Анатолий Курчаткин

Чудо хождения по водам

1

Что за лето стояло! Какая душегубная жара обрушилась на землю и придавила своей раскаленной дланью живое. Весенний изумруд травы пожух, перегорев в желтый уголь соломы, сбрасывали жестяную листву деревья, наго светились на фоне белесого сожженного неба ажурным скелетом ветвей – будто просвеченные рентгеном. Вода влекла к себе, манила отдаться своей прохладной хляби, погрузить пылающую плоть в ее плещущее объятие, обещая облегчение измаявшемуся телу и отдохновение душе.

Водоемы по всей округе были облеплены страждущим людом, как тарелка со снимаемой пенкой подле таза, вальяжно булькающего кипящим вареньем, бывает облеплена осами, утопившими хоботки в сладком сиропе и с жадностью подергивающими своими полосатыми брюшками.

Приподнявшись на локте и щурясь от солнца, беспрепятственно проникавшего сквозь жидкие увядшие кроны, один такой страждущий – В. было его имя – смотрел на расстилающуюся под робким всхолмьем (где он, в устье стекавшего к воде леска, бок о бок с женой и лежал) умиротворенную озерную гладь. У самого берега на устроенном для купания месте, щедро цивилизованном привозным песком, было необыкновенно толкотно, вода будто кипела от народа, облаченного во все цвета радуги, раскроенной на купальники и плавки, была взбаламученной и бурой, а чем дальше от берега, тем людей становилось меньше, вода приобретала первозданную чистоту, становясь бирюзово-аквамариновой. А уж посередине озера людей почти не было, считаные единицы, – отличные пловцы, они виднелись лишь темными шарами голов, да из воды вырывались ритмично руки в гребке. Впрочем, у кого и не вырывались (что значило – человек плывет брассом), один шар головы в блещущей серебряно-аквамариновой ряби, и все. В. недавно и сам был там, посередине озера, он вернулся сюда, на подстилку, всего какой-нибудь десяток минут назад, но свежесть, разливавшаяся по телу, когда выходил из воды, уже покидала его, и он, глядя на озерную гладь, подумывал, не пойти ли окунуться вновь. Мало ли что только что вылез, почему не окунуться?

На взмахивавшем руками в каком-то странном стиле – кроль не кроль, баттерфляй не баттерфляй – далеком пловце он сначала не задержал внимания. Мазнул по нему взглядом и заскользил дальше, но что-то в стиле пловца показалось ненормальным, и взгляд вернулся к прежнему месту на водной рябящей глади. И только пловец оказался в фокусе взгляда, В. понял: он тонет. Может быть, крича, может быть, молча, но нелепые всплески его рук – это не гребки, а судорожные конвульсии утопающего, бьющегося за свою жизнь.

В. подбросило с подстилки и стремительным снарядом, пущенным пращой, метнуло к воде. Он не был таким уж хорошим пловцом, и никогда прежде не приходилось ему спасать утопающих, но человек тонул, а судя по всему, никто, кроме него, этого не видел.

– Тонет! Человек тонет! – вырвалось из В., когда он уже подлетал к кромке воды.

Услышал ли его кто-нибудь, бросился следом за ним, он не знал. Он стремил себя к утопающему – скорее, скорее достичь его, смотрел на вскидывающиеся над водой изломанными движениями руки, боялся, что они исчезнут в воде и он потеряет утопающего из виду.

Однако человек продержался на поверхности до того, как В. оказался с ним рядом. Сипя, отплевываясь водой, тотчас навалился на него всем телом, обхватил руками за шею – чего В. боялся больше всего: он слышал, что утопающий виснет на том, кто спасает, гирей, мешает плыть и они оба идут ко дну. Но следом он обнаружил, что руки на шее ничуть не мешают, наоборот, хорошо, что тот держится так крепко. Силы, правда, оставляли В. с каждым мгновением. Он тащил человека, тащил, а берег, казалось, не приближался, казалось, конца воде не будет никогда. Никогда, никогда…

Он не помнил, как оказался на берегу. Последним усилием В. не дал человеку упасть на песок бревном, и все равно голова того ударилась с глухим сильным стуком. А-а, простонал человек. В. наконец увидел, что это был немолодой мужчина с седой головой, не слишком упитанный, без живота – слава Богу, а то, может быть, и не добрался бы с ним до берега. Вокруг топталась ярко-радужная пляжная толпа. Стояли метрах в пяти полукольцом и почему-то не приближались. Помогите же, выдохнул В. Врач есть? Вызовите кто-нибудь “скорую”. И, покачиваясь, на подгибающихся ногах пошел вверх по всхолмью, туда, где лежал прежде с женой на подстилке. Он вытащил из воды, спас человека, теперь пусть им займутся другие. А у него не осталось сил. За спиной, услышал он, звучно шлепая по влажному укатанному песку, шумно метнулись к спасенному. Перед самим же В. полукольцо толпы вмиг, с непонятной, можно сказать, боязливой торопливостью расступилось, даже не расступилось – разорвалось, люди словно прыснули в стороны.

Потом он увидел: на пути у него осталась только жена. Она тоже была в этой толпе, тоже вначале метнулась в сторону вместе со всеми, но будто пересилила себя – и остановилась, замерла и так, замерев, ждала, когда он подойдет к ней.

– Ну? Ты что? – устало, с растерянностью спросил В.

Жена смотрела на него, как если бы старалась узнать его и не узнавала, хотя вместе с тем и понимала, что это он. И не ступала к нему навстречу, а медленно отходила – как бы боясь его приближения.

– Ну, ты что?! – уже раздражаясь, вопросил В.

У нее подобрались губы, как то бывало с ней во время их ссор и она собиралась заплакать, задрожали, собрались гузкой, распустились, задергались, и она, вот так дерганно улыбаясь, проговорила:

– Ты как это? Как у тебя получилось?

– Что как? Что получилось? – В. было неприятно поведение жены. Он полагал, что достоин некоторой признательности всей этой собравшейся здесь пляжной публики, все же это он избавил их от ужаса смерти, что могла случиться тут у них на глазах, а со стороны жены – так и восхищения: за каким молодцом замужем!

– Ну, вот это. Вот то, как ты… Прямо по воде, – отвечая ему, бестолково произнесла жена.

– А как еще, как не по воде? – вконец раздражившись, воскликнул В. Пляжный песок закончился, ступни колко защекотала трава лужайки, и он рухнул на нее.

Жена по-прежнему держалась поодаль. В. оглянулся. Несколько человек, склонившись над спасенным мужчиной, производили с ним некие манипуляции, а весь остальной пляж, развернувшись к утопавшему спиной, стоял и смотрел на него, спасителя. И снова в том, как стояли, как смотрели – с напряженным изумленным испугом, – В. почудилась готовность, вот если что, брызнуть от него во все стороны что есть духу.

– Да что такое?! – осознавая наконец, что, пока занимался спасением, тут, на берегу, произошло нечто неожиданное и чрезвычайное, имеющее какое-то непосредственное отношение к нему, потребовал В. от жены ответа.

– А сам ты не понимаешь? – снова дергая губами в неестественной странной улыбке, ответила она ему вопросом.

– Не понимаю, – подтвердил В.

– Так если ты по воде, как посуху, – сказала жена. – Ни брызги из-под ног…

– По воде, как посуху? – переспросил В. И смолк. Слова жены нужно было переварить. – Что, прямо как Христос? – сыронизировал он.

– Не знаю, – пробормотала жена. Она будто не заметила его иронии или не приняла, голос ее прозвучал не просто серьезно, это был гранит, скальная порода, уходящая корнями к самой земной мантии. – Как бежал по земле, так побежал и дальше.

Она его разыгрывала? Но зачем? С чего вдруг? Да и знал он свою жену, узнал за дюжину прожитых лет, – никогда прежде не водилось за ней пристрастия к подобным шуточкам. Но если даже допустить, что розыгрыш. Как объяснить поведение людей вокруг? Невозможно, чтобы толпа неизвестно с чего, с бухты-барахты решила – как один человек – тоже разыграть его. И если он действительно не плыл, а пробежал по воде, как по земле, почему он сам не заметил того? Правда, и того, как он плыл, В. не мог вспомнить. Но все равно, все равно: не могло быть, чтобы по воде – так же, как по земле! Ведь он же не ящерица-василиск, которая лупит по воде с такой скоростью, что не успевает прорвать поверхностную пленку. И в нем не сто пятьдесят граммов, как в ящерице.

– Галлюцинация, – сказал В. – И у тебя, и у всех вокруг. Я закричал – и испугал. И всем показалось. Массовый психоз. В Средние века случалось. Да?

Жена, не очень уверенно, подтверждающе потрясла головой.

– Да, в Средние века… Случалось. Всем одновременно одно…

Толпа на песке около воды пришла в движение. Седоголовый мужчина, которого спас В., поддерживаемый с двух сторон молодыми людьми, покачиваясь, шел к нему, бледно-синеватое лицо его кривилось в попытке улыбки.

– Я вам, – увидев, что В. смотрит на него, еще издали заговорил спасенный, – признателен… вы меня… у меня бывает… болезнь Паркинсона… я не должен был, а заплыл… Я вам хочу выразить благодарность…

Мужчина не дошел до В. метров трех – колени у него подогнулись, и он упал на землю. Это молодые люди неожиданно отказали ему в своей помощи. Казалось, какая-то сила отталкивала их от В., не допускала до него; вот на такое расстояние они еще могли приблизиться, а дальше – нет.

– Не стоит благодарности, – произнес он громко, отвечая спасенному им мужчине, пытавшемуся сейчас безуспешно – подобно оказавшемуся на спине жуку – подняться на ноги, повернулся и, спеша, неизвестно откуда взялись силы, рванул к устью леска. Лихорадочно принялся собираться, кидая и свои, и вещи жены в багажную сумку, взвил в воздух подстилку, смял комом, метнул следом за вещами. Жена, видел он боковым зрением, прибежала почти сразу за ним, выдернула из сумки свой красно-синий сарафан и сейчас торопливо и молча натягивала на себя. Не дожидаясь, когда она оденется, он стремительно, не разбирая пути, треща кустарником, зашагал к оставленной на обочине лесной дороги машине, и жена, одергиваясь, застегиваясь на ходу, бросилась догонять его. Жена оставалась женой. Дюжина прожитых вместе лет значила больше… Что “больше”, в нем не выговаривалось. Больше, больше, с радостным удовлетворением, только повторял он про себя.

Когда уже недалеко было шоссе, уже прочерчивали лобовое стекло от края до края бегущие там машины, В. свернул на обочину и остановился.

– Нет, это галлюцинация! – с нажимом, со страстью, сжимая в паузах между словами зубы, выговорил он. – Это галлюцинация, галлюцинация!

Жена на соседнем сиденье, отстраняясь к дверце, все с прежним испугом глядя на него, не ответила. Только снова задергала губами в этой своей нервической нелепой улыбке, мелко потрясла головой – то ли соглашаясь, то ли отрицая, то ли говоря таким образом: не знаю.

2

Утро, хранившее в себе, как запах, ночную ясную свежесть, напоминало об утраченном человечеством рае. Такое, во всяком случае, чувство владело В., пока он проделывал свой ежедневный путь от дома до автомобильной стоянки. Охранник, голоплече сидевший в распахнутом окне высоко поднятой на цементных столбах, похожей на голубятню сторожевой будки, лишь молча, с ленцой кивнувший В., когда тот входил на стоянку, вместо того чтобы открыть шлагбаум, когда В. подъехал уже на машине, вылез из окна до самого пояса, свесился вниз и что-то прокричал.

– Повторите, – опустив стекло, попросил В.

– Я говорю, ни хрена себе, что вчера на Запрудном озере было?! Мужик по воде пешедралом наяривал! Ни хрена себе, а?!

С голой его груди сквозь обильную растительность с хищной злобностью лилово смотрел на В. широко распластавший крылья двуглавый имперский орел – охранник не стеснялся своей принадлежности к уголовному миру, которому весь остальной мир – только одно большое поле для жатвы, – однако же случившееся вчера в этом чуждом мире проняло и его.

– Да уж, – отозвался на слова охранника В. ничего не значащими словами.

– Нет, прямо по воде как ошпаренный и купальщика, тот тонул, в охапку – и вдвоем обратно, опять прямо поверху, – всем видом и тоном требуя от В. сообщничества, проклекотал из своей голубятни охранник. – Охренеть можно!

– Да, да, – покивал В. Уж чего ему не хотелось, так заниматься обсуждением вчерашнего с этим охранником.

Но охраннику требовалось поговорить, поделиться докатившейся до его слуха новостью, его так и распирало.

– Что, чудо, что ли? – вопросил охранник. – А? Может такое быть?

Готовность к детскому простодушному удивлению читалась на его мясистом лице с широкими, брылами висящими щеками.

– Откуда мне знать? – с прежней короткостью отозвался В. И не удержался: – Может, это массовая галлюцинация, известно такое. Раньше часто случалось.

– Галлюцинация? Массовая? – недоуменно протянул охранник. – Что за хрень?

– Открывайте шлагбаум, – потребовал В. – Опаздываю.

Дорога послушно стлалась под колеса его “Фольксвагена”, с тем же механическим равнодушием глотали ее асфальтовые метры соседние машины в потоке – казалось, никому ни до чего никакого дела, полное отчуждение, замкнутость на себе; но это иллюзия, кажущийся штиль, думал В. Если так возбужден какой-то охранник на стоянке, то этим возбуждением охвачен и весь город, сейчас на работе его ждет обвал пересудов и толков – шквал, ураган, тайфун.

Он был прав в своем рассуждении.

Уже на крыльце, когда поднимался к стеклянным дверям заводоуправления, его догнал, подхватил под локоть коллега – тоже замначсектора в их департаменте.

– Привет господам начальникам! – общекотал он ухо В. выдохом влажно-горячего воздуха. – Шествуем служить родине и мамоне?

Коллега был чуть постарше В., держался эдаким свойским парнем, если и не своим в доску, то почти своим – откуда и шел этот тон незлобивого балаганного гаерства, – но В. приходилось наблюдать его в ситуациях конфликта: от свойскости в одно мгновение могло ничего не остаться, и – волчьи клыки наружу.

– Почему мамоне? – В других бы обстоятельствах В. нашелся как ответить. Не впадая в серьезность, но и с достоинством. Однако сейчас он весь был скован напряжением. – Иду на службу. Работать.

– Заколачивать денежку для хозяев, – как закончил за него коллега. – Чтобы и нам от их щедрот перепало. Маловато перепадает!

– Да, могли бы и побольше откалывать, – согласился с его инвективой В.

Они взошли на крыльцо, двинулись к дверям, угодливо разъехавшимся в стороны, и тут коллега, уже совсем иным тоном, без всякой свойской шутливости, произнес, и голос его протрепетал тем же возбуждением, что у охранника:

– Знаешь, нет, слышал? Что вчера на Запрудном будто бы случилось?

Сказать, что не слышал, означало обречь свой слух на бурное просвещающее словоизвержение.

– Слышал, – подтвердил В.

– Что это за бред? Все как с ума сошли: тому рассказали, тот будто бы прямо сам видел, тот не видел, но у него деверь как раз там…

Коллега был само воплощение трезвости. Приправленной, естественно, в изрядной доле и скепсисом, и цинизмом, но все же и скепсис, и цинизм ходили как бы в слугах у его трезвого отношения к жизни, и что В. ценил в нем, так это его приверженность в любой ситуации здравому смыслу.

– Массовая галлюцинация, я думаю, – сказал В. – Что еще? Другого объяснения не может быть.

– Как в Средние века, что ли? – протянул коллега. – Странно. Там все-таки религиозный психоз был. А тут что?

– Жара, – через паузу ответил В. За мгновение до того он не знал ответа на этот вопрос, но коллега задал его – и ответ тотчас нашелся. Выскочив эдаким чертиком из табакерки. – Все равно как мираж в пустыне. Тоже ведь из-за жары.

Коллега несогласно покачал головой.

– То миражи! Совсем другое. Но дыма без огня не бывает! Не бывает дыма без огня, это я знаю точно! Тут что-то определенно было. Сто процентов.

Они уже вошли внутрь, миновали холл и стояли у лифтов, ожидая кабину.

– А ты сам что по этому поводу думаешь? – осторожно спросил В.

– Ясно, что раз дым, то был и огонь! – не без экспрессии отозвался коллега. – Но что за огонь? Горело? Тлело? О-о! – взметнулся его голос. – Ты же собирался вчера на Запрудное после работы? Говорил еще: надо сгонять. Сгонял?

О, взяточники, убийцы, генералы преступного мира и его шестерки! Как вы живете под вечной угрозой разоблачения? Такой внутренний вопль сотряс В.

Но внешне он остался само хладнокровие.

– Сгонял, – произнес он вслух. Сообразив следом, что подобная короткость может показаться подозрительной. – Но при мне – ничего особенного. Ничего необыкновенного… ровным счетом.

Растворивший свои медленные двери лифт явил себя спасительным убежищем. В. ринулся в пластмассово-железное нутро кабины как убегая от смертельной опасности. В лифт вошло еще несколько человек, и В. постарался, чтобы их с коллегой разнесло по разным концам кабины. А на их этаже, чтобы разговор не вернулся к прежней теме, В. перехватил инициативу – с живостью, словно его это необычайно заботило, поинтересовавшись, готов ли коллега к сегодняшнему совещанию. На самом деле готовность коллеги его совершенно не волновала, однако для того совещание было действительно важно, он тотчас же заглотил крючок, – и к вчерашнему событию на Запрудном уже не возвращались.

– О’кей, вперед, жрецы мамоны! – останавливаясь перед дверью своего сектора и указывая на нее путеводным жестом уверенного в своих действиях вождя, возгласил коллега. – Будем надеяться на ее благосклонность к нам.

– На мамону надейся, а сам не плошай, – с удовольствием на этот раз ответил на его гаерство В. Он был рад, что коллега вернулся к этому тону – как бы такого свойского похлопывания по плечу: все же втайне, помня о волчьих зубах, что обнажались в конфликте, он опасался коллегу – так, на всякий случай. – Нам, наемным работникам, благосклонности бы начальства.

Комната, где имел счастье проводить трудовой день сам В., была уже полна. Но никто не сидел на своем рабочем месте, все сбились гудящей толпой около одного стола, и, только В. вошел в комнату, его словно тряхнуло током – такое высоковольтное напряжение растекалось по комнате от этой жарко гудящей голосами толпы. Хозяин стола, сдвинув в сторону клавиатуру компьютера, сидел одной ягодицей на столешнице – словно председательствующий на импровизированной конференции, а собравшиеся вокруг него выступали, и чуть ли не все одновременно. Всё о вчерашнем, не успел подумать В., вернее, едва успел подумать, – его увидели, и вслед за жидким хором утренних приветствий толпа разродилась дружным вопрошанием: “Слышали о вчерашнем? На Запрудном что было?”

Что же, не избегнуть было участия в этой их конференции!

– Работать надо! – с неожиданной для самого себя суровостью возгласил В., одеваясь в нее как в защитную броню. – Мамоне служить! – непонятно для всех процитировал он коллегу, приведя гудящую толпу в замешательство.

– Нет, ну когда такое… – попробовал было кто-то обосновать царивший ажиотаж, В. перебил:

– Жара! Жара, и ничего больше. Галлюцинация! Мираж! Вы в каком веке живете? Нужно искать научное объяснение!

– Ну да, экономическое, – иронически произнес в толпе другой голос – то ли развивая непонятную шутку В., то ли намекая на занятия их департамента.

Комментарий шутника тотчас был с живостью и ликованием подхвачен:

– Точно! Страстью к дензнакам все можно объяснить. Дайте мне мильярд, и я по воде побегу!

– И я бы побежал! – было поддержкой этому восклицанию.

– Да, за мильярд-то точно каждый бы побежал! – прозвучало итогом.

И зазвеневшее было готовой лопнуть струной тягостное недоумение, возникшее от суровости В., разрядилось, каждый принялся отпускать собственные шуточки – ни к кому особо не обращаясь, так, в пространство, – и, само собой получилось, стали расходиться к своим столам – начинать день, приступать к рабочим обязанностям. Что, конечно, и пора уже было: пусть и не сам начсектора пришел, а всего лишь зам, но и зам – хоть и не особое, но начальство, так что в любом случае следовало расходиться, начинать заколачивать деньги хозяевам.

Рабочее место В. было не за выгородкой, как у начальника сектора, а в общей комнате, он проследовал к нему, включил, не опускаясь на стул, компьютер и лишь после этого стал располагаться: снял пиджак, повесил на спинку стула, расстегнул портфель, извлек из него бумаги, что брал домой, бросил рядом с клавиатурой. Молодая длинноногая сотрудница в джинсовых бахромящихся шортах, стремящихся выглядеть стрингами, всегда старавшаяся угодить В., подлетела с радостной свежей улыбкой, вопросила – так, что откажешься, – смертельно обидишь, – не принести ли стаканчик кофе из автомата. Кофе в преддверии близящейся жары не хотелось (на кондиционерах для простых смертных владельцы завода, естественно, экономили), он попросил шоколаду, дав ей деньги, она удалилась, стуча каблуками, звонкой кобылкой, он сел перед засветившимся экраном – рабочий день начался.

В. не успел толком начать заниматься делом – раздался вопль. Как такой восклицательный знак, исполненный голосом. Вопил хозяин того стола, около которого толклась до этого вся комната:

– Е-ка-ла-ме-нэ! На Ютьюбе что! Кто-то на видео заснял и ролик тут выложил!

Смерч пронесся по комнате и смел во мгновение ока всех, кто был в ней, на прежнее место. Кто немного посопротивлялся смерчу – это В., но и у него недостало сил усидеть за своим столом, – смерч поднял его и швырнул ко всем остальным. Только он оказался в последнем ряду кучи-малы.

Странной конфигурации, перекошенноширокогрудая человеческая фигура двигалась издалека скачками по направлению к объективу. Темнела у нее за спиной, сливая со своим фоном, сумрачно-зеленая кипень леса, играла рябью солнечных бликов сизо-голубая поверхность, по которой неслась фигура, и была эта дрожащая солнечными бликами поверхность, несомненно, водой.

– Поближе бы, поближе! Наехал бы! – шепотом простонал кто-то в куче-мале перед В.

Камера, однако, держала прежний план. Словно тот, кто снимал, боялся, что малейшее его движение помешает съемке, совершит что-то необратимое, так что исчезнет сам объект съемки. Но человек, что летел по-над водой, приближался к камере сам, все увеличиваясь в размерах, и вот стало понятно, что уродливая широкогрудость его – на самом деле другой человек, которого он несет на руках, а тот, беспомощно болтаясь откинутой назад головой и безвольными ногами, держался за его шею, и было видно – так цепко, не отпустит ни за что, если только лопнут вдруг сухожилия.

Обмершее сердце В. бухало в груди, словно тысячетонный молот из кузнечно-прессового цеха их завода, который, когда работал, слышно было за несколько десятков метров от корпуса цеха. В. стоял, впившись взглядом в бегущего по воде, и вслед буханью сердца в голове стучало: только бы без увеличения! только бы без увеличения! только бы без!..

Человек между тем все приближался, был уже совсем близко к берегу, оператора, видимо, толкнули – камера дрыгнула вверх, схватив голое небо, дрыгнула вниз, показав срез воды, захватив головы толпящихся на берегу купальщиков, снова поймала человека, так чудесно несущегося со своей ношей по поверхности воды, в объектив, и то, чего боялся В., случилось: камера наконец взяла героя съемки крупным планом.

Она наехала на его лицо – и В. узнал себя. Все равно как взглянул в зеркало. Как, бреясь, глядел на себя в его блистающую пластину какие-то полчаса назад.

Шелестом потрясенных голосов полыхнула куча-мала. И ожила, зашевелилась, каждый с рьяностью стремился как можно скорее выдраться из нее, мгновение – и вот она, еще только что такая единая в своем желании увидеть необыкновенное происшествие, распалась, но – лишь для того, чтобы тут же вновь спечься в едином жарком любопытстве, центром которого был он, В.

– А ведь это вы! – уличающе пропело многоликое спекшееся любопытство женским голосом.

– Однозначно вы! Один к одному вы! – тотчас же подхватил солистку хор. – Конечно, ты!

Кто-то в его секторе был с ним на “вы”, кто-то на “ты”.

Чувством, похожим на пронзительную тоску, овеяло В.

– Да, поразительно похож, – согласился он.

Неужели и вправду так было? – ухал теперь в нем молот. Как это могло быть? Почему это случилось со мной?!

– Какое похож – вылитый ты! Не открещивайтесь! Не открещивайтесь! – накрыла В. с головой крутая волна.

– Ну да, я, конечно, – сказал он. – Такой вот хват. По воде, как посуху. Кто б сомневался!

Почему-то в завершение этой тирады у него вскинулась рука – с такой итальянской экспрессией из фильмов неореалистической эпохи, – проиграла в воздухе, нарисовав незримую фигуру “чего-то эдакого”, и на завершении фигуры он повернулся, тронулся, сдерживая шаг, к своему месту. Спокойней, спокойней, держать себя в руках!

Звонкая кобылка, ускакавшая за шоколадом для него, объявила о возвращении все тем же радостным цокотом своих копытец. Бумажный стаканчик в руке, когда она приближалась к В., странно подрагивал. Лицо ее горело нетерпеливым желанием поделиться чем-то необыкновенным.

– Ой, а вы знаете, – передавая ему стаканчик, произнесла она, глядя на В. с сиянием восторга, – я сейчас около автомата что слышала? Там говорят, какой-то ролик в Интернете нашли, вот того, что вчера на Запрудном было, и будто бы тот, что на воде, на вас похож!

В. был готов к чему-то подобному. Можно сказать, он был во всеоружии.

– Да, – отозвался он с небрежностью, – мы тут только что этот ролик тоже смотрели. Иди вон глянь. Плавки там на этом кудеснике какие! Жуть. Чтоб у меня такие были? Да я в жизнь такие не надену!

Вернусь домой, тотчас подумалось ему, надо тут же избавиться от них. На всякий случай. Искромсать на куски – и в унитаз. Чтобы и следа не осталось.

3

О, эти совещания в кабинете главы департамента! Чего греха таить, В. любил совещания у главы департамента. В них было что-то от праздника. Прерывается череда наскучивших, приевшихся будней, жизнь выламывается из своего заведенного порядка, расцвечивается, освещается игрой фейерверка. Посещение начальственного кабинета рождало ощущение приобщенности к сферам, прикосновения к рычагам, ты выходил из него словно бы посвященным. Хотя отвечай точно – во что посвященным, не ответишь. Но сама дорогая отделка кабинета, просторным размерам которого было невозможно найти практического объяснения, дорогая мебель, воздушно-тяжелые шторы на окнах, которые так и хотелось назвать необыкновенным словом гардины, наконец, парадный портрет главы государства со знающе-проницательным взглядом льдистых глаз за спиной у главы департамента – во всем этом и было приобщение-посвящение-прикосновение. Конечно, совещание у главы департамента могло закончиться для тебя весьма печально, вплоть до – фигурально выражаясь – разбитой в кровь физии, однако же это вовсе не означало, что следует избегать начальственного кабинета, напротив: без жара опасности, исходящего от него, чувство приобщения-посвящения-прикосновения было бы недостаточно острым, а скорее всего, и вообще бы его не было. Все это напоминало В. отношения с необыкновенно желанной, но совершенно непредсказуемого нрава прелестницей, которая то одарит собой, да так, что вознесешься на седьмое небо, а то вдруг охлестнет такой жгучей злобностью: единственный способ уцелеть – бежать от нее и не возвращаться. Но куда было бежать, получая у этой желанной-непредсказуемой-злобной прелестницы деньги на жизнь? Оставалось терпеть ее и любить. Любить, любить! Потому что как же было терпеть без любви?

Сейчас, однако, В. шел в кабинет главы департамента как на Голгофу. В ногах была слабость, ныла каждая мышца – словно он тяжело и сверхсильно работал, надорвался, и теперь следовало бы распластаться в горизонтальном положении, а не принуждать себя к вертикальному.

Шел он в компании со своим непосредственным начальником, завсектором. Начальник с утра ездил к стоматологу, прибыл к самому совещанию и, едва вошел, тут же кликнул В., поторопил, и они двинулись.

– Что-то ты какой-то вялый, – с благостным высокомерием заметил начальник, когда они спускались по лестнице со своего пятого этажа на третий, где сидел топ-менеджмент. – Смотри на меня: заморозка, сверлили, долбили – иду как огурчик. Или с похмелья?

Начальник был невинен аки младенец. Проведя утро у стоматолога, он отстал от жизни, ему не было ничего известно о видео, которое посмотрело уже все заводоуправление.

– С похмелья, – ответил В. – Еще с какого.

– Вот как? – посмотрел на него с удивлением начальник. – А ты же вроде чуть ли не трезвенник.

– На старуху проруха… – пробормотал В.

На лестничной площадке топ-менеджерского этажа, когда уже открывали дверь, чтобы шагнуть в коридор, отбив за спиной быструю дробь каблуков по ступеням, их догнал тот коллега В., с которым они вместе ехали в лифте.

– А погоди-и, погоди-и! – растягивая слоги, воскликнул он, возлагая руку В. на плечо и принуждая обернуться. – Так это ты! Жара, галлюцинации, Средние века… а это ты и есть!

Лицо коллеги горело азартом открытия, – судья уличил преступника, поймал на лжи, подсудимому некуда деться, попался!

Шеф воззрился на В. с ревнивым любопытством.

– О чем речь? Какие Средние века? Какие галлюцинации? Что значит “это ты и есть”?

– Так на видео! – с жаром воскликнул коллега. Не знать его, в жизнь не подумаешь, что гранитное трезвомыслие – сущность его натуры: такой бесшабашной молодецкой лихостью звенел голос. – В Ютьюбе! Он, кто еще? Собственной персоной!

– Ничего не пойму, – с суровой начальственностью выговорил шеф В. – Толковей! Что там мой зам? – И пошутил, все в том же образе суровой начальственности: – Пьяный, что ли, в голом виде заснялся?

– Какое пьяный! – снова воскликнул коллега. – Напиться каждый может, а вот по воде, как посуху…

За этим пулеметно-скорострельным разговором они все трое подошли к двери приемной, та стояла распахнутой, высокие каштаново-золотые двустворчатые двери кабинета главы департамента тоже раскрыты, секретарша, ответно кивая на приветствие, досадливым движением руки указывала: проходите, проходите, живее! Разговор естественным образом пресекся, и В., воспользовавшись ситуацией, стремительно оторвался от коллеги с начальником, скользнул внутрь кабинета, миновал свободное пространство и сел в середине стола, где было его обычное место.

Он сел – и тотчас услышал, что кабинет зашелестел голосами, подобно тому, как под налетевшим ветерком лопочет листва, и почувствовал на себе взгляды собравшихся. Вернее, это был один взгляд. Многоокий, но один. На него смотрело некое многоглазое существо – с недоумением, неверием, подозрительной настороженностью, – причем это существо и он были враждебны друг другу, как враждебны в природе и не могут жить на одной территории звери, принадлежащие к общей пищевой нише.

– Что? – с вызовом проговорил В., ни к кому не обращаясь и обращаясь сразу ко всем. – Похож? Похож! Но при чем тут я? Все мы на кого-то похожи!

Новый порыв ветерка овеял лепетом листвы кабинет. Только теперь этот шелест прозвучал ощутимо громче, и в него яркой нитью вплелось возмущенное недовольство: подозреваемый в преступлении не имеет права на нападение, ему должно вести себя тише воды ниже травы.

– Да помилуй бог! – выждав, когда взроптавшая листва голосов умерит свое лопотание, воскликнул коллега В. Он тоже занял свое место – точно напротив В. – и смотрел на него оттуда с бесшабашно-уличающей улыбкой разоблачителя. Преступника полагалось вывести на чистую воду и привлечь к ответственности. – Кто ж, как не ты?!

Лучшим способом защиты было выйти из своего укрытия, склонить выю и признать себя во всем виновным.

– Ну, хочешь считать, что я, считай, что я. Не могу запретить, – сказал В.

Шелест голосов снова побежал по кабинету, но тут же и смолк: неприметная дверь за столом хозяина кабинета раскрылась, и из нее вышел сам глава департамента. Он шел грозной походкой римского легионера, облаченного во всю свою боевую бронзу для кровопролитного решительного сражения. Походка эта, однако, давалась главе департамента нелегко: он был самый молодой из собравшихся в его кабинете, совсем пацаненок, посаженный в высокое кресло едва не сразу после студенческой скамьи чей-то сын, доспехи легионера были ему откровенно тяжелы, и приходилось, чтобы нести их груз, напрягаться изо всех сил.

– Все в сборе? – сев и быстро окинув стол давяще-мерклым взглядом Суллы, готового обнародовать очередную проскрипцию, спросил он, обращаясь к помощнику, занявшему место подле его правой руки.

Помощник, и без того непрестанно оглядывавший стол, словно сторожевая собака вверенное ее попечению стадо, вновь пометался глазами по лицам, замерев на мгновение на В., после чего покивал головой с механическим рвением китайского болванчика:

– Все до одного, кто вызван. И вон, – произвел он легкий кивок в сторону В. Явно, явно и до этих стен дошли слухи о ролике на Ютьюбе.

Глава департамента принял рапорт помощника с вялой холодностью, словно сообщенные сведения если и были кому интересны, то никак не ему.

– Шумим, вижу? – изошло из него обращением к собравшимся. – К делу. Кто у нас докладчик? – шевельнул он головой, что означало вопрос к помощнику.

– Докладчиком у нас замзавсектором… – с поспешностью послушно откликнулся помощник, называя фамилию коллеги В.

– Слушаем! – повелел глава департамента.

В. перевел дыхание. Ему была дана отсрочка от разоблачения. Может быть, совсем недолгая. Но он был рад и ей.

Совещание шло своим ходом, с тычками, зуботычинами, пинками, которыми, по обыкновению, обильно награждал юный Сулла, – В. отдыхал. Досталась в свою очередь увесистая затрещина и ему, – В. ничего не почувствовал. Он наслаждался полученной передышкой, вбирал ее в себя, как чистый воздух альпийских лугов, прочищал, вентилировал им легкие – перед тем как неизбежно вновь окунуться в чад и смрад равнинной жизни.

Окунуться пришлось несколько раньше, чем он надеялся. Юный Сулла суммировал тычки и зуботычины общей звонкой заушиной, после чего должно было последовать разрешение расходиться, но вместо этого глава департамента внушительно откинулся на спинку кресла, взялся руками за край столешницы, плотоядная улыбка вытекла на его лицо, и с этой хищно-сладострастной улыбкой он воззрился на В.:

– Так что, это и в самом деле ты?

О, как неожидан, как болезнен был мгновенный переход из альпийской свежести и чистоты в душную теснину равнины. Но короткая схватка перед началом совещания дала В. опыт – как защищаться. Отсиживаться в крепости было безнадежным делом, следовало открывать ворота и ввязываться, перехватывая инициативу, в бой.

– Я, конечно, – сказал он. – Раз все говорят, что я, значит, я.

Правда обезоруживает. Начальник департамента намеревался полакомиться замешательством В., насладиться его смущением, желанием уйти от ответа, он приготовился хорошенько оттрепать его, как нашкодившего домашнего пса, – и был лишен этого удовольствия.

– Вот как, – проговорил он, расставаясь со своей улыбкой и вместе с ней с предвосхищением удовольствия, что получит от трепки, которую задаст В. за уклончивость и очевидную неискренность. – Ну, и как это у тебя получается?

– А спроста, – с лихостью отозвался В. – Надо только захотеть.

По кабинету, точно как перед началом совещания, снова прошелестела листва возбужденных голосов – как из засады, поддерживая терпящего поражение трибуна, вылетел свежий, не потрепанный в схватке отряд. Но В. видел: выход из крепости оправдал себя, он выиграл эту схватку. Сохранившему силы засадному отряду не суждено переломить хода сражения: полководец уже сдался, и сейчас протрубит рог, означающий конец рубки.

Так и прозошло. Юный Сулла, с желчно-досадливой гримасой на лице, оттолкнул себя от стола, откатился на кресле назад и произнес поднимаясь:

– Свободны!

В. внутренне возликовал. Победа, победа, звучало в нем.

Ликование его было, однако, преждевременным. Он вытек в общем потоке расстегнутых пиджаков и расслабленных галстуков через просторные каштаново-золотые двери в приемную – и тотчас осознал, что открывшаяся взгляду картина – это по его поводу. Футбольное поле обширной приемной было заполнено пришлым людом откровенно незаводского склада – печать его ярким клеймом стояла на выражении их лиц, одежде, кое-кто был даже и в шортах, – у некоторых с плеч торчали гранатометами телекамеры, а уж фотокамеры держали в руках чуть ли не все. Журналисты это были, кто еще. Непонятно как протырившиеся сюда. А вернее, понятно как. Охрана на входе недурно сегодня приварила к своему основному заработку. Не иначе как кто-то из заводских, а судя по всему, и не один человек, сообщил этим грифам, где найти ту падаль, что похожа на типа с Ютьюба.

У некоторых из журналистов в руках поигрывали листочки – с его, остро догадался В., ликом, распечатанным, должно быть, с того самого ролика в Ютьюбе, – и мгновение спустя, как вышел из кабинета главы департамента, всю журналистскую толпу подхватило и бросило навстречу ему, закупорив дорогу к выходу. Попали в эту запруду и другие участники совещания, но они без труда просачивались сквозь нее, их толпа выпускала беспрепятственно, а В. завяз подобно насекомому, угодившему в сладкий сироп. Он едва не физически ощутил себя той доисторической мушкой, что вляпалась в изливающуюся из раны на древесной коре смолу и отныне ей навеки быть замурованной в янтарной капле, превратившись вместе с нею в самоцветный камешек. Позвольте, позвольте, повторял он, пытаясь протиснуться между зажимавшими его папарацци, но ничего не получалось – как если бы он бился о стенку из резины. И щелкали, щелкали стрекозы затворов, били по глазам молнии вспышек, – он ослеп от них, оглох от этого щелкающего шороха стрекозиных крыльев. “Это вы? Вы подтверждаете, что это вы? Были вы вчера на Запрудном?” – доносились, как бы поверх стрекозиного шороха, до его оглохших ушей голоса.

– Не был! – вскричал В. – Мушка, отчаянно пытающаяся выдраться из заливающей ее смертельной смолы. – Был! – мушка, бессильно сдающаяся реке фатума. – Не был! Был! Похож! Ну! И что? Двойник! Тройник! Четверник! Ищите еще, что вы ко мне?! Ищите! Ройте землю!

Он не очень-то понимал, что кричит. Он потерял самообладание. Сорвался. У него было сейчас одно желание: прорвать эту резиновую стену, выбраться наружу – обрести свободу!

И стена на этот раз поддалась его напору, сделалась проницаема. В. шагнул в образовавшийся прорыв – и вылетел на волю. Стрекозы затворов щелкали вслед, гранатометы видеокамер тоже, должно быть, расстреливали его в спину – вон, вон, стремил он себя от них. Не нужна была ему эта публичность. Не было в нем никакого желания выделенности. Его вполне удовлетворяла его жизнь. Он хотел просто прожить свою жизнь – честно и с достоинством, да-да, честно и с достоинством, так, – и ничего иного, ничего кроме, ничего сверх того.

4

В коридоре на выходе из приемной В. ждали шеф с коллегой. У шефа теперь был ублаготворенный вид, но в его взгляде В. прочитал недоуменно-оскорбленное чувство: все-таки В. занимал более низкое положение, чем он, почему же эта слава досталась В., а не ему? Что до коллеги, тот по-прежнему горел возбуждением, которое лишь разожглось от шабаша в приемной.

– Ну что? И что теперь?! – воскликнул он, беря В. за локоть, как бы стремясь к самой тесной, доверительной близости. День уже наливался обычной жарой, кондиционеров в коридоре не имелось, и прикосновение горячей, слегка и потной руки коллеги было неприятно.

– И что теперь? – поведя плечом, чтобы отстраниться от коллеги, ответил В. – Ничего теперь.

– Нет, как? Так и жить, как жил?

– А как еще?

– Не знаю. Не я же по воде пешком!

– А ты попробуй, – сказал В. Он посмотрел на шефа. – В отдел идем? Обедать еще рано.

– Обедать еще рано. Еще рано обедать… – протянул шеф, будто пробуя каждое слово на ощупь. Ему не об этом хотелось. Но о чем хотелось, он не решался. – Идем к себе. Конечно.

Заметив в приоткрытую дверь приемной, что В. не ушел, вскидывая над головами снова затрещавшие стрекозами фотоаппараты, жужжа видеокамерами, в коридор повалил журналистский люд. Идем, поторопил шефа В. и бросился на лестничную площадку, не дожидаясь своего начальника.

– Господа! А не желаете взять интервью у меня? Я вам имею сообщить кое-что прелюбопытное! – прозвучал у В. за спиной голос коллеги.

Прелюбопытное! Что такое мог он сообщить прелюбопытное?

Перед дверью отдела В. замер. Брался за ручку и отпускал. Брался и снова отпускал. Понятно, что в отделе уже известно о журналистском нашествии, и что там сейчас его ждет?

Рука рванула дверь так, словно он ступал навстречу мечам и кольям первосвященнических рабов.

Но нет, никто его тут распинать не собирался. Отдел работал. Светились таблицами экраны мониторов, бежали в колонках столбцы цифр, постукивали под подушечками пальцев клавиатуры – все были заняты своим делом. Для родного отдела он уже не был новостью, с ним из Ютьюба освоились, он за эти прошедшие три часа успел стать обыденностью, которая не трогает и не смущает. И только когда В. на деревянных ногах достиг своего стола, сел, запустил компьютер, возле него, звонко процокав, возникла та молодая сотрудница в джинсовых шортах-стрингах, что всегда стремилась ему услужить, демонстрируя разнообразные знаки внимания.

– Ой, вы знаете, а о вас тут в новостях по телевизору говорили, – прозвенела она. – В смысле, не о вас, а вот тот самый ролик показали.

После журналистской стены, через которую пришлось прорываться, подобное известие никак не могло быть для В. шоком.

– Скоро меня уже и в натуральном виде, в чем мать родила, покажут, – неблагосклонно отозвался он в ответ. – Ждите.

Угодница растерянно постояла около В., не понимая его нерасположения, радостная свежая улыбка ее угасла, и вместо веселого цокотка копытец, когда она, молча повернувшись, поскакала к своему рабочему месту, прозвучал унылый глухой бряк.

Звонок жены был предсказуем. В. ждал его даже раньше.

– Ну что, как ты? – воплощением сердоболия прозвучал ее голос. О том, что у нее на работе только и разговоров о ролике на Ютьюбе, она не сказала. И не спросила, как у него. Ясно было, что раз на ее работе так, то у него то же самое, только нужно еще все возвести в степень. Ее волновал он сам, его состояние. Хорошая у него была жена, истинно половина, он всегда это осознавал. Он даже не знал, любит ли ее. Любил ли когда-нибудь? И так было еще тогда, когда они всего лишь, как это говорится, “ходили”. Ему было с нею – как с самим собой, с первого мгновения, как встретились. Словно он разделился на них двоих, но и они двое – это был все он. Не будешь же любить самого себя. Ты – это ты, ты есть, и все. Можно себя, конечно, и ненавидеть, но и в ненависти невозможно быть от себя свободным.

– Держусь. Вроде как отбился, – ответил он жене. – Журналисты тут набежали, вопросы задавали, снимали, – ничего, жив-здоров.

– Ты ведь ни в чем не виноват, – сказала жена.

– Только в том, что хочется им кушать. – У них в семье, когда кто-то не мог найти нужного слова, было принято прибегать к цитатам из классики.

– Но это естественно, – помолчав, осторожно проронила жена.

– Им хочется кушать, но я не пища, – тут же парировал В. И – он не знал, почему, он вроде не собирался – задал ей вопрос: – А я что, я в самом деле… прямо по воде?

– В самом деле, – подтвердила жена.

– Ты видела, вот все, как в этом ролике, так?

– Так, – снова подтвердила жена.

В. и хотелось говорить с нею, он нуждался в ее сочувствии, ее поддержке, просто в ее голосе в трубке, но о чем было говорить? Может быть, впервые за двенадцать лет их жизни он не знал, о чем говорить. Потому что говорить сейчас возможно было лишь об одном. Но настолько же и невозможно было говорить об этом.

– Ладно, до вечера, – сказал он.

– Да, до вечера, – тотчас, с обидной охотой согласилась она. – Заедешь?

– Разумеется.

Жене по утрам нужно было на службу часом позднее, чем ему, поэтому он выходил из дому и ехал на работу один, вечером же они возвращались вместе: ему обычно приходилось задерживаться после рабочего дня, завершая всякие срочные дела, и на обратном пути он всегда заезжал за нею.

В. сидел перед светящимся экраном компьютера, до хруста в костях сжимая в кулаке трубку мобильного, и горло свивало готовым вырваться наружу криком: “И что теперь?!” – восклицание, которым встретил его коллега около приемной главы департамента после журналистского шабаша.

– И что теперь? – заставив вздрогнуть, прозвучало не внутри него, а над ухом – произнесенное голосом шефа. В. резко повернулся – шеф стоял над ним и, улыбаясь с тем просвещенно-ублаготворенным видом, что появился у него после совещания, вопросительно смотрел на В. – И что теперь? – повторил он. – И обедать теперь не будешь ходить?

В. тронул клавиши телефона, который все так и сжимал в ладони, глянул на зажегшийся экран. Оказывается, прошел уже чуть не час, как закончилось совещание – столько времени он просидел, пялясь в монитор и ничем не занимаясь, – настала пора обеда. Как правило, ходил в аквариумную выгородку шефа, звал того на обед он, а тут обеденный перерыв уже начался, следовало направлять стопы в столовую, он же не поднимался с места, и шефу пришлось самому звать его.

Однако пойти в столовую, стоять вместе на раздаче, потом делить один стол – все это неизбежно означало говорить о вчерашнем. Шеф потому и заявился сам звать его, что сгорал от любопытства, ему не терпелось воспользоваться наконец случаем и как следует расспросить В. Подробно и со смаком. В деталях и красках.

– Я не пойду, – сказал В. – Извини. Что-то я… Что-то у меня живот, – угрюмо пробормотал он, не найдя для отмазки лучшего объяснения.

– Да? Не пойдешь? – Шефу нужно было привыкнуть к тому, что его вожделение окажется неудовлетворенным. – Живот, значит? Хочешь, чтоб поверил? Чудотворец! – не удержался он.

В. промолчал. Разоблаченному преступнику пристала поза сокрушенного покаяния.

Так он и не пошел обедать. Вообще. Ведь у него не все в порядке было с животом. Соврав – живи по этой лжи. Работать, однако, он себя все же заставил. Он был достаточно ответственным человеком и, зная за собой это качество, даже культивировал его в себе. А еще заставил себя, когда подошло время очередных новостей по местному телевидению, включить их на компьютере. Вот он вышел из кабинета главы департамента, вот журналистская толпа рванула к нему… ну и видок же у него был, что за выражение лица, а голос, когда отвечал им! Хлипкая мушка, влипшая в смертельный наплыв смолы и отчаянно пытающаяся спастись.

Сюжет закончился. В. оторвался от экрана, повел глазами по сторонам – вся комната смотрела на него, и смотрел из своего аквариума шеф. Поперечина рамы перекрывала ему поле зрения, и, вглядываясь в В., он приподнялся в кресле, подался вперед, оттопырив зад, будто гусак. О, не мушкой, отчаянно трепещущей прозрачным хитином своих крылышек в безнадежной попытке спастись, а незаметной песчинкой, одной из тех несчетных биллионов, из которых состоит какая-нибудь Сахара, захотелось стать В. в этот момент. И такое еще было желание: сорваться, бросив все, с места, скатиться по лестнице, вломиться в машину и, врезав с ходу немыслимую скорость, умчаться куда глаза глядят, – от всех, от всего… но нет, как можно?!

До конца рабочего дня оставалась уже четверть часа – в трубке прозвонившего на столе внутреннего телефона прозвучал женский голос с теми вкрадчиво-властными интонациями, что бывают у секретарш больших начальников. Но это не был голос секретарши главы их департамента. Это был голос, которого он не знал. Секретарша директора по связям с общественностью – вот кто ему звонил. Спуститесь на второй этаж, представляете куда там? Прямо сейчас, приказала она, директор вас ждет.

Спина, ощущал он, когда направлялся к выходу, вся, как стрелами, была утыкана взглядами. Должно быть, на него смотрел весь сектор, и шеф из своего аквариума, конечно, тоже воткнул свою стрелу. И что за стрела была ему уготована у директора по связям с общественностью? Зачем он мог понадобиться этому директору?

Восхитительно белокурая, вся закамуфлированная под куклу Барби секретарша директора по связям встретила В. взглядом – словно он был материализовавшимся Лох-Несским чудовищем. Присядьте, подождите, велела она, исчезая за дверью директорского кабинета. Двустворчатая дверь кабинета была того же глубокого каштанового цвета, что у главы департамента, так же отделана всякими золотыми накладками, придававшими ей дворцовый вид, но шире, выше и больше золота – внушительнее и дворцовее.

– Заходите, – появилась секретарша. Отскакивая в сторону, когда В. приблизился к дверному проему, будто он и в самом деле был Лох-Несским чудовищем, от которого можно ждать неизвестно чего.

– А вот и Христос наш! – вскинул руки, приветствуя В., сидевший за своим столом директор. После чего развернулся к столу боком и, не увеличиваясь в росте, словно быстро и сильно поглаживая себя по ляжкам, двинулся В. навстречу. Ошеломление В. длилось мгновение: директор показался из-за стола, и В. увидел, что директор сидит в инвалидном кресле, а то движение руками, которое принял за поглаживание, – это он крутит, перехватываясь по сверкающе-никелированным кольцевым поручням, похожие на велосипедные, в серо-черных рубчатых шинах колеса. Тотчас В. вспомнились ходившие по заводу время назад слухи, что директору по связям с общественностью следствием диабета ампутировали обе ноги, но ни разу за это время ему не приходилось видеть директора, и слухи забылись. – Вот он, вот он, вот он! – радостно восклицал директор, приближаясь к В., крутя колеса с завидной силой и ловкостью. – Вот он у нас какой! Красавец, молодец, спортсмен, только не комсомолец. – Директор захохотал. И как раз подкатил к В., остановился, протянул руку. – Счастлив видеть! Безмерно! Необыкновенно! И кто б не был?! Подумать только!.. – Не ожидавший подобного приема, растерявшийся В. стоял, не подавая ответно руки, и директор, наклонившись, вытянул к нему свою – сколько то позволяло кресло: – Дайте пожму вашу руку! Дайте!

В. торопливо ступил на полшага вперед и пожал протянутую руку директора. Та была похожа на лопату сталевара – громадна, жестка, ухватиста, поразительно крепкое было у директора рукопожатие. В. вспомнились и другие слухи, ходившие про директора по связям с общественностью: он был одним из владельцев завода, везуче поучаствовав в приватизации; когда ампутировали ноги, его будто бы хотели сбросить с вершины, чуть ли уже не отняли акции, до автоматов даже дошло дело, – но директор сумел отбиться и вот по-прежнему занимал положенный ему кабинет.

– Давай садись, поговорить нужно. Поговорим, – махнул директор рукой, указывая В. на кресло-стул около своего стола. – Садись, садись, не журись! – И, мигом развернувшись на месте, так же энергично и скоро, как к В., укатил обратно.

Судя по всему, для него В. Лох-Несским чудовищем не был. А если и был, то вполне симпатичным чудовищем.

В. прошел к указанному креслу, сел, положил руки на подлокотники и тут же снял, опустил на колени. Чтобы мгновение спустя снова опереться на подлокотники. Его потрясывало, будто на морозе, кожу лица натянуло, казалось, она заглянцевела, как лист фотобумаги.

Директор по связям, уже обосновавшийся у себя за столом, смотрел на него со снисходительно-благостной улыбкой взрослого, любующегося ребенком.

– Что, не надоело все на одной должностенке сидеть, штаны протирать? – с интонацией той же снисходительной благостности произнес директор. – Не пора ли уже и поменять?

– Простите, не понял? – В. старался изо всех сил не выказывать колотьбы, что била его. Ему впервые пришлось удостоиться столь высокой аудиенции. Ясно было, с чем она связана, но что она значила? Если бы его хотели уволить, его бы уволили без всякого вызова на такой верх.

Улыбка на лице директора по связям двинулась вширь, как вода в половодье. Щеки, скулы, лоб, не говоря о глазах, – все сделалось одной распахнутой навстречу В., полноводной улыбкой родительской любви.

– Да что ж непонятного? Что непонятного! Нужно родному предприятию все силы отдавать! Все способности! До последней капли! Какое предприятие, а? Гордость отечественной промышленности! Самое крупное в нашей отрасли! Во всем мире нашу марку знают, не так?!

– Да, наверное. Так говорят, – вставил свое слово оглушенный В.

Директору по связям не понравилась его реплика.

– Не “говорят”, а так и есть! Любить надо родное предприятие. Любить! А у него сейчас трудные времена, известно? С портфелем заказов не блестяще, парк станков устарел. Инвесторы нужны, инвестиции нужно привлекать! Будут инвесторы – будем в шоколаде, не будет инвесторов – где будем?!

Он вопросил – и замер, подавшись всем своим могучим телом к В., вынуждая его к ответу.

– Ясно где, – должно быть, не совсем так, как ожидалось, сказал В.

– Вот именно, – подхватил директор по связям. – В жопе! Нам это надо?

И вновь В. не оставалось ничего другого, как ответить. И на этот раз так, как того хотелось директору по связям.

– Не надо, – произнес он.

– Вот! – вскричал директор по связям, сильно и звучно шлепнув по столу ладонью. – Не надо! Так почему же ты сидишь в этих своих замсекторах?! В замсекторах! Любой сможет в замсекторах! Всякий болван!

Теперь В. не ответил.Что он мог ответить? Что место начальника сектора не свободно, а стать главой департамента – несбыточная мечта? Взлететь на такие вершины – какие родственные связи нужно иметь, какими доблестями выделиться! Вместо ответа он просто пожал плечами. Что можно было истолковать как угодно, в том числе и так: пошли вы от меня! Нет ничего неопределеннее, чем пожатие плечами.

Директор по связям подождал-подождал и, отдав себе отчет в том, что словесного ответа не будет, вернулся к своему вещанию.

– Больше не замсектора, – объявил он. – Переходишь в мое непосредственное подчинение. Свободный график работы. Хочешь – к восьми утра, хочешь – к двум дня, хочешь – к восьми вечера. Как душа велит. Можно, если какие дела, и вообще не приходить. Зарплата – четыре твоих нынешних. Плюс бонусы всякие. Хорошие бонусы, тебе и не снилось. Нужно как следует попахать на родное предприятие. Попропагандировать его! Чтобы каждая собака о нас знала. На телевидение тебя позвали, о том о сем разговор – свернуть на предприятие. Интервью газете-журналу даешь – о предприятии! На конференцию какую позвали – о предприятии! Что именно говорить – завтра памятка тебе будет. Чтобы наше имя у всех на слуху, чтобы твое имя и имя предприятия – одно целое. Ясна задача?

В. слушал директора по связям, и до него мало-помалу доходило, что ему тот предлагает. Но единственное, что его устраивало в речи директора по связям, – это зарплата. Вот от зарплаты в четыре раза большей он бы не отказался. Все же у него была семья, двое детей, и пусть жена тоже работала – едва получалось сводить концы с концами. А так жена могла бы уйти с работы, заниматься детьми. И не придется, вот наступит осень, начнется новый учебный год, опять стоять на ушах, названивая в очередь каждые полчаса по телефону: дошли дети домой из школы, пообедали, сели за уроки, успели вернуться с прогулки до темноты?.. Однако все остальное в предложении директора по связям В. не устраивало. Не хотел он в эти топ-сферы, не нужно ему это было. Его вполне устраивала жизнь, которой он жил. А жизнь, что предлагалась… все в ней было чужое. Он не хотел чужого. К тому же он не верил в свое “чудо”. Этого не могло быть – того, что записалось на видео. Все это было каким-то чудовищным, грандиозным розыгрышем, вот-вот, розыгрышем, – только непонятно чьим, непонятно зачем и как устроенным.

– Нет, – проговорил он решительно. – Я не гожусь на роль, которую вы мне предлагаете. Уж где работаю, там и буду. Меня все вполне удовлетворяет.

– Что ты говоришь?! – изобразил директор по связям потрясение. – Там и будешь? Удовлетворяет? А вот руководство твоего родного предприятия не удовлетворяет! – Он потянулся, взял лежавший на столе бланк завода с набранным посередине листа небольшим текстом и прошоркнул лист по столу к В. – Прочти-ка и распишись, что ознакомлен.

С тревожным недоумением В. взял бланк, развернул к себе, чтобы можно прочесть, – это был приказ генерального директора о переводе его, В., в непосредственное подчинение директора по связям с общественностью. Почему вдруг, с какой стати, не спросив меня, собрался произнести В., – директор по связям не дал ему раскрыть рта.

– Подписывай, и без разговоров! – взревел он. – Счастья своего не понимаешь – поймешь потом! Будешь лицом предприятия! Как эти модели там всякие – лицо фирмы. Вот как они, так и ты. Они – духи ' с нижним бельем, ты – наша продукция. Никаких отказов! За отказ – расстрел! – Тут директор по связям счел, что последние слова излишне свирепы, и решил сдобрить их шуткой, добавив со смешком: – Расстрел через повешение!

5

А чудная, надо сказать, пора была сейчас у В. с женой. Можно считать, второй медовый месяц. Никогда раньше за всю их жизнь не случалось такого. Нынешней зимой В., переданный по тайной цепочке, поступил заказ от неких высоких городских чиновников написать для их детей-студентов дипломы, он написал (не он бы, так кто-то другой!), получил изрядных размеров гонорар, и на этот гонорар его дети – впервые в жизни! – были отправлены в сопровождении тещи в пансионат на южное теплое море. И уж какое теплое было там море при нынешнем-то лете! Дети купались, визжали от счастья (этот их визг так и слышался в эсэмэсках, что они слали), а В. с женой остались вдвоем, опять же впервые за многие годы, – чем не медовый месяц? И то, что они сейчас не были свободны от всех дел, как то бывает в медовый месяц, а по-обычному тянули рабочую лямку, ничего не меняло: рабочее время заканчивалось, распахивая дверь в ту пору, где ничто не препятствовало поступать с собой по своему произволению, и этих часов им вполне хватало, чтобы ощутить на губах вкус меда. Если бы не вчерашнее, они бы сейчас, вероятней всего, закатились в кино – в облюбованном ими кинотеатре не экономили на электричестве для кондиционера, шел фильм, который, по отзывам, должен был доставить им радость, – перекусили бы там в кафешке, – все, как двенадцать лет назад. Много ли нужно для счастья? И вот вместо этого – встретились, и нет сил никуда идти, и нет даже сил говорить о чем-то друг с другом, и куда же ехать? – домой, куда еще. И можно сказать, не ехали – тащились, хотя вполне приличная была скорость, никаких особенно пробок, и такое еще чувство: будто в машине повсюду развешены похоронные венки.

– А может быть, ты все-таки зря не принял предложение? – в голосе жены были осторожность и робость. – Не знаю, что в нем уж такого ужасного. Можно считать, повышение.

В., сколько директор по связям ни давил на него, не расписался под приказом.

– Что за повышение, – пробормотал он. – Это если бы по моей специальности… Что значит быть лицом предприятия? Совать свою физиономию под объективы, рассказывать, в каком роддоме меня мама на свет произвела, какой расцветки трусы предпочитаю? Уволь!

Он понимал, что жену привлекала обещанная зарплата – четыре нынешних! – отклонив предложение директора по связям, он, по сути, пренебрег интересами семьи, но торговать этой неизвестно откуда взявшейся у него способностью – нет, он не мог представить себе такого. Да еще вопрос, не фикция ли эта его способность.

– Но на время, – все с теми же осторожностью и робостью проговорила жена. – Хотя бы пока ажиотаж не спал. Лучше, чем дипломы для каких-то дур стряпать.

– И долго я продержусь на такой не пойми какой должности? – В. почувствовал, что начинает закипать. – Ажиотаж спадет – вышвырнут меня вон, и что я? Куда деваться? Останусь вообще без работы.

– Не понимаю, зачем так говорить о себе: “вышвырнут”, “вон”! – жена вспыхнула, будто он оскорбил ее. – Зачем пророчить себе дурное? Каркать, извини!

Того, что сама хлещет словами, как кнутом, она не видела.

– При чем здесь “каркать”? – В. пришлось оправдываться. – Я просто рисую реальную картину того, что будет.

– Конечно, если опустить руки и ничего не делать, другой картины не может быть.

Да, замечательно у них начинался вечер. Вот тебе и медовый месяц.

– Давай оставим это, – попросил В. Раздражение, поднявшееся в нем, никуда не ушло, он опасался, что оно вырвется наружу. – Тебе будет приятно, если твой муж станет кем-то вроде клоуна?

– Но если за это клоунство ему будут платить по-человечески, почему нет? – парировала жена.

– По-моему, мы и так живем по-человечески, – следя изо всех сил, чтобы голос звучал бесстрастно и ровно, сказал он. – Тебе разве чего-то не хватает? Желания могут расти, словно живот у обжоры. Не ограничивай себя – и раздуешься, как какой-нибудь Людовик пятнадцатый. Тяжко же ему было таскать свое брюхо.

– Не надо крайностей! – Пламя обиды, казалось, охватило жену с ног до головы. – А вечно ходить голодным – это по-человечески? Хотеть все время есть, есть, есть! Смотреть по сторонам – кто что жует, пускать слюнки, блестеть глазами от голода?

Она была хорошей женой, он всегда осознавал это и дорожил ею, но все же шлея под хвост иногда ей попадала, и уж если на нее накатывало, она язвила его без всякой жалости.

– Вот как? Голодной ходишь? Новость для меня! – не поворачиваясь к ней и старательно глядя вперед на дорогу, проговорил В. – как удивился. На самом деле не удивился, удивление было способом не взорваться. – По-моему, не ходим мы голодные, что за выдумка. По сторонам глазеть не нужно, слюнки пускать!

– Да?! Не глазеть?! – Сноп жарких искр взвился над женой. – Мы с тобой в безвоздушном пространстве живем, никого вокруг нас – чтоб не глазеть? Машина твоя, вот едем, это машина? Ты ее с помойки притащил, на другую тебя недостало! А уж как с ней что, гайку подтянуть, свечу поменять, – все, зубы на полку. Не так, нет?!

Это было не так, машина, разумеется, была не с помойки, он ее купил. Но по сути она была права, этот “Фольксваген” набегал в чужих руках столько, что, в принципе, ему полагалось быть на автомобильной свалке. И куплен он был за ничтожные деньги – истинно копейки. А чуть бы дороже – и уже не осилить.

– Остановись! – прервал ее В. С такой раскаленной резкостью, какой не ожидал от себя и сам. – Остановись! Иначе… – Голос его сел, превратившись в клекочущий хрип.

Что “иначе”, он не знал, да скорее не слова, что произнес, а этот его хрип отрезвил жену.

– Ой, прости меня, прости меня, прости! Пожалуйста! – вырвалось из нее. Она закрыла лицо руками. – Я не хотела! Не понимаю, как получилось. Я так и не думаю вовсе. Прости, прости!

Искренна ли она была? Если не думала, то откуда это все взялось? Думала она так, думала! Вот только и в самом деле не хотела этого говорить.

В. не ответил ей. Он только наконец взглянул на нее. Взглянул и слегка кивнул головой. Я слышал, что ты сказала, значил этот его кивок.

Охранник на стоянке, увидев машину В., не открывая шлагбаума, кубарем скатился из своей голубятни вниз.

– Так это ты сам и есть! – провопил он. В. с женой услышали его даже за закрытыми окнами. – Мне еще утром показалось, ты как-то так… как у следака на допросе! Ясно почему! Пешедралом по воде… ни хрена себе!

И вот тут, с охранником, В. взорвался. Он ткнул пальцем в клавишу, открывая окно, стекло еще ползло вниз – он заорал:

– Что ты лезешь! Ты! Не твое дело! Не лезь! Сидишь там у себя – и сиди! Что привязался? Чудо тебе нужно? Что тебе до чуда?! Доить его будешь? Водку с ним пить?

И еще, и еще орал – бессмыслицу, бред, Бог знает что, пытаясь остановиться – и остановиться не в силах.

Злобно-хищное выражение фиолетовых орлиных ликов на груди оттиснулось копией на брыластом лице охранника. Клюв державной птицы воззрился на В. из мясистых щек. Охранник почесал лоснящийся потом голый живот под пупком, сплюнул под ноги, и из него исторглось с горячей свирепостью:

– Че разбазарился? Пасть заткни! С такой тачкой – и еще хавало разевать!

Шлагбаум перед В. поднялся спустя целую вечность. Во всяком случае, за это время охранник мог вскарабкаться к себе в голубятню раз десять.

Жена, пока они ждали взлета полосатого цербера, сидела рядом с В. – сама пришибленность, искоса, замечал он, взглядывала на него – и тут же отводила глаза. Он видел: губы у нее подбирались, дрожали, собирались гузкой, однако она удерживала себя от слез усилием воли, – точно как вчера, когда он выбрался на берег со спасенным мужчиной.

– Зачем ты так с этим, на шлагбауме, – услышал он от нее, когда уже шли от стоянки к дому. – Нельзя так вести себя. Мне было за тебя стыдно.

Словно не понимала, что сама же и виновата в его крике. Что это вырвалось из него то, что предназначалось ей. Хотя по сути, конечно, была права. Сейчас, задним числом, В. было стыдно невероятно. И все же он не удержался, чтобы не огрызнуться:

– Ты не знаешь, что он мне тут утром устроил.

Как будто это могло быть оправданием – даже если бы и было правдой.

Мобильные телефоны, что у него, что у нее, были отключены – он свой вырубил еще днем, когда один за другим пошли звонки от знакомых и незнакомых, – но домашний телефон, услышали они, подходя к двери квартиры, разрывался. Казалось бы, пока В. доставал из кармана ключи, открывал один замок, второй, телефон должен был смолкнуть, но нет – они переступили порог, он все упорствовал, и жена, вопросительно взглянув на В.: я возьму? – подняла трубку. Телевизор, скорее, прямо сейчас! – вырвался горячим дребезжанием из трубки возужденный до красного каления голос ее подруги.

– Включай телевизор, местный канал, там какого-то с твоей работы показывают! – с ошалевшими глазами повелела В. жена.

Голос говорившего появился на мгновение раньше, чем экран засветился, и В. узнал его. Это был голос коллеги. Экран ожил, внизу как раз выскочила надпись, сообщающая, кто сейчас на экране, и, моментально схватив ее взглядом, В. узнал, что коллега был, оказывается, заместителем главы городского уфологического общества, в качестве которого, судя по всему, и давал интервью. Это он-то, со своим каменным трезвомыслием!

Коллега рассказывал об инопланетянах. В. слушал его, и, чем дальше слушал, тем явственнее его пронизывало чувством ирреального. Игольчатый строй мурашек побежал от затылка по спине. Притом что кондиционера в квартире, само собой, не было, и за день она превратилась в раскаленную духовку.

Из рассказа коллеги следовало, что инопланетяне давно живут среди землян, о том свидетельствует уже просто невообразимое количество фактов, в назначенный час они могут получить команду, и тогда тотчас приступят к выполнению своей, неизвестно насколько миролюбивой к хомо сапиенс миссии. Сейчас, вещал коллега, они находятся в “спящем состоянии”, скорее всего, и сами не догадываясь, кто они есть на самом деле, но время от времени случаются какие-то сбои в программах, что заложены в них, и тогда инопланетяне помимо своей воли себя обнаруживают. Как это и произошло вчера на Запрудном. Скажите, улыбаясь полной сардонического коварства улыбкой, вопросил коллега, много вы знаете людей, которые могут по воде, аки посуху? Вы не знаете никого. Ни среди ближних, ни среди дальних. Ну, согласно Евангелию, Иисус Христос ходил. Так он, как считается, сам Бог воплощенный. Ну, еще будто бы у каких-то святых это получалось. Допустим! Так то святые…

Что-то лезвийно-острое проникало сквозь ознобную дрожь, одевшую собой В., выжигая в ней нестерпимо горячую щель. В. отвел взгляд от экрана, обернулся – то был взгляд жены. Она смотрела на него с такой пристальностью, с таким напряженным сомнением и недоверием – невозможно вынести.

– Да не инопланетянин я, не инопланетянин! – возопил В. – Ты веришь в этот бред? Не могу я ходить по воде, никак! Это вчера… я не знаю, что это такое вчера, общая галлюцинация, что еще?!

– А на камеру снято? – тотчас отпарировала жена. – У оптики тоже галлюцинация?

– Не знаю, не знаю! – воскликнул В. – Оптика тоже… ее человек в руках держал!

Саркастическим изумлением исполнился взгляд жены.

– Понимаешь, что говоришь? Человек, не человек, пусть она на штативе стоит – у камеры нет сознания, чтобы галлюцинировать!

– А вот давай сгоняем на то же Запрудное, поставим эксперимент, – сказал он. Чувствуя себя идущим ва-банк игроком, в карманах которого ни гроша. Что его больше всего страшило во всей этой истории – так это возможность ни за что ни про что потерять жену. – Что я: провалюсь? Не провалюсь? Давай сгоняем? Только попозднее, в сумерках, когда там уже никого не будет. Согласна?

Жена смотрела на него с сомнением, нерешительностью, страхом.

– Ну? Что? – понукнул он ее.

– Если ты настаиваешь, – пряча глаза, торопливо ответила она.

В том, как увела в сторону глаза – будто тихой мышкой шмыгнула в норку, – прозвучало невысказанное: зачем, зачем ты устроил все это, ты не должен был! Словно он своей волей устроил все это.

Коллега на экране между тем продолжал джигитовать на лошадке по имени Уфология, демонстрируя такую виртуозность, что ему мог бы позавидовать любой цирковой наездник. Среди нас, опасность, нельзя приуменьшать, звучал его голос.

В. навел на телевизор пульт и погасил коллегу. С него было достаточно. Следом за чем вытащил из розетки и вилку стационарного телефона. Ты не против, только спросил он жену. Она покачала головой: нет, не против.

Так весь вечер и просидели с выключенными телефонами, выключенным телевизором. Что за бесконечный был вечер! Какой-то переход через пустыню Сахару на верблюдах. Все песок и песок вокруг, все песок и песок – ни конца ему и ни края. Не о чем стало вдруг говорить, и невозможно молчать, и невозможно заняться никаким делом – все валилось из рук.

Парное лиловое молоко уличных сумерек было долгожданным благословенным оазисом, выросшим на горизонте. В. опасался встречи с охранником на стоянке и, когда подходили к голубятне, весь свился в одну твердую комкастую мышцу, – сверху, однако, вывесилось совсем другое лицо. У них же перед ночью передача дежурства, с чувством облегчения осознал В. Дежурил охранник, начавший работать здесь лишь несколько дней назад, он мало еще кого знал, и В. миновал его будку без всяких сложностей.

Берега озера противу надежды В. были еще не пусты. А там, где они вчера лежали, было даже и людно. Конечно, не так, как вчера, большинство уже укатило на ночной покой, но все же еще и плескались в воде, и месили песок в круговом волейболе, и мяли траву в подножии карабкавшегося по всхолмью леска. В. хотелось поставить эксперимент со всею возможной чистотой – именно тут, на этом же месте. Но для этого следовало ждать, когда на пляже не останется ни одного человека. До полной темноты, до глухой ночи, когда уже не станет ничего видно, В. било током нетерпения. Ждать – это было невыносимо.

– Пойдем посмотрим, может быть, где-то, где народу не будет, – позвал он жену.

– Пойдем, – не сразу, словно его предложение требовало тщательного обдумывания, ответила она.

Метрах в ста от цивилизованного песком пляжа лес спускался едва не к самому озеру, берег был здесь обрывчат, неудобен для купания, днем-то кто-нибудь непеременно лежал, загорал и тут, но сейчас никого не было. В. остановился, посмотрел на жену и решительно снял с плеча сумку. Следом с тою же решительностью стащил с ног сандалии, скинул брюки, рубашку. И остался в одних плавках. Собираясь выходить из дома, он надел было другие, не те, в которых был вчера, но потом переоделся именно во вчерашние.

Он остался в одних плавках – и обнаружил, что его колотит крупной, сотрясающей все нутро, какой-то разнузданной дрожью. Это был не тот озноб, что перед телевизонным экраном с вещающим об инопланетянах коллегой, это была настоящая колотьба.

Жена стояла рядом и молча смотрела на него. В глазах ее он уловил страх. Она боялась момента, когда он коснется воды, не меньше его. Да что ты, да перестань, хотел сказать ей В., но язык у него не смог поворотиться, и только лязгнули зубы.

Он сел на травянистый обрыв и свесил вниз ноги. Ноги не доставали до воды сантиметров пятнадцати. Он оперся на руки и, выжимаясь на них, стал ползти по обрыву к воде. Руки дрожали от напряжения. До воды оставалось пять сантиметров, два, вот он уже почти коснулся ее, и тут кромка обрыва не выдержала, обрушилась под руками, и он, обдирая спину, полетел вниз. Вскрикнула, он слышал, сзади жена. И в тот же миг В. почувствовал, что стоит в воде, погрузившись в нее до колен. Под ступнями – осклизлая, выжимающаяся между пальцами глина, противно невероятно.

Но он был в воде! Она приняла его! Она обнимала его своим текучим, плескучим естеством – как и должно было быть по всем законам физики! В., балансируя руками, ступил по осклизлому шишкастому дну вперед – шаг, другой, третий, – вода принимала его в себя все глубже, он погрузился до бедер, до пояса, до груди… и тут из него вырвался вопль. Вопль такой радости, такого счастья – никогда прежде, ни в каких жизненных ситуациях, ни-ког-да не испытывал он такой радости, такого счастья! “А-аааа! – вопил он со вскинутыми победно руками, оглашая своим криком все озеро. – А-ааааа!! Ты видишь? – повернулся он к жене – к ее смутному силуэту на берегу, теряющемуся на мгле леса. – Ты видишь?! Что я тебе говорил!”

Жена, кажется, что-то ответила, он не был уверен – действительно ли ответила. Он отворотился от берега и поплыл. Кролем, потом брассом, потом снова кролем, баттерфляем, сажонками – всеми стилями, какие были ему доступны. Лицо было мокро, с век стекали струйки, заставляя моргать, он не сомневался, он был уверен, что он в воде, а не на поверхности. А как там было вчера, его больше не волновало. Мало ли что было вчера. А сегодня – все по законам физики. Все, как у всех, как со всеми.

Он плавал, наслаждаясь водой, ныряя, отфыркиваясь и пуская изо рта фонтанчики, добрые четверть часа. И поплыл к берегу, только когда его грань стала с трудом различима и жена была уже не видна, лишь ее голос, подающий ему сигналы, словно маяк.

– Что, ну?! Ты видишь? – приняв от нее полотенце и едва промакнувшись, обнял он, прижал ее к себе. – Видишь? Видела? Убедилась?

– Да, – ответно прижимаясь к нему и обнимая, ответила она. – Прямо как рыба-кит.

В голосе ее звучали те же радость и счастье, что пережил В., погрузившись в воду. Потрясло, должно быть, поколотило порядком и ее.

6

За его столом, как за своим, сидела, выложив перед собой перламутрово-блескучие пластмассовые коробочки с тушью, с румянами, маникюрные ножницы и пилочку для ногтей, та самая молодая сотрудница, которую В. про себя называл Угодницей. При его приближении она было дернулась встать, но не встала.

– Здравствуйте, – произнесла она, выжидательно глядя на него снизу вверх и явно не намереваясь собирать свое хозяйство, разложенное вдоль клавиатуры. Той радостной распахнуто-свежей улыбки, с которой она обычно обращалась к В., на лице у нее не было, а был некий мстительный вызов. Вы меня вчера оскорбили и вот вам теперь той же монетой – что-то такое читалось у нее на лице.

– Здравствуйте, – ответил ей В. – П-ростите, что вы здесь делаете? Позвольте мне занять свое место.

– А оно теперь не ваше, – с холодным достоинством отозвалась Угодница. – Теперь оно мое.

– Простите? – не понял В.

– Мое, – с тем же достоинством, в котором, однако, как соль в растворе, давала себя знать мстительность, ответствовала Угодница. – Мне сказали, что я могу его занимать.

У нее как у молодой сотрудницы собственного стола не имелось, она ютилась со своими бумагами на краешке чужого, у нее не было даже компьютера, и, чтобы сделать работу, ей приходилось все время у кого-нибудь одалживаться. Чаще всего одалживалась она у В.

– Кто вам сказал – занимать мое место? – обливаясь жаром предчувствия, что это лишь начало предстоящих сюрпризов, спросил В.

– Начальник сектора, – указала Угодница в сторону ячеистого аквариума, из которого их общий с В. шеф осуществлял наблюдение за вверенными ему подчиненными.

Начальник был уже у себя и, отделенный от всех бликующим стеклом, неотрывно смотрел, как В. приближается к его руководящему уединению.

– Что, удивился? – не дав В. вымолвить ни слова, засмеялся он, когда тот распахнул дверь аквариума. – Ее стол теперь, по праву сидит. Собирай свои вещи. Откочевывай. Ты больше у нас не работаешь.

– А где? – нелепо вырвалось у В.

– В отделе директора по связям с общественностью. Все вопросы к нему.

– Что… мне туда, на второй этаж? – еще нелепее, чем до того, вопросил В.

– Надо полагать, – пожал плечами его шеф. Ответ доставил ему удовольствие: внятно-холодной неопределенностью этого ответа он как бы компенсировал чувство зависти, что скручивало его жгутом и было ему неприятно. О, как ему хотелось знать, что за перспективы открываются у его бывшего зама, в какое будущее уходит его зам от той рутины, в которой он сам остается. Не опасение ненароком угодить в неведомую ловушку, из которой потом – весь обдерешься, выбираясь, он бы потаскал В. в зубах, погрыз его, выспрашивая, что да как.

В. растерянно постоял около начальнического стола – точно как минутой раньше около своего собственного, занятого Угодницей, – и побрел вон: вон из аквариума шефа, вон из комнаты сектора, вон… не вон ли из прошлой своей жизни? В которой, казалось, он надежно и прочно обжился, в которой его все устраивало, из которой он никуда не хотел уходить. Но как было удержаться в ней? И можно ли было? Изгнанному из рая Адаму тоже, должно быть, не хотелось оставлять его. Но как мог его не оставить?

На межмаршевой лестничной площадке стоял, курил с сотрудником своего сектора, запасаясь перед рабочим днем дымом в легких, коллега, так неожиданно оказавшийся уфологом. Да еще и не последним лицом в их обществе. Завидев В., не сговариваясь, как один, они отняли сигареты от губ, воззрились на него, впились взглядами – ну, будто прожектора, схватившие в свое гибельное пересечение крест руковотворной небесной птицы. Смотрел на них с этой же неотрывностью и В. Вернее, смотрел он, отражал своим взглядом лишь взгляд коллеги, – партнер того по сигарете не представлял для него интереса.

Спустившись к ним, В. приостановился.

– Как только поступит приказ расконсервироваться, – сказал он, все так же продолжая скрещивать взгляд с коллегой, – первым землянином, который будет сокрушен моей инопланетной силой, станешь ты. Готовься.

Взгляд коллеги дернулся. Словно прожектор на мгновение обесточился. Обесточился – и вспыхнул вновь.

– Это угроза! – воскликнул затем коллега. – Я и в суд могу…

– Только инопланетный, – прервал его В. – Юрисдикции другого не признаю.

И наконец разомкнул соединение их взглядов, двинулся дальше. Чувствуя спиной, как коллега вместе со своим партнером по сигарете, глядя ему вслед, высверливают в его спине дыру величиной с американский Большой каньон.

Закамуфлированная под куклу Барби секретарша директора по связям с общественностью, смотревшая на него вчера, как на ожившее Лох-Несское чудовище, сейчас так и пахнула жаром тропического благорасположения:

– Ой, здравствуйте, здравствуйте! Проходите-проходите! Прошу вас! В кабинет, пожалуйста, в кабинет. Прямо туда, будьте любезны! – И подбежала к высокой, каштан и золото, дворцовой двери кабинета, ухватилась за ручку, поволокла дверь на себя, растворяя ее перед В., и приговаривала, приговаривала: – Входите, входите! Не чинитесь, право же. Смелее!

Да, смелости ему бы не помешало. Поекивала у В. селезенка. Даже не поекивала, а чуть не хлюпала, словно у загнанной лошади.

Он ступил в кабинет, слыша, как, мягко пошоркивая замечательно смазанными маслом петлями, закрывается за спиной дверь, – кабинет был пуст, обширный стол директора по связям в дальнем конце тосковал без хозяина. Правда, неподалеку от него, у глухой стены со стеллажами, уставленными всякими рамками с грамотами и моделями выпускаемых заводом машин, появился в компанию ему другой стол. Не такой представительный, но все же достаточно респектабельный – вполне достойный начальственной компании.

В., не проходя в глубь кабинета, недоуменно осмотрелся. Вот он вошел, как велела ему секретарша. И что дальше?

Где-то зазвенел телефон. Словно бы где-то за стенкой. Но не в приемной. Потому что не за спиной. А где-то словно бы впереди. Где-то в глубине. Прозвенел приглушенно раз, другой, третий. И смолк. Следом за чем, через недолгое мгновение тишины, в дальнем углу возник дверной зев, раскрывши тайну секретной комнаты, и из него, энергично крутя колеса, вымахнул в кабинет сам директор по связям. Прокатил мимо своего стола, с лихостью устремился навстречу В. На груди директора по связям, заткнутая за ворот, подобием разглаженного жабо сияла белейшая салфетка, и он на ходу еще дожевывал, передергивал челюстью, извлекая из зубов застрявшую еду, что потреблял в своей тайной комнате. Но лицо директора по связям уже пылало радостью видеть В. и приветствовать его.

– А вот и наш инопланетянин! – воскликнул он, подкатывая к В. и выбрасывая перед собой руку для пожатия. Считал, должно быть, с лица В. его невольное недовольство поминанием вчерашнего выступления коллеги по телевизору и посыпал скороговоркой: – А ничего, ничего, терпи! Христос терпел, и нам велел! То ли еще будет! Хвалу и клевету приемли равнодушно… А, чьи слова? Помнишь? Помнишь, говорю? – И тряс его руку в своей, держал, не давал отнять. – И не оспоривай глупца! – не дождавшись от В. ответа, закончил он цитату. – Александр Сергеич Пушкин, неужели не помнишь?

– Не помню, – покачал головой В.

– Плохо! – ответствовал директор по связям. – Классику надо знать. Ввернуть фразу-другую, когда требуется. Тебе сейчас это важно. Публичной фигурой становишься!

– Да, я как раз за этим и пришел, – счел В., что настал удобный момент начать разговор. – Хотел спросить: что это все значит? Стол мой там у меня занят, мне сообщают, я больше там не работаю…

– Не работаешь, не работаешь, – подтвердил директор по связям. Отпустил наконец руку В. и указал ему на строй стульев около стола совещаний. – Садись. А то мне неудобно с тобой – голову задирать. Не мальчик маленький. Метр восемьдесят-то есть, поди?

– Метр восемьдесят два, – злясь на себя за бестолковость разговора и не находя причины не отвечать, отозвался В.

– Вот, даже метр восемьдесят два! – то ли обрадовался, то ли огорчился директор по связям. – Садись, садись, – снова указал он.

В. отнял стул от ряда его собратьев, развернул и опустился на сиденье. После чего директор по связям упруго крутанул колеса и подкатил к нему так, что колени их сомкнулись.

– А где же я работаю? – вернулся В. к своему вопросу.

– Как где? – Волна обиженного изумления прокатилась по подвижному лицу директора по связям. – Здесь, где еще?! У меня. Как вчера договорились.

– О чем мы вчера договорились? – вырвалось у В. – Ни о чем мы вчера не договорились.

– Не договорились? – снова изумился директор по связям. – Как не договорились? А! – сообразил он. – Это ты имеешь в виду, что своего росчерка на приказе не поставил? – Тут взгляд его схватил салфетку, что висела у него на груди, он гневливым движением сорвал ее с себя, скомкал и затолкал под ягодицу. – То, что ты своего росчерка на приказе не поставил, не имеет значения. Мало ли что не поставил. Приказ вышел? Вышел. Приказ генеральным подписан? Подписан. Номер исходящий на нем есть? Есть. Все. Что еще нужно? Твое факсимиле на нем, что ты ознакомлен, – это необязательно. Все, у меня работаешь. Здесь у меня, прямо в кабинете, и сидеть будешь. Видишь, – он взялся за колеса, слегка крутанул их назад, чтоб развернуться, посмотрел в сторону нового стола, кивнул на него. – Видишь, распорядился, поставили уже для тебя. Красавец какой, согласись! Не чета, наверно, тому, за каким до сих пор сидел.

В. ошеломленно молчал. Так этот новоявленный стол для него! Сидеть здесь под приглядом директора по связям, как какой-нибудь школьник в классе перед учителем! И что же, подать заявление по собственному желанию? Оставшись без всякого заработка, и еще неизвестно, найдешь ли новый? Особенно теперь. Случившееся потянется за ним предательским хвостом.

– Я не хожу по воде. Правда. Вчера я специально поехал… – начал он.

– Ладно, ладно, ладно! – прервал его директор по связям. Он снова подкатил к В. – Вчера, не вчера, ходишь, не ходишь! Не имеет значения. Народ видел, народ верит, народ убежден. На десять часов назначена пресс-конференция. Подготовься, соберись, настройся.

– Какая пресс-конференция? – В. хотелось бы, чтобы он ослышался. – Зачем пресс-конференция? Что я на ней буду делать?

– Отвечать на вопросы. – Директор по связям развел руками. А что еще делают на пресс-конференции, означал его жест. – Что хочешь, то и отвечай. Только, как договаривались вчера: почаще о нас. О нашей продукции. О качестве. И не стесняйся, без смущения, не тушуйся.

Нет, я не буду, это не имеет никакого отношения к моей профессии, стояло в В., просилось наружу, он готовился сказать это, собирался с силами, – директор по связям вскрикнул:

– А, забыл! – Хлопнул себя по лбу, опять откатился от В., достал из кармана мобильный, ткнул пальцем в одну из кнопок. – Скажи, чтоб из бухгалтерии ко мне. Как договаривались. Прямо сейчас, – бросил он в трубку с начальственной тяжестью – совсем по-другому, чем разговаривал с В., – и, разъединившись, сунул трубку обратно в карман. – Забыл, совсем забыл! – вновь обретая те интонации, с которыми разговаривал с В., казалось, чуть ли не промурлыкал директор по связям. – Будешь приятно удивлен. Очень приятно удивлен. Это все генеральный. Повесть о настоящем человеке с него можно писать!

Интонация его подразумевала ответную реплику со стороны В., и В. вынужден был подать ее:

– Да, что такое? – спросил он.

– Помнишь, я обещал тебе, сколько будет твоя новая зарплата? В четыре раза против той, что получал. А генеральный вчера: как, всего?! Старый приказ в клочья, тут же новый, и что, во сколько раз против прежней? Нет, подумай, подумай, помечтай!

– Нет у меня никаких мечтаний, – сказал В. – Хотя есть, – поправился он. – Вернуть все, как было. Никаких пресс-конференций, никаких столов здесь у вас.

– Точно, стол надо опробовать! – Директор по связям торжествующе взмахнул руками – словно В. напомнил ему о деле, которое непременно нужно исполнить, а он вот сам совершенно забыл. – Давай поднимись. И кресло, кресло! Кресло какое!

И что, что, что ему было делать? В. подчинился.

Он опустился на приготовленное для него кресло, кресло и в самом деле было удобнейшее, совсем не та табуретка на колесиках, на которой сидел у себя в секторе. Директор по связям подкатился к его столу с внешней стороны и воззрился на В. с любующейся улыбкой.

– А, что? Хорошо? Так что насчет помечтать? Во сколько раз тебе генеральный?

Теперь В. не пришлось отвечать. В дверь постучали. Заглянувшая Барби-секретарша произнесла:

– Можно?

– Конечно, конечно! – откликнулся директор по связям.

В личности, вошедшей в кабинет, В. опознал самого главного бухгалтера. Это был толстый, мясистый человек того возраста, про который говорят “седина в бороду – бес в ребро”, но бороды у него не было, бесу сквозь жировые складки его тела до ребер было добраться проблематично, а вот костюмы счетовода В. всегда поражали: каждый – целое состояние.

Главный бухгалтер молча прошествовал через кабинет, положил на стол перед В. глухую черную папку на двух пряжках желтого металла, расстегнул их и извлек разграфленный лист, следом за чем ярко-красный конверт, раздувшийся от вложенного в него содержимого до толщины, на которую явно был уже не рассчитан.

– Расписаться, пожалуйста, – поворачивая к В. разграфленный лист вверх заголовком, коротко проговорил главный бухгалтер. У него был писклявый голос кастрата, и даже если у главного бухгалтера в действительности все было в порядке с мужским достоинством, этот голос без всяких объяснений делал понятным его дорогие костюмы.

В. прочитал заголовок. Это оказалась ведомость. И в ней стояло только его имя. С суммой, указанной против него – в голове у В. тотчас, с яркой вспышкой словно произошло короткое замыкание: такие деньги он зарабатывал за год.

– Аванс за нынешний месяц, – проговорил директор по связям. – Потом расчет. Все как положено. Я же говорил, будешь приятно удивлен.

Откуда в руке у В. появилась ручка, он не понял. И не понял, как расписался. Он не понимал сейчас ничего.

– Пересчитайте, – придвигая к В. по столу красный конверт, пропищал бухгалтер.

В. взял конверт, заглянул в него – самые крупные, какие только имели хождение, купюры теснились в нем с гвардейской бравостью – вытащи, потом не затолкаешь.

– Я думаю, вы пересчитали, когда клали, – севшим голосом выдавил он из себя.

– Естественно, – ответствовал бухгалтер.

– Зачем тогда пересчитывать?

– Дело ваше. – Бухгалтер взял ведомость, спрятал ее в свою черную папку, замкнул пряжки и, не добавив ни слова, двинулся в обратный путь. Просторные брюки его костюма стоимостью с “Бугатти” волновались на каждый шаг вокруг ног чудесно струящимися складками.

Директор по связям дождался, когда дверь за бухгалтером закроется, и повернулся к В. Той бурлящей радости, с которой он встретил В., на лице у него больше не было.

– И от этого ты хотел отказаться? – указывая на красный конверт в руках В., с суровым порицанием произнес он. Подождал, не ответит ли что В., тот молчал, и директор по связям не стал выжимать из него ответа. – Давай обживайся, – очертил он в воздухе над столом круг. – Располагайся. А я еще завтрак свой должен завершить.

Он исчез в черном зеве потаенной двери, стена там вновь сделалась глуха и цельна, отстучала минута, другая, третья… а В. как сидел, держа красный конверт перед собой, так и сидел, не находя в себе сил двинуться.

7

Конференц-зал заводоуправления был заполнен до самых люстр. Мест не хватило для доброй трети явившихся, и стояли в проходах на каждом свободном клочке пространства, а несколько человек и просто устроились на пятой точке между первым рядом и столом, за которым перед десятком микрофонов сидели В. с директором по связям с общественностью. Откуда только и взялось столько журналистов в их городе?

Впрочем, не все здесь были работниками пера, диктофонов и видеокамер. Целый кусок зала в центре был, например, окуппирован руководством завода. Сидели вальяжно, перебрасываясь друг с другом какими-то фразами и посмеиваясь, все директора, сидел главный бухгалтер в костюме стоимостью с “Бугатти”, сидели руководители департаментов, как один в сопровождении замов. И глава департамента, в котором В. числился еще до нынешнего утра, юный Сулла, и здесь не снявший тяжелых ему доспехов римского легионера, был здесь, смотрел на В. своим давяще-мерклым взглядом с таким видом, словно В. крупно задолжал ему, все не отдавал долга, и вот теперь, похоже, возврата уже не дождаться. Судя по всему, лишь генеральный директор и остался в стороне от этого сбора.

Парадокс, думал В., чтобы отвлечься, в ожидании начала пресс-конференции. Вчера, выйдя после совещания у юного Суллы и впоровшись в журналистскую толпу, стремился вырваться из нее, как зверь из капкана, сегодня – сам, своей волей в этот капкан, топ-топ лапками…

Директор по связям, между тем, никак не начинал пресс-конференцию, тянул – словно разжигал нетерпение, заводил. Вот только кого? У В. было чувство: не журналистов – его.

– Начнем, может? – не выдержав, наклонился к директору по связям, попросил В.

Директор по связям не откликнулся. И даже не посмотрел на него. Как если бы не услышал В.

– Может быть, пора начинать? – повторил В., наклоняясь к самому его уху, – не услышать невозможно.

Через паузу, длившуюся едва не десяток секунд, директор по связям пришел в движение. Взялся за колеса коляски, подергал их взад-вперед, будто устанавливал коляску потверже, выложил руки перед собой на стол и лишь после этого посмотрел на В.

– Полагаешь? – проговорил он. – Ну, если полагаешь, то вперед! – Придвинул к себе один из микрофонов, снова сложил руки перед собой и провещал: – Господа!..

Совсем даже не о том, что произошло два дня назад на Запрудном, спрашивали В. Вернее, об этом тоже, но только в самом начале – и что он мог добавить к тому, что было уже и так широко известно? А дальше его стали засыпать вопросами, которых он, настроив себя на самые каверзные, все же не ждал. Про инопланетян и летающие тарелки – это было естественно, как и про египетские пирамиды, но при чем тут его отношение к картам и домино, играл ли он когда-нибудь в рулетку, пользовался услугами проституток и смотрят ли они с женой порнофильмы по видаку? Однако ему достало терпения на весь этот абсурд, сорвался В., когда его спросили, не чувствует ли он себя латентным гомосексуалистом. Видимо, на каком-то вопросе его должно было переклинить.

– Простите, а почему вас это интересует? – задал В. встречный вопрос.

Журналистка – мутного возраста, сухая, непривлекательная, с крашеными медными перьями на голове вместо волос, того рода, про которых говорят “вобла”, – начала было садиться и не села.

– Это будет интересовать читателей нашего издания, – выпрямляясь, ответила она. В ее интонации прозвучало некое особое достоинство. Словно она объявила, какое неизмеримое число подписчиков у ее издания.

– У вас что, специализированное издание для геев? – спросил В.

– Нет, не специализированное, но наши читатели очень интересуются этим вопросом.

– А почему они интересуются?

– Ну, потому что интересуются, и все, – уже с нетерпением отозвалась журналистка. Как если бы топнула про себя ногой.

– Вот пусть они засунут этот интерес к себе в одно место, – тщетно пытаясь не выдать голосом кипящей в нем ярости, сказал В.

Волна из десятков голосов во мгновение ока поднялась и с рокотом прокатилась по залу, оплеснув собой самые дальние его закоулки. Возмущение это было, одобрение? – не понять.

– Можно, я так и напечатаю? – осведомилась журналистка.

Директор по связям не дал В. ответить.

– Прошу вас, господа, быть корректнее в своих вопросах, – сказал он, обращаясь к залу. С доброжелательной, снисходительной, располагающей улыбкой в голосе. – А от нашего уважаемого героя дня, – тут он повернулся к В., – мы, в свою очередь, тоже попросим корректности. И по существу, по существу! – переводя взгляд с В. обратно на зал, призвал он.

До этого, хотя вопросы и были не по существу, директор по связям молчал, не вмешивался, только вызывал поднимавших руку. Его все устраивало до этого. Ему было главное – чтобы В. про завод, про его продукцию. А В. отрабатывал свой красный конверт. Вворачивал про завод, расхваливал его продукцию и когда уместно и когда неуместно. Он чувствовал себя обязанным. Он стал другим человеком, взяв этот конверт, – вот что он чувствовал. Вроде ничего не изменилось в нем – и изменилось.

Особо после призыва директора по связям вопросы не изменились, но запах жареного из них исчез – что да, то да. Спрашивали, какую одежду он предпочитает: свободную или облегающую? Что обычно ест на завтрак, на ужин и кто в доме готовит – жена или он? Есть ли у них в семье домашние животные? Неужели никого? А уж кошки-то почему нет?

В. отвечал и вновь – то едва не скрежетал зубами, то едва удерживался от смеха. А вот еще бы спросили, какого у него цвета трусы! И как часто меняет носки: каждый день, через день, раз в неделю?

О трусах не спросили, а о носках, только успел подумать о них, тут же вопрос и явился:

– Сейчас у многих из-за того, что носки стали делать сплошь из синтетики, постоянно проблема с ногами. Скажите, а у вас лично как с этим, потеют?

Желание съюродствовать было неодолимо.

– Нет, я пельмени люблю, – сказал В.

Журналист, задавший вопрос, будто поперхнулся. Он был строго-важен, с респектабельной, аккуратно подбритой, щетинисто-короткой бородой, камуфлирующей его упитанные толстые щеки, у него был вид какого-нибудь политического комментатора, экономического обозревателя, да еще облаченного у себя в издании изрядной властью.

– Н-носки и п-пельмени, – от неожиданности ответа В. он даже стал заикаться, – п-простите, как с-связаны?

– Носки я ношу ежедневно, а пельмени ем редко, – с ликующим удовольствием отозвался В. – Поэтому о носках я не думаю, просто меняю их, а о пельменях – постоянно. Спросите меня теперь, какие я пельмени люблю: домашние или магазинные?

– Да, какие? – как автомат, задал вопрос журналист.

– Какой же дурак может предпочесть магазинные домашним? – ответствовал В. – Конечно, я люблю домашние. Такие маленькие, и чтоб тесто тонкое, а мяса побольше. Такие, знаете, с ноготь большого пальца. Ведь пельмени пельменям рознь. Вкус от формы зависит, и еще как. Большой пельмень, как лохань, и эдакий грибочек-боровичок – две разные вещи. Это все равно как продукция нашего завода и других, что выпускают подобные изделия. У них – лохань, у нас – гриб-боровик. С виду одно и то же, по сути – небо и земля.

Благосклонное похмыкивание директора по связям свидетельствовало, что ему вполне по вкусу выходка В. И от гнезда с руководителями завода в зале тоже истекало довольство. Незримое, но совершенно явное.

Поднятая мановением директорской руки, над сидящим залом возникла статуэтка советской пионерки, только без галстука, – так выглядела очередная вопрошающая журналистка: беспощадно выглаженная белая строгая блузка, строгий высокий воротничок, черная строгая юбка (в такую-то жару!). Она тянула-тянула руку, и вот ее пионерское рвение оказалось замечено.

– Вы тут скоморошничаете, дурачитесь, – произнесла пионерка, и у, каким строгим, под стать ее беспощадно выглаженной блузке, каким остроскладчатым был ее звенящий, молодой голос, – а между тем почему мы должны верить каким-то непонятным видеозаписям? Вы сами-то верите, что вы такой феномен? Лично меня вы можете убедить, только если я увижу все это собственными глазами.

– Душечка! – с ласковостью питона, обвивающего кольцами своего тела жертву, перебил ее директор по связям. – Где ваш вопрос? Не вижу вопроса. Садитесь, душечка!

Красный конверт, лежавший в кармане пиджака мельничным жерновом и державший В. своей тяжестью на беспомощной привязи, словно корабль, прикованный якорем ко дну, вдруг, в одно мгновение, потерял весь свой вес. Вот, прозвучало в В. фанфарным пением, вот, сейчас! Другого такого случая может не представиться, именно сейчас!

Пионерка, получив отповедь директора по связям, постояла-постояла с уязвленно-обескураженным выражением лица, вздернула подбородок знаком непобежденности, собираясь садиться, – В. движением руки остановил ее.

– Вы бы хотели, чтобы я поставил у вас на глазах опыт? Чтобы вы лично могли убедиться?

– Да, – живо отозвалась пионерка. – Чтобы у меня не осталось никаких сомнений. Чтобы ни у кого, – повела она руками вокруг, – не осталось сомнений.

– В чем? – спросил В.

– Ну, в том… – она сбилась. Она не решалась произнести. И решилась: – В том, что вы можете вот так по воде…

– Да я и не могу, – сказал В.

Океанская волна, ревя и сметая все на своем пути, прокатилась по залу. Как это! что он такое? что это значит? – можно было разобрать отдельные слова в этом океанском реве.

– Идиот, – услышал В. шепот директора по связям, – что ты несешь? Кто тебя просил? Заткнись!

Но красный конверт в кармане больше не весил ничего, пушинка была тяжелее этого красного конверта в кармане, во сто крат тяжелее, в тысячу крат!

– Я правда не могу, – повторил В., звуком своего голоса в динамиках перекрывая гул океанской волны, катающейся по залу. – Мы можем поехать сейчас на озеро, на то же самое, – пожалуйста. В действительности то была всеобщая галлюцинация.

– Никуда мы не едем! Наш герой шутит! Прошу всех оставаться на местах, пресс-конференция продолжается! – используя, как до того В., могучую силу динамиков, попробовал успокоить зал директор по связям.

Но он уже ничего не мог сделать. Зал кипел, бушевал ветер, летели в лицо брызги пены – это была буря, девятый вал: все поднимались, садились и тут же вновь поднимались, устремлялись, толкаясь, в проходы.

– Едем! Сейчас же! Такой случай! Раз он согласен! – звучало в зале, и никакими динамиками невозможно было теперь совладать с этим штормом.

– Идиот! Идиот! Идиот! – снова воскликнул директор по связям, хватая В. за руку и склоняясь к нему. – Идиот!

– А что ж не поехать?! – счастливо ответил ему В., и сам поднимаясь вслед встающему залу.

Он чувствовал в себе такое освобождение – словно и в самом деле был кораблем, принужденным чуждою волей стоять на якоре, и вот якорь оторвался от морского дна, поднят на борт, ничего не держит – можно плыть. Вчерашний вечер, когда вода приняла в свое лоно, объяв собой его тело, прошивал В. насквозь, от макушки до пят, столь счастливым живым воспоминанием – реальнее того, что происходило сейчас; он знал результат предстоящего опыта, и после него он будет наконец-то свободен окончательно.

На улице около заводоуправления разыгралась сцена эвакуации за пять минут перед вступлением вражеских сил в сдаваемый город. Кто-то был без колес и носился от одной машины к другой, умоляя подсадить к себе. У кого-то машина оказалась припаркована слишком далеко, и он, придерживая рукой свисающие с шеи фотокамеры, как прыгающие груди, прямо от крыльца пулял к ней, не разбирая дороги, подобно спринтеру, бегущему стометровку. У кого-то не заводился мотор, и он в отчаянии метался между рулем и передком со взодранной к небу крышкой капота, пытаясь уразуметь, в чем дело. У кого-то замкнуло сигнализацию, и она оглашала округу своим надрывным крякающим воем, рождая полное ощущение паники перед вражеским вторжением.

Сесть в свой “Фольксваген” В. не дали. Он уже открыл дверцу, уже изготовился опуститься на сиденье, – около него возникли двое в черных костюмах, в которых по неумолимой непреклонности он тотчас угадал охранников, и один из них повелевающим жестом указал ему на черный “Мерседес” поодаль: “Пожалуйста, туда”. В. попробовал отстоять свое право ехать на той машине, на какой желает, охранник, придерживая В. железной хваткой за локоть, повторил: “Туда, пожалуйста!”. “Пожалуйста” в его голосе было не формой вежливости, а приказанием.

На заднем сиденье “Мерседеса” сидел, приветливо смотрел на В. его новый непосредственный начальник, директор по связям с общественностью.

– Куда это ты? Ну-ка, ну-ка, – призывно помахал он рукой, указывая В. на место рядом с собой. – Располагайся. Рабочий день. Должно находиться там, где положено. Положено тут.

Он простил В., от негодования его не осталось следа, кажется, ему теперь даже нравилось, что они отправляются на эту прогулку к озеру. Такое продолжение пресс-конференции на природе. С шоу-экспериментом в качестве развлечения. Ну-ну, мысленно посулил В. Будет вам шоу. Мозг туманился, сердце стучало в горле, словно пытаясь продемонстрировать смысл выражения “рвалось из груди”.

– Генеральный очень доволен, – наклонился директор по связям к В., когда водитель по его сигналу тронул машину. – Очень доволен, просил тебе передать.

– Его же не было, – только и нашелся что ответить В.

– А достижения науки и техники на что? – Во взгляде директора по связям, каким он одарил В., было ироническое лукавство. – И слышал, и видел. Как говорится, не беспохлебся! – закончил он с хохотком этим словечком из детства. – А покрасоваться-то чего решил? – спросил директор по связям немного погодя – так, словно подмигнул. – Тщеславие свое потешить? Тщеславие – грех! С тщеславием надо бороться.

– Вот я и поборюсь, – ответил В. через паузу.

Директор по связям посидел-посидел молча, обдумывая слова В., и, видимо, решил, что нужды прозревать их смысл нет.

– Тщеславие – грех, но без него куда же? Тщеславие – движитель прогресса, – подытожил он.

Изогнувшись, В. посмотрел в зеркало заднего вида. Стадо машин, запрудив всю дорогу, плотными рядами катило за их “Мерседесом”. Звери, устремившиеся к водопою.

Озеро встретило той же картиной, которая запомнилась В. по дню, так переиначившему его жизнь. На песчаной полоске пляжа было столпотворение – впору решить, что весь город, кто мог, собрался здесь, бросив свои дела. Солнце, когда вышел из кондиционированной прохлады “Мерседеса”, обрушилось на голову таким жаром, словно в их средние широты переместилась сама Сахара.

Десяток закованных в костюмы охранников – и среди них те двое, что не дали В. сесть в его “Фольксваген”, – двигаясь полукольцом, живо очистили песчаное пространство от купающегося люда, вытеснив его за пределы пляжа. Журналисты занимали освободившееся место с резвостью библейской египетской саранчи. Расставлялись штативы, водружались на них камеры, высвобождались из чехлов фотоаппараты, кого-то не устраивала его позиция, он пытался потеснить соседа – вспыхивали ссоры, несколько папарацци обменялись чувствительными, судя по всему, тычками. Для заводского топ-менеджмента охранникам пришлось проводить операцию по расчистке места еще раз. Журналисты в отличие от обнаженного пляжного люда уходить не хотели, сопротивлялись, угрожали невнятными разоблачениями, – впечатляющее вышло действо. Впрочем, для директора по общественным связям, бережно пересаженного охранниками из машины в коляску, которая прибыла в багажнике, журналисты потеснились беспрекословно.

– Что, народ жаждет зрелищ, – обращаясь к В., сказал директор по связям. – Просим! Театр уж полон, ложи блещут…

Броситься, как вчера, в воду, в фейерверке взлетающих брызг, войти в нее, вынырнуть и поплыть неторопливыми, спокойными саженками – такое было желание у В. Но для этого следовало раздеться – у всех на глазах, – да ко всему тому он был все же не в плавках, а в трусах – славный был бы у него видок, пойди он на поводу у своего желания.

Нагнувшись, В. закатал брюки выше колен, разулся, снял носки. Достаточно будет, если он просто зайдет в воду. Побродит в ней. Вода что в полуметре от берега, что посередине озера – все вода.

Подойдя к кромке воды, он приостановился. Народ с песчаной полоски пляжа выдавили за его пределы, купальщики же остались в воде, и сейчас все до одного прекратили свои водные забавы, замерли – кто на какой глубине – и только прянули в стороны, как бы расчистив В. путь. Посередине озера в блещущей чешуей серебристо-аквамариновой ряби виднелось несколько голов отличных пловцов. Все было точно как позавчера, когда он, приподнявшись на локте, любовался со всхолмья открывавшейся глазу картиной.

– Ну, раз ложи блещут… – отвечая директору по связям, оглянулся В. на того, сделал остававшиеся полшага до уреза воды и ступил в нее.

Он ступил в воду – но нога в нее не погрузилась. Ужас прошевелил В. волосы на голове. Автоматически он ступил второй ногой – то же самое. У берега было совсем мелко, какие-нибудь пять-шесть сантиметров глубины, но если бы он погрузился в воду, она достигла бы его лодыжек, однако он стоял на воде. Как на тверди. Как на каком-нибудь асфальте. Купальщики, замершие вокруг, были по колено, по пояс, по грудь в воде, – а для него она была твердью!

В. потерянно обернулся назад – толпа снимала его на видеокамеры, на мобильники, щелкала затворами фотоаппаратов, а только он обернулся, разразилась восторженными приветственными воплями и аплодисментами. Рукоплескали все: журналисты, заводской топ-менеджмент, оттесненные на задний план голотелые купальщики. И директор по связям на своей коляске тоже бил ладонь о ладонь, а когда восторженно-приветственный гвалт и аплодисменты начали подутихать, так что можно их перекричать, помаячил рукой, отсылая В. подальше от берега.

– Уж пройдись, пройдись! Покажи, на что способен!

В. послушно повернулся и пошел к середине озера. Босая нога ощущала водную поверхность, как если бы шел по поросшей мягкой молодой травкой земле. Поднятая легким ветерком рябь пробегала под ступней, нежно щекоча ее. Пройдя метров десять, В. развернулся и двинулся обратно к берегу. Не идти же было дальше, зачем? Жизнь его была там, на берегу, среди этих столпившихся на песчаной полоске пляжа людей.

Когда он вышел на берег, на него обрушился новый шквал восторженных голосов и аплодисментов. Лезли к нему с камерами, совали к лицу микрофоны, пионерка, из-за которой все случилось, оттертая в задний ряд, отчаянно пыталась пропихнуться вперед, тянула к В. диктофон, кричала, перекрывая общий гвалт пионерской звонкостью своего голоса:

– Это фокус! Это фокус! Этого не может быть, это фокус!

В. мазнул по ней взглядом, отвернулся и молча, раздвигая сопротивляющуюся толпу руками, пошел туда, где остался “Мерседес”. Скрыться от всех, исчезнуть, раствориться в воздухе летучим дымком – этого только хотел он сейчас.

За пределами журналистского слоя толпа сделалась податливей, уже не сопротивлялась его продвижению, а, наоборот, пыталась расступиться. Но двое дрожащих от холода, посиневших шпингалетов в прилипших к телу мокрых трусах, когда он проходил мимо, быстрым шкодливым движением дотронулись до него. Как если бы проверяли, не фантом ли он, существует на самом деле? На их прикосновение В. отозвался:

– А вот как сейчас по ушам!

Шпингалеты рванули от него, вбурившись головами между взрослыми зеваками, словно ракеты, получившие второе космическое ускорение.

– У ты, какой он! – донесся до слуха В. из толпы сдавленно-гневный женский голос. – Детям он по ушам!

У всхолмья, где В. лежал тогда с женой, давал интервью перед камерами коллега, оказавшийся вторым лицом у местных уфологов.

– Сегодня он мне открыто угрожал. Прямым текстом. Сказал: уничтожим! Сказал: как только будет приказ. Да-да, так он сказал: будет приказ. – Коллега токовал, растворившись в своей песне без остатка, уйдя в нее с головой, для него не было сейчас ничего на свете, кроме этих устремленных на его персону круглых стеклянных зрачков камер, и проходящего мимо В. он тоже не видел.

Оставить без ответа его упоенное токование В. не мог.

– Э-гей! – замедляя шаг, позвал он уфолога. – Которому угрожали!

Уфолог-коллега запнулся, мгновение – и вышел из транса.

– Вот, вот! – воскликнул он следом, указывая на В. пальцем. – Вы слышите, каким голосом? Интонации его слышите?!

Операторы тотчас развернули свои камеры в сторону В.

– Как приказ – так тут же, – сказал В. – Ты первый на очереди. Можешь смело так всем об этом и сообщать.

Сказал – и ускорил шаг: уединение в автомобильном чреве мнилось ему сейчас обретением рая. Конечно, машина заперта, водитель в толпе у берега, но на “Мерседесе”, только дотронется до ручки, сработает сигнализация, и водитель не замедлит появиться. Ко всему тому, схватил В. боковым зрением, пришедшие в себя журналисты, расталкивая радужную пляжную толпу, один за другим покидали песчаную полоску и направлялись в его сторону, угрожая новым окружением.

8

Гости расходились. Ночь дышала в распахнутые окна свежестью отдохнувшей от солнечного жара земли и начавшим светлеть востоком. Слышно было, как внизу на улице, всхрапнув табуном лошадей, спрятанным под капотом, одна за другой отъезжают от подъезда машины.

– Ладно, что же, пока, – сдерживая зевок, обнял В. последний гость – его друг еще со школьных времен, вместе прогуливали уроки, вместе готовились к контрольным, укрепляли друг друга, отправляясь на первые свидания. – Держись! Испытание славой – одно из коварнейших. Сил тебе!

– Да, да, – ответно похлопывая друга школьной поры по спине, отозвался В. ни о чем не свидетельствующим согласием. Все, все, уходи, изнывал он от нетерпения поскорее закрыть за ним дверь.

За ним и тем человеком, назвать которого гостем было бы странно – друг школьной поры появился в его сопровождении, не испросив на то у В. согласия. Вот, думаю, ты не будешь против, очень всем этим интересуется, представил он своего спутника В., когда они вдвоем входили в квартиру. Спутник его не назвался, лишь молчаливо и стеснительно улыбался, как бы поддакивая улыбкой другу школьной поры, и потом все время застолья тоже молчал, молчал и улыбался своей стеснительной улыбкой, издавая лишь, когда уж нельзя было промолчать, невнятные междометия. И сейчас, стоя в коридоре рядом с ними, глядя на их прощальное объятие, он все так же молчал и улыбался, а когда настала пора прощаться и ему, вместо того, чтобы протянуть руку (а В. уже изготовился подать свою), отпятился назад, за друга школьной поры, словно хотел спрятаться, и только отвесил оттуда поклон. Очень вам благодарен, признателен, несказанно доволен, – такое при этом было оттиснуто выражение на его лице. Лицо у него, надо заметить, отличалось какою-то особой, младенческой гладкостью, казалось, оно даже в нежном светящемся пушке, будто он никогда в жизни не брился.

Наконец дверь за другом школьной поры и его самовольно приведенным спутником закрылась. В. запер дверь, выключил в коридоре свет и поплелся обратно в комнату. Он неожиданно, в один миг обессилел, ноги не шли, каждый шаг давался с таким усилием, будто к лодыжкам привязано по гире. В комнате он тут же рухнул в кресло и провел руками по лицу. Было чувство, нужно что-то снять с себя, чтобы оставить закончившийся вечер позади. Беззвучный телевизор разразился заставкой ночных новостей, показал диктора в студии, и следом на экране замельтешила нарезка из В.: вот он на пресс-конференции рядом с пасущим его директором по связям, вот он садится в машину, вот уже на озере, подходит к воде… В. в бешенстве вскочил с кресла, словно не свалился на него минуту назад кулем, отыскал на разоренном пиршественном столе пульт и отнял у лишенного дара речи телевизора и дар изображения.

– Ну, устроила ты, – не удержался, укорил он появившуюся из кухни активную, будто совсем не устала, свеженькую жену.

Это она была повинна в неожиданном сегодняшнем застолье. Когда вечером по-обычному подъехал на своем “Фольксвагене” к ней на работу, заскочивши в машину, жена первым делом сообщила, что у них сегодня большой сбор. Нечего лелеять свою депрессию, отрезала жена в ответ на его удивление. Закрылся от всех, не отвечаешь ни на один звонок, а у меня сегодня телефон раскалился! Нельзя жить в обществе и быть свободным от него. Люди хотят тебя видеть! Слышать! Наши друзья. Мои. Твои. Пощупать меня хотят, сказал В., так, да? Ну так и если, отозвалась она. От тебя убудет? И сейчас в ответ на его укор, что устроила весь этот сбор, жена, принявшаяся было составлять очередную стопку тарелок, прервала свое занятие и заступила В., вновь наметившему для себя соединиться с креслом, дорогу.

– Переста-ань! – проговорила она тем голосом, который значил у нее, что она заведена, вся предвкушение близости, что вскоре предстоит им, и одарит В. своей сокровенностью со всею щедростью. – Переста-ань!.. Ты стал знаменитым. Насладись этим! Дай насладиться мне! Всегда, всегда хотела быть знаменитой. Если не сама, то женой знаменитости. И вот стала. Разве это не прекрасно? Я живу с мужчиной, который знаменит! Дай мне насладиться жизнью! Дай воспарить! Разве я прошу чего-то дурного?

Глаза у нее блестели, она вся так и сияла радостью и восторгом. Совершенно неподдельными. И которые он не мог разделить с ней – шагнуть ей навстречу и, как она выразилась, воспарить. Эта его новая жена, которой он прежде не знал, была ему чужда, неприятна, даже и смешна, она казалась ему нелепой в этом ее счастливом воодушевлении от его досадной тягостной знаменитости. Но что же сейчас, спорить, переубеждать ее, опускать на землю?

– Давай уберем стол в четыре руки, – сказал он. Хотя уже и был готов предпочесть креслу постель. И совсем не ради того, что обещал ему упоенно-счастливый голос жены. Но, кто бы ни был виновником гостевого сбора, взваливать на нее одну тягомотное наведение порядка было все же нечестно. – А мыть будем завтра вечером. Постоит в раковине, ничего, что жара: зальем водой.

– Да, постоит. Зальем. Ничего! – с прежним блеском в глазах отозвалась жена. Жар, что жег ее, заставил жену истолковать его слова совсем не в том смысле, который вкладывал в них он.

Звучная шпага дверного звонка пронзила квартиру – В. только понес на кухню первую стопку тарелок.

– Кто это? – принимая от него посуду, удивленно спросила жена.

– Сейчас узнаем, – отправляясь в коридор, вяло отозвался В. Похоже, кто-то из гостей что-то забыл и вернулся. Правда, к дому тогда должна была бы подъехать машина, но мало ли, может быть, за звяком посуды он просто не расслышал звука мотора. – Глянь в комнате, никто у нас ничего не оставил? – крикнул он жене уже из коридора.

На пороге стремительно распахнутой В. двери стоял тот стеснительно-молчаливый незнакомец, которого приводил с собой приятель школьной поры. Только на младенческом лице его не было прежней виновато-оправдывающейся улыбки, что весьма уместна была бы в ситуации неожиданного возвращения, оно было даже как-то пасмурно-сурово, его младенческое лицо. Ко всему тому из-за его плеча выглядывал еще один незнакомец, которого В. уж никогда прежде и не видел.

Словно бы что-то оборвалось в В. Никак не забытую вещь означало возвращение этого незваного гостя в сопровождении неизвестного.

– Что-то забыли? – тем не менее, стараясь изобразить приветливость, спросил В.

– Да нет, – вместо стеснительно-улыбчивого сказал неизвестный из-за его плеча. После чего переместился вперед, рука его взметнулась к лицу В., распахнутый складень удостоверения был зажат в ней, и, прежде чем удостоверению схлопнуться и исчезнуть в кармане неизвестного, В. удалось схватить слово “подполковник” и непривычно полное название организации, в обиходе неизменно звучащее аббревиатурой из трех букв. – Поговорить надо.

– Что, прямо сейчас? – вырвалось у В.

Вырвалось – и тем согласился на разговор. Но, с другой стороны, как было не согласиться? Они бы повернулись послушно и растворились в ночи?

– Да, прямо сейчас, – непререкаемо подтвердил неизвестный, оказавшийся подполковником аббревиатуры из трех букв, двинувшись прямо на В., и тот, с младенческим, пасмурно-суровым теперь лицом тоже шагнул, а В. невольно посторонился, впуская их в квартиру.

– А ваш документ, простите? – только и спросил он младенческолицего.

– Ох, простите, забылся, нехорошо! – разверз молчаливые уста тот и вновь полыхнул улыбкой, только теперь это была не прежняя его улыбка, а совсем иная: залихватско-заносчивая, даже спесивая. – Пожалуйста, пожалуйста, – извлек он из кармана брюк такие же корочки, как его спутник, распахнул, поднес к глазам В. – и обернулся майором той же аббревиатуры.

– Кто там? – появляясь в коридоре, спросила жена. – Не нашла ничего, кто бы что… – и осеклась. – В чем дело? – встревоженно произнесла она следом.

Странно было бы не встревожиться. Ну, ладно, младенческолицый. Но еще и неизвестно откуда взявшийся незнакомец, всем своим обликом заявляющий хозяйское право топтаться здесь, – благоухание серного дымка неприятности было явным.

В. не успел ответить жене; младенческолицый, обернувшийся майором, опередил его, поспешно выступив вперед, как если бы В. в чем-то провинился перед женой и вот он прикрывал его, принимая удар на себя:

– Есть необходимость поговорить, – сказал он все с той же своей новой, ничуть не стеснительной улыбкой. – Нам втроем, – повел он руками, указывая на В. и своего старшего по званию товарища. – Где это будет удобней сделать? – воззрился он на В.

В. опять не успел ничего сказать, но теперь его опередила жена.

– Простите, а что такое? Вы кто? – посмотрела она на того из аббревиатуры, который был подполковником.

– Просветили бы половину, – адресуясь к В., с укоризной проронил подполковник.

В. всего передернуло. Ох, и не хотелось ему спускать жену с небес на землю, ох, и жалко ему было ее, ох, до чего жалко, нестерпимо. А ведь надо было сказать, куда ж деться.

– Это из… – назвал он организацию, к которой принадлежали их гости, ее полным трехсловным именем. – Оба. Тоже, – легким движением руки указал он на обернувшегося майором.

Младенческолицему не понравилось, как выразился о нем В.

– Полегче на поворотах, дружище, – сказал он. И лицо его, утратив улыбку, вновь стало пасмурно-суровым. – Кто на поворотах не сбрасывает скорость, тот что? Вот именно!

Жена смотрела на В. таким взглядом – и не знай он ее, понял бы, что за силы вышел удар.

– Так где бы нам удобней? – напомнил подполковник уже прозвучавший вопрос. – Так, чтобы непринужденно, без помех. В комнате, где вы сидели, нормально? – глянул он на своего младшего товарища.

– Нормально, – засвидетельствовал младенческолицый.

– Вот и проследуем туда, – хозяйским движением руки направил подполковник В. – А вы, – удостоил он теперь вниманием и жену В., – побудьте там, где удобно вам. Не беспокойтесь за мужа, мы не кусаемся. – На этих словах лицо его, как до того младенческолицего, овеяло улыбкой, и была она копией улыбки младенческолицего: та же залихватская нахальность и заносчивость. Надо сказать, лицо у него больше соответствовало представлениям о той службе, к которой они с его младшим товарищем по званию принадлежали: острые шильчатые глаза, сжимающиеся в суровую нитку губы и сизые щеки, которые, сколько ни скобли, все такими и останутся. Хотя, в общем, тоже: на улице встретишь – не подумаешь, какое удостоверение в кармане, таксист таксистом.

– Побудь на кухне. Займись пока посудой. – В. вложил в интонацию все доступное ему актерское мастерство, чтобы жена впитала ее успокаивающим бальзамом.

Младенческолицый, впрочем, тут же все испортил.

– Да-да, на кухню, и закройте дверь, чтобы вы нам оттуда никакими звуками не мешали, – помахал он рукой, словно отгонял от себя муху.

В комнате, только вошли, сизощекий тотчас занял кресло, забросил ногу на ногу, располагаясь со всем удобством, и, побарабанивая пальцами по подлокотникам, принялся ждать, когда найдут свои места В. с младенческолицым. Поглядывая при этом из глубины своего комфорта на них с недовольным изумлением. Что вы телитесь, лично я, видите, уже готов, говорил его взгляд. Второе кресло из-за разложенного стола, чтобы разместились все гости, было заткнуто в угол, к нему и не подойти, и В. не оставалось ничего другого как сесть на стул. Единственно что он выбрал стул как можно дальше от кресла, которое занял сизощекий. Младенческолицый, правда, ступивший в комнату последним и тщательно проверивший, насколько надежно соединяется с косяком дверь, опять все испортил, сорвав план В. быть при разговоре насколько возможно удаленней от них: сев, оказался от В., можно сказать, на расстоянии вытянутой руки. Он сел – и сизощекий, перестав играть пальцами по подлокотникам, выдал с насмешливостью, обращаясь к В.:

– Ну так поведайте, как вы дошли до жизни такой?

– Я? До жизни? Какой? – В. и понял сизощекого, и не понял. При чем здесь было “дошел”?

– Ладно дурака-то валять! – незамедлительно вмешался в их словопрение младенческолицый. Надо же, каким он словоохотливым оказался, совсем другой человек, чем сидел здесь в качестве довеска к другу школьной поры. – А то непонятно! Давайте колитесь, что вы сами о себе думаете, с чего это вдруг вы по воде как посуху? Другие – нет, а вы вот – пожалуйста. Давайте, давайте, не запираясь! Все, потаились, хватит. Больше не выйдет!

– Да как я таюсь? – искренне удивился В.

– Хорошо, допустим, что не таитесь, – вновь вступил в разговор сизощекий. – Но речь вот о чем. – Насмешливость из его голоса ушла, теперь это был голос самой неумолимой державности, губы, когда сжимались, превращались в такую суровую нить, казалось, ею можно, если попробовать, резать железо – как автогеном. – Общество взбудоражено, общество имеет право задавать вопросы и получить ответы на них. С какой стати вы вдруг такое выделывать стали? Что за секрет?

В. развел руками. Пожал плечами.

– Не знаю. Вы сказали “вдруг”. Вот именно, вдруг. Для меня столь же неожиданно, как и для общества, если следовать вашей терминологии.

– Что значит “вашей”! – опять влез младенческолицый. – Вы что, не понимаете слова “общество”? Опять дурака валяете?

– Это вы тут у меня дурака несколько часов валяли, – резко ответил младенческолицему В. – Сидели, все слышали – что вам еще? Осмыслите своей головой. Проанализируйте.

– Полегче, полегче, – не замедлил пресечь инвективу В. сизощекий. Глаза его прокалывали В. насквозь, В. так и чувствовал, как взгляд их выходит у него из затылка двумя пронзительными острыми шильцами. – Это вы не в состоянии осмыслить, вы! Полагаете, все это одного вас касается? Ошибаетесь. Вот вы уже из телевизора не вылезаете, интервью, пресс-конференция… Это что, ваше личное? Вами сейчас многие интересуются. Использовать захотят. А в каких целях? Ладно бы благих. Но ведь и в ад, как известно, дорога благими намерениями вымощена. И, думаете, иностранные разведки дремлют? Иностранные разведки уже вокруг вас кружат, не сомневайтесь. Можем мы все это так оставить? Не можем! Служба у нас такая. Наша святая обязанность. Должны реагировать. Поэтому мы и здесь.

В. не знал, что сказать. Нечего ему было сказать им.

– А иностранным разведкам-то я зачем? – огрызнулся он. – Я что, носитель секретов?

Младенческолицый так и подпрыгнул на стуле, словно его там кто-то ужалил:

– Он еще спрашивает! Будто непонятно! Как с луны свалился! Вы не с луны? – подался он к В.

Вот на эти его слова В. знал, что сказать.

– Я инопланетянин, – ответно подавшись к младенческолицему, шепотом, но громким, так что невозможно не услышать, ответил он.

Сизощекий с младенческолицым переглянулись.

– Какой-то вы ерепенистый. – Сизощекий вздохнул. Казалось, он невероятно переживает, что В. не такой, каким бы его хотелось видеть. – Прежние бы времена, вы бы уже давно в сумасшедшем доме сидели.

В. снова всего передернуло.

– Это с какой вдруг стати?

Сизощекий глядел на него с сочувствием и состраданием, как на тяжело, если не безнадежно больного.

– С такой стати! Нормальные люди разве по воде ходят? Не ходят. А ненормальным место где? В сумасшедшем доме им место.

– Но вообще ненормальным сумасшедший дом и сейчас не заказан. – Младенческолицый в отличие от сизощекого не изображал сердоболия, наоборот, произнося “сумасшедший дом”, он словно бы веселился, ему доставляло удовольствие произносить эти слова, он так и смаковал их. – Человек нарушает общественный порядок, возбуждает общество… мало ли что новые времена, спокойствие общества превыше всего!

– Спокойствие общества превыше всего, – подтвердил сизощекий. – Нарушать спокойствие общества не позволено никому.

– И вам, естественно, тоже! – как если бы готов был броситься на В., воскликнул младенческолицый с угрозой.

Сизощекий посмотрел на него с укоризной. Ну уж зачем же так-то, помягче, было в его взгляде. Следом за чем он переместил свой острый, пронзающий насквозь взгляд на В.

– Да, конечно, – тоном самого здравомыслия, словно В. и младенческолицый поссорились и он выступал в роли миротворца, проговорил сизощекий, – конечно, сумасшедший дом и сейчас не заказан, общество нужно ограждать, а как же! – Сизощекий опять вздохнул, будто ужасно, ужасно переживал за В. – Но вы, в принципе, мы тут покопались в вашей биографии, вполне достойный человек, мы не хотим ломать вам судьбу. Ограничимся пока этой нашей беседой. Но если вдруг что…

– То что? – вырвалось у В. Ах, билась, билась предательски, пульсировала на виске жилка – страх это был, он, душа в пятки не сиганула, но готова была, и опрометью, стрелой.

– Сумасшедший дом! – радостно воскликнул младенческолицый. – Не ясно разве?

– Ладно, ладно, – остановил его сизощекий. – Зачем пугать человека? Человек и так все понимает, видишь же. Понимаете? – вновь нанизал он В. на свой взгляд.

Следовало отвечать. Это был не тот вопрос, который можно проигнорировать.

Понимаю, согласно кивнул В. Тотчас почувствовав, что молчаливого подтверждения недостаточно, и выдавил:

– Понимаю.

– Вот и отлично, – сказал сизощекий. – Видишь, – посмотрел он на младенческолицего, – все понимает. Гуляйте свободно, дышите вольно, – метнул он взгляд обратно на В., и о, перемена! взгляд его утратил свою выжигающую остроту, это теперь был взгляд добросердечного принципала, выражающего мелкому приказному крючку свое благорасположение. – Но! – Он вскинул палец. – Без внимания вас не оставим, будем за вами следить. Если что… вы уже поняли.

– Желтый дом, – вставился младенческолицый.

– Да понял человек, понял, – осадил его сизощекий. – Поняли ведь? – бросил он полувопросом В., но ответа на этот раз ему не требовалось, он тут же продолжил: – Предупреждаем: вас могут использовать. Всякие силы в своих целях. Вы этого не должны допустить.

– Какие силы? Что я не должен допустить? – мертво спросил В.

– Какие силы! – негодующе вскинул руки к небу младенческолицый. Опять дурака валяем, прозвучало в его голосе.

– Не беспокойтесь, для того мы за вами и будем следить, – успокаивающе ответил сизощекий, – все тот же добросердечный принципал, взявший опеку над малоопытным сотрудником. – А на всякий случай вот наши телефоны. Чуть что – звоните. Можете мне. Можете – вот, – указал он на младенческолицего. – В любое время дня и ночи.

Две белые глянцевые картонки перекочевали из руки сизощекого в руки В. Размером, формой картонки были копией визиток, но должностей и места работы их обладателей там не было, только имя-отчество, даже без фамилии, и номера телефонов.

Жена, когда сизощекий крадущимся шагом проследовав к двери, разверз ее, стояла, естественно, у самого порога. Отпрянула в сторону – но поздно, и замерла в нелепой позе – словно изваяние теннисистки в развороте перед ударом, только без ракетки в руках.

– А-я-яй, – с укором проговорил сизощекий. – Нехорошо. Ведь просили вас в кухне побыть.

– Жена Лота, – прокомментировал, проходя мимо, ее позу младенческолицый. Его новая, пасмурно-спесивая улыбка украшала младенчески чистое лицо подобно знаку некоего высокого ордена, которым он был награжден, но носить открыто не имел права. – Содом и Гоморра прилагаются.

Жена, не обратившаяся ни в какой соляной столб, только В. проклацал за представителями трехбуквенной аббревиатуры замками, очутилась около В., и руки ее сомкнулись на его шее.

– Ой, прости! Ой, прости! Ой, прости!.. – с жаркой покаянностью зашептала она ему в ухо. – Если бы не я, этот твой школьный хмырь не пришел, никого бы не привел с собой…

Уж несомненно, прозвучало ответом ей в В. Однако он не позволил себе произнести это вслух.

– Оставь, что ты! Оставь! – приговаривал он, гладя ее по спине. – Не этот бы мой, так кто-то другой. А не сегодня бы, так завтра. Не таким образом, так другим. Нашли бы способ.

– Но этот твой! – с прежним жаром, но не покаянным уже, а гневным воскликнула она. – Со школьных лет, старейший друг – и такое! Привести с собой! Он что, не знал?! Знал, конечно!

– Да наверняка, – согласился В.

– Негодяй! – резюмировала она. – Чтобы никогда этот негодяй в нашем доме больше не появлялся. Никогда, ты слышишь? А то ты со своей склонностью найти всему оправдание… никогда, ты слышишь?!

– Слышу, слышу, – сказал В.

В нем и в самом деле не было того гнева на друга школьной поры, что в жене. Не он бы, так кто-то другой – несомненно. Хотя, разумеется, то, что это оказался друг школьной поры, было больно. И прежним отношениям уже не бывать. Склеить разбитую чашку можно, она даже будет формой, всем своим абрисом той же, какой была до того, но куда деть места склейки, все эти трещины, как пересилить брезгливость, когда подносишь ее к губам?

– Нет, не “слышу”, а чтобы не появлялся! Обещай мне! – потребовала жена. – Обещай!

– Не появится, – подтвердил В.

Пить из склеенной чашки – нет, он не собирался делать этого. Разбитой чашке полагалось быть выброшенной в мусорное ведро.

Не только посуда, что была снесена на кухню до появления этих двоих из трехбуквенной аббревиатуры, осталась невымытой. Остался неубранным и стол в комнате. Так вышло, что они с женой уже не разомкнули объятий. Даже не почистили зубы, какая тут посуда в раковине, какой неубранный стол! Было тому причиной неугасшее воодушевление жены, в котором она пребывала до появления сизощекого с младенческолицым, или аромат медового месяца, которым опахнуло их, когда дети уехали, и который все не давал забыть о себе? Или так они спрятались друг в друга от того склепного холода, что принесла с собой эта двоица? Все смешалось, словно в неком коктейле, породив неожиданный, новый вкус. Они уже и не помнили, когда у них в последний раз случалась такая близость. Какое небо открылось им? Седьмое? Девятое? То, что еще выше? Не угадать, не вычислить, не постичь.

9

Тяжела ты, шапка бездельника! Ох, тяжела, тяжела, невыносимо! Какой позвоночный столб может выдержать твое бремя? Как эти лишние люди умудрялись протянуть жизнь, не покончив с собой из-за жуткого ее гнета? Что за сила держала их на поверхности жизни, что понуждало начинать новый день, и так годы, – неужели же всего лишь та бессознательная способность есть, пить и спать, именуемая инстинктом самосохранения?

Такие мысли и чувства толкли в своей ступе В., загнанным зверем кружащего по просторному кабинету директора по связям с общественностью, где теперь было и его рабочее место. Он присаживался за свой стол, на полированном поле которого появился чьими-то трудами роскошно громадный монитор, сидел какое-то время, включал компьютер, но только экран загорался – тут же и обесточивал предоставленное ему в пользование чудо техники. Чем ему было заниматься на этом чуде, кроме как болтаться по Интернету? Сиди он сейчас на прежнем месте – все ясно и понятно, еще недоставало бы времени, чтобы успеть с работой к нужному сроку, а здесь… что у него за обязанности здесь? убивать время?

В. выключал компьютер, поднимался – и вновь пускался в кружение по новому месту обитания. К высокой каштановой в золоте двери, от двери – к стене с рядом высоких окон, украшенных тяжелыми белыми занавесями, вдоль окон – до противоположной стены, до маленькой незаметной двери, ведущей в потайную комнату отдыха. Отсюда путь пролегал мимо обширного стола истинного хозяина кабинета, по-необычному зияющему пустотой проема между тумбами, где полагалось стоять креслу или хотя бы стулу, еще один поворот – и вот уже собственный стол с широкомордым монитором на вялой короткой шее… круг замкнулся.

В. остановился. Все в нем бурлило, он задыхался от бешенства. Шел уже двенадцатый час, скоро обеденный перерыв, а он как пришел на работу, так все и томился здесь взаперти – без всякого дела, наедине с самим собой. Словно заключенный в одиночной камере. И что проку, что камера достаточных размеров? – камера остается камерой. Где этот директор по связям, поселивший его у себя под боком? Вчера даже завтракал здесь, просто горел на службе, сегодня ни с утра, ни к обеду.

В. решительно прошагал к каштаново-золотой двери и распахнул ее. Он не знал, что собирается делать. Ему просто нужно было выйти из этого заточения. Спросить Барби-секретаршу, что там ее начальник. Что она знает о его намерениях. Когда он появится…

Закамуфлированная под Барби восхитительно белокурая секретарша вскочила со своего места навстречу В. с такой резвой услужливостью, словно оттого, что поселился в кабинете патрона, стал ее шефом и он.

– Ой, это вы… то есть а вот и вы, – пролепетала она. – А мы уже хотели… мы думали… мы тут вас заждались…

В. обвел взглядом приемную. Не будь она столь велика, можно было бы сказать, что она полна. Чуть ли не десяток посетителей оживляли собой ее предназначенные для почтительного благоговения перед вступлением в начальственный храм холодные стены. Вернее, то были сплошь посетительницы. И все при его появлении, как если бы их взметнуло налетевшим ветром, не поднялись – повскакивали и воззрились на него, все как одна, в некоем судорожном трепете, будто он был шефом не только у барби, но и у каждой из них. Почти всех он знал. В лицо, во всяком случае. Кого встречал на совещаниях, с кем сталкивался в коридорах, с кем, случалось, сидел за одним столиком в столовой – все свои, заводские. И занявшая его прежний рабочий стол длинноногая Угодница в бахромящихся шортах, с лютостью жаждущих выглядеть стрингами, тоже принимала участие в этом странном форуме, и лицо ее, когда вскочила навстречу В., передернуло той же судорогой трепета, что и остальным. Притом что вчера, занявши его стол, вся так и пылала чувством отмщения за пренебрежение ее вниманием.

Приготовленный для барби вопрос о директоре по связям истаял с языка В. обжигающей пластинкой сухого льда.

– Кто это “мы”? – спросил ее В. вместо того, чтобы поинтересоваться их общим начальником. – Почему вы меня ждете? Вы их, – повел он руками вокруг, – имеете в виду?

– Да-да, – торопливо отозвалась барби. – Это все к вам. Я сначала пыталась… нет, говорю, идите! Но у всех такое… а вам что, что вам стоит!

– Что мне… “стоит”? – недоуменно спросил В. – О чем речь? Я не понимаю.

Барби нервно, по-птичьи подергала головой, оглядывая поднятых на ноги невидимым порывом ветра посетительниц приемной.

– Ну вот, если… руками бы… или еще как, – спотыкаясь, выдавила она из себя. – Вот как Христос там… в Евангелии как сказано: женщина кровоточивая прикоснулась, сила из него изошла, и она исцелилась.

До В. мало-помалу доходило.

– Христос! – воскликнул он. – Сравнили. Христос и я. Даете!

– Нет, ну а по воде… – снова заспотыкалась барби. – По воде кто еще… Да что вам… что стоит… жалко разве?

– Послушайте… – подала голос Угодница. О, что это был за голос! Смирения, звучавшего в нем, хватило бы на целый женский монастырь. – Я вас очень прошу. Пожалуйста! Вся надежда на вас. Вы наш последний шанс. Я знаю вас: вы добрый! Вы не откажете. Вы не можете отказать. Пожалуйста!

– В чем не откажу? – смятенно отозвался В. – Прикоснуться ко мне?

– Хотя бы прикоснуться! – Словно огненный столп вырвался из-под смирения Угодницы. Она рванулась к В., – и вот уже стояла перед ним на коленях, ноги его туго спеленуты ее руками, прижималась лицом к его бедру и жарко шептала – что-то вроде того, показалось В.: – Исцели меня! Верую! Исцели меня! Исцели меня, исцели меня, исцели!..

– Да вы что! Прекратите! Пустите же! – стал было отрывать ее от себя В., но на нем висели уже все посетительницы приемной. И эта куча-мала женской плоти стрекотала хором цикад: исцели! помоги! устрой!

Эта куча-мала бросала его из стороны в сторону, пригибала к земле, ему недоставало сил держать их на себе. Настал миг – и он рухнул, придавив собой сразу двух или трех своих почитательниц, а сверху, не желая отрываться от него, валились остальные.

В. судорожно барахтался внутри кучи-малы, пытаясь встать, барахтался в тех же попытках прекрасный пол сверху, но ни одна из невольных наездниц по-прежнему не желала отнять от него рук, и все попытки подняться оказывались безуспешными. Женщины под В. начали между тем вопить от боли; должно быть, и страха. Впору было заорать и ему.

Но вдруг В. ощутил, что груз тел на нем стал стремительно уменьшаться. Ему становилось легче, легче, и вот наконец он сумел вскочить. Его обожествительницы, дробно стуча каблуками, стаей неслись из приемной, теснясь в дверях и отталкивая друг друга, а чуть в стороне, держа руки на сверкающих никелем колесах двумя кренделями, сидел в своем мобильном кресле, взирал на В., воздев горе изумленными скобками брови, директор по связям с общественностью.

– Картина, достойная кисти Босха, – произнес он, удостоверясь, что В. в состоянии услышать его. – Или Гойи. А? – Рыхло-могучие его щеки потекли к ушам в полноводной улыбке. – Как ты сам-то считаешь?

– Персонажи считать не могут, – оправляя на себе одежду, пробурчал В.

Директор по связям, сняв с никеля свои похожие на лопату сталевара руки, звучно хлопнул ими перед собой. Полноводная улыбка захватила, казалось, все его могучее крупное тело.

– Отличный ответ! Персонаж. Участник, а не зритель. Великолепно замечено. Все больше и больше мне нравишься! Неужели попытка группового изнасилования?

– Почти, – ответил ему В. – Благодарю за своевременное появление.

– И я тебя ответно! – воскликнул директор по связям – что, надо думать, было простой формулой вежливости. – Пойдем-ка вот в кабинет, расскажу, что и как.

– Какие указания? Вас не тревожить? – возникла в поле зрения потрепанного В. бывшая до того неизвестно где барби-секретарша. Хотя едва ли это сейчас была барби. От той у нее осталась лишь ее восхитительная белокурость. А в остальном это была жалкая, с дрожащим голосом обыкновенная тетка средних лет, страшащаяся гнева своего начальника за происшедшее в его приемной безобразие.

– Как обычно, – отозвался директор по связям на вопрос секретарши, кладя свои лопаты на никель колес. Он, казалось, не заметил случившейся с ней метаморфозы. – И кстати, кофейку нам, капучино, такой нехилый, ну, в общем, – чтоб райское наслаждение. Сразим босховского героя. Ага?!

– Ой, да… конечно, – так вся и протрепетала небарби-секретарша.

В. с директором по связям вошли-вкатили в кабинет, и директор, крутя колеса в направлении своего стола, проговорил огорченно:

– Нет, ты видел ее? Школишь их, школишь, прививая породу, а они все как дворняжки. Это она всех этих сюда натащила?

– Я не знаю, – автоматически защитил В. секретаршу. А и в самом деле ему не было известно, как эти все оказались в приемной.

– Не знаешь, не знаешь… – проворчал директор по связям. – Чего они от тебя хотели? – прекратил он крутить колеса, принуждая остановиться и В.

– Хлеба и зрелищ, – сказал В. – Метафорически говоря. Так я понимаю.

Директор по связям некоторое время молча глядел на него, потом погрозил ему пальцем.

– Востро'й, ты вижу. Востро'-ой. Нравится мне это. А и не знаю, хорошо ли, что востро'й.

Подкатывая к своему столу, директор по связям снова затормозил.

– А что ты тут вообще? Тебя кто обязал здесь сидеть? Что тебе делать? Свободный график, я же сказал!

В. смотрел на своего нового начальника с недоумением.

– Как свободный график? Хочу – пришел, хочу – не пришел? Так?

– Чего ж не так?! – возмутился директор по связям. – Зачем ты здесь нужен? Понадобишься – будешь вызван. Что тебе тут сидеть? Ворон считать? Вороны на улице летают. Сиди дома у окна и считай, если хочешь.

Сидеть дома, заниматься неизвестно чем, когда весь завод на смене, все работают, вкалывают, создают, – такое в голове у В. не укладывалось.

– Странно как! – вырвалось у него. И дурацкий же, надо думать, видок, был у него при этом.

У директора по связям, однако, не шевельнулась ни одна мимическая мышца.

– Ты лицо завода. Не ноги, не руки, не печень-почки там. У всякой части тела, у каждого органа своя роль. На заднице сидят, но наружу ее не выставляют. Если задницу наружу выставить, то это будет воспринято как? – Вот здесь директор по связям с удовольствием захмыкал. – Задница пусть сидит себе на своем месте от звонка до звонка, а лицу звонок не указ. Я, видишь, не лицо, а только сейчас на службу качу. Имею право! Привыкай к новой жизни.

Привыкай! – эхом раскатилось в В. К новой жизни! К новой жизни!.. До чего неуютно было ему в этой новой жизни.

– Кстати, – изрек директор по связям, когда уже не только сам, но и В. сидел за своим рабочим столом – по-прежнему не зная, что ему делать, и занимая себя ожиданием капучино, – я сейчас только что от генерального. Благодарность тебе от него. Пошли, пошли звонки, запросы посыпались, предложения. Из-за границы даже. А это всего лишь одна пресс-конференция. То ли будет, когда раскрутимся по-настоящему.

– Что значит “по-настоящему”? – спросил В.

– По-настоящему – значит, придется попахать по-настоящему, – отозвался директор по связям. – Поелозить по командировкам – на восток и на запад, юг и север, повыступать перед заказчиками, вприсядку перед ними потанцевать. Лицо – это не просто себя под объективы выставлять, это труд. Напашешься вволю, я позабочусь. – Директор по связям гоготнул.

Явление капучино на подносе в высоких узких чашках тончайшего белого фарфора с золото-голубыми виньетками ознаменовалось новой метаморфозой секретарши. Это была не тетка с троллейбусной остановки, терпеливо ожидающая прихода бесстыдно запаздывающего транспорта, а вновь надменно-холодная пластмассовая барби. Я не дворняжка, я породистая, породистая, породистая – так и исходил криком весь ее облик. И не к В. же был обращен ее вопль. Больше такого не повторится, я не позволю себе, подавая капучино директору по связям, сообщала она ему своими дивно-изысканными движениями. В. его чашка была подана с такой гримасой, словно он все-таки обернулся тем самым Лох-Несским чудовищем, которого она видела в нем при первом появлении у себя в приемной.

– А?! Обратил внимание?! Что скажешь? – триумфаторски взревел директор по связям, когда секретарша, вновь превратившаяся в барби, скрылась за дверью. – Нет, недаром муштровал! Все поняла. Без вразумления.

Райский капучино, сваренный обновленной барби-секретаршей, не доставил В., как он ни принуждал себя, никакой радости. То, что кофе оказался таким великолепным, напротив, скорее огорчило его. Барби полагалось делать отвратительный кофе.

– Свободен. Пожалуйста! Можешь идти! – взмахнул руками, словно сгоняя с насеста кур, директор по связям, когда кофе был выпит.

Конечно, конечно, не сидеть же было здесь, неизвестно чем занимаясь. Но все же В. испытал чувство униженности оттого, что директор по связям так помахал на него. Однако же не оставалось ничего другого, как молча проглотить это свое чувство.

– Хорошо. Благодарю. Иду, – принялся он выключать компьютер.

Выключил, встал, поклонился прощально – директор по связям не смотрел на него и не заметил его поклона: отвалившись на спинку своего колесного кресла, он бурно разговаривал по телефону и был предан стихии телефонного общения без остатка.

Уже сойдя с крыльца заводоуправления и направившись к своему “Фольксвагену”, В. остановился. Перед глазами, как ни выскабливал из себя эту картину, стояла обхватившая его за ноги рыдающая Угодница. Невозможно было сесть в машину, уехать, не выяснив, что за причина пригнала ее к нему, от чего ей нужно было исцеляться. Ей-то, едва оставившей позади жеребячий возраст!

Пальцы настукали номер телефона без всякой необходимости напрягать память. Слушаю вас, ответил голосом Угодницы его родной телефонный номер.

– Спустись-ка на улицу, жду тут тебя у крыльца, – сказал В.

И тут, в чахлом, по нынешнему лету совсем пожухшем скверике через дорогу перед заводоуправленческим зданием Угодница, давясь рыданиями, призналась ему в своем недуге, о котором, глядя на ее туго стянутую бахромящимися шортами веселую попку, невозможно было и подумать. Мне всего лишь двадцать два года, собирая ребром ладоней катящиеся из глаз слезы, говорила она, а меня уже мучает геморрой. Я даже делала операцию! Это было так ужасно, так ужасно! Я думала: все, раз операция. А он вернулся. И он меня мучает, мучает! Мне предлагают снова операцию, но он же опять вернется! Я больше не могу, я готова… я не знаю, на что готова… помогите мне! Прошу вас, помогите! Помогите же, помогите!

Бедная, бедная! – стучало в В. Жалость разрывала его. Как объясняться с ней, когда она не хотела его слушать? Когда такая вера кипела в ней, такая надежда! Он молча привлек ее к себе, ощутив под ладонями ее юные ангельские лопатки, скрытыми крыльями томящиеся под кожей, постоял так секунду, пять, десять, переложил руки ей на затылок и постоял еще. Потом отстранился от нее. И невольно оттолкнул – от стыда, на какой спектакль решился.

– Иди. Все. Иди, – сказал он, глядя мимо нее. – Только никому ничего не говори. Слышишь? Все у тебя будет нормально. Не сомневайся.

Угодница стояла – не могла уйти. Смотрела на него – и В. наконец тоже заставил себя посмотреть на нее.

– Что? – проговорил он, опять же с невольной резкостью. – Я сказал: иди!

От счастья, сиянием затоплявшего ей глаза, можно было двинуться умом.

– Я хочу попросить прощения, – выдавила из себя Угодница. – Я вчера, когда ваш стол… я себя вела… простите меня, простите! Я была ужасной, мне самой невыносимо, какой я была… простите!

Бог простит, хотелось отозваться В. словами, какими в таких случаях отвечала, помнилось ему из детства, его бабушка. Но вместо этого он просто молча покивал головой – о чем говорить! – и, не дожидаясь, когда двинется она, повернулся и быстро пошел из скверика к машине.

10

“И вдруг настала тишина в церкви; послышалось вдали волчье завыванье, и скоро раздались тяжелые шаги, звучавшие по церкви; взглянув искоса, увидел он, что ведут какого-то приземистого, дюжего, косолапого человека. Весь был он в черной земле. Как жилистые, крепкие корни, выдавались его засыпанные землею ноги и руки. Тяжело ступал он, поминутно оступаясь. Длинные веки опущены были до самой земли. С ужасом заметил Хома, что лицо было на нем железное. Его привели под руки и прямо поставили к тому месту, где стоял Хома.

– Подымите мне веки: не вижу! – сказал подземным голосом Вий – и все сонмище кинулось подымать ему веки.

“Не гляди!” – шепнул какой-то внутренний голос философу. Не вытерпел он и глянул.

– Вот он! – закричал Вий и уставил на него железный палец. И все, сколько ни было, кинулись на философа. Бездыханный грянулся он на землю, и тут же вылетел дух из него от страха…”

Дрожь окатила В., притом что вода в ванне была совсем не холодна – как раз температуры тела: чтобы и не перегреться по нынешней беспощадной жаре, и не охладиться излишне. До чего не по-человечески великолепно было написано. Словно к чему-то запредельному прикасался, не от мира сего.

Богослов Халява, ставший звонарем, с молодым философом Тиберием Горобцом пособолезновали Хоме за кружкой хмельного, осудили его, что побоялся, звонарь отправился в бурьян протрезвляться, не забыв по привычке своей утащить старую подошву от сапога, валявшуюся на лавке, повесть закончилась, и В., в неоставляющем ознобе восторга, закрыл коричневый томик, перевесил руку за борт ванны, опустил книгу на пол. Что, оказывается, за радость жизни: в разгар дня, когда все вокруг по библейскому завету – хлеб свой в поте лица своего, выломиться из этого хомута. Хотя, надо отметить, совесть угнетала В. Оказаться в середине рабочего дня дома, полноправно бездельничать, можно сказать, наслаждаться жизнью – ему было стыдно и неприютно от этого: ну, будто выперся на сцену под прожекторы, стоишь там, и непонятно куда девать руки.

Дверь в ванную из-за жары он оставил открытой, и звонок в прихожей прозвучал ясно и внятно. Кто бы это мог быть, с леностью подумалось В. Должно быть, то были какие-нибудь продавцы всякой белиберды – средств от клопов, от пота, от грызунов, от запаха изо рта, – надувалы и прохиндеи. Кто это еще мог быть? У жены, если бы ей вдруг срочно понадобилось домой, был ключ, если же забыла ключ в сумке на работе или потеряла – позвонила бы ему по телефону: он сообщил ей, что он дома, более того – что не просто дома, а в ванной. Позвонят-позвонят и перестанут, сказал себе В.

Однако же звонки не прекращались. И делались все настойчивее. Минута, другая, третья – вонзались и вонзались в барабанные перепонки. В. ругнулся и, шумя сливающейся с тела водой, стал подниматься. Он вдруг подумал, что это еще могут быть домушники, которые, как писалось в газетах, часто ходят по квартирам, прозванивают их так, не открывают – значит, никого нет, и можно проникать в квартиру. Не хватало только, чтобы они вошли, а он тут в ванне в чем мать родила. Он наскоро промокнулся полотенцем, обмотался им, всунулся в тапки и пошлепал к двери.

Вода, стекавшая с волос на глаза, туманила взгляд, мешала разглядеть в глазок, кто там звонит. Ну да не все ли равно. В. крутанул ручку замка и распахнул дверь.

Человек, стоявший на пороге, был в милицейской форме, с четырьмя звездочками на погонах. Могучего шкафообразного склада, с суровым нерассуждающе-решительным лицом – профессиональная заматерелость так и распирала его. Это было оглушительно: ожидать встречи с домушниками и врезаться носом в представителя противоположной касты.

Лицо милицейского капитана при виде В., обмотанного полотенцем, выразило некоторое замешательство, однако профессиональная матерость тотчас взяла над чувством неловкости верх.

– Здравствуйте, – сказал он, делая решительное движение своим могучим тяжелым телом вперед и понуждая В. отступить. – Я ваш участковый. Проблема тут возникла. Пришел познакомиться…

В интонации его была некая незавершенность. Как если бы главное было не в тех словах, что он произносил, а в тех, что последуют. Или в каких-то его действиях. Слова его не выражали того, что значили. Он словно бы тянул время, чего-то ждал.

И дождался. С невидимой В. части лестничной площадки возник, с лиловым злобным орлом на обнаженной шерстистой груди, брылощекий охранник с автомобильной стоянки, что возбуждал в В. такую неприязнь, и уличающе возопил:

– Он самый, кто еще! Я за ним проследил, куда он ходит, тот самый!

– Свободен, – отодвинул его от себя участковый. – Разговор есть, – известил он после этого В., и вот теперь слова его значили то, что должно – так это и прыснуло из него. – Помочь нужно, людям требуется, неприятность случилась, хорошие люди, нельзя не помочь. – И все напирал, напирал на В. своим упакованным в форму тугим животом, заставляя В. пятиться назад.

– Нет, простите! – выставляя перед собой ладонь, попробовал воспрепятствовать его продвижению в квартиру В., но поздно: они уже были в глубине прихожей. А с лестничной площадки из-за спины участкового, как до того охранник, появилось новое лицо – необыкновенно быстрый движениями, обметанный короткой бородой молодой кряжистый мужчина. Будто вихрь всклубился за спиной участкового – и бородач вломился в квартиру вслед за капитаном, гулко влупив в косяк за собой входную дверь.

– Совершенно нечего бояться. Просто разговор. Я как представитель власти гарантирую полную безопасность и конфиденциальность, – приговаривал между тем при всем этом участковый. – Речь о помощи. Хорошим людям. Надо помочь.

– Простите, я вас не приглашал входить! – Наконец-то полноценная речь вернулась к В. – У вас нет никакого права врываться так! Кстати, вы не показали своего документа. Вы вообще участковый? Я вас не знаю!

– Покажи ему ксиву, – процедил из-за спины участкового бородач. С ленцой, как бы с трудом заставляя себя размыкать губы. – Нарушаешь закон – человек прав.

Краснообложечный складень с фотографией, крепким обхватом зажатый в ладони участкового, нагло всунулся в лицо В., заставив его отдернуть голову, и улетел обратно в карман форменной капитанской рубашки.

– Вы думаете, я что-то увидел? – саркастически спросил В.

– Успевать надо, – ответствовал участковый.

Оскорбленное достоинство В. возопило о сатисфакции.

– Покажите еще раз, – потребовал он.

– Ладно ты! – взорвался бородач. От ленцы в его голосе не осталось следа. – Еще раз ему! – Он энергично протиснулся мимо капитана и, оттесняя в сторону В., шагнул из прихожей в коридор, схватывая цепким взглядом квартиру. – Куда трындеть пойдем? Ну?! В комнату? На кухню? Говори!

– Да, не тяните. Ведите, – подхватил участковый.

Будь это не участковый, а ряженый, он бы вел себя по-другому – у В. не было в этом сомнений. Да даже если он и не участковый, то милиционером был вполне настоящим: милицейским духом от него так и перло. Милицейский дух, которым шибало от капитана, ободрял В.: не мог же страж порядка заявиться с чем-то беззаконным.

– Проходите на кухню, – капитулировал В.

Участковый шел, крутя головой, будто она у него была на шарнире, всовываясь взглядом всюду, куда только можно заглянуть, бородач же пролетел на кухню с устремленностью пули, жадно вырвавшейся из ствола, и, влетев, тотчас приземлился на табурет у стола.

Поцапав взглядом кухню, устроил на табуретке свое крупногабаритное тело участковый, сел, вынужденный, как юбку, подобрать под себя полотенце В., и бородач, обратясь к участковому, повелел:

– Давай. Скажи человеку, в чем суть. Объясни, что требуется. – И вперился в В., да так – под ложечкой у В. словно бы свело судорогой. Глаза у бородача были будто стеклянные, но не прозрачные, а пасмурно-мерклые – стекло, затекшее грязью. Нет, не с добром пожаловала к нему эта двоица.

Набрякше-суровое лицо участкового оделось вдохновением.

– По воде, значит, ходим?! – вопросил он. – Поперек порядка вещей? Все в дверь, мы в окно? Чего и другое-иное можем? Гирьки там двигать, стрелки крутить, цифры угадывать…

В. перебил его:

– Какие гирьки? Какие цифры? О чем вы?

– О том, что всякому известно! Что эти экстрасенсы делают. Как это у них называется? Телекинез, телепатия… А вы, раз по воде, то и больше их способны!

В. понял, о чем участковый.

– Не имею никакого отношения к экстрасенсам.

– А я о чем говорю? – как уличил его во лжи участковый. – Раз по воде, то покруче их!

– По воде… – протянул В. О, как он тосковал по себе недавнему, когда еще ничего не произошло, когда был просто сам по себе. – Вы уверены, что я по воде? Я лично не уверен.

– Так уж и нет! – Вдохновенно-уличающая мина на лице участкового приобрела оттенок сарказма. – Скажите еще, вы – не вы! Я не я, и моська не моя.

– Что ты жуешь, что жуешь!.. – взорвался бородатый. – Тянешь кота за хвост! Кобла' одного нужно найти, – с той же лающей яростью, что к участковому, обратился он к В. – Кровь из носу! Лег на дно и лежит!

– Я и говорю: хорошим людям помочь, – напомнил о своих заслугах участковый.

Бородач оставил его реплику без внимания. Однако же услышана она им была.

– Хорошие люди своей благодарностью не оставят, – развил реплику участкового бородач. – Они не жлобы. Они добрые услуги ценят.

– Что значит “кобла”? – поинтересовался В.

– Чмо, значит! – взлаял бородач. – Не знаешь, кто такой чмо?

Кто такой “чмо”, В., пусть и не вполне отчетливо, но представлял.

– При чем здесь я? – спросил он. – Я же вам говорю: я не экстрасенс.

– Не зли меня, – будто внезапно потеряв голос, сказал бородач тихо. – Кто ты, что ты, все видели. Можешь по воде – можешь и на дне его просечь. Просеки! Больше от тебя ничего не требуется. Этот чмо нам из-под земли нужен.

– Для чего он вам так уж нужен? – зачем-то спросил В. Хотя ему это было совершенно все равно.

– Тебе это должно быть до фени, – все тем же тихим, словно спрятанным голосом проронил бородач.

– Деньги, что ли, упер? – снова не зная зачем – до фени ему это было, до фени! – спросил В.

– Вот, видишь, а говоришь, не экстрасенс! В самое яблочко. В десятку! – воскликнул участковый.

Бородач остро зыркнул на него, как если б хотел заткнуть, но поздно! – и реплика участкового осталась неотмщенной.

– Упер, – подтвердил он, отвечая В. – Хорошо упер. Соответственно и благодарность будет хорошая.

– Как тут не помочь! – снова заявил о себе участковый.

Чем дальше, тем более диким представлялся весь этот разговор В. И то, что сидел перед ними в одном полотенце, как папуас в набедренной повязке, тоже изводило его, желание избавиться от них становилось нестерпимей с каждым мгновением. Но просто так, было ясно, отделаться от визитеров не удастся. Требовались аргументы. И не абы какие, а убедительные. Убедительнейшие! А ведь он же сидел в ванне, неожиданно осенило В. Он приехал домой, налил воды, сел в нее – с “Вием” в руках, – и до сего мига ему не приходило в голову, что он беспрепятственно погрузился в воду и выскочил на звонок в дверь, обматываясь полотенцем, из воды. Из воды, не из-под душа!

Мозг лихорадочно искал аргументы, а их, оказывается, и не было нужды искать, они лежали тут, под рукой.

– Да нет, – сказал он, – не могу я вам помочь. Мало ли что вы увидели-услышали по телевизору. Это все пиар-акция моего заводского начальства. Трюки это все, цирк! А я на самом деле… Вы меня сейчас как раз из воды подняли. Полная ванна воды, лежал в ней. Хотите посмотреть?

– Что посмотреть? – по-прокурорски осведомился участковый. – На воду в ванне? Воды мы не видели!

В грязно-мглистых стеклянных глазах бородача зрела какая-то мысль. На глазах наливаясь спелостью.

– Изобразить хочешь, как ты там в воде сидел? – спросил он.

Нет, В. не собирался залезать в воду. Так унижаться? Но, собственно, почему нет? Пусть убедятся.

– Идемте, – поднялся он с табуретки.

Вода в ванне стояла в белом эмалевом ложе восхитительной глыбой прозрачного зеленоватого кристалла. Участковый заскочил в ванную перед В. и, заняв половину ее тесного пространства, воззрился на него с выражением все того же свирепого прокурорского скепсиса. Они с бородачом словно взяли В. в захват – тот за спиной В. заклинил собой дверь.

Придерживая полотенце, чтобы не свалилось на пол, В. поднял ногу, перенес через край ванны и опустил в воду.

Он опустил – но нога не опустилась. Вернее, она опустилась лишь на то расстояние, что было до поверхности воды. Дальше вода его не пустила. Он жал на нее ступней, пытался прорвать ее гладь, проникнуть вглубь, – тщетно: вода не пускала. Она даже не колебалась от его усилий, словно он не имел веса, не был материален. Но ведь он был материален – вот же он, он видел свое тело, он ощущал его, он только что, какие-то минуты назад, был погружен в этот жидкий зеленоватый кристалл в полном согласии со знаменитым законом, что вывел гениальный грек!

Волосы прошевелились на голове у В. Он так это въяве и почувствовал.

– Будете нам тут дальше сказки рассказывать?! – возопил участковый.

Не отвечая ему, В. оттолкнулся от пола второй ногой – и оказался вознесен под потолок ванной. Вода не пустила его в себя. Он стоял на ней, чувствовал ступнями ее слабое тепло, она не продавливалась под его тяжестью, не пружинила – словно и в самом деле была кристаллом, твердым, как и следует камню.

Бородач нагнулся над ванной и сунул в кристалл воды руку. Рука ушла вглубь без малейших усилий, и он еще, держа ее там, пошевелил пальцами, как бы дополнительно проверяя плотность воды. Мелкая рябь побежала по поверхности, ступни В. мягко прощекотало.

– Сказка сказкой, а быль былью, – сказал бородач, вынимая руку из воды, отряхивая ее и выпрямляясь. – Слезай оттуда, – посмотрел он снизу на В., – не хрена там стоять. Эксперимент закончен.

– Осторожней, осторожней. А то с такой высоты и разбиться можно, – поддержал участковый под локоть В., когда В. соступал на пол.

В. оказался на полу, но бородач не освободил дверного проема. В. почувствовал себя чем-то вроде куска ветчины, зажатого внутри сэндвича. Бородач глядел на В. с холодной удавьей лютостью. В руках у него появилась фотография.

– Держи, – подал он фотографию В. В., все еще оглушенный случившимся, автоматически взял ее. – Два дня тебе. Посиди над ней, как это там у вас водится. Просканируй.

Так же автоматически, как взял, В. взглянул на снимок. На снимке в фас, крупным планом был изображен мужчина. Гладкое, чисто выбритое лицо с просторным двойным подбородком, уплывающим к ушам, пушащаяся редкими волосами лысая голова – непримечательное менеджерско-чиновничье лицо, то ли полная никчемность, то ли никчемность, мнящая себя выше всех.

– Тот самый, понятно, да? – овевая ухо раскаленным дыханием, подал голос из-за плеча участковый. – Которого найти.

– Два дня, – сказал бородач. – Два дня не трогаем.

– И что потом? – вырвалось у В. Он хотел придать голосу саркастичность, но ощущение ветчины в сэндвиче все подавляло, и вопрос его прозвучал совсем не по-геройски.

– Лучше тебе этого сейчас не знать, – уронил бородач.

– Надо помочь хорошим людям. Нельзя не помочь, – ошпарил сзади ухо участковый.

Томик Гоголя с “Вием”, когда В., закрыв за своими неожиданными визитерами дверь, вернулся в ванную, все так же стоял на ребре около ванны. В. нагнулся к книге и поднял ее. Мешала фотография в руках с изображенным на ней гладко-никчемным лицом, взиравшим на мир с самоуверенным знанием некой тайны, которая неподвластна никому, кроме него. В. раскрыл поднятый томик и сунул фотографию внутрь между страницами.

Затем нога его вскинулась над бортиком ванны и стремительно проследовала вниз, к воде. Чтобы тут же оказаться в ней. Мгновение он не верил в то, что произошло. Но и поверив, тащил в ванну вторую ногу, как если бы к ней была привязана гиря. И вот он уже стоял в ванне обеими ногами. Обмотанный полотенцем на бедрах и с томиком Гоголя в руках. Тянуться, цеплять полотенце за крючок недоставало терпения, и В. отшвырнул его от себя в раковину. Гоголь в руках не мешал. В. присел – ягодицы его коснулись воды и погрузились в нее. Он оперся рукой о бортик, чтобы, погружаясь в воду дальше, дать телу опору, – и поскользнулся, упал на дно, взволновав воду шумной волной. Гоголь в руке густо усеялся каплями брызг. В. сидел в воде, высоко, сколько хватало руки, поднимая над головой коричневый томик, и у него было чувство, если он отправит книгу обратно на пол, его вытолкнет из воды и он снова окажется на поверхности.

11

– Что, поц, – вопросил коллега, – пришел сдаваться? Разумно. Земляне – гуманисты. Они к гуманоидам настроены гуманистично.

Глаза его сияли таким довольством – В. не мог смотреть в них, его ослепляло. От насмешливо-уничижительного “поца” так всего внутри и перекорежило, но это же он пришел к коллеге с просьбой, не коллега к нему, и В. стерпел. Как и то, что коллега, пусть неоткрыто, но явно вновь заявил ему, что считает его существом неземного происхождения. Он что, действительно верил в эту дичь про пришельцев? Или все же придуривался?

– Постебался – и полно, – сказал В. – Я к тебе за помощью пришел. Раз ты, оказывается, такой крутой спец по всем этим делам.

– Пожалуйста, милости прошу, – с прежней насмешливой уничижительностью отозвался коллега. – Надо только посмотреть, о чем речь. На инопланетян, предупреждаю, работать не буду.

– Нужен ты инопланетянам, – старательно делая вид, что его не задевают выпады коллеги, парировал В. – Был бы нужен – живо бы тебя на свою тарелку, охнуть бы не успел.

Надо сказать, совсем нелегко давалось ему это внешнее хладнокровие. Мало того что поднять себя на звонок коллеге было все равно что решиться на харакири, так хороша же еще была и обстановка вокруг. Ладно, что подвал со всеми своими прелестями: низкий потолок, готовый, кажется, размозжить тебе голову, глухие, без окон стены в географических разводах сырости, траченая мебель, стащенная сюда, похоже, со свалок, – так еще и угнетающий содом “просвещающих” плакатов: тыквоголовые лупоглазые существа с зелеными лицами, одетые в облегающие серебристые костюмы, напоминающие те, в которых прыгают с трамплинов лыжники, их тарелкообразные летательные аппараты, изображенные в таких подробностях, будто спокойненько стояли на какой-нибудь выставке достижений народного хозяйства, – усаживайся с этюдником и срисовывай, фотографии людей то с кучей утюгов, висящих на груди, то делающих пассы над чем-то вроде компасной стрелки под прозрачным колпаком и упорно магнетезирующих ее взглядом. Но ко всему этому – и его собственная фотография. Больше всех прочих, больше всех плакатов, от пола до потолка, едва не в половину стены – пешешествует с безумными глазами по воде, аки посуху, с утопавшим на руках, – борзые какие: и достали снимок, и умудрились увеличить до такого размера, и успели воткнуть в свою экспозицию!

– Крестьянин ахнуть не успел, как на него медведь насел, – продемонстрировал коллега, что расшифровал цитату. – Вот уж не скажи. Логику поведения этих, – рука его артистически вскинулась и указала на плакат с лупоглазо-тыквоголовым, – мы пока постигнуть не можем. На кого бы насесть – и дела до того нет, а кому до них нет дела – так своей тарелкой на голову тому и обрушатся. Как тебе компания? – вновь тем же артистическим движением повел он рукой, как бы призывая В. окинуть взглядом экспозицию. – Ничего? Устраивает?

Ведущая в соседнее помещение дверь отворилась, и из нее двумя этажами выставились, воззрившись на В., две физиономии. Одна, со второго этажа, была мужская и по-бараньи увенчана крупнокольчатым руном; физиономия, что с нижнего, принадлежала женщине – какого-то ассирийского облика, глаза ее, несмотря на изрядный возраст их обладательницы, так и жгли черным огнем, казалось, не отводи она взгляда достаточно долго, могут прожечь в тебе сквозную дыру.

– Он, он, – отвечая на их непрозвучавший вопрос, подтвердил коллега. – Можете сравнить с фотографией. Да заходите, заходите, наш герой не кусается.

Дверь открылась в полный раствор; сначала внутрь проникла ассирийка, увалистой уточкой поднырнув под рукой обладателя крупнокольчатого руна, а за нею уже втолкался и он сам. Почему-то ожидаемо для В. оказавшись толсто-мясистым, с рыхлым, студенистым телом, которое так и лезло из его одежд.

– Извини! – потребовал В. от коллеги внимания. – Но мне нужно переговорить с тобой наедине.

Коллега помахал на него руками. У него это получилось – будто крылышками: он сидел за столом, сцепив перед собой поставленные локтями на столешницу руки, и не оторвал локтей, а лишь расцепил пальцы и протрепетал кистями.

– Ничего-ничего, это мои товарищи, у меня от них – никаких профессиональных секретов. Очень даже и хорошо, что поговорим все вместе.

– Давай, пожалуйста, все же вдвоем. – В., в свою очередь, сидел перед его столом в кресле с таким провалившимся сиденьем, что провисал задом едва не до пола. – У нас с тобой свои отношения…

Коллега, прерывая В., снова протрепетал крылышками:

– Нет, нет, еще раз нет. Любишь кататься – люби и саночки возить.

Поговорка была ни к селу ни к городу, но на то и народная мудрость, чтобы ставить ее заплатами на прорехи в своей логике. Или уйти после этих саночек коллеги, или подчиниться – другого выбора у В. не было.

Между тем крупнокольчатое руно с ассирийкой, не дожидаясь, чем закончится препирательство В. с коллегой, молча проследовали в угол, где роилось в беспорядке несколько стульев, отняли от их роя пару и беззастенчиво утвердились на них с видом: ах, мы тут случайно, не обращайте на нас внимания. Руно сложил на груди руки крест-накрест, обретя спесиво-осанистый вид, ассирийка же, в противоположность ему, скромно взяла руку в руку и поместила их у себя на коленях, словно говоря своей позой, что готова достойно встретиться с чем угодно – хоть с самим явлением пышущего серным ароматом обитателя преисподней.

– Ясновидящими ваше общество занимается? – спросил В. коллегу, признавая тем самым свое поражение в их препирательстве.

Взгляд коллеги метнулся в угол, где обосновались руно с ассирийкой.

– А что это тебя интересует? – ответил он затем В. вопросом.

– Вот скажешь, скажу и я, – отозвался В. – Если нет, какой мне смысл… Так есть у вас с ними контакты?

Коллегу, казалось, вновь неудержимо тянуло посмотреть в угол. Но на этот раз он удержался от искушения.

– Есть контакты, – сказал он. – Работаем с ясновидящими. И что у тебя к ним за интерес?

– В некотором роде меркантильный. – Визит участкового с бородачом визжал внутри В. сверлящей дрелью. – Мне нужно найти одного человека. По фотографии. Обратились ко мне.

– К тебе-е… – протянул коллега. Нотки балаганного гаерства выпарились из его голоса, как последние капли воды из поставленной на огонь кастрюли, запах раскаляющегося металла обжег ноздри. – А почему же не к нам?

– Да я бы не против, чтоб к вам. – Из В. это так прямо и вырвалось. – Боюсь только, не очень бы вам понравилось их предложение.

– Это уж мы сами бы решили, – отрезал коллега.

– Во всяком случае, я не могу исполнить их просьбы, – сказал В. – У меня нет такого умения.

– А что же не отказался?

– Мне это не было позволено. Два дня у меня сроку.

– Недурно. – Коллега оживился. – И через два дня, значит… что?

Холодная удавья лютость, с которой бородач смотрел на него, вталкивая в руки фотографию, вспомнилась В.

– Лучше мне этого не знать, – ответил он коллеге словами бородача.

– И хочешь, значит, чтоб мы помогли? – вопросил коллега.

– Я об этом с самого начала и попросил, – подтвердил В.

– Ага, – снова протянул коллега, – ага… В общих чертах понятно. А в милицию не обращался? Чтобы там типа под защиту взяли, чтобы, если что, тебе было куда позвонить?

Теперь внутреннему взору В. явился угодствующий перед бородачом участковый.

– Пока к тебе, – сказал он коллеге. – Да и что от милиции толку.

– От милиции толку ничего, – согласился коллега. – В милицию обращаться – если себе зла желаешь. А кто ж из нас себе зла желает?! – выдал он риторический вопрос. После чего посмотрел в угол, где безмолвными тенями мостились руно с ассирийкой. И неслучайно теперь посмотрел, а намеренно, даже слегка повернулся к ним. – По фотографии, да? Будто бы так просто по фотографии!

Он словно призывал безмолвные тени руно с ассирийкой вступить в разговор, и те незамедлительно вняли его призыву.

– Это очень серьезная работа, – с суровой внушительностью произнесла ассирийка. Голос у нее оказался неожиданно грубый, как бы ободранный рашпилем. – И не всегда венчающаяся положительным результатом.

– Это надо в состояние входить, это иногда несколько дней себя настраивать следует, – выступил в пандан ей руно.

– Видишь, что специалисты говорят? – Во взгляде коллеги было беспощадное осуждение. – А ты: два дня!

– Это мне условие поставлено: два дня! – не удержавшись, взгорячился В. – Не я сроки устанавливаю, мне определили!

– Нет, бывает, конечно, что и за два часа все удается, – продолжила ассирийка. – Когда имеется хорошая замотивированность. Для концентрации сил замотивированность очень важна.

– А? Вот. Замотивированность! – коллега наставил указательный палец на В., ткнул в ассирийку и наконец воздел к небу. – Слышал? Человек такое существо – нужна замотивированность. Замотивируй! Сделай так, чтобы у нас интерес появился.

Ассирийка в углу поднялась и мягким, но решительно-властным шагом двинулась к столу, за которым сидел ее патрон, и перед ним – утопший ломаной диаграммой в продавленном кресле В. Что-то хищно-пантерье было в ее крадущемся властном шаге.

– Надо бы… Необходимо. Я совсем слегка… – говорила она при этом своим заусенчато-занозистым голосом, ободранным крупным рашпилем. – Удостовериться… Просто посмотреть…

И не успел В. осознать, что происходит, нависла над его лицом затянутым в мощный лиф крупным бюстом, и руки ее принялись совершать над ним пассы, и еще она то и дело встряхивала кистями, будто они были мокрые и она стрясывала с них воду.

– Извините! Что такое… Вы что! – попытался подняться он, ее эвересты не позволяли сделать этого, и, чтобы подняться, ему пришлось героически вмяться грудью в ее горные пики. – Что за оккультизм! Что вы надо мной-то руками водите! – взорвался В., вскочив наконец на ноги.

– А над кем же еще водить? – ответил ему вместо ассирийки из-за стола коллега. Ассирийка между тем мягко-пантерьи прянула в сторону, снова присоединившись к руно, – тот, оказывается, тоже оставил угол и был здесь, и тоже, только не подходя к В., пассировал, наставив на него пухлые, похожие на подушки-думки ладони. – Над тобой и водить, над кем еще. Феномен! Запредельное явление! Неопознанный летающий объект!

– Повышенное содержание редкоземельных металлов в организме, – с суровой внушительностью продрала барабанные перепонки В. своими занозами-заусенцами ассирийка. – Совершенно неестественное для нормального человека. Просто многократное превышение нормы.

– Подтверждаю, – продолжая водить наставленными на В. пухлыми руками, провещал руно. – Многократное превышение. За пределами всякой нормы.

– Слушай, так, – сказал коллега, глядя на В. с жаркой нервной взвинченностью. – Мы тебе беремся помочь. Но и ты нам. Как это говорится: услуга за услугу. – Он попробовал пустить свой обычный балаганный смешок, но смешок этот у него иссяк, едва зародившись. Не до смешков было сейчас коллеге. – Видишь, где сидим? – повел коллега взглядом по сторонам. – Это такими-то вещами занимаясь! Когда у нас тут в каждом углу Нобелевская премия пасется. Уже, может быть, и реальностью стала, если бы финансирование было. Сечешь? Помогаешь нам получить финансирование – мы помогаем тебе. Вот такой обмен. Баш на баш.

К чему-то подобному В. уже и был готов. Одно, однако, дело ждать и быть готовым, и другое – когда тому, чего ждал и вроде был готов, наступает время.

– Как это я вам могу помочь получить финансирование? – Язык у В. едва ворочался.

– Даешь согласие стать официальным объектом нашего изучения. Подписываем договор, скрепляем печатью. Я уже знаю, где под тебя деньги брать. Сначала у частных лиц, а там и Академия наук раскошелится. Ты тоже внакладе не останешься, обещаю. На всех с лихвой хватит.

– Ну, предположим. Подписываем договор. Становлюсь объектом вашего изучения, – слово за слово, как перехватываясь руками по канату, вытащил из себя В. – А где гарантия вашей помощи? Если ваши специалисты говорят, – он кивнул на стоящих поодаль, – пантера и гиппопотам, обратившиеся в людей, – руно с ассирийкой, – если они говорят, что двух дней недостаточно?

– А когда и двух минут хватает! – опередив коллегу, незамедлительно сообщила ему ассирийка.

– Придется довериться, – разводя руками, сказал В. коллега. – Спрячем тебя. Перейдешь, как революционер, на нелегальное положение. На это наших возможностей без всякого финансирования хватит.

– Я не хочу прятаться! – вырвалось у В. – Что это за жизнь – сидеть в подполье.

– Да уж конечно, – согласился коллега. – Не жизнь. – Навалившись грудью на стол, он подался вперед, к В. – А ты и так уже не живешь нормально. Тебе теперь нормальной жизнью больше не жить!

Не жить! Не жить! – с отчаянием отозвалось в В. О, он знал это, он знал, он только боялся себе в том признаться. Коллега лишь распечатал запечатанную коробочку, и оттуда вырвался дух, который был В. уже прекрасно известен.

Но жена? Но дети, когда вернутся? Вся его прежняя жизнь? Нет, он не был готов отказаться от нее, он не мог от нее отказаться! Отказаться – значило сдаться. В нем все противилось этому: сдаться!..

В следующее мгновение В. обнаружил себя направляющимся к выходу из подвала. Как некая сила властно стронула с места и понесла, понесла – не осталось ничего другого, только подчиниться ей.

– Ты что?! – крикнул ему в спину коллега. – Ты счастья своего не понимаешь!

В. ответил ему ударом железной подвальной двери. Дверь соединилась с железной рамой с таким страстным лязгом – звук их совокупления донесся, наверное, до всех жителей дома.

Ассирийка догнала В. уже на последней ступени лестницы.

– Подождите, подождите, подождите, – услышал он за спиной вместе с токотом лап пантеры. – Едва поспела, – сообщила она, настигнув его. Голос ее по-прежнему был в следах обработки рашпилем (а и как могло быть иначе?), но от суровой внушительности, с какой говорила в подвале, не осталось и тени, это был участливый голос благожелателя, союзника, друга. – А ведь для вас. Не для себя стараюсь.

В. выжидательно смотрел на нее не отвечая. Для него, не для себя. Замечательно.

– Это безобразие, – продолжила ассирийка все с той же участливой благожелательностью. – Ну, как он на вас… просто набросился! Нельзя так. Я вам помогу. Давайте вашу фотографию, посмотрим. Прямо сейчас.

Вот так. Не откладывая, прямо сейчас. Какой восторг.

– Что изменилось? – спросил В. – Только что в помощи мне было отказано.

– Ой, ну мало ли! – воскликнула ассирийка. – Он – это он, а я – это я. Я что, не женщина? У меня сердоболия нет? Давайте фотографию, где она? Посмотрим. Не получится найти – сделаем так, что отцепятся. Отцепятся, не сомневайтесь!

Поверить в то, что она выбежала за ним из сердоболия, противу воли коллеги, было невозможно. Конечно же, он послал. Получается, цель, ради которой оказался в этом подвале, достигнута.

В тот же миг В. осознал, что у него нет с собой фотографии. Он примчался в подвал к коллеге просить, молить – унижаться, он думал о том, как выкарабкаться из ямы, в которую сверзился, о фотографии как о материальном воплощении этой ямы он и забыл.

– Пойдемте к машине, – позвал В. ассирийку.

Он решил, что фотография там. Вероятней всего, в бардачке: вышел из дома с нею в руках и сунул туда. Куда еще было бросить ее, как не туда. Не на панель же перед собой мозолить глаза.

В машине, однако, фотографии не оказалось. Ни в бардачке, ни на панели, ни на сиденьях, ни на полу – нигде.

– Вы оставили ее дома, – с улыбкой проницательности, вздымая на него свои эвересты, сказала ассирийка. Словно лежащая где-то там в квартире злосчастная фотография была буквально увидена ею. – Дома, дома. Оставили. Я готова поехать с вами. Поехали.

Это было понятно, что дома, где еще. Раз не в машине, значит, выскакивая на улицу, он просто забыл захватить ее с собой.

– Поехали, – согласился В.

День уже спешил к закату, жена добралась с работы своим ходом, о чем успела известить его звонком, – можно сразу поставить машину на стоянку, но В. не стал делать этого. Он подъехал к самому дому и, втиснув между другими, запарковал машину прямо на дороге, чего никогда не делал. Машины на обочинах угоняли, взламывали, царапали, однако нежелание встретиться с охранником было сильнее опасения за свою конягу. А охранник был там, в будке, смена его еще не закончилась.

В. полагал, фотография лежит где-нибудь прямо в прихожей: на телефонном столике, под зеркалом – куда положил ее, обуваясь, и после забыл, но нет, фотография не обнаружилась и тут. Жена, встретившая их с ассирийкой на пороге, с недоумением следила за его метаниями.

– Что ты ищешь? – спросила она наконец.

В. сообразил: жена пришла, увидела бесхозно валяющийся снимок, сочла это за беспорядок и убрала с глаз долой.

– Ты фотографию, портрет человека, не убирала отсюда? – ответно спросил он ее.

– Фотографию? – Жена, уже не в первый раз, с подозрительностью поглядела на ассирийку. Непонятно что за женщина, стоит наблюдает за метаниями мужа по прихожей с фальшивой улыбкой участливости – как будто имеет право и быть здесь, и так улыбаться. – Ничего не убирала.

– Может быть, не здесь, а где-нибудь в комнатах, на кухне? – подала ассирийка голос. Обращаясь, разумеется, не к ней, а к В.

Естественно, В. уже думал об этом.

– Подождите меня здесь, – велел он им обеим сразу – и ассирийке, и жене.

Пронесся по всей квартире, представляя, куда бы мог бросить фотографию, но нет – фотография исчезла, словно здесь невидимо побывал таинственный фокусник и спрятал ее в своей волшебной шляпе.

Медленно волоча ноги – было ощущение, в этой пробежке по квартире исчерпал все силы, – В. выбрел в прихожую. Сил сообщить ассирийке, что не нашел фотографии, тоже не было, и он только развел руками.

Ассирийка, все с тою же натянутой улыбкой участливости, тоже развела руками:

– Это не случайность! Это закономерность. Мой опыт свидетельствует: где одна загадка, там даст знать себя и другая. А за другой может последовать и третья…

Типун вам на язык, сказал бы В., будь у него силы вести с ней разговор.

– Как найдете – тут же звоните мне, – подала ассирийка ему визитку.

Дверь за нею закрылась, и жена тут же, в прихожей, гневно обрушилась на него:

– Что такое у нас происходит, можешь мне объяснить?!

Как было можно не объяснить?! Даже если не ворочался язык.

Жена, начавшая его слушать с тревожным вниманием, сменившимся было испугом, с какого-то момента перестала выказывать и испуг, и прежнее внимание, она – так это и засквозило в ее заблестевших глазах, – лихорадочно, горячо возбудилась и лишь с нетерпением ждала, когда он закончит: ей самой было чем поделиться с ним, так из нее и рвалось.

– Вот и хорошо, что ничего у тебя с уфологами не получилось! – решительно воскликнула она, только В. смолк. – Совсем даже не нужно было к ним обращаться. Нам нужен мой гуру. Я в этом уверена. Он все разрешит. Он прозорливец. Он подскажет, нужно ли вообще искать эту фотографию. Он подскажет, голову на отсечение. И кроме того… у него такие знакомства, такие связи! Он, если что, их подключит. Я попрошу – я у него одна из лучших учениц была, он все сделает, чтобы помочь. Уверена.

– Почему ты так уверена? – спросил В.

Своим гуру жена называла длинногривого восточноскулого человека с коротко-модно подстриженной бородой, смоль которой была выразительно оттенена подступающей сединой. Восточноскулый был главой некоего общества со столь сложным названием, что В. никогда не мог произнести его правильно, при обществе существовала школа, обучавшая, как сообщалось в ее рекламе, таинству управления своей жизнью при помощи древнеиндийской мудрости. Вот эту школу года два назад жена В. и посещала. Какие-то дыхательные упражнения, какая-то гимнастика – стоя, сидя, лежа, – В. так по-настоящему и не разобрался, чем там занималась жена. Тогда, два года назад, та самая шлея, что временами попадала ей под хвост – и жена становилась к В. нетерпимой и безжалостной, словно запуталась у нее между ногами, и так, с этой запутавшейся шлеей, прожили не день-другой-третий и не недели даже, а месяцы. И не только с В. была безжалостной и нетерпимой, но, главное, стала такой и с детьми. А еще, случалось, заталкивалась куда-нибудь в укромный угол и втихую рыдала там. Вот эти ее тайные рыдания и пробили В. насквозь. Он же сам и потащил ее по струящимся релаксирующей музыкой белоснежным кабинетам психологической помощи, и ух какой многомудрой терминологией обогатился, а уж сколько денег из карманов высвистело! Но вот эта школа древней индусской мудрости, на которую, кстати, жена наскочила помимо него, как раз помогла ей по-настоящему. Пара-тройка недель – и снова та, прежняя, его, которую любил, завидовал, можно сказать, самому себе, внутренне гордился перед другими мужчинами, какая радость, что это она его жена, мать его детей…

– Почему я так уверена? – переспросила жена, прежде чем ответить на вопрос В. – Потому что он такой человек. Он просто не сможет отказать. Это противоречит его взглядам.

– Вот так прямо никому не отказывает? – усомнился В. – Это к нему каждый встречный-поперечный будет со своими просьбами лезть.

– А и лезут! – горячо ответствовала жена. – Нет, не всякий встречный-поперечный, конечно, – поспешила поправиться она. – Я имею в виду, кто учился у него, у кого с ним отношения… А ты что, что-то имеешь против?

Нет, В. ничего не имел против того, чтобы обратиться к ее гуру. Он был готов ухватиться за любую соломинку. Кто знает, вдруг этот гуру, так помогший со своей древнеиндусской мудростью жене, окажется как раз той соломинкой, которая не даст утопнуть?

– Звони, – сказал он. – Проси о встрече. Сможет встретиться немедленно – отлично. В двенадцать ночи – тоже нормально. И в два часа ночи нормально, и в три, и в четыре. Но уж не позже, чем завтра утром. Где только эта фотография? – вспомнил он.

– Ой, забудь ты о фотографии, – прервала его жена. – Все и без нее уладится. Уверена.

Возможно, ее уверенность была не более чем психотерапевтическим приемом. Но если и так, произнесенные слова рождали в ответ чувство спокойствия и отстранения – словно все, что происходило, происходило не с ним, во всяком случае, не по-настоящему, не всерьез.

Ведя этот разговор, они оставили между тем прихожую, переместились в комнату и, не сговариваясь, один за другим проследовали к распахнутому окну. Приближающийся с бесстрастной неотвратимостью закат уже укрощал дневной ад, с улицы явственно веяло раем подступающей ночной прохлады, и, как подсолнух следует своей головкой за солнцем, так неосознанно жаждала отрады рая и плоть.

– Забыл о фотографии, – ответил В. на требование жены. – Звони, – понукнул он ее. – Звони не откладывая. Прямо сейчас.

“Домой! Кому говорю, домой!” – звал на улице женский голос ребенка. “Еще пять минут! Пожалуйста!” – звеня на весь двор, отвечал женщине детский голос. Втиснутый в автомобильный мотор, табун лошадей прохрапел по двору вдоль дома. Продзинькал с сиплой хрипотцой велосипедный звонок. Заорал благим матом и смолк, как обрезанный, пьяный мужской голос. Вечерний город жил своей каждодневной обычной жизнью.

12

Восточноскулый гуру жены смог принять их только назавтра. И не с утра. А лишь после полудня, в час сорок пять дня. Вот с такой точностью: в два часа без четверти. Словно по записи к врачу. Пятнадцать минут – и следующий пациент, медсестра, выпишите рецепт, следующий, следующий! Впрочем, жена, сообщив В. о времени встречи, сочла необходимым добавить, что на самом деле гуру совсем не формалист, понадобится – перевернет все свое расписание вверх дном, полностью предоставит себя в твое распоряжение.

Утром на завод В. не поехал. Вчера дарованная ему директором по связям привилегия казалась чем-то бесстыдным, сегодня он воспользовался ею без раздумий. Невозможно было идти на работу, когда над головой раскачивался подвешенный бородачом дамоклов меч.

Жена у себя на работе отпросилась. Легко сказать – отпросилась. В. слышал, как ее начальник орал в трубке, чтобы она сей же миг вылетала на работу, а не вылетит на работу, то вылетит с нее, но жена все же вышла из этой схватки кролика и удава победителем. Спасибо тебе, благодарно обнял ее В., когда она закончила разговор. За что спасибо, сказала она, пожимая под его рукой плечами и глядя на него снизу вверх с горячей чувственной преданностью. Муж мне важнее всякой работы. Я выбираю мужа.

Офис у гуру был не то что уфологический центр коллеги, осиливший всего лишь обшарпанный подвал. Офис гуру так и дышал респектабельной успешностью, распространял вокруг себя аромат устроенности и благополучия. Он занимал выразительный двухэтажный дворянский особняк полуторавековой давности, тщательно отреставрированный, освеженный, обновленный. Широкое гранитное крыльцо вело к широким дубовым дверям парадного входа, в стену рядом с дверью вмонтировано переговорное устройство, сыто поблескивающее желтым металлом отделки, внутри сидел перед монитором охранник, внимательно вглядывался в лица звонящих, неоднократно сверял прозвучавшее в динамике имя со списком – просто так, с улицы, не попасть. И внутри все тоже было нарядно, парадно, с щегольством – отделка, интерьер, обстановка, с ходу понятно, что хозяин офиса относится к себе с исключительной серьезностью, уважает и любит себя и требует ответного чувства от мира.

– Я ему кратко все объяснила, но, наверное, тебе потребуется что-то добавить, уточнить, – решила жена напомнить В., пока они поднимались по лестнице на второй этаж, где располагалась студия гуру. Не кабинет у него был, просветила В. жена еще раньше, – студия. Как у художника.

В. молча покивал: да-да, конечно, уточню. Он все утро проигрывал в себе, как вести разговор с этим гуру, какой тон взять, – и все как-то нелепо выходило, глупо, жалким щенком перед большой, уверенной в себе псиной ощущал он себя, прокручивая в сознании предстоящую встречу. С коллегой вчера, когда звонил и шел к нему, все было ясно, а с этим гуру – сплошной туман.

Гуру, в белой шелковой рубахе до колен, в белых просторных шелковых штанах, встретил В. с женой у двери в студию. Не просто встретил, а раскинув широко руки, как для объятия, будто и В. был его добрым знакомцем, учеником, или уж, во всяком случае, показывая этим жестом, что жизненный спутник его ученицы также имеет право на его благорасположение. Но в неулыбчивом лице гуру, в его неторопливых обстоятельных движениях была та самая исключительная серьезность, любовная уважительность к себе, что так сочно и живо проглядывала в облике его офиса-особняка.

– Прошу к нашему шалашу! – произнес гуру. Его как бы изготовившиеся к объятию руки с плавной неспешностью сместились в сторону и с подкрепляющим поворотом корпуса указали на дверь студии за спиной. Колыхнулась смоляная грива его волос, завесила щеку и расходящимся театральным занавесом устремилась обратно. – Добрым людям в этом шалаше всегда рады. Добро пожаловать!

– Здравствуйте, учитель. Спасибо, что согласились принять. – Жена В., обращаясь к гуру, вся так и потянулась вверх, затрепетала – ну, запаленная свечечка на сквозняке. Странное, неприятное чувство опахнуло В.: пусть этот гривоволосый был ее учителем, но невероятно унизительно стать свидетелем столь благоговейного отношения твоей жены к другому мужчине.

– Здравствуйте, – сдержанно поклонился В. гуру.

– Прошу, прошу! – снова повел гуру руками, указывая на дверь в студию. Легкий среднеазиатский акцент проскальзывал в его речи – как оттиск его восточного происхождения, что так отчетливо было явлено в лице.

Студия занимала помещение, которое из-за его просторности можно было бы назвать залом. Высокие окна наглухо задрапированы тяжелыми, не позволяющими пробиться внутрь уличному свету шторами, свет давали многочисленные настенные светильники, направленные на потолок, все это рождало ощущение: внешнего мира нет, весь мир тут, сжат до пределов зала – вся земля с ее континентами и океанами, вся Вселенная… Устремлялись вверх, едва не доставая верхушками своих конусов до потолка, брызжущие яркими радужными цветами модели священных будийских ступ, на резных, инкрустированных желтым металлом столах и столиках с гнутыми ножками во множестве толклись статуи и статуэтки индусских богов, лежало на полу несколько больших и маленьких матов для медитирования, к стенам притулилось несколько дощатых, ничем не застеленных топчанов, впрочем, как и столы, с затейливо гнутыми ножками и богатой резьбой на боковых досках. А жена, непрошено отметило сознание В., когда он оглядывал студию, бывала здесь и прежде, видела это все.

Из-за ступы в углу гуру извлек три раскладных деревянных стула, раскинул их быстрыми ловкими движениями и предложил садиться.

– Как правило, они здесь не требуются… вот знает, – обращаясь к В., указал он на его жену, – но на всякий случай я их здесь держу. Бывает, что пригождаются. Вот как сейчас.

– То есть это специально для тебя, – все та же трепещущая на ветру свечечка, просветила В. жена.

– Благодарю, – больше для жены, чем адресуясь к гуру, сказал В.

– А то, может быть, желаете сюда? – Гуру сделал несколько шагов, ступил на ближайший мат, мгновение – и уже сидел на нем, скрестив ноги, в позе лотоса. – Пожалуйста, если есть желание.

Жена, продолжая трепетать, вопросила В. глазами: готов?

– Нет, лучше по-обычному. Здесь, – берясь за спинку одного из стульев, высказался В.

– Конечно. – Словно пружина подкинула гуру: вот он сидел с перекрещенными ногами – и вот уже был на ногах, надевал сброшенные, когда ступил на мат, мягкие, похожие на чувяки, остроносые кожаные тапочки. – Я понял, у вас неприятности, да? – проговорил гуру, когда они в конце концов расселись.

– Мягко говоря, – с прежней сдержанностью отозвался В.

– Да, кто вырос на голову выше других, непременно жди неприятностей. – Было ощущение, произнося эту сентенцию, гуру столько же имел в виду В., сколько и себя.

– Обращаться в милицию я не рискнул. – Гуру знал о вчерашнем происшествии все, и нужды излагать ему детали заново не было, но следовало же развивать разговор, а как, – сообразить В. не мог.

– Что милиция! – откликнулся гуру. – Тем более, вы говорите, ее представитель к вам и заявлялся.

– Именно! – опередив В., с живостью засвидетельствовала жена.

Гуру бегло взглянул на нее. Как если бы подосадовал на ее присутствие. Отвечая на ее замечание, он смотрел уже на В.

– Милиция наша сейчас, конечно, да… А что, – вкрадчивость возникла в его голосе, – действительно так, как вот по телевизору: прямо по воде, по воде… будто по асфальту?

О, как все сопротивлялось в В. неизбежному ответу. Но не опровергать же! В., не размыкая губ, согласно кивнул.

– Именно! – снова подтвердила вместо него жена. – Как по асфальту.

Теперь гуру не среагировал на ее реплику. Вглядываясь в В. с цепкой, все разгорающейся пристальностью, посидел недвижно, как заново усваивая прежнюю информацию, как выворачивая ее наизнанку и препарируя, потянулся затем и взял со столика, изобильно заставленного разнообразными чашами, заваленного округлыми широколопастными крестами, остроконечными ножами-пиками, согнутыми по всему телу лезвия углом, замкнутую змейку четок из зелено-голубых камней. Переметнул по нити быстро-неспешными движениями пальцев один камень, другой, третий и бросил четки – будто и не хотел брать, а его кто-то заставил – обратно на столик.

– Давай-ка оставь нас вдвоем. – Вот наконец взгляд его вновь устремился на жену В. (Конечно, он был ее учителем, она – его ученица, но то, что так по-свойски обратился к ней, с таким правом на эту свойскость, опять, как в первую минуту, прожгло В. униженностью). – Вообще давай по своим делам. Не нужна больше. Мы вдвоем сейчас долго заняты будем. Нам большая программа предстоит. – Последние его слова были обращены уже не к ней, к В. – Располагаете временем?

Ошеломляющее видение посетило В. в этот миг. Он вдруг словно бы поменял положение и оказался в другом месте студии, в противоположном ее конце. Но увидел он не себя, жену и гуру, сидящих на раскладных деревянных стульях, а три пары, сплетшиеся обнаженными телами на матах в позах соития, один из мужчин, судя по черной гриве, разметавшейся по плечам, – не кто другой, как гуру. Вместе с тем В. продолжал видеть студию и со своего места на стуле – такою, какой видел и до того; видел ее реальной, нынешней, и видел той, какою он, сидящий здесь на стуле, видеть не мог, видел как въяве: резко, без всякой размытости, расфокусированности. Это было подобно тому, как случается, когда на одном листе фотобумаги окажутся отпечатанными два разных кадра – равно внятны и проработаны, но линии каждого из них, накладываясь на линии другого, искажают сюжет подселенца, и четкая внятность линий превращается в головоломку, сумбур, изобразительную какофонию. Только откуда взялся этот второй кадр? Что это такое? Галлюцинация?

– Я спрашиваю, располагаете временем? – услышал В., как повторяет, обращаясь к нему, свой вопрос гуру.

Видение исчезло. В. снова был здесь, на стуле – вернее, лишь на стуле, – маты пусты, никого на них, как то и было, когда вошли в студию.

– Да, располагаю, – внезапно охрипнув и прокашливаясь, выговорил В.

– Хорошо, я пойду, – смиренно поднялась жена. – Я пойду, – уже обращаясь к В., сказала она. – На работу поеду. Позвонишь потом?

– Позвоню, позвоню, – все продолжая откашливаться и не глядя на жену, покивал В. Но он не смотрел на нее не потому, что его сотрясало в кашле. Казалось, если встретится с ней сейчас взглядами, та униженность, что с такой свирепостью только что ожгла его, полыхнет вновь.

Жена – вся трепещущий огонь тоненькой восковой свечечки, – шла, едва слышно дробя тишину покорными каблучками, к двери, – В. упорно смотрел на зелено-голубые четки, побывавшие в руках гуру и прихотливой двутелой змейкой лежащие сейчас на столике среди всякой другой безделицы, а не вслед ей.

Мягкий всхлип дверных магнитов возвестил, что жена оставила студию. В. оторвал взгляд от четок и устремил на гуру. Благожелательность и сердечное расположение к визави были написаны на неулыбчивом лице гуру.

– Польщен! – только они сошлись взглядами, сказал гуру. – Не скрою, польщен, что обратились ко мне. Оказать услугу человеку-легенде! Не скромничайте, не скромничайте, – пресек он попытку В. воспротестовать против такой патетики. – Покажите мне другого подобного. Нет другого!

– На самом деле я тут, откровенно говоря, ни при чем. От меня это все не зависело, – смог наконец вставить в его панегирик свое замечание В. – Это, наверно, могло случится с кем угодно. С любым.

– Но случилось с вами! – воздел руки к небу гуру. – Ни с кем другим. Вы оказались носителем чуда. И нечего скромничать. Вы!

– Жена считает, у вас бы могло получиться разрешить эту дурацкую ситуацию, в которой я оказался. – В. решил, что чем резче перевести стрелки, тем вернее. – Может быть, подключив свои связи… Вы сами лучше знаете.

Гуру, слушая его, качал головой – будто легендарный китайский болванчик.

– Да раз плюнуть, о чем речь, – усладил он затем слух В. – Не стоит переживаний. Этим двум рылам, что к вам заявились, так портреты начистят – будут бежать без остановки до Тихого океана. Все, не думайте больше о них. Давайте о нашем с вами сотрудничестве подумаем. Вот что актуально. Мы с вами такие дела завернем! Такие дела!.. Деньги у нас рекой потекут.

– Деньги? Рекой? Какие дела? – потерянно проговорил В. Чего-чего, а такого поворота он не ожидал.

Пауза, которую выдержал гуру, была дольше, чем если бы он обдумывал свой ответ с тщательностью сапера, обезвреживающего мину.

– Да мы даже новую церковь основать можем, – сказал он, снова воздевая руки горе'.

– Новую церковь? Основать? – переспросил В., словно недослышал гуру, хотя все услышал, все понял.

– Церковь, церковь, – подтвердил гуру. – Это, конечно, задача максимум, но отчего же ее не держать в уме. Вполне реально.

И тут перед глазами В. вновь возникла та, прежняя картина оргии. Только сейчас он был ближе к сплетшимся в соитии парам и отчетливо мог разглядеть их лица – в той мере, насколько они были открыты его взгляду. Невозможно лишь было разглядеть черты человека с черной гривой волос – мотавшаяся грива полностью завешивала и его лицо, и лицо женщины под ним. Но вот крупная, в форме головастика, а скорее запятой, только обращенная хвостиком в противоположную сторону, красновато-коричневая родинка чуть выше крестца была видна с ясной внятностью, даже угадывалась ее структура: чуть выпуклая, мелко-шершавая, словно бархатная. Впрочем, это, без сомнения, был гуру. И снова, как в прошлый раз, эта картина совмещалась с тем видом студии, что был перед ним в реальности… что за чудовищное видение, что это вообще такое, неужели его психика треснула, и это галлюцинация?

– Вы слышите? Давайте посидим в сауне, – донесся до него голос гуру – сидящего перед ним в шелковой белой рубахе навыпуск, шелковых просторных штанах, и никакой картины содома перед глазами. – У меня здесь в фонде отличная сауна. Кто был, забыть не может. Не сауна – потерянный рай. Входишь столетним старцем, выходишь невинным младенцем. Там, в сауне, все и обговорим.

Но В. совсем не манил саунный рай. Да еще в такую жару. Хотя, надо сказать, в студии со всей беспощадностью работал кондиционер, гоня волну прохладного воздуха, – хотелось даже, чтобы не столь прохладного.

– Я не в плавках, чтоб в сауну, – сказал он.

– Да что же, плавок у меня не найдется? – изумился гуру. В голосе его прозвучала откровенная радость, что В. наконец откликнулся. – У меня для дорогих гостей всегда приготовлено. И шапочка, если станет припекать, есть.

– Извините, но мне не до сауны, – решил В. не выискивать больше благовидных предлогов для отказа.

– Вот-вот! – Гуру поднялся, понуждая подняться следом и В. – Именно поэтому, что “не до”! Как же нам с вами обсуждать наши дела, когда вы в таком состоянии. Вам нужно очиститься от шлаков. Мозг должен достичь младенческой чистоты и ясности. Дух должен воспарить. И все это будет, все будет. Пойдемте, пойдемте, – взял он В. под руку, повлек его к выходу. – Я, знаете, предчувствовал, что может возникнуть такая коллизия, и распорядился… сауна у меня уже раскочегарена – заходи и наслаждайся.

В. капитулировал. Легко противоборствовать, когда ты в броне и вооружен до зубов – имеешь возможность выиграть схватку, лишь бы не оставила своей дружбой удача. А когда у тебя ни брони, ни меча…

Эдем сауны начинался с тропического сада: толпилось в кадушках всякое пальмо- и кактусовидное, выметывались из войлочных стволов похожие на опахала громадные резные кожистые блестящие листья. С застывшей раболепной улыбкой на лице тихая, как тень, и, кажется, так же, как тень, бесплотная, маленькая женщина со среднеазиатским лицом отметнула перед В. дверцу его личного шкафа – тут уже были приготовлены и махровый халат, и махровая простыня с полотенцем, и запечатанные в хрустящий целлофан новые, с неотрезанным ярлыком плавки, и тонкая шерстяная шапочка в таком же целлофане, и тоже с ярлыком. И даже ножницы, чтобы срезать ярлыки, покоились готовно рядом с целлофановыми пакетами.

– Прошу! – широким жестом гостеприимного хозяина указал гуру на распахнутый шкаф, направляясь в хозяйский отсек раздевалки-сада. Он уже разоблачался на ходу, освобождаясь от своих просторных штанов – они оказались не штанами, а искусно обмотанным вокруг бедер, подоткнутым на поясе особым образом широким куском материи.

Эдемский сад буйствовал и в следующем помещении. Это была комната отдыха. Под зелеными опахалами листвы стояли вокруг длинного журнального стола белые кожаные кресла и диван, маняще призывая отдать их мягким пружинящим гнездовьям уставшие чресла, а посередине стола на хрустальном подносе уже кипели опалово-розовой горкой виноградные кисти, и ожидались, судя по льнущей к подносу, как к вожаку, стае тарелок и стаканов и всякие другие яства.

– Прошу! – повторил гуру, указывая теперь на призывные гнездовья кресел с диваном. – Мы вдвоем, никого, кроме нас. Расслабляйтесь! Или сразу на полок? Как вы?

Ясно было, что никакому разговору, пока не угостит всеми прелестями своего эдема, гуру начаться не позволит.

– Давайте сразу на полок, – сказал В.

– Мудрое решение, – одобрил гуру. Бросил на диван простыню с полотенцем, распустил быстрым привычным движением пояс халата и остался в одних плавках.

Есть у него там родимое пятно? – ожгло В. внезапной мыслью. Но плавки у гуру были высокие, до пояса, закрывали всю поясницу, и если даже у него действительно было родимое пятно на крестце, увидеть его не представлялось возможным.

Парно'й каморе предшествовало еще одно помещение, уже без растительности, голые кафельные стены да несколько рейчатых деревянных банкеток около них, – с заполненным прозрачной зеленоватой водой бассейном посередине.

– О-ох, хорошо, – как в предвкушении предстоящего наслаждения от нырка в прохладную воду после жара парно'й повел гуру рукой в сторону бассейна. – А? Любите?

– Попробую, – сказал В. Вспоминая, как пытался ступить в заполненную водой ванну – и словно то была не вода, а глыба прозрачного зеленоватого камня.

Банная простыня гуру взметнулась в воздух, растряхнулась полотнищем, гуру поместил ее на изогнутый затейливым птичьим клювом крючок и торжественно распахнул перед В. дверь в парную, как если бы то действительно был вход в Эдем.

– К вашим услугам! – изрек гуру.

Чувствуете, да, какое блаженство, говорил он, когда они уже сидели на полке'. Вот возьмите масло, брал он флакон из угла, натритесь, будет впитываться. Это кедровое масло, очень полезно для организма. И еще вот это, подавал гуру немного спустя другой флакон. Это смесь из двенадцати трав, тут и зверобой, и лимонник, и жень-шень тоже, божественно воздействует, проверено. И организм, чувствовал В., отзывался на благодатный жар, поры открывались, кожа на груди, животе, плечах заблестела росинками пота, кедровое масло, лимонник, жень-шень – все впитывалось, и его помимо воли стало затягивать в охмуряющее телесное блаженство…

– А не будете против, если освобожусь? Сниму, в смысле, – подсунул палец под резиновый пояс плавок, звучно выстрелил им себе по животу гуру. – А так как-то… как-то не так. Мешают. Не то удовольствие. Мы же не разнополые, чтобы стесняться друг друга.

– Да пожалуйста, – согласился В.

О родинке, что с такой явственностью представала взгляду в странных видениях, В. вспомнил тотчас, как гуру снял плавки. Вернее, не вспомнил, а тут же поймал себя на желании увидеть, есть у него родинка в действительности или нет. Бред, идиотизм (он сейчас был уверен, что то была галлюцинация), и однако желание удоствериться в отсутствии родинки было сильнее всех доводов разума (а и оставался ли он разумен?).

Они с гуру сидели на среднем полке. В. поднялся и полез на верхний. Жарко, жарко, предупредительно оповестил его гуру. Попробую, пробормотал В.

Надень он шапочку, она, наверное, поехала бы сейчас вверх – так у него прошевелились на голове волосы. У гуру на крестце была родинка! Именно такая, какую он уже знал по видениям: похожая на головастика, а скорее на запятую, только с хвостиком в обратную сторону. Что же, картина, которую он видел в студии, – это не галлюцинация? Это было то, что на самом деле происходило? Вчера, позавчера, год назад?

В следующее мгновение В. пронзило острым, нестерпимым желанием: увидеть лицо женщины, чьи руки обнимали спину гуру, чьи вскинутые ноги были скрещены на его ногах.

– Что? Не жарко? – выворачивая к нему наверх голову, спросил гуру. – Выходить не пора? Охладиться немного.

Голоса ответить ему не было. В. только покивал согласно и полез со своей верхотуры вниз. Ему сейчас не мешало охладиться. О, ему сейчас это очень, очень было нужно.

Стоя у сияюще-хромированных поручней лестницы, ведущей в бассейн, он пропустил гуру вперед. Бархатно-шершавая красновато-коричневая родинка ударила по глазам кинжальной лазерной вспышкой. А следом – гуру, соступив на одну ступень, в гулком облаке шума и плеска еще обрушивался в воду – то, чего В. так хотел, произошло. Он желал – и случилось. Он увидел студию, наложившуюся вторым кадром на картину бассейна перед глазами, грива гуру все так же моталась над лицом женщины, но вот он отжался над нею на сильных, мускулистых руках, и лицо женщины открылось.

Оно открылось – и в тот же миг В. пожалел об этом. То, о чем думал все это время, что подозревал, боясь признаться в том самому себе, подтвердилось. Это была его жена.

В. постоял-постоял у лестницы с закрытыми глазами, вгоняя внутрь рвущееся из него желание броситься на гуру, схватить за гриву… открыл глаза, быстро прошел к крючку, на котором висела его простыня, запахнулся в нее и так же быстро проследовал к выходу из бассейна.

– Что такое? Что случилось? – прибежал к нему в раздевалку завернутый в простыню на манер древнеримских патрициев удивленный гуру. – Вам что-то не понравилось?

Желание схватить его за намокшую, висящую смоляными плетьми гриву было нестерпимым.

– Не понравилось, – коротко отозвался В., продолжая одеваться.

На неулыбчивом деревянном лице гуру выразилось испуганное непонимание. Он было ступил к В. ближе и остановился, передумав. В. одевался, – гуру стоял поодаль под сенью своего тропического эдема, смотрел на В., казалось, из него рвутся какие-то слова, но он не решается их произнести. И только когда В. уже шагнул к выходу, с чуждой ему торопливостью и горячностью попробовал изъясниться:

– Вы совершаете ошибку. Я вам обещал – помогу, и помогу – сто процентов гарантии. Я слов на ветер не бросаю. А главное – что я вам могу предложить на будущее. Того, что я, вам никто не предложит.

Удержись, молчи, ни слова, вопило все в В. Но его хватило только до двери. У двери, уже взявшись за ручку, он не выдержал. Повернулся и в упор посмотрел гуру в его черствые, бесчувственные глаза.

– Негодяй! – вырвалось из него. – Негодяй! Какой негодяй!..

И это все, больше этого он не разрешил себе ничего.

13

Старик, что пас коз, был сух, как его выструганная из толстой корявой ветки палка, на которую он опирался и которой погонял их. Лицо его было выжарено солнцем до шоколадной черноты, словно у какого-нибудь индуса или пакистанца, оно было даже темнее, подумалось В., чем у гуру.

– Покурить не найдется? – потыкав для убедительности в губы пальцем, спросил старик.

В. сидел на переднем сиденье своего “Фольксвагена”, распахнув дверцу и выставив наружу ноги, в руках у него не было ни сигареты, ни зажигалки, ни коробка со спичками, он просто сидел, глядя сквозь деревья на играющую под солнцем серебристой рыбьей чешуей озерную гладь, – видно, старик, бродя по лесу со своими козами, уж очень исстрадался по табаку, если решил обратиться к человеку, по которому никак не скажешь, что у него можно разжиться куревом.

– Не курю, – отозвался В. Тут же, впрочем, он вспомнил, что в бардачке лежит начатая пачка сигарет жены. Жена у В. курила. – Женские если только, – остановил он прянувшего было от него старика.

– Женские? – остановился старик. В восторг сделанное предложение его не привело. – Это такие как спички-то? То ли курил ее, то ли нет?

– Ну, какие есть. – Причин настаивать у В. не было.

– Давай, ладно, – снизошел старик. – Натерепелся, поверишь, нет. Забыл свои-то, а с этой ордой, – кивнул он на разбредшееся между деревьями поблеивающее стадо, – к народу не попрешь – начнут кидаться куда ни попадя, замучаешься потом собирать. Тебя вот увидел. Чего не на пляже, на отшибе тут, да в лесу?

– Да так, – уклонился В. от ответа, протягивая старику пачку с сигаретами.

– А то народ весь поближе к воде. К ней да в нее. По такому-то пеклу. – Старик взял сигарету, вытянул вторую, подумал и попросил: – А то еще одну? Не жалко?

– Всю возьми, – тряхнул В. пачкой. – Не жалко.

Уговаривать старика не пришлось.

– Не жалко, так и давай. Мне еще с этой ордой сколько до вечера таскаться. Он извлек из кармана штанов спички, закурил, оглянулся – все ли подопечные на месте – и, с наслаждением выпуская дым, спросил снова: – Так чего не с народом? Я-то с ордой, а тебе здесь чего?

– Да вот сигаретами вас угостить, – сказал В. Он начал утомляться стариком.

Но старик не собирался его оставлять. Он измаялся не только от отсутствия курева, но и от молчания, и ему хотелось собеседничества.

– Сигаретами, вот как. Меня, – переваривая слова В., пробуркал он. После чего поинтересовался: – А сам-то чего не куришь?

– Да так, – снова сказал В.

– Чего-то все у тебя “так” да “так”, – старик, кажется, рассердился. – Все курят, ты не куришь, ты что, святой?

– И не купаюсь еще, – сказал В.

– И не купаешься. Стоишь здесь.

– Может быть, я кого-то жду.

– А, ждешь! Вот это уже ответ. – В голосе старика прозвучало удовлетворение. – А не куришь – так ладно, здоровее будешь.

– Возможно, – согласился В.

Он окинул взглядом орду старика. И неожиданно до чего же чудесны показались ему эти рогатые, с упрямо-бесхитростным выражением вытянуто-узких морд, широко расставившие антеннами полутрубья длинных ушей белошерстые животные. Сколько выразительной живописности было в их груботесаной стати. Сколько благородного миролюбивого спокойствия в их неграциозных движениях. Ходил ходуном обдираемый ими лиственный подрост, трещали ветки, козьи вымя уже раздувались от молока, козлята, учась у взрослых, вставали на задние ноги, пытались дотянуться до ветвей, но роста им не хватало, и, выбив в воздухе беззвучную дробь передними ногами, они неизбежно брякались на землю. Что за идиллия проглядывала в этом пиршестве простой земной жизни, лишенной любых страстей и желаний, кроме естественного стремления утолить голод! Какая была безмятежная буколическая картинка.

Старик докурил сигарету, с сожалением посмотрел на окурок, прислушался к себе, достал из кармана подаренную В. пачку, извлек оттуда новую “спичку” и прикурил ее от чинарика.

– А что у нас тут третьего-то дня было, слышали, нет? – бросая окурок в траву и растирая его носком надетой на босу ногу черной калоши, спросил он. – По телевизору еще показывали, трещали без передыху.

– Слышал, – подтвердил В. Всем своим видом показывая, что не настроен на дальнейший разговор.

Но старик в отличие от него был как раз настроен.

– Ничего себе чудо-юдо: по воде пешком! Кто видел, говорят, чуть ума не лишились. А и заработали. Как свидетели. Эти, с телевидения-то, за то, чтоб рассказали, деньги им дают. Представляешь? Вот так, ни за что ни про что, за то, что глаза имеешь. Деньгами сейчас человека соблазнить – как мужика голыми бабьими сиськами. За деньги сейчас сын отца убьет, дочь матери глаз на жопу натянет. Вот я со своей ордой-то кочую, каждый Божий день, с утра до вечера, – что, хочется мне? День да другой попасешь – ничего не захочется. Денежки, они, родимые! Коза – это же тебе завод: и молоко, и пух с шерстью, и мясо. Жалко, не было меня тогда здесь. А то бы тоже свидетелем… Хожу сейчас здесь специально, смотрю – вдруг снова… Так а ты не за тем же ли здесь? – осенило старика. В голосе его прозвучала соперническая ревность.

Слушая старика, В. поймал себя на опасении, что этот козий пастырь сейчас узнает его и разоблачит, придется изворачиваться, утверждать, что обознался – ужасно неприятно; но нет, старику и в голову не приходило соединить телевизионный образ со своим собеседником.

– Нет, не за тем, – успокоил он старика. – Сказал же зачем.

Старик, стоя перед ним, докуривал вторую сигарету.

– А вот говорят, сам-то я не видел, а кто был здесь, – изошло из него, – тот-то, что по воде, так не просто по воде, а летал. Ведьмак! Есть ведьмы, а есть мужчины такие же – ведьмаки. Поймать бы – да на костер!

В. всего передернуло. Какой неожиданный был поворот разговора. И еще такая свирепость: на костер!

– А на костер-то зачем? – спросил он.

– А чтоб людей не смущал, – с живостью, весь, кажется, загораясь гневом, отозвался старик. – Человек разве может летать? Только на самолете. А и по воде пешком…

– Так Христос ведь ходил, – сказал В.

Старик затянулся в последний раз, плюнул на окурок, бросил под ноги и опять покрутил по нему носком калоши.

– То Христос, – сказал он с гневной строгостью, вздымая указательный палец. – Христос и ведьмак – разные вещи, нет?

Взгляд его, каким при этом смотрел на В., был так требователен, будто не ответишь – ты заодно с ведьмаком, и сразу тебя на тот самый костер.

– Так, может, не ведьмак совсем?! – вырвалось из В. невольно.

Взгляд старика сделался не просто гневно-строг, а суров. Праведно суров.

– Ведьмак, – со значением произнес он, – кто еще.

– Но заплатили бы – так рассказал бы? – В. не удержался, чтобы не уязвить старика.

– А заплатили бы – так рассказал, – легко согласился старик. – Деньги-то как нужны – что твое курево.

Стадо его между тем, лишенное направляющего пастырского руководительства, начало разбредаться по лесу кто куда. И козье блеяние, и потрескивание подроста делались все более слабыми, доносясь уже из ощутимой дали. Стыдно, но В. порадовался этому.

– Вы поглядите-ка, – сказал он, – ваши молоко-мясо-шерсть, похоже, в бега ударились.

Старик оглянулся, и его тут же сорвало с места.

– Да твою!.. – завопил он на бегу, гневно вздымая палку. – Куда, проклятые! Стой! Стой, говорю! Стой!

Голос его стремительно удалялся, блеяние переполошившихся коз и треск подроста было усилились, но тоже стали удаляться, еще какое-то время – и установилась тишина. В. поймал себя на том, что с облегчением перевел дыхание.

Телефон, лежавший на соседнем сиденье, зазвонил. В. рванулся к нему, схватил – на дисплее высвечивался номер директора по связям. Директор по связям звонил ему сегодня уже пятый или шестой раз. В. на его звонки не отвечал. И сейчас тоже не стал отвечать. Сидел, смотрел на дисплей и ждал, когда тому надоест держать трубку у уха, слушая похожие на частокол безнадежные гудки, и он сам прервет звонок. Зачем директор по связям звонил ему? Не для того же, чтобы просто услышать его голос. Конечно, он не только позволил, но даже потребовал не приходить на службу без надобности, однако, возможно, именно такая надобность сейчас и была. Нет, лучше всего было лечь глухо на дно.

Телефон в руке смолк. Еще какое-то время В. сидел, сжимая его в руке, дисплей погас – и он бросил трубку обратно на сиденье. Желудок остро перевило голодным спазмом. Боль нарастала, не уходила, и В. потянулся, достал все из того же бардачка бутылку воды, отпил глоток. Подождал полминуты и сделал еще один. Потом еще. Минут через пять боль должна была отпустить. Нет лучшего средства от голода, чем вода.

Он приехал сюда, на это озеро, с которого все началось, сразу, как оставил особняк гуру. Если бы ему пришлось объяснять, зачем, В. бы не смог объяснить. Он сел в машину, взялся за руль, дал газ, и машина, казалось, независимо от его воли покатила сюда. Так, должно быть, помимо их воли, влечет на место совершенного злодеяния преступников. Разве что он удержался, не поехал туда, где были с женой в тот день – хотя так и хотелось, именно на то самое место! – а проюлил между деревьями вдоль озера к его глухой части, лес здесь подступал к самому берегу, народу совсем не было, и его просто некому было опознать. И вот уже близился вечер, да уже и наступил, это только летняя пора с ее щедростью на светлое время рождала ощущение продолжающегося дня, солнце стремило себя к горизонту, а он как сел, растворив дверцу, так и сидел, глядел тупо на искрящуюся под солнцем озерную воду, и в голове была пустота. Возникала время от времени, словно звонил будильник и напоминал, мысль о фотографии – завтра срок! – и, не задерживаясь, бесследно исчезала, чтобы, вновь возникнув, так же бесследно исчезнуть.

Звонок жены раздался, когда тени от деревьев стали так длинны, что уже заполняли весь лес, и в нем задышало сумерками. Телефон звенел – В. смотрел на ее имя на дисплее, и к нему пришло осознание, что все это время он сидел здесь, ожидая именно ее звонка.

Но долго он не мог ответить ей. Телефон звонил, звонил, а палец все отказывался нажимать на кнопку. Отказывался, отказывался… Однако же нажал.

– Привет, – проговорил В. Хотел полным голосом, но спокойно и даже как бы с равнодушием, а получилось сипло, придавленно, убито.

Давно бы уже ей следовало позвонить ему. Не час, не два и даже не три назад. А позвонила вот только сейчас – вернувшись с работы. Вернувшись – и не застав его дома. Да, судя по всему, и не сразу, как вернулась. Набиралась решимости? Наверное. Молчаливо подразумевалось, когда покидала их с гуру в студии, что позвонит ей В., – как попрощается с гуру тоже. Отсутствие его звонка целый день – это был дурной знак, знак чего – ей оставалось только догадываться, но то, что дурной – сомневаться в этом не приходилось. Чутьем она не была обделена.

– Ты где? – ответом на его сиплое “привет” прозвучал в трубке торопливый голос жены. – Что случилось? Почему ты не дома? Разрешили проблему?

– Едва ли, – высипел В.

– Как едва ли? Не может быть! До чего вы договорились?

– Новую церковь будем создавать, – выскочило из В.: вспомнились слова гуру.

– Какую церковь, что ты несешь? – Жена почувствовала право на раздражение. – Я спрашиваю, из-за чего встречались – нейтрализовать ту парочку, – удалось это?

Она еще раздражалась! Пушинкой снесло крышку закупоренного котла, что кипел в В. все это время.

– Что за прохвост твой гуру! Что за негодяй!

– Почему это он негодяй? – немедленно среагировала жена. – Что за обвинения?

– Негодяй, негодяй! – повторил В. И заорал, он мог позволить себе это – едва ли кто здесь слышал его, а слышал – пусть слушает: – Он что, твой гуру, со всеми групповой секс практикует? Это у него вид лечения? Или это только с тобой как с лучшей ученицей и другими избранными?

– Что за бред? Какое лечение? При чем здесь лучшая ученица? Какие избранные? – Будь его обвинение беспочвенно, оно должно было вызвать негодование жены, и втайне от самого себя В. надеялся на это негодование, ждал его, в готовности повалиться ей в ноги, просить прощения. Но жена не вознегодовала, не задохнулась от возводимой на нее напраслины, предательский жалкий лепет изошел из нее – она пряталась в него как в кокон, хотела улизнуть улиткой в ракушку, исчезнуть там, стать невидимой, а вместо того выставила себя этим лепетом на обозрение во всей наготе; не признаваясь прямо, подтвердила истинность слов В.

– Откуда я взял?! – разрывая связки, проорал В. – А вот представь, оказывается, твой муж еще в прошлое может заглядывать! Видеть его! Как живое!..

– Мой муж, похоже, трогается умом. Или уже тронулся. – Жена начинала приходить в себя. – У моего мужа, определим так, головокружение от успехов! Как в одной песне поется, то, что было не со мной, помню!

Вот если бы она сразу так, приблизительно этими словами встретила его обвинение, В., зная свою жену, еще бы усомнился в достоверности видения, посетившего его у гуру – хоть на сколько-то бы усомнился, счел его болезненной игрой перевозбужденного мозга, – но в ушах его продолжал стоять ее потеряный лепет, и эта первая реакция жены была для него убедительнее ее запоздалого гнева.

– Я тебе больше не муж, – вырвалось из В. И еще почему-то, неожиданно для себя самого, слетел с крика едва не на шепот. – Не муж, понятно? Не жди меня! Я не приеду, не жди!

– Испугалась! Ужасно испугалась! – отозвалась жена. Но уже в ней прорастало понимание нешуточности его слов, пахнуло от них жаром катастрофы, и без всякого перехода в голосе ее зазвенела тревога – звенящей на разрыв струной зазвучал ее голос: – Перестань дурить! Такими вещами не бросаются! Ты где, я спрашиваю, сейчас находишься? Тебе не плохо?

– Хорошо, – все так же почти шепотом сказал В. – Но это тебя больше не должно интересовать.

И что было мочи хряпнул трубку о сосну, перед которой стоял. Только сейчас осознав, что, ведя с женой этот разговор, ходил, крутясь между деревьями, то удаляясь от машины, то приближаясь, и вот оказался перед этой возносящей себя к блекнувшему небу кудрявой зеленой шапкой хвои двадцатипятиметровой исполиншей. Трубка с хрустом разломилась у него в руке на несколько остро впившихся в ладонь краями изломов пластмассовых кусков. Но этого ему было недостаточно. Трубка еще не ответила перед ним за все. Он еще не утолил раздирающую его жажду мщения. Он ударил трубку о сосну еще, еще, пока в руке у него не осталось одно пластмассово-металлическое крошево.

Ладонь саднило. В. хотел было бросить останки трубки на землю, но остановился. Покопался в лежащем на ладони крошеве и извлек из него благополучно пережившую вендетту, подобно таракану, пережившему геологические катаклизмы, плоскую картонно-металлическую пластинку сим-карты. Телефон перед ним был виноват несомненно, но возложить на сим-карту, которая являлась всего лишь его отдельной частью, равную с ним меру ответственности было бы несправедливо. Тем более что она была цела и могла еще послужить.

14

Какой оглушающий, какой яркий – словно цветной, если бы для звуков существовало это понятие, – птичий гомон стоял вокруг! Казалось, слух расшит им, как натянутое на пяльцы полотно шелковистыми нитями мулине, играет сотнями красок, складывающихся в недоступный пониманию, но несомненно ясный для посвященного рисунок. В. лежал, слушая этот гомон, с закрытыми глазами и не мог понять, снится тот ему или звучит наяву. Нет, видимо, наяву, от этого и проснулся. Разлепить веки стоило труда – на каждом лежало по гире. Несколько мгновений он лежал в недоумении, не в состоянии взять в толк, где он, почему в одежде, почему столь многоголос и громозвучен птичий гомон. Потом до него дошло, что находится у себя в машине, сиденья разложены, оконные же стекла опущены вниз до упора. А следом из памяти, медленно сначала, но все убыстряясь и убыстряясь, хлынул вчерашний день, гуру, старик с козами, звонок жены…

В. перевернулся на спину, пошарил в одном брючном кармане, в другом, чтобы посмотреть время на мобильном, – телефона не было ни там, ни там. Твердая маленькая пластина переметнулась между пальцами. В. выловил ее в глубине кармана и извлек наружу. Это была телефонная сим-карта, и он тотчас вспомнил судьбу трубки.

Часы на приборной доске показывали шесть утра. Чтобы увидеть их стрелки, пришлось подняться. И какая же тяжесть была во всем теле, какая усталость – словно не спал, а всю ночь промахал кувалдой. В. переместил себя к передней дверце, открыл ее – и вывалился наружу.

Воздух, овеявший его измученное автомобильным сном тело, был ласково-тепл – неудивительно, что он ничуть не замерз, проведя ночь в машине с открытыми окнами, – жар предстоящего дня еще лишь слегка обдавал своим дыханием, и это слабое дневное дыхание, тонко смешанное с ночным, разливало в воздухе аромат некоей праздничности жизни, ее насыщенности неуловимым, но бесспорно существующим смыслом. Солнце уже оторвалось от леса на противоположном берегу озера, однако еще невысоко встало над горизонтом, и тени вокруг были так же длинны, как вчера вечером. Только деревья отбрасывали их в противоположную сторону, и, словно это было тому причиной, в лежавших на земле бесплотных колоссах была не вчерашняя угрюмая сумрачность, а величественная торжественность. Середину озера перевивала лента нерассеявшегося тумана, и, просквоженный солнцем, он золотился сошедшим на землю заревым небесным облачком. Ни один пловец не рассекал зеркальную утреннюю гладь озера. Ни одного рыбака не маячило поблизости. Ни одного человека не виднелось вдали на пляже. Похоже, ни единого человека не было вокруг.

Невнятная обжигающая мысль пробрезжила в В. смутной догадкой. Он торопливо скинул с себя рубашку, сбросил туфли, освободился от брюк, покидал все внутрь машины, закрыл окна, заблокировал двери и, в одних трусах, оступаясь на корнях и ежами щетинившихся сосновых шишках, обжигая ступни о хвою, опрометью бросился на берег.

Нога ушла в воду точно так же, как тогда, когда приезжал с женой сюда в темноте, как в ванне, когда участковый с бородачом оставили квартиру, – беспрепятственно скользнула в ее прозрачное жидкое нутро и взбаламутила его, подняв со дна заклубившийся облачками ил. Вода принимала его в себя, когда не было наблюдателей, и не пускала, когда наблюдатели были. Жена, должно быть, наблюдателем не являлась. Во всяком случае, до вчерашнего дня.

В. плыл, и у него было чувство, что он может плыть так бесконечно, вода – его родная стихия, он рыба, он дельфин, он кит, он рожден для жизни в ней, плыть, плыть, плыть – вожделело все его естество.

И он плыл, плыл, плыл, и мир, как в точку, как в свое ядро, сбежался к этому равномерному движению рук и ног, к этим равномерным вдохам-выдохам, к этому мягкому плеску воды вокруг. Все, что было вовне, исчезло, растворилось бесследно, и происшедшее с ним в эти последние дни обратилось в мираж, сон, морок. Что это было за наслаждение – находиться в воде, проникать сквозь нее, преодолевая ее мягкое кошачье сопротивление! Он достиг стоявшей над водой ленты тумана и вплыл вовнутрь, оказавшись в золотящейся белесой мгле. И плыть в этой мгле, не видя ничего вокруг, кроме нее, это было свое, особое удовольствие – казалось, мир исчез вообще, нет времени, нет пространства, и ты знаешь себя и помнишь только вот так ритмично загребающим руками, ритмично бьющим ногами…

Но туман кончился, открылась чистая вода, и вместе с нею, вместе с открывшимся видом другого берега за ее слюдяной полосой В. увидел себя не этим внемирным рыбодельфинокитом, а обычным, не слишком искусным пловцом, в мышцах уже накопилась усталость, движения замедлились, – пора возвращаться.

Нырять в туман вновь он не стал, проплыл вдоль его ленты, обогнул ее, отыскал взглядом место, где разделся, и устремился к нему. Оплывая туман, он довольно далеко уклонился в сторону пляжа, и путь до оставленных на берегу вещей основательно увеличился. Он плыл по отношению к береговой линии не под прямым углом, а как бы по гипотенузе. И теперь уже он не был свободен от мыслей. Об отправленных на южное море сыне и дочери думалось ему. Уезжали – отец вот он, всегда рядом, утром, когда встаешь с постели, и так этого не хочется, вечером, когда следует в нее отправляться, и снова так не хочется, а вернутся – папа неизвестно где. И о том, как устраивать свою новую, бобылью жизнь, думалось. Квартиру, видимо, придется снимать, это какой расход, представить только, и какая бессмысленность в бобыльем уделе – хоть удавись. Думалось, конечно, и о визите участкового с бородачом, об обещании бородача, которое висело дамокловым мечом и способа отвести этот меч в сторону, избавиться от его угрозы все так же не было видно. Но думалось обо всем этом со странной легкостью, мысль притекала – и так же утекала, не оставляя по себе следа; ни горечи, ни волнения, ни тяжести в душе – ничего. Чему должно быть, пусть происходит – такое вот было чувство. Словно он этим купанием смыл с себя всю свою прошлую жизнь – и начиналась иная, новая. Словно бы то было не озеро с унылым названием Запрудное, в котором купался десятки раз, окрестности которого исходил-обтоптал и вдоль, и поперек, а некий таинственный водоем с молодильной водой, он омылся ею – и теперь ему ничего не страшно, готов ко всему.

То, что вода выталкивает его из себя, поднимает на поверхность, и он уже не плывет, а как бы скользит по ней, он осознал лишь тогда, когда нормальный гребок стал невозможен, а ноги начали взлетать в воздух. И он замер на месте, – бьющийся на воде руками-ногами в тщетной попытке плыть, уподобясь рыбе, вытащенной зимним рыболовом из лунки на лед.

Какое-то время В. лежал, не двигаясь. Потом оперся руками и сел. Забавно он, надо полагать, выглядел, если бы кто-то мог его сейчас видеть, – сидящий посередине озерной глади, как на тверди.

Он подумал об этом – и его словно тряхнуло: раз его вытолкнуло из воды, значит, кто-то смотрит на него!

Искать того, кто наблюдал за ним с берега, долго не пришлось. Это была пара – мужчина и женщина. Они стояли на кромке пляжа, оба, похоже друг на друга, массивные, с обильными телесами, у мужчины живот нависал над плавками, почти закрывая их, купальник на женщине был цельный, но даже отсюда, чуть не с середины озера, было видно, как он, врезаясь ей в тело, собрался повсюду толстыми складками. За спиной у них, у самой границы между песчаной частью пляжа и луговой, царствовала подобием дома на колесах машина. Это, в пандан их габаритам, был джип, какой-то из очень крупных -зверь, который продрался бы и по песку, но для радости жизни им достало того, что они просто припахали на своем звере на пляж. Двери джипа были распахнуты – словно пара сдвоенных крыльев, – и он напоминал большую серебристую бабочку, пытающуюся взлететь и не находящую в себе сил оторвать свое крупное тело от земли. До слуха В. даже донеслась в этот миг музыка, вырывавшаяся из включенных на полную мощь динамиков, которую до того он не слышал, – вернее, не музыка, а ритм, что выколачивала ударная установка: бум-бум-бум, прогибая барабанные перепонки, тяжело вываливалось из машины в райскую утреннюю тишину.

В. поднялся на ноги и зашагал к берегу. Взгляды колоритной парочки, чувствовал он, сопровождают его прилипшим банным листом. Хотелось исчезнуть, раствориться в воздухе, чтобы эти двое не могли его видеть, но как это было возможно – раствориться? разве распасться на атомы.

Он шел к тому месту, где, скрытый деревьями, стоял его “Фольксваген”, с усердной старательностью косясь в сторону от глазеющих на него мужчины и женщины, и их появление рядом, когда, оттолкнувшись от воды, вспрыгнул на козырек подмытого берега, оказалось для него неожиданностью – он даже вздрогнул.

Того, что произошло, он не мог себе и представить. Женщина с разбегу, всколыхнувшись всем своим просторным перекормленным телом, рухнула перед ним на колени, и В. в тот же миг ощутил свои ноги в тесном кольце ее сдобных рук.

– Помоги! Помоги! Помоги! – стискивая его ноги, прижимаясь в ним тучной податливой грудью, заблажила она. – Судьба это, помоги! Я еще не хотела, а этот-то мой прямо насел: давай да давай, по утречку, пока никого там! Я его еще даже матом – так не хотела, он чуть не силком меня… и видишь, судьба: чтобы тебя встретить! К тебе вело! Помоги!

О, как она блажила, с какой страстью, с какой требовательной силой… В. вспомнилось, что точно так же стояла перед ним на коленях, обвивая руками его ноги, Угодница – тогда, в приемной директора по связям.

– Вы что, что вы… да встаньте же, отпустите! – В. было неловко, он отпихивал женщину, пытался разомкнуть ее руки, но тщетно: она держала его мертвой хваткой. – Чем помочь… о чем вы… Вы, должно быть, спутали с кем-то…

Выпавший из поля зрения В. спутник женщины дал о себе знать беспощадно-разоблачительным ревом:

– Какое спутали! Ты это! По телевизору тебя… кто не видел! И вчера девка… да так прямо и выдала, что ты! Что ты это ее! Мучилась, операцию делала – без толку, а ты на нее руки – и все! И все, сразу! Что было – нет, прошло! Что там у нее было? Не сказала. Но сразу, сразу! Излечил!

В., перестав выдираться из рук женщины, оглушенно слушал свирепое косноязычие мужчины, понимал, о чем оно, но сознание отказывалось воспринимать его слова. Получалось, Угодницу показывали по телевизору, и она объявила об исцелении, а исцелил ее он, В., подержав у нее на затылке десять секунд руки. Какой бред! Бред какой, бред! У этой девочки психоз, не иначе!

– Что вы от меня хотите? – спросил В. мужчину.

Рев, издаваемый тем, оборвался. Так резко, словно извергавшийся из него поток слов отсекли с маху невидимым ножом. Его свисающий на плавки обильный, складчатый живот передернулся, всколыхнулась сползающая на живот двумя студенистыми языками грудь – словно его пробило судорогой.

– Баба моя родить не может, – исторглось из него. Только если до этого он громогласно блеял, то теперь лепетал. – Представляешь, с бизнесом у меня… все ладом с бизнесом, держу в узде, растет, как на дрожжах! Квартира – хоть на коньках катайся, хоть в футбол… дача, машина, еще машина… все есть! Все есть, а потомка нет! Искусственное это делать… это же западло! Я что, не мужик – искусственное?! Я мужик, у меня бизнес… все по струнке! По струнке, блин, а передать некому. Так, чтобы законно: и мой, и ее – от обоих… Сделай, чтоб понесла! Сделай, не пожалеешь! Заплачу! От души заплачу, без жмотства!

С пронзительной ясностью В. было видно, что так просто раблезианская парочка его не отпустит. Отделаться от них можно было, лишь бросив им отступной кусок. А иначе они, при безыскусной незатейливости их душ, элементарно, без всяких церемоний его растерзают.

– Пусть отпустит, – попросил В. мужчину, кивая на замолкшую женщину у ног. Замолчать она замолчала, но держала его – как бульдог мертвой хваткой.

– Ну-ка! – потряс ее за плечо муж. – Отпусти!

Она отрицательно помотала головой.

– Отпусти! – снова взревел муж, отвешивая ей затрещину. – Отпусти, говорю! Не денется никуда, я тут зачем… – Он наградил ее еще одной оплеухой и, подхватив под мышки, принялся отдирать от В. – Отпусти, дура! Он согласен, не видишь?!

Когда В. возлагал руки на голову благоверной удачливого бизнесмена, полная мстительной каверзности мысль осенила его.

– Надейтесь. Но только при одном условии, – сказал он, снимая руки с ее головы.

– Каком еще условии? – взглянула на него снизу женщина. В голосе ее было недовольство. Они со спутником жизни покупали у него беременность, без жмотства, и за свои деньги она полагала справедливым получить купленный продукт без всяких условий и со стопроцентной гарантией его качества.

– Оно касается вашего мужа. Ему я и сообщу, – сказал В. – Отойдемте? – посмотрел он на мужчину.

– Что такое? Какое условие? Почему “при условии”? – нетерпеливо и недовольно, как жена, вопросил мужчина, только они отдалились от нее на несколько шагов.

В. остановился.

– Не изменять, – приглушенно, чтобы не услышала его жена, объявил он мужчине. – Измените – не выносит. И после: то же самое. Измените – все прахом: бизнес, семья, наследство.

Окорока розово выбритых щек мужчины протряслись в возмущенном недоумении.

– Как это? Удовольствия нельзя получить? А если сама ложится?

– Хотите иметь, о чем просили, сможете, – безжалостно отрезал В.

– Да нет, как это? – Казалось, невероятное несчастье обрушилось на мужчину – такое у него было лицо.

В. пожал плечами. Нет, ему не было жалко этого Гаргантюа. Какой-то срок, пока бесплодность ее попыток забеременеть не станет явной, будет верен своей пантагрюэльше. Всего-то!

– Вам выбирать, – сказал он, поворачиваясь идти к машине.

Он сделал уже с десяток шагов, когда мужчина окликнул его. Усилия, которое В. пришлось совершить, чтобы остановиться и оглянуться, хватило бы, наверно, чтобы перевернуть земной шар, даже и без рычага.

– А расплачиваться я с тобой по факту буду! Раньше не рассчитывай! – крикнул мужчина.

– Не рассчитываю, – с облегчением ответил В.

15

Совсем неподалеку от входа в заводоуправление оказалось свободное место, В. припарковался, но не выбрался из машины, а принялся через закрытое окно наблюдать за крыльцом. До начала рабочего дня оставались считаные минуты, и крыльцо можно было бы уподобить летку улья, только не утреннему, а перед заходом солнца, когда все население улья толчется перед щелью входа, стремится скорее попасть в нее, занять положенное каждому место внутри. Прошествовал грозной походкой римского легионера, едва не рушась под тяжестью бронзовых доспехов, юный Сулла. Стремительно взлетел по ступеням, будто несомый под бока невидимыми инопланетянами, коллега. С холодно-неприязненной отстраненностью от мира, но то и дело посматривая на часы у себя на руке, продефилировала закамуфлированная под куклу Барби белокурая секретарша директора по связям с общественностью. И бывший его непосредственный шеф, у которого еще три дня назад числился замом, тоже промелькнул среди других пчелок – он шел, держась ладонью за щеку, в выражении его измученного лица брезжил новый близкий визит к стоматологу. Поток спешащих на медоносную фабрику стал иссякать, поредел, сделался жидким и иссяк совсем. Угодницы, которую В., непонятно зачем, надеялся увидеть, на летке крыльца не возникло. Или он ее пропустил, или она процокала своими каблучками вверх по ступеням еще до его приезда.

С момента, как крыльцо сделалось пустым, прошла минута, другая третья – никого больше не появлялось. Теперь, знал В., так будет до самого обеденного перерыва, когда на улицу, наскоро перехватив салата-окрошки-сосисок в буфете, выкатится посмолить сигаретой, хватить свежего воздуха молодежь, которой все равно, до какого градуса раскален этот воздух и насколько он в действительности свеж. А до того изредка сбежит кто-нибудь по ступеням, отправляясь по срочному делу в налоговую инспекцию или другое подобное учреждение, да неспешно, в сопровождении с трудом умеряющего шаг помощника с лаково-кожаным портфелем в руках, поднимется по крыльцу кто-то из заводских топов, у которого в договоре о найме официально зафиксирован ненормированный рабочий день. Пора было оставлять машину и отправляться тем же путем, которым только что прошел весь народ. Пора было, пора! Пусть ему теперь тоже не вменялось в обязанность приходить ко времени. А если не пойти вообще, ни сейчас, ни завтра, ни послезавтра – никогда! – что тогда делать со своей жизнью? Другой жизни, чтобы пренебречь этой, не угадывалось ни вблизи, ни на горизонте.

В. рывком открыл дверь и выступил наружу. Купленная полчаса назад у вьетнамцев новая льняная рубашка от резкого движения колюче и грубо проскребла своими неотпаренными швами под мышками. Брюки после ночного сна в автомобиле выглядели еще терпимо, а рубашка – непотребнее невозможно, и пришлось по дороге на работу заехать на городской вещевой рынок, благо он распахивал свои кособокие железные ворота, пока другие торговые заведения еще хранили верность ночному уставу.

Охранник на вахте, увидев его, застыл с разинутым ртом и вместо того, чтобы глядеть на пропуск, все время, пока В. преодолевал турникет, смотрел на него, губы у охранника шевелились – словно он говорил про себя что-то, а произнести вслух не мог. Уборщица, глянцевавшая пол холла после прокатившегося по нему людского вала, зажав черенок швабры под мышкой, наклонилась к ведру с водой промыть косы швабры, увидела миновавшего турникет В. – и застыла, как была, со вскляченным к небу задом. В. намеревался вызвать лифт, но лифты, вероятней всего, все были наверху, предстояло стоять-ждать под ее исполненным испуганного любопытства взглядом, и В. предпочел поскорее убраться из холла, отправившись наверх пешком.

Барби-секретарша в приемной директора по связям с общественностью сидела за своим столом с таким видом, словно это не она несколько минут назад поднималась по ступеням крыльца, а на самом деле так и не покидала своего места со вчерашнего дня. Однако навстречу В. она подскочила со столь перепуганно-радостной живостью, что тотчас напомнила ему себя двудневной давности, только тогда она ожила из-за страха прогневать начальство тем безобразием, что допустила в приемной.

– Ой, это вы! Это вы! Слава Богу! Здравствуйте! А мы тут уже Бог знает что думали… куда вы пропали? Звонили вам, звонили, а вы не отвечаете… что случилось? Все нормально?

– Нормальнее не бывает, – коротко отозвался В. – Здравствуйте. Здесь, нет? – кивнул он на дверь, ведущую в кабинет директора по связям, где теперь было и его рабочее место. Ему хотелось, чтобы директора еще не оказалось на месте.

Но тот сегодня уже приступил к исполнению своих обязанностей вместе со всем трудовым коллективом.

– Он вас ждет, ждет вас, ждет! – крикнула В. в спину ожившая барби-секретарша.

В. открыл дверь и вошел в кабинет. Директор по связям сидел за своим столом с трубкой у уха. Но только В. возник на пороге, бросил в трубку слова прощания и прекратил разговор. И немедленно, усиленно работая руками, покатил навстречу В.

– Вот он! Вот он! Вот он! – на ходу громогласно восклицал директор по связям. – Наш герой! Явился не запылился. Собственной персоной! Пропащий! О нем везде и всюду, на каждом канале, какой кнопкой ни щелкнешь, исцеляет уже, но где он? незнамо где! – Они сошлись, и директор по связям выбросил к В. свою сталеварскую лопату. – Нашелся! А то уже ненароком подумалось, обратно на родной инопланетный корабль подался. Шучу, шучу, – тут же прервал он себя, держа руку В. в своей лопате и не позволяя ему отнять ее. – Обыскались тебя! Жена тебя потеряла. По бабам, что ли, пошел? – снова как бы пошутил он. Но теперь хотел ответа – держал руку В. в своей, требовательно смотрел на него, да только не верность В. жене волновала его, другое его беспокоило, – и спрашивается, что?

– Откуда вы знаете, что жена меня искала? – спросил В.

– Искала, оттуда и знаю! – ответствовал директор по связям. – Звонила, рыдала. Доводить женщину до слез, тем более жену, куда это годно?

– А вы не доводили? – ответствовал, в свою очередь, вопросом В.

Директор по связям, как он это делал в изумлении, воздел горе скобками брови, после чего хохотнул.

– Я ее до слез, а она меня до ярости. Ух, до какой ярости! Если что в тот миг не разбить, так и влепишь ей изо всей силы.

– Вот и я, – сказал В.

– Что ты? Разбил что-то?

– Телефон.

– А, телефон! – Директор по связям наконец выпустил руку В., развел свои сталеварские лопаты в стороны – то ли знаком поощрения, то ли облегчения. – Телефон, он за все в ответе, с кем не бывало. Так ты что же, без телефона сейчас? – поинтересовался он у В. после этого.

– Без телефона, – признался В.

– Нельзя без телефона. Телефон – оружие белого воротничка. – Директор по связям взялся за сверкающие никелем обручи на колесах и принялся разворачиваться. – Организуем тебе сейчас телефон. Прямо сейчас. Немедленно. – Спустя полминуты, порывшись у себя в ящиках стола, он протянул отнекивающемуся В. отличный экземпляр беловоротничкового оружия – черно-зеркальная пластина так и вопила всем видом, что она с самой передовой линии человеческого прогресса. – Все, твой. Пользуйся. Положен тебе по статусу. Переоформим с меня на тебя, будет числиться за тобой официально. Если что – не отвертишься, – пробалагурил он в очередной раз.

Но глаза его оставались по-прежнему беспокойны и озабочены, никакой веселости в них, что-то тяготило его, жало, как гнетом.

– С сим-картой? – спросил В., принимая телефон.

– С сим-картой, с сим-картой, – скороговоркой отозвался директор по связям. – Номер там пропечатан, посмотришь. Денег на счету – месяц говорить беспрерывно круглые сутки. Нормально?

– Да мне зачем круглые сутки? – сказал В.

– Не нужно – не говори, – отрезал директор по связям, показывая, что тема закрыта. Беспокойство и озабоченность, что стояли в его глазах, оттиснулись наконец отчетливой печатью и на его лице. – Что за типы к тебе заявлялись, что от тебя хотели?

Это он об участковом с бородачом, понял В.

– Это вы тоже от моей жены знаете? – спросил он.

– От кого же еще, – подтвердил директор по связям.

– Да хотели, чтобы я в ясновидении поупражнялся: человека им нашел, – уложил В. весь сюжет с участковым и бородачом в одну фразу.

– Нет, конкретней, конкретней! – потребовал директор по связям. – Что за типы, говорю, что за человек, зачем он им нужен? Жена твоя очень напугана. Говорит, угрожали тебе, если не найдешь. Срок какой-то положили.

Не хотелось, нет, не хотелось трясти исподними подробностями своей жизни. А и невозможно было отказаться, чтобы не предстать в глазах директора по связям лукавцем, прячущим от белого света подлинное лицо.

– Так нашел бы им того с фотографии, – сказал директор по связям, когда рассказ В. про визит участкового с бородачом был завершен. – Что тебе. Кто такой, у кого упер – ты не знаешь, не твое дело. Нашел и нашел.

– Как я найду? – изумился В. – Не умею.

В ответ у директора по связям вознеслись изумленными скобками брови.

– Исцелять тоже не умеешь?

В. с досадой хлопнул рукой об руку. Получилось звучно – как если бы он дал пощечину директору по связям. А фигурально так, пожалуй, и дал.

– Да не исцелял я ее! Это у нее психоз! Чистой воды! Не слышали, при психозах такое бывает?

– Не слышал, – сказад директор по связям. – А пусть и психоз. Она же не сама по себе исцелилась. И не выдумывает ничего, нет. Видел я ее по телевизору. Ее от счастья разорвать могло. Такое не подделаешь. Но ладно! – прервал он сам себя, лишив тем самым и В. возможности продолжить их препирательство. – Вернемся к этой теме позднее. Тут вот что… не забыл еще, где деньги получаешь?

– То есть? – уточнил В. Он не уловил хода мыслей директора по связям.

Директор по связям смотрел на него, давя взглядом, как самый мощный заводской пресс усилием в несколько тысяч тонн.

– Пойдешь сейчас на переговоры у генерального. С одним из наших заказчиков. Срывается заказ. Не хотят на наши условия соглашаться. А их условия – нам нож острый.

– И при чем здесь я? – сумел врезаться в речь директора по связям со своим вопросом В. – Что мне там делать?

– Сидеть, – сказал директор по связям. – Сидеть и молчать. Молчать – но так, чтобы они на наши условия согласились.

– Да как я так буду молчать, что они согласятся?! – удивился В.

– А вот так, как бывшую свою сотрудницу исцелил, – пресс в глазах директора по связям тронулся по направляющим и расплющил В. – Как с нею, так и тут.

Спустя два часа, вернувшись в кабинет, В. рассказывал директору по связям, как проходили переговоры. Кто был со стороны заказчика, сколько человек, как они появились, как расселись, что у них было написано на лицах, в костюмах пришли или, сделав поправку на погоду, в одних рубашках – все, все было интересно директору по связям, все важно. При этом, как-то так вышло, В. сидел за своим столом, над которым с заносчивой горделивостью возносил широкомордый кумпол на жилистой вые компьютерный монитор, а директор по связям, подкатившись на кресле, обосновался около стола В. в позиции подчиненного. Барби-секретарша доставила на подносе все в тех же, знакомых уже В. высоких узких чашках тончайшего белого фарфора с золото-голубыми виньетками капучино, и, ведя разговор, они то и дело окунали губы в нахлобученную на чашку и веющую тонким, легким парком ноздреватую курчавую шапку.

– И значит, покочевряжились-покочевряжились, повякали немного – и согласились на все? – с восторгом спрашивал директор по связям.

– Да, так, – старался быть лапидарным В.

– Нет, а поподробней, поподробней! – просил директор по связям. – Что, неужели же никто о прошлой своей позиции по-серьезному не заикался?

– В общем, нет, – подумав (он старался быть как можно объективнее), отвечал В. И уточнял: – Но может быть, они уже на переговоры пришли с таким решением: не держаться своей позиции?

– Уж да! – восклицал директор по связям. – Говори! – Его рыхло-могучее лицо расплывалось в полноводной улыбке: – И подписали как миленькие, да?

– Подписали, – с прежней короткостью подтверждал В.

А и не мог бы он, если б и захотел, сообщить директору по связям о подробностях и тонкостях переговорного процесса. Он их не уловил. Не вычленил из общего разговора. Собственно, он не принимал участия в переговорах. Он просто присутствовал. Сидел, не раскрывая рта, и даже не вслушивался особо в то, что говорилось. Он был занят мыслями о себе. Хотя мыслями о себе назвать это было сложно. О жене он думал, о гуру, об отдыхавших сейчас на море детях, которые вернутся совсем в другой дом, снова думал об участковом и бородаче с его ультиматумом, срок которого истекал не далее как завтра, и о том, что в машине не наночуешься, нужно как-то устраиваться с жильем. Думал – и не мог додумать до конца ни одной мысли: одна перетекала в другую, та в третью, цеплялись друг за друга, как колючая проволока – не распутать. Ловил на себе недоуменно-недоброжелательные взгляды переговорщиков той стороны – почему ни слова? Зачем сидит здесь? – выскальзывал на короткий миг из несшего его потока, отвечал коммуникативной улыбкой и тотчас ускользал обратно.

– Вот, видишь, – сказал наконец директор по связям, берясь за колеса и принимаясь разворачивать кресло, – не попусту там посидел. Помог заводу. А ты еще отнекивался.

– Да при чем тут я, – сказал В. – Надо полагать, они приехали, все уже для себя решив.

– Ну, хочешь так считать – считай. – Директор по связям покатил к своему столу. – Только не забывай, кто тебе зарплату платит, – продолжил он на ходу наставление. – Будут к тебе со всеми этими просьбами лезть: от того исцели да от того – упаси тебя от беды в это дело втянуться. Душу из тебя всю вынут, конца-краю просьбам не будет, ни днем ни ночью покоя. Кучей-малой навалятся. – Он с удовольствием похмыкал, вспомнив, должно быть, картину, открывшуюся его взору два дня назад в собственной приемной. – А денег… денег от завода не меньше получишь, ручаюсь. Мы с генеральным говорили о тебе. Он твой вклад в заводские дела очень высоко оценивает. А по вкладу и вознаграждение. Вот еще заказы благодаря тебе подойдут – поднимем вопрос о кооптировании в совет директоров. Акционером станешь. Как сыр в масле кататься будешь!

– Нет большего в жизни счастья – как сыр в масле кататься, – себе под нос пробормотал В.

– А? Что? Не расслышал? – громогласно вопросил из-за своего стола директор по связям.

– Да не собираюсь я никаким целительством заниматься, – в полный голос отозвался В. – Бред это все. Психоз.

– Психоз? – переспросил директор по связям. – Психоз… – повторил он через паузу. И попросил: – Я там у тебя свой кофе оставил, мог бы ты принести?

Мог ли он принести? Конечно! В. подскочил, быстрым шагом обогнул стол, поднял чашку с директорским кофе и тем же быстрым шагом, лишь чуть сбавив скорость, чтобы не расплескать, заспешил к директору по связям.

Он поставил чашку, хотел отправиться обратно, – директор удержал его за руку.

– Ладно, слушай, – голос у директора по связям просел, он исходил из какого-то подвального отдела его грудной клетки, – ты мне что угодно нести можешь… а вот чтобы… ноги мне не вернешь, понятно. Но от диабета меня избавить, сахар мне нормализовать, чтобы без инсулина, а? – Захват у директорской руки был железный, мышцы он, упражняясь каждодневно на своей коляске, накачал что штангист, попытайся В. вырваться, без борьбы не удалось бы. – Вот сахар хотя бы, а? Без инсулина бы! Чтоб не ширяться каждый день!..

Ничего не подействует на директора по связям, видел В., – какие слова ни произнеси, объясняя, что не может он того, чего тот хочет, бред это все, психоз!..

– А верите? – спросил он. – Что исцелитесь?

Директор по связям, не выпуская его руки из своего железного захвата, смотрел на В. взглядом, исполненным ожидания подвоха.

– Что значит “верите”? Я тебя прошу.

– Просить – что, – сказал В. – Просьба – это желание. Верить нужно.

– Если не верил бы, так что, просил?

– Тогда что ж… Отпустите, – пошевелил В. рукой. Директор по связям, помедлив, разжал захват, и В., проиграв в воздухе затекшими пальцами, уже привычным движением возложил руки директору по связям на голову. – Давайте посмотрим, раз вы утверждаете, что я могу… пожалуйста.

Двух секунд не держал он рук на голове директора по связям. Та под его руками вдруг задрожала, задергалась, и директор по связям лютым ударом сбросил с себя его руки.

– Поди! – таким же лютым, как удар, стиснутым голосом возопил он. – Поди от меня, поди! Где ты был, когда ноги мне отрезали?! Почему сейчас появился?! Почему не раньше?! Поди отсюда, поди, чтоб не видел тебя, урод!

В. отступил от директора по связям на шаг, отступил на другой, повернулся и грянул к выходу. Сердце колотилось в голове, в селезенке, в лодыжках. Урод, конечно, урод!

Он выломился в приемную, словно вырвался из преисподней. Барби-секретарша, увидев его, вскочила со своего места, в глазах ее был тот самый испуг, когда она увидела его впервые – испуг от встречи с Лох-Несским чудовищем.

– Что? Еще кофе? Капучино? Эспрессо? Что? – словно и в самом деле была всего лишь куклой с вшитой в нее программой, автоматическим голосом заспрашивала она.

В. молча, все с прежней скоростью устремился к двери, ведущей из приемной, и уже тут, схватившись было за ручку, замер. Куда он летел как оглашенный? Изгнанный из этого храма, куда мог он притулить себя? Был ли где-то храм, готовый принять его?

– Эй, ты куда?! – окликнул его за спиной голос директора по связям.

В. обернулся. Директор по связям, видимо, катил за ним изо всех сил и сейчас, настигнув и окликнув, позволил себе передышку: достал из заднего кармана брюк платок, развернул и отер со лба пробившую его испарину. В. стоял вполоборота, ничего не говоря, директор по связям сложил платок, затолкал обратно в карман и жестом, полным сокрушенной усталости, позвал В.

– Шуток не понимаешь? Даже если они и дурацкие. – Он изобразил хохоток. – Пойдем давай, пойдем. Заставил инвалида за собой гоняться. Можно разве?

Директор по связям с общественностью по праву занимал свое место. Владел, владел он приемами, умел сбивать пламя, гасить недоброжелательство. Не скажи он про инвалида, едва ли бы В. смог отозваться согласием на его приглашение вернуться. А так невозможно было не отозваться.

– Ты тут носишься как оглашенный, – когда вернулись в кабинет, сказал директор по связям, словно подслушал мысли В., – а о тебе думают. Заботятся. Домой тебе опасно же возвращаться? Опасно. Это я твоего участкового с его спутником имею в виду. Надо в надежном месте пересидеть. Ничего не имеешь против?

– Не понимаю, о каком месте вы говорите, – сумел наконец выдавить из себя В.

– Хорошем месте, хорошем, – с искушающей улыбкой отозвался директор по связям. – И за городом, и за ограждением, и охрана там – чужой не пролезет. Наша база отдыха для вип-персон. Подойдет?

16

И снова его вез “Мерседес”. Только на этот раз вместо директора по связям на сиденье рядом топырился с молчаливо-неприступным видом охранник в черном костюме и, само собой, при галстуке, с переднего сиденья высовывал из-за спинки розово светящееся на солнце ухо еще один охранник.

О базе отдыха для топ-менеджеров В., естественно, как и все на заводе, слышал, но даже не знал, где она находится. Случалось, в обеденный перерыв, уже после того, как покончено с горячим, за стаканом компота-киселя-морса, или в курилке разговор о базе заходил, – В. в этих обсуждениях не участвовал: не интересовала его таинственная база. Он не вип-персона, что ему и думать о ней. Но сейчас В. внимательно следил, куда его вез “Мерседес”.

Дорога, по которой выехали из города, была ему известна. И была известна дорога, на которую свернули. Но потом свернули еще, нырнули в лес, по сторонам шоссе замелькали названия деревень и деревенек, которые ни о чем не говорили его памяти, и В. потерял ориентацию. Однако, когда сворачивали в очередной раз, за окном проплыл указатель с названием озера, легендарно гремевшего на всю округу, не рукотворного, а созданного самой природой, огромного – не чета Запрудному, – удаленного от всех промышленных предприятий, воду из него, по слухам, можно было пить без всякой очистки. В детстве, помнил В., он там однажды был с родителями на пикнике. Тот пикник, устроенный заводским профсоюзом родителей, прекрасно запомнился В.: ехали и ехали разбитыми грунтовками, автобус переваливался с боку на бок на колдобинах, крякая рессорами, – сомнительное удовольствие, недовольно переговаривались вокруг взрослые. Теперь же дорога была – бархатный асфальт, с отчетливой, как вчера нанесенной разметкой – будто для оживленного движения. На озеро между тем, гласило сарафанное радио, попасть стало совсем невозможно. Согласно все тем же слухам в его окрестностях построили некий секретный объект – к нему, должно быть, и вела эта бархатная дорога, – обнесли колючкой на бетонных столбах, установили КПП, без пропуска нечего и соваться. Туда едем, указав на стрелу с названием озера, решил В. уточнить у охранников. Но те только с суровой досадливостью посмотрели на него, словно он совершил нечто предосудительное, и ничего не ответили.

Впрочем, недолго уже оставалось В. пребывать в неведении. Еще несколько минут – и дорога, прямо посередине леса, перегородилась двустворчатыми, выкрашенными наискось в красно-белые цвета шлагбаума воротами, на обочине бодрым скворечником торчал бетонный дом-будка, и от него к машине, покачиваясь, неторопливо поплыл человек в черно-зеленом леопардовом раскрасе. А там, спустя еще недолгое время, лес расступился, и открылось размашистое голубое пространство воды, отражающее ослепленное солнцем небо – озеро это было, оно, то самое. А из залихватски кудрявившейся, словно нынешняя жара была ей нипочем, зелени берегов выглядывали то стеной, то крышей, то частью фасада, то торцом и двух-, и трех-, и четырехэтажные дома, иные напоминая своим обличьем замок. Качались у причалов катера, лодки, яхты, два белоснежных быстроходных катера, держась рядом, тянули вдоль озера набегающие друг на друга усы. Секретный был объект, секретнейший, секретней некуда.

На базе отдыха В. уже ждали. База явилась взгляду хороводом двухэтажных особняков, вправленных в природу столь искусно, что, похоже, при строительстве не погибло ни одного дерева, ни одного кустика за пределами фундамента. Машина обогнула большую, ярко полыхающую цветами клумбу на круглой площадке, остановилась перед одним из особняков – на крыльце стояли трое: тщательно подстриженный молодой мужчина в ярко-зеленом смокинге, несмотря на жару, кудлатая и терпко накрашенная немолодая женщина, тоже, несмотря на жару, в деловом костюме и тоже ярко-зеленого цвета, а также, держась позади них, непонятного возраста таджик с испуганными глазами, сожженный годами предыдущей жизни у себя на родине до кофейного негритянского глянца, в серо-голубом, похожем на спецовку, застегнутом под горло костюме, – и только В. выступил из кондиционерного рая “Мерседеса” в ад раскаленного солнцем открытого пространства, все трое тотчас посыпались по лестнице вниз навстречу ему.

– Здравствуйте! Здравствуйте! Как мы рады! Чудесно, что вы сюда! Вам здесь понравится! – толкаясь словами, как локтями, заверещали ярко-зеленые смокинг с деловым костюмом.

В. ошарашенно попятился. Он не ожидал такой встречи.

– А вещи, вещи ваши? В багажнике? Достать? – по-прежнему мешая друг другу, разом вопросили ярко-зеленые.

– Да вот все. Вот только, – смущенно показал В. на белый полиэтиленовый пакет у себя в руках. – Тенниска там. Постирать бы и погладить. Можно как-то?

– Ой, непременно! – кудлатая в деловом костюме полыхнула подобострастием. Метнулась к В., и он принужден был благоразумно отдать ей пакет – а то бы она вырвала тот у него из рук. – В прачечную, – оборотившись на миг мегерой-начальницей, кем, надо полагать, и была, переметнула она пакет таджику, с цирковой ловкостью успевшему подхватить пакет, прежде чем сила притяжения бросит его на землю.

“Мерседес” за спиной с кошачьей неслышностью тронулся с места, покатил, огибая клумбу, и, увеличив скорость, исчез, увозя обратно в город неприветливых охранников.

– Прошу! – угодливо простер руку смокинг в сторону особняка, занявшего в их хороводе наиболее периферическое расположение. – Апартаменты готовы. Ждут вас. Проходите, отдыхайте.

– Если что, какие желания – мы к вашим услугам, – снова вся подобострастие, ни следа мегеры-начальницы, проворковала кудлатая в деловом костюме. – Захотите поесть – там у вас и в апартаментах найдете, а желаете в ресторане – сообщите минут за двадцать, будет и в ресторане…

– Да-да, спасибо, – не очень-то понимая, что они ему говорят, кивал В. Он стремился как можно скорее отделаться от них, остаться один.

Что в конце концов, даже и невдолге, произошло. Привет, новая жизнь, вот ты и началась, что-то вроде такого прозвучало в В., когда он, оставшись один, стоял с закрытыми глазами, подперев спиной закрывшуюся за ним массивную дверь “апартаментов”.

Апартаменты представляли собой двухэтажную квартиру с гостиной, столовой и кухней на первом этаже, двумя спальнями на втором, ванной и туалетом, а из кухни в довершение ко всему наличествовал выход на застекленную веранду, с которой, через высокую двустворчатую дверь, можно было сразу попасть в объятия освоенной человеком природы – отсыпанные красноватой гравийной крошкой пешеходные дорожки утягивались под лиственно-хвойный полог надежными Ариадниными нитями.

– Vita nova! – горькой, как полынь, латынью вырвалось у В. вслух то, что звучало внутри. – O, vita nova!

Иронией он боролся с тоской, душившей его с такой лютой силой, – недоставало воздуха, казалось, что задохнешься. Что ему было делать с этой новой жизнью, как устраиваться в ней?

Звонок мобильного телефона в кармане прозвучал начальными тактами сороковой симфонии Моцарта. На разбитом мобильном у В. был обычный звонок, и он даже не сразу понял, что это его телефон, заоглядывался было по сторонам в поисках источника звука, и лишь вибрация, мелко защекотавшая ногу, напомнила ему, что он теперь обладатель крутого айфона.

– На месте, мне доложили? – раздался в трубке голос директора по связям. Ему недостало терпения дождаться ответа В., требовалось сразу взять быка за рога. – Доехал благополучно? Бодигарды расспросами не докучали?

– Не докучали, – отозвался В., вспоминая, как пытался задать вопрос охранникам и напоролся на досадливо-суровые взгляды.

– А как там на месте? Впечатлился? – Директор по связям радостно-заговорщически захохотал – будто подмигнул. У него не было сомнений в эффекте, который произвела на В. база отдыха. – Ты там не тушуйся. Что надо проси, требуй – они там для того и сидят, чтобы все желания удовлетворять. Бильярдные есть, бассейн… пардон, впрочем, – тут же пресекся он. После чего продолжил: – Корты в лесу для большого тенниса. Гулять пойдешь – увидишь. Не гулял еще?

– Не гулял, – сказал В.

– Ну вот пойдешь. Сегодня, может, компании еще не составится, а в субботу-воскресенье непременно будет. Еще, чтоб по мячу постучать, в очереди стоять придется.

– Едва ли, – ответствовал В. – Никогда в жизни не держал ракетки в руках.

– Вот в эту субботу-воскресенье и возьмешь, – будто веля ему, повторно помянул дни выходных директор по связям.

В. тотчас вспомнил, что завтра пятница – день, который бородач назначил крайним сроком для обнаружения человека с фотографии. А после того… что после того? Лучше тебе сейчас этого не знать, сказал бородач. И вот он в безопасности, в спецзоне, под охраной колючей проволоки, а жена – в их квартире, за хлипкой дверью, запертой на хлипкий замок, как на юру, без всякой защиты, что им взбредет в голову сотворить с ней, когда заявятся туда и обнаружат, что он исчез? Электрический ветерок озноба пробежал у В. по темени. Надо же, из-за этой открывшейся ему в студии гуру картины он ни разу за все время не подумал об опасности, которой подвергается жена, оставаясь в доме. Пусть она теперь ему лишь бывшая жена, но как так могло получиться, что не подумал ни разу? Какой стыд!

– Позвоните, пожалуйста, моей жене… – торопливо начал он и осекся. Это было еще поганей – увиливать от разговора с нею, когда речь шла о грозящей ей опасности. – Нет, не надо, – дал он отбой. – Я сам.

– Вот правильно, – одобрил директор по связям.

– Но если она будет спрашивать, как позвонить мне, не давайте ей номера этого телефона.

Директор по связям шумно выдохнул в трубку.

– Ваши дела, – сказал он. – Не давать, так не дам.

Разговор закончился. В. пооглядывался, обживаясь взглядом в своем новом пристанище. Оказывается, как прошел на кухню, так и находился здесь, слепо стоя перед дверью на веранду. Ему требовался стол. И стол, естественно, наличествовал. Круглый, с пластиковой кремовой столешницей, весьма небольшой – для утреннего скромного завтрака. Но для его надобности не имело значения, каких он размеров. В. сел за стол, положил перед собой черно-блестящую пластину айфона, разобрался в устройстве запора, скреплявшего крышку с корпусом, отомкнул ее, извлек сим-карту, вставил сим-карту от прежнего своего телефона, ввел код, чтобы айфон вновь ожил, и, не позволив себе отложить звонок и на мгновение, как прыгая с обрыва, набрал номер жены.

Какой радости слышать его, когда отозвалась на звонок, какой покаянности, какой непритворной тревоги был исполнен ее голос.

– Ты где? Ты что? Почему у тебя телефон отключен? – вскричала она. И ни тени упрека в голосе, ни малейшего намека на упрек, лишь радость, покаяние, тревога за него.

Но куда было деться от картины в студии гуру, стоявшей перед глазами? Отпихивал ее от себя, отворачивался от нее – и тут же вновь видел перед собой. Если бы не так, вживе – будто подсматривал за женой! – открылось ему это знание, если бы словесно: сообщением, известием…

– Я звоню тебе, чтобы предупредить, – не отвечая на ее вопросы, сказал он. – Нужно, чтобы ты оставила квартиру. Если еще не дома – не возвращайся. Если уже дома – возьми что необходимо и уезжай. Договорись с кем-то из подруг, пусть кто-то тебя приютит.

– Куда мне уезжать, зачем, что ты говоришь?! – закричала она. – Ты где? Почему ты пропал? Ты хочешь, чтобы я сошла с ума?!

– Тебе нужно исчезнуть из дома, – вновь, не отвечая на ее вопросы, повторил В. – Завтра срок, к которому я должен найти человека с фотографии. Завтра появятся те двое, что приходили ко мне. А может быть, не двое, может быть, десять человек их будет. Меня нет, а ты есть. Это опасно – оставаться дома. Ты поняла?

Жена обернула сказанное им против него с виртуозностью жонглера.

– Опасно! – воскликнула она. – Опасно, а ты меня бросил! Как ты смел меня бросить?! Мало ли что тебе напривиделось! Вот возвращайся – и вместе поедем куда придумаем.

Она оправилась от его вчерашнего обвинения, ее растерянность и ошеломление прошли, все отрицать – к такому, видимо, она пришла решению, и сейчас упорно реализовывала его. В. едва удерживал себя, чтобы изо всей силы не хватить подарком директора по связям о стол, отправив айфон следом за собственным телефоном.

– Я тебе сообщил. Больше мне нечего добавить, – произнес он. – Делай что сказал.

Разъединяясь, В. слышал, как трубка требовательно продолжает звучать ее голосом, но что она говорит, разобрать было уже нельзя.

В дверь позвонили, когда он еще возился с телефоном, меняя прежнюю сим-карту на нынешнюю. Впрочем, “позвонили” – это было неточно. Что за нежный, деликатный звонок был установлен на входе, какой бесподобной вежливости и ласковости, – это не звонок протренькал, это протрепетали-пролепетали под ветерком еще полные свежей утренней росы лепестки розы.

Не без опаски, однако, отправлялся В к двери. Кому он мог здесь понадобиться?

На пороге за дверью стояла та кудлатая мегера-начальница в зеленом деловом костюме с шелковыми отворотами, что встречала его у центрального особняка базы. На ее старательно отремонтированном обильным макияжем, но все равно остававшемся нещадно помятым жизнью немолодом лице цвела улыбка такого благорасположения к В., словно он был ее потерявшимся в детстве и вот наконец обретенным младшим братом.

– А вот у меня к вам… Мне б надо… а можно мы к вам зайдем, не стоять чтоб тут? – не слишком складно, похоже на свою прическу – так же кудлато – начала она.

Что-то ей было нужно от него. В. внутри всего так и перекорежило. Оставьте меня, оставьте, оставьте, возопил он про себя.

– Да, заходите, – впуская ее, произнес он вслух.

Кудлатая, проскочив мимо него, не остановилась, а тотчас просквозила в гостиную, и В., закрыв дверь, не осталось ничего другого, как проследовать за ней. Картина, которую застал в гостиной, тотчас заставила его вспомнить утреннюю раблезианскую бабу на Запрудном и позавчерашнюю Угодницу в приемной директора по связям. Кудлатая стояла посередине гостиной на коленях, руки ее были простерты к нему жестом жадной мольбы:

– Осемени! – изверглось из кудлатой.

Некоторая привычка к бухающимся перед ним на колени женщинам у В. уже успела возникнуть, но к подобным просьбам еще нет.

– Кого? Вас? – вырвалось у него с невольной бестактностью. – Вроде вам уже поздновато.

Но уязвленной кудлатая себя не почувствовала. Она лишь отчаянно замахала руками:

– Не меня, нет. Дочь мою.

– И как вы представляете, я могу это сделать? – начиная приходить в себя, спросил В.

– А хоть как! Хоть как! – бурно отозвалась кудлатая. – Как получится! Никак понести не может. Никак! А уж за тридцатник полезло. Внученьку-то как хочется! Или внучонка. Потетешкаться-то!

– Вы полагаете, оплодотворение может происходить бесконтактным путем, на расстоянии? – позволил себе подобие шутки В.

Кудлатая, опершись руками о пол, приохивая, принялась подниматься.

– А здесь она. Вот позову. Тут, за дверью. Стесняется. Сейчас я ее…

Боже, ужаснулся В. А не шути так, тут же осудил он себя.

– И что? – остановил он кудлатую, не дав ей броситься к двери. – Что, вы хотите, чтобы я с ней сделал? В постель с ней лег?

– А лучше б всего! – с радостной поспешностью согласилась кудлатая. – Чтобы наверняка. Главное, чтоб родила. Замуж уж не судьба, видно… так с каким мужиком как к сроку ни подгадывает – никак не тяжелеет. Никак, ну! У врачей обследовалась – врачи говорят, продуктивная, а никто осеменить не может! Никто!

В. чувствовал: ему не отделаться от кудлатой. Она была как репей. Отдерет ее от себя сейчас – проснется среди ночи, а она ему под бок подпихивает эту свою дочь. Достанет его не сегодня, так завтра.

– Ну, а она-то сама верит… – Он сбился, язык противился предстоящему слову “осеменить”.

– Во что верит? – настороженно спросила кудлатая.

– Ну, что я… – В. снова не смог договорить.

Но кудлатая теперь поняла.

– Верит, еще как верит! – вскинулась она. – За дверью тут… дрожит вся!

– Зовите вашу дочь, – обреченно сказал В.

Дочь, влекомая за руку кудлатой, по-школьному тупила глаза и цвела розами во все лицо. За тридцать ей было уже очень хорошо, скорее ближе к “бабьему веку”, чем к тридцати, похоже, сама кудлатая родила ее едва не в младенчестве. А впрочем, отнюдь не уродина, как можно было бы ожидать, что ей помешало устроить свою судьбу?

– Вы что, верите, я могу вам помочь? – спросил В., когда убегавшая глазами от его взгляда дочь кудлатой оказалась напротив него.

– А нет? – вскинула она глаза. Обдав В. таким страхом – он тотчас и без ее ответа все понял. Верила, верила. И сейчас испугалась не того, что не сможет, а того, что откажется помочь.

Но все же В. хотелось получить от нее ответ.

– Это я вас спрашиваю, – сказал он.

Губы у нее затряслись.

– Можете, так помогите. Другим помогаете… – Глаза ее снова прянули долу, пряча готовность ко всему в обмен на просимое.

И о, какие у нее были глаза! Никакой кротости, никакой смиренности, которые можно было бы предположить по пришибленному ее виду. Это были глаза откровенной шалавы, остающейся такою, несмотря даже на приближающийся “бабий век”. Она была истинной дочерью своей матери, родившей ее в возрасте, когда сверстницы еще не забыли о куклах.

– Что же, раз верите… – Ставшим уже почти привычным движением В. воздел руки и возложил их на голову дочери кудлатой. – Раз верите, так все и будет.

– По вере вашей воздастся вам, – наставительно подала голос из-за плеча дочери кудлатая.

А ведь это из Евангелия, потрясенно осознал В. Не отдавая себе в том отчета, он произносил слова Христа!

– Ну да, – подтвердил В., с облегчением снимая руки с головы дочери кудлатой. – По вере.

17

Закрывая с чувством освобождения за кудлатой с ее шалавистой неюной дочерью двери, не знал В., что придется ему сегодня еще раз отбиваться от сходного требования, отбиваться – и вновь не отбиться.

Расположенный согласно сведениям пестрого проспекта, что В. обнаружил на журнальном столе в гостиной, в центральном особняке ресторан, готовый накрыть ему стол едва не в любое время дня и ночи, столько же прельщал, сколько и отвращал – фатальной неизбежностью угодить под созерцающие взгляды, а может быть, и неизбежностью разговоров, и запретительное чувство без особых усилий победило. Холодильник, как и обещала кудлатая, был полон съестного: всякими коробочками, скляночками, пакетами, – захоти он не выходить из своего обиталища, ему хватило бы еды на несколько дней. В. заварил чай, поужинал – творог таял во рту, сметана свежайшая, хлеб – на выбор несколько сортов. Все на базе, казалось, даже сам воздух был напоен деликатной заботой о комфортном и здоровом отдыхе топ-менеджера завода.

В. включил телевизор – и выключил, не дождавшись, когда засветится экран. Снова прошелся по всей квартире, поднялся на второй этаж, открыл в ванной воду, постоял, слушая звон ее струи о дно ванны, закрыл и спустился вниз. На веранде, около дверей, ведущих на улицу, на бронзовом клюве суровой сказочной птицы – копии той, что в сауне гуру, – висели ключи. Прорези замков безропотно приняли их в себя, и так же безропотно поддались их повороту механизмы замков. В. открыл дверь и вышел на небольшое, под скворечниковой железной крышей крыльцо. Необработанный кондиционером горячий уличный воздух тотчас одел тело плотным, тугим корсетом. Ариаднины нити красновато-гравийных дорожек убегали в запечатанное для взгляда лесное пространство, обещая там обретение тайны, полной важного жизненного значения.

В. запер дверь, спустился по крыльцу, руки в карманы – руки в карманах создают ощущение внутренней свободы, – и направился к лесу. Походкой скорее дерганой и развинченной, чем хоть в малой степени целеустремленной, – никак не походкой независимого и свободного человека.

Углубившись в лес на пару десятков шагов, В. остановился и оглянулся. Оставленный с заднего хода особняк виднелся в лохматящемся ветвями проеме дорожки уже лишь частью канареечного цвета стены, и теперь, отсюда, хранилищем той самой, полной важного жизненного значения тайны казался он. Новый приступ грызущей тоски поднялся в В. и, расширяясь, закручиваясь, словно воронка, начал засасывать в себя; заори, замаши руками, выдираясь из этого круговорота, позови на помощь – кто услышит, кто поможет, как сумеет спасти? В. повернулся спиной к солнечному проему в зеленой гуще, вытащил руки из карманов и вдарил по шелковисто-шероховато хрустящей гравийной ленте с такой борзостью, словно за ним гнались и он уходил от погони.

Уйти, однако, далеко не пришлось. Сначала до слуха донеслись странные перемежающиеся равномерные звуки: один – как бы что-то легко, твердо и глухо лопалось, другой – что-то так же твердо, но увесисто шмякалось и шмякалось на некую резонирующую поверхность, – а там между деревьями забрезжил просвет, и В. понял, что это и есть помянутые директором по связям теннисные корты, а звуки, что слышит, – удары мяча. Только странно, почему они столь различны.

Кортов было два. Огороженные высокими металлическими сетками, со свежерасчерченными яркой белой краской, такого же красноватого цвета, как дорожка, полями, оба пустые, лишь в ближнем к В. метался, лупил о щит резво отскакивающий от поля желтый мяч упругий человек в белых шортах, белой тенниске, белой бейсболке на голове. Удар ракетки по мячу рождал звук, похожий на глухой хлопок, удар мяча о щит походил на смачный шлепок. Должно быть, теннисист, если и не был таким уж мастером, мог все же называться вполне ничего себе игроком – бил и бил по мячу, не теряя его, то приближался к щиту, то отходил едва не на середину поля, мяч послушно отскакивал туда, где он его уже ждал.

В. постоял, наблюдая издали, как облаченный в солнцезащитную одежду теннисист истязает себя, и двинулся по гравийной дорожке дальше. Дорожка, выведя к кортам, жалась к длинному борту короба, внутри которого теннисист вел диалог со стенкой. Сравнявшись с ним, В. вновь глянул в его сторону. И теннисист в этот миг, схватив, должно быть, периферическим зрением какое-то движение за кортом, тоже глянул в сторону В. Это был прежний начальник В. из заоблачной выси, глава департамента – юный Сулла. И юный Сулла также узнал В. Мяч отскочил от щита, ударился от землю – ракетка юного Суллы не устремилась к нему.

– Это вы! – воскликнул юный Сулла.

Ничего не оставалось В., как остановиться.

– Добрый вечер, – поклонился он, почувствовав, что сделал это с излишней почтительностью. Сознание того, что юный Сулла еще несколько дней назад приходился ему начальником, да таким – истинно небожитель, было как родовая травма – не изжить.

– Рад видеть! Рад видеть! – заспешил к В. юный Сулла. Желтый шар мяча катился за его спиной по полю, докатился до сетки, делившей поле надвое, ткнулся в нее и замер. – Вы здесь! Здорово как! Составите мне компанию? А то никого нет, молочу сам с собой… ужас!

Это был совсем иной человек, чем тот, каким его знал В. по заводу. Никаких громоздких лат под легкой одеждой теннисиста, никакой давящей мерклости во взгляде, подобострастие и даже заискивание сквозили в его голосе. Если это и был Сулла, то поры своей бедности, совсем юный Сулла, мальчишка, подросток, еще и не помышляющий ни о каких проскрипциях, по одному поименованию в которых станут уничтожаться знатнейшие граждане Рима.

– Да я не умею в теннис, – сказал В. – Ни разу в жизни не держал ракетки в руках.

Поразительно: их разговор с директором по связям повторялся едва не буквально.

– Что ж такого, что не держали. Поучу вас. С удовольствием. Давайте-давайте! Воспользуйтесь ситуацией.

– Да я и не одет, – описал В. вокруг себя волнистую линию.

– А и ничего, не страшно. Я вам осторожно буду подавать, не придется особо бегать. – Сулла-подросток так и горел желанием угодить В. – Тут вот калитка, – дернулся он к углу, где сходились длинная и торцевая стороны короба, – я сейчас открою, заходите!

И В. уже было сломался, родовая травма была непреодолима, вильнул к калитке. Но звук отщелкнувшейся щеколды и бархатное пение петель прозвучали вдруг так оскорбительно, что все внутри В. словно взвилось. С какой стати ему брать в руки ракетку, когда это так нелепо: в штанах, в сандалиях вместо кедов.

– Нет, извините, я хочу прогуляться, – резко сказал он и быстро зашагал прочь, руки вынуты из карманов, чтобы помогать шагу их взмахом, чтобы скорее, скорее скрыться в спасительном лесу.

Спешащие шаги за собой он услышал, когда лес вокруг уже надежно сомкнул над ним ветви деревьев и В. уже не мчался на всех парах, и снова сунул руки в карманы, питая себя иллюзией свободы. Он повернулся – бывший его начальник, превратившийся в Суллу-подростка, был совсем близко, и по тому, как еще вскидывались его колени, широко взмахивали руки, было понятно, что он буквально мгновение назад перешел на шаг, а до того бежал.

– Стойте! – крикнул бывший его начальник, превратившийся в Суллу-подростка. И, не удержавшись, преодолел оставшееся между ними расстояние скорой трусцой. – Вы мне нужны, – выдохнул он, оказавшись около В. – Я в вас нуждаюсь. Мне нужно с вами поговорить. Я прошу вас. Пожалуйста.

Руки у В. извлеклись из карманов сами собой. Оставаться с руками в карманах, когда к тебе обращались с такими словами, – какую позу можно было придумать высокомернее? Хотя, говорили, юный Сулла принимал вызванных к нему на ковер, демонстративно шлифуя ногти пилкой, развалясь на кресле и нога на ногу.

– Да-да, конечно. Пожалуйста, Я к вашим услугам, – торопливо заприговаривал В., с ужасом предчувствуя, какого рода обращение предстоит сейчас выслушать. Только бы вот бывший начальник не пал перед ним на колени.

На колени бывший начальник не встал, напротив, интонация жалкой просительности жестко ощетинилась нотками, так знакомыми В. по совещаниям:

– Только вы должны мне пообещать, что никому, о чем я вам сейчас скажу… вы об этом не должны никому! Чтобы это лишь между нами!

– Разумеется, разумеется, – пообещал В. – Между нами.

– Нет, вы не поняли! Не “разумеется”, а никому, никогда, ни в каких обстоятельствах! – Его бывшему начальнику было недостаточно простого обещания, ему требовалось от В. что-то вроде клятвы.

– Даже если станут пытать, – сказал В.

Он произнес это без иронии, и его бывшему начальнику не осталось ничего иного, как посчитать это той самой клятвой.

– Видите ли… я… у меня… – начал он, взглядывая на В. и тотчас отводя от него глаза. Взглядывая вновь и вновь отводя. Страшно, страшно ему было открыться В.; собрался – и не получалось, решился – и не мог отважиться. – У нас с вами все же небольшая разница в возрасте… вы поймете… – пустился он уже совсем круговым путем – и воскликнул: – Нет! Не здесь! Не могу так. Пойдемте сядем. Немного тут. Недалеко.

– Да конечно же, – согласился В.

“Недалеко” бывшего начальника оказалось не фигурой речи – путь до места, где можно было сесть, не занял и двух минут. Через каких-то метров тридцать все так же уютно-шероховато шуршащая под ногами дорожка повернула, еще десяток метров – и глазам предстала беломраморная воздушно-ажурная чудесная беседка-ротонда. Все это время, как сделалось ясно лишь сейчас, дорожка незаметно-незаметно, но неуклонно поднималась вверх и привела их на площадку, с которой открывался такой вид, что и без всякой надобности хотелось зайти в беседку, опуститься на скамейку и предаться созерцанию. Склон холма, спускавшийся к озеру, был расчищен от кустарниковых зарослей, лишь редкие сосны, колоннами уходящие в небо, и озеро внизу было открыто взгляду всей своей просторной голубой чашей. Катера, что будоражили водную гладь, когда В. только приехал, стояли где-то на приколе, безмятежно гладкое полотно воды оживляло лишь зернышко лодки, весла, вскидываясь в воздух, взблескивали на стремящемся к горизонту солнце стеклянными каплями.

В. с бывшим начальником вошли в ротонду и сели на теплые деревянные скамьи.

– Видите ли, я к вам с просьбой, – глядя на озеро перед собой, выговорил его бывший начальник искусственно твердым голосом. – Но только между нами! – в один момент потеряв всякую твердость голоса, вскинулся он. Заискивающий Сулла-подросток вновь выметнулся из него.

– Да, между нами, – подтвердил В.

Губы Суллы-подростка сжимались, выворачивались наизнанку, показывая блестящую красную мякоть слизистой, его ломало, его корежило – он боролся с собой.

– Я знаю, вы это можете. Сотрудница из вашего отдела, ваша подчиненная… по телевизору она выступала… – сумел наконец начать он. – Я с нею разговаривал сегодня. Спрашивал у нее…

– Вызвали к себе? – не удержался В.

– А? – посмотрел на него Сулла-подросток. Вопрос В. достиг его слуха из другой вселенной. Но наконец он осознал вопрос: – Да, вызывал. И что?

– Нет, ничего. – В. удовлетворил свое любопытство. – И что она вам сообщила?

Нечаянный вопрос, которым он перебил своего бывшего начальника, вопреки опасению В., наоборот, помог тому. Сулла-подросток ощутил, что небезразличен взрослому миру.

– Что с нею было, какая проблема, она мне не сообщила, – сказал он, глядя теперь в глаза В. – Но подтвердила все, что говорила по телевизору. Вы ей помогли. Можно сказать, мгновенно. Какие-то считаные часы – и все исчезло. Что у нее такое было? Следа не осталось!

– Вы в этом уверены? – спросил В. – Мало ли что девочка навообразила себе.

– С чего ей воображать? – перебил В. Сулла-подросток. – Нет, я ей верю. Незачем ей было выдумывать.

Вера, горевшая в глазах бывшего начальника, едва не обжигала. Это была вера подростка, который уповает на могущество и всесилие взрослого мира, полностью вверяет ему себя и готов, подчиняясь его воле, на все: и жертвовать собой, и отнимать жизни других.

– Ладно, – проговорил В. – Хорошо. И что дальше?

На все, ко всему был готов Сулла-подросток, но и страшно было, все так же страшно – сделать первый шаг, как в пропасть ступить.

– Я ведь еще молодой! – вырвалось у него. – Я знаю, все у меня за спиной о том и талдычат: молодой, молодой, а на таком месте. Везунчик, выскочка, папенькин сынок… А я… я… я как старик! У меня с женщинами… я врачей облазил, чего только не предлагают… не получается, ничего не получается! Хоть какого возраста, даже с такими, в соку… иногда только – еле-еле, не пойми как… ничего, ничего!..

– Не встает? – решил В. помочь ему произнести то слово, вокруг которого его бывший начальник ходил кругами и никак не смел произнести.

– Ну, – глухо подтвердил тот.

Судорогой сострадания сотрясло В.: такой прыщавый, измученный безрезультатной борьбой с бесчисленными угрями жалкий подросток глянул на него воспаленными глазами. Как было сказать этому несчастному подростку, что взрослый мир не всесилен, что могущество взрослого мира – фикция, обман, как было отнять у него надежду?

– Все зависит от тебя самого, – неожиданно для себя перейдя на “ты”, словно рядом с ним и в самом деле сидел несчастный прыщавый подросток, произнес В. – От твоей уверенности. Уверенность – от слова “вера”. Веришь – и ты уверен. Всего-то лишь нужно: верить.

В жадности, с какой Сулла-подросток внимал его словам, была отчаянная готовность незамедлительно последовать любому повелению В.

– И что, все? – вырвалось из Суллы-подростка.

– Все, – подтвердил В.

Сулла-подросток смотрел на него взглядом, исполненным непонятной мольбы. Словно ждал от В. чего-то еще.

– Ты еще, она говорила, руки ей клал на голову, – запинаясь, выговорил он. Перейдя с В., как В. с ним, на “ты”. Но, кажется, как и В., не отдавая себе в том отчета. Похоже, и не заметив того.

Руки на голову! В. подкинуло с места, он вскочил, подступил к Сулле-подростку. И, когда руки его оказались на темени бывшего начальника, тот с благодарной подростковой доверчивостью, полностью отдавая себя во власть В., ткнулся ему головой в живот.

В. выждал несколько мгновений и отстранил его от себя.

– Вот теперь совсем все, – сказал он. Стремительно шагнул из беседки и быстро, почти бегом полетел по коричневогравийной дорожке, не представляя, в какую сторону несут ноги: туда ли, куда шел до того, или обратно. Ему было важно оставить своего бывшего начальника. Уйти от него. Он чувствовал себя мошенником. Ему было стыдно за себя перед самим собой. Тем более перед Суллой-подростком.

18

Как странно, как неуютно ему спалось! Спал – и просыпался с чувством, словно не спал. Лежал, проснувшийся, в ночной зашторенной мгле под гундосое пение кондиционера, и такая свежесть была во всем теле – казалось, уже не заснуть. Казалось, что не заснуть, – и вновь просыпался, а значит, спал. И то ли что-то снилось, то ли вовсе не было никаких снов. Бывает ли так – чтобы снилась черная пустота? Вот так: полная темь перед глазами, и это – не отсутствие сновидения, а собственно сам сон?

День известил о своем явлении звонком в дверь. Тем самым – словно протрепетали полные свежей утренней росы лепестки розы.

Вчера этот звонок означал появление кудлатой с дочерью, и первая мысль, когда он вскочил с постели, была о них. Но на пороге стоял прокаленный солнцем отечества до африканского кофейного глянца таджик, которому кудлатая передала полиэтиленовый пакет с тенниской В.

– Доброе утро! Как спали? – с улыбкой несказанной радости произнес он на едва внятном русском, протягивая В. плечики с его постиранной и отутюженной тенниской. Он был в том же похожем на спецовку серо-голубом костюме, что вчера, и так жизнерадостно-бодр, что казалось, у него, как у какого-то андроида, и нет никакой человеческой потребности в сне.

В. поблагодарил таджика, попрощался – тот все стоял, сияя улыбкой, не смея двинуться с места, пока дверь полностью не закроется.

В ванной на столике около умывальника лежало несколько одноразовых бритв, из массивного толстостенного стакана торчали тюбики с кремами для бритья и после бритья, ярко-красно цвел в их компании запакованный в целлофан помазок. Готовясь к встрече, на базе позаботились не только о его желудке.

В. побрился, принял душ и, немного поколебавшись, не отправиться ли завтракать в ресторан, пришел к решению никуда не идти – холодильнику до исчерпания своих запасов было еще далеко. И лишь принявшись за завтрак, он осознал по-настоящему, что непонятно, как выбираться отсюда. “Мерседес” с охранниками, что привез его сюда накануне, должен был приехать сегодня за ним или это отнюдь не разумелось? Он не удосужился задуматься об этом раньше.

Его новый мобильный огласил кухню бессмертным Моцартом раньше, чем В. сумел обдумать свою ситуацию.

Никто, кроме директора по связям, по разумению В., не знал номера этого телефона, и, отвечая, он был уверен, что услышит его голос. Однако же это был не нынешний, это был его прежний начальник. И что существенно – совсем не вчерашний подросток ему звонил, о, совсем не он! Сулла, настоящий Сулла ему звонил, уже не юный даже, а Сулла возмужавший, зрелый – так звучал его голос.

– Едешь сегодня на работу? Или остаешься здесь на уик-энд? – спросил возмужавший Сулла. И это его обращение на “ты” было совсем не похоже на вчерашнее “ты” захлебывающегося отчаянием подростка. Это было “ты” Суллы, налившегося силой, который осознал свое могущество. Это был Сулла, который подпишет составленные им проскрипции, отнимающие имение и жизнь у самых достойных, с легкостью, с какой избавляются от докучливого комара, пришлепывая его ладонью.

– Собирался поехать, – сказал В.

Ничего не успев добавить к этому, – Сулла возмужавший говорил уже снова:

– Тогда так. Машина за тобой сегодня приехать не может. Меня попросили, если поедешь, захватить тебя с собой. Через полчаса будешь готов?

Откуда был этот новый Сулла, что произошло за ночь?

– Буду готов через полчаса, – ответил В.

– Выходи через полчаса на улицу, подберу тебя, – предписал возмужавший Сулла.

Но когда В. сел в его “Ауди” и улицезрел своего бывшего начальника, он обнаружил, что получил по телефону лишь слабое представление о том, что являл собой вчерашний подросток. Презрительно-холодная властность была теперь оттиснута суровой печатью на лице его бывшего начальника, лежала отчетливым тавро на его осанке – как он сидел за рулем, какими движениями правил. Весь его облик был сгустком безжалостной властной энергии – ежесекундной готовности попирать, сокрушать, уничтожать. Глубокой синевы тени обметали ему глаза, словно он всю ночь до изнеможения занимался тяжелым физическим трудом.

– Что с тобой случилось? – не удержался, спросил В. Язык просил “вы”, но какое тут “вы”, когда к тебе – “ты”?

Сулла возмужавший так резко вдавил педаль газа – будто всаживая шпоры в бока лошади, что респектабельно-покладистая “Ауди”, казалось, прыгнула вперед, вжав их в спинки сидений. Он глянул на В. Ликование победы пламенело в его взгляде.

– Двенадцать раз! – воскликнул он. – Всю ночь! Спал, может быть, часа два. Двенадцать раз, и подряд, подряд!

– Что двенадцать? Что подряд? – не поверил себе, правильно ли понял его, В.

– Что! То, – отозвался возмужавший Сулла. – О чем вчера говорили? “Будь уверен” – и на тебе! Она уже не может, а я еще и еще. Еще и еще!

Сулла возмужавший и в самом деле говорил о своей мужской силе! Вот с чем были связаны изменения в его облике, вот откуда были синяки под глазами. И что же, неужели причиной тому явилась их вчерашняя встреча?

– Видишь, все нормально, – пробормотал В., не зная, как еще откликнуться на сообщение бывшего начальника.

Но возмужавшему Сулле было мало такого отклика. Ликование победы рвалось из него раскупоренным шампанским.

– Тут одна есть, в обслуге работает, не первой свежести, но такая… формы, стать, глазами как брызнет! – переметывая взгляд с дороги на В. и обратно, продолжил он свои откровения. – Ты, наверно, мать ее видел, управляющей здесь, прическа у той клоками, не спутаешь ни с кем. В общем, выхожу вчера вечером из ресторана, и дочка эта, коза такая, бежит на меня. Как брызнула блядскими этими своими – у меня колом! А я ее и не касался! Всегда на нее облизывался, и она вроде всегда на меня стреляла… И двенадцать раз, двенадцать раз, всю ночь!

– Неужели считал? – по-прежнему не зная, как отвечать на это победное ликование, бросил В.

– Считал, – подтвердил возмужавший Сулла. – Моя тебе признательность. Невыразимо тебе благодарен. Но только… – Он правил машиной, будто вел легионы в наступление, а сейчас как дал им отмашку приготовиться к последнему решительному приказу. – Но только никому ничего! Никому ничего, я требую. Ни слова. Все между нами.

– Между нами, – согласно кивнул В.

До раскрашенных в цвета шлагбаума ворот посреди леса домчались во мгновение ока. А после ворот скорость, что развил возмужавший Сулла, стала уже чуть ли не сверхзвуковой, ему пришлось сосредоточиться на дороге, он замолчал, и В., получивший возможность отдыха, с облегчением откинулся затылком на подголовник, закрыл глаза.

Саднила, не отпускала мысль: если все происшедшее не случайность, если это и в самом деле связано с ним, В., то случайно ли бывшему начальнику попалась на пути дочь кудлатой? Если не случайно, то, получается, нынешней ночью она понесла от возмужавшего Суллы?

Но кто ему мог дать ответ на этот вопрос? В. открыл глаза и, отрывая голову от подголовника, спросил:

– Ты предохранялся? – Хотя и знал, что ему ответит его бывший начальник.

Сулла, несмотря на сверхзвуковую скорость, стрельнул на В. взглядом:

– Еще чего! Удовольствие себе портить?

– А если у нее как раз дни, когда беременеют?

– Ее дело, – не отрываясь теперь от дороги, ответствовал возмужавший Сулла. – Она не возражала, так мне что же об этом думать.

– А если вдруг все же ребенок? – В. не мог так вот просто отцепиться от него.

– Ну, так уж сразу! – Пренебрежительность прозвучала в голосе возмужавшего Суллы. – Еще и доказать надо, от кого. А тебе что до этого? – Вот тут он повернул голову к В., ожидая его ответа, и мчащуюся по пустынной гудронке тяжелым снарядом машину тотчас повело в кювет.

– Смотри на дорогу! – крикнул В.

Возмужавший Сулла автоматически придавил тормоз, их бросило на ремнях вперед, и они оба немного не пробурили макушками лобовое стекло.

– Вот сейчас бы ни мне, ни тебе не было бы ни до чего дела, – сказал В.

– Не ссы! – выправляя машину, с кипящим азартом, как ведя легионы на приступ неприятельской крепости, возопил возмужавший Сулла. – Ништяк! Нам с тобой теперь ничего не страшно! Море по колено, и горы по пояс!

“Горы по пояс” – такое В. слышал впервые.

“Фольксваген” В. мирно стоял около заводоуправления, там, где В. вчера его и оставил.

Возмужавший Сулла взлетел по крыльцу впереди В. и, уходя от него в отрыв, с верхней ступени бросил через плечо:

– Звони вечером, если буду нужен. Подвезу.

Мимо дежурного на вахте В. хотелось прошмыгнуть невидимым призраком, и странное дело – получилось: дежурный не обратил на него никакого внимания, словно В. отвел ему глаза.

Или отвел? Может быть, он мог, пожелав, и такое?

Директор по связям был уже в кабинете. Сидел за своим столом с заткнутым за ворот белоснежным жабо салфетки, с вилкой, с ножом в руках, повизгивал ими о фарфор тарелки, и запах, что растекался по кабинету, с непреложностью свидетельствовал о чем-то мясном, жареном и жирном.

– А? Каково? Видишь? – не отвечая на приветствие В., крикнул директор по связям. Воздел руку с вилкой, на которой приготовленным к жертвоприношению агнцем сидел отрезанный кусок мяса, и потряс ею. – Уписываю за обе щеки!

– Приятного аппетита, – пожелал В.

– Не понимаешь ничего?! – иерихонской трубой взревел директор по связям. – Сахар у меня нормальный! Без инсулина! Трескаю свинину, как молодой, и без инсулина!

– И что? – В. не понимал, что это значит.

– У меня сахар нормальный без всякого инсулина! Не кололся, а нормальный! Понятно теперь? – Счастливая улыбка, взбурлив, затопила лицо директора по связям полноводной рекой. Он сорвал с себя салфетку, швырнул на стол, схватился за колеса, покатил, энергично работая руками, навстречу В. – Дай я тебя расцелую! Не могу, киплю весь! Без инсулина!

Директор по связям, не тормозя, накатил на В., поймать его за плечи пришлось В., для чего вынужден был наклониться, и директор по связям схватил В. в объятия, притянул к себе и мощно, взасос поцеловал в губы. Отвел от себя – и снова притянул, снова поцеловал.

– Да что вы… это уж слишком… и вообще… – прикладывая силу, чтобы вырваться из его рук, заприговаривал В. – Я же просто… это совпадение. Вы напрасно так, это безрассудно, вам следует быть осторожным с едой.

– А ты на что рядом? – громогласно вопросил директор по связям. – Если что – подстрахуешь! Подстрахуешь?

– Если вы верите, – сказал В. – Я конечно.

– Я здесь специально сижу: тебя жду, – как отвечая на непроизнесенный вопрос В., пробурлил директор по связям. – Чтобы похвалиться перед тобой! Чтобы поблагодарить! Вот поблагодарил. – Он взялся за поручни колес и принялся разворачиваться. – Пойду доем. Не против?

– Не против, естественно, – ответил В.

– А ты и не имеешь права быть против. – Из гремящей бурными перекатами шумной реки лицо директора по связям сделалось суровым омшелым камнем. – Я твой начальник. Как я сказал, так и должно быть.

– Какое-то новое задание? – В. уже начал привыкать к манере директора по связям приступать к любому делу с иносказания.

– Новое! – Директор по связям хохотнул и покатил на свое место. Докатился, взял со стола брошенную салфетку, принялся прилаживать ее обратно к себе на грудь. Приладил и разомкнул суровые каменные уста вновь: – С главным бухгалтером знаком?

– Знаю главного бухгалтера. – Перед внутренним взором В. тотчас предстал мясистый писклявый человек в костюме, стоившем целое состояние.

– Вот свяжись с ним, – распорядился директор по связям. – Там у него сегодня налоговая шебуршать будет, бумажки перебирать. Спроси, когда подойти. Посиди там. Просто посиди, вот как на переговорах вчера. Грешков-то у кого нет. Не надо же нам, чтобы нас, как за причинное место, за грешки наши взяли? Совсем не надо. Да ведь?

– Разумеется, – вынужден был ответить В.

– Ну вот. Давай, – благословил директор по связям. И, подняв с тарелки вилку с насаженным на нее жертвенным агнцем, отправил того в рот.

19

Часа два В. просидел в бухгалтерии, бессмысленно пялясь в монитор чужого компьютера на чужом столе и поглядывая на обосновавшихся за чужими компьютерами налоговиков, только в отличие от него шурующих в открывающихся им страницах документации с полной осмысленностью. Сидел, пялился и полагал, сидеть ему так и сидеть, может быть, и до конца дня, а то и не только сегодня. Однако эластично замассировавший ляжку виброзвонком новый телефон разразился голосом барби-секретарши, и та передала ему просьбу директора по связям срочно вернуться на рабочее место. Срочно вернуться, повторял про себя В., с удовольствием выбираясь из-за стола и направляясь к выходу из бухгалтерии. Что бы это значило? Странно.

На межмаршевой площадке лестницы в компании все того же сотрудника своего сектора, с которым В. видел его здесь и раньше, стоял-курил коллега. Проскользнуть мимо него невидимым, как мимо дежурного на вахте, не удалось. Коллега узрел его и, выставив руку с сигаретой подобием шлагбаума, незамедлительно заступил дорогу.

– Привет-привет! – произнес он. – Значит, решил по целительству ударить? Белым халатом закамуфлироваться? Поможет, думаешь, камуфляж?

Следовало, наверно, молча отвести шлагбаум его руки и двигаться дальше, но память о том, как приходил к нему за помощью, пусть обрести ее и не удалось, была сильнее неприязни. В. остановился.

– Да ты сам-то веришь в эту ахинею с инопланетянами? – спросил он.

– А что же мне, верить, что ты Христос? – не убирая руки, вопросил коллега.

– А я разве это утверждал?

– Вот-вот, Христос, тот тоже все околичностями говорил, и про себя в том числе, до сих пор эту шараду разгадывают.

– Хочешь сказать, он был инопланетянином? – Совсем не саркастично у В. это вышло, как хотелось, а тяжело, мрачно, почти с надрывом.

Коллега согнул шлагбаум в локте, сунул сигарету в рот, споро затянулся, и снова рука его превратилась в шлагбаум.

– Мне до него дела нет. Он когда был? Две тыщи лет назад. А ты – вот! Тебе сотрудничество предлагают, благополучную жизнь – лови шанс.

– Позволь. – В. тронул загораживающую ему путь руку коллеги. Тот, выжидательно глядя на В., не шелохнулся, и В. шагнул на его руку, повел в сторону. Сопротивление коллеги было чисто декоративным, особого усилия, чтобы сломить его, прилагать не пришлось.

– Смотри не пожалей! – крикнул коллега ему уже в спину. – Не будет тебе спокойной жизни. Бандюки голову не оторвут – разоблачим как врага земной цивилизации. Инопланетянам у нас тут не место. В зоопарк за решетку посадим. С табличкой на клетке. И детей смотреть на тебя водить станут, пальцем показывать!

Как если бы он вляпался со всего маха во что-то скользкое, липкое, заплесневелое – такое было чувство у В. Со всего маха, и руками, и лицом, и на губах – вкус этой осклизло-засплесневелой гадости.

Отряхиваясь от нее подобно собаке, вылезшей из воды на берег, В. и вошел в приемную директора по связям. Барби-секретарша при его появлении вскочила со своего места, словно собираясь броситься к нему, но осеклась и, не издав ни звука, однако не отрывая от В. как бы встрепанного взгляда, опустилась обратно.

– Что? – приостанавливаясь, спросил В.

Ничего, нет, ровным счетом, все так же молча – птичьим движением – подергала головой барби-секретарша. Встрепанный ее взгляд раскосматился, казалось, еще больше.

А ничего, так нечего так на меня смотреть, отозвался про себя В., открывая дверь в кабинет директора по связям и ступая в него. Ступил – и в тот же миг ему стало ясно, что выражал собой взгляд барби-секретарши. По кабинету с так хорошо уже знакомой В. бесцеремонной хозяйскостью прохаживались те двое из трехбуквенной аббревиатуры, что заявлялись к нему домой среди ночи после разъезда гостей – пасмурно-суровый младенческолицый и сизощекий со сжимающимися в нитку губами и шильчато-колющими глазами. Истинный же хозяин кабинета в его глуби за своим столом производил впечатление чужеродной личности, неизвестно как и на каком основании попавшей сюда. Казалось, он здесь только из милости, такое читалось во всей его позе.

– А вот и ты! – воскликнул директор по связям (совсем не с той громогласностью, что можно было бы ожидать), руки его заходили над колесами двумя мощными шатунами, и коляска одолела расстояние до двери, пронесясь со скоростью гоночного болида. – Нормально там? – вопросил он, останавливаясь возле В. Но не стал дожидаться его ответа. – Прервись, прервись, ничего! Побудут там без тебя. Побеседуй вот тут. Вы, знаю, знакомы. – Снова взметнул руки подобно шатунам, вильнул, огибая В., и направил себя в дверной проем, предоставляя кабинет в полное пользование своих хозяйствующих гостей.

– Ай-я-я-я-ай! – только за директором по связям закрылась дверь, укоризненно закачал головой младенческолицый. Пасмурно-суровое его лицо выразило горчайшее и ужас до чего непритворное сожаление. – Как же так? Жена разыскивает, волнуется, убивается, с ума, можно сказать, сходит, а он от нее бегает! Разве так можно?

– Что вам до моей жены? – угрюмо проговорил В. Он, как остановился, войдя, так все и стоял на том же месте.

– Что нам до вашей жены? – младенческолицый хотел изумиться, но на ходу передумал и вылепил на лице мину глубочайшего огорчения. – Как же иначе? Мы… ответственны за нее. Как и за вас. За вас обоих. Что это вообще такое: вам угрожают, а вы – будто мы к вам и не приходили, не обращаетесь к нам. А мы вам для чего телефоны свои оставляли? Чтобы в трудный час, в трудную минуту… не она должна нам была звонить, а вы!

– Давайте рассказывайте, – подал издали голос сизощекий. Отодвинул от стола для совещаний стул, сел и указал на стул напротив себя: – Садитесь. Кто на вас наезжал? Что за люди? Что хотели?

А в самом деле, как странно, думалось В., пока шел до указанного места, почему ему не пришло в голову обратиться к ним? Даже не представил себе это как вариант!

– А жена вам разве не рассказала? – спросил он, опустившись на стул.

Младенческолицый между тем проследовал за ним и, с грохотом двинув весь ряд стульев, сел рядом.

– Жена рассказала, – отозвался он, как огрызнулся. – Но нам желательно услышать вас. Из первых, так сказать, уст. Прежде чем прийти к какому-то заключению.

– И прежде чем реально что-то предпринимать, – позволил себе снова подать голос сизощекий.

А что же, а что же, прозвучало в В., пусть они. При их-то возможностях.

– Сегодня у меня крайний срок, – сказал он. – Такое мне выставлено условие. Я должен найти по фотографии человека…

И снова, уже в который раз, стало оживать в его памяти двухдневной давности происшествие, и снова он сидел, наслаждаясь тесным объятием воды, в ванной, снова, обмотавшись полотенцем, шаркал к двери на требовательный звонок, снова демонстрировал своим незваным гостям, как он сейчас ступит в воду, – и она, вместо того чтобы принять в себя, оттолкнет ногу, словно прозрачный твердый кристалл. А и другое, о чем не стал рассказывать своим нежеланным знакомцам из трехбуквенной аббревиатуры, оживало, расцветало попутно в памяти яркими ядовитыми цветами: поход к гуру в его свежеотремонтированный особняк, поход в подвал к коллеге, где тот обретался в качестве уфолога…

– Вот, собственно, все, – завершил он свой корявый рассказ, тотчас принимаясь гасить в себе разбуженные воспоминания. Хотелось немедля загнать их так глубоко, чтобы от них остались торчать наружу одни макушки.

– И что это за человек, которого они просили вас найти? – с неожиданной живостью задал вопрос сизощекий.

– Понятия не имею, – ответил В.

– А где фотография? Фотографию дайте посмотреть! – с хищностью коршуна на зазевавшегося суслика, не давая опомниться, налетел на В. младенческолицый.

Не очень приятно было почувствовать себя этим сусликом. В. внутренне поежился.

– Нет фотографии. – Он зачем-то развел руками. Словно этим жестом можно было придать своим словам убедительности.

– Куда же она делась? – Сизощекий всем видом выказал В. свое неверие ни его жестам, ни тем паче словам.

Пришлось объясняться. Сизощекий смотрел на В., как если бы В. был нашкодившим учеником, приведенным на выволочку к директору школы, а он тем самым директором, видящим шкоду насквозь и прозревающим любую ложь, которой шкода еще лишь собирается разразиться.

– Но никуда же она не могла деться, – уронил сизощекий этим суровым прозорливым директором, когда нашкодивший ученик завершил свои объяснения. – Раз вы не видели ее после того, как держали в руках, значит, она где-то в квартире.

– Надо ехать ее искать! – тут как тут объявился со своим пониманием вещей младенческолицый.

– Надо ехать, – подтвердил сизощекий.

Странное дело, они проявляли больший интерес к фотографии, к тому, кто там изображен на ней, чем к той двоице, что заявлялась к нему.

Не хотелось, о, как не хотелось В., чтобы по его квартире шаталась эта парочка. Но вместе с тем – пусть порыщут. Может быть, у них собачий нюх, и обнаружат фотографию по запаху? Ко всему тому он все равно собирался сегодня заехать в квартиру, напихать в чемодан каких-то вещей, а при соглядатаях делать это или без них – все едино.

– Что ж, поехали, – согласился он. – Прямо сейчас?

– Не через век же, – осклабясь, выдал младенческолицый. Должно быть, ему помни€лось это родом шутки.

В приемной у края стола барби-секретарши покорным кроликом сидел директор по связям и с тихой кротостью пил капучино из высокой толстостенной фаянсовой чашки, всей грубостью своего облика откровенно контрастировавшей с аристократичностью тех чашек, в которых подавался ему кофе в кабинет. Да-да, конечно, о чем разговор, понимающе откликнулся директор по связям на объяснения В., что должен сейчас отъехать с представителями трехбуквенной аббревиатуры по делам.

Не без замирания сердца открывал В. квартиру. Вдруг эта двоица из аббревиатуры в сговоре с женой, специально вытащили его сюда, и ему сейчас предстоит встреча, но нет: квартира встретила тишиной. Да и сизощекий с младенческолицым повели себя так, что мысль о возможном сговоре с женой тотчас отпала: едва вошли, тут же брызнули в разные стороны, стремительно обежали квартиру – и в самом деле напомнив собак-ищеек – и сошлись уже в комнате, где сидели с В. при прошлом их посещении квартиры.

– Давайте-давайте, припоминайте, когда вы держали в последний раз фотографию перед глазами, – стоя посреди комнаты с руками в карманах брюк, потребовал от В. сизощекий. – В комнате здесь? В прихожей? В ванной? Что делали при этом?

– Что при этом делал? – переспросил В. Смысл заданного вопроса не дошел до него. Он был оглушен. Он чувствовал себя пришедшим на пепелище. Это был его дом – и все это уже не было его домом. Следы поспешного бегства жены – разбросанная одежда, вываленная на стол многоцветной грудой косметика, извлеченные из потаенных мест и брошенные на полу сумки, полиэтиленовые пакеты разных размеров и мастей – как свидетельство их прежней, счастливой жизни – сообщали о том, что она все же вняла его увещеванию и оставила квартиру.

– Ну? Когда, вам помнится, вы в последний раз видели фотографию? Где это было? – потормошил В. младенческолицый. – Где? Вспоминайте! Они ушли, вы дверь закрыли, и куда вы потом?

Ярко и отчетливо, словно некое голографическое изображение предстало перед глазами, В. увидел, как он, закрыв дверь за участковым с бородачом, направляется обратно в ванную, ступает в воду – и погружается в нее, и фотографии в руках у него уже нет, а только что еще была, точно была, в прихожей он ее не оставил.

– И куда же она могла исчезнуть? – нетерпеливо перехватил инициативу допроса сизощекий.

– Вы в ванной до того что делали? – бойко развил его вопрос младенческолицый. – Читали, говорите? Гоголя, да? И где у вас этот Гоголь был?

– В Гоголя своего вы фотографию положили, – совершил умозаключение сизощекий. Выдернул руки из карманов и провел указательным пальцем по верхней губе – с одной стороны от носа, с другой, словно разгладил несуществующие усы. – Где ваш Гоголь?

– Давайте сюда Гоголя! – не без восторга произнес младенческолицый. И от переизбытка чувств звучно хлопнул рукой об руку. После чего продемонстрировал знание классика: – А подать сюда Ляпкина-Тяпкина!

Если не восторг, то нечто подобное изумленному восхищению испытывал и В. Теперь он ясно видел, как сунул полученную фотографию в томик Гоголя, полез с этим томиком в воду, обдав его еще веером брызг, и больше не раскрывал, а после поставил на место в книжном шкафу, где, надо думать, тот и стоял по сию пору. Сизощекий с младенческолицым были настоящие ищейки!

– Ну-ка, ну-ка! Дайте-дайте! – хищно потянулись оба к фотографии, когда В., открыв шкаф, извлек нужный том Гоголя, а из него и фотографию. Отобрали ее у В. и жадно впились в изображение.

– Вот ничего себе! – воскликнул потом младенческолицый, отстраняясь и выпуская из рук фотографию.

– Да уж, да уж… – протянул сизощекий, и пальцы его тоже разжались – как если бы этот листок фотобумаги в один миг сделался неимоверно тяжел, – и фотография с сухим легким стуком легла на пол.

– Кто это? – Реакция их на фотографию была такова, что неизбежным образом заинтересовало наконец и В., кто же это изображен на ней.

Вместо ответа, однако, немного погодя получил вопрос он сам. И вопрос этот, не оставляя в том никаких сомнений, свидетельствовал, что вот теперь-то личности тех, кому понадобился человек с фотографии, их озаботили.

– Еще раз: кто к вам приходил? – спросил сизощекий. – Ваш участковый? И второй с ним кто?

– Вот второй-второй. Кто такой? – нажал младенческолицый.

– Откуда ж я знаю? – удивился В.

– Ну, обрисуйте, обрисуйте! – взвился младенческолицый.

Но у сизощекого уже родилось другое решение.

– Какой толк: обрисовывай, не обрисовывай, – осаживающе махнул он рукой. – Давай срочно участкового в разработку. Дальше увидим. – Шильчатые глаза его вонзились в В. – А вы оставайтесь здесь. Вещички собрать хотели? Вот собирайте. Ждите.

– Чего? – вырвалось у В.

– Чего-нибудь, – ответствовал младенческолицый. – Как мы сейчас вам скажем? Видите, как обстановка меняется. На глазах.

– Что мне здесь сидеть. Я на работу поеду, – сказал В. Ему вспомнилось, как он торчал в бухгалтерии, тупо пялясь в монитор с чужими, непонятными документами. – У меня там… обязанности.

– Да бога ради. Поезжайте. – Сизощекий вынул из него свои шила. – Обязанности надо справлять.

– Работа есть работа, работа есть всегда. Хватило б только пота… – пропел младенческолицый. Он был подкован не только в классике.

Никакого дела не было уже им до В.

Оставшись один, В. вернулся в комнату, где они только что были втроем, поднял с пола фотографию, вгляделся в гладко выбритое, с уплывающим к ушам вторым подбородком, бесцветно-невыразительное лицо изображенного на ней человека, впервые по-настоящему удивившись, что им так интересуются, и вдруг произошло странное, подобное тому, что в студии гуру: сквозь фотографию проступило другое лицо – его же, но не уплощенное навечно затвором фотоаппарата, а живое, в своем трехмерном объеме, со всей игрой мимческих мышц: моргали веки, кривились, принимая в себя слегка потемневший от слюны кончик сигары, губы. Человек курил сигару, расположившись в шезлонге на просторной деревянной террасе, укрытой от солнца черепичным навесом плоской крыши, солнце косой узкой полосой лежало пока лишь на дальнем конце террасы, ему еще долго предстояло добираться до шезлонга. Человек был в холодящем, должно быть, тело золотисто-зеленом шелковом халате, схваченный небрежным узлом пояс распустился, полы халата на могучем животе разошлись, и в проем выглядывал бравый русоволосый лобок с топорщившимся под ним красноклювым воробушком. Нега и счастливая ублаготворенность читались во всей позе человека в шезлонге.

Открывшаяся картина была так отчетлива, так внятна в каждой своей детали, так реальна, что В. овеяло холодком потрясения. Но мало того: непостижимым образом таинственная оптика уменьшила взятый начально план, показав общий вид особняка с тенистой террасой, а там и озеро, на берегу которого, под тремя кучно растущими соснами, стоял особняк, и В. понял, что это за место. Это было то самое озеро, где он сейчас обитал сам. Только другой, противоположный его берег. Тот, который въяве он видел вчера издали.

20

Показалось ему или нет, когда грузил чемодан в багажник “Фольксвагена”, что за редким дневным рядком машин на дворовой стоянке мелькнуло мясистое широкое лицо охранника с имперским орлом на груди? А впрочем, если и так. В. сейчас было все равно. Случившееся с ним четверть часа назад, когда взял в руки фотографию, заливало его холодным, ознобным огнем, он леденел, сгорал в нем, обугливался, обращался в прах. В. выгребал из гардероба вещи, напихивал чемодан, спускался по лестнице на улицу, – но он ли это был? Кто-то другой это был, его материальный двойник, он настоящий леденел, обугливался, обращаясь в прах, а праху какое дело до вещного мира?

В. сел за руль, тронулся, выехал на улицу, но нет, не на работу, как оповестил сизощекого с младенческолицым, он направлял машину. Никуда он ее не направлял – вот если совсем точно. Он даже не отдавал себе отчета, где едет, куда сворачивает. Просто жал на газ, просто рулил, и горела на светофоре стрелка свернуть направо – сворачивал направо, горела налево – сворачивал налево. Прямо-направо-налево-прямо – чтобы в конце концов упереться в тупик, дальше дороги нет, куда припоролись, господин инопланетянин?

В. сбросил газ, нажал на тормоз и огляделся. Дорога привела его не просто в тупик, а к храму. Увалистая, похожая на каменный сундук с куполами, двухэтажная белостенная церковь зияла выдвинутой вперед распахнутой дверью, словно раскрывшая ладонь в ожидании подаяния нищенка.

Сила, повлекшая В. выбраться из машины, была, казалось, вне его, а не в нем. Внутри в церкви оказалось совсем не так темно, как мнилось с залитой жарким полдневным солнцем улицы. Освещенные падавшим из окна где-то под потолком веселым рассеянным светом прохладные ступени вели вверх. Марш, другой – и В. оказался в просторном безлюдном притворе. Стояла пегая лаково-коричневая конторка, на ней такой же пегий деревянный ящичек, набитый разграфленными длинными листками бумаги, “За здравие” и “За упокой” было написано на листках. Теснились шаткие стеллажи с рядами духовных книг, стойкой ресепшена широко разметнулся поблескивающий стеклом плоской витрины с иконами и крестами высокий прилавок, за которым, едва виднеясь макушкой головы в аккуратном белом платочке, бабочкой-капустницей сидела выцветшая чистая старушка, перекладывала из одного полотняного мешка в другой просфоры. “Что вам?” – с немым вопросом в выцветших глазах подняла она взгляд на В.

В. осознал: он не знает, что ему нужно. Вошел, поднялся… зачем? Хотя нет, понял он следом. Ему нужно здесь то же, за чем приходил к коллеге в его подвал. За чем к гуру жены в его особняк. Только если туда он приходил за конкретной помощью, то здесь он ни на что конкретное не рассчитывал. И туда он пришел своим выбором, сюда его привело.

– Кто-нибудь из священнослужителей есть? – спросил он.

– Батюшка-то? – отозвалась бабочка-капустница.

– Батюшка-батюшка, – подтвердил В.

Бабочка-капустница заволновалась в своем гнезде: привстала, поднялась в рост, оказавшись немногим выше прилавка, и вся потянулась куда-то за спину В. Она хотела услужить В., наилучшим образом разрешить его проблему, к которой, хотя и не ведала, что за проблема, вот так неожиданно оказалась причастна. В. невольно оглянулся. Притвор был пуст, воздух прозрачен.

– Отец настоятель в храме там. Посмотрите, кажется, еще не ушел, – разрешилось наконец ее волнение словами.

– Там, в храме… где? – В. удивился, куда его направляет заботливая капустница. Он полагал, что и без того в храме.

Пришлось просвещаться, что притвор – не храм, а собственно храм – это та центральная часть здания, где и проводятся службы, и оказалось, что вход в эту центральную часть как раз у него за спиной, с другой стороны лестницы, – вот почему капустница так заглядывала ему за спину.

– Креститься хотите? – с радостью соучастия, проникновенно заглянула капустница теперь ему в глаза.

– Да был когда-то в детстве крещен, – отозвался В. Нет же, не ради беседы с этой добросердечной капустницей влекло его сюда через полгорода.

– Ну вот поспешите, поспешите, а то закончилась служба, уйдет, – напутствовала его капустница.

Батюшка и в самом деле уходил. В. столкнулся с ним у самого входа в молельное пространство, и если бы не предупреждение капустницы, то упустил бы, не опознав в нем священника: батюшка был одет точно так, как сам В., в светлых летних брюках и легкой рубашке с коротким рукавом, только обильная седая борода и выдавала род его занятий. Он спешил и, мельком, без интереса глянув на В., собирался пронестись мимо, – В. заступил ему дорогу.

– Вы настоятель, я не ошибаюсь? – Некрасивым выкриком у него это вышло, лихорадочно, дерганно.

Батюшка, хотя на лице его и во всех движениях выразилось неудовольствие, остановился.

– Да-да, я, – откровенно против желания ответил он.

– Мне требуется поговорить с вами, – сказал В.

– Это срочно? – Не хотелось, нет, не хотелось отцу настоятелю останавливаться на всем бегу и разводить турусы с незнакомым человеком. – Давайте позднее. Я часа через три вернусь, и перед службой, да? – Он ласково улыбнулся, ступил в сторону, собираясь уже бежать дальше, считая, что дело решено.

– Нет, мне нужно сейчас. – В. не мог откладывать разговора. Что там еще случится за три часа. – Я надеюсь, что ненадолго вас задержу.

– Слушаю вас, – словно вздохнув, произнес отец настоятель, делая шаг обратно к В. – Только в самом деле недолго.

Но как это все, чтобы не бестолково, с чего начать, какими словами, смятенным вихрем взвилось в В.

– Мне бы хотелось знать… – начал он. Нет, не то. – Видите ли, я… – При чем здесь “видите ли”, возопил он про себя.

Священник нетерпеливо, однако с профессиональной выдержкой взирал на него. Надо полагать, косноязычие исповедников было ему вполне привычно. Только В. намеревался не исповедоваться.

– Вы, наверное, слышали об этом случае на Запрудном, – приступил В. к своему объяснению заново. Кажется, так было более верно. – Человек по воде… яко посуху. По телевизору еще все показывали.

– А, да-да, слышал, – священник оживился. – Прихожанка одна моя как раз там была, рассказывала. По телевизору тоже видел. И что?

– Мне нужно знать, как церковь относится ко всему этому, – поторопился ответить В. – Как вы конкретно?

– Никак, – священник равнодушно пожал плечами.

– Никак? – В. почувствовал, что вновь теряет обретенную было устойчивость и его сейчас опять понесет в косноязычие. – Почему же?

– А почему церковь должна к этому как-то особенно относиться? – На этот раз священник не пожимал плечами, но было ощущение, что пожал.

– Как же… – Не ожидал, никак не ожидал В. подобного развития разговора. – Вы все же сталкиваетесь с такими вещами.

– Впервые в жизни, – с прежней короткостью ответствовал священник. Но, видимо, потерянное лицо В. заставило его ощутить неловкость. – А почему это вас так волнует? – спросил он.

Дышащая холодной мглой бездонная пропасть зияла у ног. В. зажмурился – и так, с крепко смеженными веками, ступил вперед.

– Да это я и есть тот, кто по воде, – сказал он, внезапно охрипнув.

Впервые за время, что они разговаривали, в глазах священника возник интерес.

– А, вон что, – проговорил он. – Понятно теперь. И вы этим обескуражены. Еще бы. Кто бы ни был.

– Я не обескуражен! – воскликнул В. – У меня вся жизнь рухнула. Жил и… нет жизни! Я теперь все равно как в пустыне.

– Странно было бы, если бы по-другому, – отозвался священник.

В. летел, летел в клубящуюся холодной мглой пропасть, и не было ей дна.

– И еще я, судя по всему, – все так же охрипшим голосом сказал он, – могу исцелять. И вижу прошлое. И удаленное на расстояние. Ни с того ни с сего все это… Вдруг. Что это все значит, может церковь мне объяснить?

Священник внимал ему, как если бы В. повествовал о чем-то если и не обыденном, происходящем сплошь и рядом, то все же отнюдь не сверхестественном, и что-то снисходительное сквозило в том интересе, что было загорелся в его глазах, когда В. открылся. Словно В. открылся в какой-то несущественной болячке, в не стоящем особого внимания проступке.

– Но только не ждите от меня чего-то похожего на научное объяснение, – произнес священник. – Понимаете?

– Конечно, конечно, – ничего пока на самом деле не понимая, поспешно подтвердил В.

Объемный, кругло раздутый, траченый черный портфель вдруг оказался в руках у священника. Священник ступил в сторону и поставил портфель на пол – словно освобождая себя от груза, который будет препятствовать ему сейчас в его объяснениях.

– Такое вам послано испытание, – развел он перед собой руками и, сведя их, переплел пальцы. – Искушение такое. Кому что, а вам эти способности. Кому болезнь посылается, кому нищета, кому бездомье, кому слава. И слава, да, тоже тяжелое испытание, искушение славой – о, страшная вещь. Не позавидуешь, на самом деле…

– Но это все обычное, житейское, это много кому дается! – едва не в отчаянии перебил его В. – А это… это же… – Он не мог найти подходящего слова.

– А может, это через вас – в поучение миру, – не обратив внимания на его восклицание, продолжил священник. – Или, опять же, в испытание. Может быть, и так. Не нам, людям, судить, мы не знаем. Вы, простите, крещены?

Второй раз за последние пять минут В. пришлось сообщать о своем детском крещении. Где-то годика в два, во время какой-то тяжелой его болезни, когда уже казалось… – история, что за пору детства и отрочества излагалась ему при случае тысячу и один раз.

– Но в церковь, я понимаю, не ходите? – более утвердительно, чем вопросительно, осведомился священник.

– Не хожу, – подтвердил В.

– А как вы можете быть уверены, что это все вам от Бога, а не от дьявола?

– Может так быть? – выскочило из В. Тут же, впрочем, он поспешил добавить: – Это имеет значение?

– Вы же хотите объяснения, – сказал священник.

– А как различить? – не в силах уловить, куда клонится их разговор, недоуменно спросил В.

Священник расцепил переплетенные пальцы и снова развел руками. Казалось, он хочет признаться в своей беспомощности. Однако разверзшаяся пауза разрешилась словами, которых В. не ждал, но которые, едва прозвучали, осознались им именно теми, что требовались:

– А вы крестным знамением себя осенять пробовали? Перекреститься, иначе.

– Нет, не пробовал, – признался В.

– Давайте попробуем? – предложил священник, кивком головы приглашая В. пройти туда, откуда вышел несколько минут назад сам. И, не дожидаясь согласия В., двинулся к арочному проему в стене.

В. бросился следом. Священник ступал быстрым широким шагом, В. догнал его чуть ли в центре храма.

– Попробуем? – оборачиваясь к В., с ободряющей улыбкой повторил священник. – Крестились когда-нибудь? Умеете?

В. молча пожал плечами. Голос у него теперь пропал совсем. Нет, не крестился, не умею, хотел он выразить своим безгласым ответом.

– Сейчас научимся, – продолжая все так же ободряюще улыбаться, проговорил священник. – Складываем таким образом три перста, – вытянул он перед собой руку, сложив щепотью большой, указательный и средний пальцы, – другие два подгибаем – и осеняем себя крестным знамением. – Давайте-давайте, – понукнул он В., – повторяйте за мной.

В. сложил, подогнул, вознес вслед за священником сложенные щепотью пальцы ко лбу.

– И вот, в присутствии святых икон, – повел священник другой рукой, указывая на иконостас, – произносите: Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь.

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь, – спотыкаясь, но старательно, внятно каждое слово повторил за священником В. Впервые в жизни перекрестившись. Чувствуя, как некрасиво, коряво у него это вышло.

– Вот и отлично. Вот и все. А уж дальше как воля Божья будет, – необыкновенно радуясь, словно бизнесмен, провернувший исключительно выгодную операцию, заспешил священник двинуться к выходу. И подтолкнул В. раскрытой ладонью в спину. – Идемте, идемте. Мне пора, некогда мне совсем. В больницу мне нужно. Соборовать человека, причастить. Вдруг не успею. Непричащенным уйдет – какой грех на мне!

За этими словами они вышли в притвор, достигли сиротски стоявшего на полу портфеля, и священник поднял его.

– Так и что же… – запинаясь, выговорил В., – и все?

– И все, и все, – весело отозвался священник. – Живите с этим. А там как воля Божья будет. Как кривые, хромые, горбатые живут? Вот так и вы.

– Нет, подождите… – В. еще не мог прийти в себя, что-то вроде головокружения было у него. – По-вашему, это нечто вроде уродства? Типа горба?

Священник не счел нужным ответить на его вопрос.

– Давайте через три часа подходите, – быстро, уже на ходу, подлетая к лестнице и запуская себя по ней вниз, проговорил священник, – В. ничего не оставалось, как следовать за ним. – Тогда и продолжим разговор. Исповедуетесь, службу отстоите, а завтра причаститесь.

В. не был готов ответить согласием. Но и сказать “нет” не был готов. Ни к чему он не был готов.

– Может быть, подвезти вас до больницы? – спасательным кругом явилась к нему мысль.

– Спасибо, сам за рулем, – стремя себя впереди В. к распахнутой в ослепительный солнечный жар двери внизу, отказался священник.

Красная “Мазда” был автомобиль у священника. Взяла она с места с тою же резвостью, с какой ее владелец сбегал по храмовой лестнице. Сидя в своем “Фольксвагене”, В. смотрел, как “Мазда” развернулась на площадке перед увалистым сундуком церкви и понеслась из тупика в тесный простор городского лабиринта.

Нужды спешить у самого В. не было. И, проводив взглядом священника, он еще добрый десяток минут сидел у себя в “Фольксвагене” не трогаясь. Глядел на раскрытую нищенской ладонью распахнутую дверь церкви и, чем дольше смотрел, тем внятнее становилось в нем ощущение, что эта нищенка, зазвав к себе, подала ему с такой щедростью, на какую больше негде было рассчитывать. Может быть, подумал он, включая наконец двигатель, и вообще неслучайно привела его дорога в этот тупик?

Такая мысль пришла ему в голову. И странно было бы, если бы не пришла.

21

Барби-секретарша, когда вошел в приемную, снова взглянула на него тем встрепанным взглядом, который, знал он уже, означал, что за дверью кабинета его поджидает встреча с неприятностью. Но спрашивать на этот раз он ни о чем не стал. Она бы не открылась ему, как и утром.

Он ступил в кабинет – и тайна ее взгляда тотчас перестала быть тайной. За столом для совещаний сидела, угощаясь капучино из парадного фарфора, жена. Директор по связям напротив нее, судя по всему, наполнял ее уши байками анекдотического свойства – их отражение лежало благопристойным оживлением на лице жены. При появлении В. это выражение благопристойного оживления застыло, словно одев лицо в маску, а директор по связям, бурно заработав руками, мигом развернул свое кресло к В. Правда, навстречу ему не покатил.

– Заждались! – бурлящей лавой обрушилось на В. – Где тебя носит? Весь запас кофе, что был, перевели! И не связаться! Безобразие! На выговор в приказе нарываешься?

Он заговорщически подмигнул В., послал ему тайное сообщение: не продал ни в чем, и о новом телефоне тоже ни слова. А уж выговор в приказе – чистейшая бутафория.

– Помилосердствуйте, – ответствовал В. директору по связям такой же бутафорией.

Директор по связям хохотнул – он получал удовольствие от плетения не имеющих особого смысла, невинных интриг:

– Прощу на первый раз! – И взялся за колеса, тронул себя потихоньку навстречу В., откровенно метя мимо него в дверь. – Вы тут поговорите, я понимаю, вам есть о чем. А я развеюсь пока. Странный денек! А? – обдал он В. новой порцией лавы, прокатывая мимо него.

– У меня теперь каждый день странный, – разворачиваясь следом за ним – больше для того, чтобы избавить себя от взгляда жены, – сказал В.

– Терпи, казак, атаманом будешь! – возгласил директор по связям.

Он выкатился из кабинета, дверь за ним закрылась, абсурдно было стоять к жене спиной и дальше, – В. повернулся. Но вовсе не за столом, на прежнем своем месте, оказалась жена. Она была тут, рядом, подобравшись с кошачьей неслышностью. И только он повернулся – руки ее неистово обвились вокруг него, она не приникла – впаялась в него всем телом, губы ее исступленно впились в его губы. Милый, дорогой, любимый, бесценный мой, оторвавшись от его губ, с жаркой отчаянностью закричала шепотом она ему в ухо, мой родной, мой хороший, мой лучший в мире! Это обман, морок, это тебе примнилось, ничего не было, я верна тебе, милый мой, верна, верна! Он пытался снять ее руки с себя, – ничего у него не получалось. Казалось, у нее не две руки, их десять, двадцать, она обвивала его ими, как вьюн намертво обвивает своими многочисленными слабыми усиками облюбованную опору, и вот его уже не отодрать от жертвы, он намертво прикреплен к ней, – если только перерезать стебель, лишив живых соков.

Но все же он отодрал ее от себя. Отодрал – по-другому не сказать. Мертвой хваткой сжал ее руки в запястьях и отвел от себя. Опусти, ты что, мне больно! Как ты со мной… так нельзя! – лицо ее исказилось гримасой жалобного негодования. Отпусти, сейчас же, суставы мне вывихнешь, не смей!.. Отпущу, если обещаешь держаться от меня на расстоянии, сказал он. Обещаю, как поклялась она.

Он отпустил – и в тот же миг вновь был весь обвит ее усиками, спеленут их цепким, мертвым обхватом; и полушки не стоило клятвенное обещание жены.

– Ты мой, мой! Ты не бросишь меня! Я люблю тебя, люблю тебя! И ты любишь меня, и нечего фокусничать! – Твердая уверенность в своем праве говорить ему эти слова, обвивать, облепливать своими хваткими, цепкими усиками была в ней. – Хочешь меня?! – словно была жарко охвачена неодолимой страстью, неожиданно вопросила она В. в самое ухо. Ее быстрый влажно-горячий язык остро сунулся ему в ушную раковину, обежал по кругу и выскользнул наружу, обдав В. помимо воли ознобом желания. – Давай! Давай прямо сейчас! Прямо здесь! Никто не войдет! Пока сами не позовем! Хочешь на столе? Я тебе дам на этом столе! Я тебе буду женой-любовницей! Я тебе докажу! Вот прямо здесь, вот сейчас! – И влекла его своими двумя (или тремя?) десятками рук к столу для совещаний, изловчилась распустить ему брючный ремень, расстегнуть кнопку на поясе, дернула вниз молнию. Но, расстегнув молнию, она решила подготовить и себя, рука ее оставила его, чтобы заняться собственной одеждой, и озноб вожделения, окативший В., стремительно сменился морозной ясностью отрезвления. У нее осталось лишь две руки, и сейчас, когда от одной из них он был свободен, ему не составило труда вновь отстранить ее от себя.

– Ты что?! – яростным шепотом возопила она. – Ты отказывешь мне? Ты отказываешься от меня?! Мерзавец! Отказывать женщине! Жене! Любящей!

– Ты мне не жена больше, я тебе уже говорил! – преодолевая ее сопротивление и ведя к двери, так же шепотом проблажил он. – Ты мне не жена, я тебе не муж! Все, прими это и начинай новую жизнь. Все!

– Ты бросаешь детей?! – возопила она теперь. – Ты понимаешь, что ты бросаешь детей?! Я не дам тебе с ними видеться! Никогда! Ни при каких условиях!

Чудная, должно быть, была картина, когда он появился с женой в приемной. Она – фурия из древнегреческих мифов, он – с распахнутой ширинкой съезжающих на бедра брюк, козлоногий сатир, волочащий свою жертву в укромное место. Барби-секретарша вскочила на ноги и застыла, выкатив кукольные глаза, директор по связям, снова занявший позицию у дальнего торца ее стола, схватился за колеса и дернулся было навстречу В. с женой, но тут же остановился и тоже застыл подобно секретарше.

– Он сошел с ума! Он спятил! Ему нужна врачебная помощь! – крикнула жена, апеллируя к директору по связям.

Директор по связям неуверенно вновь было толкнул себя вперед и вновь остановился.

– Врача! Ему нужно врача! Его нужно в больницу! – не оставила своих попыток докричаться до директора по связям жена.

Все так же стискивая ее руки в своих, В. заставил жену дойти до двери приемной, открыл и, выставив жену наружу, подпер дверь собой. Он опасался, что жена станет рваться обратно. “Пожалеешь, ты пожалеешь, ты очень обо всем пожалеешь!” – звучал в ушах защемленный на полуслове дверью ее яростный шепот. Он постоял-постоял, прислушиваясь к звукам в коридоре, все было тихо, и В. оторвал себя от двери.

Устремленные на него взгляды барби-секретарши и директора по связям были полны бесстыдного любопытства.

– Что, – угрюмо выдавил из себя В., – семейных сцен не видели? У самих ничего подобного не случалось? – Он вжикнул молнией, застегнул пуговицу, застегнул ремень. Мне в бухгалтерию возвращаться? – обращаясь лишь к директору по связям, спросил он.

– Без необходимости! – Директор по связям так и взбурлил. Все же ему было радостно вернуться к понятным и по-настоящему интересным ему делам службы. – Поколупались-поколупались, как ты ушел, еще минут двадцать, подхватились – и фюйть! Ну будто ты их за собой увел. И никаких претензий. Ни малейших! Акт составили – чистейший кристалл. Через двадцать минут после тебя! А собирались на несколько дней с проверкой зарядиться. И какие угрозы были!

– Не уводил я никого, – буркнул В. – И в мыслях такого не было.

– А я разве утверждал, что увел? – Директор по связям заговорщически посмотрел на барби-секретаршу, словно призвал ее в свидетели. – Я сказал: “будто”!

– Вы, наверное, не отдавали себе отчета в своих мыслях, – послушно поддержала начальника барби-секретарша. – А желание такое было.

Безапелляционность ее замечания оказалась неприятна В.

– Да вы, я вижу, лучше меня знаете о моих желаниях.

– Ладно, ладно, – тоном доброго дядюшки, увещевающего не в меру расшалившихся племянников, произнес директор по связям. – Как бы то ни было, все разрешилось наилучшим образом. – Многозначительная, исполненная сурового смысла пауза последовала за его итожащими словами. – А закажи-ка нам сюда из буфета обед, – посмотрел он на барби-секретаршу. От доброго, снисходительного дядюшки не осталось и следа. – Проголодались. Уж обеденное время заканчивается. Проголодался? – устремил он начальственно-покровительственный взгляд на В. – Пообедаем?

В. был не против. И в самом деле уже смерть как хотелось есть. А идти в общую столовую, где на тебя все будут пялиться, – невелико удовольствие.

– Пообедаем, – согласился он.

Барби-секретарша, мгновенно, только директор по связям обернулся начальником, из равноправного душевного собеседника сделавшая его верным цепным псом, уже тюкала нежными кроваво-красными пальчиками по кнопкам селекторного пульта, набирала нужный номер.

– Пойдем-пойдем, – позвал В. директор по связям.

Вкатившись впереди В., он, не останавливаясь, сразу промахнул кабинет до своего стола, но не расположился за ним, а подкатил к неприметной двери, что вела в комнату отдыха. И, там лишь остановившись, оглянулся на В., поманил его пальцем: сюда, ко мне! Дождался, когда В. приблизится, и растворил дверь:

– Давай заходи.

И тут, когда барби-секретарша вкатила к ним на сервировочном столике доставленный из топ-менеджерского буфета обед – обжигающую руки, курящуюся из отверстия для половника витою лентой горячего парка€ супницу, крутобокие толстостенные горшочки с жарким, грандиозного размера салатницу под прозрачной крышкой, доверху наполненную крабово-овощным салатом, в обрамлении стопок глубоких и мелких тарелок, завернутых в льняные салфетки столовых приборов, тонко позванивающих о кувшин с клюквенным морсом хрустальных стаканов, – когда расположились за обширным обеденно-журнальным столом на мягких циклопических креслах, когда оба рассолодели от еды и в желудок вслед поглощенным яствам взбадривающим морозным ожогом потекло фруктовое мороженое, В. неожиданно почувствовал, что его разрывает от потребности исповедаться. Ему нестерпимо захотелось открыться директору по связям в тайне своих отношений с этой двоицей из трехбуквенной аббревиатуры. Как если бы что-то чесалось внутри него, зудело и вытерпеть было невозможно. Рука у В. нырнула в карман брюк и извлекла наружу фотографию того неизвестного, за которым так яростно охотился бородатый. Фотография в кармане помялась, края завернулись, через одну из щек у мужчины прошел залом – словно шрам иссек его сытое, наеденное лицо.

– Вот, – перегнувшись через стол, протянул В. фотографию директору по связям. – Разыскивается некто. Очень хочется людям его найти.

Директор по связям взял фотографию, утвердил на ладони, поискал, то отводя ее от глаз, то приближая, наилучшее положение для созерцания и наконец сосредоточил взгляд на запечатленном лике. Когда же он поднял от фотографии взгляд на В. снова, это был взгляд человека, только что испытавшего шок.

– И что? Почему? – спросил он.

– Что “почему”? – переспросил В.

– Да ты что, не знаешь, что ли, кто это? – изумление в голосе директора по связям перекрывалось почтением.

– Кто? – спросил В. без всякого энтузиазма. Ему не было дела, кто это на снимке. Ну, украл у кого-то деньги, и большие, что-то вроде такого говорил тогда бородач. Обещая, что в случае обнаружения человека с фотографии будет вознаграждение и ему, В.

Директору по связям все не верилось, что В. неизвестно, чью фотографию изломал в кармане.

– Не слышал, кто у нас губернатора должен сменить?

– А у нас старый губернатор уходит? – В. впервые слышал об этом. Незачем ему было знать это. – Срок закончился?

– Так уж хватит, насиделся, сколько можно! – Непонятно к кому относилось возмущение директора по связям – к губернатору ли, который слишком долго занимает свою должность, к В. ли, которому ничего не известно о грядущем событии столь чрезвычайной важности.

– И что же, должен на его место? – указал В. на фотографию в руке директора по связям.

– Никто другой! – воскликнул директор по связям. – Другой кандидатуры нет, вот только оттуда, – он с тем значением, когда имеются в виду самые ледяные вершины власти, ткнул пальцем вверх, – спускается соответствующая бумага нашим законодателям – они тот же миг голосуют, как следует. Вопрос решен, обсуждению не подлежит.

– Зачем же он прячется? – Недоумение В. было ярко оттенено досадой. Все же именно то, что этот будущий хозяин губернии лег на дно, как подводная лодка, послужило причиной его, В., злоключений.

– Прячется-то? – Директор по связям наконец насмотрелся на лик будущего хозяина губернии и вернул фотографию В. – А не хочет отдавать кому должен. Сейчас-то еще, пока дело не решено, насесть на него можно, а потом… потом не подступишься: охрана, спецсвязь, “мерс” бронированный. Проходимец, ох, проходимец! – Откровенные восхищение и зависть звучными колокольцами прозвенели в его голосе. – Хитер – как сто лис из басни. Загорает сейчас где-нибудь за тридевять земель на Сейшелах…

Что толкнуло В. в бок, кто потянул за язык? Его вдруг преисполнило неукротимым самодовольством от своего знания.

– А вот и нет! – вырвалось у него. – Не на Сейшелах.

– А где же? – недоверчиво спросил директор по связям.

И что было В. не остановиться, не укоротить язык, не перевести в шутку свое хвастовство? – нет, не остановился; самодовольство распирало его или тому причиной был отягощенный сытным обедом желудок?

– А вот там же, где база отдыха, на которой я нынче ночевал, – сказал он. – Только на другом берегу. Такой особнячок красного кирпича под тремя соснами. Вот там.

И отделил, довольный, от искрящегося колючим льдом цветного шарика целую ложку мороженого и с наслаждением отправил в рот.

– Откуда знаешь? – с тою же недоверчивостью спросил директор по связям.

– Увидел.

– Как увидел?

Самодовольство необъяснимо продолжало распирать В. – словно то был не он, кто-то другой в нем; но кто другой? – он это был, он!

– У вас сахар в норме? – вопросил он в ответ на вопрос директора по связям.

– В норме, тьфу-тьфу, – отозвался директор по связям. – Как раз перед тем, как твоей жене прийти, проверял. Иначе бы я так не лопал.

– Ну вот, – тоном разъяснения ответствовал В.

Директор по связям несколько мгновений напряженно смотрел на него, потом его подвижное, выразительное лицо ожило, и он закивал с пониманием:

– Ага, ага! Вот так. Под тремя соснами?

Как сквозняком продуло у В. в голове, – он осознал: не следовало открываться директору по связям. Не следовало, не следовало! Но что теперь оставалось делать, куда деться? – и он подтвердил:

– Под тремя.

Фруктовое мороженое, нечего и говорить, было настоящим спасением после того обильного обеда, что лежал в желудке. Каждая ложка его приносила облегчение. Правда, лишь телу. На душе же сделалось так погано – невыразимо. Словно какую-то чудовищную гадость скормил душе.

22

Река машин, пожирая пространство, текла по асфальтовому руслу шоссе на зеленый простор из бетонной теснины города. Что за день пятница, последний рабочий день недели! Ради этого славного дня, в предвкушении двух других, когда ты сам хозяин своей жизни, ее полновластный собственник и распорядитель, можно и потомиться в пробках, наслушаться до одури новостей по радио, которые у всех станций одни, так что переходи со станции на другую – все равно что и не переходил. В., впрочем, ехал без радио. Включил было – и уже спустя минуту выключил. Диктор заговорил о нем. Что именно сообщал диктор – слух его не успел схватить. Услышал свое имя – и рука тут же ударила по красной кнопке. Он даже не успел отдать себе отчета, что делает.

В. ехал сегодня на базу отдыха заводского топ-менеджмента на своем “Фольксвагене”. И без компании охранников. Ни “Мерседеса”, ни охранников предоставить ему сегодня завод не мог. Пятница! И все “Мерседесы”, и все охранники требовались сегодня более существенным персонам. Чему В. был только рад: воспоминание о вчерашней поездке с недоуменно-презрительными телохранителями до сих пор сидело в нем саднящей занозой. И еще вопрос, стал бы кто-нибудь из этих бодигардов, защищая его тело, рисковать своим.

В какой-то миг, когда изнывал в очередной пробке, В. показалось, что видит у себя сзади замызганно-замусоленный, будто с весны его ни разу не мыли, похожий на облезлого голодного волчару джип, не джип – джипяру, уже довольно давно. Сворачивал с улицы на улицу, перестраивался из ряда в ряд, а этот волчара как появился, так и не отлипал. Чтобы с такой буквальностью совпадали их маршрут и все перемещения на дороге?! Невероятно.

На светофоре джип встал за В. совсем впритык. Словно не хотел дать никому другому ни малейшего шанса вклиниться между собой и “Фольксвагеном”. В. отстегнул ремень, освобождаясь от его стесняющей движения упряжи, и развернулся назад.

За лобовым стеклом джипа, спрятав родного державного орла о двух головах под широченной майкой с одноглавым орлом США, восседал, без всякого стеснения глядел на него сквозь разделявшие их две прозрачные пластины охранник со стоянки. Ну, я это, выражало собой его мясистое бульдожье лицо. И что?

В. развернулся обратно, вновь защелкнул на себе ремень и, положив руки на руль, изготовился к зеленому свету. Значит, это был не обман зрения, не фантазия, ему не помни€лось – там, еще около дома, – когда в человеке, мелькнувшем за рядком машин, он предположил охранника. Проследовал за его “Фольксвагеном” до завода, дождался там и снова тронулся следом за ним. Не таясь, открыто, ничуть не стремясь быть незамеченным, скорее наоборот: выставляя свое преследование напоказ.

И был он один? Или ехал вторым эшелоном, в отличие от охранника до времени не желая обнаруживать себя, кто-то еще?

Охранник был один. Это сделалось ясно уже за городом, когда настала пора покидать главную дорогу и сворачивать к озеру. По главной дороге тек поток, пусть по сравнению с ближним пригородом и поредевший, на ответвление свернули только В. и джип.

Расчерченные наискось красно-белыми полосами железные ворота выросли посреди разрезающей лес дороги декорацией хичкоковского фильма. Подавая хмуро-неприветливым привратным стражам в зеленом леопардовом камуфляже паспорт сверить его данные с теми, что они получили электронным распоряжением, В. глянул коротко в сторону джипа. Тот не доехал до ворот добрые два десятка метров, с этого расстояния мясисто-бульдожье лицо охранника за лобовым стеклом казалось размытым белесым пятном, и какие чувства оно выражает, было не понять.

Удаляясь от ворот, В. видел в зеркале, как охранник в несколько резких, злых рывков развернулся, и джип, бешено ускоряясь, понесся в обратный путь. Затем ворота соединили створки и скрыли от него охранника. Невольно В. перевел дыхание. На ближайшие два дня эти шлагбаумные ворота были его крепостными вратами, его надежной защитой, а что там дальше – будет видно.

Второй раз он въезжал на территорию базы – всего лишь второй! – но вот человеческая сущность: въезжал с чувством возвращения домой.

Народу на базу, судя по количеству машин на стоянке, приехало уже порядком. Если и не весь топ-менеджмент, то изрядная его часть. Пятница! Преддверие двухдневного рая, гуляний по елисейским полям.

Не встретиться, ни с кем не встретиться, молил В., катя шумно стрекочущий по асфальту чемодан к своему особняку. Сознавал прекрасно, невозможно ни с кем не пересечься за предстоящие два дня, но хотя бы сейчас вот, по приезде, переложить момент неизбежного общения на будущее…

Небо, однако, было к нему немилостиво. Впрочем, это оказался не Сулла и вообще никто из топ-менеджеров, это оказалась Угодница! Она летела откуда-то и куда-то в своих стремящихся выглядеть стрингами бахромящихся джинсовых шортах, цокали каблучки ее туфель, перекрывая стрекот его чемодана, и, увидев В., она бросилась к нему – вся сияние восторга и ликования.

– Ой, это вы! – воскликнула она. – Я так счастлива видеть вас! Я вам так благодарна! Я о вас все время думаю! Я все время хотела увидеть вас, все время хотела! Чтобы сказать вам, как я вам благодарна, как счастлива!

Что она здесь делала? В. даже подумалось, когда Угодница бросилась к нему, что причина ее появления здесь – он: послана сюда специально, чтобы следить за ним, передавать куда-то, неизвестно кому, каждое его слово.

– Зачем ты растрезвонила? – спросил он.

– О чем? – недоумение прозвучало в ее голосе.

– О том, – ответил В. – По телевизору.

Угодница поняла.

– Ой, я просто не могла молчать! Об этом должны были все узнать! Разве нет?

Так просто, так доверчиво она это сказала, что В. вмиг ей поверил: так и было. И отринул мысль, что она послана сюда шпионить за ним.

– Что же, – проговорил он. – Что сделано, то сделано… – И позволил себе поинтересоваться: – А здесь что? Какими судьбами?

Лицо ее вновь вспыхнуло счастливым ликованием.

– Только вы не осуждайте! – попросила она. Сконфуженная улыбка прошила ее счастливое ликование. – У меня роман.

– Вот как! – вырвалось у В. Он почувствовал, невольная ответная улыбка размягчает его скрученные каменными жгутами лицевые мышцы. – Зачем же осуждать. Нет, конечно.

С кем роман, он не стал спрашивать. Роман и роман, ее дело, имеет право.

Но она открылась сама. Ей хотелось открыться ему. Именно ему. С Суллой у нее был роман. С нынешнего дня. И она приехала с ним сюда на уикенд.

– Ой, вы знаете, – сказала она, глядя на В. с прямодушной доверчивостью – словно он был ее лучшей подругой, которой она могла доверить самые тайные свои тайны, – он такой… совсем не похож на того, каким мы знаем его на работе. Совсем-совсем другой. Он такой славный…

– Уже и любишь? – Иронию, просочившуюся в непроизвольную улыбку, сдержать не удалось – пойди сдержи пробивающий себе дорогу сквозь снег весенний ручей.

Вызывающим движением Угодница отбросила со лба прядь волос.

– И что?

– Нет, ничего, – ответил В. – В теннис будет тебя учить играть.

– Да, обещал, – с прежним вызовом отозвалась Угодница. – Он сам отлично играет в теннис.

– Счастливо тебе подняться до его уровня, – пожелал В. Никакой двусмысленности его пожелание в себе не заключало, но, видимо, обида, причиненная Угоднице его нечаянной иронией, жгла ее еще слишком сильно.

– Я об этом и не мечтаю, – сказала она нелюбезно. – Мне другое нужно.

Рассказ Суллы о его ночном приключении с дочерью кудлатой, напрочь вылетевший из головы В., ожил в нем во всех подробностях.

– Что ж, пусть твои мечты осуществятся, – сказал он, берясь за ручку чемодана и собираясь двигаться дальше.

– Нет! – схватив за руку, остановила его Угодница. – Вы пожелайте! Пожелайте! Вот как в тот раз! – Повеление и мольба мешались в ее голосе.

“Желаю”, – едва не отозвался автоматически В. – и осекся.

Что у нее были за мечты? Чего она так хотела? Что за плоды должна была в итоге собрать? Вероятность того, что его желания могут обретать реальную материальную сущность, сковывала В. страхом. Он не хотел взваливать на себя ответственность за будущую горечь плодов, если они окажутся такими.

– Да вдруг ты мечтаешь о том, что тебе будет не на пользу? – сказал он.

– Неужели я стану желать себе дурное? – удивилась она.

– Сейчас думаешь, что хорошее, а оно потом обернется дурным.

В тот же миг, как произнес это, с такою явственностью, как если бы вживе, ему предстала картина: Угодница в длинной просторной юбке, в какой никогда ее не видел, с животом, напоминающим огромное яйцо, Сулла в тесно облегающем его щегольском черном костюме – Сулла не просто зрелый, Сулла свирепый властитель, создатель безжалостных проскрипций, пресекающих чужую жизнь бесповоротно и без снисхождения, – Угодница, защищаясь, выставляла перед собой руки, а Сулла наотмашь, хлестко бил ее по щекам…

– Нет! – изошло из В. вскриком. Он потряс головой, зажмурил глаза, отделываясь от увиденной голографической картины, а когда открыл их, Угодница стояла перед ним в шортах и без живота, Суллы же не было вообще. – Нет, – повторил В., выдавливая из себя остатки крика, – не желаю я тебе этого.

– Чего?! – еще удивленнее, чем до того, вопросила она. – Вы же не знаете, что я имею в виду!

– Не желаю, – повторил В. – И себе не желай. Не надо, не желай. Пока. – Надавил, наклоняя, на ручку чемодана, чтобы тот встал на колеса, повернулся и, вновь громко застрекотав по асфальту, пошел к своему особняку.

Угодница – он так это и чувствовал спиной – смотрела ему вслед с горячей обидой. Но как он мог объяснить ей свой жесткосердый отказ? Она бы ему поверила? Когда он сам не верил себе. Разве что голографическая картина в полной мере была тождественна интуиции, но когда интуиция была доказательством?

Никто больше до самого особняка ему не встретился, не встретился никто и в холле – словно, прибыв сюда, все попадали-нырнули в пластмассовую кондиционерную прохладу, как в воду с головой, и дышали оттуда через тростниковую трубочку. Последние шаги В. сделал почти бегом и, ввалившись в номер, некоторое время стоял под дверью, подпирая ее спиной, не в силах двинуться – будто уходил от погони и вот наконец ушел.

Взнесенный на второй этаж и бесцеремонно развалившийся посредине выбранной В. для ночлега спальни толстобрюхий чемодан был уже раззявлен в готовности подвергнуться процедуре потрошения, В. уже и наклонился над ним заняться этой операцией – и распрямился. Да лежи ты, как бы прозвучало в нем, обращенное к чемодану. Никому, кроме него самого, не мешал этот его упрессованный в чемодан гардероб посередине комнаты, так не все ли равно, сколько проваляется он тут неразобранным. Нестерпимо хотелось позвонить детям. Хотелось сегодня весь день, но так и не представилось возможности – чтобы спокойно, чтобы никто и ничто не мешало, чтобы ни на что не отвлекаться. Забывал было об этом своем желании, однако время спустя оно возвращалось – лишь многократно усиленное. И, пока ехал сюда, преследуемый охранником в джипе, забылось снова. И вот, только оказался предоставлен самому себе, как кипятком обварило.

В. достал из кармана телефон, извлек из него сим-карту, вставил прежнюю, от разбитого мобильника, и набрал номер тещи. Даже если жена ей что-то сообщила, он надеялся – не сможет же теща не допустить его до общения с собственными детьми.

Теща, однако, не допустила его даже до разговора с собой. Трубка засигналила длинными гудками, предваряя соединение, три гудка, четыре – и осиная жалящая очередь коротких гудков ударила в ухо: теща сбросила звонок. Увидела высветившийся на дисплее его номер – и сбросила. Впрочем, это могло быть случайностью, звонок сорвался, а не был сброшен, и В. тотчас же повторил вызов. И все произошло, как в первый раз: длинные гудки – и следом за тем короткие. С той лишь разницей, что на этот раз до коротких сигналов не пришлось слушать трех-четырех длинных, а разъединение последовало почти мгновенно.

Теперь В. просидел с трубкой в руке, прежде чем позвонить вновь, наверное, минуту. И снова его звонок был сброшен. Нечего названивать, как бы сказала ему теща.

Засвечивать свой нынешний номер не хотелось ужасно. Но желание услышать голоса детей было необоримо. Как чувство жажды – невозможно противостоять.

В. опять поменял сим-карту. Уж этого-то номера теща не знала, уж на этот-то звонок она должна была ответить.

Расчет его оказался верен. Теперь теща ответила.

– Добрый день, – поздоровался В. на ее недоверчивое аккуратное “Алле”. Следовало, конечно, несмотря ни на что, произнести еще какие-то слова вежливости, да хотя бы для того, чтобы дополнительно не настраивать ее против себя, но язык у него ни на какие такие слова не повернулся. В. сразу попросил кого-нибудь из детей. Кто сейчас ближе.

– А оба далеко, – было ему ответом. – Они от тебя теперь всегда далеко. Никаких тебе отныне детей. Раз ты так с их матерью. Негодяй!

Казалось, он увидел высосанное жизнью впало-желтое лицо тещи, матери-одиночки, вволю настрадавшейся от своего одиночества и не простившей его миру. Плеск близкой морской волны почудился ему, шум прибрежных деревьев под налетевшим порывом жаркого соленого ветерка. А его сын и дочь… ведь где-то рядом были там, неподалеку!

– Я их отец, – сказал В. – Независимо от наших отношений с вашей дочерью. Отец! Позовите, пожалуйста. Обоих позовите!

Может быть, причиной тому был кондиционер, поставленный на излишне прохладный режим, но его познабливало. Страшно, страшно нужно было услышать ему голоса детей. Словно последняя такая возможность была. Бред какой-то, абсурд, наваждение, – но не мог отделаться от этого чувства, отдирал его от себя, сбрасывал под ноги, растаптывал в прах… и мгновенно, как коростой, обрастал им снова.

– А не позову, – с горячей мстительностью ответила ему бывшая мать-одиночка.

И, не успел он раскрыть рта, в ухо ему с беспощадной свирепостью ударили частые рапирные выпады – все те же сигналы разъединения.

Бросить телефон на кровать рядом с собой было куда тяжелее, чем шваркнуть его изо всей силы о пол, как два дня назад мобильный о сосну. Но В. благополучно преодолел искушение.

Как его смял сон, В. не заметил. Лежал, смотрел в потолок, глуша в себе отчаяние, что услышать голосов детей, надеждой на что жил весь день, не получится, и вдруг обнаружил себя лежащим на кровати с ногами, на боку, свернувшимся в позе эмбриона, и проснулся, должно быть, оттого же, отчего и свернулся эмбрионом, – продрогнув.

Он взял телефон и посмотрел, что там со временем. Ого! С момента, когда разговаривал с Угодницей, прошло без малого два часа. В. поднялся с кровати, порылся в чемодане, вытащил свитерок, напялил на себя и подошел к окну. Солнце наполовину зашло за верхушки ближнего леса, тень леса почти достигла середины лужайки. До темноты было не близко, но власть уже решительно и беспощадно взял вечер, безжалостно обещая впереди неизбежную ночь.

Разбирать чемодан не было никакого желания. Постояв над ним несколько мгновений, В. поддел его крышку ногой, крышка упругим парусом взлетела вверх, поколебалась в вертикальном положении и, решившись, с треском упала на чемодан.

Спустившись вниз, В. проследовал на кухню, открыл холодильник, подоставал оттуда что попало под руку и, поместив эту гору на поднос, отправился в гостиную. Вечер безвыборно обещал впереди ночь, но все же следовало до нее добраться, а если учесть его внеурочный сон, мог понадобиться и нырок далеко за полночь. Телевизор! Какое иное транспортное средство можно было придумать, чтобы добраться до ночи-заполночи.

В. включил телевизор и, еще располагался за журнальным столом перед подносом, услышал звучащий из него знакомый голос. Это был голос коллеги. И говорил коллега, естественно, о нем.

Экран засветился. Коллега стоял за тонконогой грибовидной трибункой, взявшись за нее двумя руками и откинувшись назад, что-то полетное было в его позе – казалось, он взмывал в воздух. Должно быть, это было некое ток-шоу, что за тема – Бог весть, коллега, во всяком случае, говорил о нем.

– Это серьезно! Я вас прошу прислушаться: это серьезно! – рвался, взмывал он в воздух. – Заключение, и только заключение! За решетку! Превентивные меры, пока не поздно! Он не может жить среди нас! Это опасно для нашей цивилизации! Это нужно осознать всем и каждому: опасно! Ограждаем же мы себя решеткой от диких зверей в зоопарке! Не позволяем им ходить по тем же дорожкам, что сами! Это дикие звери, они живут по другим законам, чем мы!

С досадливым изнеможением В. переключил программу – и тут же поспешно вернулся к прежней, с коллегой за трибункой. Вдруг, когда уже нажимал на кнопку, ему почудилось, что размытое, не в фокусе лицо женщины в первом ряду зрителей – это жена.

Это была жена. В те секунды, что он отсутствовал на канале, ведущий – само воплощение галантерейного изыска в раме художественно уложенных волос – как раз укротил вулканическое извержение коллеги и бурно-вдохновенной походкой перекочевывал к первому ряду трибуны, оператор перефокусировал оптику, и сидевшие там явили себя городу и миру во всей отчетливости своих черт. Что делала его жена на этом шоу? Неужели шоу было посвящено его персоне? Ведущий с выставленным перед собой, словно царский скипетр, мохнатым микрофоном нацелился, похоже, на нее.

На нее, на нее, В. не ошибся. И ей явно доставляло удовольствие оказаться в центре внимания.

– Нет, я не знаю… зооопарк – это что-то уж слишком, – произнесла она с брезгливой гримаской, когда ведущий представил ее и поднес к ее губам микрофон. – И насчет инопланетянина… где эти доказательства? Я лично, мы двенадцать лет прожили, ничего инопланетного не замечала. Его нужно лечить. Его просто нужно лечить! Он болен, я вам это как жена говорю. Я жена, я вижу! – Воодушевление охватывало ее, высоким звонким пафосом наполнялся голос – она переживала за В., она страдала, она несла его болезнь как крест. – Разве может нормальный, здоровый человек ходить по воде? Нет, разумеется. Его нужно сейчас устроить в хорошую клинику. С квалифицированными врачами, хорошим средним медперсоналом. Я убеждена в этом: положить в клинику и как следует пролечить!

– А про родителей, про родителей?! – провопил галантерейный ведущий, с гимнастической ловкостью перебросив микрофон к своим губам. – Перед началом передачи, в гримерной, вы говорили мне о его родителях. Вы говорили, может быть, у него детская травма!

– Да, конечно, я не исключаю. – Жена уже была распята на кресте, вознесена на нем и, пересиливая страдание, вещала с его мученической высоты. – Они же, расходясь, его бросили. Разъехались по разным городам. Он даже не знает толком, где они сейчас, живы ли, его дед с бабкой воспитывали.

– Прекрасно, прекрасно! – снова провопил ведущий в микрофон. По всему было видно, что время, отпущенное жене В. быть телезвездой, исчерпано. – Вот мы сейчас попросим прокомментировать ваши заявления специалиста. Доктора наук, профессора. Врач! Где у нас врач?! – воскликнул он, поворачиваясь к жене В. спиной. – Вон у нас врач! – последовало победное восклицание с ленинским выбросом руки в сторону грибообразной трибунки в противоположном конце студии, и ведущий сгустком ураганного ветра помчал к ней. Не забывая при этом окормлять зрителя своим пастырским словом: – Вот мы сейчас врача и спросим! Профессора! Комментарий профессора, а?! Это вам не хухры-мухры!..

Ему, ему, В., было посвящено ток-шоу, без всякого сомнения. Интересно, почему не позвали его самого? Мельком В. подумалось: а пошел бы он? Ответить со всею решительностью, взвесив все “да” и “нет”, не получилось: врачу, профессору, доктору наук уже включили микрофон, и он с готовностью принял эстафету у ведущего.

– Видите ли, – со вкусом произнес он, – я действительно могу считать себя высококвалифицированным специалистом: все-таки и доктор наук, и профессор, не одну, позвольте мне так пошутить, а много собак в своем деле съел. – Голос у него был густой, сочный и зычный бас, и сам он весь очень подходил этому голосу: крупный, бочкобрюхий, с резиново-подвижными чертами лица, взморщенный лоб – настоящие гармонные мехи. – С таким явлением, однако, которое мы сегодня обсуждаем, – тут обладатель иерихонской трубы словно бы приглушил ее звучание, как если бы хотел придать грядущему признанию извиняющий характер, – с таким явлением, повторю, сталкиваюсь впервые. – После чего голосу его вернулась прежняя мощь, и вовсю задышала гармоника лба. – Может ли рассматриваемое явление быть признаком психического расстройства? Не исключено, скажу вам сразу и без обиняков. Неординарный, конечно, случай, согласен. Но ведь психические нарушения – это все, в известной мере, измененное сознание, человек становится другим, человек, можно сказать, уже не совсем человек… Инопланетянин! – широко повел он рукой в сторону коллеги, не понять – то ли пошутил так, то ли согласился с его утверждением. – Всего можно в такой ситуации ожидать. Интересный случай, очень интересный. Я бы с удовольствием им занялся. – Горячее плотоядие послышалось в его иерихонском голосе. Профессорские руки совершили непроизвольное движение – как бы он быстро помыл их под струей воды. – Тем более что, – кивнул он, – и жена нашего героя говорит: хотела бы, чтоб он полечился. Никак это нельзя считать нормальным, чтобы человек по воде… Никак. И, разумеется, поведение такого человека может быть непредсказуемым. Может стать и опасен для общества. Уйму примеров могу привести, как это случается. Так что в клетку не в клетку, в зоопарк не в зоопарк, а в клинику, конечно, стоит. Очень даже стоит. Полежит у нас, понаблюдаем за ним… Мы готовы.

В. было жарко, он горел. Сорок градусов, не меньше, – такая сейчас была у него температура. Хотя здесь, внизу, кондиционер веял так же свежо и яро, как наверху. В. стянул с себя свитерок и отбросил в сторону. Он не мог оторваться от экрана. Невозможно было смотреть – и невозможно было выключить. О еде на подносе он забыл. Жена тянула руку, трясла ею, прося слова еще, – ведущий больше к ней не подходил. Дали слово человеку в генеральской форме, сидевшему, как и она, в первом ряду, но на противоположной трибуне. Генерал оказался из руководства той службы, что обозначалась трехбуквенной аббревиатурой и к которой принадлежали сизощекий с младенческолицым, он заверил, что общество может чувствовать себя спокойно, причин для паники нет, их организация держит руку на пульсе, ведут наблюдение, мониторят ситуацию, если что – отреагируют молниеносно.

– А сейчас сюрприз! – тоном иллюзиониста, как готовясь достать из рукава чей-то исчезнувший бумажник или часы, объявил ведущий.

Грянула музыка, пробила барабанная дробь, откинулся полог – в студию под свет прожекторов из полумрака закулисья, в черной рясе, с наперсным крестом поверх нее вышел священник – тот самый, с которым сегодня В. разговаривал в церкви. Почему он, тотчас возопило все в В. Странно было бы, если б устроители шоу, натащив столько всякого народа, не позвали служителя церкви. Но то, что это оказался именно священник, которому открывался сегодня в том, в чем никому больше… Как так получилось, что это оказался он, не кто другой? Невероятно, чтобы тут была случайность. Вероятно, охранник, если действительно следил за ним от самого дома, сообщил и о посещении им церкви, похожей на резной каменный сундук. Только вот кому? Получалось, что доклад охранника о его перемещениях по городу поступал не только бородачу?

– Нам стало известно, – ликующим голосом, расхаживая по студии между трибунками, провещал ведущий, – что сегодня в середине дня наш инопланетянин, – “инопланетянин” он выделил голосом, показывая, что это не его определение, он лишь его использует, – посетил храм, где настоятелем – отец… – тут он указал рукой на приглашенного священника, для которого, пока шел из полумрака на свет, живо освободили одну из трибунок. – Какого рода беседу вы имели, о чем он с вами разговаривал? – вопросил ведущий, обращаясь к священнику.

Должно быть, на священника устроителями шоу возлагались особые надежды, он должен был, по их замыслу, придать разговору необычайную остроту, насыпать соли и перца. Священник, однако, оказался не по части пряности.

– Вы полагаете, я вам вот так должен взять и все выложить? – удивился он в ответ на вопрос ведущего. – Это, конечно, была не исповедь, но в любом случае – приватный разговор, почему я должен разглашать его? Он между нами двоими, и больше я ничего сказать не могу.

– Но какое впечатление он на вас произвел? Что вы можете сказать о его поведении? – Хватка у ведущего была бульдожья, сомкнув челюсти, разжимать их он не намеревался. – Это поведение нормального человека? Адекватное?

– А у вас будет адекватное поведение, если с вами произойдет такое? – спросил священник.

– А! – радостно вскричал ведущий. – Значит, вы считаете, что его поведение все же ненормально?

– То, что он не в себе, – это безусловно, – согласился священник.

Сеанс магии вполне удался: священник согласился со всем, что формулировал ведущий. Не его словами, имея в виду подчас совсем иное, но согласился! Изолировать, ограничить, лечить, все отчетливее звучало общим пожеланием несущегося к концу шоу.

И оно закончилось наконец.

Оно закончилось – и В. выключил телевизор. Хотя собирался переплыть на этом судне через весь вечер. Но с такой пробоиной как было на нем плыть. Ветчина, печенье, йогурт, сыр, орехи, хрустящая и скрипящая на зубах сухая вермишель из пакетика – он поглощал все подряд. Изолировать, ограничить, лечить – стучало в нем.

Держать внутри то количество еды, что запихнул в себя, было невозможно. В. дотащил себя до туалета и, согнувшись над унитазом, засунул в рот четыре пальца.

Когда он, умывшись и почистив зубы, вернулся в гостиную, за окном стояла благословенная темнота. Настоящая, плотная, ночная. Ему даже удалось занырнуть за полночь.

23

Благословенна ночная темнота, отправляющая сознание в непроницаемую для него мглу космоса, зовущегося сном, но благословенна и утренняя пора! Вот ты выныриваешь из этого космоса, где провел время сонного забвения, – свет бьет в глаза, заставляя жмуриться, и что произошло с тобой за эти часы, пока ты не осознавал себя, какая таинственная сила владела тобой, распоряжалась твоей волей? Ты был как попавшая в аварию разбитая машина, но что за чудо? – в тебе нет и следа того вчерашнего! Словно неведомый умелый жестянщик вволю поработал киянкой, слесарь заменил пришедшие в негодность детали мотора – ты свеж, ты бодр, ты полон сил, встреться тебе на пути Голиаф, ты подобно Давиду не спасуешь и перед Голиафом.

Именно таким, будто и не было вчерашнего панического обжорства, чувствовал себя В., проснувшись. Даже что-то похожее на снисходительную насмешку над собой вчерашним стояло внутри. А двинуть сейчас в ресторан, что же, нечего затворничать, даже и надо пойти, прозвучало в нем. Нечего прятаться, пусть смотрят.

Между тем час уже был не ранний. Если совершать Давидовы подвиги, следовало поторопиться.

Легкая утренняя зарядка на веранде с видом на монолитно зеленеющий в жарком безветрии лес, ритуал бритья (собственной бритвой!), а после контрастный душ – все вместе заняло чуть более получаса. И где бы во время перемещений по своему двухэтажному пристанищу ни оказывался, нигде его не морозило, не кидало в жар – везде веющие искусственным ветерком кондиционеры были настроены как должно. Ворох вещей в чемодане ставил перед выбором – во что облачиться. Впрочем, проведя в спрессованном виде ночь, все умялось, было в заломах и требовало глажки, – выбор свелся к обнаружению одежды, сумевшей сохраниться в своей приглядности лучше прочей. В. определился в симпатиях, рассовал по карманам бумажник, документы, телефон, расческу, посмотрел на себя в зеркало в прихожей и, показав отражению язык, открыл входную дверь. Он был готов к схватке с Голиафом.

Пространство до центрального корпуса, к которому третьего дня его доставил “Мерседес” с сопровождающими охранниками, В. преодолел, никого не повстречав. Но за стеклянными дверями, услужливо распахнувшими автоматические створки, только В. поднялся на крыльцо и приблизился к ним, его ждал, склонившись в позе приветствия, с застывшей жизнерадостной улыбкой глянцево-кофейный таджик в своем напоминающем спецовку серо-голубом костюме, застегнутом под горло.

– Доброе утро! Как почивали? – произнес он, когда В. переступил порог.

Это же надо: русская его речь была едва понятна, однако он был обучен таким словам, как “почивали”!

– Слава Богу! – отозвался В. Скорее всего, отвечать таджику не полагалось, но как можно было не ответить? – Доброе утро.

– Доброе утро, доброе утро! Слава Богу! – не переменяя позы и продолжая сверкать улыбкой, проговорил таджик. Похоже, он просто повторял слова, не отдавая себе отчета в их смысле.

Во всяком случае, на вопрос, где ресторан, чтобы позавтракать, он уже не смог ответить, только произнес с той же улыбкой и по-прежнему сгибаясь в поклоне:

– Где ресторан? Где ресторан?

Впрочем, из глубин холла уже спешил на выручку молодой человек с тщательно выделанной прической, что встречал вчера В. вместе с кудлатой. Все тот же ярко-зеленый смокинг, переливаясь шелком лацканов, с лакейской форсистостью облегал его впечатляющее спортивное тело.

– Доброе утро! Доброе утро! – подлетел он к В., тесня таджика. – Какие вопросы? Что желаете? Завтракать? Пойдемте, я вас провожу. С большим удовольствием.

В эту обрушившуюся на него словесную лавину В. едва сумел просунуть свое ответное “Доброе утро” и еще на вопрос о завтраке “да”.

– Пожалуйста, располагайтесь, завтрак у нас – шведский стол, – пролавировав по нескольким коридорам, привел его ярко-зеленый смокинг в полуподвальный зальчик на несколько столов и с барной стойкой. – Можете не спешить, никаких ограничений во времени. – И, уже покидая В., сообщил: – Еда в ресторане платная, но вам платить не надо. У вас все заплачено.

В. не удивился сообщению ярко-зеленого. Набитый снедью холодильник подготовил его к этому.

– Спасибо за информацию, – поблагодарил он. – Постараюсь не объедаться.

Ярко-зеленый хмыкнул, дернулся в намерении ответить на шутку В. достойным образом, но ничего не придумал и, придав лицу выражение глубокомысленности, удалился.

В ресторане народ наличествовал. В. узнал финансового директора, он был, видимо, с семьей – жена и двое детей, мальчик и девочка, того же примерно возраста, что у самого В.; сидели вместе глава одного из департаментов и начальник крупнейшего цеха; кормился в одиночестве, с жадностью орудуя ножом и вилкой, заняв собой два места, главный бухгалтер, и здесь не изменивший своей привычке ходить в костюме стоимостью с “Бугатти”; а пара за самым дальним столом – это были Сулла с Угодницей. Все, только В. появился на пороге, тотчас оторвались от еды и воззрились на него общим остро-пронизывающим взглядом, – он так и почувствовал себя наколотым на него, словно на невидимую пику. Миг, однако же, это длилось. Сулла будто взметнулся со своего места и с тяжелой властительностью прошагал к В.

– Заждались! – воскликнул он. Бравурная энергия рвалась из него. Хотя его сунутая для пожатия рука обдала В. унылой вялостью. – Заждались-заждались! Давай к нам за стол. – Наклонился к В. и прошептал ему на ухо быстрым ликующим шепотом: – Десять раз! Не как с той, но десять! – Отстранился от В. и вернул голосу прежнюю силу: – А? Недурно тоже, скажи?! Пойдем, пойдем, пусть все видят: к нам!

Вчерашние утренние тени под глазами сделались у него еще свирепее. Лицо Угодницы было немногим лучше. Ее достало лишь на самый условный макияж, и вся ее ночная утомленность предательски глядела наружу. Однако в улыбке, с которой она поднялась навстречу В., сквозило такое счастье – он задохнулся. Это было удушье стыда: казалось, он подсмотрел за нею в замочную скважину, увидев той, какой не имел права видеть.

– Как я рада вам, как рада, как рада! – сказала она.

Спасибо вам за все, спасибо, спасибо, считывал он то, что стояло за словами, которые она произносила. А то, что вы вчера отказались мне пожелать того, чего я хочу, ну что же, ну что же… я все равно счастлива!

– Дай-то Бог, – ответил он – на эти слова, что она говорила ему, не произнося.

– А Бог тут при чем? – непонимающе вопросил Сулла.

– Бог всегда при чем, – взяла В. под защиту Угодница.

– Тогда Бог велит тебе поухаживать за человеком, – тоном, каким на совещаниях подытоживал чье-нибудь неудачное выступление, уронил Сулла. – Давай нагреби ему живо, – распорядился он.

– Сам, сам. Я сам, – рванулся было В. к дышащему изобилием шведскому столу, – Сулла схватил его за руку, и теперь рука была не вялой, это теперь сжала его в своих тисках рука легионера.

– Поухаживает-поухаживает, – протянул он, подталкивая В. к свободному стулу. – Поухаживать за мужчиной – святое женское дело.

– Нет, я с удовольствием, в самом деле! – сияюще провещала Угодница.

Она улетела нагружать для В. тарелки едой, а они с Суллой сели, и Сулла, придвинувшись к В., понизив голос, проговорил с интимностью:

– А ты что же, один? Без бабы?

– Один, – вынужден был подтвердить В.

– Что же ты один! – Сулла не огорчился, казалось, он взвился от огорчения. – Целых два дня без бабы пастись тут будешь? Надо было сказать, прихватила бы с собой для тебя подружку, – кивнул он в сторону суетящейся у шведского стола Угодницы.

– Без нужды, – коротко отозвался В.

Сулле понадобилось некоторое время, чтобы переварить его ответ.

– Но делать-то что собираешься? – исторглось из него потом. – С тоски же один взвоешь. Давай присоединяйся к нам. На катере сейчас пойдем после завтрака. Собственный катер у нас тут на базе. Я заказал, ждет нас, покатаемся. Что?

– Согласен, – принял предложение В.

Голиаф выглядел более чем миролюбиво, с ним вовсе не требовалось бороться, с ним можно было вполне по-дружески сосуществовать.

Угодница появилась около стола, неся в каждой руке по тарелке таких размеров, что их вернее должно было бы назвать блюдами. И на каждой было навалено горой.

– Ой, ну ничего, ничего, – увещевающе улыбнулась Угодница в ответ на его потрясенное восклицание, – сколько съедите, столько и съедите. На что шведский стол, чтобы не поесть от души.

– За шведским столом, моя милая, – в один момент преисполняясь своим обычным презрительно-холодным высокомерием, проговорил Сулла, – от души ест только плебс, запомни это.

В. старательно не глядел на Угодницу. Но и не глядя, он видел, что лицо ей мертво окостенило судорогой унижения. Бедная, бедная, бедная, с жалостью прозвучало в нем.

– Я, наверно, плебей, – сказал он, обращаясь к Сулле. – Люблю за шведским столом от души…

Расфокусированный абрис Угодницы на периферии зрения пришел в движение. Угодница что-то взяла вилкой со своей тарелки, отправила в рот, подняла стакан, отпила. Сулла дернулся, постучал о край столешницы ребром ладони и звучно хлопнул затем всей ладонью.

– Ладно, пока у нас демократия… вроде бы! – произнес он – будто подытожил.

Как, однако, В. ни силился очистить принесенные Угодницей тарелки (блюда!), он сдался много раньше, чем был намерен.

– Вперед за наслаждениями! – изрек Сулла, поднимаясь из-за стола. И приобнял поднявшуюся следом Угодницу, похлопал ее по бедру. – Не куксись, моя милая, расслабься! Лови миг, наслаждайся жизнью! Все прах и тлен, одно наслаждение переживет годы.

Твердостью Моисеевых скрижалей отдавало исповедание Суллы.

Финансовый директор с женой и детьми, глава одного из департаментов в компании начальника крупнейшего цеха, главный бухгалтер в костюме стоимостью с “Бугатти” – никто из них за время, что В. провел за завтраком, не поднялся и не ушел. И сейчас, когда он с Суллой и Угодницей двинулся к выходу из ресторана, все как один воззрились на него точно как тогда, когда он объявился на пороге.

– На водные процедуры? – решившись развязать возникшее в ресторане общее тягостное молчание, поинтересовался, обращаясь к Сулле, финансовый директор. Он, видимо, был осведомлен о его планах.

– Солнце, воздух и вода – наши лучшие друзья, – пионерской речевкой с удовольствием превосходства отозвался, проходя мимо, Сулла.

И на том общересторанное общение было исчерпано.

Обещание Суллы оказалось не красным словцом: катер их ждал. Вдоль береговой линии базы над озером была, оказывается, устроена настоящая набережная, с гранитным парапетом, гранитными лестницами к воде, один ее конец увенчивался небольшим причалом с пришвартованными к нему лодками и двумя ослепляющими своим ярко-белым обликом катерами. Около того, что крупнее, стоял, потряхивал в нетерпении ляжкой, человек в черно-белой морской фуражке с якорем и таком же белоснежном, как сам катер, кителе. Но только он заметил приближающееся к нему общество, все его нетерпение отлетело от него, нога замерла, а на лице обозначилась улыбка приветствия.

– Готов, кэп? – вопросил Сулла, подавая ему руку. – А то мы уже бьем копытом.

– Готов на все сто, – одновременно отвечая на пожатие и поспешно указывая на катер внизу, с откровенным подобострастием отозвался кэп. Он знал положенное ему место и выказывать недовольство основательным, судя по всему, опозданием своих пассажиров не смел.

– Тогда вперед, – повелительным жестом, как направляя в бой легионы, выбросил перед собой руку Сулла.

Мотор зарокотал в глубине лакового снежного тела катера уютным ласковым баском. Катер медленно подался от причала, словно не решаясь расстаться с ним, словно преодолевая тоску разлуки, и решился, бросился в самостоятельную жизнь: прибавил густоты и силы своему баску, с бешеным азартом рванул вперед, присев на корму, хлюпающе засвистел водой, взбив ее кипящими седыми усами. Только что давивший каменным недвижием, как прессом, горячий воздух разодрался в клочья, обратившись ураганным ветром, сорванные с защитного носового стекла его завихрения заполоскали волосы на голове, в лицо остро покалывающими иглами полетели водяные брызги. Восторг и упоение скорости овладели В. против всякого его желания. Голиаф, еще мгновение назад возвышавшийся закрывавшей солнце горой, уменьшился в размерах, сделался карликом, злобным гномом, не способным причинить никакого зла, его бронзовые доспехи, его меч, его шлем – все было лишь шутовским, карнавальным нарядом, склеенным крахмальным клеем из папье-маше.

Катер пересек озеро, развернулся, осыпав лицо колкой водяной сечкой, которую тут же снял хлесткий порыв бокового ветра, и по плавной кривой их кэп (или как его следовало называть?) вывел катер на прямую вдоль озера, держа его в каких-то двух десятках метров от берега. Словно предлагал (а может быть, и в самом деле предлагал) полюбоваться архитектурой толпящихся на нем особняков, видом то и дело возникающих набережных, причальных бухточек в гроздьях лодок, катеров, яхт.

Три сосны, стоящие на всхолмье подобно трем былинным богатырям, и раскидистый дом из красного кирпича под ними предстали глазу совершенно неожиданно, хотя В. и ждал их появления. Неожиданно – потому что так близко от берега резал озерное полотно катер, с такой калейдоскопической быстротой один береговой вид сменялся другим. Вот их еще не было мгновение назад – и вот возникли, а вот уже и нет этих сосен, смешались с остальным лесом, и только красный кирпич стен был еще виден некоторое время сквозь зелень, но там исчез за языками леса и он.

Сулла, еще лишь рассаживались, безоговорочно устроился рядом с кэпом и сейчас, когда врезали вдоль озера, перенял у того штурвал, явно уже не впервые берясь за него, ему требовалось поделиться своим экстазом, и он оглянулся назад, на В. с Угодницей, воскликнул, перекрикивая рев мотора:

– А?! Что?! Ничего?

– Замечательно! Чудесно! – мгновенно подавшись к нему, вся радость ни с чем не сравнимого удовольствия, отозвалась Угодница.

В. дождался, когда на них снова глянет затылок Суллы, наклонился к ней и проговорил в самое ухо, так, чтобы Сулла наверняка не услышал – хотя в этом и не было необходимости: стоявший шум не позволил бы:

– Беги от него, беги как можно скорей!

Угодница отстранилась от В.

– Вы что, не желаете мне счастья?

– Наоборот.

– Тогда как же вы можете советовать мне такое?

О, каким беспощадным негодованием горело ее лицо, с какой страстью она готова была бороться за свое счастье, на пути которого, так неожиданно, становился В.

Что ему было добавить к тому, что сказал? Сослаться на примнившуюся картину? Когда он и сам не слишком верил в ее реальность? Интуиции своей он верил, вот чему. Но почему должна была верить его интуиции она?

– Как хочешь, – расписался в своем бессилии В., откидываясь на спинку сиденья. – Как знаешь. – Через некоторое время непонятно почему добавилось: – Каждый отвечает за свою жизнь сам.

– Вот именно, – не замедлила с ответом Угодница. Уже умиротворенно, но с вызовом.

– Какие планы? – спросил Сулла у В. Ответа, впрочем, ему не требовалось. – Что-то меня в сон потянуло от водных процедур, – отсылая к словам финансового директора в ресторане, продолжил он, – надо бы подремать. – При этом так, чтобы не видела Угодница, подмигнул В. – Не прочь подремать? – повернулся он следом к ней.

– Ой, я за, – с готовностью отозвалась она, тут же зевнув.

– Спасибо за прогулку, – поблагодарил В. – Мне надобности дремать нет. Я выспался. Пойду, может быть, кто-нибудь мне компанию в бильярд составит.

– Тут еще велосипеды есть. Можно взять, покататься. Поинтересуйтесь, – проявила заботу Угодница.

– Поинтересуйся-поинтересуйся, – поддержал Сулла. – А после обеда мы с тобой в теннис. Не против в теннис?

– Да наверное, – как чувствовал, так и ответил В.

Сулла с Угодницей ушли в свои апартаменты, и он вновь остался в неприкаянном одиночестве. Что было делать, чем занять себя? Совсем ему не хотелось никакого бильярда. Да и велосипедной забавы. Голиаф, превратившийся во время прогулки на катере в мелкого гномика, исчез совсем, вызывай на бой – не откликнется: откуда ему взяться?

Ноги между тем вели В. коричневогравийными дорожками – с одной на другую, с одной на другую, – и через некоторую пору он вышел к той беломраморной беседке-ротонде, в которой Сулла признался ему в своей беде. В. задержался на пороге, постоял, словно предстояло пересечь некую границу, и ступил внутрь. Озеро, просторно раскинувшись на созданном для него природой ложе, могуче и бесстрастно лежало внизу, подставляя себя человеческому взгляду с бесстыдством просуществовавшего века и тысячелетия Божьего творения, которому нет никакого дела ни до этих появившихся недавно на его берегах строений, ни вообще до человека. Исполненный величия и силы был вид.

Сороковая симфония Моцарта заиграла в кармане.

В. опасался, что это жена, которой теща могла сообщить засвеченный вчера перед нею номер, но это был директор по связям. В. совсем забыл, что чей звонок ждать вероятнее всего – это его, и сейчас, услышав голос директора по связям, почувствовал радостное облегчение.

– Что это ты такой довольный жизнью? – среагировал директор по связям на его радостное приветствие с досадливой подозрительностью.

– Счастлив вас слышать, – сказал В.

Что было правдой, разве что несколько преувеличенной.

– Счастлив. Чего это вдруг, – пробурчал директор по связям. – Как там тебе обитается? Нормально? Там хорошее место, хорошее. Не своя бы дача, не вылезал оттуда. А так, раз своя, приходится на ней куковать. Имущество обременяет, правильно коммунисты говорили.

– Это, по сути, и Христос говорил, – вырвалось у В. – неожиданно для него самого.

– Ну, Христос… – вновь с прозвучавшей досадой в голосе протянул директор по связям. – Христос чего-чего только не наговорил. Два тысячелетия никак уразуметь не можем. А ты-то вчера телевизор смотрел, слышал, что о тебе говорят? – круто переменил он разговор.

– Слышал, – коротко отозвался В.

– И что?

– Что “и что”? – В. счел за лучшее сделать вид, будто не понимает, чего от него хочет директор по связям.

– Сам что обо всем этом думаешь?

– А ничего не думаю, – постаравшись явить голосом саму безмятежность, ответил В.

И это тоже было полной правдой. Разве что была искусственной безмятежность, которую так старательно продемонстрировал. Но он и в самом деле не думал о том, что вчера услышал по телевизору. Все из него вымылось за ночь, утекло неизвестно куда – и следа не оставило. Голиаф, ты напрасно прячешься, притворяешься невидимым – мне все равно, Голиаф, мне нет дела до тебя, Голиаф, я тебя не боюсь, Голиаф, я готов к схватке с тобой, Голиаф, и к тому, чтобы одолеть тебя!.. Ведя разговор с директором по связям, В. медленно обошел беседку по кругу, остановился там, откуда озеро было видно полнее всего, облокотился о перила и стоял, созерцал распахнувшийся вид заново, ощущая в себе те свежесть и бодрость, с которыми проснулся.

– Ничего он не думает, – словно передразнил директор по связям. – Что-то вокруг тебя накаляться стало. Нужно нам это? Нисколько. Слава славе рознь. Дурная нам не нужна. А вон что на тебя вчера вывалили, ого!

– Да мало ли что вывалили, – сказал В. – Пусть. Брань на вороту не виснет.

– Не виснет?! – О, каким раскаленным сделался голос директора по связям – В. пришлось отдернуть трубку от уха, чтобы не опалиться. – Еще как виснет! Имидж, знаешь такое слово? Вот! Нам не такой твой имидж нужен! Сугубо положительный, вот какой! И никакой иной.

– Да что же мне, – сумел наконец вернуть трубку к уху В., – лезть теперь тоже под камеры и объяснять: не инопланетянин я?

– А вот обсудим, обсудим, – сурово пообещал директор по связям. – Не исключено, что и лезть. Очень может быть. А как же. Клин клином! Да! – вспомнил он. – А этот-то, самый активный, мне сообщили, он наш, с завода?

– Наш, с завода, – подтвердил В., понимая, о ком директор по связям: о коллеге.

– Серьезный тип, – уронил директор по связям. – Решил какую-то свою игру на тебе поиметь. Схватил это? И так просто, как нашего заводского, не прижмешь. По-крупному на тебя поставил, будет за свой интерес грызться. А ты говоришь: не лезть!

На этот раз В. решил, что благоразумнее будет промолчать.

Он не ошибся: директор по связям, потрепав его еще немного в зубах и не получая ответа, скоро выдохся.

– Ты где там? – смолкнув, спросил он через паузу.

В. подумал, директор по связям хочет понять, не отсоединился ли он.

– Здесь я, – сказал В.

Но директора по связям интересовало совсем другое.

– Я имею в виду, где ты сейчас территориально. В апартаментах у себя, в гостях у кого-то, на пляже загораешь?

– В беседке я, – сообщил ему В. (ах, почему не выдумал! Почему не назвал другого места? А впрочем, что смыслу). – Круглая здесь такая беседка есть, ротонда, из белого мрамора, знаете?

– Знаю-знаю, – спешаще отозвался директор по связям. – Один там, что ли? Или с кем-то?

Странные директор по связям задавал вопросы. Но все же В. ответил, не было у него причины таиться:

– Один.

– А и будь там, не уходи, – повелел директор по связям. – Подойдут к тебе через минуту.

– Кто подойдет? – недоуменно вопросил В. – Зачем?

– Подойдут-подойдут, – успокаивающе проговорил директор по связям, словно В. тревожился, точно ли подойдут. И попрощался, не дав В. задать нового вопроса: – Пока, будь здоров.

Что же, что же, вычищая из себя неприятный осадок от разговора, сказал себе В., ничего нового, ровным счетом: кудлатая с дочкой, Сулла, Угодница… сейчас кто-то еще с чем-то подобным. Кто-то из здешних субботне-воскресных обитателей базы, так он решил. И, как стоял, разговаривая по телефону, так в ожидании обещанного директором по связям визитера и остался стоять – облокотившись о перила, все так же глядя на вольно раскатавшееся среди подпаленно-зеленых берегов плоское полотно озера, иззубренное сейчас лишь несколькими медлительными весельными лодками.

Шаги на дорожке за спиной он услышал, когда они были уже совсем рядом. И то был не один человек – так шуршал (звук накладывался на звук) гравий. В. распрямился, повернулся – и обомлел. В беседку входили сизощекий с младенческолицым. Сизощекий впереди, младенческолицый чуть за ним, но шаг у обоих был одинаково бодр и решителен, будто они прямо сейчас же, незамедлительно были намерены в том же темпе приступить к отправлению вмененных им службой обязанностей. Должно быть, лицо В. слишком живо выразило то смятение, которое он испытал при их виде, потому что суровая нитка губ сизощекого тут же иззмеилась довольной ухмылкой, и уста у него разверзлись:

– Не ожидал?

– Думал, что спрятался, да? – подхватил младенческолицый с такой же ухмылкой.

– Вы от меня бежали, не я от вас, – выговорил В. Не без труда далась ему эта его речь.

– Ладно-ладно, – пресек его попытку ответного нападения младенческолицый, – будем сейчас считаться! Мы при исполнении и докладывать о своих действиях никому не обязаны.

– А вот ты обязан, – изошло из сизощекого.

– Что я обязан? – удивился В. Он все еще не мог прийти в себя, ему казалось, эти двое не вполне реальны и так же, как неожиданно появились, могут в любой миг исчезнуть.

– Докладывать о себе обязан, – бросился развивать постулат сизощекого младенческолицый – такое у них было распределение ролей: сизощекий постулировал, младенческолицый уточнял детали. – Раз ты под нашей защитой.

– Он в нас нуждается, а мы за ним гоняйся, – позволил себе сизощекий отщипнуть кусочек от роли младенческолицего.

Как поднатуживаются и поднимают груз, что еще мгновение назад был неподъемен, В. совершил над собой усилие – и сознанию вернулась способность понимать и анализировать, и даже, явив себя на свет из каких-то темных дальних подвалов, ретиво зафункционировало благоразумие.

– Хотелось бы прежде всего узнать, что случилось, – сказал он. – Ведь что-то случилось? А иначе бы вас здесь не было.

Сизощекий с младенческолицым переглянулись. И молчаливо пришли к общему решению.

– Присядем, – указал сизощекий В. на скамейку, что шла по периметру ротонды. – Нужно поговорить.

И сел первым, показывая В. пример.

Младенческолицый, однако, даже когда В. опустился на скамейку, остался стоять. Словно на всякий случай перекрывая ему путь к выходу.

– Что же вы, – неожиданно возвращаясь к уважительному обращению, как в самом начале их знакомства, спокойно, даже с такой особо веской медлительностью приступил сизощекий к разговору, – не известили нас, что знаете, где наш, – тут у него вышла небольшая заминка в поисках слова, однако же колебания его продолжались недолго, он нашел слово: – где наш друг находится.

– Ну, вот на фотографии который, – разъяснил младенческолицый. – Из-за которого весь шум-бор.

– Почему вы считаете, что я знаю? – выразил удивление В. Что-то им было известно о его вчерашнем хвастовстве перед директором по связям, без сомнения. Вопрос заключался лишь в том, что именно?

– В красном особнячке под тремя соснами, да? – не стал ввязываться в пустые пререкания сизощекий. И, полуобернувшись к озеру, махнул рукой на противоположный берег. – Километра не будет.

Они знали все, бессмысленно было отнекиваться. Вот как обернулось его вчерашнее самоупоенное бахвальство, вот какой плод принесло! Не от кого больше было знать им об этом, как от директора по связям.

– Предположим, у нас с вами и не было никакого договора, чтоб извещать, – сказал В. – У нас с вами речь шла совсем о другом человеке. Который этого с фотографии как раз искал. С бородой. Вы его нашли? И тех, кто за ним? Ответьте мне. Уж раз я под вашей защитой, – позволил он себе иронию.

Но сизощекий с младенческолицым оставили его иронию без внимания.

– Вот о том и разговор, – с суровостью уронил сизощекий.

– Из-за этого мы и здесь, – разъясняющее добавил младенческолицый.

Пауза, разверзшаяся в их и без того спотыкающейся на каждом шагу беседе, была похожа на пропасть. Вот та сторона и эта, и перебраться с одной на другую можно, лишь обратившись птицей. Но сизощекий, похоже бескрылым себя не считал. Он только, неожиданно, может быть, и для себя самого, вновь соскочил на “ты”:

– Откроешь своему бородатому, или кто там за него будет, где этот, с фотографии, обитает. Все, больше ничего. Разрешаем.

– Разрешаете? – переспросил В. – Здорово. Почему это вы можете разрешать, не разрешать? С какой стати?

– Тебе все знать надо? – всунулся младенческолицый.

– Разумеется.

Сизощекий вскинул руки, выставил их между В. и младенческолицым, развел в стороны, как если бы В. с младенческолицым были бойцами на ринге, он рефери и вот приказывал им разойтись.

– Тебя просили выяснить – ты выяснил, – сказал он затем, обращаясь к В. – Откроешь, где обитает, и всех делов. Больше от тебя ничего не требуется.

Объяснение директора по связям, зачем людям, которых представлял бородач, понадобился обитатель краснокирпичного особняка под тремя соснами, жгло В. чувством невозможности участвовать в этом деле.

– Нет, – ответил он сизощекому, – не буду я никому ничего открывать.

– Как это не будешь? – Сизощекий, казалось, не понял, что такое произнес В.

– Греха на душу брать не хочу. – Какие-то не его, не из обычного его лексикона были слова, но только ими В. мог выразить то, что полагал нужным.

– Греха! – воскликнул младенческолицый. И даже обратил взгляд к небу, словно желая усилить свое восклицание. – Ты знаешь, сколько на нем грехов? Это богоугодное дело – открыть, где он.

От тирады младенческолицего так и дохнуло ароматом откровенного рэкета, казалось, сам воздух вокруг наполнился его зловонием, и сизощекий поспешно ринулся замазывать совершенную напарником ошибку:

– В общем, нужно открыть. Нужно, и все. Что мы тут рассусоливаем.

– Вот вы и откройте, – предложил В. – Раз вы тоже все знаете. А я – извините.

По тому, какими изумленными взглядами обменялись сизощекий с младенческолицым, можно было заключить, что они сочли его предложение невероятной, из ряда вон выходящей наглостью.

– Думаешь, что советуешь? – выскочило из младенческолицего. – Мы при исполнении. Представляем официальную организацию. Как это мы можем? Общаться со всякими… для нас это исключено.

– Исключено, – подытожил сизощекий. – От нас никакая информация исходить не должна.

– Не должна – значит, не говорите, – сказал В.

Новая пауза означала всего лишь перегруппировку сил. Сизощекий с младенческолицым были готовы и к такому развитию беседы. И снова, как это обычно у них, первым на позицию выкатил сизощекий.

– Счастья ты своего не понимаешь, – как обрушивая на В. огневой артиллерийский удар, проговорил он. – Счастье тебе привалило, а ты отказываешься.

– Отказываешься, отказываешься! – живой пехотинской силой вступил на пропаханную артподготовкой землю младенческолицый. – Что тебе толку от твоих умений? Намного тебе на заводе зарплатишку увеличили? Знаем-знаем, на сколько. Слезы! Это тебе кажется, что намного. А слезы на самом деле!

– Меня устраивает, – не удержался В.

– А лимон тебя не устраивает? – с живостью отозвался младенческолицый. – С Вашингтоном в овале. Лимон! Разом, на руки, беги клади в банк.

– Это откуда же он возьмется, лимон? – словно бы прогибаясь под его напором, спросил В.

– От него, – указал кивком головы сизощекий, недвусмысленно имея в виду того, в краснокирпичном особняке под тремя соснами.

– Поработают с ним как следует, – с готовностью ступил на указанную дорожку младенческолицый. – У него само собой из карманов посыплется. Много посыплется. Ой, много!

– И на всех хватит, да? – поинтересовался В.

– Хватит-хватит, – подтвердил младенческолицый. – На всех хватит. А это мурло что жалеть? Был бы человек, а то шваль, не стыдно руку к экспроприации приложить.

Пожалуй, достаточно, решил В. Все тягостнее становилось ему тянуть этот разговор, отцеживая по крупицам сведения, которые и без того были очевидны.

– Да нет, – сказал В. – Не буду я никому ничего открывать… может быть, это моя выдумка – про три сосны?

Нитку губ у сизощекого передернуло.

– Не выдумка, – сказал он. – Установлено. – После чего добавил: – Полтора лимона. – Шильчатые его глаза прокалывали В. насквозь. В. так и чувствовал, как кончики шил торчат у него из затылка наружу.

– Нет, – твердо сказал он. – И за два, и за десять.

– Да ведь они же, если ты им не скажешь, – перебил его, ступив к скамейке, младенческолицый, – церемониться с тобой не будут. Для них твоя жизнь полушки не стоит!

Прав, прав он был, В. это чувствовал кожей.

– А вы на что, раз вы меня защищаете? – Как предательски, как подло, как гнусно охрип голос!

– А вот не справимся со своей задачей, – выдал незамедлительно сизощекий.

– Им же известно, где ты, они за тобой проследили, – не задержался со своим комментарием и младенческолицый. – А проехать сюда что, не смогут, думаешь? Вашингтоны любые шлагбаумы открывают.

Даже то, что охранник со стоянки проводил его на своем джипе-волчаре до самых шлагбаумных ворот, знали сизощекий с младенческолицым.

– Вот пусть они сначала приедут, – выдавил из себя В. неворочающимся языком.

Сизощекий поднялся со скамейки.

– Жив останешься – сам не обрадуешься.

– Плачет, плачет по тебе желтый дом, правильно по телевизору вчера говорили, – добавил младенческолицый.

Один за другим они оставили ротонду, весело зашуршал у них под ногами гравий дорожки, а там не стало слышно и шороха гравия.

Но В. чувствовал, что он не один в беседке. Голиаф, во всем своем боевом снаряжении, блестя медью лат, плотно надвинутого на лоб шлема, поигрывая тяжелым, неподъемным мечом, стоял рядом во весь исполинский рост и только ждал звука боевого рога, чтобы ринуться на В.

24

Что это было, интуиция? Или что-то иное? Но вдруг, совершенно неожиданно – уже совсем было заставил себя отправиться в ресторан обедать, снова явиться под обстрел любопытствующих взглядов, даже переоделся для этого – его словно пронзило: срочно нужно убираться отсюда. Немедля, сейчас же, сию минуту. И было это так повелевающе, так непререкаемо, что он тут же бросился к чемодану, распахнул, покидал в него все, что было извлечено утром, сгромыхал по лестнице вниз и, чтобы не встретиться с кем-нибудь в холле, вывалился на улицу через веранду.

Одной встречи, впрочем, избежать не удалось. Кудлатая в своем зеленом костюме, сверкающем шелком лацканов, вышагивала, широко разметывая в стороны ноги, будто утверждая каждым шагом счастливое право топтать эту землю избранных, В. хотел пропорхнуть мимо нее незаметным воробушком, – но мало ли что он хотел.

– Вы что, уезжаете? – вся вспыхнувшее подобострастие, остановила его кудлатая. – Вам здесь не нравится? Вы скажите! Мы исправим!

– Нет, не уезжаю, – ответил В., и в противоречие с его ответом рука поспешно сунулась в карман, извлекла верандные ключи. – Вот зайдите ко мне, повесьте, а то чуть не увез.

– Так пожалуйста, так ладно, – принимая ключи, тупо отозвалась кудлатая. – А говорите, что не уезжаете.

– Не уезжаю, – подтвердил В. – Тут мной, возможно, будут интересоваться, отвечайте: отправился на тот берег. На лодке ли, на катере, один ли, с кем-то – не имеете понятия. Знаете только: отправился.

– Откуда я знаю? – еще тупее спросила кудлатая.

– От меня. Я сказал. Вы меня видели – и я сказал.

– Ну да, – раболепно согласилась кудлатая.

– Только про чемодан не говорите. Чемодана вы у меня не видели. Понятно?

– Понятно, понятно, – усердно закивала кудлатая. – Так и отвечу. Видела – пошли на озеро, еще мне сказали, на ту сторону собрались.

– Спасибо, – поблагодарил ее В. и с прежней стремительностью ударил к автомобильной стоянке.

Он был уверен в кудлатой, что она, если придется, скажет все так, как он попросил. Именно в ней можно было быть уверенным на все сто.

Машина “скорой помощи” вкатила на территорию базы, как раз когда он собирался выезжать со стоянки. И была это не обычная “скорая” – легковой фургон с носилками посередине салона, а фургон-грузовичок, написано же на боках фургона было “Специальная медицинская помощь”. Что, без сомнения, расшифровывалось как “психиатрическая”.

С ногами на педалях сцепления и газа, с рукой на рычаге переключения скоростей, В. стоял в ряду других неподвижных машин, смотрел, как фургон медленно, словно ощупываясь, катит по дороге в глубь базы, и ясно, отчетливо осознавал, от чего сбегал: от этого фургона. Без сомнения, это приехали за ним. Дюжие ребята-санитары, каждый из которых по крепости мышц не уступает библейскому Голиафу.

Приближаясь к шлагбаумным воротам, В. нащупал лежавшую под сиденьем монтировку, и подтянул ее поближе, чтобы в случае необходимости она тут же могла оказаться в руке. Что это за необходимость, он представлял себе весьма смутно, как и то, что будет делать с монтировкой, но близость монтировки придавала уверенности перед встречей с охранниками на воротах. Охранникам мог быть отдан приказ не пропускать его машину, а может быть, и задержать его, – паранойя, стараясь насмешливо, твердил себе В., все ближе и ближе подкатывая к красно-белым косым полосам, и однако же не оставляла его эта паранойя.

Ворота распахнулись перед ним с легкостью, которой не ожидал. И охранники еще что-то сказали ему – позубоскалили, – но что сказали, он не понял и вместо ответа потряс головой, как бы выражая некое согласие. Нет, никаких указаний задержать его им не поступало.

Им не поступало, но те, в фургоне, имели такое указание и, нигде не обнаружив В., не полагаясь на ложные сведения кудлатой, естественным образом должны были проверить наличие его машины на стоянке. А обнаружив ее исчезновение, так же естественно пуститься за ним в погоню, – едва ли в фургоне сидели одни санитары. И, миновав лесной пост, всю дорогу В. гнал, нещадно нарушая скоростной режим, будто уходил не от возможной, а от совершенно реальной погони.

Он сбросил скорость, лишь въехав в город, когда река шоссе разделилась на множество улиц, текущих каждая по своему руслу, и определи тут, по какому из них он направился. Но еще и по другой причине он сбросил скорость, а там, покрутив по улицам, и остановился. У него было чувство, он должен исполнить здесь, в этом оглушенном зноем обезлюдевшем субботнем городе, некую миссию. Да, вот именно так в нем прозвучало: миссию. Не только же ради спасения от страшного фургона бежал он с этой ВИП-базы. Что-то он должен был сделать, раз удалось благополучно и так ловко оставить ее. Но что? В. не мог выскрести из себя ответа. Казалось, нужно предпринять еще одно усилие, самое ничтожное – и все получится, но нет, ничего не получалось.

В. выключил двигатель и вышел из машины. И лишь вышел, тут же увидел, что остановился точно напротив того дома, в подвале которого – уфологический офис коллеги. Случайность? Но В. сейчас не верил в случайность происходящего с ним.

Он заблокировал машину и направился к офису коллеги. Он не знал, зачем это делает. Но раз оказался здесь, он должен был попасть и вовнутрь. Он даже был уверен, что коллега, несмотря на то что весь город эмигрировал на природу, там, у себя в подвале.

Еще он был уверен в том, что кодовый замок на двери или открыт, или не работает, и он беспрепятственно попадет в офис.

Замок был сломан, и у В. не возникло никаких сложностей с проникновением вовнутрь. Он лишь постарался не греметь, чтобы не вызвать переполоха раньше времени. Что конкретно означало это “раньше времени”, он не отдавал себе отчета. Но знал: застать врасплох.

Что ему и удалось. А не подкрадись тихой сапой, мягким кошачьим шагом – и не удалось бы услышать того, что услышал. Интервью, опять интервью телевидению давал коллега, сидя за своим столом в позе усталого оракула со сложенными перед собой руками. Свет тысячеваттных телевизионных ламп шпарил ему в лицо, ослепляя коллегу, и, не услышав, как В. вошел, он еще и не увидел его. Оставьте, оставьте, оставьте, словно уже в тысячный раз повторяя это, говорил коллега интервьюеру поодаль. Если даже будет и с перехлестом, что из того? Не в пустое же назиданье дана нам вековечная мудрость: лес рубят – щепки летят. Когда речь идет о спасении, пусть и полетят. А речь идет о спасении. О выживании. Да-да, о выживании человечества как вида! Отличать чуждых нам существ труда не составляет. Никакого труда! Подлинная человеческая особь – это человек, который у мира не просит, а берет. Он хозяин жизни, а не ходатай перед ней. Он ею распоряжается, а не она им. Берет у мира что ему требуется, не полагаясь на чью-то доброту и помощь. Жалость, сострадание – это все слова не из его лексикона. Это лексикон тех, других, которые разлагают человечество, через которых оно загнивает, обращается в труху. Таких нужно отделять без всякой рефлексии – и в резервации, и чтобы не смели оттуда… пусть там пулеметные вышки, ток по проволоке… Ну, а кто без вины попадет в те самые щепки – ничего не поделаешь: пострадал во имя высшего блага! И как, вы говорите, будет называться партия, которую вы организуете, почтительно вставился в предложенную ему паузу интервьюер. Партия, которую мы организуем, с веской значительностью отозвался коллега, будет называться “Партия людей”. Вот именно так, без экивоков. Отраден факт, что ее уже готовы финансировать несколько весьма состоятельных бизнесменов, все настоящие, достойнейшие люди…

Оператор от камеры и человек рядом с ним уже не раз и не два взглядывали на В., сначала в их взглядах сквозило недоумение: кто такой? – но потом и один, и другой опознали его, и теперь они оглядывались с любопытством и страстью, которые нарастали от мгновения к мгновению. Они, видел В., готовы уже были развернуть камеру на него. Вот только лампы были настроены освещать коллегу.

В. сделал несколько шагов вперед и вступил в облако искусственного солнечного света.

– Партия нелюдей, с ударением на первом слоге, так называется то, что ты организуешь, – сказал он. И увидел, как камера, оставив коллегу, в тот же миг развернулась на него. – Зачем вы бесконечно даете ему эфир? – посмотрел он на интервьюера. – Вам несут бред, и вы этот бред распространяете. Я не инопланетянин или, в крайнем случае, такой же инопланетянин, как он сам. Как все мы. Вам это не ясно?

– Заткнись! Заткнись! Заткнись! – звучно хлопнул ладонями по столу и вскочил коллега. Неожиданное появление В. ввергло его в ступор, благодаря этому В. и удалось произнести свою речь, и вот коллега пришел в себя. – Выключи камеру! – заорал он затем, тыча пальцем в оператора. – Немедленно! Я приказываю! Интервью мной оплачено, и чтобы еще за мои деньги… Выключи камеру! Выключи!

Горевший на лбу камеры красный огонек, увидел В., послушно погас. О, волшебное слово “деньги”, не сравниться с ним по силе воздействия и Архимедову рычагу!

– Да, собственно, достаточно. Это то, что я и хотел сказать, – снова посмотрел на интервьюера В. – И должен был, – вполне неожиданно для самого себя добавил он.

– Нет, подождите, подождите! – вскочил со своего места, побежал к В. интервьюер. Парнишка с пухлым румяным лицом, как два наливных яблочка были у него юные щеки. – Еще минут пятнадцать, и мы с вами… Мы закончим, и с вами интервью! О чем угодно говорите, обо всем, что придет в голову!..

Но В. уже разворачивался, уже не слушал его, уже уходил… парнишка настиг В., – В. молча отстранил парнишку и проследовал к двери. Интервьюер был намерен выскочить следом, – противоборствуя с ним, В. дернул ручку на себя. Дверь захлопнулась, замок защелкнулся.

В. поднимался по ступеням – железная дверь сотрясалась под рывками изнутри, но тщетно: замок на ней все-таки был сломан, и его заклинило от удара.

Машина за время его отсутствия даже не успела нагреться, в ней еще сохранялась прохлада от работы кондиционера. Не задерживаясь ни на мгновение, В. перехватил себя портупеей ремня и тронулся.

Он знал, набирая скорость, куда лежит его путь дальше. Путь его лежал снова за город. Но совсем в другую сторону: к приятелю школьной поры, что привел тогда на устроенный женой сбор младенческолицего застенчивого незнакомца. У приятеля был садовый домик, доставшийся ему от родителей, можно было бы предположить, что по какой-то причине он остался в городе и сначала следует навестить его по городскому адресу, но В. знал точно, что в городе приятеля нет.

На садовом участке у него В. бывал еще в школьную пору, когда там хозяйствовали родители, а сам приятель всячески отлынивал от огородно-садовых работ, и дорога была В. известна во всех своих развилках и поворотах. Ну вот, свидимся еще разок на посошок, прозвучало в В., когда последний поворот был пройден и за круглящимся полем сгорающей низкорослой пшеницы в живых, крепкозеленых зарослях фруктовых деревьев взгляду предстали серые шиферные и красные черепичные макушки крыш садового поселения.

Приятель был там, где его В. и рассчитывал увидеть. Сидел на чурбачке в тени около сарая и шкурил наждачной бумагой, доводя до бархатной гладкости, фигурно вырезанную доску. Он так и не полюбил огородно-садовые работы, он любил столярничать, чему и посвящал здесь свое время.

– Не ожидал? – откровенно наслаждаясь его перевернутым лицом, произнес В., когда расстояние между ними сделалось достаточным, чтобы не повышать голоса. – Долг платежом красен: я ведь тоже не ожидал, что ты ко мне с этим застенчивым типом явишься.

С того вечера он не имел с приятелем никаких контактов, не звонил ему, и тот не звонил тоже.

– Прости, – слабым голосом, тупя глаза, отозвался приятель, – но я не мог отказаться. Они так умеют… Конечно, я не хотел.

– Лучше уж тогда было вообще не приходить.

– Как?! – вскинул на него глаза приятель. – Они, наверное, телефон прослушивали, все знали… мы с тобой уже договорились – что я после этого должен был выдумать?

– Смертельно заболеть, – сказал В. – Слечь с температурой сорок. Они бы тебя с постели подняли?

– Почти так, – отозвался приятель. – Приехали ко мне, с двух сторон, не вырваться, и пошел-пошел…

Жена приятеля, должно быть, увидев В. из окна, бежала к ним от дома. Должно быть, на защиту мужа. Скалка, выбеленная мукой, была у нее в руках. Скалка!

– Что? – развернувшись к ней, проговорил В. – Что ты испугалась? Здравствуй.

– Здравствуй, – останавливаясь поодаль, скалка в руке на взлете, ответила жена приятеля. – Что ты приехал?

– А ты что со скалкой? – спросил В.

Жена приятеля стрельнула на скалку взглядом, но не опустила руки.

– А то, что мы должны, если ты появишься, сообщить о тебе.

– Да, это так, – подтвердил приятель.

– И для этого нужно бежать ко мне со скалкой?

– Что ты приехал, что ты приехал?! – закричала жена приятеля. – Одни неприятности от тебя! Хочешь укрыться у нас, чтоб спрятали тебя? Не спрячем! Мы о тебе сообщить должны!

– Почему ты считаешь, что я хочу у вас укрыться? – удивился В. – Откуда ты это взяла?

– Потому что звонили. Те. Оттуда, – снова пряча глаза, объяснил за жену приятель. – Сказали, что можешь приехать, просить укрыть. И велели сообщить им об этом.

Вон как! В. даже не приходило в голову, что те могут додуматься до такого. Не поймав его бреднем на базе, решили ловить большой сетью.

– Да нет, – успокаивающе бросил он приятелю, – не беспокойтесь, я к вам совсем с другим. Собственно, к тебе, – он взялся за доску в руках приятеля и подергал ее. – Слышишь? К тебе. Ты уйди, – посмотрел он на жену приятеля. – Ну, или, в крайнем случае, отойди.

Боком, боком, мелкими шажками та отодвинулась ненамного и замерла. Похоже, сдвинуть ее еще на пару шагов можно было лишь чем-то вроде лебедки. Если перед тем удастся накинуть на нее трос. Ладно, пусть хоть так, решил В.

– Ты вот что, – сказал он сумевшему поднять на него глаза приятелю, и о, какая собачья вина стояла в них, как нехорошо, как скверно было ему! – ты не мучайся. Я к тебе, собственно, за этим лишь и приехал, чтобы сказать: не мучайся. Кто знает, может, больше не увидимся. Вот чтоб ты знал мое отношение. Не ты бы, так кто-то другой. Не все равно кто. Друг любимый на меня… – “Наточит нож за голенище”, – эти слова В. не стал договаривать. – Ты мучаешься, я вижу. Не мучайся. Я на тебя не держу сердца. Обидно мне, естественно, да уж что тут… не мучайся. Можно, конечно, было бы и позвонить… но телефонный разговор – это все же не то.

Оглушенным, удивленным, обрадованным взглядом смотрел на него приятель.

– Почему ты говоришь “не увидимся”? – спросил он, поднимаясь со своего чурбака и прислоняя к тому доску. Каким аккуратным движением прислонил он доску! Каким нежным! – Что ты имеешь в виду – “не увидимся”? Почему?

Тревога? Нет, не тревога звучала в его голосе. Беспокойство за В.? Нет, и не беспокойство. Облегчение – вот что, скрытое облегчение, что В. каким-то образом избавит его от своего присутствия в их жизни.

– Не знаю, что я имею в виду, – сказал В. – Так мне кажется. Прощай, – не делая паузы, как на лету завершил он разговор. Глянул на жену приятеля, в страстном желании разобрать каждое произносимое ими слово обратившейся в одно мучительно напряженное ухо, притиснувшей от этого напряжения к груди скалку и густо испачкавшей себя в муке: – Прощай. – Повернулся и быстро, все быстрее, быстрее ударил обратно к калитке.

– Подожди! Подожди же! – услышал он за спиной. Остановился, оглянулся – приятель, не сумев затормозить, наскочил на него, едва не свалив. – Ты знаешь, – забарабанил приятель, – мы можем не сразу позвонить о тебе. Ну, что ты здесь был. Выждать сколько-то. Чтобы ты успел уехать.

В. покивал:

– Да, это будет хорошо. Выжди.

– Сколько? – поспешно поинтересовался приятель.

В. прикинул, сколько ему ехать до развилки, после которой можно чувствовать себя колобком, ушедшим и от бабушки-дедушки, и от прочих зверей.

– Минут бы двадцать, – сказал он.

– Нет, двадцать минут – это много, – затряс головой приятель. – Тут же соседи. Видели тебя, наверно… Минут десять.

– Хорошо, минут десять, – согласился В.

Минут пять выждет приятель, не больше, вспоминая его барабанную речь, осознал В., когда уже был в машине. Но что можно было тут сделать? Только ужать двадцать минут до пяти, и он мчал, сначала по пылящему проселку, потом по разбитому асфальту до намеченной развилки так, словно участвовал в гонках.

Из церкви выходил народ. Судя по всему, закончилась вечерняя служба, следовало поторопиться. В. торопливо преодолел расстояние от своего “Фольксвагена” до распахнутых в полный раствор дверей. Выходившие из храма, обернувшись и вздымая глаза на крест над входом, осеняли себя крестным знамением, и он счел необходимым вслед за ними, вспоминая вчерашнее поучение священника, как складывать пальцы, сделать то же самое.

На свечном ящике в притворе сидела та же капустница, что вчера, она узнала В., и ее тотчас преисполнило усердным желанием помочь ему.

– Отца настоятеля видеть? – с пламенной кротостью поинтересовалась она у В. без всякого обращения с его стороны.

– Да-да, его, – благодарно отозвался В.

– Поспешите, поспешите, уйдет, – захлопотала капустница. – В алтаре, должно быть, сейчас, вы там у дальних дверей постойте, подождите, когда выйдет.

В. метнулся к арочному входу, влетел в храм. Человек пять, не больше, оставалось уже внутри. Двое ходили от иконы к иконе, крестясь и прикладываясь к ним, один стоял на коленях перед серебряным ковчежцем с мощами святых, еще двое топтались в углу у алтаря, около этих дальних дверей. Похоже, им, как и В., нужен был священник, и следовало занимать очередь.

Появившийся из алтаря настоятель был уже в обычной светской одежде, снова, как в прошлое появление здесь В., неотличим от прочих людей, только седеющая обильная борода, каких в мирской жизни никто обычно не носит, и свидетельствовала о священстве.

– Батюшка! Батюшка! Не обессудьте! Помощь ваша нужна! – тут же бросились к священнику те двое, как правильно определил В., что поджидали его.

Четверть часа, не меньше, пришлось ждать В., пока священник освободится. А когда освободился и ступил к В.: “Что-то случилось?” – у В. вырвалось: “Что же вы меня предали!” – совсем не то, что намеревался сказать.

– Как я вас предал? – с недоумением и обидой воскликнул священник.

– Вчера. На телевидении. – В. говорил и сам изумлялся тому, что говорит. Не было, не было в нем мгновение назад этой мысли, не собирался об этом! Словно ради этого сюда и пришел.

– Что же это я вчера такое на телевидении? – удивился священник.

– Не защитили меня. Несли про меня Бог весть что… Не вы, не вы! – поторопился В. исправить свою оплошность. – Они там несли – а вы не опровергли.

Взгляд священника ушел в себя.

– Не опроверг. Вы правы. Почему-то не получилось, – с покаянностью произнес священник затем. – Правы, правы. Простите меня.

– Я что, – вырвалось у В. – Вон, – показал он рукой под купол.

– Конечно, конечно, – кивая, со смирением согласился священник.

И разом В. почувствовал, что способен говорить о том, из-за чего оказался здесь.

– Я бы хотел исповедоваться, собороваться и причаститься, – сказал он.

Соборование, исповедь, причастие – ему было известно, что это делается с умирающим человеком, было известно – и никогда не присутствовало в сознании; но когда уходил от приятеля школьных лет с его садового участка, уже знал, зачем едет сюда.

Священник смотрел на него настороженно и словно бы опасливо.

– Вы что, смертельно больны?

– Да нет, – сказал В.

– Как же я буду вас соборовать, когда вы здоровы. Над здоровым человеком таинства соборования не совершается.

– Но если человек в опасности? Если ему грозит опасность? Такая, знаете… – В. споткнулся. Язык отказывался произнести нужное определение.

Но священник понял и так.

– А даже если смертельная опасность, – как продолжил он. – Соборование – не страховка от несчастных случаев.

– Но как же, – пробормотал В. Он помнил: соборование, исповедь, причастие. – Как же, как же…

– Вот плохо, что вы не были сейчас на службе, – с суровой наставительностью проговорил священник. – Я же вас звал. Сегодня бы исповедались, завтра на литургии причастились… – Он словно споткнулся. Словно какая-то иная, свежая мысль пришла ему в голову. – А впрочем, вот что, – сказал священник. – Приходите завтра с утра до службы, и я тоже приду пораньше. Исповедуетесь, потом отстоите службу и причаститесь. Давайте так.

В. неуверенно пожал плечами, покачал головой.

– Не знаю… Может быть, у меня не получится прийти. – Он высказывал опасение, но внутри была твердая убежденность, что не придет. – А можете меня сегодня исповедовать и причастить? – осенило его. – Пусть без соборования. – Священник смотрел на него с готовностью произнести твердое “нет”, и В. прибег к последнему аргументу. Который, надеялся, не придется извлекать из тех глубин, которые столь неожиданно, столь оглушающее открывались ему и в которые он боялся заглядывать, так – чуть-чуть, не вполглаза даже, а слегка приразжмуривая глаз и тут же смыкая его вновь. – А если это не я вас прошу? Не соборуйте. Но причастить… причастите.

“Нет”, готовое истечь с языка священника, умерло, так и не сойдя с него. Тихое потрясение стояло во взгляде священника.

– Вам так кажется? – спросил он затем В.

– Так же, как все, что со мной происходит, – сказал В.

Священник постоял около него еще некоторое время молча и коснулся плеча.

– Ждите меня здесь. Я должен пойти подготовиться.

Он исчез за алтарной дверью. В. огляделся. В арочном проеме входа в сопровождении согбенно-кривоплечего бородатого мужчины, в котором В. непонятным образом тотчас определил ночного сторожа, возникла капустница, они постояли-постояли там парной тенью, глядя на В., и исчезли. В. стоял во всем подкупольном пространстве совершенно один. Сейчас он впервые в жизни должен был исповедаться. Жизнь, что прожил, вихрилась в нем толчеей не связанных друг с другом эпизодов – у него было ощущение поднимаемого то ли с речного, то ли с озерного дна невидимым течением ила, забивающего легкие, туманящего зрение, стискивающего сердце.

Священник появился из алтаря в рясе и сбегающей через грудь и живот к голеням расшитой золотом широкой ленте епитрахили. Взял от боковой стены складень аналоя, расставил, выложил на него большой серебряный крест, толстый том Евангелия в серебряной пластине переплета. В. шагнул было к священнику, но тот повернулся к нему спиной и, осенив себя крестом, принялся молиться. “Отче наш, иже еси…” – удалось В. разобрать начальные слова единственной из молитв, которая была ему знакома. “Назовите ваше имя”, – полуобернувшись к нему, попросил священник. В. торопливо назвался, вновь подавшись к аналою, но и сейчас рано еще было начаться исповеди: священник продолжил читать молитвы. Казалось, им не будет конца. “Это и есть исповедь?” – уже недоумевал В.

– Приступим? – неожиданно повернулся к нему священник. В. обварило морозным ознобом, и начавший было оседать придонный ил прожитой жизни опять взметнуло в нем вихревым облаком.

Сколько все потом длилось, В. не понял. Время споткнулось и стояло всю пору, что они беседовали с отцом настоятелем, и стояло, когда священник, воздев над В. конец епитрахили, возложил ее на его склоненную голову, произнес над ним какие-то слова, тупо и твердо четыре раза нажав на макушку в разных местах, что, должно быть, обозначало крест, а следом ушел в алтарь и вернулся с сосудом, похожим на кубок. И вот лишь когда В., широко раскрыв рот, потянулся к вынырнувшей из сосуда золотой ложечке, получив с нее плоть и кровь, получив еще немного спустя от священника и кусок небольшого хлебца в странных остроугольных щербинах, фарфоровую плошку с щедро налитой в нее красноватой жидкостью, когда он сжевал хлеб и опорожнил плошку, в которой оказалось разбавленное вино, лишь после этого споткнувшееся время будто скакнуло и двинулось дальше. “Поздравляю вас с причастием”, – сказал священник. Что следовало ответить? Благодарю? Спасибо? Очень признателен? Нелепые все какие слова, они были слишком мелки, слишком малы, чтобы быть соравны тому, что произошло сейчас, и В. промычал что-то нечленораздельное, сам не понимая что.

Когда он вышел в притвор, капустница с согбенно-кривоплечим, определенным В. как ночной сторож, стояли около прилавка свечного ящика в позе торжественной встречи, а при его приближении капустница неожиданно упала на колени и поклонилась ему в ноги, натурально ударив лбом о бетонный пол.

– Вы что! – бросился к ней В. и принялся поднимать. – Вы что это?! С какой стати!

– Я не вам, я страданию вашему. – Слабые локоточки капустницы сопротивлялись В., отказывались подчиняться его рукам, выскальзывали из них. – Не вам, не вам!

– Да перестаньте, какое страдание… – пробормотал В. Стыдно ему было, неловко, конфузно.

– Страданию вашему! – повторила капустница, упорно противясь его усилиям поднять ее.

– Впервые вижу, чтобы батюшка кого-то таким образом исповедовал и причащал, – тоже кланяясь и крестясь, только не валясь на колени, подал голос тот, которого В. определил как сторожа. – Я уж с ним сколько лет. А впервые…

– Страданию вашему… – пролепетала с пола капустница. – Дай вам Бог сил!

– И вам! – нашелся теперь В., как ответить ей. – И вам! – поклонился он возможному сторожу.

И врезал из притвора на лестницу, кубарем покатился по ней, словно за ним гнались. Но кому было гнаться за ним? Это он убегал от себя самого, отразившегося в капустнице. Этот он, отразившийся в капустнице, пугал его, страшил, обессиливал. В. еще не был готов к встрече с ним. Хотя, чувствовал он, встреча была неизбежна. Неминуема, неотвратима, фатальна.

25

Показалось ему или нет, что охранники на шлагбаумных воротах посмотрели на него с особым значением? Похоже, что не показалось. Впрочем, это было не важно. Он возвращался независимо от того, ожидали его там расставленные силки или нет. Велик подсолнечный мир, а не выроешь себе нору в лесу, не станешь жить в ней подобно зверю, а выроешь да станешь – на что тебе такая жизнь, что в ней смыслу, зачем она тебе, что с ней делать? Что предуготовлено, то пусть и будет с таким чувством возвращался В. на озерную базу отдыха для высшего менеджмента завода.

На стоянке вдоль рядов разогретых дневным солнцем до печного жара машин прохаживался, заложив за спину руки, глянцево-кофейный таджик в своем похожем на спецовку серо-голубом костюме. И когда В., запарковавшись, выбрался из кондиционированного рая в битумный ад, он уже стоял рядом, и лицо его сияло в жизнерадостно-бодрой улыбке.

– Добрый вечер! С приездом! Слава Богу! – кланяясь, приветствовал он В.

Ни разу до того В. не видел его здесь. Таджик был выставлен на стоянке специально, чтобы сообщить кому следовало о его приезде? Ну да если и так.

– “Слава Богу” при чем тут? – не удержался он, однако, хотя и знал, что таджик не поймет его.

– При чем тут! При чем тут! – снова просиял таджик. И, не переставая сиять, спросил: – Багаж? Чемодан? Пожалуйста! Помогаю.

Он несся впереди В., катя чемодан и время от времени радостно оглядываясь, В. шел следом и думал, что попадать в руки психиатров все же не хочется, уж лучше тот бородач, может быть, удастся как-то потянуть с ними время, а той порой этот обитатель краснокирпичного особняка будет назначен, кем его собираются назначить, и проблема рассосется сама собой. Территория базы в отличие от утренней поры была, можно сказать, оживленной. Проехал, развевая полами длинной расстегнутой рубахи, подросток на велосипеде. Около главного корпуса с высокой лестницей катались на самокатах дошкольных лет мальчик с девочкой. Одно окно на втором этаже распахнулось с громким хрустом, и в нем, тесня друг друга, выставилась пара: он с голым торсом и она в наскоро наброшенном зеленом халатике, который еще оправляла на плечах. И все: и эта пара, и подросток на велосипеде, и даже дошкольного возраста самокатчики – смотрели на него не как то бывает обычно – взглянули и оставили взглядом, – а с той жгучей пристальностью, что подразумевает некое тайное знание о предмете взгляда и желание узнать еще больше.

Из особняка, в котором располагались апартаменты В., в теннисном костюме, в бейсбольной кепке, с ракеткой в руках выходил финансовый директор. Оказывается, они жили тут на базе под одной крышей.

– Что же, обратно? – останавливаясь, вопросил финансовый директор, воззрясь на В. с тою же жгучей пристальностью.

Он встал в дверях, загородив собою проход, и В. естественным образом тоже вынужден был остановиться.

– Почему вы считаете, что я обратно? – вопросом ответил В. – Может быть, я никуда не уезжал, а это у меня просто еще один чемодан?

– Да уж, да уж! – не освобождая прохода, сказал финансовый директор. – Вас так искали – нигде! Знаете, кто вас искал?

– Знаю, – кивнул В. Хотя так и просилось уточнить.

Финансового директора, впрочем, разрывало от желания поделиться с В. тайным знанием.

– Такие бугаи из психбольницы приезжали! – обрисовал он руками, какие богатыри разыскивали тут В. – Официальное распоряжение у них вас замести.

В. передернуло от его уличной фени.

– Не было у них никакого официального, – сказал он. И попросил, указывая на дверь за спиной финансового директора: – Позвольте.

– О, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – отступая в сторону, изобразил финансовый директор воплощенную галантность. – Иду, кстати, играть с вашим другом. Не хотите подойти поболеть за него?

“Мой друг?” – удивился про себя В. Следом он понял, что финансовый директор имеет в виду Суллу.

– Может быть. Не исключено, – чтобы окончательно освободиться от финансового директора, пообещал В., ступая мимо него в освобожденный дверной проем.

Таджик, подкатив чемодан к апартаментам В., отпустил ручку и, выжидательно глядя на него, замер с окоченевшей на лице жизнерадостной улыбкой. Достав кошелек, В. хотел дать ему на чай, – таджик, переменившись в лице, испуганно зажестикулировал:

– Нет! Нет! Не надо!

И стоял, не уходил, вновь просияв улыбкой, ждал, пока дверь за В. закроется.

Интересно, закрывая дверь, думал В., кому он будет сообщать о его приезде: прямо сизощекому с младенческолицым или кому-то здесь, на базе? Едва ли…

Трепетанье полных свежей утренней росы лепестков розы, которое производил дверной звонок, раздалось, когда В. был в душе. Впрочем, уже вытирался, выключив воду, а лейся вода – не услышал бы звонка. Неужели же Голиаф пожаловал к нему так скоро? В. огорчился. Он был настроен поблаженствовать в одиночестве, подготовить себя к встрече. Поэтому он не поспешил к двери, напротив; ему хотелось пусть не прикинуться отсутствующим, но потянуть время, подольше не подходить к двери, не открывать ее. Даже такая мысль просквозила надеждой: может быть, позвонят-позвонят – и надоест, уйдут.

Нет, однако: он вытерся, вышел из ванной, оделся – добрых пять минут прошло, – а лепестки розы все лепетали и лепетали. В. решительно прошагал к двери и распахнул ее. На пороге, все продолжая держать руку на кнопке звонка, стояла кудлатая.

– Это вы! – вырвалось у В.

– Войти бы, – произнесла кудлатая. Голос у нее был приглушенный и боязливый, и еще она втягивала голову в плечи, словно боялась кого-то и хотела спрятаться.

– Конечно же, – посторонился В., впуская ее.

Кудлатая не вошла – вскочила. В. выглянул в коридор – коридор зиял пустотой и звенел тишиной, никого там не было.

– Что случилось? – спросил он. Впрочем, догадываясь, что.

Догадка его оказалась верна. Таджик доложил ей о его возвращении, а она сейчас, в свою очередь, должна была сообщить об этом дальше. Не могла не сообщить, обязана была, иначе потеряет место, а где она найдет другое такое?

– Зачем вы вернулись-то? – плаксиво приговаривала кудлатая. – Машина эта за вами приехала – я им все, как вы просили: на тот берег, а как, на чем – не видела. Потом те двое, что еще утром к вам приезжали. Дали телефоны и приказали, если вы вдруг появитесь, тут же им позвонить. – Вот, – протянула она В. зажатые в потной ладони две белые картонки, похожие на визитки. Точно такие же, как получил сам В.: лишь имя с отчеством, без фамилии, и те же, знакомые телефоны – номера их тогда поселились в памяти В. мгновенно, с одного взгляда.

– Что же… спасибо, – протянул он картонки с телефонами обратно кудлатой. – Вам нужно звонить? Звоните.

– А-а… вы? – заикаясь и запинаясь, протянула кудлатая. – Вам, может, того… опять… уехать?

– Вы звоните, звоните, – не отвечая на ее вопрос, сказал В. – Вы меня известили – и все. Звоните.

– Но я должна. Я не могу не позвонить. Иначе я… и что тогда? – как подвывая, взмолилась кудлатая.

– Да звоните же, звоните! – прикрикнул на нее В. Она еще хотела вытребовать у него и сочувствие!

Беря со стола выложенный из кармана на время душа щедрый подарок директора по связям, чтобы сунуть его обратно, к паспорту, ненужным ключам от квартиры и расческе, В. вдруг сообразил, что за весь сегодняшний день, после того утреннего звонка директора по связям, телефон больше ни разу не прозвонил. А должен бы был звонить, непременно должен. Директор по связям, которого, несомненно, известили об исчезновении В. с базы, и позвонил бы.

В. шоркнул по клавишам пальцами оживить дисплей, но тот не загорелся. В. предпринял еще одну попытку – безрезультатно. Неизвестно когда, неизвестно как подарок директора по связям отключился.

Телефон взорвался сороковой симфонией Моцарта, только пин-код был принят и система загрузилась. В. смотрел на высвечивающийся номер – это был один из тех, с напоминающих визитки картонок, которые ему только что показывала кудлатая. Симфония смолкла, В. прошелся по журналу звонков – ого-го: да ему сегодня обзвонились! Хотя домогались его всего с трех номеров: два были эти, с картонок, третий – директора по связям. Директор по связям, тот предпринял четыре попытки, а с этих двух номеров – набирали и набирали, бессчетное число раз, вот только что снова. Разве что звонившему сейчас довелось услышать не голос автомата, сообщающий о недоступности абонента, а длинные гудки, извещающие о том, что аппарат исправен и работает, но вот его владелец отвечать на звонок по какой-то причине не желает.

Нет, не желаю, как бы произнес В. – с таким нервным, но саркастическим смешком, с отчетливой досадой – и отключил подарок директора по связям – теперь уже вполне осознанно.

Новый лепет роз у входной двери не заставил ждать себя слишком долго. Но когда В. открыл дверь, ему вновь пришлось пережить потрясение. Встреча, к которой он готовился, опять откладывалась. Глазам его предстала Угодница. И вид у нее был – это при разнице их облика и возраста! – точь-в точь, что у кудлатой: та же виноватость и безнадежность, и так же втягивала в плечи голову, словно боялась кого-то и хотела умалиться до полного исчезновения.

– Можно к вам зайти? Позвольте? – оглядываясь, нет ли у нее за спиной кого она боится, проговорила Угодница.

Не задавая вопросов, В. впустил ее и закрыл дверь. Все, все повторялось, как с кудлатой. И даже разговор, предчувствовал он, должен повториться.

– Зачем вы приехали? – спросила Угодница. Страх и преданность были неразделимо смешаны в ее голосе. О, как она боялась прийти к нему – душа уходила в пятки! – но и не могла не прийти.

– Рассказывай, рассказывай, – ободрил ее В.

– Он позвонил, – как ступая с неимоверной высоты обрыва в разверзшуюся под ней пропасть, сказала Угодница.

– Он – кто? – В. не понял.

– Ну, он… с кем я. Он, – пряча глаза, объяснила Угодница. Она чувствовала себя предательницей по отношению к Сулле, и его анонимность помогала ей затушевать в себе это чувство.

– А-а! – протянул В., мгновенно все прозревая. – Это к вам на корт финансовый директор пришел и объявил, что видел меня?

– Да, да, точно. – Угодница обрадовалась, что избавлена от объяснения лишних подробностей, она бы вообще предпочла, чтобы В. догадался обо всем сам и ей бы не пришлось больше добавлять ни слова.

Но некоторых сведений В. от нее все же ждал.

– Кому он позвонил, знаешь?

– Он? Кому? – Угоднице казалось, что, оттягивая ответ, она так защищает Суллу, не предает его, а просто поддается напору обстоятельств.

– Тем двоим, которые приезжали, когда меня здесь не обнаружилось, так? – решил В. помочь Угоднице.

– Им, им, – снова обрадовавшись, подтвердила Угодница. – Им сказали, что мы с вами в ресторане сидели… и они к нам… они требовали, они так настоятельно требовали сообщить им, не позвонить было исключено!

– Исключено. Ну да. – В. все так же старался, чтобы на его вопросы о Сулле она могла отвечать со всею возможной короткостью. – Просто сообщил им, что я приехал, и все?

– И все, – отозвалась Угодница.

– Что же, спасибо, – поблагодарил ее В.

Ожидая около двери, когда В. откроет ее, она – уже совсем с другим лицом, чем пришла, уже вся та, кобылка, – проговорила, блестя глазами и будто невидимо постукивая копытцем, – не удержалась, так и рвалось из нее:

– Но он, вы знаете, должен был позвонить. Он не мог по-другому. Он на такой должности…

Надо же, это же надо! И тут все повторялось, как с кудлатой: он еще должен был посочувствовать ему, посострадать!

– А что сказали ему они, ты знаешь? – не открывая двери, спросил В. Угодницу. И раньше ему хотелось задать ей этот вопрос, нестерпимо хотелось, – да утерпел. Жалко ее было, и жалость перемогла. Но что же сдерживать себя, не спрашивать после этого предложения посочувствовать Сулле!

Что сотворилось с Угодницей от его вопроса! Куда во мгновение ока делась звонкая кобылка. Ей было что ответить ему, она опасалась этого его вопроса, полагала, что он уже минул ее, – но нет, не минул, оказывается.

– Что они ему сказали? – понукнул ее В.

Что было делать, она была ему признательна – она не чувствовала себя вправе не ответить.

– Они поблагодарили его.

– Что? – недоуменно переспросил В.

– Поблагодарили его, – повторила Угодница.

Вон что она скрывала, вон чего совестилась: их благодарности ему! В. засмеялся.

– Пусть тебе, милая, будет утешением, что он не единственный, заслуживший их благодарность. Спасибо тебе, – открыл он ей наконец дверь.

Оставшись один, В. вернулся в гостиную, окинул ее взглядом, словно это было так важно – запечатлеть в себе ее мертво-меблированный образ, созданный равнодушной рукой безымянного дизайнера, прошел в столовую, оглядел ее, поднялся наверх, заглянул в обе спальни, в ванную и снова спустился вниз. Чемодан, торча вытянутой ручкой, стоял посередине прихожей все на том же месте, куда его поставил таджик. В. взялся за ручку, чтобы отвезти чемодан в гостиную, и отпустил, лишь вбил ручку вниз. На самом деле ему было все равно, где стоит чемодан. Он ждал Голиафа. В каком облике должен был Голиаф явиться на этот раз?

В. решил, что следует поесть. Он прошел на кухню, открыл холодильник. Взгляд пошарил по полкам. Еды было еще достаточно, можно выбирать – не одно, так другое. Но, странное дело, есть, оказывается, не хотелось. Он даже чувствовал непонятное отвращение к еде.

В. захлопнул холодильник и вышел на веранду. Снял со своего места на клюве сказочной бронзовой птицы ключи, отомкнул замки и выступил из искусственной кондиционированной прохлады на крыльцо – в жар открытого воздуха, тотчас сжавший тело тесным раскаленным объятием.

Газон между особняками и лесом был усеян серебристыми зонтиками водяных фонтанчиков – солнце садилось, капли уже не могли сфокусировать его лучи, как линза, обжигая траву, и кто-то, отвечавший на базе за поддержание природы вокруг в целительном для глаза виде, с тщанием справлял свои обязанности. Гравий знакомо убегающей в лес дорожки хрупал под ногами с таким кротким уютным звуком, что, казалось, дорожка соскучилась по подошвам твоих туфель и теперь сообщает на каждый шаг, как она рада, как довольна, как рада…

Две матронистого вида дамы, надо думать, чьи-то супруги, одна держа под согнутую руку другую, выступили из играющей тенями лесной сени на свет и, увидев В., остолбенело воззрились на него, чтобы в конце концов, через непродолжительный промежуток времени, остолбенеть вполне натурально. И так они стояли, замкнувшись на нем взглядом подобно компасной стрелке на магните, пока он молча не прошагал мимо них.

Уже когда В. зашел в лес, на дорожке впереди возник на велосипеде тот самый подросток в расстегнутой длиннополой рубахе, которого он видел, направляясь в сопровождении таджика со стоянки к своему особняку. Только теперь велосипедист был в компании велосипедистки – такого же подростка, как сам, – и если у него была длиннополая рубаха, то у нее длинные распущенные рыжие волосы, ехали медленно друг подле друга, упоенно токовали, ничего не замечая вокруг себя. В. соступил на траву, давая им проехать. Длиннополый, подъезжая, взглянул на него, короткая реплика спутнице – и взгляд длинноволосой сделался ошалелым. Руль у нее в руках завихлялся, велосипед завилял. Она бы упала, если бы успевший подскочить В. не подхватил ее.

– Не трогайте меня! Не прикасайтесь! Оставьте меня! – тотчас забилась в его руках, завопила юная велосипедистка. – Оставьте! Оставьте!

В. отпустил ее, она встала ногами на дорожку и тут же оттолкнулась от нее, нажала что было мочи на педаль, на другую, понеслась прочь, наращивая скорость. Чего наслушалась она о В., чтобы так испугаться?

Послышавшиеся удары мяча о ракетку – словно через равные промежутки времени лопались с твердо-глухим звуком некие гигантские семена – заставили В. снова соступить с дорожки. Он не хотел больше сталкиваться ни с Угодницей, ни с финансовым директором, ни тем более с Суллой.

Продираясь сквозь кустарниковые заросли, В. углублялся в лес все дальше, дальше, стук мяча перестал доноситься до слуха, и вдруг сквозь лиственно-хвойную ажурную темно-зеленую вязь просквозило беломраморное свечение. И тотчас В. стала ясна неосознаваемая до этого мига, но влекшая к себе с силой магнита, притягивающего железо, конечная цель казавшегося бессмысленным променада. Туда он шел, в ротонду. Где было и встречать Голиафа, как не там.

Ротонда, как обычно, была пуста. В. ступил в нее, пересек – божье творение озера тусклым металлическим зеркалом в теряющей детали резьбы черно-зеленой оправе вечерних берегов лежало внизу и словно бы манило к себе, звало испытать свою воду его ступнями. Ни одна лодка не выщербливала водного зеркала, ни один катер не морщил его тусклого металла, ни одна яхта не оживляла белым треугольником паруса. Казалось, озеро замерло в ожидании, изготовило себя к событию, что должно произойти на его лоне, и не желает до того знать никакой человеческой суеты, никаких человеческих страстей и алканий. В. повернулся спиной к озеру и опустился на идущую по периметру ротонды разогретую дневным жаром деревянную скамью. Лицом к входу, прямо напротив него.

Сколько он так просидел? Может быть, десять минут, а может быть, час – В. не мог бы сказать. День, во всяком случае, еще не угас. Хрупающий звук множества спешащих по гравийной дорожке шагов достиг слуха В. раньше, чем он увидел тех, кто производил этот звук. Впрочем, “множества” – это было бесстыдное преувеличение слуха: четверо их всего было – немало, конечно, но не толпа. Стаю возглавлял бородач, остальные незнакомые. Но тоже все молодые, и с тем же яростным воодушевлением в глазах, что горело в мглисто-ледяных глазах бородача.

– Ты что, чмо, – врываясь в ротонду, севшим медленным голосом процедил бородатый, – заставляешь бегать за собой? Сказали, ты в психушке ждешь – тебя там не ночевало. Сюда к тебе, семь верст киселя хлебать, переться пришлось. Тебя жить не учили? А ну, поучи его, – кинул он взгляд на одного из своей своры, мигом рассыпавшейся по всей ротонде.

Удар в печень под ребра был такой, что все внутренности прыгнули к горлу и воздух встал колом – ни выдохнуть, ни вдохнуть. Инстинктивно руки В. согнулись в локтях, защищая тело от новых ударов, но следующий был нанесен в лицо. В носу хряснуло, стало горячо, из обеих ноздрей обильно потекло – на губы, заливаясь в рот, на подбородок, закапало на пол.

Должно быть, бивший получил команду остановиться, потому что новых ударов не последовало.

– Что? – донесся до В. медленно-лютый голос бородатого. Из невероятной дали донесся, Бог знает откуда. – Начал что-то соображать? Нет – придется продолжить учебу.

В., зажимая нос платком, закидывая голову назад, слепо помахал рукой: довольно, довольно! Говорить он еще не мог – воздух лишь начал жидкой струйкой проникать в легкие, и рот был полон крови. Когда же наконец, сплюнув перед собой на пол и продышавшись, он смог заговорить, то из него изошло:

– Что вам от меня нужно?

Безобразно тяжело было выдавить из себя эти слова, носоглотка хлюпала и клокотала – сломан был нос, никаких сомнений!

– Дурака не валяй, – услышал В. голос, который не принадлежал бородачу и явно не мог принадлежать никому из его братии. Доброжелательность и добросердечие были в этом голосе, сочувственная теплота. В. повел вокруг себя полузрячим взглядом – о, новое лицо появилось в ротонде! И разительно же отличался этот человек от братии бородача. Он был и не юн – основательно в возрасте, – и даже как бы с патиной интеллигентности в облике, которую усиливали тонкой оправы золотые очки, грузное его тело обтекал тонкой выделки бело-зеленоватый льняной костюм, в котором, казалось, должно было быть прохладно и в такое пекло. Вот только крупные платиновые перстни на пальцах свидетельствовали о его родстве со сворой бородача. – Адрес. Где? – своим доброжелательным сочувственным голосом вопросил человек с перстнями. – Говори. Давай.

В. проглотил кровь, что накопилась во рту. Промокнул нос платком еще раз. Несомненно, этот с перстнями был не просто в родстве со сворой бородача, а ее полновластным хозяином.

– Что твои пацаны так себя ведут, – сказал В. – Бьют ниже пояса. Нос мне сломали.

– А не залупайся, – с благодушным порицанием ответствовал человек с перстнями. – Скажи – и все, какие к тебе претензии. Они славные ребята. К лучшему в городе хирургу тебя отвезут. В карман ему сунут – починят тебе нос, лучше прежнего будет. Что нос. Пустяк какой. Жизнь – вот ценность.

Его братки увещевали кулаками, он словом. В дивном же образе явился В. Голиаф! Как схватиться с ним, обойдясь без Давидовой хитрости?

Но до того, как вступить с ним в схватку, Давиду хотелось получить от Голиафа ответы на некоторые вопросы.

– А где же эти, что сообщили вам, где меня искать? – спросил В. человека с перстнями.

– Кто сообщил? – Откровенной фальшью было недоумение человека с перстнями.

– Те, кто сообщил, – подчеркнуто повторил В., показывая, что не согласен принимать правила его игры.

Человек с перстнями, стоя над В. и пристально глядя на него, повел плечами, как если бы ему неожиданно стало невыносимо жарко в его прохладном костюме.

– Тебе не все равно? – проговорил он затем. Доброжелательности и теплоты в его голосе не было.

– Не все равно, – сказал В.

– Ну, так пусть тебе будет все равно. – Сокрушительнее, чем у бородача, звучал голос человека в перстнях, с беспощадной свирепой лютостью.

– Так ведь и они знают, где он, тот, кто вам нужен.

Сизощекий с младенческолицым в это мгновение будто материализовались в ротонде и с горячим негодованием обушились на В., опровергая его, но что ему было до того, – разве же он сказал неправду?

– Откуда они знают? – после короткого молчания уронил человек в перстнях.

– По своим каналам. – И это тоже было полной правдой.

На этот раз молчание человека в перстнях длилось намного дольше. Голиаф оценивал возможность опасности, исходящей от добычи. И решил, что от этой добычи опасность невелика.

– Ну, они не скажут, а ты должен. – Голиаф шагнул навстречу Давиду; устрашающе сверкали доспехи, сиял смертельными жалами лезвий вознесенный над головой меч.

Невозможно было уклоняться от схватки дальше.

– Должен, да? – произнес В. – Хорошо. Спустимся к озеру.

– Это чего вдруг? – позволил себе подать голос бородач. – Зачем?

– Надо, – коротко отозвался В.

– Ладно, раз надо, – дозволяющее глянул человек в перстнях на бородача.

Первый удар меча был отбит, от второго В. надеялся уклониться.

Было, впрочем, мгновение, когда уже подходили к воде, ему показалось – задуманному не получиться: братки шли рядом, окружая его, как конвой, не ступить свободно ни влево, ни вправо. Но удивительно! Стоило подойти вплотную к воде, их всех словно отмело от нее, и В. оказался с ее тусклой зеркальной гладью один на один. Он оглянулся на стаю – их как бы отжимало от воды, они могли ступить ближе к ее урезу и не ступали.

– Ну?! – процедил бородач, предпринимая попытку приблизиться к В., но, словно передумав, тут же отступая на прежнее место. – Дальше что?

В. не счел нужным ответить ему. Они подошли к озеру за причалом, где берегу возвращалась его естественная земляная природа, сделай простой, обычный шаг по мягко пружинящему укатанному песку – и вот она, вода, В. и сделал этот шаг. И второй, и третий, и следущий… все убыстряя и убыстряя свое движение.

– Куда?! – рванулся за ним бородач. – Стой! – И вся стая рванулась тоже, взбив в воздух гулкие фонтаны брызг.

Но они проваливались в воду и вынуждены были идти по дну, преодолевая растущее сопротивление, а дно уходило вниз, и все круче, круче, они оставливались один за другим – кто зайдя до паха, кто по пояс, – а В. шел по поверхности, не испытывая никакого сопротивления, и удалялся от берега все дальше, дальше.

– Взять его! – Куда в один миг делась патина интеллигентности человека в перстнях. Звериным рыком изошел из него этот приказ.

– Стой! Падла, стой! – проорал бородатый. Это он зашел по пояс и сейчас рванул к берегу, стащил с себя рубаху, брюки, скинул сандалии и снова рванул в воду – только уже вплавь.

Другие следом за ним тоже выбирались на берег, раздевались и так же следом бросались в воду – плыть, догоняя В.

Двое были неплохими пловцами. Они достигли В. и попытались схватить его за ноги. Он не отбегал и не уворачивался. Ему было любопытно: что они могут сделать с ним из воды? Сначала одному, затем и другому удалось схватить его за щиколотки, они повисли на нем, раздирая ноги в стороны, и В. пришлось поспешить со своим освобождением: он наклонился, заломил на сомкнувшейся пясти палец одному, другому, и они с воплем отпустили его.

Остальные повернули к берегу, не доплыв до В.

В. сделал еще несколько десятков шагов к середине озера, остановился и огляделся. Солнце, видимо, опустилось за горизонт – золотая чеканка вокруг облаков исчезла, берега стремительно затушевывали детали своих панорам, через какое-то время сделается темно, наступит ночь… и что тогда?

Но, задавшись этим вопросом, В. тут же отстранил его от себя. Он был готов испить предназначенную ему чашу до дна. Заглянуть туда и увидеть – что там. В чем В. был абсолютно уверен, так в том, что огнестрельного оружия против него не употребят – иначе бы они уже это сделали. Он им требовался живым, и непременно. Пусть со сломанным носом, но с членораздельной речью.

Необыкновенно спокойна была вода вокруг. Какой виделась сверху, из ротонды – будто гладко отполированное зеркало, – такой оставалась и тут, вблизи: ни морщинки, ни ряби, никакого шевеления – одна шелковая лоснистая гладь, куда ни глянь. Он шел посередине озера, все дальше и дальше уходя от застроенных, цивилизованных берегов туда, где роскошествовала нетронутая человеком природа, все меньше и меньше береговых звуков долетало до него, все глуше и глуше делались они.

Но издалека, знал В., за ним наблюдают, иначе бы он уже погрузился в воду. Он ждал, когда это произойдет, думал о том, как неудобно будет плыть в одежде, но пока вода продолжала держать его.

Едва различимый, дальний звук двигателя за спиной, показавшийся сначала в этой тишине обманом слуха, донесся до В., когда вокруг уже никаких других звуков не осталось. Он остановился и прислушался. Это точно был звук двигателя. Звук нарастал и нарастал, превратившись из готовой каждый миг перерваться тоненькой ниточки в прочную суровую нить, и светлое пятнышко вдали на превратившейся в блеклую стальную пластину, переставшей лосниться воде отчетливо обозначилось как катер. И еще одно такое же пятнышко, только еще невыявленной формы, виднелось за ним.

Неужели это была погоня? В. дернулся было к берегу, но тут же остановился. Не успел бы он добежать до берега. А если бы и добежал… Странное покаянное чувство овладело им. Он уже дважды выскальзывал из рук братков, руководимых человеком в перстнях, но за этим ли привело его сюда, для этого ли? В. протер платком губы, подбородок, словно мог стереть запекшуюся на них кровь, потрогал сломанный нос. Прикасаться к нему было болезненно, но настоящей боли, как вначале, не чувствовалось. Будто некая анестезия купировала боль.

Глядя, как растут в размерах светлые пятнышки (и второе тоже обрело уже очертания катера), В. неожиданно вспомнил, как все началось. Тогда было озеро – и озеро сейчас, только тогдашнее озеро в сравнении с этим – крошка, детеныш. Облое же чудище выросло из того детеныша.

На бешеной скорости, давая, похоже, все возможные восемьдесят километров в час, первый катер несся на В. и, кажется, не собирался сворачивать. В. отскочил в сторону, когда между ним и катером оставался какой-нибудь десяток метров. Катер проскочил мимо, осыпав веером брызг из-под винта, вздыбленная буруном вода ударила в ступни, бросила В. вверх, он потерял равновесие, попытался, балансируя, удержаться на ногах и не удержался, упал. Вторая волна от винта пробежала под ним, перекатив его с боку на спину. Когда В. вскочил на ноги, катер уже развернулся и, заново набирая скорость, снова мчал на него. И все повторилось, только на этот раз В. удалось удержаться на ногах, и еще, отскакивая, разглядел через стекло сизощекого с младенческолицым. Он интересовался, где они, и они явились!

На третьем заходе, подходя к В., катер сбросил скорость и, поравнявшись с ним, остановился.

– Давай! – помахал рукой сизощекий, подзывая В. – Давай к нам. Поспеши. А то сейчас пацаны, – кивнул он, – подойдут – порвут на части. Натурально порвут. Давай!

– Давай-давай! – присоединился младенческолицый. – Под нашу охрану.

В. глянул в сторону второго катера. Тот был уже в нескольких десятках метров, несколько секунд – и оказался совсем близко. В. лихорадочно прикидывал, куда метнуться, если катер направится на него, но катер, опуская вздыбленный нос, скинул скорость и пошел медленным ходом, держа В. в стороне от своего курса. Внутри в нем было полно – вся свора в полном составе, и те двое, которым он, может быть, сломал пальцы, не было лишь человека в перстнях.

– Давай к нам, давай! – снова позвал младенческолицый. – Пока не поздно!

Цветущие счастливыми улыбками лица их с сизощеким неприкрыто обещали подвох, но какой? В. было не под силу разгадать.

Один из братков между тем поднялся, в руках у него был какой-то ком, не помещавшийся полностью в пястях и свисавший из них подобием небольшого мешка. “Лассо?” – с неуверенностью подумалось В. И в тот же миг он удостоверился, что его невероятная догадка верна: руки братка метнулись в сторону В., и то, что свисало из них подобием мешка, разворачиваясь, полетело на него стремительно тающим головастиком.

Ковбой, однако, из братка был неважный: прошелестев в воздухе, лассо упало в воду, недолетев до В. Фонтан яростного мата ударил из катера.

Мгновение В. стоял в ошеломлении, не понимая, что делать. Его намеревались поймать, как мустанга! Как животное! Замедливший ход катер братков поравнялся с катером сизощекого-младенческолицего, расстояние в шесть, семь метров было между ними, а посередине он, В., брось сейчас лассо вновь – не промахнешься.

Это метатель и хотел, с бешеной торопливостью сворачивая лассо – накидывая петлю на петлю.

В. побежал. Вырвался из капкана между катерами, свернул, чтобы держать катера в поле зрения, побежал поперек озера – дальше, дальше и от тех, и от других. Катера, однако, взревев моторами, тронулись с места, развернулись и пошли на него. И, как ни быстро он бежал, они были быстрее, стремительно настигали его, В. видел – метатель лассо стоял, держась за стекло, в полной готовности бросить свой аркан вновь.

Когда катера почти настигли его, В. резко изменил направление движения. Но бессмыслен был его маневр, напрасен. Катера погасили скорость, развернулись – и вот снова мчались за ним, и снова настигали, собираясь взять в коробочку.

И все же он повторил свой маневр. И еще раз. Но уже, почувствовал он, дыхание его начало сбиваться, ноги уже отказывались бежать с той скоростью, с которою он желал. А там он увидел, что пропустил момент для рывка в сторону, не успеть, несущийся катер сомнет его, и, резко остановившись, так же резко рванул навстречу катерам в надежде проскочить между ними, пока они гасят скорость.

Но только наполовину оказался верен его расчет. Катера не успели погасить скорость, а метателю, несмотря на то что не успели, на этот раз выпал фарт. Тенью промелькнув перед глазами, петля хлестко обметнула В. шею, заставив остановиться, а там, чтобы не удушила, побежать, держась за лассо, вслед за останавливающимся катером. Новый фонтан мата ударил из катера братков, только теперь исполненный яростной радости, и, повскакав со своих мест, вся свора, мешая друг другу, принялась выбирать лассо, чтобы, натянув его, подтащить В. к себе.

Просчитались, однако же, и они. Все же он был не мустанг, у которого нет рук. Своре не хватило мгновения выбрать лассо. В. расширил петлю и сбросил с шеи.

Сбросил и, развернувшись, все под тот же сокрушительный мат братков побежал снова. Бежал – а деревянные ноги отказывались бежать. И все внутри отказывалось бежать. Что смыслу было в его попытках уйти от них! Сейчас все начнется сначала – чтобы в конце концов закончиться этим ужасом и позором, который он только что пережил. Неужели для этого ужаса и позора вела его и привела сюда та сила, присутствие которой он ощущал в себе день ото дня все с большей определенностью, и с такой явственностью сегодня весь день?

Стон вырвался из В., и он остановился. У него больше не был сил длить эти позор и ужас. “Или, Или! Лама савахфани? – Боже мой, Боже мой! Для чего ты меня оставил?” – всплыли вдруг в нем никогда им не у€ченные слова из однажды лишь, небрежно и кусками читанной книги, и, будто отзываясь на них, слыша за спиной гул приближающихся катеров, он возопил в полный голос:

– Господи! Помоги же! Господи! Не могу больше, Господи!..

В следующее мгновение он обнаружил, что не слышит гула моторов, полная, абсолютная, глубокая и словно бы радостная тишина стоит вокруг него, обернулся с удивлением – катеров не было, как не было и самого озера. Потрясенный, он почему-то догадался посмотреть вниз – озеро с его берегами, катера на нем, тянущие за собой седые усы бурунов, были там, внизу, и сидящие в них сизощекий с младенческолицым, бородач со своей сворой с удивлением крутили по сторонам головами, удивляясь его исчезновению и не догадываясь взглянуть вверх. Свободен! Свободен! – пропело все в В., и из него вырвалось:

– Да-да, я этого и хотел!

Он не знал, к кому обращался, да и обращался ли? Но тотчас он почувствовал, что его стало словно бы поднимать еще выше, выше, озеро стремительно уменьшилось и исчезло, словно он поднялся над землей на невероятную высоту. Но земля ли то была под ним? – нет, земли не было вообще, свежий, полный упругой ясности свет заливал все вокруг, но это был не солнечный свет, у него не было источника, и он был так же тверд, как прозрачен, по нему можно было идти, как видеть сквозь него.

В. ступил на него – ступив одновременно в него – и пошел. Он не знал, куда он идет, не знал, почему избрал этот путь, но знал, что ему нужно идти туда, в том направлении. Чувство дома овевало его, как свежим ласковым утренним ветерком, чувство возвращения, чувство радости от близящейся встречи, с кем он был разлучен так долго – всю свою земную жизнь.

Content

Анатолий Курчаткин
Чудо хождения по водам

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25