться не могла и передала идею Норе за ту же цену, за какую получила от капитана, — то есть задаром.

Стоит отметить одну забавную деталь, показывающую строительный зуд, охвативший селение: владельцы хибар, которые устояли под напором воды, в конце концов снесли их, чтобы построить новые, более комфортабельные. Гончарная мастерская не успевала выполнять заказы на кирпич и черепицу. Зе Луиш и Меренсия если и не разбогатели, то по крайней мере стали кредиторами большинства жителей селения. Самое удивительное, что они надеялись собрать долги: если ранние всходы пострадали и измельчали из-за дождей, то конечный сбор урожая должен был с лихвой компенсировать убытки.

Доски моста были уложены заново, как только схлынула вода. Лупишсиниу лично съездил в Такараш, чтобы закупить материал, балочные гвозди и железные инструменты.

— А вот сейчас может случиться какое угодно наводнение, — сказал плотник полковнику Робуштиану де Араужу, имея в виду их давний спор. — Вы сказали когда-то, что наша постройка крепко стоять не будет. Так вот, кроме верхнего настила, все остальное даже не покачнулось. Если бы мы заключили пари, как вы хотели…

Пари они не заключили, но это не помешало полковнику продолжать вкладывать в определенные начинания солидные деньги. Без его поддержки сарай и близко не стал бы тем колоссом, который он с гордостью почетного гражданина Большой Засады показывал сеу Карлиньюшу Силве — новому уполномоченному «Койфман и Сиу»:

— Упорный народ — никогда такого не видал. Их ничем не сломить.

3

Несколько дней после похорон Сау Алтамиранду бродил будто не в себе, потерянный, не произнося ни единого слова. Даш Дореш убивалась, работая в поле, пытаясь восстановить плантации и поголовье скота. Алтамиранду сидел на земле, крошил табак и теребил кукурузную солому кончиком кинжала. Он только и делал, что курил.

Он изменился начиная с того дня, когда на фоне солнца, стоявшего в зените, увидел на вершине холма Сау, как обычно, сидевшую на камнях, — она пришла пасти коз. Она улыбалась ему. Он позвал Даш Дореш, чтобы та тоже посмотрела, но, когда мать пришла, Сау исчезла. Алтамиранду понял, что только он и козы могут видеть ее.

Она показывалась не каждый день — так, иногда. Даш Дореш отказывалась верить: ясное дело, ведь это был секрет между отцом и дочерью. Алтамиранду вернулся к работе с удвоенным рвением и пылом. Погонщики быков, которые имели с ним дело в загоне для скота, выбирая быков на убой и продажу мяса в розницу, говорили, что у Алтамиранду одним винтиком стало меньше. Но это не делало его менее ответственным и внимательным к обязанностям и договорам. Одним винтиком меньше — но достаточно, чтобы жить и работать.

4

Несмотря на уговоры Лупишсиниу, на то, как умоляли его кумовья Каштор и Дива, полковник не смог остаться на праздник в новом сарае. Его решение не поколебала даже новость, подтвержденная капитаном Натариу да Фонсекой, о присутствии полковника Боавентуры Андраде — владелец Аталайи обещал появиться.

Но взамен сеу Карлиньюш Силва, новый представитель «Койфман и Сиу», главной фирмы — экспортера какао, возвращаясь после своего обычного объезда фазенд, отправился не прямиком в Такараш, а задержался в Большой Засаде, чтобы поучаствовать в гуляньях. Остановился он в Центральном пансионе.

Это что еще за новости — Центральный пансион? В краткой хронике возрождения Большой Засады уже не раз упоминался пансион Норы Пау-де-Ло. Приводились такие подробности, как цвет фасада, точное расположение — на углу улицы из хибар в Жабьей отмели. Про номер дома ничего не было сказано по той простой причине, что его не было, но греховные уста Турка Фадула воздали хвалу достоинствам проституток, занимавших комнаты в заведении. Вот еще одно доказательство того, что отчеты и доклады, претендующие на серьезность и объективность, на самом деле являются предвзятыми и дутыми. В пансионе Норы Пау-де-Ло жили падшие женщины, это было прибежище порока и разврата, потому он заслужил славословия и восхваления. А Центральный пансион, без сомнения, в силу своего семейного характера оказался обречен на забвение.

«Строго семейное заведение», — гласила табличка, прибитая к фасаду. Здесь приезжие, которым доводилось побывать в селении, могли получить по умеренным ценам кров и пищу. Две комнаты, в каждой — три походные койки и три маленьких оловянных тазика. В глубине двора — бочка с водой. Что еще можно сказать о преимуществах Центрального пансиона, принадлежавшего доне Валентине и сеу Жуке Невешу? Что дона Валентина, будучи одновременно хозяйкой, кухаркой, официанткой и горничной, подчас проявляла слабость к приглянувшимся ей постояльцам или набавляла цену за постой? Она не была ни красивой, ни уродливой, но статус замужней женщины придавал ей значимости и пробуждал желание. Впрочем, обо всех этих подробностях, как и о прожорливости клопов, предстояло узнать самим постояльцам.

Путаница с пансионами наконец прояснилась, и теперь стоит вернуться к сеу Карлиньюшу Силве — важному гостю. Внешностью и повадками он был полной противоположностью своему предшественнику. Насколько сеу Сисеру Моура был хлипким и педантичным, настолько сеу Карлиньюш был плечистым и порывистым во всех своих проявлениях.

Сарара с белобрысой курчавой шевелюрой и светлыми глазами, альбинос — злые языки утверждали, что он внебрачный сын Клауса Койфмана, основателя фирмы. Если это не так, то зачем тогда гринго отправил его еще мальчишкой учиться в Германию и содержал там не один год? После смерти Клауса главой фирмы стал его младший брат Курт, который сразу велел протеже прежнего начальника возвращаться в Бразилию. Считал ли он его внебрачным сыном? Сомнительно. Сукиным сыном — это точно. Молодой Карлиньюш вернулся в Ильеус в качестве сироты, сына покойной Бенедиты Силва, великолепной негритянки, которая прислуживала за столом и согревала германскую постель Клауса. Из веймарского студента он превратился в бухгалтера фирмы, экспортирующей какао, сделал карьеру.

Праздник в сарае приоткрыл неожиданную грань его личности — он был обучен всяким фокусам и любил демонстрировать свои познания на публике. У него были припасены и другие сюрпризы, как это станет ясно позже, в решающий час.

5

В силу разных причин все были едины во мнении — это самый крупный и самый лучший праздник, когда-либо виданный в Большой Засаде. Только представьте себе, что танцзал — а на этот раз он действительно заслуживал такого названия, — был освещен стеклянными лампами с подсвечниками — это роскошь с полок магазина, нововведение, ставшее в селении модным, заменив в некоторых домах свечи и фонари.

Вовсе не желая недооценить блеск гулянья и саму персону Педру Цыгана, справедливости ради надо сказать, что он был не единственным музыкантом, веселившим гостей на празднике. Выходцы из Эштансии принесли с собой инструменты: гитары, кавакинью, дудку — и сыграли разнообразный танцевальный репертуар, который был в моде в Сержипи. Слепой Тиагу и его сын Лукаш играли на гитарах, продемонстрировав, на что способны. Они приехали вместе с группой гостей из Такараша, в которую входили важные персоны соседнего местечка, приглашенные капитаном, Лупишсиниу, Фадулом, Баштиау да Розой. Тут был и начальник станции — сеу Лоуренсу Баптишта, телеграфист, сборщик пошлины, два или три коммерсанта, несколько проныр и Мара, содержательница борделя, в сопровождении четырех развеселых любительниц праздников.

Прибывшие с ближайших фазенд батраки с раннего утра ходили туда-сюда по ярмарке, стояли в очереди в пансион Норы Пау-де-Ло и в дверях хижин и лачуг Жабьей отмели — с вечера в честь праздника шлюхи решили «закрыть корзинки». Впрочем, в это воскресенье поголовье проституток возросло вдвое: они подтягивались из окрестностей, некоторые издалека, привлеченные новостью о грядущем кутеже, которая гремела во всех медвежьих углах долины Змеиной реки.

Никакие слова не могут описать успех сеу Карлиньюша Силвы, который продемонстрировал публике чудеса ловкости рук. Вызывая у пораженной публики взрывы смеха, смешанные с недоверчивыми возгласами, он довел ребятню до пределов ликования и страха. Оглушительный успех, и это не преувеличение — почти никто из присутствующих никогда раньше не видел театральных представлений, ничего не знал об иллюзионизме, магических фокусах и карточных трюках. Женщины крестились — Боже правый! — мужчины в испуге не знали, что и думать.

Сеу Карлиньюш Силва взмахнул рукавами пиджака и рубашки, и оттуда посыпались чудеса — все это видели, это было не какое-нибудь хвастовство, обычное в стане погонщиков. Не пользуясь руками, только силой мысли, служащий «Койфман и Сиу» переправил целый тостан из кошелька Гиду в ухо Эду, а из ноздрей Зе Луиша вытащил пять граммов сухого какао. Повторяя каббалистические слова: «фокус-покус», «симсалавим», «престо», «абракадабра» — и прочие жуткие заклинания, он кончиками пальцев извлек из декольте, аккурат промеж грудей сеньоры Валентины, носовой платок, который на глазах у всех оставил в торбе Аурелиу и оттуда он исчез, а ведь никто его и пальцем не тронул, — это было совершенно непонятно. Он творил всякие мелкие фокусы с картами — они мелькали у него между пальцами, появлялись, исчезали, снова появлялись. Червовый туз превращался в трефового короля, двойка пик становилась десяткой червей, а червовая дама вообще обнаружилась в распущенных волосах Бернарды. Он жонглировал мастями на глазах у изумленной публики, вытянувшей шеи в его сторону, желая увидеть все поближе, глядя и не веря своим глазам.

— С вами играть — Боже спаси и сохрани! Лучше уж с самим дьяволом играть! — заявил погонщик Зе Раймунду, хотя уж он-то привык ко всяким мошенничествам.

Фадул Абдала аплодировал, публика следовала за ним. Многие хотели объяснений — он ослеплял нас? Если нет, то как же это действует? Другие клялись, что сеу Карлиньюш якшается с дьяволом. Больше всех пришла в восторг и громче всех аплодировала барышня Сакраменту. До сего момента она сидела на деревянной скамье рядом с Зилдой, молча потупив глаза. Даже полковник Боавентура Андраде хлопал в ладоши и не скупился на похвалы сеу Карлиньюшу Силве: «Да уж, сеньор! Поздравляю! Если бы вы, друг мой, захотели, то могли бы зарабатывать на жизнь, показывая фокусы в столичных театрах».

Музыканты, маг-любитель, наплыв стороннего люда, а главное — присутствие фазендейру, подняли праздник в честь нового сарая на изрядную высоту. В противоположном конце зала специально для полковника установили брадобрейное кресло Додо Пероба. Оно стояло возле импровизированного бара, где Дурвалину под ненавязчивым присмотром Фадула торговал кашасой, коньяком и наливкой из женипапу.

Никто не осмеливался пригласить Сакраменту на танец, но когда наступило время кадрили, сеу Карлиньюш, увидав, как Каштор ставит народ в пары, решил пригласить ее на танец копейщиков. Будучи чужаком и не зная некоторых местных особенностей, он направился к незнакомой барышне, которая приглянулась ему лицом, скромными повадками и к тому же так аплодировала. Сакраменту, сидевшая одна на скамье — Зилду увел танцевать капитан, — смутилась, начала заикаться, беспомощно и потерянно опустила глаза. Вытянув руку, сеу Карлиньюш замер в ожидании. Тогда полковник Боавентура, с заинтересованной улыбкой следивший за этой сценой, встал с брадобрейного кресла:

— Извините, Карлиньюш, но дама уже приглашена. Ее копейщик перед вами.

Не веря своим ушам, Сакраменту подняла глаза и робко улыбнулась полковнику, стоявшему в ожидании. На дрожащих ногах она сплясала круг кадрили под косыми взглядами любопытных. Сеу Карлиньюш Силва все понял и пошел было к Бернарде, но опоздал, — проститутку уже пригласили. Ему пришлось удовольствоваться сеньорой Валентиной — это лучше, чем ничего. Негр Тисау хлопал в ладоши, призывая к вниманию, — танец копейщиков должен был начаться, и говорил на ломаном французском.

6

Дива кружилась в кадрили, гордая тем, как Тисау себя держит, — он, видать, тоже с дьяволом якшается. Но Тисау, знавший ее и угадывавший ее настроения, понимал, что она волнуется, беспокоится, несмотря на все старания это скрыть. Мысль ее устремлялась с праздника в родительский дом на той стороне реки.

Ванже и Амброзиу в сарае не было. На утренней ярмарке, продавая плоды со своих плантаций, Амброзиу горел в лихорадке. Зилда, остановившаяся купить продукты и поболтать, увидав его хворым, ощутила дурное предчувствие и посоветовала Ванже увести мужа домой и как можно скорее дать ему какое-нибудь потогонное средство. Кто знает, может, еще не поздно очистить кровь и выгнать из тела дурные флюиды?

За завтраком было шумно, за столом полно гостей, приехавших на праздник. Зилда сказала капитану, что, похоже, Амброзиу подхватил лихорадку, добавив:

— Бог даст, она не распространится.

7

Амброзиу умер через три дня после праздника в честь нового сарая, и на его похоронах не смогли появиться ни старый Жерину, ни молодой Танкреду, сын Вавы, выходца из Эштансии, — их свалила лихорадка.

Безымянная лихорадка, чума — народ утверждает, что она даже обезьян убивает. О ней говорили тихо и почтительно, это было потустороннее чудище, бич этих мест, издавна терзавший край какао, города и плантации, собирая тут и там причитавшуюся ему жертву. О ней избегали упоминать в разговорах, о ней старались забыть в надежде, что так и она забудет о них и оставит их в покое.

Пока проклятая убивала выборочно, не спеша, пока не начинала душить, ей платили мрачную дань, сосуществовали с ней покорно, но когда поселялась в каком-нибудь местечке, превращаясь в эпидемию и начиная косить народ, страх превращался в панику и вместо тихого и кроткого плача отца и матери, жены, мужа и сына к небесам летели вопли и проклятия.

Она пожирала человека за несколько дней. Сжигала тело, лишала сил. Голова разрывалась от боли, разум помутнялся, тело источало зловонные газы, из кишок изливался смрадный понос. Верная смерть, уродливая — тут ничего нельзя было поделать.

Все прочие виды лихорадки имели названия: перемежающаяся лихорадка, болотная лихорадка, афтоз, которому подвержены люди и скот, желтая лихорадка и бубонная чума — одна опаснее другой. Впрочем, средство и управа были на все, даже на черную оспу: к волдырям прикладывали сушеный коровий помет, — но от безымянной лихорадки ничего не помогало, это была просто лихорадка, без всяких дополнительных определений, без диагнозов и рецептов, и пациент находился в руках Бога — безжалостного Бога чумы. В ход шли потогонные средства, припарки, клизмы, зелья и снадобья, отвары лесных кореньев и листьев, рецепты, переходившие от отца к сыну. Они безотказно действовали в случае любого другого недуга, при дурных болезнях: например при сифилисе и гонорее, но от них не было никакого толка при лихорадке, не имевшей имени и не щадившей даже обезьян. Оставались молитвы, прошения, благословения, колдовство и обеты.

Она приходила внезапно, без предупреждения. Валила с ног, сдирала шкуру, сжигала, выворачивала кишки, мутила разум, превращала даже самого сильного мужчину в тряпку, прежде чем убить. Ничего нельзя было поделать — только ждать, когда она набьет брюхо и, так же неожиданно, как и явилась, уйдет, чтобы рыть могилы в других местах. Была ли в этом какая-то цикличность, или же она подчинялась воле случая? Она уходила, потому что насытилась или потому что Бог внял молитвам? Все могло быть. Если в городах — Ильеусе и Итабуне — доктора с кольцами и трубками не знали, как ее распознать и как с ней бороться, то в медвежьих углах народу под угрозой смерти оставалось только бежать или ждать, когда лихорадка решит уйти, убраться прочь, унося с собой смертные приговоры, не подлежавшие обжалованию. Страшная смерть, грязная и зловонная. Ужасная.

8

Чума длилась две недели. Она пришла в день праздника, показалась на ярмарке — тогда заболел Амброзиу, — а через два воскресенья поймала ветер, оседлала его и полетела прочь, чтобы убивать дальше. Она оставила на цветущем кладбище Большой Засады и в ее истории еще девять крестов.

Лихорадке почти удалось тихо, без шума и грохота, сделать то, что не сумело наводнение, — обратить население в бегство, опустошить деревню. Если бы она продлилась еще неделю, разве нашлись бы безумцы, способные оставаться здесь в ожидании смерти?

Исход начался в среду, когда похоронили первых жертв — старого Амброзиу и проститутку Клементину и стал активнее в последующие дни, когда количество смертей увеличилось. В набат забила дона Эстер, жена Лупишсиниу, особа, знающая толк в болезнях и лекарствах, — лихорадка пришла в Большую Засаду! Это было мнение знатока: тратить деньги на лекарства — просто глупость, давать обеты — потеря времени. В Большой Засаде не было аптеки, только четыре пузырька с микстурами в магазинчике Турка. Даже церкви не было, чтобы помолиться. Ничего другого не оставалось — только убираться из этой несчастной дыры, жалкой, а теперь еще и зачумленной.

Дона Эстер сделала то, что должна была, распространив тревогу среди соседей, испытывая удовлетворение в силу пренебрежения, которое питала к этому местечку, своего нежелания жить в такой отсталой деревушке. Помимо прочих поводов для раздражения хватало и того, что муж тут крутил любовь с одной девкой. Ладно бы это была настоящая любовница, его собственная содержанка, — тогда все было бы достойно, это еще куда ни шло, но ведь это обычная проститутка — перед всеми ноги раздвигает. Дона Эстер попыталась зазвать с собой сына, но Зинью отказался с ней ехать. Она пожала плечами — ну и ладно! Лучше уж одиноко жить в Такараше, чем помирать в этом смраде вместе со всей семьей. Она собрала пожитки и унесла ноги, не оглядываясь и подавая тем самым пример.

В связи с мрачными обстоятельствами жуткие новости становились в два раза страшнее. На фазендах, в селениях, на местах ночевок, на дорогах рассказывали ужасные вещи. С Большой Засадой вот-вот произойдет то, что случилось с одним безымянным селением вблизи Агуа-Преты, — все жители отдали Богу душу. Вблизи Агуа-Преты, Секейру-де-Эшпинью или Рио-ду-Брасу — география менялась в зависимости от рассказчика. Росли размеры местечка, количество трупов, но одна деталь оставалась неизменной — никого не осталось, чтобы рассказать о случившемся. Что касается Большой Засады, то даже капитана Натариу да Фонсеку записали в жертвы чумы — он, должно быть, сейчас уже в аду, получает по грехам своим. Были и такие, кто тайком выпил глоточек за упокой.

Проститутки, по сути своей склонные к перемене мест, пустились в путь. Лихорадка, начав собирать дань на плантациях уроженцев Сержипи, перешла по мосту и начала бушевать в хижинах Жабьей отмели: за два дня умерли три женщины. Бегство стало почти всеобщим: вместе с караванами или поодиночке, с узелком в руках или на голове, проститутки сматывали удочки. Одна из них, Глория Мария, ушла, уже мучаясь рвотой и головокружениями, — забрала лихорадку с собой. В пути ее рвало в зарослях, и она умерла сразу по прибытии в Такараш — там ее похоронили, и, таким образом, количество новых могил на кладбище Большой Засады не дошло до десяти.

Некоторые погонщики поменяли маршрут караванов, какое-то время избегая тропинку, оживление в сарае уменьшилось. На вторую неделю масштаб исхода возрос, мысль о бегстве охватила селение. Пытаясь, хотя и безуспешно, увлечь с собой Жозе душ Сантуша и сию Клару — как же мы бросим скотину и посадки? — Баштиау да Роза взял жену и дочь и пошел искать приют и безопасность в Такараше. Увидав, как он запирает дом на засов, те, кто еще колебался, лишились всяческих сомнений. И решились.

9

Прошло семь дней с того воскресенья, когда Зилда поделилась с капитаном своими опасениями, умерли пять человек. Все так же за завтраком — только за столом было тихо и не было гостей — она вернулась к разговору в той же точке, в какой оставила его:

— Она распространилась.

Неделя выдалась тяжелой, грустной. Натариу был мрачен, словно загнанный зверь. К нему приходили обеспокоенные, удрученные люди, будто капитан был врачом или знахарем. Они ждали от него каких-то мер, какого-то решения, а он не мог им предложить ни мер, ни решений, ни даже ободряющего слова — слова были бессмысленными и пустыми, звучали фальшиво. Народ не искал утешения в трауре, а хотел спасения для живых. Зе Луиш сел на скамью на веранде, обливаясь слезами, — нет ничего более мучительного и нестерпимого, чем плачущий мужчина, потерявший стыд и гордость, забывший о том, кто он есть.

Зилда повторила громче — ей хотелось получить ответ:

— Она распространилась.

Капитан мял в руках шарик из муки и фасоли:

— Говорят, что слег еще один родич сеньоры Леокадии. Мужчина или женщина? Ты не знаешь? — Клан из Эштансии в пятницу похоронил юного Танкреду.

— Мальчик, Мариозинью. Десять лет ему было, не больше. Он отсюда не вылезал — они с Пебой были неразлейвода.

— Ты так говоришь, будто он уже умер.

— Боже меня упаси! Не хочу ничего пророчить, но ты видел, чтобы кто-нибудь выжил? Я о таком не слыхала.

Она уставилась на оловянное блюдо и перемешала еду ложкой:

— Я о детях думаю. Как тебе кажется — может, мне лучше уехать с ними на плантацию? Пока тут все не пройдет.

Капитан обвел взглядом ребятню: дети, не вникая в разговор, с аппетитом ели — одни за столом, другие на полу, потом он посмотрел на жену:

— Ты уже заметила, сколько закрытых домов? Сколько народу уже ушло? Если мы уедем, если ты с детьми спрячешься на плантации, на следующий день в Большой Засаде никого не останется. Мы не можем так поступить.

Зилда положила ложку и подняла на него глаза:

— Я чужих детей на воспитание взяла.

— Здесь их дом, и мы отсюда никуда не уйдем. Никто. — Он отряхнул от еды руки — одну об другую. — Разве только на кладбище.

Зилда кивнула в знак согласия: они не спорили, они разговаривали. Она знала мужа, знала, что он думает: у кого власть и право, у того и обязанности. Спорить или, того хуже: противиться было ни к чему. Она сделала то, что должна была: высказала свои опасения, — а теперь он будет решать, она же — подчиняться.

10

Позже, в постели с Бернардой, капитан сказал ей:

— Некоторые уходят отсюда. Тебе бы тоже надо. Здесь очень опасно.

Он смотрел на деревянный потолок, голос был бесстрастный, спокойный — он не приказывал, а советовал.

— Уйти? Куда?

— Есть одно место в Такараше, где ты можешь остаться.

— А крестный тоже уедет?

— Я не могу отсюда двинуться.

— А крестная?

— Она остается здесь, со мной. Она и дети.

— Ни вы, ни крестная, ни дети. А почему я должна ехать? Почему вы хотите отдалить меня? Я ничего не сделала, чтобы заслужить привилегии или презрение. Здесь даже если и верная смерть, я рядом с вами и рядом с Надинью.

Она положила голову на грудь крестному, как делала с самого детства, обвив руками и ногами его обнаженное тело:

— Я вам надоела?

— Я не хочу, чтобы ты уезжала, это просто мысль.

Он сделал то, что должен был, как и Зилда за завтраком. Капитан Натариу да Фонсека коснулся пальцами лица крестницы — своей многолетней зазнобы. Когда он заговорил с ней об этом, то уже знал ответ.

11

Печальной была смерть Меренсии. Если б ее подкосила какая-нибудь другая болезнь или укус змеи, то она бы заслуживала пышных поминок, даже с большим на то правом, нежели дурочка или скупщик какао. Сколько всего можно было бы вспомнить — тут были и забавные случаи, и поступки, достойные хвалы.

Замужняя женщина, она держала проституток на расстоянии, но это не помешало ей защищать их, когда погонщики быков попытались применить к ним насилие. Мозолистыми руками гончарных дел мастера она без устали работала, чтобы возвести стены и поставить крыши в разоренной наводнением Большой Засаде. Нежными искусными руками в свободные часы она мастерила из бумаги и стрел бумажных змеев и дарила детям, чтобы они запускали их в небо над селением. Она приходила, чтобы оценить мастерство своих любимцев, и аплодировала высокому полету и маневрам. Она хотела ребенка, ох как хотела! Но матка ее была пустой, а яичники — сухими. В отсутствие своего ребенка она ласкала чужих детей и пригревала всякую живность. Кто не помнил ее стоявшей в воде по пояс утром того дня, когда случилось наводнение, с удавом, обвившимся вокруг груди?

Если Зе Луиш переходил границу в выпивке или с проститутками, пьяный или втрескавшийся, Меренсия злилась и колотила его что было мочи, а он и ухом не вел. Она шла искать его, пьяного, на Жабью отмель и препровождала к семейному очагу с бранью и оплеухами. На похоронах она обычно читала заупокойную молитву. Ах, на этих поминках было бы над чем посмеяться и о чем погоревать!

Ее похоронили в спешке, как и остальных жертв лихорадки, чтобы миазмы не распространились в воздухе, не проникли в кровь живых. Набожной Меренсии — она знала толк в катехизисе и молитвах — пришлись бы по нраву похороны с литаниями и восхвалениями. Она заслуживала этого как нельзя более, но в скорбный час ничего не было — ни поминок, ни плакальщиц, ни молитв. Не было даже хора из проституток, говорящих «аминь». Лихорадка убивала быстро, но еще быстрее постыдный страх отправлял покойного на кладбище. Второпях и суете Фадулу едва хватило времени, чтобы пробормотать «Отче наш» на арабском.

12

С похорон Меренсии прошло три дня, и с того момента не случилось новых смертей и никто не заболел в селении, лишенном радости и веселья. Педру Цыган появился в кузнице Каштора Абдуима, неся с собой радость жизни. Он хотел обсудить идею новой пирушки: нужно забыть черные дни, сдержать плач, стереть память о лихорадке, положить конец воспоминаниям о смерти — мертвые воскреснут только в пору Страшного суда.

Сразу после праздника в честь нового сарая Педру Цыган исчез из Большой Засады. Некоторые людишки с длинными языками воспользовались случаем, чтобы наговорить о нем гадостей. Он смылся настолько быстро в страхе откинуть копыта, что даже забыл гармонь в магазине Турка. В час праздника он всегда на месте, рука всегда готова, чтобы получить какую-нибудь ерунду в оплату за музыку, рот всегда распахнут, чтобы выпить за чужой счет. Его обвиняли те, кто завидовал его дару менестреля, свободе, постоянным зазнобам. И эти подлости сразу удалось разоблачить: Педру Цыган вернулся с тем же попутным ветром и притащил с собой хинин и другие лекарства, раздобытые в Такараше, среди запасов на станции, предназначенные для борьбы с перемежающейся лихорадкой и бесполезные в случае лихорадки безымянной и неизлечимой. Он не просто вернулся, он задержался, раздавая жителям профилактические дозы хинина, так что в Большой Засаде все начали мочиться синим.

Дело ясное: проклятие подошло к концу, — и он пошел искать поддержку своей идее закатить пирушку что надо, способную уничтожить хворь и вернуть смех. В кузнице он сдержал свой энтузиазм, вспомнив, что старый Амброзиу, отец Дивы, начал пиршество чумы, но Дива не обиделась, а согласилась с гармонистом: нет ничего лучше хороших танцулек, чтобы развеять пепел и вновь обрести вкус к жизни. «Согласен», — сказал Тисау. Педру Цыган пошел дальше в поисках других сторонников.

13

Дива умерла на рассвете, чистая и безмятежная, распростертая в гамаке, чувствуя горящим телом свежесть тела Тисау, обнявшись с ним, слушая, как он шепчет: «Ай, моя негритянка, моя черная, ах!» Рокот нежных вод, волны на пляже, далекий звук раковин. Она сказал: «Мой белый», — и умерла.

Она подхватила лихорадку, когда уже хотели праздновать окончание эпидемии и назначали дату гулянья. На следующее утро после визита Педру Цыгана Дива пожаловалась на слабость в ногах, жар в лице и боль в кишках. Она промучилась один день и одну ночь.

Лия и Ванже пришли проведать ее и помочь. Ребенка унесли к Диноре, подальше от заразы. Тисау бодрствовал подле циновки, где Дива с каждой минутой уходила все дальше и дальше: ласковые руки, отрывистые слова, он пытался улыбаться, но безуспешно. Он принес в жертву Омолу свинью, зная, впрочем, что это бесполезно, как и два подношения на прошлой неделе. Лихорадка закрыла дорогу духам, открыла дверь эгунам, душам мертвых, и всякое создание, на чей лоб они клали руку, принадлежало им. Тисау знал об этом, но решил, что проклятая одну Диву с собой не унесет. Если он не сляжет с ней на той же циновке, перепачканной рвотой и поносом, то в таком случае он знал, что делать. Сидя тут на корточках, он все обдумал и решил.

Дива тихонько застонала, и снова мать и невестка вытерли ей нечистоты, в то время как Тисау поддерживал ее за грудь. Но от тряпок мало толку, она чувствовала себя грязной и вонючей. Она попросила, чтобы подогрели воду для купания. Лия и Ванже воспротивились: какое купание, когда все тело горит, это абсурдное желание, горячечный бред. «Но ради всего святого», — взмолилась Дива, теряя силы. Тисау приказал послушать ее — пусть это абсурд, бред, фантазии умирающей, но она имеет право на все, что захочет. Он пошел за лоханью.

С нее сняли грязную сорочку, посадили в теплую воду. Ванже и Лия ушли в кузницу, оставив ее наедине с Тисау. Голая, чистая, пахнущая мылом, она захотела, чтобы он лег с ней в гамак, хотела быть с ним рядом.

Под гамаком, неподвижный, уткнувшись мордой в лапы, лежал Гонимый Дух.

14

Смертный вопль, крик Тисау взрезал белое утро, в нем были страх и горе. Он разбудил народ — то же самое случилось, когда летом разлив реки вскипел у истоков и опустошил все вокруг. Какое новое испытание им грядет? Что же, мало им несчастья и страданий?

Занималась заря, и те, кто прибежал, увидели, как лихорадка стремительно ухватилась за ветер — Бог даст, она уже насытилась смертью. Девять покойников, десять с Глорией Марией, — изрядная часть населения этого захолустного местечка. Сложив и вычтя, сбросив со счетов всех, кто умер или унес ноги, они выяснили, что постоянных жителей осталось совсем немного. Они не стали ждать. Безымянная лихорадка, та, что не щадит даже обезьян, рыскала по капитании какао. Выйдя на охоту, она бродила из селения в селение, давала передышку, но никогда не прощалась навсегда.

Впереди показалась Лия, она бежала изо всех сил, кричала, молила о подмоге, звала на помощь Фадула. Быстро образовалась группа из погонщиков, проституток, жителей, которые хотели узнать, что творится. Медленно будто призрак, душа из другого мира, Тисау шел через пустырь по направлению к реке, а за ним бежал пес Гонимый Дух. На вытянутых руках он нес тело Дивы, окутанное утренним светом. Он не отпустит ее одну: там, в глубоких водах, на дне реки простираются земли Аиоки. Святотатство! Мертвых хоронят на кладбище, а живым надлежит плакать и помнить.

Ванже сбил с ног порыв ветра, и она упала в грязь, не догнав Каштора. Она умоляла его уважать смерть, чтить ее неизбежность. Появилась Бернарда и помогла ей подняться. Вихрем, будто дьявольские копыта были у нее на ногах, бежала Корока. На небе видения растворялись в обрывках облаков. Сначала несчастье — потом позор.

Фадул, едва успев натянуть брюки, побежал, чтобы обогнать кузнеца и помешать ему. Он кричал:

— Тисау, ты что, с ума сошел?

Каштор Абдуим не остановился, но и не ускорил шаг: продолжал идти как и шел. Это не был кузнец Тисау, хороший парень, которого все уважают. Это была душа из другого мира. Он прорычал бесцветным, страшным голосом:

— Прочь!

Вокруг него сжимался круг — народ хотел помешать святотатству. Турок подошел ближе всех, круг замкнулся.

— Пойдем оденем ее, положим в гамак, похороним.

— Прочь!

В глазах нефа была смертная пустота — Тисау попытался вырваться, но наткнулся на Фадула. А вокруг стоял народ, готовый вмешаться: бессильный против лихорадки, он не мог позволить свершиться позору.

Фадул поднял огромную руку, сжал кулак и запустил деревянным башмаком, прежде чем народ побежит вперед и станет поздно. Ванже, Бернарда и Лия подняли тело. Тисау встал, чтобы убить и умереть, но прямо перед ним выросла Корока — мать жизни:

— Несчастный, ты забыл, что у тебя есть сын, которого нужно растить?

В Большую Засаду приходит рейзаду[99] сии Леокадии и просит у народа разрешения танцевать: «Киларио! Килариа!»[100]

1

Каштор Абдуим был погружен в работу — ставил новую подкову кобыле Имперафице, любимой верховой лошади полковника Робуштиану де Араужу. Это дело тонкое, поскольку у Императрицы, помимо пугливого нрава, были еще и хрупкие копыта. И в это время радостный и неожиданный лай Гонимого Духа привлек его внимание. Собака навострила уши, встала, помахивая хвостом, и быстро побежала навстречу пришедшему. Привязанный к хозяину, пес все свои нежности оставлял для него, он не привык бегать и скакать вокруг незнакомцев. Летним вечером красно-желтое мерцание, подобное языкам пламени, обжигало небо над Большой Засадой.

Вручив Эду ногу животного, чтобы парнишка закончил дело долотом, Тисау пригляделся и различил человеческий силуэт, стоявший против света, оттененный заходящим солнцем. В сознании кузнеца пронеслась мгновенная, абсурдная мысль: наконец прояснится тайна, окружавшая появление Гонимого Духа в Большой Засаде. По прошествии стольких лет кто-то пожаловал за ним — может быть, хотел забрать его обратно.

Неясный женский профиль, окутанный светом и пылью. Фигура склонилась, бросила на пол дорожный узелок, чтобы ответить на ласку пса. В этот самый момент, не глядя на ее черты и на контуры тела, негр понял, кто пришел, — это могла быть только она и больше никто. С тех пор как она оставила Большую Засаду, от нее не было никаких вестей. Тисау остановился в ожидании, не выказывая никакой реакции — он был мертвым внутри, живым только внешне. По крайней мере так говорили в селении: настоящей несчастной душой в кузнице был он, а вовсе не пес.

Легкий шаг, стройное тело, покачивающиеся бедра — Эпифания подошла, лицо ее было серьезно. Повадки ее стали скромнее, она уже не создавала вокруг себя суматоху, не скалила зубы, не кокетничала направо и налево. Ничего общего с той капризной и скандальной нахалкой, которая кружила головы мужчинам и смущала покой. Она остановилась перед Тисау с узелком в руках, вокруг нее прыгала собака:

— Я пришла, чтобы присматривать за ребенком. Я исчезла, потому что жила с мужчиной. Три дня назад мне повстречался Кожме и обо всем рассказал. Меня охватила тоска.

Голос ясный и твердый:

— Где он, мой ребенок? Я не уйду, даже если ты прикажешь.

Не ожидая ответа, она прошла в кузницу и дальше, в глубь дома, в сопровождении Гонимого Духа. Обливаясь кровью, солнце тонуло в реке.

2

Вместе с внучкой Аракати, чье пятнадцатилетие они не праздновали из-за лихорадки, свирепствовавшей зимой, сиа Леокадия прошла пол-лиги, которые отделяли плантации выходцев из Эштансии от посадок семьи Ванже. Она была хорошим ходоком, несмотря на бремя возраста, согнувшее ее спину, и девочка должна была поторапливаться, чтобы поспевать за ней.

Они разговаривали о вещах, необычных в этих краях: обсуждали костюмы пастушек — звездных пастушек, как становилось ясно из разговора, — говорили о персонажах, чьи имена и титулы звучали странно и притягательно: Госпожа Богиня, Дикий Зверь, Кабоклу Гоштозинью.[101] Эти и другие удивительные существа, помимо прекрасных пастушек из вертепа, скоро пройдут среди зарослей Большой Засады, как того хочет сиа Леокадия. Началось лето, ливни очистили небо, прополоскали солнце, настали дни хорошие и жаркие, и сердца возрадовались. Сиа Леокадия пошла к соседям скорее из вежливости: хотела спросить их мнение, — но решение было принято и никто не мог заставить ее отступить.

Так она сказала своему клану:

— В этом году мы точно устроим рейзаду на улице!

Глубокими глазами — двумя впадинами на морщинистом лице — она буравила родственников и свойственников, чтобы увидеть реакцию каждого из них. Донинья, жена Вавы, опустила глаза, а Синья отвела взгляд, но никто и слова против не сказал. Зять Амансиу, конечно, не мог не встрять, считая себя остроумным:

— А где вы тут улицу увидели?

— Значит, будем танцевать на той стороне.

«На той стороне» могло обозначать любой из двух берегов — тот, где стояли дома, или тот, где простирались плантации, — в зависимости от того, где находился говоривший. Амансиу продолжал все в той же манере:

— А на той стороне есть улица? Вы думаете, что мы все еще живем в Эштансии?

— Мы жили на плантации рядом с Эштансией, а сейчас живем рядом с Большой Засадой. Я знаю, что разница есть, нет нужды мне об этом говорить. Что-то здесь лучше, что-то хуже. Улица хуже, а земля лучше. Когда мы пришли сюда, то с собой принесли не только тело. Рейзаду пришел вместе с нами, мы принесли его на своем горбу. И сейчас мы будем танцевать для здешнего народа, хочешь ты этого или нет. — Она обращалась только к зятю или ко всем родичам разом? — Если ты против, можешь не участвовать, я найду другого Жарагуа. Никто не обязан. Все по желанию.

— Да я разве против? Я и не говорил ничего. Тут вы решаете.

Решала она — матриарх. Ее решения не обсуждались, а что до Амансиу, то никто не любит рейзаду больше, чем он. В образе Жарагуа он был лучшим из лучших — страшный и ужасный Дикий Зверь. Он просто так говорил, это была пустая болтовня, — есть такие люди, что болтают, только чтобы поболтать. Сиа Леокадия закрыла тему, прежде чем кто-то из женщин — Донинья, Синья или какая-нибудь другая дура — не вспомнила про покойных: «Да тут ведь народ с ума сойдет. Ты об этом подумала?»

В прошлом году, когда они только обосновались в Большой Засаде, о рейзаду и подумать нельзя было. В Эштансии в течение более сорока лет рейзаду сии Леокадии — рейзаду с плантации — оспаривал пальму первенства у городских представлений. Он был не самым богатым, не самым многолюдным, но самым веселым и душевным. В пышности и великолепии никто бы не осмелился соревноваться с рейзаду семьи Аленкар, у которой, помимо богатства, была еще начитанность и образованность. Дона Аглаэ и сеу Аленкарзинью целый год репетировали и даже по книгам сверяли каждый шаг и каждый стих, чтобы точно следовать сюжету и танцу. И даже так, соревнуясь с богатством и знаниями, рейзаду сии Леокадии смотрелся что надо: когда они появлялись на входе в город, зажигали фонари пастушек и Госпожа Богиня брала в руки знамя, народ сбегался, приветствуя их аплодисментами и криками «ура», и так они шли до главной площади. Сиа Леокадия надевала туфли и втыкала в седые волосы гребень.

По пути бабка и внучка говорили о рейзаду. В Большой Засаде он не мог проявляться таким же образом, как в Эштансии: здесь ничего не было, даже большого барабана, который казался совершенно необходим, — придется им довольствоваться гармонью и кавакинью. Где площади, где широкие улицы, освещенные керосиновыми фонарями, особняки и дома, в которых спереди два зала — в одном стоит вертеп, а в другом — танцуют и сидят за столами, накрытые для пастушек и артистов? В Эштансии празднования начинались с ночной рождественской службы и продолжались до дня Богоявления: на подмостках оркестр играл военные марши и шоте, на каждом углу были танцы. Но когда поля, на которых они работали, оказались заняты зеленеющими посадками сахарного тростника, Эштансия осталась на другом краю света. В Большой Засаде ни керосиновых светильников, ни колониальных особняков, ни домов с двумя залами, ни вертепов. Три с половиной десятка жителей помимо проституток-бродяжек, погонщиков, ночующих в сарае, да батраков, приходящих с соседних плантаций на ярмарку и чтобы утешить «горлицу». Но от этого рейзаду сии Леокадии не будет менее причудливым и воодушевленным.

Когда они прошли мимо фермы Алтамиранду, внучка спросила:

— Бабушка, а ты не хочешь поговорить с сеньорой Кларой?

— Сначала мы поговорим с Ванже, а потом с другими. Если она захочет, это будет общий рейзаду — наш и ее.

3

Это суматошное время — ведь не прошло еще и года, с тех пор как они приехали из Эштансии в Большую Засаду, — показалось целым веком. Сиа Леокадия с высоты своей мудрости подводила итоги: они получили все лучшее, но и пострадали от самого худшего. Здесь земля свободная, девственная, плодородная, а в Эштансии — истощенная, к тому же, принадлежащая хозяину. Здесь им покровительствует богатый родственник, помогают добрые соседи — земляки из Сержипи; много здесь хорошего. Но за это короткое время на них обрушилось несчастье, к ним пришла смерть.

Несчастье принесло наводнение, уничтожив все, что было построено невероятными усилиями, в тот самый момент, когда они готовились пожинать первые плоды. Они лишились крова, а цветущие плантации превратились в грязь. Они еще не до конца пришли в себя, и вот лихорадка, то есть смерть, поселилась в Большой Засаде.

Она предпочитала в основном выходцев из Сержипи. Грапиуна оказались более устойчивыми к заразе. Были даже такие, кто похвалялся, будто неуязвим, и, пожалуй, это могло сойти за правду. Из десяти жертв лихорадки — девять были похоронены в Большой Засаде, и одна — в Такараше, — шестеро родом из Сержипи, а Клементина приехала из Алагоаса — местечка, расположенного недалеко, на другом берегу реки Сан-Франсиску. Двое из семьи Ванже — муж Амброзиу и дочь Дива, которая жила с Тисау, двое из клана сии Леокадии — парнишка Танкреду и мальчик Мариозинью. Из четырех проституток, что отдали Богу душу, одна-единственная — Динаир — родилась и выросла на плантациях какао. Каэтана была родом из Букима, Глория Мария — из Итапоранги.

Сия Леокадия привыкла жить бок о бок со смертью. Из всех своих сыновей и дочерей, зятьев и невесток, внуков и правнуков она уже помолилась за упокой четырнадцати душ. Вместе с двумя умершими в Большой Засаде их стало шестнадцать. Эти двое умирали и вправду страшно — в таком отсталом местечке, от болезни, у которой не было даже названия, — говорили только, что она даже обезьян не щадит. Юноша и мальчик — Господи ты Боже мой! — отдавали жизнь ртом и кишками — ужас брал на это смотреть.

Рейзаду не был отменен, даже когда умер Фортунату — муж сеньоры Леокадии, глава семьи. Он отошел в мир иной, работая в поле, даже ахнуть не успел, ни секунды больным не казался. Многие годы он выступал в роли Кабоклу Гоштозинью, и, по мнению жителей Эштансии, никто, даже сам сеньор Леонарду из рейзаду Аленкаров, не читал речитатив о разделе быка лучше, чем он:

Ай, мой бык мычащий,

Умер ты от порчи.

После смерти Фортунату роль Кабоклу Гоштозинью потеряла постоянного исполнителя. Каждый год сиа Леокадия выбирала одного из мужчин семейства, и он читал речитатив. Почти дойдя до дома Ванже, Аракати осмелилась спросить:

— А как вы думаете, бабушка, кто на этот раз будет танцевать Кабоклу?

Забавно — сиа Леокадия как раз размышляла над этой проблемой:

— Я сделаю все, чтобы это был сеу Тисау. А то кажется, будто он похоронил себя вместе с женой.

— А по мне, красиво — такие чувства! Вы не согласны?

— Молодой парень в таком трауре хуже, чем престарелая вдова, — ничего красивого.

Траур — это просто фигура речи. Одеться в черное с головы до ног — это привилегия богачей в городах и особняках на фазендах. Траур бедняков — это кручина и боль, жгущая сердце, он не в костюме выражается, это просто тоска, и длится она недолго. В тяготах жизни где найти время и покой для печали и рыданий?

4

Сеу Карлиньюш Силва изменил склад какао снаружи и внутри и даже добавил к нему две новые постройки. Одна служила ему домом и конторой, а в другой расположились наемники — раньше они спали на циновках рядом с нагромождениями какао, мылись в реке и ходили по нужде в кусты. После перестройки у них появились парусиновые лежаки и нужник. Правильно говорили, что у сеу Карлиньюша было что-то от гринго, — он был человек с претензиями: построил сразу два отхожих места — для наемников и для себя, для своего личного пользования, и всегда запирал его на ключ.

Некоторые удивились, увидав его однажды на складе вместе с Лупишсиниу и Зинью. Он чертил схемы, нанимал работников, отдавал приказания. Но вскоре распространилась новость: полковник Робуштиану де Араужу уступил склад фирме «Койфман и Сиу». Мотивы такого решения полковника стоит искать в смерти Жерину, который пал жертвой лихорадки, не посчитавшейся с тем, что он был урожденным грапиуна.

Похорон за короткое время было очень много, и поэтому ничего не было сказано о том, какими могли бы стать поминки Жерину, способные оставить позади тризну по Сау и сеу Сисеру Моуре и сравниться с поминками Меренсии, — но их не было во всех четырех случаях. Жестокая лихорадка не просто убивала, она не позволяла даже помянуть покойного как следует.

Полковник построил склад, когда, рассорившись со швейцарцами из фирмы «Велтман и Шерман», которым он продавал свой урожай, перешел к немцам, «Койфману и Сиу». Последние пошли ему навстречу и предложили забирать какао в Большой Засаде, на полпути между фазендой Санта-Мариана и станцией в Такараше. Он поручил сторожить склад Жерину — проверенному наемнику, человеку серьезному и верному, который работал с ним во время усобиц, стрелял хорошо, но в земледелии и разведении скота толку от него не было никакого.

Фирмы-экспортеры были почти все немецкие или швейцарские. Только одна бразильская — самая маленькая и самая жульническая, если верить злым языкам. Экспортеры развязали настоящую войну за господство в регионе какао и с помощью различных ухищрений завоевывали и закрепляли за собой клиентов-фазендейру. Мелким производителям они платили заранее в счет будущего какао, крупным предоставляли различные преимущества и привилегии. Благодаря сеу Сисеру Моуре и в особенности сеу Карлиньюшу Силве «Койфман и Сиу» расширили зону влияния в долине Змеиной реки, застолбив за собой значительную часть продукции в этих местах. Чтобы облегчить жизнь производителям какао, в особенности мелким, освободив их от обязанности доставлять товар в главную контору в Ильеусе или в филиал в Итабуне и тем самым уменьшив движение караванов и сократив затраты, сеу Карлиньюш предложил Курту Койфману, хозяину и бывшему родственнику, устроить склад в Большой Засаде — место удобно расположено, у него есть будущее — и там принимать какао по примеру того, как они поступают с урожаем полковника Робуштиану де Араужу.

Фазендейру, потрясенный смертью незаменимого Жерину — столь же верным наемником был только его брат Назарену, не отходивший от полковника, благодарение Господу! — узнав о проекте, предложил уступить фирме собственный склад. Сделка была выгодной для обеих сторон. Так и сделали, вследствие чего сеу Карлиньюш обосновался в Большой Засаде со всеми своими пожитками. Решение удобное и практичное — он ездил в Ильеус раз в месяц, чтобы предоставить отчет.

Помимо двуспальной кровати, он привез из города письменный стол и полку с книгами — большинство было на языке гринго. Тем, кто дивился, увидев двуспальную кровать в доме холостяка, он отвечал одновременно любезно и развязно: «Я, конечно, холостяк, но не рукоблудник». Он отличался общительностью и сердечностью, и когда не бывал в разъездах, связанных с закупками какао, любил поболтать с народом, интересуясь всякого рода пустяками: рецептами зелий и отваров, заклятиями от астмы и туберкулеза, суевериями, пословицами и поговорками, мелкими и глупыми случаями. Огрызком карандаша он делал заметки в блокнотике — чего только в жизни не бывает! На все это Браулиу, один из охранников склада, говорил, что сеу Карлиньюш человек интересный. Браулиу услыхал это слово в одном из борделей в Итабуне и присовокупил к своему скудному словарному запасу, употребляя экономно, только для того, чтобы объяснить необъяснимое: интересно!

Услышав, что сиа Леокадия решила устроить рейзаду, сеу Карлиньюш с энтузиазмом поддержал эту идею и выразил готовность помочь: чем он может быть полезен? Сиа Леокадия воспользовалась случаем, чтобы поведать о серьезных проблемах с барабаном, — без барабана рейзаду уже не тот. Сеу Карлиньюш обязался подарить им инструмент от имени фирмы «Койфман и Сиу» — не волнуйтесь, не останется рейзаду без барабана, — а взамен попросил об одолжении: он хотел бы присутствовать на репетициях, это возможно? Конечно, да, нужно только приходить в сарай — там они будут репетировать три раза в неделю. В Эштансии каждая репетиция превращалась в праздник с влюбленностями, песнями и танцами. Иногда дело кончалось свадьбой.

5

Капитан Натариу да Фонсека отдал курево Эшпиридау, засунул кинжал за пояс и передал полковнику Боавентуре Андраде послание сеньоры Леокадии:

— Она ждет вас на рейзаду.

Послание было срочным:

— Не забудьте, капитан, поговорить с кузеном.

Полковник улыбнулся, вспоминая:

— Неугомонная старуха! Я помню ее рейзаду. Никогда не видел более веселого народа, чем в Эштансии.

— Она сказала, что ваш отец исполнял роль Матеуша и плясал вполне недурно.

— У старого Зе Андраде кровь была горячая! Он танцевал в рейзаду, играл на тромбоне и дурачился что было мочи. До самой смерти.

«До самой смерти». Сидя на веранде особняка, полковник Боавентура Андраде остановил взгляд на двух наемниках: Натариу — его правая рука, Эшпиридау — его сторожевой пес. И тот и другой рисковали жизнью, служа ему. Он бы здесь не сидел и не разговаривал, если бы не они. Натариу — дважды, а Эшпиридау по меньшей мере один раз стреляли раньше, чем наемные убийцы, которым враги платили золотом за их черное дело. Смерть висела над ним все эти десять лет беспощадной борьбы, когда полковники и жагунсо, держа палец на спусковом крючке, построили и упрочили богатство. В Эштансии старый Жозе Андраде, тромбонист местного оркестра, веселился до самой смерти. На веранде своего особняка полковник Боавентура Андраде, могущественный миллионер, размышлял о людских судьбах.

В Ильеусе и Итабуне множились бакалавры — подозрительный и подлый народец, заседали масонские ложи и торговые сообщества, колледж урсулинок выпускал учительниц, выходили газеты, несколько еженедельников. Они тасовали политическую колоду — занятие тошнотворное, но необходимое. В кабаре выступали танцовщицы, основывались больницы, каждый день причаливали корабли из Баии, привозившие разных докладчиков, охотившихся за деньгами. Весельчаки рассказывали анекдоты, зануды декламировали стихи. В Агуа-Прете по случаю недавнего визита сына полковника Эмилиу Медора появился даже литературный кружок. Это был тот самый поэт, товарищ Вентуриньи по юридическому факультету. Оба пропадали в Рио-де-Жанейро, тратили деньги напропалую, но писака по крайней мере давал родителям повод для гордости и приезжал испросить благословения на Сан-Жуау и Новый год, ввергая Агуа-Прету в переполох — и барышень, и эрудитов. Хороший сын, преданный родителям. Его сын даже этого не делал. А преданны ему Натариу и Эшпиридау.

Роскошь в городах, блеск и пышность в особняках и дворцах, речи, передовицы, речитативы и публичные лекции, танец семи покрывал и прочее великолепие — вся эта тщеславная суета стала возможной только потому, что Натариу, Эшпиридау и шайка злодеев жагунсо, а также Боавентура Андраде, Эмилиу Медор и прочие славные полковники, схватились за катапульты и пошли завоевывать заросли. Каждая пядь плантаций стоила жизни — можно и так сказать. Сейчас умники толкали речи и писали о цивилизации и прогрессе, о либеральных идеях, выборах, книгах и прочих глупостях, разводили пустословие и краснобайство. Если бы они — полковники и жагунсо — не вспахали и не засеяли землю, то эльдорадо какао — повод для разглагольствований и дифирамбов — не существовало бы даже во сне.

Услышав, как Натариу говорит об уроженцах Эштансии, полковник расчувствовался, поглядел на двух наемников и ощутил уважение и благодарность. Он постарел и уже перестал быть тем вожаком, авторитарным лидером, полновластным господином, что навязывал политику, заправлял правосудием в управе и в нотариальных конторах Итабуны. И если он пока еще удерживал вожжи власти — а натягивал он их крепко, чтобы избежать вражеских происков, — то только потому, что, несмотря ни на что, надеялся еще на возвращение сына, верил, что тот возьмет на себя управление и позволит ему отдохнуть и насладиться покоем.

Старый Зе Андраде — бедный человек, музыкант-любитель — веселился до самой смерти, не отказывался ни от чего, что давала жизнь, а давала она много.

— Скажи Леокадии, что я слишком стар, чтобы танцевать рейзаду.

— Она просила вас приехать по крайней мере посмотреть. Развлечься немного.

6

Чтобы развлечь полковника на старости лет, жизнь предлагала совсем не много способов, но два из них были истинным утешением и бальзамом для души — какао и барышня Сакраменту.

Видеть плантации какао, заботиться о них — великолепное зрелище, сладостная задача, неподдельная радость. Он только что завершил в сопровождении Натариу осмотр ранних всходов, ездил с плантации на плантацию, по старым и новым. Каждая была еще более цветущей и плодоносной этим прекрасным летом, в котором смешались в идеальной пропорции жара и дожди. Это возмещало потери от прошлогоднего наводнения. Великолепное цветение, множество крепких ростков, которые согревали сердце.

Они проехали по плантациям Боа-Вишты — посадки какао ничем не отличались от тех, что они видели в Аталайе. Тот же уход, та же сила — приятно посмотреть. Натариу был вознагражден, может, и не так, как заслуживал — он два раза спас ему жизнь, — но по крайней мере теперь владел куском земли, на котором росло какао. Усердный и мудрый, он в конце концов разбогатеет, а вот у Эшпиридау не было даже где помереть — он хранил свои пожитки в комнатке без окон в пристройке в глубине особняка. Чуткий сон, тонкий слух — он спал в зале, охраняя комнату и покой хозяина.

Он никогда даже рта не раскрыл, чтобы на что-нибудь пожаловаться. Ничего не хотел и ни о чем не просил. Он пришел на фазенду Аталайа в самом начале борьбы и привел с собой маленькую дочку. Мать ее умерла от чахотки, харкая кровью во время засухи в сертане Конкишты. Из расположения полковника, а вовсе не по просьбе отца, девочка Антония, которая воспитывалась в особняке, окончила колледж урсулинок в Ильеусе. Она была единственной настоящей негритянкой среди других учениц, более или менее белых. Дипломированная учительница, она трудилась, обучая грамоте детей в маленькой школе в Такараше. Она носила очки, замуж не вышла, разводила птичек. Негр Эшпиридау испытывал к дочери истинное почтение, обращался с ней церемонно и даром что не величал сеньорой. Говоря о дочери, он все время прибавлял к ее имени титулы: дочь моя, учительница дона Антония.

Эшпиридау сидел на ступеньках на веранде, Натариу устроился на краю скамьи. Рядом с двумя наемниками полковник размышлял о жизни, о старости и о тех немногих радостях, которые ему оставались. Из кухни доносился голос Сакраменту, напевавшей озорной мотивчик:

Азулау — черная птица,

А соловей — цвета корицы,

У кого любовь рядом,

Тот ее бережет, сторожит что есть сил.

Вентуринья развлекался в Рио-де-Жанейро, транжирил деньги. Дона Эрнештина, святая супруга полковника, молилась и давала обеты в Ильеусе. Адриана, его содержанка, тоже ударилась в благочестие, не вылезая со спиритических сеансов. Жена и любовница — у каждой свои недуги, свои благочестивые мании, — вот они, его люди, с одной стороны, — это был богатый фасад. На фазенде, где он проводил все больше времени, были Натариу, Эшпиридау Сакраменту — тоже его люди, с другой стороны. Жизнь подарила ему барышню Сакраменту, чтобы он не помер в одиночестве. Жаль только, что так поздно.

Сакраменту закончила петь и появилась на веранде с кофейником, полным горячего ароматного напитка. Потягивая кофе маленькими глотками, дуя на чашечку, полковник откашлялся и сказал:

— Эшпиридау хочет выпить кашасы…

— Только он? — пошутила девушка, знавшая привычки фазендейру.

— Думаю, и Натариу не против. Что скажешь, кум?

— Если с вами за компанию — то с удовольствием.

Полковник довольно рассмеялся, ощущая себя среди своих. Простое присутствие девушки, подобно зрелищу плантаций какао, согревало ему сердце. Сакраменту собрала чашки и вернулась с подносом, на котором стояли бутыль и рюмки — рюмки на ножках, тонкие и хрупкие, — в них помещается не больше капли кашасы. Когда Сакраменту нагнулась, чтобы налить, полковник увидел в вырезе халатика изгиб пышной груди и коснулся ее тыльной стороной ладони, поднятой будто бы случайно. Желание затуманило ему глаза, обожгло грудь, смешавшись с глотком кашасы.

На веранде особняка полковник размышлял о жизни, о старости, о немногочисленных радостях и о многих горестях, которым подвержен человек. Жизнь проходит, и постепенно желание и сила отдаляются, разгоряченная мысль о наслаждении становится далека от вялого жезла, слабого, отказывающегося стоять. Натариу и Эшпиридау уважали его молчание, с ними никогда не нужно тратить слова, чтобы тебя поняли. А капитан даже мысли читает.

Праздник рейзаду — это радости для молодежи, что общего у него и у Леокадии со всеми этими кабоклу и пастушками? Она уже одной ногой в могиле, а он уже почти импотент. Почти?.. Неугомонная старуха, она хочет помереть празднуя. Крепкий народ, их не сломить — двоих они потеряли во время эпидемии: юношу и мальчика. Старый Зе Андраде тоже праздновал до самой смерти.

Плантации какао — вот его рейзаду. Барышня Сакраменту — его пастушка, его Госпожа Богиня. Это все, что ему осталось. Он опрокинул стопку кашасы и приказал полушутя-полусурово:

— Оставь бутылку здесь, сеньора жадина. Эшпиридау по капле не пьет.

Он повернулся к Натариу и сказал усталым голосом:

— Скажи Леокадии, что я не обещаю прийти. Скорее всего не приду. Я, может, даже и хочу, но либо Эрнештина сюда приедет, либо я уеду на праздники в Ильеус. Я не люблю пообещать что-нибудь и не сделать.

Над плантациями какао умирал вечер. Из ручья доносилось предсмертное кваканье жабы, пожираемой змеей. В зале Сакраменту, девушка полковника, зажгла керосиновый светильник.

7

Обливаясь кровью, солнце тонуло в реке. Сын Шанго: одна сторона от Ошосси, другая — от Ошала, — негр Каштор Абдуим неподвижно стоял перед дверями кузницы. Эпифания ушла внутрь к ребенку. «Мой ребенок», — сказала она. Красные облака бежали по небу, свет и тень смешались, в воздухе повеяло угрозой, опасностью, засадой. «Что делать? — спросил себя Каштор. — Как же сказать ей «нет»?»

И вот подул ветер с востока, резкий и жгучий, взбаламутил воды реки, пролетел через заросли и пустырь, пронесся мимо сарая и магазина Турка, раскинулся плотным покровом пыли и разделил мир на две части — верхнюю и нижнюю. В одной — свет дня, тепло жизни, в другой — ночные тени, смертный холод. И вот уже эта пелена, разделенная на свет и тьму, перестала быть вихрем пыли и превратилась в гигантское, пугающее видение. Нижняя его часть оказалась погруженной в ночь, одетой в тряпье, изгаженное поносом и рвотой, ноги и руки были скованы мерзкими ржавыми цепями, а верхняя часть сверкала, залитая светом, озарялась языками пламени.

Фигура целиком — волосы из чистого золота, звездная пелерина, корона из голубых раковин — показалась позже, когда горизонт оделся пурпуром и эгун наконец погрузился в него и ушел навсегда. Это было потустороннее видение.

Негр Тисау Абдуим, увидев, как величественный призрак возникает из пустоты, растет в воздухе, кружится на ветру, взвивается спиралью, упирающейся в небо, съежился от страха, почтительно склонился, закрыл глаза, чтобы не ослепнуть, и произнес приветствие мертвых: «Эпа баба!» Бормоча фразы на языке наго, эгун приказал ему раскрыть глаза и подойти, чтобы послушать то, что он хотел ему сказать. Превратив свою слабость в силу, негр пошел к нему навстречу.

Эпифания Ошум могла чувствовать духов — ведь прошло уже четырнадцать лет с момента ее посвящения, — и даже могла видеть собственными глазами, могла все понять, но ее здесь не было, она исчезла внутри дома в поисках Тову, так что Тисау, парализованный от изумления, не смог ей помешать. Эду, чистивший долотом копыта Императрицы, обутые в новые подковы, и погонщик, который привел лошадь по приказу полковника Робуштиану де Араужу, увидели только — ведь они смотрели глазами, которые видят, но не понимают, — пыль, поднятую неожиданным порывом ветра и испугались высоты и силы водоворота.

Тисау, пританцовывая — он потерял контроль над своими движениями, — устремился навстречу духу. По мере приближения он чувствовал, как растет тяжесть в затылке, истома, усталость, будто он вот-вот умрет, прямо здесь и сейчас. Это был эгун Дивы, серьезные причины заставили его оседлать огненный ветер пустыни: он пришел к нему из иного мира. Настало время.

Затуманенная голова кружилась, ноги не слушались. С трудом Тисау добрался до валуна и сел на него, подчиняясь приказу духа. Он оказался перед вратами ночи, еще закрытыми, перед эгуном Иеманжи, но видел его только от пояса и ниже. Его покрывало отвратительное тряпье, смердевшее лихорадкой, мерзкое и грязное, а ноги сковывали цепи, такие же, какие он видел в детстве в жилище негров-рабов на сахарной плантации: они не давали рабам убежать навстречу свободе.

Тисау не удавалось различить лицо, затерянное в вышине, но он узнал волнующий голос Дивы, который шептал ему на ухо знакомые слова, соблазнительные и нежные: «Мой белый, я твоя негритянка, я пришла к тебе». Голос был страдальческим, срывался на всхлипы и плач, был полон муки, скорби и горечи. Почему она так страдает? Хочешь знать? Я скажу тебе — слушай! Она начала обвинять. Она спросила, почему Тисау не отпускает ее, почему не дает монету ашеше,[102] чтобы заплатить перевозчику на том свете, почему удерживает ее в мире, который ей не принадлежит, держит в цепях тоски и возмущения. «Я, умершая в чумном приливе, должна жить, а ты, живой, кажешься мертвым; все наоборот, все перевернуто. Ах мой белый, твоя негритянка несет тяжелую кару — ты меня приговорил, нет мне покоя. Почему ты хочешь, чтобы я была тебе грузом?

Освободи мою смерть, сохрани в сердце живое воспоминание обо мне. Почему ты держишь мою старую одежу вместе со своей в ящике из-под керосина, а вместе с ними — абебе, который ты отчеканил для меня однажды с помощью стропильного гвоздя и своего искусства? Освободи меня от цепей: возьми мои тряпки и отнеси их Лие и Диноре — они еще могут им пригодиться. Положи абебе на пежи для ориша, потому что теперь я дух, я эгун Иеманжи. Позови Эпифанию Ошум и Рессу Янсан, станцуйте вместе на моем ашеше — ты ведь до сих пор так и не станцевал. Освободи мою смерть, которую ты держишь в своей груди, и начни снова жить так, как жил до того, как узнал меня. Я хочу слышать твой смех — чистый и веселый. Я не хочу твоих слез, не хочу твоего отчаяния. Стань снова Тисау, стань снова мужчиной!»

Всхлипы затихли, жалобы, обвинения и боль обернулись теплом и нежностью. «Мой белый, ах мой белый, послушай, что я тебе скажу!» — сказала она три раза и повторила, чтобы сказанное и повторенное улеглось в его крепкой, упрямой голове: кто, как не Дива, его покойница, его негритянка, мать Тову, направил шаги Эпифании, заставил вернуться в кузницу, чтобы взять на себя заботу о ребенке? Одинокий мужчина не может растить детей. Тову даже смеяться не научился, он больше походит на дикого зверька, чем на ребенка. Кто, если не Дива, прислал Эпифанию, чтобы она позаботилась о Тову и о нем, Кашторе Абдуиме да Ассунсау, который раньше был Горящей Головешкой, а теперь стал бестолковым поленом? «Умерев, я тебя не оскопила, мой белый! Но и ты тоже стал зверем, стал призраком, оборотнем. Почему ты плачешь, когда я хочу видеть, как ты смеешься?»

И только тогда он увидел сияющее лицо, увидел полностью фигуру эгуна — он освободился от цепей, сбросил тряпки, облачился в свет. Дива с девчачьими косичками, Иеманжа с длинной шевелюрой, они были вдвоем и были едины. Это нельзя объяснить, это можно просто понять. Дива взлетела над рекой и пустырем. Губами коснулась она лица нефа, вдохнула ему в рот жизнь, возродила его дубинку и, примирившись со смертью, канула в небытие.

Те, кто видел, как неф Тисау Абдуим сидит на камне, уставившись на отблески света, растворяющиеся в пыли, рассказывали, что он встал со все еще отсутствующим видом, сделал несколько шагов в ритуальном танце — это было колдовство макумбы. Весть дошла до Фадула Абдалы, и он поспешно выбежал из магазина:

— Что с тобой, Тисау?

Неф удивился и улыбнулся:

— Ничего. Просто я спал, а теперь пробудился.

Он проснулся улыбаясь — добрая весть.

8

Для Эпифании Ошум Тисау сработал золоченый абебе в дни одиночества и мелкого дождя. Одиночество — тяжкое бремя, а мелкий дождь душит. Ошум пришла скрасить его одиночество, помогла ему объединить тех, кто доселе жил разобщенно и безразлично — каждый в своем углу, будто соседа и нет вовсе. Два товарища, вместе они побороли одиночество и подготовили праздник — то было время встреч и расставаний.

Для Дивы-Иеманжи Каштор выковал серебряный абебе в дни сомнений и томления. Сомнения были открытой раной, томление его пожирало. Иеманжа приплыла из далекого Сержипи в чреве лунного корабля и стала на якорь в его гамаке. Мой белый, моя негритянка! Там, в гамаке, мир начинался и заканчивался.

Со смертью Дивы одиночество вернулось, но иное, совсем иное. Сейчас причина его крылась вовсе не в отсталости и заброшенности местечка. Оно было внутри, в самой груди Тисау, а не вокруг. Он не захотел отдать мальчика бабушке, теткам, отверг предложение Зилды: «Отдай его мне, я его воспитаю вместе со своими», — но присутствие сына не уменьшало боли от отсутствия Дивы, не утешало, наоборот, — делало воспоминания еще острее.

Ребенок без матери растет как трава. Иногда Тисау чувствовал вину за то, что удерживал его при себе, но как расстаться с ним? Крик Короки той ночью, полной боли, все еще звучал в его ушах: «Ты забыл, несчастный, что у тебя есть сын?» Чтобы выполнить обязательство, которое Дива оставила ему в наследство, негр Каштор Абдуим не убил себя. Одинокие и заброшенные, три зверя жили в доме из камня и извести: Тову, Тисау и Гонимый Дух. В водах реки на руках у отца Тову учился плавать, а в кузнице — ходить, спотыкаясь, вцепившись в собаку. Один из погонщиков дал ему большой бубенчик, а Турок Фадул привез из Ильеуса маленького целлулоидного лебедя, которого Тову кусал, когда у него резались зубки. Ребенок без матери.

Тисау замер перед дверями кузницы, слушая смех малыша, снова и снова раздававшийся изнутри.

— Тову не умеет смеяться, — отругала его Дива. Он похож на дикаря, а он, Тисау, — на оборотня. Это было правдой. Он откликался на плач ребенка, только чтобы покормить или подмыть. Носил его с собой в лес по утрам и на реку — по вечерам. Всем остальным занималась собака. Он, Тисау, стал оборотнем.

Они играли на циновке втроем: Тову, Гонимый Дух и Эпифания. Тисау сел на корточки рядом с ними. Эпифания слыхала, будто кузнец уже не тот, каким она знала его, будто он разучился смеяться и живет просто по привычке. Кто распустил эти глупые слухи? Вот он, смеется, все тот же Тисау, что и прежде. Никто не умел смеяться с таким удовольствием, как он.

— Ты правда пришла, чтобы остаться?

— Ты что, не слышал меня? Я не уйду, даже если прикажешь!

Она сказала это без вызова, просто чтобы он узнал и согласился. Женщина подняла глаза и поглядела на Каштора Абдуима, которого когда-то любила. Она поклялась самой себе, высокомерная и непокорная, что никогда не увидит его снова, но едва узнав о том, что он мыкает горе, несчастный, будто неприкаянный пес, ноги уже принесли ее сюда. Но Эпифания все еще сохраняла прежнюю спесь:

— Я пришла не для того, чтобы занять твой гамак. У тебя может быть сколько угодно женщин, мне разницы никакой. Если и буду здесь спать, то только потому, что так нужно ребенку. Я пришла не для того, чтобы снова сойтись с тобой и стать его мачехой, Богом клянусь. Просто позволь мне играть с ним, заботиться о нем. Каждому ребенку нужна мать, и каждой женщине нужно дитя, даже если это тряпичная кукла или взрослый человек. Ты знаешь, что у меня был ребенок? Я никогда не рассказывала — зачем? Когда он умер, ему было столько же, как и твоему. В тот день я тоже захотела умереть, Тисау.

— Ты правильно сделала, что пришла. Это она направила тебя.

— Она? Может, и так. Мне рассказал Кожме в дороге. Я шла в Итабуну, но не преодолев и пол-лиги, поняла, что иду в Большую Засаду.

Мальчик ползал на четвереньках, хватаясь за подол Эпифании.

— Ты понравилась Тову. — Негр говорил это, будто приветствуя ее.

— Это имя или прозвище?

— Имя — Криштовау, в честь моего дяди. А Тову — так она его называла.

Ребенок протянул руки к отцу. Гонимый Дух уткнулся мордой в лапы. Негр Каштор Абдуим да Ассунсау только что вернулся домой из глубин ада.

9

Господь всемогущий, высший разум, только он и никто другой мог знать, станет ли рейзаду сии Леокадии со временем традицией в Большой Засаде, как это произошло в Эштансии. Сеу Карлиньюш Силва предполагал, что так и случится, но это было утверждение простого смертного, сомнительная догадка — только и всего. На улицах Эштансии рейзаду шел более сорока лет — невероятное представление о Быке и Кабоклу, вереницы пастушек — красные и голубые, оркестр из гармони и кавакинью, большой барабан, отбивающий дробь. Барабан притягивал мальчишек, заставлял становиться в строй, поднимал народ. Что будет с рейзаду сии Леокадии в Большой Засаде в этом году после прежних триумфа и славы, знал только Бог, если, конечно, знал.

Ясное дело, что были шум и топот, танцы, ухаживания, любовь, веселье напропалую все то время, пока длились репетиции — с середины декабря до самого кануна дня Богоявления. Преддверие и сам день праздника те счастливчики, которым довелось увидеть, как сиа Леокадия — в туфлях и с гребнем на макушке в седых волосах — переступила порог сарая, запомнили на всю жизнь. За сией Леокадией тянулись пастушки и все прочие персонажи, чтобы станцевать на пустыре, где ждал собравшийся народ, и в частных домах, начав с резиденции капитана, где Зилда уже наготовила полные кастрюли разных яств.

Впрочем, этим несравненным январским успехам предшествовала подготовка — двадцать ночей трудов и кутежей. В это время все было запланировано и были решены все детали, необходимые, чтобы рейзаду состоялся. Это было публичное обсуждение — в определенных пределах, конечно же, потому что девушки не до конца раскрывали все подробности, касавшиеся костюмов пастушек. Что до решений, то можно сказать, что они принимались единолично — сиа Леокадия решала, а все остальные хлопали в ладоши.

Каждый третий день оживление возрастало — репетиции проходили с музыкой и танцами, песенными отрывками и речитативами, выученными так, что от зубов отскакивало. Как и сказала сиа Леокадия почтенному сеу Карлиньюшу Силве — а он раздобыл барабан, — праздник начался с первой репетиции и продлился почти целый месяц.

Присутствовавшие при выборе действующих лиц вовсю пользовались и даже злоупотребляли своим правом аплодировать решениям, которые принимала сиа Леокадия, — это был ее рейзаду, и она не терпела противоречий, управляя костлявой железной рукой. Капитан Натариу да Фонсека заметил Турку Фадулу, что все это напоминало назначение кандидатов на должности главы муниципалитета и членов муниципального совета Итабуны, — собрание политиков утверждает имена, предложенные полковником Боавентурой Андраде. Ведь недаром же они родственники — старуха и фазендейру!

Когда в сарае собрались все заинтересованные и все любопытные — на самом деле практически все жители, — сиа Леокадия распределила роли. Госпожой Богиней будет ее внучка Аракати — из-за лихорадки ее пятнадцатилетие так и не отпраздновали. Одевшись паяцем, Вава еще раз триумфально исполнит роль Матеуша, которого схватит и арестует солдатня. Амансиу помер бы от огорчения, если бы роль страшного Дикого Зверя, известного также как Жарагуа и Ужасный, досталась другому. Аурелиу натянет на себя бычью шкуру, чтобы в рейзаду были люди из семьи Ванже. Зинью, Эду, Дурвалину, Балбину, Зелиту и Жаир будут представлять солдат, которые схватят Матеуша, обвиненного в убийстве Быка. Что касается Кабоклу Гоштозинью, главного мужского персонажа рейзаду, который действует рядом и разговаривает с Госпожой Богиней, то утром сиа Леокадия отправилась в кузницу, чтобы пригласить на эту роль Каштора Абдуима. По ее мнению, роль Кабоклу Гоштозинью в рейзаду Большой Засады мог исполнить только негр, обладавший осанкой, дерзостью, умением держать себя. Он, конечно, был все еще погружен в тоску, но кто знает: может, приглашение отвлечет его?

Если бы она пришла неделей раньше, то, без всяких сомнений, получила бы решительный отказ. Сиа Леокадия воспользовалась случаем, чтобы предложить негритянке Эпифании роль одной из пастушек, но проститутка поблагодарила и отказалась от этой милости, сославшись на то, что занята с ребенком.

10

Начиная с первой репетиции, а лучше сказать — с первой встречи, на которой должны были проясниться некоторые важные пункты, рейзаду сии Леокадии в Большой Засаде даже в стадии своей подготовки не имел ничего общего с тем праздником, что веселил население Эштансии в течение четырех десятилетий. По меркам Сержипи, это был большой и многолюдный город, знавший богатство и благополучие; его посетил император Педру II, и даже упадок города имел изысканный, цивилизованный оттенок. В то время как Большая Засада считалась всего лишь жалким селением проституток и погонщиков с несколькими десятками жителей. Как же может быть одинаковым здесь и тут парад пастушек? Так, мимолетное сходство. И все равно даже в урезанном виде рейзаду сии Леокадии был для Большой Засады чудом из чудес, диковиной, Вторым июля, сказкой!

Чтобы не врать, утверждая, будто никогда в рейзаду не принимала участия девушка с дурной славой, самые дотошные вспоминали о Долореш, которая плясала в красном отряде пастушек. Это была дочь сеу Ромеру — галисийского портного, которая ложилась в постель за деньги с хозяевами ткацкой фабрики, но проституткой в полном смысле этого слова не была. К тому же сеу Ромеру бесплатно шил костюм Матеуша, а это работа тонкая. Но когда она уехала промышлять в бордель Ниниты в Аракажу и вернулась в Эштансию по случаю праздника с единственной целью — плясать в красном отряде, выяснилось, что ее место занято, она потеряла его раз и навсегда, без объяснения причин — это было излишне.

А как собрать отряды пастушек в Большой Засаде, не привлекая проституток? Начнем с того, что здесь не было достаточного количества барышень, чтобы составить два отряда по восемь пастушек, а замужние или просто жившие с мужчинами отказывались, ссылаясь на мужей, детей и сожителей. Оставались только проститутки, к тому же в Большой Засаде сложно было провести четкий водораздел между ними и почтенными семьями. Скажите на милость, чем промышляет Жасинта Корока, кто она: повитуха или проститутка? И в том и в другом деле она прославилась — золотые руки, аппетитная щелка. На хлеб насущный она зарабатывала на походной койке и никогда ничего не брала за принятые роды. Она приняла всех детей, родившихся здесь, в том числе младенцев Илды, Фаушты и Зеферины. Дочку этой последней, появившуюся на свет в ночь наводнения, нарекли Жасинтой в честь кумы, в знак благодарности. Тот, кто попытался бы воспротивиться участию проституток в параде пастушек Большой Засады, поставил бы под угрозу сам выход рейзаду — такова плата за дерзость.

Ах, это самые красивые пастушки! Самые нарядные, изящные и веселые! Пришлось даже увеличить общее количество, потому что всех вместе, считая барышень и проституток, их было двадцать три на два отряда по восемь пастушек каждый. Великодушная сиа Леокадия решила, что, раз уж в Большой Засаде всего один рейзаду, такие условности становятся излишними — почему только по восемь? Она подняла до двенадцати количество участниц в голубом и красном отрядах и, чтобы уравнять их, пригласила старую Ванже. Та не заставила себя долго просить — пастушкой в ее возрасте можно стать только здесь, на краю света.

В Эштансии у каждой пастушки было свое, традиционное имя. Пастушка менялась, а имя оставалось — Бабочка, Ласточка, Красотка, Наездница, Бархатная, Журити[103] и Белая Лилия — это восьмерка из голубого отряда. Магнолия, Куиубинья,[104] Пинтассилгу,[105] Прелесть, Ручеек, Питанга, Овечка и Бем-те-ви — восьмерка красного отряда. В Большой Засаде к ним прибавилось восемь новых прозвищ, выбранных самими участницами в согласии с сией Леокадией. Старая Ванже назвалась Сержипанкой, Рессу — Итабункой, Бернарда — Цыганочкой, и так далее до конца списка. Если кто-то настаивает на других пяти именах, чтобы хроника рейзаду сии Леокадии в Большой Засаде была еще более подробной и точной, то вот они: Грациозная, Баианка, Отважная, Цветочек, Подсолнух.

Все было во время репетиций: смех и слезы, любовь, споры и ссоры. Из-за одноглазой Рикардины, пастушки по имени Подсолнух, Додо Пероба и погонщик Левинду повздорили, обменялись оскорблениями и бранью, но до мордобоя дело не дошло: сиа Леокадия требовала на репетициях порядка и сдержанности.

Она похвалялась, что в Эштансии после каждого рейзаду случалась свадьба. Если в Большой Засаде пары просто сходились, вместо того чтобы жениться, то это потому, что в местечке не было падре, чтобы обвенчать и благословить жениха и невесту. Например, Зинью, независимый плотник, работавший на себя, столь же умелый, как и мастер Лупишсиниу, — он сделал каркасы для костюмов Дикого Зверя и Быка, и они вышли лучше, чем в Эштансии, — по мнению сии Леокадии, более легкие и более прочные, — по окончании рейзаду он сошелся с Клейде, пылкой и торопливой пастушкой Ручейком, младшей дочерью Габриэла и Синьи, сестрой покойного Танкреду и Ненеки — другой торопыги, которая осталась в Сержипи, чтобы жить с Осирише на шее у сеу Америку — отец ведь для того и нужен.

Целый батальон женщин занимался костюмами пастушек. Портниха Наталина взяла на себя одеяние паяца Матеуша — ситцевый костюм Пьеро, украшенный помпонами, замысловатые штаны Быка и знамя. Чтобы дополнить облик Кабоклу Гоштозинью, удалось раздобыть, одолжив на скотном дворе, кожаную куртку и шляпу. Формы для солдат не было, и поэтому в Большой Засаде они превратились в жагунсо, вооружившись до зубов карабинами, пистолетами и кинжалами. Сиа Леокадия решила сама сработать облачение — наполовину голубое, наполовину красное — Госпожи Богини, своей внучки Аракати: юбку, корсаж, накидку и множество украшений. Они так и не смогли отметить пятнадцатилетие Аракати из-за лихорадки, которая терзала Большую Засаду зимой, и сиа Леокадия решила отыграться летом.

Лето превратило грязь в пыль, солнечный свет напитал ростки какао, придав силу и необыкновенную красоту цветущим плантациям. Народ был весел, позабыв о той тяжелой године, когда их постигли наводнение и чума, — что прошло, то прошло.

11

Они скакали бок о бок — полковник Боавентура Андраде и Натариу, и капитану показалось, что фазендейру очень постарел. Старость навалилась на него внезапно — морщины углубились, стало больше седины, он начал подолгу молчать.

Вместе с Эшпиридау и погонщиком Жоэлом они направлялись на станцию в Такараш, чтобы встретить дону Эрнештину, которая ехала на праздники на фазенду к мужу. Погонщик вел осла Ималайу, получившего такое имя по причине своей тучности. На широкой спине животного было седло, изготовленное по особой мерке, чтобы вместить в себя телеса святой супруги полковника.

Глядя на хозяина каждый день в Ималайе, Натариу не отдавал себе отчета, насколько постарел полковник. Но этим утром, когда они скакали верхом бок о бок, курибока заметил опустошение, которое произвел возраст на обмякшем лице, уловил тяжелое дыхание, и ему стало страшно.

Подав знак Натариу, чтобы тот последовал за ним, полковник пришпорил кобылу и поскакал вперед. Наемник и погонщик держались на почтительном расстоянии.

— Скажи Леокадии, что, раз Эрнештина на фазенду приехала, я не смогу пойти на рейзаду. Жалко, потому что Сакраменту понравилось бы. Я сказал ей, чтобы она пошла, — держалась бы вместе с кумой Зилдой. И представь себе, она отказалась, потому что если она пойдет, то кто тогда поможет Эрнештине? Хорошая девушка.

На мгновение он замолчал, будто размышляя об отказе Сакраменту, а потом сказал, но уже тише:

— Послушай, Натариу, я хочу попросить тебя об одной вещи.

— К вашим услугам, полковник.

— Ты всегда помогал мне при жизни. Хочу, чтобы ты помог мне после смерти.

Натариу заподозрил неладное и насторожился — о чем хочет попросить его полковник? Наверняка хочет вырвать у него обещание служить его сыну, так же как служил ему, сохраняя звание и обязанности управляющего фазенды Аталайа. Он не хотел брать на себя эти обязательства. Только он знал, какой ущерб наносил фазенде Боа-Вишта тот факт, что ему приходилось заниматься землями полковника: плантациями, урожаем, мелиорацией, работниками. Это была трудная, тяжелая задача и огромная ответственность. Другой хозяин — никогда. Полковник Боавентура Андраде был первым и единственным, и он будет последним. После него никто больше не будет приказывать ему. Натариу напряженно ждал.

— Послушай, Натариу! Обещай мне, что, когда я умру, ты приглядишь за Сакраменту. — Он повторил: — Она хорошая девушка.

Отбросив подозрения и страхи, Натариу пообещал:

— Если случится так, что вы умрете раньше меня, насчет девушки можете не беспокоиться. Раз она ваша, то значит мне как дочь. Я пригляжу за ней.

Долгое время они скакали молча. Тревога исчезла с лица полковника, усталого, но прояснившегося. Голос его был спокойным. Так бывало всегда, когда он принимал какое-либо решение:

— Просто так терпеть стариковское занудство! Знаешь что, Натариу? Я куплю дом в Итабуне и запишу на ее имя.

— С вашего позволения, полковник, я считаю, что это совершенно правильно.

12

На склоне, который вел к резиденции капитана Натариу да Фонсеки, стоявшей на вершине холма, закружились фонари пастушек будто стайка взметнувшихся светлячков. Отсюда сиа Леокадия начала представление вечером пятого января, накануне дня Богоявления. За ней следовало все население местечка. Только один человек не взволновался из-за пастушеских перипетий — сертанец Алтамиранду. Праздник для него сводился к появлениям Сау на холме с козами. Чтобы продолжать влачить свое существования, ему больше ничего не было нужно.

Два отряда пастушек, а между ними — герои представления, располагались перед верандой, во дворе, который простирался до самого ствола мулунгу. По знаку сии Леокадии они начали «Песню-просьбу о зале», обращаясь к празднично одетым хозяевам дома — сии Зилде и капитану, ждавших их в дверях:

Пришли, пришли,

Пришли смуглянки,

Рейзаду барышень,

Ах какой прекрасный танец!

В гостиной было недостаточно места для движений ансамбля — для шалостей Быка, развития отношений между Госпожой Богиней и Кабоклу Гоштозинью, для кувыркания паяца Матеуша, беготни Дикого Зверя и солдат — лучше сказать, жагунсо. Ни в доме капитана, ни тем более в тех, которые они посетили потом. Во всех они представили только одну сценку, помимо «Песни-просьбы о зале» и благословений, спетых в честь новорожденного Господа:

Слава Господу!

Слава Господу!

Господу — Младенцу новорожденному!

Сначала оба отряда станцевали вместе, потом — отдельно голубой, и отдельно — красный, начав борьбу за флаг и разделив присутствующих на две партии. Затем перешли к индивидуальным показам пастушек. Одна за другой они выходили в центр зала, и, не желая принижать достоинства ни одной из них, потому что все они были прекрасными и грациозными — даже сиа Ванже, — следует сказать правду: Бернарда поистине выделялась среди остальных. Прекрасная пастушка Цыганочка сорвала аплодисменты, кружась под бренчание оркестра, держа в одной руке бамбуковый шест с фонарем из прозрачной шелковой бумаги, а на другой — внесенного ею в круг двухлетнего ребенка; может, ему было больше, но не намного. Мальчика воспитывала Зилда, но родился он из лона Бернарды. Мать и сын танцевали вместе — вот такие новшества случились с рейзаду в Большой Засаде.

Гармонь и кавакинью выводили простую мелодию, новенький барабан отбивал ритм. Одетые в цветастый, яркий набивной ситец, с кружевами, бантами и оборками, в соломенных шляпах, украшенных тканевыми цветами и листьями и голубыми и красными лентами — голубой — цвет Непорочной Девы, а красный — цвет Страстей Христовых, — пастушки Большой Засады танцевали и пели для Божественного Младенца, рожденного в яслях в Вифлееме и неизвестно почему оказавшегося в Риме:

Младенец — Христос родился

И оказался в Риме,

Оказался в Риме,

Нарядный, на алтаре.

Когда закончились восхваления, в представлении сделали паузу, чтобы перекусить и выпить — обильно и вкусно. Бутылки с кашасой переходили из рук в руки, пили из горла — рюмки и бокалы приберегли для наливки из женипапу, которую подали пастушкам. Вытерев рты тыльной стороной ладони, участники рейзаду исполнили «Прощальную песню» и пошли праздновать в другой дом:

Доброго вам дня,

Сеньоры и сеньориты,

Я ухожу,

Заставляя вас плакать.

Проснувшись от пения и барабанного боя, попугай Сунь-себе-в-зад переполошился на своем насесте: он хлопал крыльями и выкрикивал бранные слова, в то время как все действующие лица собрались, чтобы спеть финальные строфы:

Я ухожу

В мои земли.

Я вернусь,

Люди!

Последний круг по залу, и рейзаду прощался:

Киларио, килариа!

Утренняя звезда

Сияет только в морях.

Дрожащее мерцание светлячков — фонари пастушек на склоне холма, а позади — все население Большой Засады, к которому прибавились капитан Натариу да Фонсека, сиа Зилда и их дети, родные и приемные.

13

Они танцевали, пели, ели и пили, веселились на всю катушку во множестве домов и домишек, чтобы почтить всех, кто способствовал выходу в свет этого рейзаду. Это были и таманкейруш Гуарасиаба, и Элой Коутинью, Гиду, Лупишсиниу, Турок Фадул, сиа Наталина, дона Валентина и Жука Невеш — хозяева Центрального пансиона. И конечно, посетили Короку в ее деревянном домике на Жабьей отмели. Они закончили дружеский обход на складе какао, где под звуки барабана, подаренного фирмой «Койфман и Сиу», пастушки поблагодарили сеу Карлиньюша Силву за поддержку и интерес: скупщик какао не пропустил ни одной репетиции и по любому поводу делал замечания — ну это когда сам не пускался в пляс.

Впрочем, никогда доселе не виданный апофеоз, поведать о котором нужно непременно, случился поздней ночью на пустыре перед сараем, там, где проходила ярмарка. Здесь были все, кроме Алтамиранду, как уже было сказано. Даш Дореш, его жена, пришла, но задержалась ненадолго, не видев ансамбля пастушек с тех самых пор, как покинула сертан, — как же она это любила! Пришли жители с обоих берегов реки, из самого селения и с плантаций — старые и молодые, подростки и дети, и даже малыши, недавно появившиеся на свет, цеплявшиеся за матерей.

Тот, кто увидел бы эту толпу народа, собравшуюся на пустыре, мог бы подумать, что Большая Засада — это густонаселенный поселок, потому что с окрестных фазенд пришли целые отряды работников и лесорубов, а поток караванов в ночь Богоявления значительно возрос. О проститутках можно даже не говорить. Жители местечка, не участвовавшие в рейзаду, не казались от этого менее гордыми. Смешавшись с множеством пришлых, они напускали на себя важность и ходили гоголем, восхваляя рейзаду сии Леокадии — гордость Большой Засады. В Такараше на праздник Богоявления на улицах были танцы в честь Быка. Но все это казалось бедным и унылым: полдюжины оборванных пастушек — жалкое представление. Старая мешковина вместо шкуры Быка, несчастный Пастух, Каапора,[106] одетая в листву из зарослей, — вот и все. По сравнению с рейзаду Большой Засады это выглядело просто убого.

Появившись на пустыре, участники рейзаду дошли до точки кипения, танцуя уже не раз исполненный танец и в который раз выпивая: пот стекал по лицам, босые ноги были черными от пыли, в воздухе витала опьяняющая вонь.

Обутая в туфли, купленные в магазине сеу Америку в Эштансии, с высоким гребнем в волосах — ну прямо как королевская корона! — сиа Леокадия восседала на пустом ящике из-под керосина, притащенном из магазина Турка. Она захлопала своими костлявыми восьмидесятилетними ладонями и потребовала тишины — сейчас рейзаду начнет представлять свои сцены. Шум, суматоха, крики, взрывы хохота, шутки, крепкие словечки, шалости детей, которые разошлись на всю катушку, — ужасный, невероятный гам. Требование сии Леокадии, маленькой и хрупкой старушки, было более чем абсурдным. Так, потеря времени, невероятная глупость.

И все же, едва она хлопнула в ладоши и объявила начало действа, возня и беспорядки прекратились и установилась полная, абсолютная тишина. Ни малейшего шума — только жаждущее, нетерпеливое дыхание и стук сердец.

14

Представление началось с «Песни-прошения» и прославлений, с танцев отрядов и пастушек по отдельности — эти сценки народ уже видел и слышал в частных домах. Но даже это не стало помехой аплодисментам:

Смуглянки пришли,

И как они пляшут!

Но с этого момента началось все новое — сплошь волшебство и фантазия. От группы актеров отделился Бык и начал свою сценку. Перво-наперво он распугал ребятню, угрожая самых дерзких поднять на рога, а в это время звучала песня «Вход Быка»:

У кого есть Бык,

Пусть привяжет его на скотном дворе,

Потому что нет у меня фермы,

Чтобы он там бегал.

Стоя на одном месте, пастушки пританцовывали, подчиняясь оркестру из гармони, барабана и кавакинью. Госпожа Богиня продолжала держать знамя — одна сторона у него была голубая, а другая — красная. На голубом фоне красными буквами было начертано название рейзаду, на красном буквы были голубыми. И те и другие были из лоскутков ткани: РЕЙЗАДУ ЛЕОКАДИИ БЕЙМВИНДЕ ДЕ АНДРАДЕ.

У кого есть Бык,

Пусть привяжет его к столбу,

Потому что нет у меня земли

для Быка-разбойника.

Зрители в споре за знамя разделили свои симпатии между двумя отрядами: Госпожа Богиня в конце вручит ему тому отряду, который получит больше монеток по винтенам и тостанам — лучшие доказательства предпочтений публики. Были такие, кто потратил последние десять рейсов, бросив их в карман голубого или красного фартука той или иной пастушки. Зинью и Балбину бились до последней монетки. Зинью покровительствовал Клейде, пастушке по имени Ручеек из голубого отряда, а Балбину поддерживал красные цвета Шики, дочери Амансиу, который изображал Ужасного. Это была барышня с ужимками и томными взглядами взрослой женщины — прекрасная пастушка Журити.

Кабоклу Гоштозинью пошел искать Быка и вновь вернул его в центр между двумя отрядами, а прежде заставил поприветствовать капитана и Фадула, Короку и сеу Карлиньюша Силву, сию Наталину, Жозе душ Сантуша и сию Клару. Вышел паяц Матеуш, проказничая с мальчишками, подшучивая над женщинами, кувыркаясь. Лицо у него было перемазано свинцовыми белилами. Он направился к Кабоклу, предлагая купить у него Быка за три винтена:

У меня есть один винтен,

Жаси дала мне два,

Чтобы купить,

Чтобы заарканить моего Быка.

Хор пастушек отвечал ему:

Ой, ай-ай-ай, ой!

Пусть Бык тебе даст!

Пока Матеуш пел свою часть, из темноты возникал Жарагуа, согнувшись под ужасающим одеянием Дикого Зверя. Тело его скрывал бамбуковый каркас, обшитый ситцем, а сверху был ослиный череп вместо головы. Он нападал, сыпал проклятиями, пускал ветры, разгонял народ, пугал что было сил.

Пастушки разоблачили его:

Там идет Ужасный —

Как же он страшен!

Он был страшный и жестокий. Дикий Зверь накинулся на Быка, они начали бороться — Бык с помощью рогов, а Жарагуа использовал адские силы. Это была дикая схватка, как сказал Матеуш, обращаясь к публике. Схватив Быка за рога, Ужасный повалил его на землю и безжалостно убил. Расхохотавшись зубами ослиного черепа, он убежал, попросив помощи у Нечистого.

Предупрежденная Кабоклу Гоштозинью, Госпожа Богиня вышла на сцену и, увидев рядом с Быком удрученного Матеуша, приказала схватить его, подозревая, что он и есть убийца. Но пастушки, которые все видели, заявили о невиновности Матеуша и потребовали освободить его:

Госпожа Богиня,

Я прошу Вас:

Освободите мне Матеуша —

Ведь он мне друг.

Проходя между отрядами пастушек, гордо неся непобедимое знамя рейзаду, Госпожа Богиня не вняла мольбам пастушек, но они не сдались и начали искать новые аргументы. Они использовали слово «любовь»:

Госпожа Богиня,

Я прошу Вас:

Освободите мне Матеуша —

Ведь он моя любовь.

Клейде неотрывно смотрела на Зинью, Шика — на Балбину. Одноглазая Рикардина здоровым глазом искала Додо Перобу — дрессировщика птичек. Госпожу Богиню тронула любовь, наконец она откликнулась на мольбы пастушек и отпустила Матеуша:

Свободен, свободен,

Уже свободен!

Я отпускаю тебя!

15

Плач Кабоклу Гоштозинью взлетел над холмами и над рекой, зазвенел в долине Большой Засады, и пастушки подхватили его скорбную песню:

Мой Бык мычащий

Замертво упал.

Это был знак, что сейчас Кабоклу Гоштозинью и Госпожа Богиня начнут раздел Быка, — самая интересная сценка в рейзаду. Народ приблизился и полностью обступил действующих лиц. Кабоклу начал с того, что преподнес капитану Натариу да Фонсеке голову Быка:

Голова Быка —

Для сеу капитана.

Как только он упоминал какую-то часть туши, ему отвечал хор пастушек:

Ой, ай-ай-ай, ой!

Пусть Бык тебе даст!

Настал черед Госпожи Богини засвидетельствовать свое почтение сеу Карлиньюшу Силве:

А морда —

Для сеу Карлиньюша.

Так, кусок за куском, Кабоклу Гоштозинью и Госпожа Богиня разделили Быка. Доне Синье досталась лопатка, кострец — Жозе душ Сантушу, самые крупные потроха — доне Короке, толстый кишечник, как обычно, пошел незамужним, Лупишсиниу — мозговая косточка, и а lосé deparler Кабоклу Гоштозинью, используя ломаный французский, Тисау Абдуим закончил дележку быка:

А прямая кишка —

Для нашего Турка!

Никогда в Большой Засаде не смеялись так сильно и с таким удовольствием. Чтобы веселье стало всеобщим, все персонажи спели, моля о воскрешении Быка. И пуще всех просил Дикий Зверь, Ужасный, Жарагуа:

Эй, Бык, пора воскреснуть,

Танцуй в зале, эй, Бык,

Для всего народа, эй, Бык!

И Бык воскрес, поднялся, покачивая ногами, — это был хитрый Бык и бесстыжий. Он поклонился туда и сюда, атаковал мальчишек, погнался за ними. К Быку присоединились Кабоклу Гоштозинью, паяц Матеуш, Дикий Зверь, пастушки и солдаты, приехавшие из Эштансии и ставшие в Большой Засаде жагунсо. И наперед всех — Госпожа Богиня, которая с законной гордостью несла знамя рейзаду грапиуна сии Леокадии Беймвинды де Андраде. Они объединились, чтобы спеть прощальную песню.

16

Ничто хорошее не длится вечно — это, конечно, общее место, но от этого не перестает быть правдой. Рейзаду приготовился, чтобы уйти, пастушки подсчитали монетки, чтобы понять, какой отряд получит знамя из рук Госпожи Богини — внучки сии Леокадии Аракати. Додо Пероба, цирюльник и учитель птичек, кинул монетку достоинством в крузаду, или четыреста рейсов, в фартук Рикардины — соревновательный азарт иногда заставляет делать подобные глупости. По знаку сии Леокадии началась последняя сцена:

Я ухожу

В мои земли.

Люди, я вернусь.

Хорошо, что завтра будет еще. Это была последняя сцена накануне дня Богоявления, но самая последняя должна быть в тот день, когда волхвы Каспар, Мельхиор и Балтазар принесли новорожденному Богу дары — золото, ладан и смирну. Но накануне, когда затихло пение пастушек, погасли фонари, каркасы Быка и Ужасного и знамя были убраны, а барабан хорошенько спрятан на складе какао, тогда гармонь и кавакинью неизбежно позвали жителей местечка и приезжих на праздничное гулянье в честь прощавшегося с ними рейзаду:

Киларио, килариа!

Когда я помру,

Пусть миру приходит конец.

Рейзаду плясал посреди народа, и люди танцевали, смешавшись с артистами и оркестром. На барабане отбивал ритм Жаузе из Мароима, на кавакинью играли трое из Эштансии — Габриэл, Тарсизиу и Жарделину. А чьи пальцы бегали по кнопкам гармони? Эту загадку разгадать легко, вот подсказка — этот человек был в Большой Засаде в часы веселья и горестей. Это был он — другого и быть не могло — посреди пастушек: довольный жизнью Педру Цыган, красивый парень, подпевал «Прощальной песне»:

Киларио, килариа!

Утренняя звезда

Сияет только в морях.

Удаляясь, фонари рейзаду поравнялись со всадником, который взломал темноту ночи: он долго скакал сумасшедшим галопом и сейчас выкрикивал имя капитана. Подъехав к нему, он одним махом выпрыгнул из седла и заговорил. Это был негр Эшпиридау:

— Натариу, полковник скончался! Умер у меня на глазах, даже «караул» закричать не успел. Вытаращил глаза, лицо перекосилось, рот искривился, и он рухнул ничком на пол! — Он выпалил все на одном дыхании, будто стараясь освободиться от видения, которое нес в глазах и в сердце.

Полковник Боавентура Андраде упал замертво на глазах у Эшпиридау, который охранял дверь комнаты хозяина и господина, защищая его от бандитов, подкупленных врагами, чтобы принести ему зло. Эшпиридау не смог встретить с карабином в руках кровоизлияние в мозг, сидевшее в засаде в ожидании своего часа. Вдали пастушки пели прощальную песню:

Киларио, килариа!

Когда я помру,

Миру может прийти конец.

Киларио, килариа!

Зилда разрыдалась. Капитан Натариу да Фонсека стоял с бесстрастным лицом — маской из камня или дерева: с вашего позволения, полковник, несчастье случилось! Киларио, килариа, миру пришел конец!

ОПЛОТ ГРЕХА, ПРИСТАНИЩЕ БАНДИТОВ

В Большую Засаду приходит инквизиция, а вместе с ней — обвинения, проклятия и шумный праздник

1

Везя в двух оловянных сундуках церковную утварь, длинные, до пят, одеяния, ладан, святую воду, церковное вино и Слово Божие, святая миссия прибыла в Большую Засаду, когда над селением нависла плотная, тяжелая морось — мелкий, мерзкий дождь. Дороги превратились в грязь и стали опасными, светлый день стал короче, темная ночь — длиннее. Два нищенствующих монаха, проповедуя в поте лица, спустились с верховьев Змеиной реки. На широтах равнины вдоль растущих плантаций какао возникали селения, росли деревеньки — все более или менее паршивые, и все они без исключения жили в беззаконии и грехе.

Брат Зигмунт фон Готтесхаммер и брат Теун да Санта Эукариштиа объездили за два месяца тяжкого и утомительного апостольского служения обширную провинцию язычества и ереси. Они приблизились к Большой Засаде верхом на медлительных и осторожных мулах, их сердца были полны сострадания и гнева. Состраданием было полно сердце молодого брата Теуна, голландца по рождению, новичка, принявшего постриг в Риме и отправленного орденом миссионером в Бразилию. А ярость была в сердце брата Зигмунта, худого и изможденного аскета. Он всегда был готов поднять перст указующий для порицания или исторгнуть изо рта слова анафемы и проклятий. Готтесхаммер, или, иными словами, Молот Господень.

Круглое лицо брата Теуна, молодого священника, для которого эта миссия была первой, отражало усталость от бесконечных разъездов по разоренным комаркам с жалким бытом и полным отсутствием духовного окормления. Здесь не было ничего, несмотря на то что земли эти считались богатыми, — тут выращивали какао, дороже которого только золото. Брат Зигмунт, на двадцать лет старше своего товарища по миссии и на десять лет дольше пребывающий на безбожной земле грапиуна, если и устал, то не показывал этого и шел вперед, выполняя свою задачу — разоблачить и низвергнуть Вельзевула.

На берегах Змеиной реки беззаконие и презрение к морали были абсолютными и тотальными. Задачу восстановить порядок и мораль, посеять страх Божий брат Зигмунт получил не только от высшей конгрегации, которая послала его, чтобы проповедовать и обращать грешников на этом краю света. Он получил ее прямо от самого непререкаемого Господа нашего Иисуса Христа. В одиночестве кельи, бессонными ночами, полными молитв, облачась во власяницу, он бичевал себя плетью, умерщвляя плоть, освобождая тело от мирских искушений, чтобы победить идолопоклонство и сладострастие. Единственным украшением на голой стене была гравюра сердца Христова — святое сердце истекало кровью из-за грехов, совершенных против Славы Господней, и возрождалось. Кровь хлестала, орошая бедра и живот, ягодицы и туловище измученного монаха. Иисус приказывал ему воевать с грехом огнем и мечом, пока не удастся полностью его искоренить.

По мнению брата Зигмунта, не было у Святой Матери Церкви святого, обладавшего большими добродетелями, более достойного почестей и поклонения, нежели Торквемада — великий инквизитор Испании и Португалии. Он так и не был канонизирован — несправедливость, которая не делала его менее достойным почитания. Это был вождь армии добродетели и учения, Божьего воинства, и брат Зигмунт встал под его знамена и вышел на беспощадную борьбу с еретиками, развратниками и анархистами. Его поддерживала ярость иллюминатов. И освещал адский огонь.

Во время утомительных переездов из селения в селение святые отцы узнали о славе Большой Засады — черной и зловещей. Это была самая процветающая деревня в долине, и здесь господствовали жестокость и безначалие. Рассказывали, что среди этого сброда, живущего без религии и закона, без догм и правил — язычников, купающихся во грехе, жагунсо и проституток, — были негры-колдуны и арабы-магометане. Название местечка говорило само за себя. Если говорить языком Библии, то Большая Засада была Содомом и Гоморрой, где сошлись в своей злобе все семь смертных грехов.

2

По стопам монахов шлепал по грязи, направляясь в Большую Засаду, их спутник и конкурент, известный гармонист и бродяга Педру Цыган. Там, где появлялись монахи и святые отцы, выполнявшие свою миссию: проповедь, крещение, брак, исповедь, изгнание дьявола и искупление, — мигом оказывался гармонист Педру Цыган, будучи одновременно и неотъемлемой частью грандиозного события, и полным его отрицанием. Он придавал блеск целому сезону гуляний, которыми местный люд отмечал крещения и свадьбы.

Столько раз пересекаясь со святыми миссиями, Педру Цыган уже смог бы послужить ризничим и помочь в отправлении мессы. Несмотря на это, брат Зигмунт, заприметив, как он внимает словам раскаленной проповеди в первом ряду, среди самых набожных, почувствовал, как кишки перевернулись в его утробе фанатика, — он увидел самого Сатану, из плоти и крови, и на глуповатом лице его играла развратная ухмылка. Как же страдает миссионер в безумную эпоху упадка нравов, когда нет уже святой инквизиции и уничтожено священное рабство!

3

С тех пор как продал склад какао фирме «Койфман и Сиу», полковник Робуштиану де Араужу не часто заезжал в Большую Засаду. И все же иногда он сворачивал на тропинку, чтобы кинуть взгляд на скотный двор, перемолвиться парой слов с арабом Фадулом и капитаном Натариу, зайти к куму Каштору Абдуиму, благословить крестника.

Он очень уважал негра, и поэтому помог ему открыть свое дело. Он волновался, когда видел его печальным, поблекшим, потерявшим интерес к чему бы то ни было после смерти кумы Дивы. Даже тени не осталось от того порывистого парня, расторопного, с хитрецой, который мог прихвастнуть или устроить какую-нибудь шалость. Своими шутками он веселил фазенду Санта-Мариана, а выдумками изменил обычаи этого селения.

Внезапное возрождение кузнеца обрадовало фазендейру. Кум доверился ему и рассказал о происшествии с эгуном, который появился на пустыре и приказал ему покончить с трауром и вернуть своему пустому, стремившемуся к самоуничтожению телу радость бытия. Он коснулся его головы, его сердца, его дубинки. Чтобы пришла Эпифания и взяла на себя заботу о нем и о ребенке, дух поменял ее маршрут, направив ее шаги. Эгун Дивы — звезда, сияющая над водами океана, в далях Аиоки.

Не в пример многим, полковник Робуштиану де Араужу не старался скрыть негритянскую кровь, текущую в его жилах, — обильную и могучую. Белым он считался просто потому, что был богат, — плантатор, собиравший более шести тысяч арроб какао за один урожай, скотовод, владелец значительного поголовья быков, опора церкви, и сват у него французишка — младшая дочь вышла замуж за некоего Лафита из «Компании по свету и газу». И при всем этом он признавал духов. Его мать, мулатка Розалия, темнокожая и красивая, взошла на лодку для посвящения, чтобы стать дочерью святого, не зная, что беременна от хозяина, учителя начальной школы Силвиу де Араужу, красивого и бедного, со слабой грудью. Ошагиа,[107] овладев головой Розалии, стал, таким образом, хозяином и покровителем еще не рожденного ребенка. Чтобы получить для сына право на жизнь, Розалия выкупила его у святого, выполнив тяжелые обязательства, заплатив высокую цену за вольную, но ее дерзкое предприятие завершилось успехом — она освободила раба и дала ему в иерархии титул сына Ошагиа. Мальчик рос сильным и здоровым, совсем юным он ушел на войну какао и возвратился с победой.

Перед смертью отец узаконил его — кроме имени, он больше ничего не мог ему оставить. Молодой Робуштиану присоединился к Базилиу де Оливейре в легендарной борьбе против семьи Бадаро: он продирался сквозь заросли, занимал земли, противостоял натиску жагунсо. Он был неуязвим под защитой Ошагиа, не получив ни одной царапины. Он посеял какао, вырастил стада, женился на девушке из богатой семьи. Сыновей у него не было, дочерей он отправил учиться в колледж Милосердия, к добрым сестрам-урсулинкам. Они станут учительницами начальных классов, как дед, но у них не появится необходимость давать уроки — красивые барышни, богатые наследницы, от женихов у них отбоя не будет. Так и случилось: врач Итазил Вейга женился на старшей; младшая, по имени Катя, вытянула счастливый билет на благотворительной ярмарке в честь святого Георгия — это был гринго Лафит, инженер, который учился за границей. Полковник не жалел денег на церковные праздники и столь же щедро помогал духам отца Аролу. На католических процессиях он нес носилки со статуей святого. Он не плясал в кругу ориша на кандомбле, но дома оставлял еду для Ошагиа.

4

Однажды прошлым летом полковник Робуштиану де Араужу задержался в Большой Засаде дольше, чем обычно, приехав на несколько часов, чтобы осмотреть скотный двор и поболтать с друзьями. Он сделал это, чтобы ответить на приглашение капитана Натариу да Фонсеки, к которому всегда относился с подчеркнутым уважением. Он пообещал капитану посетить фазенду Боа-Вишта, урожаи которой вызывали изумление и испуганный шепот: как же, такой крохотный кусочек земли по сравнению с угодьями Аталайи или Санта-Марианы, а последний урожай перевалил за пятьсот арроб, и капитан намеревался удвоить этот объем в ближайшие годы.

Выполнив обещание — он объехал фазенду от края до края, плантацию за плантацией, осмотрел все виды мелиорации, сушильни, чаны и корыта, дома для батраков, — полковник удовлетворил наконец свое любопытство. Он узнал, что же на самом деле произошло между Натариу и Вентуриньей, когда сын и единственный наследник покойного Боавентуры Андраде вступил во владение своей собственностью. Об этом деликатном деле ходили разные слухи: поговаривали, что между ними произошла размолвка и они обменялись резкими словами.

Когда отец непредвиденно скончался, Вентуринья находился за границей, в самом начале запланированной им экскурсии по кабаре и домам терпимости больших столиц — Лондона и Парижа, Берлина и Рима. Берлин и Рим ему посетить не удалось, потому что новость, пришедшая из Лондона, догнала его, влюбленного и тратящего напропалую деньги, в Париже. Она настигла Вентуринью с изрядным опозданием — уже почти месяц полковник покоился на кладбище в Ильеусе на холме Конкишта. Погребальная процессия была бесконечной, и бесконечными были речи у подножия мавзолея, а уж заупокойные мессы на седьмой день отслужили так, как будто на сороковой, — их заказали дона Эрнештина и Адриана. И даже дух полковника уже вселился больше чем на час в тонкое и нервное тело медиума Зоравии в Палатке духовной веры и милосердия. Он требовал от Адрианы заупокойных служб для спасения своей души и милостыни беднякам, чтобы помочь ему таким образом покинуть нижние круги потустороннего мира, где он сейчас блуждал. На улицах городов, в особенности в Итабуне, злые языки, узнав о таких психических феноменах, вместо «нижних кругов» говорили про «глубины ада». Змеиные языки — никакого уважения к усопшим.

И там и сям поговаривали, что причиной внезапного кровоизлияния, поразившего полковника, стало письмо из Рио-де-Жанейро, в котором сын сообщал о своем отъезде в Лондон на борту парохода Английской королевской почты. Учебное путешествие, которое предположительно должно было продлиться три месяца. Он просил, чтобы в английский банк перевели определенные денежные средства, необходимые для финансирования этого вояжа. Решение о поездке было принято в последний момент. Вентуринья сожалел, что у него не было времени заранее известить об этом родителей, — когда они получат это письмо, он будет уже в Англии. У него еще не было обратного адреса, и потому он высылал адрес банка, на счет которого должна быть переведена — и довольно срочно — кругленькая сумма. В его положении нельзя было ударить лицом в грязь в Европе, выглядеть будто какой-нибудь голодранец, у которого ни гроша за душой. Он требовал, чтобы ему быстро отправили крупную сумму наличностью — обучение в Оксфорде и Сорбонне стоит чертовски дорого.

Письмо пришло в Ильеус и оттуда было переправлено в Такараш. Подчиняясь строгим указаниям полковника, Лоуренсу — начальник железнодорожной станции — послал его с нарочным на фазенду Аталайа: письмо или телеграмму доктора Вентуриньи пересылайте срочно, конным гонцом.

Как рассказывал неф Эшпиридау, полковник едва закончил читать роковое послание. Он сделал один шаг в сторону доны Эрнештины, протягивая ей лист бумаги, но не сумел передать его и рухнул в агонии между своей святой супругой и наемником, прямо у ног Сакраменту. Как могла дона Эрнештина вынести подобное и не упасть замертво в тот же миг рядом с мужем?

С криком бросилась она на оцепеневшее тело, а когда Сакраменту удалось поднять ее, она обнялась с девушкой, и они зарыдали вместе. Муж умер, сын далеко — она чувствовала себя одинокой и потерянной. Дона Эрнештина нашла поддержку и утешение у преданной и неутомимой Сакраменту. Она увезла ее с собой на специальном поезде, куда следующим утром погрузили тело покойного, чтобы похоронить в Ильеусе. Ночью на всех парах примчался Натариу и взял на себя все хлопоты.

Его каменное лицо не выражало никаких чувств. Он спрятался за тяжелым, мрачным молчанием.

С этого момента и до приезда Вентуриньи Сакраменту все время была с доной Эрнештиной и вместе с ней оплакивала полковника Боавентуру Андраде, фазендейру, владельца плантаций какао, миллионера, главаря жагунсо, хозяина Аталайи, господина и повелителя Ильеуса и Итабуны.

5

Если, как утверждали слухи и как он сам, полковник Робуштиану де Араужу, смог убедиться, о плантациях фазенды Аталайа заботились столь же тщательно, как и о посадках Боа-Вишты, то у Вентуриньи были все основания, чтобы прийти в крайнее уныние из-за отказа управляющего остаться на этой должности. Отказ был решительным — ни деньги, ни прочие посулы не могли изменить решение Натариу. «Почему?» — спросил полковник Робуштиану де Араужу. Любопытство выплыло на поверхность посреди восхищения мощными ростками и райским цветением посадок: ничто так не напоминает сады Эдема, как берущий за душу вид плантаций какао, усыпанных цветами и завязями.

Капитан Натариу да Фонсека на расспросы отреагировал бесстрастно — ни один мускул не дрогнул на лице курибоки, бронзовом с маленькими глазками. На губах играла тонкая нить улыбки, которую бакалавр и поэт Медор однажды сравнил с лезвием кинжала. Загадочная улыбка — одним она казалась насмешливой, другим внушала страх.

— Я скажу вам, полковник, если у вас достанет терпения выслушать меня. Я пришел из Сержипи совсем мальчишкой, там я попал в один переплет. Это была скверная история, тот тип не стоил патрона, который я на него потратил. У меня были рекомендации к полковнику, и он меня принял.

Кобыла Императрица полковника Робуштиану и черный мул капитана Натариу шли вровень спокойным и осторожным шагом по тропинке среди деревьев какао. Полковник промолчал, и капитан продолжил свой рассказ:

— Полковник Боавентура тогда не вылезал из разных заварух, как вам хорошо известно — вы же были на одной стороне. Он оказал мне доверие, дал в руки оружие и взял с собой. Я могу сказать, что он создал меня. Он всегда обращался со мной как с мужчиной. Тем, что я есть, и тем, что я имею, я обязан ему. Я не помню моего отца — он порвал матери целку и дал деру. Отец, которого я знал, был полковник Боавентура.

— Но я от него самого слыхал, что вы не один раз спасали ему жизнь. Боавентура не одолжение вам сделал, когда приказал записать на ваше имя землю, по которой мы сейчас ступаем.

— Полковник дал мне убежище и платил мне как жагунсо за мою службу. Я легко спускаю курок и быстро соображаю. Я просто выполнял свои обязанности. Если бы он хотел, то мог бы и не давать мне ни земли, ни патента. Я не говорю вам, будто не заслужил этого. Я получил причитающееся, просто он не обязан был признавать это, раз уж мне дали убежище и платили жалованье.

Капитан положил поводья на луку седла, позволив мулу бежать в свое удовольствие по знакомой тропе, а сам в это время шел другими дорогами — дорогами прошлого, которые подчас были совсем непроходимыми:

— Полковник Боавентура был самым храбрым и самым порядочным человеком, какого я знал, и я не задумываясь отдал бы за него жизнь. Именно поэтому, став землевладельцем и посеяв какао, я не перестал служить ему и продолжил заниматься Аталайей. Я много раз говорил ему: «Пока вы живы и пока я нужен, я буду служить вам». Касательно того, что будет после его смерти… я обещал ему только одну вещь, которую и выполняю. Но это не имеет отношения к плантациям какао и работе управляющего.

— Мне сказали, будто Вентуринья предложил вам любые деньги — какие только захотите.

— Полковник, я думаю, что каждый мужчина хочет быть хозяином своей судьбы. Когда я только начал зарабатывать на жизнь на сельских праздниках там, на реке Сан-Франсиску, то услыхал, что народ говорит, будто наша судьба начертана на небесах и никто не может изменить ее. Но я думал, что это не так. Я считаю, что каждая тварь Божья в ответе за себя, и мне всегда хотелось быть хозяином самому себе. Я служил полковнику более двадцати лет: мне было семнадцать, когда я сюда приехал. Теперь мне уже стукнуло сорок два. Я никогда не обещал служить вдове или сыну. И он меня об этом никогда не просил.

Натариу поглядел на полковника Робуштиану де Араужу и продолжил:

— Незадолго до смерти мы ехали с ним и разговаривали — вот так, как сейчас с вами, — и он сказал, что хочет попросить меня кое о чем, чтобы я выполнил это после его смерти. Я испугался, что он попросит меня быть управляющим Аталайи, потому что мне бы пришлось ему отказать. Хозяином для меня мог быть только он и никто другой. К счастью, он просил о другом, и я сказал «да». Вентуринья подумал, что я буду продолжать заниматься фазендой, и удивился, когда я ему ответил, что ни за какие деньги. Ни за деньги, ни по долгу дружбы. Долг закончился со смертью полковника.

Он снова взял в руки поводья. Всадники покинули плантации какао и свернули на дорогу, ведущую к дому, который Натариу недавно построил. Полковник Робуштиану еще не видел его. Голос Натариу смягчился:

— Я люблю Вентуринью. Он был еще совсем маленьким мальчонкой, когда я приехал на фазенду. Но это совсем другое. Полковник протянул мне руку помощи, когда я был всего лишь юнцом, скрывавшимся от правосудия. А сейчас единственный, кто может мне приказывать, — это я сам.

— А Вентуринья понял вашу точку зрения? Он согласился с ней? Я слышал, что нет.

— А я не спрашивал, мне это неинтересно. Он полезет в политику, займет место отца. Я сказал ему, что если когда-нибудь он будет нуждаться во мне для защиты от врагов, то достаточно лишь сказать. Я все еще метко стреляю. Но служить — и пусть уж он меня простит — не буду ни ему, ни кому другому.

Прежде чем они спешились перед домом, полковник Робуштиану де Араужу, удовлетворив свое любопытство, завершил разговор:

— Если хотите знать мое мнение, Натариу, то вот оно: вы поступили правильно, как служа столько лет Боавентуре, так и отказав Вентуринье. Не вам ему подчиняться, и не ему вами командовать. — Он сменил тему: — Какой прекрасный дом! Поздравляю!

— Дом? Да это просто домишко, чтобы Зилда могла остановиться здесь с детьми. Она каждый месяц приезжает на плантацию.

6

На фазенде Аталайа жилища работников — глинобитные или деревянные лачуги — теснились между господским домом и речушкой, протекавшей вдоль дороги. Лишь немногие стояли отдельно, разбросанные по отдаленным плантациям. Натариу дал себе труд объехать все, чтобы сообщить новость и попрощаться, предложив свою помощь. С батраками и погонщиками у него были хорошие отношения, любезные, а некоторые приходились ему кумовьями. Ночь опустилась на посадки какао и на заросли. Хотя и была зима, но дождь не шел. Той ночью воздух был теплым и нежным. Капитана охватили противоречивые чувства: облегчение и удовлетворение, — поскольку наконец-то он стал сам себе хозяином, а с другой стороны — сожаление и тоска: ведь он оставлял землю, на которой жил и работал более двадцати лет.

Блуждая среди домов, он заметил свет фонаря в хибаре покойного Тибурсинью и удивился: он только что повстречал сию Эфижению, которая ухаживала за Идалисиу — молодым сборщиком какао, укушенного в тот день змеей. Будучи опытной знахаркой, старуха пришла на помощь. Она наполнила беззубый рот, будто банку, табачным дымом и присосалась к укусу на щиколотке страдальца: ворожея вытягивала и сплевывала яд, бормоча молитвы:

Господь наш благословенный,

Избавь нас от змеи,

Убей эту змею,

Ведь змея та — от нечистого.

Избавь меня от яда

И от искушения.

Идалисиу горел в лихорадке, но держался. Старухе удалось оттянуть яд и смягчить его действие, почти всегда смертельное. Капитан встретил ее у изголовья больного и побеседовал с ней, прежде чем покинуть фазенду Аталайа. Он пожелал Идалисиу выздоровления — может, он и выживет благодаря заступничеству Благословенного и народной мудрости целительницы. Они поговорили о Сакраменту, и сиа Эфижения пожаловалась, что тоскует по дочери. Ее задержка в Ильеусе, где она присматривала за вдовой полковника, мешала реализации планов, которые мать вынашивала, с тех пор как узнала, что является владелицей доходного дома в Итабуне, — это был подарок полковника Боавентуры Андраде, благодарного и великодушного.

О доме, который фазендейру приобрел и записал на имя любовницы со всеми надлежащими бумагами из нотариальной конторы и со всеми формальностями, сиа Эфижения и Сакраменту узнали от Натариу. Он был единственным, кто все знал об этом деле, державшемся в строжайшем секрете, — половник не хотел, чтобы новость распространилась. Сдача в аренду давала хороший ежемесячный доход — достаточный для беззаботной жизни матери и дочери. С этого момента сиа Эфижения только и думала о том, чтобы оставить работу на фазенде и открыть в Итабуне или в Такараше зеленную лавку, — там она торговала бы бананами, плодами хлебного дерева, перцем, жило и всем остальным, что можно употреблять в пищу и готовить.

Но пока полковник был в добром здравии и влюблен в девушку, ведунья оставила эти прожекты. Всем известно, какова любовь богачей: скоротечна, в любой момент может пройти, может — ночью, а может — днем. Но полковник заскучать не успел, умерев прежде: смерть пришла кровоизлиянием в затылке, и он упал, одеревенев, с перекошенным ртом. Продавая тыкву и машише в зеленной лавке всяким шишкам в Итабуне, Сакраменту вскорости нашла бы себе нового богача, который поставил бы ей дом и открыл бы счет в магазинах тканей и обуви. Такие планы вынашивала амбициозная и практичная сиа Эфижения.

Но дело в том, что дона Эрнештина унаследовала Сакраменту вместе со всей своей сельской и городской недвижимостью: латифундией, целыми улицами доходных домов в Ильеусе и в Итабуне и деньгами, вложенными под проценты, — несметным богатством. Мечты сии Эфижении о зеленной лавке откладывались бог знает до каких пор.

Наследство полковника Боавентуры Андраде — главная тема разговоров и пересудов на углах и в кафе, на улицах и в кабаках — не было предметом для описи и дележа. Днем раньше, днем позже, но все будет принадлежать ему — так решила вдова, заказывая службы падре Афонсу. Она вела речь о сыне. «Как только Господь призовет меня к себе!» Раз так, то зачем делить дома и плантации, большие и малые имения, капитал и проценты? Как только Вентуринья приехал из Европы с пересадками в Рио и Баие, мать передала ему бразды правления и предоставила право распоряжаться состоянием. А для себя, в своей личной собственности, дона Эрнештина оставила только одно — служанку Сакраменту.

7

Кому же принадлежала тень, которую капитан увидел в отблесках света от фонаря в доме покойного Тибурсинью? И что незнакомец делал в лачуге в отсутствие хозяев? Ничего хорошего — это уж точно. Левой рукой Натариу толкнул дверь, в правой сжимая револьвер. Лицом к лицу он столкнулся с Сакраменту, покрытой пылью. Увидев его, девушка легонько вскрикнула, но не от страха, а от удивления и радости:

— Ай, капитан! Как хорошо, что это вы! Мне сказали, что вы уже уехали.

— А ты? Что ты здесь делаешь? Дона Эрнештина рассчитала тебя?

Сакраменту опустила глаза и уставилась в пол:

— Из-за доны Эрнештины я бы никогда оттуда не уехала. Бедняжка, должно быть, думает обо мне плохо, считает меня негодяйкой. Я убежала, не сказав ей ни слова, но как я могла сказать?

— Ты сбежала из дома полковника? Какая муха тебя укусила?

— Доктор. Он хотел овладеть мною.

Капитан не казался удивленным. На губах заиграла пугающая, едва заметная улыбка.

— Вентуринья?

— Все так, как я вам говорю. Он ворвался в мою комнату — возбужденный, слюной брызжет, изо рта несет выпивкой. Это меня и спасло. Я его толкнула, и он повалился на пол как подкошенный. У него даже не было сил подняться. Он только повторял, что доберется до меня. Я так испугалась, что даже вещи не собрала. Так, похватала что-то наугад, пока не нашла платок, в котором хранила кое-какие деньжата, и побежала на станцию ждать поезда. А из Такараша я пошла пешком, чтобы повидать мать и поговорить с вами.

Капитан ничего не сказал, только глаза его прищурились, стали такими же, как улыбка. Сакраменту подняла взгляд и в упор посмотрела на него:

— Он схватил меня, повалил, побил и укусил. Если вы сомневаетесь, то взгляните. — Она показала руки в красных подтеках, а на шее были следы засосов и укусов.

Натариу молчал долго. Кто знает, подумала Сакраменту, может, эти следы не показались ему достаточным поводом для бегства. Она задрала юбку до бедер и продемонстрировала черные пятна в тех местах, где колени высокого и тучного Вентуриньи навалились на ее смуглую аппетитную плоть. Глаза капитана задержались, разглядывая. Сакраменту опустила юбку, но не взгляд:

— Как я могла захотеть лечь с его сыном? Боже меня спаси и сохрани! Когда он вошел, то предложил мне деньги, сказал, что я красивая и все такое. Я попросила, чтобы он оставил меня в покое, а он заговорил о полковнике, сказал, что знал обо всем и тоже хотел. Я снова взмолилась, ради блага его матери, ради души полковника. Но он уже стянул пиджак и брюки и схватил меня. Но он был таким пьяным, что на ногах едва держался. Это меня и спасло.

Капитан Натариу да Фонсека не произнес ни единого слова, лишь коснулся кончиками пальцев напряженного лица девушки и смахнул со щеки слезу. Сакраменту схватила ласкавшую ее руку и поцеловала:

— В поезде я думала о вас. Кроме матери, которая ничего не может сделать, у меня в этой жизни только вы и есть.

Она снова уставилась в пол:

— И еще однажды я о вас вспомнила. Так ясно вспомнила — будто увидала вас рядом и вы говорили мне, что я должна ответить доне Мизете.

Имя показалось капитану знакомым:

— Я знаю одну Мизете. Это хозяйка борделя на Змеином острове.

— Она мне отправила послание, приглашала пойти промышлять к ней в заведение. И вот тогда я вспомнила вас, и вы мне говорили, что полковнику бы не пришлось по нраву, если бы я занялась проституцией. Лучше уж быть служанкой в доме доны Эрнештины. Только это невозможно, раз доктор там живет. Я села на поезд, вышла в Такараше и направилась сюда. Я только-только пришла, даже не знаю, где мать. Но я увидела вас, и этого мне довольно.

Она снова посмотрела на него и сказала голосом твердым и спокойным:

— Никто меня не возьмет ни деньгами, ни силой. — Она улыбнулась сквозь слезы, посмотрела на свои руки, покрытые дорожной пылью, дотронулась до волос, затвердевших от грязи, и произнесла тихонько:

— Мне нужно помыться. Я просто ужасная. Когда мать придет, пойду на реку.

Натариу рассказал ей, где была и что делала Эфижения. Голосом, в котором смешались смущение и дерзость, Сакраменту заявила:

— Тогда я пойду мыться прямо сейчас, пока она не пришла. Я ужас какая грязная, такая страшная, что вы меня даже не замечаете.

— Грязная или чистая, ты все равное хороша, как никто. Если бы полковник глаз на тебя не положил, то именно я сделал бы тебя женщиной.

— Может, и так. Как бы я могла отказать, если только о вас и думала?

Она направилась к двери, прошла мимо него, пышные груди коснулись груди капитана.

— С вашего позволения, полковник! — И он проследовал за ней к берегу.

8

Фауд Каран, сидя за столиком в баре и наслаждаясь ароматным араком — своим любимым напитком, — улыбнулся Большому Турку, своему другу Фадулу Абдале, и заявил напыщенно:

— Над Итабуной, друг Фадул, разразился сексуальный катаклизм, и мы живем теперь под его знаком. Катаклизм этот откликается на поэтичное и загадочное обращение «Людмила Григорьевна Ситкинбаум» — ну просто стихи, так ведь? — Он повторил хорошо поставленным, округлым голосом, подкрепив свои слова высокопарным жестом: — Она пришла из сибирской тайги — Людмила Григорьевна Ситкинбаум!

На секунду Фауд Каран замолчал, слушая чистое эхо возвышенного имени и явно восхищаясь собственным голосом:

— Ты слышал о роковых женщинах, друг Фадул? Так вот, Людмила Григорьевна — это великолепный экземпляр, прототип, парадигма роковой женщины. Мы все покорились ее совершенствам, она обратила нас в рабов, счастливых в своем рабстве.

Фауд Каран отпил глоток арака, чтобы смягчить горло. Лицо его светилось от глубокого интеллектуального наслаждения. Фадул последовал его примеру. Он восторженно внимал лодырю — одному из двух своих корифеев; вторым был Алвару Фариа, живший в Ильеусе.

— Это пожирательница мужчин, о мой Большой Турок! И чем чернее, тем лучше. Чем больше в них африканской крови, тем глубже они западают ей в душу и тем сильнее у нее намокает между ног. По праву, но не фактически, она принадлежит нашему новому повелителю, доктору Боавентуре Андраде-младшему, наследнику Объединенного королевства Итабуны и Ильеуса. Мы теперь живем в царствование Боавентуры Второго Веселого, преемника Боавентуры Первого Вожака.

Фадула добрый Бог маронитов сослал на край света — в Большую Засаду. Оказываясь на оживленных улицах городов, куда он приезжал, чтобы пополнить запас товаров, погасить счета, подлежавшие оплате, и подписать новые, пройтись по барам, кабаре и борделям и увидеть, как пенные волны накатывают на берег, трактирщик пользовался случаем, чтобы побеседовать с двумя просвещенными эрудитами — Алвару Фариа в порту Ильеуса и Фаудом Караном в сертане Итабуны. У них было определенное сходство — оба презирали любую деятельность, кроме чисто интеллектуальной — такой как беседа, игра в покер или обсуждение местных происшествий. По мнению Фадула, Фауда Каран обладал скромным преимуществом перед партнером — он был арабом и говорил на языке пророка: ах, это мед и финики, анис и сахар! Будучи в курсе всех событий и сплетен, Фауд повествовал о них и подвергал их анализу с изяществом и знанием дела. Фадул восторженно слушал.

— Она красивая? — спросил он, и в голосе сквозило алчное желание.

— «Красивая» — это для Людмилы Григорьевны определение неподходящее. Она прекрасна — именно так. Я хочу верить, что она евразийка, что в ней смешалась славянская и семитская кровь. Если так, то она является нашей дальней родственницей и мы должны этим гордиться. Кроме того, что она прекрасна, она еще и полна мистицизма — потому что русская, драматизма — потому что еврейка; романтизма и чувственности, — за что стоит благодарить арабскую кровь. И если удача, Большой Турок, все еще сопутствует тебе, ты сможешь увидеть, как днем она проходит по улице, направляясь в магазины, чтобы выказать презрение к выставленному в них ассортименту, или как в сопровождении нашего молодого монарха царит ночами в кабаре со своим длинным нефритовым мундштуком и зелеными глазами. — Свои чувства он подытожил по-арабски: ia hôhi!

— Как же она здесь оказалась?

— Вентуринья ее притащил — как же еще?

— А почему же она поехала с докторишкой? — Фадул все еще не был удовлетворен полученной информацией.

— Потому что она проститутка, профессия у нее такая, и прикрывается тем, что распевает русские романсы. Она просто неподражаемо горланит «Песню волжских бурлаков». А брат — стоит упомянуть о нем мимоходом — довольно хорошо играет на балалайке, это нужно признать истины ради.

— Это действительно брат?

— Я навел справки и пришел к выводу, что Людмилу Григорьевну и Петра Сергеевича связывают действительно узы крови, а не постели. Они единоутробные брат и сестра. Она, конечно, шлюха, но зачем же напраслину возводить! За деньги она отдается только нашему распрекрасному Вентуринье, а всем остальным — даром, из чистой любви к разврату. Уж мы-то с тобой знаем, друг Фадул, что ничто в этом мире не сравнится с наслаждением, которое дает разврат.

— Воистину ничто.

Гиперболы и риторика Фауда Карана полностью отвечали тому потрясенному состоянию, которое охватило город из-за пьянящего присутствия Людмилы Григорьевны Ситкинбаум. Везде: в кабаре, и на главной площади, и даже в полных народу часовнях, — где бы ни появлялась, повиснув на руке Вентуриньи, сотканная из снега и огня, Людмила везде производила сенсацию и вызывала всеобщее смятение. Все хотели увидеть ее, погреться в лучах ее улыбки, погибнуть в бездне, таившейся в глазах. В кабаре затихал пьяный разгул, в церкви благочестивое молчание разрушалось ахами и охами — возгласами желания и восторга. Огонь страсти окружал ее подобно божественному ореолу, подобно сверкающему хвосту кометы.

9

Известие о кончине полковника Боавентуры Андраде прервало восхитительную учебу Вентуриньи в Сорбонне, что на плас Пигаль, заставив спешно вернуться в Бразилию. Той ночью бакалавр утопил в водке горе и угрызения совести — выпил столько, сколько никогда в жизни не пил.

Людмила Григорьевна, узнав о трагедии, обрушившейся на его батюшку, разразилась безудержными рыданиями. Не просто всплакнула, выдавив пару скупых слезинок, — это был истинный плач славянки с обмороком, безумствами и молитвами на русском. Все существо Вентуриньи до самой мошонки горело страстью, и новоиспеченный европеец решил увезти Людмилу с собой в Бразилию — это наилучший способ импортировать европейскую культуру в лице самого яркого ее представителя. За ней последовал брат — Петр Сергеевич, а любовник, Константин Иванович Сурков, остался в Париже грызть крышку от ночного горшка — так по-народному выразился ликующий Вентуринья.

Граф и полковник императорской гвардии, Константин Иванович Сурков состоял в родстве с венценосным, однако с царем у него возникли разногласия. Он поведал барону Боавентуре Боавентуровичу — под таким именем тот стал известен в кругах русской эмиграции — государственную тайну: Людмила Григорьевна тоже была благородных кровей, хотя и не заявляла об этом во всеуслышание из-за постигшего ее несчастья, которое заставило бедняжку распевать меланхолические романсы в парижских кабаре. Она покинула двор, спасаясь бегством от гнусного преследования со стороны grand-duc[108] Николая Николаевича Романова, который пожелал сделать ее своей наложницей. Дядя царя Николая II, генералиссимус русской армии, он превратил ее жизнь в ад. Когда Вентуринья удивился, что объект вожделения не отдался такой могущественной и выдающейся личности, Константин Иванович объяснил своему дорогому Боавентуре Боавентуровичу, что маленькая Людочка, тонкая и чувствительная, не переносила запах чеснока, исходившего изо рта генералиссимуса: поцелуи великого князя вызывали у нее тошноту, послужившую опорой для ее добродетели, — поэтому последовала за Константином, когда диссидентствующий полковник отправился в изгнание в Париж. Их связь была настоящей драмой — они не могли пожениться, потому что в Москве у него осталась супруга, тоже кузина царя, но поклялись друг другу в вечной любви и выполнили клятву. Вентуринья оплачивал счета, причем делал это со вполне объяснимой гордостью — не каждый день удается наставить рога родственнику императора всея Руси.

На «Даче» — московском кабаре на плас Бланш — в сопровождении брата Петра, виртуозно игравшего на балалайке («Педринью, братец! — молил Вентуринья на пике страсти и опьянения. — Сыграй на этой твоей гитаре — она у меня слезу вышибает!»), Людмила пела русские песни и плясала кавказские танцы, демонстрируя совершенные ножки. Сидя за ближайшим столиком, граф Константин древнего рода и Боавентура-младший, новоиспеченный барон, аплодировали, поглощая водку и коньяк. Когда ночь, а вместе с ней и представление, подходила к концу, Петр уводил с собой рогатого Константина, оставляя на попечение бразильца — чемпиона континента по потреблению водки — застенчивую страдалицу Людмилу. В постели она превращалась в порывистую кобылку императорской кавалерии — гордость царского двора. В момент оргазма она декламировала стихи Пушкина и читала православные молитвы.

Версия Людмилы относительно московских событий несколько отличалась от той, что предъявил граф и полковник, но в том, что касалось великого князя Николая, пожирателя чеснока, разногласий не было — он и вправду преследовал ее будто бешеный пес, вынудив отправиться в изгнание вместе с братом. Ее влюбленность в Константина — абсолютная ложь. Воспользовавшись печальной участью беглянки, эмигрировавшей в Париж, он навязал ей себя и в постели, и в карьере, добывая для нее контракты и защищая от алчной агрессии посетителей «Дачи». Из благодарности она принимала и терпела его, но между этими отношениями и любовью расстояние столь же велико, как между Красной площадью в Москве и плас Пигаль в Париже.

И в той и в другой версии были пробелы, противоречия, белые пятна, несообразности, а все потому, что герои этой истории слабо владели французским языком, хотя Людмила выказала недюжинные лингвистические дарования: с Вентуриньей она учила португальские ругательства и между поцелуями повторяла их с восхитительным произношением. В любом случае некая доля правды должна была присутствовать в этих кичливых и напыщенных россказнях, поскольку, когда Людмила Григорьевна согласилась ехать в Бразилию, граф и полковник ворвался в отель, где жил Боавентура-младший, и, угрожая скандалом и смертью, вызвал его на дуэль, потрясая кинжалом.

О Вентуринье многое можно было сказать, кроме того, что он был трусом. Он и раньше, бывало, сталкивался с разъяренными мужьями и любовниками и ни разу в грязь лицом не ударил. Он хорошенько врезал царскому родственнику, вырвал у него кинжал и сохранил в качестве трофея. В конце концов он завершил это дело с присущими ему воспитанием и благородством — при помощи французских франков и английский фунтов, раз уж рублей в его распоряжении не было. Он отправился в Рио-де-Жанейро на трансатлантическом судне «Шанжеор реюнис», в качестве багажа увозя с собой Людочку и Петра, балалайку и кинжал, — такую вот императорскую Россию.

10

В кабаре Фадул Абдала убедился в правоте восторженных слов Фауда Карана и повторил восклицание, исторгнутое из глубины души: ia hôhi! У него оказался даже повод и обстоятельства, благоприятствовавшие тому, чтобы коснуться белоснежной русской руки кончиками огромных пальцев, поскольку Вентуринья, увидев и узнав араба, приветствовал его радостным жестом. Так что турок осмелился приблизиться к столику бакалавра, чтобы поздороваться и разглядеть поближе роковую рыжую женщину, которая воспламеняла город Итабуну и море Ильеуса. Фауд со своим змеиным языком утверждал, что у нее слабость к черным, — идеальное лакомство для Тисау Абдуима, негра, привыкшего развлекаться с гринго.

Вернувшись в Большую Засаду, он обсудил этот случай с капитаном Натариу да Фонсекой и посетовал, что русская специализируется на неграх и миллионерах и совершенно равнодушна к арабским трактирщикам. Капитан познакомился с ней и даже побеседовал по случаю возвращения Вентуриньи. Для него Вентуринья был все тем же мальчишкой, которого он более двадцати лет назад обучал верховой езде и стрельбе. Первой женщиной, на которую взобрался парнишка, была веснушчатая Жулия Саруэ, приведенная наемником.

— У него ветер в голове — ни одной юбки пропустить не может. На эту самую русскую он тратит несколько арроб какао. И все равно он продолжает бегать за метисками — хочет все, что называется женщиной. В глубине души он просто мальчишка.

— Тратить столько денег, чтобы тебе наставляли рога…

— Рога от проститутки не считаются, Фадул, это не настоящие рога.

Турок думал возразить, но оставил это дело: капитан мог обидеться, потому что любил Вентуринью, как будто докторишка был его родственником, кем-то вроде беспутного племянника.

11

Весть о неизбежном прибытии святой миссии разлетелась со скоростью сгорания бикфордова шнура, производя сенсацию, приводя в восторг жителей Большой Засады. Это была великая новость! На обоих берегах реки началась настоящая неразбериха.

Дона Наталина без продыха крутила ручку своей швейной машинки. Заказы шли от женщин, в частности — от невест, которым предстояло выйти замуж в мае. Это была середина мая — месяца первых дождей и, как они узнали от монахов, месяца Пресвятой Девы Марии. Единственной невестой, достойной надеть фату и гирлянду, являлась барышня Шика — у нее была прочная любовная связь с Балбину. Она жила с родителями, в то время как все прочие кандидатки на получение брачного благословения сожительствовали с мужчинами, а у некоторых уже были дети.

Но даже что касаемо Шики, хотя она и была юной и жила в отчем доме, — кто бы мог отдать руку на отсечение, поручившись за ее девственность? В Большой Засаде, как и на всем пространстве земли грапиуна, девичество обычно длилось недолго. На фазендах на десять мужчин приходилась одна женщина, и цветок целомудрия срывали еще бутоном.

Шику видели в компании Балбину в укромных местечках на реке, на прогалинах в зарослях, и если она все еще сохранила целку или хотя бы половинку от нее, то либо чудом, либо потому, что у Балбину не стоял. Как бы то ни было, сиа Леокадия лично заказала свадебное платье для внучки и объяснила доне Наталине, что хочет, чтобы оно было сшито по моде Сержипи, со всеми украшениями и атрибутами невинности.

Другие столь многого не требовали, довольствуясь просто новыми нарядами, не желая выходить замуж в старых тряпках. Клейде, тоже внучка сии Леокадии, кузина Шики, была брюхатая, заказала голубое платье отряда пастушек, в котором выступала во время рейзаду. Это был голубой цвет Непорочной Девы Марии. И раз уж речь зашла о внучках сии Леокадии и о рейзаду, то среди множества невест, ожидавших приезда святой миссии, нужно упомянуть барышню Аракати, которая на карнавале представляла Госпожу Богиню. К удивлению родни, в том числе и внимательной бабушки, после триумфальной ночи Богоявления она появилась в доме, держа за руку с Гиду, и сообщила, что они будут жить вместе. В урожае рожениц выходцы из Эштансии поучаствовали тремя беременными и трех невест поставили в сезон свадеб.

Те, кто давно сожительствовал, тоже заказывали платья доне Наталине или шили сами. Абигайль привезла свое из Такараша, где и с Баштиау да Розой жили со времен наводнения. Святые отцы и туда собирались добраться, но Абигайль хотела выйти замуж в Большой Засаде, одновременно с Изаурой, своей сестрой, — это будет большой праздник в доме Жозе душ Сантуша и сии Клары. Много пар приходило с окрестных фазенд — не каждый день святая миссия появлялась на берегах Змеиной реки.

12

Не менее взбудоражены были родители детей, ожидавших крещения. Около десятка язычников ожидали в Большой Засаде возможности попасть в лоно католической церкви, чтобы избежать лимба, ежели они умрут во младенчестве, или ада, если к тому моменту повзрослеют. Родители оживленно выбирали крестных, выбор подчас вызывал споры и смех. Зилда послала весточку Бернарде: «Реши, кто будет крестными Наду, потому как ребенка окрестят, когда прибудет святая миссия».

Лежа в постели с Натариу, Бернарда завела об этом речь:

— У крестного уже есть кто-нибудь на примете? — Голова ее покоилась на его груди, и он теребил ее распущенные волосы.

— Если хочешь, сделаем так: я выбираю крестного, а ты — крестную.

— По мне — так крестной может быть только кума Корока. Я ей обязана больше, чем матери, бедняжке.

— Что до крестного, то я подумывал о Фаду — мы и так уже кумовьями друг друга называем. — Рука его спустилась с волос на грудь крестницы, а оттуда — на живот, и начала поигрывать с пушком, покрывавшим ее лоно.

Так выбрали крестных малышу Наду. По крови он был сыном Бернарды и капитана Натариу да Фонсеки, а по воспитанию — сыном Зилды, крестной Бернарды, жены капитана.

13

— Изыди, Сатана! — воскликнул брат Зигмунт фон Готтесхаммер в кульминационный момент исповеди юной Шики. Впрочем, не такой уж и юной — ей накануне дня Сан-Педру должно было стукнуть четырнадцать. Из всех майских невест она была единственной, кто мог надеть гирлянду и фату на церемонию бракосочетания.

Выказывая решительную склонность к обсуждению подробностей и полное невежество относительно того, что являлось грехом простительным, а что — смертным, барышня из красного карнавального шествия, не краснея — а это хорошо бы сочеталось с цветом ее отряда рейзаду, — поведала негодующему брату Зигмунту о сладостных искушениях, которым подвергал ее возлюбленный. Балбину жил когда-то в Ильеусе, где и прознал про всякие выдумки гринго — Шике они пришлись по душе.

Борьба, разразившаяся в импровизированной часовне между святым инквизитором и барышней из красного карнавального шествия, была бескровной, но от этого не менее неистовой. Ничтоже сумняшеся, она описала ему непристойные ласки, совершавшиеся при помощи пальцев и языка, содомию — ах, Содом возвратился! — после чего монах запретил ей фату и гирлянду — символы девственности. Однако невеста почтительно, но упрямо отстояла свое право на флердоранж, сделанный ловкими пальчиками доны Наталины, потому что туда, в щелку («Богом клянусь, падре!»), Балбину никогда ничего не засовывал, Шика никогда ему этого не позволяла! Все, что они делали, окромя самого главного, для того и нужно было, чтобы не дать ему порвать ей целку, — где же ваше преподобие такое слыхало, что дать в зад — это то же самое, что и в щелку? В Эштансии девушки выходили замуж девственницами, но чтобы облегчить ожидание, они позволяли и промеж ляжек, и в зад — ведь никто не железный, сеу падре!

Брат Зигмунт прогнал ее вон: «Vade retro,[109] Вельзевул!» В иные времена он воспользовался бы плетью, чтобы изгнать из нее демонов, вырвать из ее тела населявшие его злые силы, — но это в добрые времена святой инквизиции. Шика удовлетворилась, думая, что священник благословил ее и тем самым дал согласие на свадебное платье. Она три раза прочитала «Богородице, Дево, радуйся» и один раз «Отче наш», потому что добрый падре забыл назначить ей покаяние.

14

Монахи, с согласия сеу Карлиньюша Силвы, оборудовали на складе какао по краям участка две исповедальни. Здесь не было обычной перегородки между исповедующимся и исповедником, но те немногие женщины, которые пришли совершить таинство — самое важное, по мнению умудренного брата Зигмунта фон Готтесхаммера, — не стыдились смотреть на падре в тот момент, когда опустошали свою котомку с грехами. Несчастные, он не ведали, что такое стыд.

Немногочисленные женщины и ни одного мужчины. «Церковь и падре — это дела женские» — так говорили мужчины, эти отступники. Многие из них были убийцами, начиная с этого самого капитана — не раз слыхали монахи, проходя долгие лиги по берегам Змеиной реки, ужасающие намеки на его знаменитую жесткость и прошлое, полное преступлений.

В первый день святой миссии брат Теун и брат Зигмунт решили составить общее мнение о жизни в Большой Засаде: исповедать грешников, узнать о положении дел с язычниками и моралью местечка. Желающих исповедаться, покаяться и получить отпущение грехов оказалось не много — отпущение грехов в устах брата Зигмунта фон Готтесхаммера, Молота Господнего, звучало как порицание и кара, — и потому братья пошли из дома в дом, от человека к человеку.

В жилище сеу Карлиньюша Силвы, где они остановились, брат Теун вернулся с сердцем, полным грусти, увидев Закон Божий в таком небрежении, — ах, несчастные бедняги! А Зигмунт, охваченный негодованием и ужасом, дрожал от священной ярости, увидев, в какой мерзости пребывают эти отступники — проклятые безбожники.

Некрещеные младенцы, внебрачные дети, зачатые во грехе, пары, размножавшиеся, будто животные, без Божьего согласия и благословения, — разврат, преступность, невежество и небрежение по отношению к Святой Матери Церкви. Больше, чем ряд домов, построенных в центре селения — две улочки и один переулок, — было гнилое нагромождение глинобитных лачуг и соломенных хижин на Жабьей отмели. «Квартал потаскух» — так его называли сами жители своими развратными языками. О нем говорили с известной гордостью — еще бы, он был самым большим в этих краях.

На другом берегу реки, там, где выращивали все, что нужно для еженедельной ярмарки, было не лучше — ни с моралью, ни с благочестием. На новом месте обитания набожные, богобоязненные выходцы из Сержипи, соприкоснувшись с безбожием грапиуна, пренебрегли своими обязанностями по отношению к Господу, потеряли страх Божий и извалялись в грязи отвратительных местных обычаев.

Араб, который тут торговал, обкрадывая этих бедняг — жителей местечка и приезжих, — был тот еще лихоимщик, просто ссыльный каторжник. Он хотя и не являлся собственно мусульманином, но ушел от этого недалеко. Он не был примерным сыном Римской церкви, но принадлежал к восточной секте маронитов, совершенно недостойной доверия, — тут до мусульманина рукой подать. Если бы он жил в Испании, в старые добрые времена, то не миновать бы ему христианского благословенного меча святого Иакова — истребителя мавров.

Что до негров-идолопоклонников во главе с циничным, вечно скалящим зубы кузнецом, они упорствовали в вечных, прочных попытках запятнать чистоту и достоинство святых, канонизированных Ватиканом, мешая и путая их с дьявольскими истуканами из хижин рабов. Они совершали кровавые жертвоприношения, поднося им убитых животных. Центр идолопоклонников был в доме кузнеца — окаянного отщепенца.

Брат Зигмунт — Молот Господень — намеревался поднять дух верующих во время проповедей и, возможно, подвигнуть их разрушить нечестивое капище, воздвигнутое за горном для чудовищных африканских божков, которых негры, освобожденные от рабства благодаря заговорам и ловушкам масонов, звали духами и пытались облечь в сверкающие покровы блаженных. Святотатство!

15

Отдыхая после варварского — и восхитительного! — ужина, состоявшего из плодов и дичи, под конец первого дня святой миссии брат Теун посетовал, полный сочувствия и сострадания, на судьбу этих грешников — жертв невежества и отсталости, — чьи души обречены на ад, порой даже не заслуживая этого. А дело было в отсутствии моральных устоев, узды закона, борьбы, которую диктовали бы правила, — и все это приводило к таким серьезным ошибкам, к преступной, грешной жизни.

Сеу Карлиньюш Силва по-немецки говорил бегло, с произношением образованного человека — мулат-сарара, вы только представьте себе! Какие только сюрпризы не поджидают нищенствующих монахов во время святой миссии! Спокойно и любезно, голосом человека, который не пытается ничего добиться своей речью, он начал защищать само местечко и его жителей. Он казался профессором, читающим лекцию с кафедры в Веймаре, и брат Зигмунт оглядел его с подозрением. И был прав, потому что полукровка оправдывал эту чернь, отрицая какую-либо вину. Обитатели Большой Засады — так он сказал — живут вне предрассудков, свободны от ограничений и принуждения, которые влечет за собой закон, от моральных и социальных предубеждений, навязываемых правилами, — не важно, будь то Уголовный кодекс или катехизис. Народа, более спокойного и организованного, чем в Большой Засаде, несмотря на название местечка и его дурные обычаи, было не сыскать во всем краю какао, на всей земле грапиуна. И знаете почему, мои преподобия? Потому что здесь никто никому не приказывает, все делается с общего согласия, а не из страха наказания. Если бы это зависело от сеу Карлиньюша Силвы, то никогда бы этот мир не был потревожен, это счастливое существование народа Большой Засады, который, по его мнению, несомненно заслуживал благоволения Господа — истинного Господа.

— Если ваши преподобия позволят мне высказать мое мнение, то я бы сказал, что здесь находится тот самый искомый естественный рай мудрецов…

Брат Зигмунт фон Готтесхаммер, Молот Господень, внезапно вскочил, опрокинув оловянное блюдо. Четки в его руках были подобны бичу, занесенному над грехом и грешниками, а в особенности — над еретиком, сидевшим напротив. В Ильеусе ему рассказали, что этот полукровка и внебрачный сын воспитывался в Германии и имел замашки доктора. Он был врагом Римской церкви, подлым лютеранином, возможно, еще более зловредным, чем идолопоклонники, и уж точно более опасным, чем маронит. Это был символ всего наихудшего, что существовало в мире: глашатаев мерзостных идей Французской революции, энциклопедистов, врагов Господа и монархии, погромщиков, с бомбами в руках бросавших вызов императорам и знати, с кинжалом, занесенным, чтобы вновь растерзать сердце Христово. Он был не просто лютеранином, он был еще и анархистом!

16

Плотники — Лупишсиниу, Гиду и Зинью — воздвигли в центре пустыря, посередине между рекой и сараем, напротив того места, где проводилась ярмарка, большой крест из красного сандала, высокий, монументальный — знатная работа, с ней мог сравниться разве что мост. Кто бы ни появлялся, приходя с верховьев Змеиной реки или со станции в Такараше, еще издали различал Святой Крест, отмечавший приезд в Большую Засаду первой святой миссии, которая принесла на этот край света проповедь о добродетели и осуждении греха.

Перед крестом соорудили широкую площадку из оструганных досок, и на ней монахи расположили все снаряжение и принадлежности для мессы, обрядов и таинств крещения и брака. Монахи переоделись в длинные, до пят, одежды, чтобы служить обедню и читать проповеди.

Брат Теун проповедовал утром во время причастия, а брат Зигмунт — вечером, во время благословения. Жители селения единодушно решили, что проповедь брата Зигмунта по всем параметрам превосходит рацею голландского монаха. Никакого сравнения. Брат Теун, коренастый толстяк, говоривший по-португальски почти без акцента, разглагольствовал о доброте и милосердии Господа, описывал рай — его красоту и благодать.

Худой и высокий, с запавшими глазами и костлявыми руками, мешавший португальские слова с немецкими и латинскими выражениями, да еще и говоривший с ужасным акцентом, немец завладел слушателями — настоящей толпой, превосходившей даже ту, что собралась по случаю рейзаду сии Леокадии летом. Его темой был ад: Вельзевул, падший ангел, грех и огонь, пожирающий грешников. Молот Господень, в соответствии со своим именем, брат Зигмунт фон Готтесхаммер достиг почти такого же успеха, как сеу Карлиньюш Силва со своими фокусами. Вот ведь молодчина брат Зигмунт!

17

Случилось совпадение — совпадениями полны романы, а в жизни их еще больше. Во второй и последний день святой миссии в Большую Засаду прибыл проездом из Итабуны, направляясь на фазенду Аталайа, доктор Боавентура Андраде-младший — его все реже называли домашним уменьшительным прозвищем Вентуринья. Доктора сопровождала Людмила Григорьевна — любовница. «Любовница» — так говорил сам бакалавр, ведь речь шла об особе благородных кровей, к тому же обходившейся недешево. Это была птица высокого полета, дорогостоящая, достигшая уровня, о котором даже подумать не могли все эти проститутки, наложницы, содержанки и прочие пассии — презренные шлюхи. Пышная огненная шевелюра, стойкий запах мускуса, изящный английский костюм для верховой езды — кобылка из конюшен русского царя, или, лучше сказать, царя Соломона — так удачно выразился Турок Фадул, знаток Библии.

В те давние неспокойные времена, когда столкновения между жагунсо были обычным делом, под каждой гуявой пряталась засада, а полковники ездили в сопровождении эскорта из наемников, опасность нападения была всегда. Когда усобицы прошли, вся эта гвардия свелась к одному человеку, достойному доверия и способному быстро нажать на курок. Полковника Боавентуру Андраде, чья жизнь столько раз была под угрозой, в последние годы сопровождал только негр Эшпиридау. Иногда с ними ездил Натариу: чтобы поговорить с полковником, обсудить дела, но не в качестве наемника, как раньше.

Однако Вентуринья во время своих разъездов между Итабуной и фазендой Аталайа и вообще где бы то ни было не мог обойтись без свиты, достойной Базилиу Оливейры, Синьо Бадаро или Энрике Алвеша в иные времена.

Во главе патруля из четырех вооруженных до зубов наемников был воин, покрывший себя славой в баталиях прежних времен, — Бенайа Кова Раза.[110] Прозвище говорило само за себя, добавить тут было нечего. «Я считал до двадцати, а потом уже и счет потерял», — хвастался сам Бенайа, говоря о тех, кого отправил на тот свет, кому вырыл могилу — глубокую или мелкую. Это был молчаливый, маленький и тощий кафузу с запавшим ртом. Стрелял он метко, но ножом орудовал еще лучше.

Три раза он был под судом по поводу убийства полковника Жозафия Пейшоту. В первый раз ему припаяли тридцать лет, во второй — шестнадцать, в третий его защищал Руй Пеналва, знаменитый адвокат, и его оправдали. Выйдя на свободу, он завербовался в военную полицию, откуда его вытащил Вентуринья, сделав бандита начальником своей личной охраны. Последним подвигом наемника была смерть проститутки, некой Биры, которая не захотела принять его, поскольку «закрыла корзинку» в честь обета, данного Пресвятой Деве Марии. В военной форме, окруженный зловещей славой, он еще избил и арестовал двух бедных приказчиков, которые удовлетворяли свои естественные надобности с шлюхами этого борделя. Несладко пришлось и хозяйке заведения — Марии Сакадуре.

18

По просьбе Людмилы Вентуринья решил задержаться в Большой Засаде до благословения, крещения, венчаний и проповеди брата Зигмунта фон Готтесхаммера — ни за что на свете она не могла пропустить этот спектакль.

— Тогда нам придется ехать ночью, я хочу спать на фазенде.

— Voyager dans la forêt pendant la nuit, cʼest romantique, mon amour.[111]

Mon amour согласился, заработал поцелуй и вместе с Петром, Ковой Разой и Людмилой отобедал в доме Натариу и Зилды. На веселом и обильном пиршестве в честь приезда святой миссии присутствовал также кум Фадул, облаченный в дорожный костюм по случаю крестин Наду. Это был праздничный день на Капитанском холме.

После кофе Вентуринья с сигарой «Суэрдик» развалился в гамаке на веранде, беседуя с капитаном и Фадулом. Он нанял агронома, чтобы заменить Натариу на месте управляющего фазенды Аталайа, и начал распространяться о компетенции этого типа, дипломированного специалиста: он произвел революцию в методах работы, в посадке и жатве и обещал утроить урожай. Что Натариу по этому поводу думает? Натариу ничего не думал, поэтому ничего не сказал, и совершенно не намеревался сравнивать знания, полученные из книг, с элементарными и незамысловатыми премудростями полковников и управляющих. Только на губах его проскользнула та самая ниточка улыбки: признак сомнения или презрения — кто знает?

В разговоре всплыло имя Эшпиридау. Вентуринья не понимал, почему негр по примеру Натариу не согласился принять пост начальника личной охраны, который сейчас занимал Бенайа Кова Раза. Эшпиридау покинул фазенду, чтобы жить в Такараше со своей дочерью — учительницей. Вентуринья счел старого жагунсо неблагодарным, но Натариу с этим не согласился. Если уж кто кому и должен быть благодарным, то не негр Вентуринье, а сын полковника тому человеку, который не один раз спас жизнь его отцу и сторожил его сон в течение стольких лет. Бакалавр сменил тему, с детских лет он уважал мнение Натариу, и если это уважение и тяготило его, то он этого не показывал. Но и бывший управляющий говорил вовсе не с упреком или претензией, а просто беседовал — нейтральным голосом, с неподвижным лицом.

Кто предъявил Вентуринье кое-какие претензии, так это Фадул, напомнив, как однажды, проезжая через Большую Засаду, бакалавр выказал крайний пессимизм относительно будущего этого местечка, предсказав ему короткую и жалкую жизнь. «У этой дыры нет будущего, так и останется свинарником». Фадул не забыл слова, которые тогда взбаламутили ему душу: если бы не договор с добрым Богом маронитов, то он позволил бы тогда унынию захватить себя. Смеясь, Вентуринья признал, что ошибся в своих прогнозах.

— Да, твоя правда. Признаю ошибку. Свинарник шагнул вперед, разросся и теперь уже почти город.

Он дал себе труд объяснить, что «город» в данном случае — это не более чем фигура речи, которую он использовал, чтобы подчеркнуть рост этого селения по сравнению с прочими местечками в этих краях, потому что звания «город» в полной мере не заслуживали ни Ильеус, ни Итабуна — столицы муниципальных округов, и даже Баия — столица штата, и даже Рио-де-Жанейро, если уж сравнивать с Парижем или Лондоном. Вот это города! Какие там женщины! Впрочем, кумовья могут судить по русской, которую он завоевал, — они когда-нибудь видели что-нибудь подобное?

Нет, ничего подобного они не видели — ни курибока, ни Турок. Но Натариу напомнил, что в красивых женщинах бакалавр никогда не знал недостатка — это был его хлеб на каждый день, привычная перина в его постели. Еще тогда, семь лет назад, когда Вентуринья, свежеиспеченный доктор правоведения, выказал презрение к Большой Засаде, он уже увлекался гринго и артистками и крутил роман с некой аргентинкой — он помнит?

Вентуринья вспомнил и развеселился. Адела ла Портенья — баба, что надо: пела танго и в постели была хороша, — и все же рядом с Людмилой Григорьевной Ситкинбаум казалась просто жалкой, ничтожной шлюхой.

19

Пока Вентуринья беседовал на веранде, Людмила Григорьевна и Петр, за которыми неотступно следовал по пятам Бенайа Кова Раза, спустились с холма, чтобы прогуляться по Большой Засаде.

Русская пришла в восторг от этого путешествия верхом через фазенды и селения. На фазенде Каррапиша, которая стала первой остановкой процессии, полковник Демошфенеш Бербер оказал Вентуринье и его любовнице роскошный прием. Он был холостяк, и три смазливые девчушки занимались его особняком и удовлетворяли капризы статного сорокалетнего богача. По-французски он говорил свободно и правильно — научился у деда-француза. Демошфенеш представил Людмиле своих трех граций: индианку, португалку и мале[112] — своих трех Марий: бронзовую, белую и черную. Полковник Демошфенеш выбирал их, чуть ли не на зуб пробуя, являясь тонким знатоком с изысканным вкусом.

В зарослях какао владелец фазенды Каррапишу считался avis-rara:[113] в доме у него был книжный шкаф, винный погреб, а еще граммофон и пианино, на котором он сам бренчал, на радость трем служанкам, сидевшим на корточках рядом. Фауд Каран, частый гость, восторженно говорил о гареме полковника Демоштинью, а Алвару Фариа, оторвавшись от портовых баров, провел на фазенде неделю, опустошая бутылки с португальским вином и французским коньяком. По мнению образованного жителя Ильеуса, полковник Бербер был единственным по-настоящему цивилизованным существом во вселенной грапиуна.

За утренним кофе — они выехали из Итабуны на рассвете, желая прибыть в Аталайю к закату, — полковник кормил их местными лакомствами: кускусом, мингау,[114] творогом, простоквашей, жареным бананом, плодами хлебного дерева, ямсом, аипим, сладким бататом и густым шоколадом. Людмила все по чуть-чуть попробовала и похвалила: голосом томным, таинственным — она любила хорошо поесть.

Они побывали на плантациях в самый разгар сбора — работа батраков начиналась в пять утра, — посетили загон для молочных коров, где, воспользовавшись рассеянностью Вентуриньи, заинтересовавшимся телкой Суламифью, Демоштинью провел рукой по благородной заднице Людмилы Григорьевны и прошептал, щекоча дыханием ее затылок:

— Этот дом ваш, стоит вам только захотеть, как и другой, в Ильеусе, прямо на берегу моря. — Он произнес это на своем великолепном французском под шелест утреннего ветерка.

Людмила ответила улыбкой и взглядом — загадочными, какими обычно бывают улыбки и взгляды русских героинь. Отважный полковник, прежде чем убрать руку, которая измеряла элегантный зад, слегка ущипнул его, будто на память о своем предложении, чтобы закрепить договор.

Для взора Людмилы Григорьевны Ситкинбаум это было незабываемое путешествие. По краям дороги простирались плантации какао: желтые плоды сверкали в утреннем свете — нет ничего прекраснее, с ними не сравнятся даже степные поля спелой пшеницы. Время от времени они останавливались на фазендах, чтобы утолить жажду глотком воды, выпить чашку кофе, попробовать десерт из банана в кружочках или земляного апельсина, насладиться стаканом сока с медом и зернами какао — это уж точно изобретение богов.

Чтобы познакомиться с русской певицей, которая, как известно, была содержанкой доктора Вентуриньи, жены полковников оставляли кухни и предрассудки и побыстрее втискивались в нарядные воскресные платья. Людмила протягивала кончики пальцев для поцелуя фазендейру, обворожительно и скромно улыбалась их супругам, говорила «merci» и «vous êtes très gentille, madame».[115] Очаровательная русская певица.

Все эти пылающие, безумные тропики, полковники-миллионеры и нищие батраки, богатые особняки и глинобитные лачуги и были полной противоположностью и вместе с тем так похоже на равнины России, где были дворяне, кулаки и слуги. Болтая с братом Петром, Людмила выражала надежду, что когда-нибудь получит из щедрых рук батюшки Боавентуры или другого претендента, столь же богатого, в подарок землю и деревеньку с черными слугами. Она переживала восторг первооткрывателя: все казалось ей нежным и романтичным, с налетом опасности — змеями и бандитами.

Святая миссия очаровала ее, и именно она провела интеллектуальную историческую параллель со святой инквизицией, еще раз продемонстрировав Вентуринье, который и так уже на задних лапках ходил от сжигавшей его страсти, что была не просто самкой, ослепительной и неудержимой — неудержимой только лишь в постели. К красоте ее прибавлялись такие дарования, как ум и культура: ей было чему поучить бакалавров из Итабуны.

Покоренная Большой Засадой, она отправилась на пустырь, прошла по улочкам, перебралась через мост, пересекла Жабью отмель и задержалась в кузнице, наблюдая за кузнецом: с обнаженным торсом, блестящей кожей, со шкурой, прикрывавшей срам, он ковал железо на наковальне — делал металлический браслет. Она захотела купить вещицу, но негр преподнес ее в подарок — скромный, но совершенно бесподобный сувенир сверкал на солнце.

Возвратившись с прогулки с сияющими глазами, перламутровым от пота лицом и голосом, сдавленным от прилива чувств, Людмила спросила у Вентуриньи, все еще валявшегося в гамаке, наслаждаясь сиестой:

— А это твоя деревня, батюшка? И это все твои слуги? — Она склонилась над гамаком, грудь ее призывно вздымалась: — Если бы ты действительно меня любил, то подарил бы мне деревню и слуг в залог своей любви.

20

В своей воодушевленной, полной милосердия проповеди, прозвучавшей во время утренней мессы, брат Теун да Санта Эукариштиа сетовал на состояние упадка и безнравственности, в котором припеваючи жило население Большой Засады. Но он уповал на милосердие Господа, на его высшую доброту, говорил о его сердце, истекающем кровью от боли за заблудших овечек из его стада, призывал к раскаянию и слезам.

Если бы жители Большой Засады не были бесчувственными словно камень, то послышались бы бурные, громкие рыдания, руки бы принялись колотить по грешным грудям, — а грешниками являлись все, без всякого исключения, обитатели селения. Было бы поучительно и благочестиво включить в хронику событий Большой Засады этот торжественный миг покаяния небольшой толпы, сгрудившейся перед Святым Крестом, слушавшей в относительной тишине слова проповедника. Но как сделать это, если не было ни малейших признаков сожаления или раскаяния? На одной мысли слушатели, однако, сошлись: преподобный говорил красиво, горячо и пылко. И сам он считался красивым юношей, по авторитетному мнению проституток.

Не было ни плача утром, ни скрежета зубовного, ни панического ужаса вечером, во время проповеди брата Зигмунта фон Готтесхаммера — Молота Господнего, который молотил по ушам своим лающим произношением. Брат Теун добился успеха у проституток. Надев поверх поношенной сутаны белоснежную ризу, он ходил туда-сюда по импровизированному алтарю и сопереживал судьбе созданий, спасение которых казалось ему столь сомнительным, а в это время проститутки обменивались скабрезными комментариями и бесстыдными предположениями о том, что бы они сделали, если бы им перепало удовольствие сжать в объятиях этого кругленького падре с лицом плаксивого ребенка. Напротив, брат Зигмунт своей огненной проповедью, полной угроз и оскорблений, впечатлил в основном мужчин — экий сердитый монах!

Плакали только некоторые младенцы, когда их тащили в крестильную купель — новенький эмалированный таз, предоставленный Турком Фадулом, дорогая вещица из запасов его магазина. Впрочем, сам Фадул в церемонии коллективного крещения сыграл видную роль. Справа от него стояла Корока, державшая на руках малыша Наду, а слева — Бернарда, взволнованная мать, прекрасная в своей широкой юбке и кофте из бумазеи, с зажженной свечой в руках.

Когда были собраны вместе все язычники селения, среди которых нашлись достаточно рослые мальчишки с соседних фазенд, брат Теун принял их в лоно Святой Матери Церкви и сделал христианами, одного за другим, давая им соль и елей и опуская их головы в тазик, наполненный святой водой. Он декламировал слова Символа веры: «Верую в Бога Отца всемогущего». Родители и крестные повторяли за ним, и получался нестройный шум, беспорядочная, неясная галиматья.

Выполняя данное обещание, полковник Робуштиауну де Араужу и его супруга дона Изабел приехали с утра пораньше в Большую Засаду, чтобы присутствовать при крещении Тову, сына покойной Дивы и Каштора Абдуима, и были здесь в час помазания. Негритянка Эпифания вышила покров для церемонии и завернула в него беспокойного Тову, объявив себя помощницей крестной согласно обычаю. Гонимый Дух зарычал на монаха и попытался укусить, когда малыш расплакался, почувствовав во рту освященную соль. Этот забавный случай вызвал всеобщий смех.

По дороге на железнодорожную станцию в Такараше, возвращаясь после крещения в сопровождении наемника Назарену, полковник и дона Изабел столкнулись со свитой Вентуриньи и несколько минут обменивались любезностями посреди дорожной грязи. Сидя в седле на муле Мансидау, дона Изабел разглядывала особу, иностранку, которую привез сын покойного полковника Боавентуры, их доброго друга. Редкая красавица — ничего не скажешь, похожа на гравюру Девы Марии во время бегства в Египет, скромная и чистая. «Вот эти, которые на святых походят, они-то как раз хуже всех», — сказала дона Изабел мужу, когда они поехали дальше. Что до тучного бакалавра, то он, по ее мнению, был просто обычным щеголем — и ничего больше!

21

Майские невесты, некоторые беременные, другие в сопровождении детей, рожденных в мерзости внебрачных связей, выстроились по сторонам на помосте перед крестом, напротив алтаря. Брат Теун помог им встать в пары, и рядом с каждой были посаженный отец и посаженная мать.

Тисау Абдуим выковал деревенским невестам обручальные кольца. Радостный и оживленный утром, во время крещения, он стал серьезным и молчаливым вечером, во время свадебного хоровода, будучи посаженным отцом Баштиау да Розы и Абигайль. Эпифания стояла в гуще народа и с беспокойством глядела на него, зная, что негр думает о Диве, на которой бы женился, если бы лихорадка не забрала ее.

Говорить о том, какая невеста была самая красивая и самая счастливая — весьма сложно и неблагоразумно. Что до самой юной, то без сомнений — барышня Шика неполных четырнадцати лет, со своей нетронутой девственностью. Она оказалась единственной барышней в таких обстоятельствах, и это было известно всем, даже брату Зигмунту: «Где это ваше преподобие слыхало, что дать в зад — это то же самое, что и в щелку?» А в щелку Балбину, жених, никогда свое орудие не вставлял, Шика этого не позволила. И что же? Прямо в час святого таинства брака монах взъерепенился и потребовал, чтобы бедняжка сняла фату — такую красивую — и гирлянду, в которой дона Наталина превзошла самое себя, вышив флердоранж — этакую прелесть! Сиа Леокадия была не из тех, кто может съесть такую дерзость. Она возмутилась, решила пойти на принцип и увести свое семейство, покинув церемонию, но ограничилась угрозами брату Зигмунту: «Кабы не твоя сутана, ты бы у меня увидел!» Она вняла призывам брата Теуна, и они пришли к соглашению: фата осталась, а гирлянду пришлось снять. Шика вышла замуж, обливаясь слезами и крича на весь свет о своей поруганной девственности.

После свадеб и благословения святая миссия подошла к концу: на следующий день ранним утром два миссионера отправятся в Такараш — поселок побольше и не так погрязший в мерзости. Проповедь брата Зигмунта подвела итог религиозной части действа, которое сотрясало и волновало Большую Засаду в течение сорока восьми часов, полных бешеного оживления. В последнем аккорде празднества святые отцы уже не участвовали, он прошел под руководством и контролем Педру Цыгана, гармониста и достойного гражданина. Чтобы отметить одной гулянкой столько крестин и столько свадеб, праздник должен был длиться всю ночь, и столько он и длился. Вентуринья заставил Людмилу Григорьевну Ситкинбаум уехать на фазенду Аталайа еще до того, как пирушка подошла к концу, но не раньше чем она станцевала танец копейщиков под началом Каштора Абдуима, негра Тисау, которого в тот день терзали столь противоречивые чувства. «Эфиоп двора Негуса», — сказала Людочка Петру, своему брату и наперснику. Ей было хорошо на танцульках, которые так походили на гулянья ее бедной простонародной юности.

Проповедь брата Зигмунта фон Готтесхаммера стала достойным завершением святой миссии. Раскаленные, твердые слова если не проросли в бесплодной почве окаменевших душ Большой Засады, то прозвучали эхом в ушах некоторых слушателей, дав толчок размышлениям, приведя в действие некие процессы — все как положено и как следует согласно добрым традициям.

«Название, данное в честь преступления, уже говорит о многом», — так начал великий инквизитор свою проповедь, а в итоге обвинил Большую Засаду в том, что она стала оплотом греха, пристанищем бандитов. Земля, где нет закона — ни Божеского, ни человеческого. Территория упадка, сладострастия, жестокости, святотатства, грязных дьявольских происков — царство злобного Сатаны. Содом и Гоморра в одном лице, вызывающие на себя гнев Господень. Однажды ярость Господа изольется огнем, покарает неверных, сокрушит стены зла и скверны, обратит в пепел этот возмутительный вертеп беззакония.

В час благословения, когда агонизировали сумерки, брат Зигмунт Молот Господень поднял горящую длань и, начертав в воздухе крест отлучения, проклял это место и его жителей.

Приходит закон, а вместе с ним и конец Большой Засады. Начинается история города Иризополиса

1

Пристанище бандитов, убийц без закона и правил, наемников и проституток — так проклинал посланец Божий. Срочно нужно было положить предел насилию и разврату, покончить с беззаконием и подлостью — так порешили мудрецы и подлизы. Шум нарастал, требования звучали на форуме, в муниципалитете, на главной площади, в кабаре.

Грязные сделки, засады, нападения жагунсо были традицией — они дали начало праву собственности и закону. Возглавив свое войско, король оседлал коня, полученного в наследство, и отправился насаждать закон и порядок, власть и повиновение там, где были лишь свобода и мечта.

Между анафемой инквизиторов и военным походом, между жизнью и смертью, между человеком и подданным времени прошло совсем немного: проповеди были летом, выстрелы — зимой. И еще быстрее пролетели бои: все вместе — от уведомлений до захвата — заняло лишь несколько дней.

2

Весточка от полковника Робуштиану де Араужу дошла до капитана Натариу да Фонсеки по возвращении с фазенды Боа-Вишта, где только что закончился сбор урожая, превзошедшего самые смелые ожидания. Капитан предполагал получить чуть больше шестисот арроб, а урожай перевалил за семьсот. Такой уход за плантациями какао раньше был только на фазенде Аталайа, а теперь его не стало и там. И это несмотря на присутствие доктора Луиша Сезара Гужмау с его самыми современными теориями о выращивании theobroma cacao — дерева семейства стеркулиевых, по надменному выражению инженера-агронома.

Доктор Луиш Сезар Гужмау со всей своей агрономической наукой едва избежал увольнения, когда Вентуринья, хозяин, вернулся из поездки в Рио-де-Жанейро, куда отправился в компании Людмилы Григорьевны и ее брата Петра, чтобы ненадолго окунуться в атмосферу цивилизации. Возвратившись, он обнаружил, что объем урожая упал по сравнению с прошлым годом, поднял шум: рвал и метал, — потребовал объяснений. Инженер-агроном, листая специальные книги, посвященные данному предмету, объяснил, что все правильно: положительные результаты от применения современных научных методов требуют времени и терпения. «К дьяволу время и терпение», — выругался разъяренный Вентуринья, но в конце концов он сдался под натиском аргументов доктора Гужмау, этого первосортного хитреца, а еще и потому, что Натариу вновь отказался от повторного предложения вступить в должность управляющего, хотя Вентуринья посулил ему новые условия, да такие, что от них и отказаться-то было нельзя!

Вентуринью отказ огорчил и обидел, ведь он даже предложил наемнику, тому самому Натариу полковника Боавентуры, процент от доходов — дело совершенно неслыханное и достойное порицания, по критичному и безошибочному мнению прочих фазендейру. Ярость ведет к раздору: Вентуринья говорил тем, кто хотел его слышать, о вероломстве и даже употребил слово «предательство». Натариу не уважал даже память своего хозяина и покровителя, которому был обязан всем, и сразу после его смерти поставил дом и дал денег на зеленную лавку Сакраменту, содержанке полковника, наставив ему рога post-mortem, — это просто гнусная измена. Он произносил «post-mortem» и «измена» с таким же «докторским» акцентом, с каким агроном говорил о theobroma cacao — дереве семейства стеркулиевых.

3

«Я слышал разные пересуды, мне они по вкусу не пришлись, остерегайтесь!» — это несколько сумбурное послание полковника Робуштиану де Араужу принес наемник Назарену, надежный человек, который никаких подробностей добавить не смог. Сначала капитан подумал, что речь идет о раздосадованном брюзжании Вентуриньи, о котором уже слыхал и над которым смеялся: ворчание мальчишки, взявшего моду командовать. «Вот поеду в Итабуну, задам ему взбучку, опрокинем с ним по стаканчику, поболтаем о женщинах, и досада пройдет».

Впрочем, обсуждая это дело с Фадулом Абдалой, он удивился, узнав, что Турок тоже получил с небольшой разницей во времени письмо, написанное Фаудом Караном в аллегорических, если не сказать поэтических, выражениях. «Феллах сажает в оазисе сад из финиковых пальм, но плоды собирает разбойник. Будь осторожнее, мой добрый Фадул, потому что плоды начинают поспевать», — предупреждал он вычурной арабской каллиграфией. Фауд Каран передал записку через погонщика Зе Раймунду, ветерана этих троп, чтобы тот вручил ее трактирщику из рук в руки.

Натариу и Фадул вместе ломали голову, спросили совета у Каштора Абдуима, но даже так не нашли ключ к этой загадке, способный прояснить смысл послания полковника и аллегории эрудита.

— На неделе я поеду в Итабуну и выясню, в чем тут дело, — сказал Натариу, уже тогда почувствовав беспокойство.

Что это за пересуды, которые не пришлись по душе полковнику Робуштиану? И чего надо остерегаться? И какой смысл у этой шарады про спелые финики, которую завернул Фауд Каран? Одно к одному: послание полковника и письмо, полученное Фадулом, — тут уже точно речь идет о чем-то серьезном.

Раньше капитан был ему кумом только на словах, а теперь, после крестин Наду, стал по-настоящему. И чтобы посидеть с ним в баре в Итабуне, в борделе Шанду, в кабаре, Фадул решил чуть раньше совершить свою обычную деловую поездку, целью которой были встречи с поставщиками, уточнение счетов, обновление запасов. В борделе он вспомнит вместе с Шанду о прелестях и кокетстве Зезиньи ду Бутиа, между ног у которой разверзалась настоящая пропасть! Она затерялась в Сержипи, даже у племянника Дурвалину, Сплетника, не было от нее никаких новостей.

Если будет свободное время, то он поедет в Ильеус поболтать с Алвару Фариа и поглядеть на море, которое мальчишкой пересек на иммигрантском суденышке, чтобы приехать из страны фиников на землю какао.

4

Им так и не удалось совершить запланированное путешествие: времени не хватило, — события рванули с места в карьер и начали разворачиваться с ураганной скоростью.

Капитан Натариу да Фонсека едва сел за стол, как в дом вбежал его сын Пеба — и торопился он не к обеду. Запыхавшись, мальчишка устремился к отцу:

— Там двое расстреливают свиней; говорят, что они контролеры, они уже убили…

Капитан не стал ждать, когда Пеба закончит фразу. Прихватив портупею с парабеллумом, висевшую на стене рядом со столом, он бросился по склону на пустырь. Успел как раз вовремя, чтобы увидеть, как Алтамиранду, которого тоже в спешке позвали, схватился с одним из незнакомцев. С оружием в руках, выкрикивая угрозы, два проходимца устроили настоящую бойню среди свиней, большинство из которых принадлежали сертанцу.

Алтамиранду с кинжалом в руках и один из этих типов, потерявший револьвер при падении, катались на земле. Натариу был еще далеко и не мог ничего поделать — разве что кричать, когда второй субъект прицелился в Алтамиранду и несколько раз выстрелил: фермер согнулся, в спине его зияло отверстие, из которого хлестала кровь. И в тот же самый момент убийца рухнул, подкошенный единственным выстрелом из парабеллума капитана. Со всех сторон подтягивался народ, и Тисау Абдуим схватил того типа, который, высвободившись из-под тела Алтамиранду, пытался подняться.

Когда чужак увидел, что его окружили, и почувствовал первые зуботычины, то упал на колени и взмолился о пощаде, уповая на любовь к Господу, — у него ведь жена и дети. Он и его спутник явились сюда с приказами к исполнению. Оба были контролерами из муниципального управления Итабуны, в юрисдикции которого находились город, поселки и селения. И на территории этого муниципального управления располагалась деревушка — да как хотите, так и определяйте, — под названием Большая Засада. Они пришли, чтобы привести в действие закон, запрещавший выпускать домашнюю скотину на улицу. Указания, полученные от сержанта, выполнявшего обязанности полицейского комиссара, предписывали убивать весь скот, который они увидят разгуливающим по улице.

Кто приказ выполняет, за тем вины никакой, сеу капитан. Пожалейте меня, бедного, я ж не по своей воле!

Наконец его отпустили, довольно потрепанного, и позволили оседлать осла, на котором он приехал. Перед этим, впрочем, его обезоружили — помимо упавшего револьвера, у него был еще кинжал, нож и целый арсенал пуль, — раздели и оставили в чем мать родила. К седлу другого осла привязали тело убийцы свиней. На прощание капитан посоветовал перепуганному уличному контролеру:

— Скажи тем, кто послал тебя сюда, в Большую Засаду, что ни один чужак не ступит на эту землю и не наложит свою лапу. Это тебе приказывает сказать капитан Натариу да Фонсека, а доказательство ты везешь с собой. Не забудь передать.

5

Закончив сборы вещей, необходимых, чтобы провести сезон на фазенде, Зилда села на веранде рядом с Натариу. Дети, за исключением Эду, который помогал Тисау в кузнице, ходили вверх-вниз по склону, перенося узлы и окованные оловом сундуки в телегу, запряженную быками, которая ждала внизу. Некоторое время Зилда сидела молча, но наконец ее прорвало:

— Я еду против воли. Если бы могла, то повернула бы все вспять.

— Не понимаю почему. Я думал, ты довольна. С тех пор как дом закончен, ты только и говоришь о том, чтобы поехать на плантацию.

— Это раньше. Но с тех пор как здесь появились эти контролеры, я больше не хочу. Что ты обо всем этом думаешь?

С высоты холма, сидя на скамье на веранде своего дома, капитан оглядывал Большую Засаду. Однажды, в те времена, когда здесь даже кладбище еще не появилось, он сказал полковнику Боавентуре Андраде, показывая незнакомую долину: «Здесь я построю мой дом, когда драка кончится, и вы выполните договор». Он повернулся к жене, посмотрел в ее лицо — обычно ясное, сейчас оно было накрыто тенью беспокойства. Зилда никогда не слыла особой красавицей, но у нее были тонкие черты лица и она их сохранила. На худом лице все еще проглядывали приметы молодости: ни годы, ни дети, которых она родила или усыновила, не сломили ее, не сокрушили характер, не уменьшили оптимизм. Мимо Пеба пронес попугая Сунь-себе-в-зад — протестующая птица выкрикивала ругательства. Даже в самые мрачные, самые опасные моменты Натариу никогда не обманывал ее, когда Зилда, отвлекаясь от своей ежедневной борьбы, спрашивала о каких-нибудь передрягах или женщинах.

— Может, это ерунда, просто наглость сержанта Ориженеша, который строит из себя неизвестно что, или главы муниципалитета, доктора Каштру.

Главой муниципалитета Итабуны был все тот же бакалавр Рикарду Каштру, который десять лет назад целиком, со всем, что имел, перекинулся от полковника Элиаша Далтру к полковнику Боавентуре Андраде. А имел он, собственно, только раболепие и амбиции, так что лучшего кандидата на эту должность было не сыскать, и он чередовался на этом посту с Салвиану Невешем, дантистом, родственником доны Эрнештины. Его выбирали снова и снова, практически пожизненно, и бакалавр Каштру, будучи всего лишь подставным лицом, любил демонстрировать силу и власть, похваляясь своими полномочиями.

— Когда поеду в Итабуну, скажу Вентуринье, чтобы устроил хорошую взбучку этим интриганам. Пока полковник был жив, никто на такое не осмеливался, их держали на коротком поводке, но Вентуринья пустил все на самотек.

— Ты думаешь, это без его ведома? — спросила она и поспешно добавила: — И я так думаю. Мне кажется, это просто интриги.

Капитан кивнул в знак согласия. Кто знает, очень возможно, что идея исходила от Ориженеша, — доктор Каштру был слишком глуп, чтобы думать об этом. Казалось, разговор подошел к концу, но Натариу продолжал говорить. Он не хотел, чтобы жена, мать его детей, знала только часть его мыслей: он должен отвечать той же преданностью, которую давала ему она. Иногда он не рассказывал ей о том или ином деле, но никогда не скрывал правду, если уж она раскрывала рот, чтобы спросить.

— А может, дела обстоят серьезнее. Может, за сержантом или доктором стоит кто-то другой. Большая Засада растет, раньше за нее ничего бы не дали, но сейчас, должно быть, многие на нее глаз положили из-за политики, из-за того, как здесь все движется. Наверное, хотят наложить свою лапу. Вот только я им этого не позволю.

Пояснив свои мысли, он счел разговор оконченным.

— Поезжай вместе с детьми.

— Как же мне не хочется!

Капитан снова оторвал взгляд от прекрасного утреннего летнего пейзажа и посмотрел на сморщенное лицо Зилды:

— Ты помнишь, когда случилась лихорадка, ты хотела уехать на плантацию с детьми, а я сказал «нет»? Не время тогда нам было уезжать отсюда — ни мне, ни тебе, ни детям. Мы должны были остаться, пусть даже чтобы умереть. А сейчас я тебе говорю: уезжай и забирай детей. Сейчас довольно того, что останусь я.

— А не лучше и мне с тобой?

— Сколько времени прошло с тех пор, когда мы встретились? Скажи мне! Чем я тогда занимался? Или ты забыла?

Он говорил спокойно и ровно, без ярости, будто речь шла о чем-то совершенно обыкновенном. Он не давал вырваться нежности, которую испытывал к этой женщине, завоеванной ценой пули на большой дороге. Ценой жизни человека — дрянной это был тип. На этой женщине он женился с благословением падре, когда давным-давно приходила святая миссия. Он заделал ей кучу детей, но Зилда, будто ей было мало, брала чужих и воспитывала словно своих. Они все были от него.

— Ты всегда была с детьми, и правильно делала. Я сам о себе позабочусь. Я всегда, всю мою жизнь, был жагунсо, ты это прекрасно знаешь. Давай бери детей, приведи в порядок дом и жди меня там.

— Ты не скоро приедешь?

— Может, да, а может — нет. У меня много дел на плантации, но прежде я съезжу в Итабуну, узнаю, что там творится.

С подножия холма слышались крики ребятни, укладывавшей пожитки в телегу. Пеба пришел сказать, что все готово к отъезду. Капитан спустился вместе с Зилдой, чтобы благословить детей. Зилда протянула к нему кончики пальцев, их руки соприкоснулись, и Натариу характерным для него жестом погладил лицо жены.

Утро в Большой Засаде было ясным и солнечным, окутанным покровом мира. Звуки были все те же, ветерок морщил поверхность воды, женщины, напевая, стирали белье, свиньи выискивали гнилые плоды под деревом жака. Фадул стоял в дверях магазина, Дурвалину вытаскивал воду из колодца, слышались удары молота из кузницы Каштора Абдуима. Приближались Бернарда и Корока, чтобы пожелать Зилде доброго пути и поцеловать Наду.

На кладбище стало одной могилой больше. Это была неглубокая яма, как и прочие. Здесь похоронили Алтамиранду, который растил коз и свиней. Неподалеку от Сау — ему бы это понравилось.

6

В тот же день, после наступления сумерек, голые из-за жары, капитан Натариу да Фонсека и Бернарда, его крестница, его зазноба, лежали, наслаждаясь, в постели, когда услышали, как кто-то открывает дверную защелку на входе в деревянный домик. Должно быть, это Корока возвращается с того берега реки, куда ходила навестить сию Ванже. Решив, что так и есть, капитан продолжил нежиться, но Бернарда усомнилась и испуганно выскользнула из-под него. С тех пор как пришли те типы и перебили свиней, ей было как-то неспокойно, ее мучили предчувствия, и на сердце было тяжело.

Из тени выделился силуэт. Человек направлялся к ним и кричал:

— Настал день твоей смерти, Натариу да Фонсека, хренов ты капитан!

Он целился в капитана, но выстрел приняла на себя Бернарда, внезапно вскочив и загородив собою крестного. Пуля попала ей в левую грудь, и она упала на Натариу.

В то же мгновение пуля, летевшая со стороны двери, повалила убийцу. Негр Эшпиридау появился в сумерках, но в комнату не вошел, оставшись стоять в передней. Бернарда умирала на руках крестного, как и предсказала цыганка в тот далекий день, гадая ей по руке.

— Любовь моя… — прошептала она, в то время как из груди и изо рта у нее хлестала кровь. В первый раз в жизни она говорила ему «любовь моя». Он был единственной любовью ее жизни… Она повторила еще раз, пока голос не затих: — Любовь моя…

Кровь Бернарды заливала грудь Натариу, стекала по животу и бедрам. Он поднял ее на руках, положил на кровать и накрыл простыней. Лицо окаменело, челюсти сжались, глаза стали мутными, губы превратились в лезвие ножа. На минуту он замер перед телом крестницы. Было жалко и страшно.

7

— Далвину. Помнишь такого? — сказал негр Эшпиридау, пиная труп ногой.

Натариу очень хорошо помнил этого белобрысого, одного из многих, кто поклялся убить его в те давние неспокойные времена. Они столкнулись, когда тот был наемником полковника Далтона Мелу из Феррадаса, а Натариу охранял полковника Боавентуру. Кроме того, в борделе в Итабуне между ними произошла ссора из-за женщины, но продолжения не последовало Далвину был пьян и едва держался на ногах. Язык отяжелел от кашасы, и он ограничился пустыми угрозами и клятвами мести. Одна из проституток увела его с собой в постель.

Белобрысый, с волосами, подстриженными щеточкой, на подбородке красный шрам — сувенир от перестрелки. Далвину метко стрелял, и ему приписывали множество убийств, совершенных в засадах для разных заказчиков. Когда полковник Далтон откинул копыта, пав жертвой лихорадки, той самой, что не щадила даже обезьян, Далвину стал вольным стрелком, отдавая внаем свое оружие и свою меткость тому, кто предлагал работу и деньги. Потом он исчез, и все посчитали, что сгинул в сертане Жекие, откуда пришел и куда вернулся. И вот бандит внезапно воскрес, чтобы появиться в Большой Засаде полным решимости убрать Натариу. Трудно поверить, что причиной тому были старые угрозы, эдакая запоздалая месть. Его наняли, чтобы он выполнил работу, нанял кто-то, кто хорошо знал селение и привычки капитана, его дела и любовные истории.

— Такараш полон жагунсо, каждый день из Итабуны приходит новый отряд, — продолжил Эшпиридау. — Если хочешь знать зачем, то я тебе скажу — чтобы напасть на Большую Засаду.

Ему показался странным такой приток уголовников на станции в Такараше, и Эшпиридау постарался узнать причину этого странного совпадения. Давненько не собиралось вместе столько головорезов без видимой причины — среди полковников воцарился мир, землю поделили между собой сильнейшие, в политике все шло спокойно, до выборов было еще далеко. Делать негру было особенно нечего, разве что восхищаться познаниями дочери — учительницы Антонии. Глядя, как она, стоя у черной доски, учит счету детишек, он чувствовал, как сердце его наполняется гордостью, а рот расплывается в улыбке, обнажая беззубые десны. Тогда Эшпиридау порыскал в поисках информации. Почему в Такараше собралось так много наемников, за многими из которых тянется заслуженная пугающая слава? Все вооружены до зубов, и денег в карманах предостаточно — кашаса в борделях лилась рекой.

Большинство громил толком ничего не знали, помимо переданного через сержанта Ориженеша приглашения поучаствовать в одном дельце, которое сулило хороший заработок, с гарантированным грабежом и трофеями, а также перспективами попасть в военную полицию, в зависимости от поведения каждого конкретного наемника. Служба в военной полиции, дающая право на форму и безнаказанность, была самой большой мечтой безработных жагунсо. В Такараше, который был местом общего сбора, они должны были получить указания, когда придет момент.

Но некоторые знали чуть больше, и Большая Засада время от времени всплывала в разговоре. Далвину, устроив грандиозную попойку в борделе Мары, что в переулке Валса, хвастливый, да еще и пьяный, похвалялся, будто ему дали особое поручение необычайной важности, которое будет предварять выдвижение отряда жагунсо. Приятное задание, потому что позволит ему расквитаться за старую обиду.

Наконец оказалось упомянуто имя капитана, и с этого момента Эшпиридау больше не терял наемника из виду. Он шел за ним по пятам, издалека проследил за встречей Далвину с капралом Шику Ронколью, уполномоченным полиции Итабуны, приехавшим на поезде. На почтительном расстоянии, чтобы его не заметили, Эшпиридау шел за наемником, когда тот направился в Большую Засаду. Остальное друг Натариу знает сам.

Негр сожалел лишь о том, что не выстрелил раньше этого несчастного, предотвратив смерть Бернарды. Но, стоя у двери, он плохо видел, что творилось в комнате, погруженной в ночную тьму. Мужчина боялся попасть в девушку или в Натариу и смог выпустить пулю только при свете выстрела Далвину. Как жалко, что Бернарда погибла, — она была самой красивой проституткой на просторах долины Змеиной реки, никто не мог с ней сравниться — просто картинка из календаря.

8

Жасинта, уже давно называемая Корокой, внезапно показалась маленькой, дряхлой, беспомощной старушонкой, будто возраст и усталость свалились на нее внезапно. Она сидела на корточках у смертного одра Бернарды и глядела ей в лицо. Смертный одр — походная койка, где красавица столько лет промышляла проституцией и все эти годы принадлежала лишь одному мужчине — своему крестному.

Дважды кума. Первый раз она стала кумой, когда приняла ее роды, а второй раз — окрестив ребенка на алтаре святой миссии. Больше, чем кума. Бернарда была ей дочерью, потому что, когда они встретились в Большой Засаде и Корока удочерила ее, та была всего лишь исстрадавшимся ребенком: девственности ее лишил отец, мать была прикована к постели. Даже будь Бернарда ее родной дочерью, выношенной в утробе, Корока не могла бы любить ее больше.

За все эти годы, прожитые бок о бок в деревянном домике, построенном по приказу капитана Натариу да Фонсеки, они не сказали друг другу ни единого дурного слова, не было между ними ни единой ссоры или размолвки, даже тень недоверия ни разу не проскользнула. Боже правый, что же теперь будет? Корока покачала головой, не желая думать об этом.

Она не думала ни о чем, не вспоминала прошлое — события, разговоры, планы, веселые и грустные часы, опасности, мечты и праздники. Она была высохшая и опустошенная, будто ударами кинжала ей вырвали сердце и кишки. Корока омыла тело Бернарды, одела, расчесала распушенные волосы, вдела в уши серьги, которые подарил ей крестный.

Понемногу народ подтягивался на бдение. Проститутки в знак траура «закрыли корзинки».

9

Молчанием своим я говорю вам, друзья и подруги: в прежние времена на этой земле грапиуна, где растет какао, на самой прекрасной земле из всех, что можно возделывать в этом мире, данное слово имело цену, договор уважали, и не нужно было ставить печать на бумагу или предъявлять документ. Граждане — богатые и бедные, полковники и жагунсо — одинаково понимали, что есть верность и уважение, честь и достоинство. А за предательство платили жизнью.

Многое поменялось снаружи и внутри с тех времен, когда дорогу переходили с оружием в руках, и доверие между благородными храбрецами было твердой ходовой валютой. А сейчас заправляет другой народ. На лице Натариу, похожему на обожженный камень, не читались его горькие мысли, не отражалась боль утраты — он потерял ту, что была ему возлюбленной и крестницей, почти дочерью. Но кумовья, состоявшие в братстве, родившемся из ежедневного сосуществования бок о бок свободных людей, знали, о чем он говорит, что заявляет и о чем молчит.

Будь что будет, но он сдержит слово, данное молча, выполнит обязательства, взятые по ходу событий и происшествий, больших и маленьких, счастливых и трагических. Это был союз, освященный жизнью.

10

Эшпиридау слышал тут и там — на скамеечках для праздной болтовни на станции, в шумных кабаках, где лилась кашаса, в веселых борделях — слухи, разговоры, сплетни о несвоевременном и напряженном движении в управе, в нотариальных конторах, в казармах Бриозы, в тюрьме, на улицах Итабуны. Интриг, если верить пересудам, было великое множество.

Многочисленные, но неясные намеки не позволяли прийти к четким выводам. Капитан хотел отправиться в Итабуну, чтобы узнать толком, что же происходит, и прояснить все окончательно, но остальные трое — а потом к ним присоединилась Корока, особа осмотрительная, — не советовали ему предпринимать такую поездку. Это было бы опасно и неблагоразумно: с таким же успехом можно полезть прямо в логово врага и явиться к нему связанным по рукам и ногам.

По уверенному и взвешенному мнению Эшпиридау, если уж они послали жагунсо в Большую Засаду, чтобы убить Натариу, то в Итабуне на каждом углу его ждет бандит в засаде. Фадул Абдала и Каштор Абдуим были полностью с ним согласны. Эшпиридау поручил дочери — учительница Антония со всеми знается, все ей доверяют и уважают за ее знания и очки, которые служили им подтверждением, — собрать как можно больше информации и отправить с нарочным послание, чтобы он вручил его прямо в руки. Если нужно написать толково да еще красивыми буквами, то тут с учительницей Антонией никто не сравнится.

И даже после этого капитан бы не отступил, если бы в Большую Засаду не приехал сеу Карлиньюш Силва. Он ездил в Ильеус, чтобы представить ежемесячный отчет, и у него были конкретные новости и личные приказ Курта Койфмана закрыть склад и вернуться в головную контору. Когда пройдет горячая пора, которая вот-вот грозила наступить, то они решат, где быть складу. Зависит от обстоятельств — может, они даже оставят его в Большой Засаде.

11

В сопровождении трех сыновей — Жаузе, Агналду и Аурелиу — старая Ванже остановилась перед входом на веранду в доме капитана Натариу да Фонсеки:

— Разрешите, капитан? Хотела с вами парой слов перемолвиться.

Сидя на одной из деревянных скамеек и начищая парабеллум, капитан беседовал с Фадулом и Тисау. Оружие, нагроможденное в гостиной подле граммофона, привлекло внимание сержипанки.

— Садитесь, тетушка Ванже. — Натариу указал на одну из пустых скамеек. — И вы тоже. Всем места хватит.

Жаузе вернулся из Такараша с вытаращенными глазами и ушами, опухшими от всего, что ему довелось там услышать. Он был на ярмарке вместе с братом Аурелиу, куда привез на вьючном седле, притороченном к спине осла, корзину с курами и две корзины, полные плодов с их плантации. Там были тыква, шушу, машише, киабо, жило, сладкий батат. Обратно Жаузе приехал поспешно, в тревоге и смущении, увидев необычное скопление жагунсо, услыша пугающие слухи.

— Сеу капитан, вы знаете, что Жаузе услыхал на ярмарке в Такараше? Он нам рассказал, и мне просто не верится, что это правда.

Капитан поднялся, чтобы взять кружки, и налил новым гостям кашасы.

— Говори, тетушка, я слушаю…

Прежде чем сесть, он подлил кашасы в кружки негра и турка и в свою собственную, затем поставил бутылку так, чтобы она была под рукой.

— Так вот, там говорят, что мы тут все преступники, что мы незаконно занимаем чужую землю.

— Так и говорят, — подтвердил сын. — Что мы украли эту землю.

Снова заговорила Ванже:

— А еще говорят, что вышвырнут нас отсюда, что хозяева вот-вот явятся, недолго осталось…

— А с ними — жагунсо… — пояснил Жаузе.

— С жагунсо… Хозяева Большой Засады… Вот что он слышал. Жаузе хотел поспорить, но ему опять сказали — закон придет. Потому что место это отсталое, закона здесь нету. А теперь вот будет. Это правда? Скажите мне, капитан! Я только вам верю.

Капитан Натариу да Фонсека положил парабеллум на скамью и вгляделся во встревоженное лицо старой сержипанки, потом сделал глоток кашасы и вытер рот тыльной стороной руки.

— Есть люди, которые хотят, чтобы так было, тетушка. И если мы позволим, то так и будет.

— Растолкуйте, капитан, а то я что-то не понимаю.

Трое братьев, так же как Каштор и Фадул, молча слушали диалог между старухой и капитаном, медленно попивая кашасу. В воздухе повисло напряжение, такое густое и мощное, что его почти можно было потрогать рукой. Жаузе отправил за дверь смачный плевок.

— Сколько лет прошло с тех пор, как вы пришли сюда с покойным Амброзиу и всей вашей семьей? Скажите мне, был ли тогда у этой земли хозяин или она была свободной? Когда вы заняли ее, вырубили и расчистили, начали выращивать маниоку, появился ли кто-то, жалуясь и говоря, что у земли есть хозяин?

— Никто.

— И не мог, потому что хозяина не было. Сколько лет прошло с тех пор? А сейчас, когда она расчищена и засеяна, когда там стоит мельница и вы торгуете здесь и в Такараше, кто-то положил на нее глаз. Вы же видели контролеров? Кому принадлежали свиньи, которых они убили? Разве они были не Алтамиранду? Они убили и его тоже. Они сказали, что таков закон и мы обязаны ему подчиниться.

Агналду раскрыл было рот, но ему удалось сказать только «чертов этот закон», мать не дала продолжить:

— Подожди, сынок. Капитан, вы только что сказали, что они здесь водворятся, если мы это позволим, так ведь? — Она повторила, требуя подтверждения: — Если мы позволим?

— Именно так, сиа Ванже. Люди из Итабуны заключили грязную сделку и говорят, будто этот кусок земли, где стоит Большая Засада, принадлежит хозяину, что так было с самого начала. Эти два берега реки, где находятся плантации, которые посадили вы вместе с Жозе душ Сантушем, Алтамиранду и сией Леокадией, и где стоят дома, которые мы построили. Плантации и дома, которые унесло наводнение и которые мы заново засеяли и отстроили. Говорят, что у этих земель, которые были вашими и нашими, теперь есть хозяин и что он был всегда. Это записано и заверено в нотариальной конторе. Не хватает только, чтобы мы согласились.

— Согласиться, чтобы они забрали нашу землю?

— Обратите внимание, тетушка Ванже, на то, что я сейчас скажу. И вы тоже, Жаузе, Агналду и Аурелиу. Или мы говорим «ладно» и сдаемся, соглашаемся: вы работаете на своих наделах, я плачу за холм арендную плату, — или мы будем драться, чтобы защитить то, что нам принадлежит.

— Оно того стоит? — Жаузе снов плюнул. — Я никогда не видел столько жагунсо.

— Драка будет серьезная… — Капитан оглядел сержипанцев своими маленькими глазками и сказал уже тише: — Скорее всего мы проиграем. И даже так, Жаузе, я считаю, что оно того стоит, и кум Фадул, и друг Тисау думают так же. Мы решили драться.

Он задержал взгляд на лице старухи, на котором жизнь оставила свой след.

— Мы сделали Большую Засаду, мы и вы, тетушка Ванже. А еще покойные Амброзиу и Алтамиранду, покойная Меренсия, все те усопшие, что лежат на кладбище. И разве я вру? Пока я жив, никто нами помыкать не будет.

Агналду захотел было перебить его, но капитан жестом попросил терпения:

— Я закончу, Агналду, и потом ты скажешь. Каждый волен поступать так, как ему захочется, тетушка. Точно так же вы и ваши сыновья. Вы можете пойти на соглашение, уйти навсегда или чтобы потом вернуться, а можете пойти в бой.

— Что касается меня, то я знаю, что буду делать. Не будет, как в прошлый раз, когда они не позволили мне… — Агналду взорвался и перешел на крик.

Ванже заговорила снова, все тем же спокойным голосом:

— Помните, капитан, когда вы встретили нас на дороге — беглецов из Сержипи? Со мной это тогда случилось во второй раз. Уже было подобное с землей моего отца. Я понимаю, о чем думает Агналду, он этого никогда не забывал. Про других не знаю, каждый сам за себя в ответе. Но могу вам сказать, капитан Натариу, вам, который был нам как отец: от этой земли, которая была сплошным лесом, когда мы пришли, никому не отдам ни пяди. Никому. Я отсюда уйду только ногами вперед.

— Мы сделаем так, как вы прикажете, мать. — Жаузе встал. — Пойдем работать.

— Бог вам за все воздаст, капитан, — сказала Ванже и вышла вместе с сыновьями.

Аурелиу, самый младший, во время встречи не сказавший ни слова, немного задержался и спросил:

— Вы можете дать мне какое-нибудь оружие, капитан? В доме оно есть только у Агналду. А я стреляю довольно метко.

12

Закон, друзья и подруги. Ружейным стволом, спусковым крючком револьвера, дулом карабина закон возвещал о своем прибытии. После наводнения и лихорадки.

Кто хочет, может уйти, пуститься в путь-дорогу, пересидеть подальше, переждать, пока все успокоится, чтобы вернуться потихоньку, опустив голову, подставить ее под ярмо и подчиниться приказам хозяина. Кто хочет, может унести ноги, сбежать, собрать пожитки и убраться. Теперь в Большой Засаде не место мошенникам и трусам.

Решив, что нужно делать, прежде чем принять последние меры, капитан Натариу да Фонсека, старый командир жагунсо, отважный головорез, то с Каштором, то с Фадулом, то с обоими, пошел по домам, стоявшим по обоим берегам, и объяснил каждой живой душе, что происходило и что произойдет.

Многим, зная их хорошо, он советовал вести себя благоразумно и уговаривал бежать. Если им не хватало отваги, то тогда и не было причин браться за оружие и сопротивляться. Это сложнее — ах, гораздо сложнее, даже сравнивать нельзя, — чем борьба с наводнением. А что до чумы, то закон еще смертоноснее.

Делать это стоило лишь тем, у кого были обязательства по договору: с Богом, добрым Богом маронитов, как в случае с Фадулом; со свободой, как у Каштора; с землей, добытой в поте лица, как у Ванже. У Короки был договор с жизнью. А когда кто-то получает власть и авторитет, то вместе с ними берет на себя обязательства и должен выполнять их. Это был случай капитана Натариу да Фонсеки.

13

В последнюю ночь ожидания добрый Бог маронитов явился во сне своему сыну Фадулу Абдале, как это много раз случалось и раньше. Они жили в непрерывном контакте, обменивались впечатлениями по поводу происходящих событий, араб благодарил его или жаловался, смотря по ситуации, либо восхваляя меры, принятые Всевышним, либо обвиняя его в легкомыслии и невнимательности.

Своим величественным появлением — в виде огромного облака, которое, чтобы разговаривать с Фадулом, принимало облик бородатого и косматого человека, — он прервал развратную ночь вакханалии, которую Фадул начал с того, что заключил в объятия вдову Жуссару Рамуш Рабат. Впрочем, она уже была замужней женщиной, и стала таковой уже довольно давно. Муж — молодой земляк Фадула, едва прибывший в эти места и благородно принявший «Восточный дом» и рога приснопамятного Халила. Затем могучий Абдала в том же самом сне получил двух сестер — замужних и кокетливых, и с обеими он крутил в былые времена, когда дьявол искушал его наследницами, достигшими брачного возраста, чтобы отдалить таким образом от Большой Засады. Это были сестры Адмы: страшной как долг, злой как собака, — на которой он почти женился. Это старая история, из тех времен, когда все только начиналось, и в хрониках Большой Засады ей места не нашлось, потому что события эти протекали в Итабуне. Это было бы занимательное и забавное повествование с уже знакомыми персонажами, такими как Фауд Каран, и с новыми фигурантами, например с неким Адибом Барудом, удивительным официантом из бара, — но эту историю рассказывать уже поздно.

Чтобы дополнить оргию этой одинокой ночи, даже дева Аруза, исчезнувшая с широкой кровати с травяным матрасом и клопами с тех самых пор, как бакалавр отвел ее с порванной целкой и надутым брюхом к алтарю, явилась к нему, чтобы отдать свою, все еще нетронутую, девственность. Целка Арузы превращалась в щелку Зезиньи ду Бутиа — эту бездонную пропасть. В последние ночи долгого мучительного ожидания Зезинья была его постоянной спутницей.

Добрый Бог маронитов брал его за плечо, тянул за руку, оттаскивая от женских грудей и впадин, чтобы предупредить об опасности, которая приближалась к Большой Засаде. Он открыл глаза, и Господь перевоплотился в переполошившегося верзилу Дурвалину, его приказчика:

— Сеу Фаду! Бандиты на подходе, сеу Фаду!

Его охватило необыкновенное возбуждение. Он и так-то все время был на взводе — его основная характеристика, — так вообразите, как он горячился сейчас! Фадул вскочил:

— Откуда ты знаешь?

— Педру Цыган сказал. Он в лавке, хочет поговорить с вами и с капитаном. Только капитана дома нет.

Умываясь в оловянном тазике, турок расспросил подробнее, и Дурвалину рассказал то немногое, что знал сам:

— Сеу Педру столкнулся с ними, когда шел сюда.

Сплетник потирал руки, чесал яйца и не мог скрыть нервного возбуждения. Фадул вытер лицо:

— Прямо сегодня ты отсюда уедешь.

— Я? Куда? Вы что, увольняете меня? Что я такого сделал?

— Дело не в этом. Ты ничего не сделал. Просто я не хочу, чтобы ты здесь был. Я не хочу, чтобы завтра твоя тетя обвинила меня, если что-то случится.

Дурвалину расхохотался в лицо хозяину:

— Тетушка Зезинья, когда послала меня сюда, сказала: «Лининью — так она меня называет, — ты останешься с сеу Фаду, будешь за ним приглядывать. Ни на шаг от него не отходи, потому что мой Турок — большой мальчик и все время попадает в разные заварухи». А уж заваруху хлеще нынешней сыскать трудно. И как же это вы хотите, чтобы я ушел? Что тогда скажет моя тетя?

Он серьезно взглянул на хозяина и рискнул рассказать о своих предчувствиях относительно передряги, в которую они оказались втянуты:

— Вот увидите, сеу Фаду, все мы умрем в лапах этих жагунсо. Никого не останется, вот увидите.

14

Облокотившись о стойку, Педру Цыган плеснул себе по собственному почину утренний глоток, чтобы промочить горло. Большую часть ночи он провел, ползая в зарослях за жагунсо, которые шли из Такараша форсированным маршем.

По привычке Фадул глянул, насколько уменьшился уровень жидкости в бутылке кашасы и пожал плечами — сейчас не самый подходящий момент для жалоб. Очень возможно, что Дурвалину прав и никто не выживет. На войне не до торговой мелочности. Он просто бросил несколько резко:

— Ты выбрал неудачный момент для появления. Хуже быть не могло.

— Почему друг Фаду говорит такие вещи? Ты что, поссорился со мной?

— Никто лучше тебя не знает почему, ведь ты видел бандитов. Видел, так ведь? Они идут, чтобы атаковать Большую Засаду, ты разве не знаешь?

— А что, я когда-нибудь что-нибудь пропускал? Если да, можешь мне сказать. Кто был здесь, когда Мануэлзинью, Шику Серра и Жанжау все разгромили? А во время наводнения — кто искал сеу Сисеру Моуру и Сау, бедняжку? А когда лихорадка была, кто добывал лекарства? Я не хвастаюсь, друг Фадул, но и не сматываю удочки в трудную минуту. Спроси у капитана, он со мной не вчера познакомился.

Он поставил стакан на засаленный прилавок и почесал голову:

— А что, если нам съесть кусочек вяленого мяса, чтобы заморить червячка? Пустой мешок на ногах не стоит, а нам нужно хорошенько перекусить, прежде чем станет горячо. — Он протянул турку гармонь: — Сохрани ее, пожалуйста, чтобы нам потом отпраздновать.

15

Новости, принесенные Педру Цыганом, подтвердились — они целиком и полностью совпадали с тем, что написала учительница Антония в письме, доставленном прямо в руки одним из ее учеников, дьяволенком Лазинью, сыном Лоуренсу, начальника станции. Привыкший доставлять письма и телеграммы полковнику Боавентуре Андраде на фазенду Аталайа, мальчишка что есть мочи гнал осла, поэтому прибыл раньше, чем жагунсо, что позволило принять некоторые меры, срочные и не всегда легковыполнимые.

Было непросто убедить негра Эшпиридау уехать на фазенду Боа-Вишта, но он решил сделать это ради дружбы с Натариу: многолетний товарищ, вместе с которым он попадал в столько переплетов, попросил охранять его жену и детей, чтобы с легким сердцем командовать обороной Большой Засады. Когда капитан заговорил с ним об этом, негр едва не обиделся:

— На плантацию? Ты что, не знаешь меня, Натариу? Уехать отсюда сейчас? Будто какой-нибудь старый слабак? Ну уж нет.

— А что, кто-то в этом мире может подумать, будто ты слабак? — Капитан так удивился, что даже расхохотался, а это случалось с ним крайне редко: — Выкинь это из головы и выслушай меня, пожалуйста. — Он дружески положил руку на его плечо, чтобы придать словам больше убедительности. — Почему ты сюда приехал? Ведь ради Большой Засады, чтобы помочь мне, потому что мы ведь как братья. Я правду говорю?

— Правду.

— Ну вот. И ты мне поможешь больше, если останешься с Зилдой и детьми: там нет ни одного надежного человека, чтобы помочь им, если понадобится, а вот лютых бандитов предостаточно.

Натариу не дал Эшпиридау времени подумать:

— Если там в округе появится какой-нибудь головорез, сначала пристрели его, а потом пошли Пебу предупредить меня.

Не снимая руки с плеча негра, он поведал ему о своих тяготах:

— Я очень хочу, чтобы Эду поехал к ним, но он даже слышать об этом не желает. «Никогда такого не было, чтобы я вас ослушался, отец, это будет в первый раз» — вот что он сказал. — Натариу повторил это с беспокойством и гордостью, довольный строптивостью мальчишки.

— А как же иначе — он же твой сын.

Натариу убрал ладонь с плеча Эшпиридау и еще раз, оставив обычную сдержанность, взял его за руки. С тех пор как умерла Бернарда, капитан казался другим человеком.

— Скажи Зилде, чтобы сидела на месте, не выходила на плантации, следила за детьми и ждала меня.

16

Еще труднее было убедить негритянку Эпифанию уехать на фазенду Санта-Мариана, в верховья Змеиной реки, и увезти с собой Тову, крестника доны Изабел и полковника Робуштиану де Араужу Тисау Абдуим был сыном Шанго, бога войны. Одна сторона его принадлежала Ошосси — охотнику, другая — Ошала великому отцу. Эпифания принадлежала Ошум, владычице рек и покровительнице веселья. Будучи королевой, она не принимала приказов от смертных, кто бы то ни был. Засветло, раньше, чем солнце озарило жителей селения и жагунсо, кузнец позвал Рессу, чтобы она помогла ему подготовить кровавое подношение: они принесли в жертву четырех петухов и одного из них посвятили Иеманже, владычице головы покойной Дивы.

Сначала Янсан оседлала своего коня, Рессу сплясала танец войны, пошла в бой, повернулась к мертвым и открыла дорогу духу в ашеше.

Негр задрожал, закрыл глаза руками. Его преследовали, он бегал из стороны в сторону, рот его был красным от крови петуха, принесенного в жертву Иеманже. Неожиданно подул ветер, облако спустилось с небес и приняло облик некоего существа. И это был не добрый Бог маронитов, это была королева вод, владычица океанов дона Жанаина. Правая его сторона принадлежала Ошала, он был сыном Шанго и Ошосси и принял Иеманжу, свою жену. Жанаина взяла на руки ребенка и подняла его. Показала всем и, прежде чем передать Ошум, воспела радость и жизнь.

Приказ эгуна — по-другому Эпифания никогда бы не послушалась. Женщина она была строптивая и самонадеянная, никогда на ее лице не видели и следа слезинки, никогда она не плакалась и не жаловалась. Только в часы любви и наслаждения она стонала и вздыхала, но то были стоны ликования, вздохи блаженства. Эпифания попыталась сопротивляться, но не смогла: эгун своим костлявым пальцем указывал на дорогу жизни. Как это уже произошло раньше, дух вручил ей ребенка и продиктовал решение.

Негритянка Эпифания ушла в слезах, и если бы кто ее увидел, то не поверил бы своим глазам. Гонимый Дух долго шел за ней, а потом вернулся к своему другу, который взялся за оружие.

Тисау, прощаясь, прижал сына к груди:

— Скажи полковнику, чтобы он сделал из него мужчину.

17

Около одиннадцати утра закон явил себя в образе боязливого и мирного Ирениу Гомеша, офицера уголовного суда — оживленного общественного собрания Итабуны. Он прибыл в Большую Засаду в сопровождении двух солдат военной полиции, чтобы таким образом утвердить или продемонстрировать свою власть, а возможно, навязать. Солдаты были вооружены до гнилых зубов, у Ирениу на поясе висел ржавый, устаревший пистолет.

Не слезая с лошади, окруженный двумя новобранцами, судебный исполнитель провозгласил на главной площади, то есть на пустыре, перед крестом, воздвигнутом в честь святой миссии, указ, изданный судьей и подлежащий опубликованию в газете «Неделя грапиуна» и оглашению везде и всюду.

Он предписывал жителям Большой Засады сложить оружие и покориться вышеуказанным властям, в руки которых в то же самое время должен предаться, отдавая себя в распоряжение правосудия, чтобы предстать перед судом по обвинению в убийстве, упомянутый тут капитан Натариу да Фонсека, который, согласно изданному указу, подлежит аресту.

Совершив торжественное оглашение указа под аккомпанемент смешков и издевательских комментариев своих спутников, Ирениу Гомеш начал отступление. Оно прошло, можно сказать, мирно, потому что народ, собравшийся, чтобы послушать, только разоружил этих трех разинь. Наиболее раздраженные граждане послали закон к дьяволу, а судью обратно к той шлюхе, которая его родила.

18

Первые выстрелы прозвучали в два часа пополудни, на мельнице, на границе плантаций Жозе душ Сантуша и старой Ванже, а последние — после полуночи на вершине Капитанского холма. На каменистом склоне громоздились трупы, будто гарнизон дома состоял из огромного количества храбрецов. Они стоили настоящей банды, но их было всего двое — они стояли за стволом мулунгу, покрытым распустившимися цветами.

Осада, приступ и захват длились десять часов двадцать минут — их отсчитывали, секунда за секундой, никелированные карманные часы нервного сержанта Ориженеша. Между тремя и четырьмя часами, то есть между резней сержипанцев и вторым штурмом, которым командовал Шику Ронколью, была передышка. Нападающие воспользовались ею, чтобы замкнуть осаду, а жители селения — чтобы похоронить своих покойников в наспех вырытых могилах. Они стали последними, кого закопали поодиночке. После этого уже не было времени, чтобы кого-либо хоронить, и яма, в которую на следующий день беспорядочно, без всяких различий, побросали тела убитых с обеих сторон, была выкопана чужаками.

Набирая жагунсо в Итабуне, сыщики сулили им грандиозную гулянку, необыкновенную оргию, грабеж на всю катушку и феерическое празднество в ознаменование победы. Поскольку проституток не было, торжество ограничилось обжорством и пьянкой, а что за радость жрать и пьянствовать, когда шлюх нет? Только они способны умиротворить сердце и вернуть присутствие духа, подорванное превратностями битв, холодом страха, сжимающего яйца, ослабляющего член. Помимо этого, толк был только от грабежа обильных запасов магазина. В частных домах они обнаружили мало ценного. Те, кто покинул Большую Засаду перед и во время нападения, унесли с собой большинство пожитков, превратившись в настоящих тягловых ослов. Хорошо еще, что швейная машинка доны Наталины была переносной, а не стационарной, поскольку она тащила ее на голове. Дона Валентина и Жука Невеш потели и ругались, перетаскивая огромные узлы, в которых были одежда, постельные и столовые принадлежности Центрального пансиона.

Не стоит терять время, говоря о тех, кто из трусости или жадности покинул селение и отказался взяться за оружие. И все же стоит сказать, что ни капитан, ни Фадул и Каштор — его заместители — не пытались повлиять на чье-либо решение. Нет ничего опаснее, чем командовать трусами. Никто не знал этого лучше, чем Натариу.

Те, кто сбежал, спас свою жизнь и кое-какие пожитки, потеряв все остальное. Даже самоуважение и уважение других. Будто, бросив своих родичей и соседей, они получили на лицо и в душу следы черной оспы или подхватили проказу. Такое бывает.

В этот позорный список слабаков не входят те, кто уехал, выполняя долг или сопровождая раненых и детей. Зинью, помимо того что поддерживал своего отца Лупишсиниу, которого под вечер тяжело ранили, должен был также распространить новость о смерти Натариу, чтобы ослабить бдительность врага, — так ему велел сам капитан. Жаузе, с перевязанной рукой и раздробленным плечом, увел к верховьям Змеиной реки целый караван беременных и только что разродившихся женщин и ребятню. Он оставил на кладбище Большой Засады мать, двоих братьев, свояченицу и одну из дочерей, а также кума Жозе душ Сантуша.

Имена Зинью, Лупишсиниу, Жаузе и других раненых, среди которых Элой, Балбину, Зе Луиш и Рессу, стоят в списке храбрецов. Нужно прокричать громко и четко, чтобы их вспоминали, если на то представится удобный случай и будет желание, что сомнительно. Хотя бы один раз Дурвалину не ошибся в своих предсказаниях: те, кто не погиб, оказались тяжело ранены — Зе Луиш лишился ноги, а один жагунсо вырезал кинжалом Рессу глаз.

Отдавая должное разумному умозаключению самого Дурвалину, мы начнем список бесстрашных с его имени, всем известного приказчика, Сплетника, а за ним пойдут, сбивая друг друга в пылу схватки, Лупишсиниу, Зинью, Балбину, Гиду, гончар Зе Луиш, таманкейру Элой, Педру Цыган, Жозе душ Сантуш, Жаузе, Агналду, Аурелиу и Додо Пероба, который отпустил на волю всех своих дрессированных птичек. Тринадцать человек, не привыкших обращаться с огнестрельным оружием, за исключением гармониста, который всякое повидал и побывал в многочисленных перестрелках.

К ним присоединяются начиная с этой минуты выходцы из Эштансии Вава и Амансиу, которые, в отличие от других членов семейства, не удрали, не унесли ноги. После визита капитана клан собрался и решил остаться в стороне от конфликта, по крайней мере пока на них не нападут. А проблему прав на землю и условий работы они обсудят потом. Сиа Леокадия скрепя сердце согласилась, но на душе у нее скребли кошки. После того что случилось с семьей Ванже, уроженцы Эштансии разделились: большинство смотали удочки, укрывшись на ближайших фазендах.

Под началом Каштора Абдуима, Фадула Абдалы и капитана Натариу да Фонсеки оказались восемнадцать человек, но было бы безмерной, крайней несправедливостью не упомянуть женщин в списке храбрецов, хотя яиц у них и не было. Яиц, но не мужества. В отваге никто не мог сравнится с Жасинтой Корокой. А кроме нее там оставили жизнь сиа Ванже, ее невестка Лия, Паулина Маришка и — это стало откровением — сиа Леокадия. Ослепнув на один глаз, с обезображенным шрамом лицом, Рессу уже не выглядела как херувим, а больше походила на привидение.

И еще более несправедливо было бы забыть об Эду и Нанду из-за их нежного возраста. Нанду приехал в Большую Засаду одиннадцатилетним мальчишкой и вырос настоящим бабником, головной болью проституток. Он погиб вместе со своей семьей. Точно так же Миринью, сын Тарсизиу, внук сии Леокадии, который в отсутствие родителей и дядьев, будучи беспокойным двенадцатилетним мальчишкой, предоставил свою ловкость в распоряжение Натариу. Она ой как пригодилась, чтобы следить за передвижениями врага. Во время одной из таких ходок его взяли и хладнокровно убили, выпустив кишки. Эду пал, сражаясь бок о бок с Фадулом, унаследовав от отца самообладание и меткость.

Когда после десяти часов перестрелок, засад и рукопашной с огнестрельным или холодным оружием подвели итог, оказалось, что общее количество убитых — сорок восемь: двадцать два жителя Большой Засады и двадцать шесть нападавших, среди которых были главарь Шику Ронколью и злодей Кова Раза. Даже во время борьбы Базилиу де Оливейры с семьей Бадаро не бывало такой резни за столь короткое время.

19

Нет смысла кого-то обвинять, указывать на тех, кто за это в ответе, или кого-либо укорять. Неравенство сил было таким значительным, что захват Большой Засады оказался совершенно неизбежным.

Силы военной полиции, состоявшие из восьми человек личного состава и более чем двадцати новобранцев, нанятых, чтобы гарантировать успех операции и узаконить ее, под командованием главы Шику Ронколью и сержанта Ориженеша, пошли на последний, окончательный приступ только после известия о смерти Натариу. К этому моменту силы капитана свелись к шести здоровым мужчинам и одной женщине, Короке — проститутке, повитухе и его заместителю в отсутствие Фадула и Каштора, павших в бою. В предыдущих столкновениях участвовали жагунсо, не одетые в форму — стольких военных мундиров у отряда просто не имелось, — и было их по меньшей мере еще двадцать. Они бродили по дорогам, нападали на селения и наводили ужас на округу.

Впрочем, правду не скрыть и нужно о ней рассказать. То, что вытворил Агналду при появлении первых бандитов, определило начало побоища и, следовательно, общий кровавый характер набега, превратив бой в бойню. Вырубая лес на своем пути, группа жагунсо под предводительством Фелипау Зуреты продвинулась быстрее остальных и заняла мельницу. Натариу послал Каштора с четырьмя добровольцами — Додо Перобой, Балбину, Зе Луишем и негритянкой Рессу, святой воительницей, — форсировать мост, чтобы выбить оттуда захватчиков или по крайней мере помешать им пройти в глубь селения. Не ожидая, пока взвод подойдет ближе, Агналду схватил карабин и ринулся к мельнице.

С тех самых далеких и унизительных дней в Сержипи, когда их изгнали с земли в Мароиме, когда его привязали к столбу, будто быка на убой, и хлестали линейкой для порки рабов, Агналду чувствовал, как жажда мести жжет ему грудь и горло. Конечно, хорошо было бы выстрелить в сенатора, но раз уж его нет, пусть тогда заплатят по счетам те, кого прислали другие господа, чтобы снова навязать им несправедливый закон.

Он побежал вперед с карабином, который нес на плечах бесполезным грузом во время переселения. Он попал в грудь одному из жагунсо и сразу же рухнул под градом пуль. Это были две первые потери. По следам Агналду, чтобы удержать его — кто знает, — устремилась Лия, его жена. Ее расстреляли в упор, и она упала на тело мужа. А позади ее возник Аурелиу — в руках его было оружие, которое дал ему капитан. Ему так и не довелось выстрелить.

Взбешенный неожиданным нападением, Фелипау приказал жестоко отомстить. Наемники, впрочем, всласть насладиться местью не смогли. Им было недостаточно убить или вывести из игры Жозе душ Сантуша и Жаузе, которые были вооружены. Они убили старую Ванже, прибежавшую на крики, мальчишку Нанду чьим оружием была рогатка, и одну из близняшек Диноры: едва держась на тоненьких ножках, невинное дитя протягивало руки к бандитам.

Они не покончили совсем с двумя семьями из Сержипи — Амброзиу и Жозе душ Сантуша — только потому, что с другой стороны подошел отряд Каштора и застал их врасплох: они вышли из укрытия, которым была для них мельница, чтобы убивать в свое удовольствие. Бандиты отступили.

20

Обнаружив, что остался один — Эду и Дурвалину лежали на земле, один был уже мертвым, а другой умирал, — и в револьвере у него ни одной пули, а припасов не осталось, Турок Фадул бросился на ближайшего бандита, которым оказался не кто иной, как Бенайа Кова Раза. Двумя руками — теми самыми огромными руками, которыми успокаивал драчунов, даже самых упрямых, настоящими клещами — он сдавил шею бандита, но придушить не успел: его настигли два выстрела — один в плечо, другой в шею. Пальцы его ослабли, и он осел на землю. Они не убили его сразу: по приказу Бенайи задыхавшегося и пыхтящего, захлебывающегося гиганта связали и оставили на скотном дворе, где у них были укрепления. Бенайа предполагал заняться им позже, когда бой утихнет.

На несколько минут Фадул замер, собираясь с силами. Кровь хлестала у него из плеча и из шеи, но он сумел вдохнуть во всю грудь и, вздымая грудную клетку, разорвал веревки для быков, которыми его связали. Молниеносным движением он завладел револьвером одного из бандитов и начал стрелять. Он отправил в ад двоих — больше не получилось, потому что Бенайа всадил в него шесть пуль. Не имея возможности прикончить его ножом, медленно, как планировал, Кова Раза яростно, издевательски взревел.

Так умер Фадул Абдала, Большой Турок, сеу Фаду для батраков и погонщиков, бродячий торговец в былые времена, трактирщик, выдающийся гражданин поселка, знаменитый благодаря размерам своей дубинки, уважаемый за свою грубую силу, со всеми любезный, всеми любимый за открытость и чувство локтя. Разве не он некогда постановил, что в Большой Засаде один за всех и все за одного?

Давным-давно он заключил договор с добрым Богом маронитов, который привел его туда за руку. Он выполнил свою часть до конца, несмотря на все горести, и в смертный час взроптал на Господа за то, что тот оставил его. Помутневшие глаза Фадула затуманила мгла, и в ней он различил Зезинью ду Бутиа, которая махала ему узорчатым платком из дверей вагона. Она открывала рот, но вместо членораздельных слов у нее вырвался крик Сироки, который та издала, когда он лишил ее девственности. Так много было прекрасных созданий, о которых он мог подумать, но именно об этой девчонке вспоминал Фадул, отдавая Богу душу, доброму Богу маронитов. Доброму Богу? Ну уж нет! Прежде чем испустить дух, он возмутился: «Обманщик, который не держит слово, мошенник, сын такой-то матери, который не выполнил свою часть договора, iá-rára-dinák!»

21

Когда все кончилось и закон вступил в свои права, требуя выполнения со всей строгостью, множество историй о нападении и захвате Большой Засады ходило по дорогам и тропам земли грапиуна. Согласно газетным новостям, это было самое крупное и самое жестокое сражение, случившееся в этом районе со времен борьбы за землю, борьбы, конец которой положила достопамятная большая засада в том же самом месте, — отсюда и название.

В каатинге сертана, на пастбищах Сержипи певцы брали в руки гитары и слагали куплеты об ужасных событиях. В них они рифмовали «месть» и «лесть», «жадность» и «храбрость»; с одной стороны — «трусость» и «злость», с другой — «храбрость» и «честность», «беззаконие», «угнетавшее свободу».

Если в столичной прессе звучали аргументы про и контра, каждый листок выражал свою правду, то совершенно противоположное происходило с бульварным чтивом — тут было единодушное осуждение резни. Все разом приняли сторону жителей Большой Засады. На поверхность всплыли причины налета — зависть, жажда наживы, утверждение силы. Героев, провозглашенных таковыми в конъюнктурных газетах, разоблачили, пометили победителей клеймом злобы и насилия и защитили дело побежденных. Подрывная позиция невежд, выраженная в скудных рифмах. В них не было ни грамматики, ни размера, но куплеты разошлись по свету и достигли дальних уездов Параибы и Пернамбуку. Это был слабый свет, мерцание фонарей, освещавшее темную сторону.

Некоторые имена были прокляты, другие — воспеты в народных сказах. Стихи говорили о несправедливости и нетерпимости, о лицемерии и вероломстве, о крови и смерти, но в них были также красота и веселье, мужчины с верным сердцем, которые построили дома и засеяли поля фасолью:

Дом капитана

Построен с любовью и верой.

Поле с фасолью

Старой сии Ванже.

«Истинная история капитана Натариу да Фонсеки», вышедшая из-под пера Филомену Даш Розаш Аленкара, бедного родственника высокообразованных Аленкаров, занимавшихся фольклорными изысканиями, описывала деяния Натариу. Не все они были правдивыми, как заявлял автор повествования, но даже выдумки были достойны бесстрашия и благородства курибоки:

Это храбрый капитан,

Он отважный командир,

Женщинам — любовник добрый,

А врагам — проклятие.

Рассказывали, будто во время осады Большой Засады капитана видели во всех уголках селения — он командовал и дрался. Он один уничтожил огромное количество злодеев, а когда все считали его убитым, он продолжал косить бандитов на всю катушку. Последняя пуля, отправленная прямо в цель, заставила предателя дорого заплатить по счетам:

Он целил прямо в макушку,

И мозги растеклись по земле.

Дуду Матиаш, гитарист из Амаргозы, посвятил свои вдохновенные куплеты Педру Цыгану и Додо Перобе — «двум менестрелям жизни». Со знанием дела он поведал о приходе «короля гармонистов и императора птичек» в рай, где, чтобы уважить небесный двор, Педру Цыган сразу же

Устроил веселые танцы,

И Иисус плясал с Магдалиной.

А Додо Пероба извлек из простреленной груди птичку-софре и преподнес в дар Вечному отцу:

В утешение Богу-Младенцу,

Вечности для услады.

Все без исключения гитаристы говорили о Фадуле — о силе гиганта, о мощи и размере «члена, что больше даже огромной ладони, но меньше, чем огромное сердце». Они вспоминали Короку, «благословенную повитуху, сладкую щелку, что чем старше, тем лучше, а в бою она стоила двух мужчин, а может статься, и трех».

Жезуш да Мата, родом из Фейра-де-Сантаны, несравненный импровизатор, играл на гитаре в глубине сертана, распространяя от тростниковых плантаций Реконкаву до южных рощ какао весть о Кашторе Абдуиме, которого называли Тисау. В своих строфах с корявым размером, с шестью и семью рифмующимися слогами, он поведал сагу о негре, о тысяче его любовных историй и бесчисленных приключениях.

Во французских штучках разных, без сомненья, знал он толк,

И хозяйки, и служанки у его лежали ног.

Самый лакомый кусок отхватив,

И шоте он танцевал, и мьюдинью, и кадриль.

Преувеличивая, как и положено поэтам, он уверял, что негр «поднял руку на графа и барона и наставил рога богачу и прелату». Автор вдохновенно и пылко поведал о смерти кузнеца в перестрелке на мосту:

Выстрел в спину —

И пал мертвым негр Тисау,

Колдун самый сильный,

Кузнец самый ловкий

В тех местах.

А с ним вместе пал Гонимый Дух,

Пес его любимый.

Дуду Матиаш сообщал о том, как разнеслась по свету весть о гибели Каштора:

И велик был плач

При дворе французском и в Баии,

Потому что этому бесу не было разницы —

Лакомиться белой или негритянкой,

Все они ему по нраву,

Чтобы с одиночеством покончить.

В стихах говорилось о громах и молниях, гремевших и сверкавших в смертный час негра Каштора Абдуима да Ассунсау, который в юности был Черным Принцем и развратничал в постели баронессы и служанки, а потом стал кузнецом, мастером на латунные побрякушки. Он был сыном Шанго, одна сторона его принадлежала Ошосси, а другая — Ошала, и являлся он возлюбленным Ошум, страстью Иеманжи. В сверкании молний, в раскатах ружейных выстрелов поднялись на небеса негр Тисау и его пес Гонимый Дух, о котором никто не знал, откуда он явился: это был дар Эшу, другого объяснения не нашлось.

Они поднялись на небеса в языках пламени, и там их могут лицезреть по сей день негритянки, мулатки, кабоклы, белые и благородные дамы на лунной дорожке, на поле, усеянном звездами. Они летят над сахарными плантациями Санту-Амару и над Змеиной рекой в капитании Сау-Жорже-Ильеуса.

22

Что касается уже упомянутых столичных газет, то они разразились шумной полемикой, бескровной, но от этого не менее яростной. Она осталась в анналах баиянской прессы благодаря блистательным талантам, которые приняли в ней участие, — настоящая плеяда истинных орлов.

В единственной оппозиционной газете возбужденные писаки кричали во все горло в своих статьях, вольных и заказных, что у всех у них кровь кипит от негодования и стыда при упоминании того позорного времени, когда юг штата был землей бесчеловечных бандитов, бездушных монстров, преступников, не знавших закона. Три правительственных еженедельника оказались не менее пылкими и порывистыми, возражая и утверждая совершенно противоположное: будто произошло всего лишь установление закона и порядка в единственном оставшемся убежище бандитов, всем известных приговоренных преступников, дезертиров, скрывавшихся от правосудия. Простая, обычная операция по зачистке, которая положила конец последним пережиткам варварской и бесславной эры.

23

Несмотря на настояние высших властей, торопливых и легкомысленных, сержант Ориженеш, прежде чем отдать приказ, подождал полчаса после того, как утихли редкие выстрелы со стороны креста и сарая, — это был признак того, что, раненные или убитые, упрямцы вышли из игры.

Причиной благоразумия сержанта были понесенные потери. Он не предполагал, что ряды жагунсо и солдат так поредеют. Из восьми единиц личного состава остались только трое, пятеро были убиты — это помимо главаря Шику Ронколью. Около пятнадцати наемников — он не считал, но это число оказалось точным — отдали душу Богу или дьяволу. Эти типы из Большой Засады, а некоторые из них взялись за оружие в первый раз в жизни, вели себя как профессионалы и дорого продали свои жизни. Почему дьяволы это сделали, сержант не знал, но, будучи из породы старых жагунсо, оценил подвиг. Повезло еще, что капитан Натариу да Фонсека погиб. Без него все остальное было уже легко.

Часы-луковица показали, что прошло уже полчаса с тех пор, как наступило затишье, и Ориженеш приказал своему все еще многочисленному, несмотря на серьезные потери, контингенту продвинуться к сараю, осторожно, медленно, с оружием наготове. Никогда не лишне принять меры против какого-нибудь сумасшедшего. Они везде есть и везде лезут на поверхность.

Если бы он держал пари, то выиграл бы. Они как раз приближались к кресту, когда из ночной тьмы показалась странная фигура. Она размахивала чем-то вроде флага, а свободной рукой стреляла из старенькой двустволки. Стреляла наугад, и это-то и было самым опасным.

Сержант мигом скомандовал «огонь», и приказ был приведен в исполнение. Залп скосил одинокого стрелка. Флаг закружился в воздухе и упал у подножия креста. Это был даже не флаг, а знамя рейзаду, красное с голубым. А нес его и стрелял из ружья не кто иной, как сиа Леокадия, которая, вместо того чтобы спастись бегством вместе со своей родней и поглядеть, что будет дальше, предпочла, рискуя жизнью, остаться в Большой Засаде. Восьмидесятилетняя старуха, она надела костюм Госпожи Богини, который в день Богоявления был на ее внучке Аракати, схватила знамя и ружье и вышла на пустырь. Там они и остались, изрешеченные пулями: почтенная и властная уроженка Эштансии («Старая карга», — пробормотал сержант) — и непобедимое знамя рейзаду.

Жагунсо пошли вперед и заняли сарай. И тогда сержант Ориженеш Бриту, служащий военной полиции штата Баия, уполномоченный, присланный из Итабуны, счел военную миссию завершенной и начал собирать из своих буйных наемников почетный караул, чтобы принять с должными почестями муниципальные власти, видную и элегантную свиту, все еще ожидавшую на Жабьей отмели. Только после триумфальной церемонии сержант отпустил своих подчиненных и позволил им предаться грабежу и пьянке.

24

В слепящем свете полной луны, висевшей над изнасилованной землей, над убитой рекой, над смертью, выпущенной на волю, в полночь подле ствола дерева мулунгу на Капитанском холме Жасинта Корока и Натариу да Фонсека — она с ружьем, он с парабеллумом — сидели в засаде и наслаждались красотой пейзажа. Там, внизу, лежала Большая Засада, занятая жагунсо и наемниками Бриозы.

— Это лучше всего, — сказала Корока. — Ничто не может быть прекраснее, чем принимать роды. Видеть, как этот кусок плоти, вышедший из чрева женщины, живой, трогает твою руку. От этого даже на слезу пробивает. Когда я приняла первого, то расплакалась.

На губах капитана скользнула ниточка улыбки:

— Ты много детей приняла. Стала уважаемой госпожой.

— Мы менялись и росли вместе с этим местом. И ты, Натариу, уже не тот скверный бандит, как раньше.

— Пожалуй, так.

Ненадолго они замолчали. С реки налетел летний ночной ветерок, окутал их теплой лаской, наполнил воздух запахом жасмина. В ясном голосе Короки слышались тепло и ветер:

— Никогда я не видела, чтобы кто-то кого-то так любил, чтобы женщина любила мужчину так, как Бернарда любила вас. — На мгновение она задумалась и продолжила: — Думаю, это и есть та самая любовь, о которой говорят. Я знаю, какая она, знавала в юности. Его звали Олаву, он был моим первым мужчиной. У него была слабая грудь, и он умер, харкая кровью. Я помню это как сейчас.

До них донесся топот приближавшейся свиты знати. Они ехали с разоренной Жабьей отмели: в хижинах, брошенных проститутками, жагунсо устроили укрепления, после того как ликвидировали Паулину Маришку — единственную, кто остался оборонять бордель. Она научилась стрелять в Алагоасе у своих многочисленных родичей-стрелков. В деревянном домике, в лачугах из кирпича-сырца засели глава муниципалитета, судья, прокурор, поверенный и веселая компания — пышный двор, ожидавший момента триумфального въезда.

Они появились в лунном свете — кавалькада, достойная аплодисментов: толстые, крепкие, статные, хорошо одетые, довольные, захватив с собой закон. Жасинта Корока поудобнее пристроила ружье к ветке дерева. Капитан Натариу да Фонсека повторил:

— Самое прекрасное место для жизни.

— Нигде не найти лучше, — согласилась Корока.

Верхом на великолепной кобыле в центре кортежа, между главой муниципалитета и божественной Людмилой Григорьевной, выделялся тучный бакалавр Боавентура Андраде-младший, политический лидер, большая шишка. Лицо его сияло удовлетворенной улыбкой.

Натариу прицелился в голову Вентуриньи. За более чем двадцать лет он ни разу не промахнулся. С вашего разрешения, полковник!

25

И здесь обрывается в самом начале история города Иризополиса, когда он был еще Большой Засадой, темной стороной. Потом были прогресс, независимость, смена названия, комарка, городская управа, церковь, бунгало, особняки, английская брусчатка, глава муниципалитета, викарий, прокурор и судья, общественное собрание и тюрьма, масонская ложа, клуб и литературный кружок — светлая сторона, но о ней не стоит рассказывать. Это неинтересно. А там поглядим.

~~~

Этот роман был написан в странствиях: в Сау-Луишду-Мараньяу, с мая по июнь 1982 года, в доме Джейн и Эдуарду Лагу; в Эшториле, в Португалии, в ноябре 1982-го, в отеле «Эшторил-Сол»; в Итапуа, в Баие, с марта по ноябрь 1983-го, в доме Ризии и Жуау Жорже; в Петрополисе, с апреля по сентябрь 1984-го, в доме Глории и Алфреду Машаду.

Книга была написана невероятно вдумчиво, отняла очень много времени, и, как говорил Жоржи, «выпила его кровь». Показать рождение города — это трудная задача. Книга породила другие истории. Однажды в Мараньяу дочь служанки Паломы сбежала с возлюбленным, произведя в доме жуткий переполох. Девушку звали Сирока. От нее не было никаких вестей, и мать, Касула, подняла на уши весь район Олью дʼАгуа. Жоржи не упускал ни одного поворота этой истории. Два дня спустя я привожу в порядок рукописи — и кого же там встречаю? Сироку! Она уже стала персонажем. Ее история так разрослась, что Жоржи, в конце концов, вытащил ее из книги и превратил в отдельный рассказ.

Это первое порождение романа.

А второе началось в Португалии. Жоржи рассказывал о женитьбе Фадула Абдалы, одного из героев этого романа. История меня захватила, там было много забавных деталей, и в то же время все было очень трогательно. И в один прекрасный день я обнаруживаю в мусорке большое количество листов, отпечатанных на машинке. Я глянула на них, и оказалось, что это целиком глава о свадьбе. Но, Жоржи, ты что, хочешь выкинуть это? Он объяснил мне, что глава слишком большая, это почти что роман внутри романа, и самое лучшее — выбросить ее. Я не могла уговорить его оставить главу, но сохранила рукописи в папке. Много лет спустя, по случаю пятисотлетия открытия Америки, одно итальянское издательство заказало Жоржи, Карлосу Фуэнтесу и Норману Мейлеру рассказы на эту тему для совместного издания. Зная, что я сохранила рукописи, он снова взялся за повесть. Итальянская книга так и не вышла, но родился маленький роман «Открытие Америки турками».

Зелия Гаттаи Амаду

Примечания

1

Город радуги. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Единица административного деления в Бразилии.

3

Метис от брака белого и индианки.

4

Наемник.

5

Бандит.

6

Метис от брака мулатки и негра, негритянки и индейца.

7

Мера земельной площади в Бразилии (от 24 200 м^2 до 48 400 м^2 в зависимости от штата).

8

Длинная рубашка свободного кроя с широкими рукавами.

9

Неочищенный тростниковый сахар в плитках.

10

Водка из сахарного тростника.

11

Густая каша из маниоки.

12

Блюдо из фасоли и вяленого мяса.

13

Мера веса — 15 кг.

14

Зона лесов с низкорослыми деревьями и кустарниками.

15

Сахарная плантация с заводом.

16

Мой принц (фр.).

17

Любовные приключения (фр.).

18

Близкие подруги (фр.).

19

Моя дорогая (фр.).

20

Черт возьми! (фр.)

21

Вовсе нет, мой друг, это не животное. Это человек, и у него есть бессмертная душа, которую миссионер дал ему при крещении (фр.).

22

Человек (фр.).

23

Прекрасный, да. Прекрасный человек, настоящий принц. Принц Черного дерева (фр.).

24

Вы меня забавляете, мадам (фр.).

25

Сардоническая усмешка (фр.).

26

Двойная супружеская измена (фр.).

27

Будуар (фр.).

28

Большая мачта (фр.).

29

Детский рожок (фр.).

30

Ось мира (фр.).

31

Кузнец (фр.).

32

Милый рогоносец (фр.).

33

Беспечность, небрежность (фр.).

34

Ах, Мадлен, это самый красивый негр в мире и самый подлый из мужчин (фр.).

35

Жрец кандомбле.

36

Негритянский религиозный обряд, сопровождаемый танцами и пением.

37

Дух охоты и изобилия.

38

Круглое металлическое опахало с бубенчиками, которое является символом и музыкальным инструментом Ошум.

39

Богиня кандомбле, отвечающая за пресную воду, любовь, красоту и богатство.

40

Королева моря в кандомбле.

41

Мулат с белой кожей и негроидными чертами лица.

42

Сын белого и индианки.

43

Вяленое мясо, приготовленное по особому рецепту, характерному для юга страны.

44

Старинная бразильская монета в сто рейсов.

45

Феерия (фр.).

46

Свидание (фр.).

47

Мудрая (фр.).

48

Безумная (фр.).

49

Так сказать (фр.).

50

От исп. Chucha — сучка; Оrо — золотая.

51

Я ради вас все отдам (исп.).

52

Трогательная исполнительница танго предместий (исп.).

53

Жаркое из морепродуктов.

54

Ливанское блюдо из фарша, зерен пшеницы, лука, перца и приправ.

55

Знатная дама.

56

Произведение композитора Крешенцо.

57

Высший, превосходный (лат.).

58

Шлюха (араб.).

59

Жилище негров-рабов.

60

Небольшой ударный инструмент, использующийся в ритуалах кандомбле.

61

Жрец кандомбле, играющий на музыкальных инструментах.

62

Барабанный бой, который, согласно народным верованиям, может вызвать любого духа.

63

Ритуальный барабан.

64

Башмаки на деревянной подошве.

65

Чашка, сделанная из тыквы.

66

День святого Иоанна Крестителя.

67

Злой дух.

68

Это тебе, любовь моя (фр.).

69

Подойди возьми (фр.).

70

Метис негра и мулата.

71

Далее следует описание реалий народных религиозных праздников.

72

Вид сандалий.

73

Житель сертана, который мигрирует, спасаясь от засухи.

74

Южноамериканский гриф.

75

Блюдо из свиной крови и ливера.

76

Сладкое блюдо из протертого кокоса и сахарного сиропа.

77

От порт. remedio — лекарство.

78

Маниока.

79

Сладкая маниока.

80

Метис от брака индианки и негра.

81

Другое имя Иеманжи.

82

Одно из имен Иеманжи в Баие.

83

Служительница духа в кандомбле.

84

Жрец кандомбле.

85

Одно из имен Иеманжи.

86

Дух, символизирующий солнце и землю.

87

Млекопитающее-грызун, похожее на большую белку.

88

Животное, похожее на кролика.

89

Блюдо афробразильской кухни.

90

Афробразильское ритуальное блюдо из жареной кукурузы и пальмового масла.

91

Первая ступень инициации в кандомбле.

92

Атрибут Ошосси.

93

Грызун с иголками.

94

Атрибут Омолу.

95

Тонкий пирожок из маниоковой муки.

96

От порт. Clara — светлая.

97

В кандомбле дух, отвечающий за двойственность, соответствует христианским святым Косьме и Дамиану.

98

Мастерская по производству таманку.

99

Драматический танец португальского происхождения, который танцуют накануне дня Богоявления шестого января.

100

Возглас, которым сопровождаются танцы рейзаду.

101

Веселый кабоклу.

102

Погребальная церемония кандомбле.

103

На языке тупи означает «голубка».

104

Маленький попугай.

105

Дикая канарейка.

106

На языке тупи — существо, обитающее в лесах.

107

Молодая воинственная ипостась духа Ошала.

108

Великого князя (фр.).

109

Изыди (лат.).

110

Неглубокая могила (порт.).

111

Путешествовать ночью через лес — это так романтично, друг мой (фр.).

112

Потомок негров-рабов, привезенных в Бразилию из Африки, сохранивший свою веру.

113

Редкая птица (лат.).

114

Сладкая каша из пшеничной и маниоковой муки.

115

Вы очень любезны, мадам (фр.).

Content

Амаду Жоржи Большая Засада

Жоржи Амаду Большая Засада

МЕСТО

Натариу да Фонсека, надежный человек, готовит засаду в подходящем месте

Вентуринья, без пяти минут бакалавр, начинает общественную жизнь

СТОЯНКА ПОГОНЩИКОВ

Бог маронитов приводит бродячего торговца Фадула Абдалу в райское место

Капитан Натариу да Фонсека посещает свои владения

Негр Каштор Абдуим да Ассунсау нападает на хозяина энженью, сделав его два раза рогоносцем

С помощью Короки Тисау вырывает коренной зуб у любовницы Мануэла Бернардеша, известного как отличный стрелок

ПРИДОРОЖНОЕ СЕЛЕНИЕ

В год тощих коров Фадула Абдалу мучают кошмары, он пытается найти сожительницу

Лунной ночью в Большой Засаде появляется цыганский табор

Проезжая через селение, бакалавр Андраде-младший выказывает пессимизм относительно будущего Большой Засады

Тоскливыми ночами в безлюдной Большой Засаде Фадул Абдала лишает девственности девицу Арузу

Жуссара Рамуш Рабат, вдова и наследница Халила Рабата, едет в Большую Засаду

В отсутствие Фадула Абдалы Большую Засаду наводняют жагунсо под предводительством знаменитого Манезинью

ДЕРЕВУШКА

Поселившись в Большой Засаде, негр Каштор Абдуим бросает вызов одиночеству

По просьбе Эпифании негр Каштор Абдуим устраивает праздник Сан-Жуау

Капитан Натариу да Фонсека встречает на дороге семью из Сержипи и направляет ее в Большую Засаду

Семья из Сержипи приходит в Большую Засаду, а капитан Натариу да Фонсека начинает строить собственный дом

ДЕРЕВУШКА РАСТЕТ

Старая Жасинта Корока начинает осваивать почтенное ремесло повитухи

Полковник Боавентура Андраде произносит тост

О том, как влюбленные встречаются и расстаются, а еще о мельнице и мостике

ДЕРЕВНЯ

Среди жителей и домашней скотины разгуливают беременные

Воды реки растут и едва не смывают Большую Засаду

В день, когда в сарае устраивают праздник, в Большую Засаду приходит лихорадка

В Большую Засаду приходит рейзаду сии Леокадии и просит у народа разрешения танцевать: «Киларио! Килариа!»

ОПЛОТ ГРЕХА, ПРИСТАНИЩЕ БАНДИТОВ

В Большую Засаду приходит инквизиция, а вместе с ней — обвинения, проклятия и шумный праздник

Приходит закон, а вместе с ним и конец Большой Засады. Начинается история города Иризополиса

~~~

Примечания