В Бирюк

Косьбище

(Зверь лютый — 4)

– Часть 13. «Коси коса. Пока.»

– Глава 67

Ш-ш-ш-ха! Ш-ш-ш-ха! Ш-ш-ш-ха!

Это коса идет: «ш-ш-ш». А в конце: «ха!». Это мой выдох. Удар наносится на выдохе. Здесь не удар, здесь — завершающее усилие. Толчок, проталкивающий косу в уже выкошенное пространство. Целиком, от носка до пятки.

Когда косец машет косой и устает или ленится, коса в начале и в конце своего хода идет выше, чем в середине. А это огрех — у косы пятка должна всегда идти по земле. Для этого надо корпус повернуть. Тогда коса режет траву не просто прямо перед тобой, а полукругом. Высота среза получается по всей границы одинакова. В идеале — ноль. Но прокос — уже. По ширине прокоса — косцу уважение. Да и туловищем крутить… чисто руками проще и нагрузка меньше. На спину. Но между рядами-прокосами остаются гривки стоячей недокошенной травы. На них ложится трава скошенная, сгребаемая косой. Потом, когда сено будут граблями грести — будет неудобно. Грабли цепляются за это переплетение уже скошенной, сухой и ещё зелёной, растущей травы. Либо часть сена остаётся на гривке, либо вот эту, ещё живую траву, грабли выдирают вместе с корнями. А обычно — и то, и другое. Плохо: и грести тяжело, как расчёской сквозь колтун в волосах продираешься, и здешние деревянные грабли поломать можно. Главное: в собранном, уже высушенном сене, оказывается сырая трава. Да ещё с корнями. Будет всё это выдранное сохнуть не на лугу под жарким солнцем и вольным ветром, а в копне или в стогу. Попросту: гнить всё это будет. Дерьмо-с.

Поэтому гривок на покосе я очень не люблю. Один раз это мне в молодости объяснили. Ещё в той, в первой жизни. Понятно объяснили — логично, геометрично и аргументировано. Спокойно.

Со мною, когда у меня в руках коса, вообще всегда очень спокойно разговаривают. С предоставлением всех необходимых обоснований и аргументов. Все. Без громких криков и резких выражений.

Был случай — столкнулся я как-то с автоколонной. Не с автомобилями — с пролетариями. Такие… сенситивно-ориентированные мужички были. А я тут как раз мимо проходил — косу надо было оттянуть. Всё чин-чинарём: коса снята, носик её в колечко вставлен. Они тогда всё разговоры разговаривали, остроумие своё оттачивали. Или что там у них… Пока я косу к древку не примкнул. В её рабочее положение. И провёл проверочный взмах — хорош ли инструмент на руке. Тогда разговоры кончились — пошли извинения.

Ребятишки тогда попались… ну очень экстенсивные. Три десятка мужиков, четыре ящика водки, две упаковки электродов и одна газонокосилка. Они предполагали газонокосилкой покос покосить. Гипотеза у них такая была. Но сначала совместили всё имеющееся в наличии. Мужиков с водкой, электроды с косилкой. Упились и стали проверять — а сколько электродов косилка может за раз перерубить? Понатыкали электродов по двору, завели аппарат и начали «укакашивать». Укокошили. Двигатель газонокосилки. И пришлось моей бригаде поутру ручками, по старинке травушку-муравушку на лугах укладывать.

Ну вот и конец прокоса. Теперь аккуратненько зачистим пространство под кустами. До чистой земли. Короткими разнонаправленными взмахами. Это уже не для «сена накосить», а «гигиенизма ради». Зануда я, люблю чистоту и порядок. Чтобы ничего по краям не торчало, не болталось. Не валялось, не висело. Помнится, была у нас одна красавица — коса до пояса. Как она этой косой любила по мужикам махнуть. С одного маха любого препода «укакашивала». Растила её, холила. Шампунями дорогими поливала. До первого токарного высокооборотного. Потом всю жизнь в парике ходила. Кто это сказал, что скальпы только ирокезы снимали? Погуляй вдоль суппорта — и без всяких индейцев скальпа лишишься.

Теперь аккуратненько косу оботрём. Она вся мокрая. От росы, от сока травы. Всякие листочки на лезвие налипли. Берём пук только что срезанной травы и аккуратненько вдоль лезвия протираем. Для этого косу не просто перевернуть-поднять надо, а ещё и верхний конец древка надёжно упереть в землю. Типовая ошибка дурня ленивого. У косаря после прокоса руки часто дрожат от напряжения. Координация несколько нарушается. Вот проводишь пуком травы по лезвию, а коса проворачивается. И попадает, зараза, обязательно по мясцу собственному. Не, не зараза. Голубушка, помощница, труженица. Сам дурак. Но резаные раны очень плохо заживают. Ещё хуже, когда коса срывается при отбивке. Точишь её брусочком, усилие кое-какое прикладываешь. И тут у неё упор соскакивает, и ты, дурень, по лезвию уже не бруском, а собственными пальцами. Тогда быстро хватай тысячелистник, прожёвывай соцветия и кашицей этой залепляй свежие дырки на собственной шкуре. Кровь останавливает лучше перекиси водорода. Но — именно что тысячелистник, а то есть похожая травка, тоже меленькие беленькие листочки — «кашка» называется. То-то и оно — на вид похожа, но не помогает. Я их только по вкусу различаю. Как слепой грибник грибы на укус: «это — боровик, это — сыроежка, тьфу-тьфу — тут лошадь прошла».

Некоторые индивидуи из трав только и могут коноплю от маковой соломки отличить. Ну и флаг им в руки. До первого пореза.

Мне двух раз хватило. Первого и последнего. Для «осознания и просветления». Вот поэтому я и косу отбиваю не в конце прокоса, когда так хочется отдохнуть. Вроде стоишь, отдыхаешь, и вроде — при деле. Но по делу лучше в начале следующего прокоса. Пока дойдёшь — мышцы чуть разомнёшь, чуть остынешь. Усталость слабее чувствуется. В первой моей жизни. Здесь у меня усталости не чувствуется вообще. Генная, мать вашу, модификация. Я уже не я, а главарь банды белых мышей с пониженным уровнем генерации молочной кислоты. Факеншит уелбантуренный!

Интересно, всё изменилось: мир другой, эпоха другая, тело другое. А привычки профессиональные остались. Привычки остались, а тело другое. Есть привычка: делать замах пошире, чуть наклоняясь вправо и вперёд. А тело — не тянет. Мышцы иначе развиты, да и мало их попросту. Что-то должно измениться — или привычки, или тело.

Когда идет ряд косарей, хорошо видно — двух одинаковых не бывает. Это как танец. Или — секс. Вроде бы все одно делают, а приглядишься — каждый по-своему. Словами не объяснить — видеть надо. Инструкция простая: «держи пятку на земле, не дави, тащи». А дальше попробуй понять себя, своё тело. Угол наклона, угол разворота корпуса, дистанция выноса косы — можно на всю длину руки, можно на полусогнутой… Ошибся, невнимателен к телу своему — получай. Появляется мышечная боль. Причём не в бицепсах или дельтовидной, которые, собственно, и работают, а там где, вроде бы, и быть ничего не должно. Вдруг начинает болеть шея. А это ты головой сильно крутишь. Или лодыжку прихватывает судорога — энтузиазизм задавил — перед махом делаешь шаг, коротенький, на длину стопы. Но — будто в атаку. А так не надо — травы, хоть ты их и срезаешь, а не враги они. Добрее надо быть, доброжелательнее. Когда режешь кого-нибудь.

Ещё есть разные варианты косьбы, в зависимости оттого, что косишь. Есть такая шелковистая травка — «берёзка» называется. Сколько её косой не скреби — ложится под лезвием и не фига — так и остаётся, не срезается. А ещё есть разные вьюны — они так оплетают пук травы, что срезать можно только всё вместе. Иначе не продёрнуть косу. Или начинаешь вокруг такого залома кругами плясать — «откусывать» с краешку по кусочку. Сплошная мутотень получается. А ещё когда бурьян стоит… Особенно когда он уже высох. Я так единственный раз в жизни косу порвал. Оторвал с дурной силы полотно косы от пятки. Агроном тогда тоже очень удивлялся — первый раз за свои шестьдесят такое увидел. В той ещё, в первой моей жизни.

Ну, с богом. Очередной прокос начал. Ш-ш-ш-ха! Ш-ш-ш-ха! Ш-ш-ш-ха! Хорошо на покосе думается. Вошёл в режим и думай, вспоминай, анализируй и оптимизируй.

Со стороны смотреть — однообразная тяжёлая работа. А сам возьмёшься — туёвая куча вариантов для оптимизации.

Как-то озаботился Совет Европы недоеданием голодающих негров в Африке, да и прислал в Россию инспекцию для продвижения продвинутой технологии косьбы. Почему? Ну, когда в двухтысячных вологодских лесорубов собрались лесоповалу учить — Евросоюз четверть миллиона «енотов» отстегнул. А три миллиона на два года на перевод на европейские языки текстов с российских трамвайных билетов? И такое было. Я же говорил: логика бюрократии и логика человека — две большие разницы. Вы ещё нанотехнологий не видели.

Так вот, приехала еврокомиссия прямо из Брюсселя в нашу российскую деревню. Видит — мужик косит. Сразу видно — неправильно, не по-европейски. Конечно, не по-европейски — в Европе вообще косой косить не умеют. А в России… Когда коса влево идет — трава срезается, а когда вправо — нет. Пустой проход получается. Оптимизируем. Сделали мужику косу с двумя лезвиями: одно — влево, другое — вправо. Исключили холостой ход. Снова приехали проверить — машет. И влево — режет, и вправо. Но опять неправильно: как стемнело — пошабашил.

– У вас в России про искусственное освещение не слышали? Сщас сделаем.

Одели мужику каску на манер шахтёрской — с фонариком во лбу.

– Ты теперь как американский вампир — «от заката до рассвета». Политкорректно говоря — трудиться будешь.

Приехали в третий раз — мужик увидел их и убежал. Насилу поймали.

– Ты чего от Совета Европы бегаешь?

– А догадался я, чего вы опять придумали. В задницу грабли всунете. Чтоб я и косил, и подгребал сразу. А чтобы ещё заодно и стога смётывал — спереди вилы навесите. Не скажу на что. Не дамся.

Хорошо думается, когда косой машешь. Тело само углы и дистанции выбирает, само темп задаёт. Но это когда один косишь, не в ряду. Я «в строю» косить не люблю. Когда задний переднему по пяткам попадает — переднему позор. Поэтому от заднего убегаешь. А переднего — догоняешь. Догнал — получи в морду. Чтоб не позорил.

У меня два парня работали — их вообще в общий ряд ставить нельзя было. Один из шахтёров, а косит как балерина без фуэте: вокруг носков ног. С косой идет — благородная барышня гуляет по бульвару под присмотром гувернантки: спинка прямая, головка поднята, глазки опущены. Только плечами чуть поводит. Здоровый парень, а прокос узкий. Но машет часто. Его поставить в ряду — вся команда через пять минут в мыле. Не поспевают остальные так быстро махать.

«Монмартр. Раннее воскресное летнее утро. На пустынную улочку выходит дворник с метлой.

– Вжик. Вжик.

На втором этаже распахивается окно и раздражённый мужской голос сообщает:

– Месье! Немедленно прекратите — вы сбиваете с ритма весь квартал!»

Пришлось этому шахтёру-танцору всегда отдельную делянку выделять.

А другой — из крестьян с Карпат. Ростом не велик. Мало того, что косу на всю руку выбрасывает, так ещё и сам чуть не в пояс кланяется. Сам метр с кепкой, а прокос под два метра. Я его потом спрашиваю:

– Так же тяжело. Весь день согнутым косу таскать.

– Знаю. Извини, это от жадности. У нас в деревне — кто накосил, тот и корову прокормил. Коровы уже давно нет, а привычка осталась.

Два Володи. Косари. Были. Будут. Не родились ещё.

Ш-ш-ш-ха! Ш-ш-ш-ха! Ш-ш-ш-ха!

«Коси коса

Пока роса.

Роса долой

И мы домой»

Русская народная мудрость. Три вещи на Руси анонимные: мудрости, доносы и песни. Хотя у многих песен автор всё-таки есть.

«Ещё косою острою

В лугах трава не скошена.

Ещё не вся черёмуха

Тебе в окошко брошена».

Поэты-песенники, факеншит. «Хренниковы», извиняюсь за выражение. При всем моём уважении. Прав был Стендаль, когда нелицеприятно отзывался о поэзии: «Необходимость замены единственного точного нужного слова другим, подходящим по размеру или рифме, но не по смыслу — делает стихосложение занятием, на мой взгляд, абсолютно бессмысленным».

Цитата не точна, но суть отражает правильно: черёмуха цветёт в апреле-мае, а покос в конце июня, в июле. Толковать об «острой косе» в апреле… Хотя был у меня случай, когда покос сразу после майских праздников начинать пришлось. Но, во-первых, черёмуха тогда всё равно за месяц до этого отцвела. А во-вторых, времена были советские. Тогда не сено косили, а гектары.

Тут я с самого начала о покосе задумался. Как Храбрита зарезал, так сразу сенозаготовками и озаботился. Ну, если не сразу, то очень вскоре. Потому как упокойников можно хоть каждый день делать, а покос в году — один. И время ему не сдвинуть, не перенести. Ведь и ёжику понятно же: скоро Купала придёт. Иванов день. Летнее солнцестояние.

По всему миру к этим четырём дням в году обязательно праздники привязаны. Летнее и зимнее солнцестояния, весеннее и осеннее равноденствия. И рождество Христово и светлая Пасха — отсюда. Это уж потом всякие чиновники от того-сего конкретного культа начинают свои культовые праздники туда-сюда по календарю двигать. А люди-то живут не по писанному, а по солнышку. Не сходится ваш календарь с солнечным — ваша забота. А нам пахать-сеять надо, косить-скирдовать.

Это на асфальте про Купалу только и знают, что на него костры жгут, девки через костёр прыгают — кто выше подол задерёт. А по делу — с Купалы начинается косьба, сенокос, косоёбище…. По-разному называют.

Есть в крестьянской жизни много дел. И все важные, все — ни пропустить, ни отложить. Но главные из них: пахота да сев, жатва да молотьба. И — покос.

Вспоминается письмо зеку с воли от жены в «Один день Ивана Денисовича»: мужики-колхозники по стране катаются, большие деньги делают. А колхоз им справки выдаёт, что они не просто так, а при деле. При колхозном. За то, что один день в году мужички в деревню свою приезжают и в покос на колхоз работают.

Покос — это всё. Правильно Любэ поёт:

«Покосы, покосы, туманная гладь

И что-то заветное тянет да манит

А что — до конца не понять»

Это и место, и процесс, и образ жизни, и способ существования. На покос мужики могут уйти из деревни и встать станом в удобном месте. На покос набирают работников. И живёт нынешняя «Святая Русь» с покоса больше, чем с нивы.

Русь нигде с хлеба не живёт. Русь живёт с реки. Оттуда рыба, оттуда и птица. И покосы — оттуда. Самые лучшие — на заливных лугах. Старцы, когда место для веси выбирают, дольше всего именно у лугов спорят: зарастёт ли луг лесом или наоборот — заболотится.

Есть сена вдоволь — будут доиться коровы, овцы перезимуют, свиньи опорос дадут. Только вдоволь — это на корову по восемь тонн сена. В нынешнем счёте — полтысячи пудов. Сухого и не сгнившего.

Пока коровка сыта и здорова — всё хорошо. И у бабы молоко есть — младенца выкормить, и малятам есть что пить-есть. И взрослым найдётся. А не накосил сена — смотри как твоя семья мучается.

Конечно, хлеб всему голова. Только одно дело органическую клетчатку этой «головы» своими зубами перетирать, а другое — уже готовый белок животного происхождения. Аминокислоты. Особенно, те восемь, которые в человеческом организме не образуются и должны поступать извне: триптофан, лейцин, изолейцин, валин, треонин, лизин, метионин, фенилаланин. Местные таких и слов не знают, но нутром чувствуют.

Так что покос — из важнейших и тяжелейших крестьянских дел. А как надо тяжкую работу делать? Правильно — с удовольствием и радостью. Как кот себе задницу вылизывает, если её горчицей намазать — добровольно и с песней. Поэтому покос с праздника и начинается — с Купалы.

Праздник я тут всем поломал. Какие пляски, когда покойничков хоронить не успевали. Но покос начали — не проспали. Собственного говоря, косить начинают сразу, как свежая трава появится. Подкашивать.

«Косил Ясь конюшину,

Поглядав на дивчину.

А дивчина жито жала

Да на Яся поглядала».

Жатва даже и озимой ржи — жита — с покосом по времени не совпадают — не разорваться крестьянину. А вот подкосить немножко…

Не во всякий день и не всю скотину можно на пастбище выгнать. В страду — кони в работе. Им-то и отдохнуть — только в ночном. А кормить когда? А другая скотина? Вот и подкашивают мужики. Особенно весной, по первой зелени. Скотинка отаву любит. Но по чуть-чуть: есть и другие дела в деревне. И главное — выкосишь луг рано, пока травы сами не отсеются — на следующий год имеешь проблемы.

Как там, у Тургенева в «Убежище Монрепо»:

– А скажи-ка мне, братец, чего это осинник мой не растёт?

– Дык эта, барин, мы по ём коровок пасём

И с лугами так же: пастбища — отдельно, покос — отдельно. Иначе не вырастет. Потоптаться по лугу, потравить покос, выкосить до времени… А в морду? А чем кормиться будем? А луга-то общие. Общинные. Мужики друг за другом следят — не ухватил ли сосед травки с общего луга? Ну не понять моим современникам-попаданцам как это можно соседа дубьём забить до смерти за охапку травы. Да ещё не той травки, которую в косяк себе забиваешь, а той, которую корове в кормушку кидаешь. Такая мотивация ни в чьей голове не укладывается, ни один суд её не примет. В моей России.

А здесь — запросто. Причина простая — на Руси кока не растёт. Боливийские индианки, когда у них за спиной младенец от голода плачет, дают дитятке кашицу из разжёванных листьев коки. Младенец отгребает кайф, кушать уже не хочет и помалкивает, родительницу криком не изводит. А у нас — только молоко.

«Кушай тюрю, Яша!

Молочка-то нет!

– Где ж коровка наша?

– Увели, мой свет».

Этот Яша у Некрасова — уже большой, уже разговаривает-понимает. Ему можно и тюрю дать. А который гукает и пузыри пускает… Без молока… Могилку можно копать маленькую.

Так что, как на лугах трава в рост встанет — сам покос. Рано начнёшь — мало возьмёшь. Поздно начнёшь — трава подсыхать будет, вкус не тот. А там и ещё заковыка: «Дождь идет не когда просим, а когда сено косим». Опять же — русская народная, везде и всегда погодная… Затянул время — пошли июльские грозы. А сено надо не только скосить, траву на лугу положить, а ещё и высушить, да стога выложить. Проспал — не досушил. Сгнило. Приплод с привесом и удоем… соответственно. А это не цифирьки в газетке — поглядел да в магазин пошёл. Это то, что у тебя на столе — либо будет, либо нет.

«Почему мужик гладок?

Потому что поел — и на бок».

А когда всю ночь с боку на бок поворачиваешься, да не потому что у самого бурчит, а потому что дети несытыми глазами смотрят… Вообщем, отдай и не греши: «кесарю кесарево, а косарю — косарево».

Странное дело: я же человек асфальтовый. Я жизнь деревенскую не люблю. Не люблю вообще, как совокупность явлений, данных нам в ощущениях. Меня от всего этого в полчаса трясти начинает. От кустов, мошек, запахов. От грязи и неустроенности. От разбухших дверей, скрипящих половиц, воды в колодце и сортира во дворе. От «здоровканья» за полверсты и разговоров ни о чём. От всего этого образа жизни и стиля мышления. Аж до рвоты. И вот же вляпался: спопадировал в сельскохозяйственную эпоху. «При всем богатстве выбора — альтернативы нет». Остаётся только полюбить это всё… «безальтернативное». «Нельзя жить в дерьме и не возлюбить его». Иначе — тоска, депрессия и язва желудка пополам с импотенцией. Как оно — «Per aspera ad Astra» со времён Сенеки знают все: «Сквозь тернии к звёздам». А вот «Per stercore ad Astra» — «Сквозь дерьмо…» — и… в том же направлении… Как-то такой лозунг не встречался. Хотя жизни соответствует значительно больше. Или хомосапиенсы, как Братец Кролик, каждый день лазают в терновый куст?

Деревню не люблю, крестьян… ну, вообще-то, тоже. А вот труд крестьянский — нравится. Отнюдь не весь. Но есть. И не только покос. На огороде раком постоять на прополке… «Ты меня видела? Ты меня больше не увидишь». А вот тот же огород пройтись по всех площади на глубину штычка — с удовольствием. Мда… А штыковых лопат здесь нет. Пока сам не сделаю — удовольствие отменяется. И это — тоже. Хорошо хоть сделал две нормальных «литовки». «Литовка в руках — не литровка в зубах — на троих не делиться — самому надобна». Выгрыз-выбил. Нет, всё-таки — «выбил». Слава богу — хоть грызть никого не пришлось. Кровищи и так… — пол-усадьбы загадили.

Литовочка… А то косят здесь «горбушами». Я такие только в Финляндии у тамошних дачников видел. Да и то — там-то были целиком железные. А здесь-то — ручки деревянные.

Коса-горбуша. Ну что сказать про это… изделие народных промыслов. Лучше цитата из «Архангельские губернские ведомости» N 90 за 1867: «Прежде, до времён Петра I, горбуши составляли единственное орудие для косьбы во всей России, ныне они доживают свои дни только в отдельных, глухих местностях, именно в губерниях Вологодской, Олонецкой, и Пермской, и в некоторых местах Сибири».

Косовище… Одно слово: корявое. Потому и горбушей зовут. Не прямое, не струганное — взяли корягу, какая под руку попала, и ошкурили. Ручки нет вообще. За косовище — двумя руками. Да ещё при прокосе руки постоянно нужно менять местами — перехватывать. Прокос делается в обе стороны: несколько взмахов влево, перекидывают косу на лету, меняя руки, несколько взмахов вправо. Смерды-жонглёры. И прокос получается жёлобом — на краях остаётся стоять трава на 2/3 своего роста. Про гривки на покосе как источник дерьма гнилого на всю зиму… ну, я уже сказал.

Сквернее всего — косовище короткое, не под рост. Вся косьба — в наклонку с сильно расставленными ногами. Как топором. Чуть помахал — выдохся. Всё сразу болеть начинает — и спина, и шея, и плечи. Ноги аж дрожат.

На самой косе, иногда говорят — на ноже, отрывают-отворачивают под углом к основному лезвию кусок-пятку и вгоняют в нижний торец косовища. Ни кольца, ни клина. Само лезвие — короткое. 40–60 сантиметров. Не более. У нас такими маломерками только лентяи да хиляки косили. Спинки на ноже, естественно, нет — симметрия же! Мах же идёт и влево, и вправо. Зато толщина лезвия у пятки — миллиметров пять. Железяка дубовая. Охренеть! Даже у кавалерийской сабли тыльная сторона клинка тоньше. То-то всё средневековье — как крестьянское восстание — все мигом с саблями. «Перекуём мечи на орала». И — обратно. Косы перековали — сабли получили. А чего перековывать? Пятку оторви да заточи внешний край — вот тебе и клинок. Правда, и воевать саблей такой длины… Ну, если противник троих твоих зарубил да приморился, тогда, может, и ты его достанешь.

Понятно, что таким инструментом много не выкосишь. Да и косят этим безобразием по косогорам да по болотам вокруг кочек. В моё время такой рельеф назывался — «неудобия». Термин вполне отражает сущность.

Вот по этим «неудобиям» машут косой чуть ли не как топором: сверху вниз под углом. Да ещё с руки на руку перекидывают. Я когда увидел — чуть дурно не стало — косу для удара вверх, выше головы поднимают и по склонам кочки… окашивают. Это бревно так тесать можно, а траву косить… Для меня это… как курить у открытого бензобака: раз-другой может и пройдёт. На третий — сразу молебен заказывайте. За упокой. Души раба твоего, Господи, безмозглого.

Спрашиваю:

– А почему не снизу? Так же и легче, и безопаснее.

– Не… Мы вот так… с дедов-прадедов…

Убил бы… за такую предковую аргументацию. Но ведь привыкли же, выучились. Этакой помеси… акробатики с эквилибристикой. Потом до меня дошло: пятка косы в расщеп косовища вгоняется и там крест-накрест привязывается. Если этой вязкой по земле шаркать — быстренько растрепится, потом железо в дереве разболтается и…

«Приподнимая косулю тяжёлую,

Баба порезала ноженьку голую —

Некогда кровь унимать!».

Это опять Некрасов. Поэт. Про всякую бестолочь, которая не за своё дело берётся. Да ещё с неисправным инструментом. Ну, и про баб вообще. Покос — чисто мужское дело. Бабе там место… по выкошенному с граблями ходить.

Понятно, что с таким… «горбатым» аппаратом и… с таким «топорным» замахом, луга никто толком не чистит. Или наоборот? Потому и не чистят, что горбуша для косогоров и болотных кочек?

Ну как это по-нашему, по-русски! Живут с косьбы, лучший покос на заливных лугах, но вот почистить, убрать всякий древесный мусор, который на эти луга каждое половодье притаскивает… «не, наши деды-прадеды так не делали». И вот с этим уродством в руках среди коряг, водой принесённых, начинаются танцы и жонглирование острыми предметами. И это косьба?! Поубивал бы всех нафиг!

Хоть бы этот маразм, который «с дедов-прадедов», одинаков был. Вон в той цитате из «Архангельских ведомостей» дальше идёт так: «В некоторых местностях косцы при махе косой не разгибаются полностью. От чего происходит ещё более сильная усталость».

Всем понятно? Стоят две деревеньки через реку. В одной мужики косами махнули… и через три часа — спеклись. Спины скрючило — не повернуться. А у соседей — тоже самое, но через два часа. Разницу в размере сеновалов представляете? И все производные: сколько коров от бескормицы зарезать пришлось, скольким младенцам вместо титьки — горбушку пососать в грязной тряпке сунули, сколько на кладбище могилок добавилось? И ведь ходят же друг к другу, видят же кто как работает. И продолжают по-прежнему. Не годами — столетиями. А как же, «как с наших дедов-прадедов заведено есть»…

Чем ножками сучить да досадой исходить — лучше дело делать. На слух предки ничего, кроме божественных бредней и стародавних суеверий не воспринимают. Им надо попробовать, по-надкусывать, в руках подержать. Как моей дочке… Которая там осталась… В моей прошлой… Она, пока маленькая была, всегда новое угощение брала в рот, надкусывала, потом изо рта вынимала и внимательно разглядывала. «А чего это мне добрые дяди-тёти подсунули?». Э-эх… Дочка…

И эти такие же — покажи и дай попробовать.

Вот как только Храбрита и Корьку в бане положили да обмыли, так я и пошёл косу строить. Именно так. Косу — строят. Как дом, как костюм, как мост зубной. Потому что коса настраивается под конкретного человека. Да и вообще — каждый мастер настраивает, подгоняет всякий свой инструмент под лично себя. А не мастер… — а зачем мне перед местными позориться?

Сначала — древко. Косовище, часто говорят — «косьё». Его обычно делают из ели, или сосны, или берёзы. Так пишут уважаемые люди. Ага. Я бы поверил, если бы ещё в прошлой жизни не пришлось как-то самому делать. Сосна и ель — смолятся долго. На жаре да в потной руке, часами… Ты её таскаешь-таскаешь, только отпустить — а она прилипла. Отдирать — вместе с кожей. Соответственно, следующий прокос — «откладывается до окончательного заживления ладони работника». «Золотой гусь» из немецких сказок. Кто помнит — они там так паровозиком и ходили. Пока «Синюю птицу» свою не нашли.

А оно мне надо? «Синюю птицу» искать?

«Птица счастья завтрашнего дня

Навернулась, перьями гремя».

Раньше, бывало, в какой гастроном не зайди — везде «синяя птица». Полупотрошённая. Синяя-синяя — сразу видно: своей смертью умерла. После долгой трудовой жизни. Теперь таких нет…

Надо чтобы косьё высохло хорошо. А у меня времени мало. Из хвойных пород хорошо делать, когда они не в дереве, а в доске. Да ещё — высушенной. Берёзу взять… на мой взгляд тяжеловата. Хоть и грамм, да лишний, на покосе таскать… Приглядел ольховник, выбрал, вырубил подходящего размера деревце, поволок на усадьбу.

Отсиживался я тогда, пока моих первых покойничков в Рябиновке хоронили, на крыше Акимовского недостроя. Мимикрировал под негра. Проще говоря — загорал. А то примета у меня такая особая — «шкурка с искоркой». И по этой примете, может статься, меня ищут. Очень серьёзные люди с очень серьёзными намерениями. Бояре святорусские. Соль земли. Убийцы, насильники, мошенники. А я тут, на пару с солнышком, меланина в шкурке понаделаю — фиг разглядят.

Те три дня, пока Храбрита с Корькой обмывали да хоронили, были первыми нормальными днями в этой второй моей жизни. Три дня покоя после шести месяцев непрерывной истерики. Сдерживаемой, подавляемой, высмеиваемой… Визга щенка утопляемого. Сквозь зубы стиснутые. Когда смерть, со своей косой, каждый день то в глаза смотрела, то за спиной стояла.

«Я от бабушки ушёл.

Я от дедушки ушёл».

И от тебя, тётенька костлявая, убегу.

Вот — добежал. Спрятался. В домик, в ракушку, в норку. Сижу на верхотуре, палку стругаю. Солнышко светит, ветерок поддувает, к трапезе зовут. Сам никого не трогаю, и меня никто не трогает. Если ещё и примус для починки дадут — совсем Бегемотом буду.

Посматривал я по сторонам, всякие фантазии фантазировал. И косьё вытесалось-вырезалось. По длине-высоте подходящее. Верхний конец я по Франклину сделал. Не в смысле американского казначейства — «портрет ляпнуть», а с чисто политическим подтекстом. Типа: мы за демократию, долой колониализм, если у кого остался. Короче — затесал.

Тут ситуация как с громоотводом. Первый придумал Бенджамин Франклин. У его громоотвода кончик заострённый. Так и написано: «К верхнему концу стержня прикрепите медную проволоку длиной в фут и толщиной с вязальную спицу, заострённую как игла». Довольно скоро кто-то и в Англии предложил аналогичную конструкцию. Но без — «заострённую как игла». Потом случилось «Бостонское чаепитие» и прочая «Война за независимость». Франклин тут же оказался американцем и мятежником. Естественно, вся «прогрессивная общественность», хоть и мало чего понимала в защите от разрядов атмосферного электричества, но немедленно поделилась на два лагеря. Прямо по Свифту с его Гуливером: лагерь сторонников тупого конца против лагеря сторонников острого. Если у тебя над виллой торчит громоотвод с острым концом и вилла в Англии, то ты про-американец, враг короны и тайный бунтовщик. Во Франции — наоборот. В смысле конца. Который торчит. В смысле — над крышей. И для властей, и для «прогрессивной общественности» это была удобная форма выразить своё «фе» друг другу. Поскольку за это хватали, сажали, осуждали и ссылали. Но не насмерть. За форму конца громоотвода. Только грозовой молнии глубоко плевать: какой там конец у кого торчит. Габариты природного процесса таковы, что толщина концов, что у человечков, что у их громоотводов — значения не имеет.

А я тем временем на уровне пупка заруб сделал. Говорят: от пятки до ручки должно быть 950 миллиметров. Верю. Но где я тут в этой «Святой Руси» миллиметр найду? Это ж надо сперва измерить длину Парижского меридиана планеты Земля, потом поделить на сорок миллионов и получить метр. Потом снова поделить, но уже на тысячу, и получить миллиметр. Потом понять, что всё это неправда, и мерить всё пространство Вселенной прикладыванием расстояния между царапинами на иридиево-платиновой фиговине с большим Х в профиль, которая валяется где-то под Парижем. Из всего этого у меня здесь только Париж и есть. Так что по-простому: ручку — на уровень пупка. Ручку правильную — двойную, верёвочкой связанную, поставил.

Поразительно, вот коса — всего пять деталей: косьё, ручка, сам нож, кольцо и клин. Чистая механика с геометрией, сложность системы — факториал от пяти — максимум. И всё равно, законы Пола Мерфи, сформулированные на базе ВВС при ремонте тяжёлой авиационной техники — работают. И — в полном объёме: «всё, что можно испортить — будет испорчено. Всё, что нельзя испортить — будет испорчено тоже». В 1959 году серьёзные люди выпускают почтовую марку СССР с иллюстрацией к стихотворению А.В. Кольцова «Косарь». Кто такой этот Кольцов, какой у него там стих — не знаю, но картинку делали профессионалы. Художники там, гравёры. На марке здоровый бородатый патлатый мужик машет косой. Старается, экспрессию выражает. Одна маленькая деталь: ручка косы направлена в другую сторону от самого ножа. Всё — вся экспрессия в свисток ушла. Один смех над неумейками остался. Косу тянут, косу тащат, но косу никогда не толкают. Ручка должна быть со стороны ножа и никак иначе. В плоскости косы и косья, можно чуть вверх, но — чуть, градусов до 15–20. А тут вообще в другую сторону! Художники, факеншит… Впрочем, при всем моём к ним уважении. Я ведь дедушку Крылова помню: «Сапожник! Рассуждай не выше сапога!».

Пусть они картины рисуют, а я вот косу построю.

У меня давняя беда — жадность.

– У вас есть таблетки от жадности? Дайте мне. И по-бо-o-o-льше!

Если яму копать — глубже нужного получается, потом засыпать приходится. Если вот косьё — медведя убить можно. А вот таскать такую оглоблю… Ничего, поставил ручку — лишнее сразу видно стало — убрал. Да и вообще, я расту быстро — так что — на вырост.

Клинышек правильный сыскался. И по размеру, и по материалу — кленовый. Тут некоторые говорят: клин на косе должен быть железный. Фигня. Это от бездумной индустриализации. Клин этот должен одной стороной пятку косы держать, другой — кольцо. Ну, кто ж железо железом расклинивает? И ещё: когда коса прирабатывается, то кольцо, от тряски да от тяги, врезается и в косьё, и в деревянный клинышек. Такие… пазы на них получаются. Тогда между пяткой и основным клином с полукруглой, под кольцо, спинкой вбивают второй — плоский с двух сторон. И пока процесс прирабатывания не закончится, этот, вспомогательный, клин приходится несколько раз менять. Вот и прикинь — можно ли это железом сделать.

– Глава 68

Пока в тишине да покое шкурил да обрубал-обтёсывал косьё, чтобы мозги не простаивали, занялся я своим любимым делом. Классифицировал. По полочкам раскладывал что «под мозгу попало». В тот раз попали коллеги-попаданцы.

Академировал я и, так сказать, и профессировал. Или правильнее — «профессерил»?

Нуте-с, юные дамы и господа, отложите ваши ручки и тетрадки, уберите виджеты с гаджетами, выключите свои наладонники и междуколенники. Включите мозги и слушайте сюда, поскольку проистекать будет отсюда.

Тема сегодняшней лекции: «Маразм впопаданства». Именно так, а не «Вподанство в маразм старческий». Это две большие разницы, хотя и похожи.

На первый взгляд кажется, что попаданцы, как грехи человеческие — бывают двух типов: вольные и невольные.

Камикадзами, экстремалами и дураками Русь богата всегда, почти как «Иванами да Марьями». Так что и первая группа попадуев — достаточно представительна. Однако классификация «первого взгляда» является малосодержательной. Докажем это путём выделения характерных черт, одинаковых в обеих группах.

Прежде всего: в обеих группах нет профессиональных историков. По своей воле они на это дело не идут, а силком, или там — случайно… Похоже, историк-профессионал, уяснив, во что он вляпался, предпочитает незамедлительно пустить себе пулю в лоб. Как офицер, попавший в окружение к злобным и бесчестным врагам. Как русские офицеры на реке Уфа при внезапном появлении Чапаевской дивизии.

Единственные люди, профессионально разбирающиеся в историческом процессе — самоликвидируются сразу же. «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца». Это — профессиональная оценка шансов и аспектов выживания современного человека в историческом процессе. Очевидно, что только слепо-глухо-немой идиот может питать иллюзии по поводу своего будущего, оказавшись в прошлом.

Молодые люди на последнем ряду, если вы питаете иллюзии по поводу приватности вашего «морского боя», то спешу обрадовать: в попаданцы вы, безусловно, пройдёте. Хотя и не слепо-глухие. Запись в попаданцы уже началась. В деканате.

Второе общее свойство попаданцев — гиперактивность. Что естественно: стоит снять с буйного психа смирительную рубаху, и он тут же начинает махать конечностями, бегать туда-сюда во времени и пространстве и пускать слюни.

Юноша у окна! Я понимаю, что декольте вашей соседки вызывает у вас рефлекс собаки Павлова — бурное слюноотделение. Может, вы пропустите вентилирование помещение вашими вздохами и сразу приступите к применению спецсредств?

Итак, попаданцы, все! — деятели. Не могу вспомнить ни одного, который после «вляпа» затаился, удалился, растворился… Стал невидимым и неслышимым.

Честь им и хвала за это. С моей личной точки зрения, в рамках моей личной системы морально-этических ценностей. Ибо я не являюсь адептом позднего буддизма и предпочитаю печалиться о «сделанном», а не о «не сделанном». Хотя, как мы помним: «всякое деяние порождает зло». И за каждым попаданцам можно увидеть шлейф несчастий. Убитых, искалеченных, сошедших с ума… И не только за попаданцем, за всяким общественным деятелем, реформатором, революционером, серьёзным экономистом, инженером, писателем… просто, большим начальником, известной личностью, поэтом:

«Подражатели обрадовались:

бис!

Над собою

чуть не взвод

расправу учинил».

Вопросы «деяния и не-деяния», обоснование необходимости «деяния» обсуждаются в человеческих культурах многократно. Гамлетовское «быть или не быть» звучит, и в «Махабхарате» перед битвой на поле Курукешты, и в шумерских мифах о Гильгамеше. И в раннем христианстве: «Не зарывайте талант свой в землю!».

Правда, есть общая закономерность: по мере укрепления той или иной идеологической системы, сила призыва к «деянию» падает. И всё сильнее звучит «иншалла», «на всё воля божья». Скоропостижная смерть большевизма в России и ещё более скоропостижная, «прямо в колыбели» — демократии, дают тому массу ярких примеров.

На смену Гамлетовскому «быть» или бабушкиному «отбить!» из «Формулы любви», приходят карма, рок, фатум, «положение звёзд», «ситуация на бирже»… «Кто хочет делать — тот делает. Кто не хочет — ищет оправдания». Ищущих становится всё больше.

Что ещё общее у обеих попадирующих групп — мессианство. Либо изначально, либо сразу по вляпу, попаданец осознает себя спасителем мира и отечества. Ставит себе сверхзадачу, обязательно уровня «4 июля».

«Не по Сеньке шапка» — русская народная мудрость — в расчёт не принимается. Как криком кричал в толпу Степан Разин на плахе: «Прости народ русский, что поднял тебя на господ, да не осилил» — не вспоминают. Общеизвестная норма: «спасённому — рай», указывающая на то, что спасённому человечеству место только на том свете — для попаданцев «обще-неизвестная».

И вот, уяснив себе сверхзадачу, очередной попадун устраивает себе и окружающим очередной «попадёр». Из лучших побуждений, имея в виду даровать всем счастье. Этакий приход тотального «добра». Как он себе его представляет.

Что ставит перед нами необходимость дать определение понятиям «добро» и «зло».

Мне не известно ни одно действие или бездействие любого человека, которое не имело бы как позитивных, так и негативных последствий. Более того, я и вообразить себе такого не могу.

Ме-е-едленно.

Каждый миг своего существования каждый человек творит как «добро», так и «зло». Как бы мы их не определили.

Человек родился — «зло». Человек умер — «зло». Принёс «благую весть» — «зло». Возлюбил ближнего своего — «зло».

Или — «добро».

Зарезал человека — «зло». Или — «добро»: его шестой потомок загонит миллион людей в газовые камеры. Или — «зло»: на освободившемся месте будет процветать другой мерзавец, который загонит в те же камеры — но уже два миллиона человек.

«У Кутузова не было одного глаза. — Неправда! Был у Кутузова один глаз!». Оба утверждения верны одновременно.

Каждое действие или бездействие порождает дерево последствий, развёрнутое во времени. Вполне возможно, что первичные, ближайшие положительные последствия («добро») в чуть более отдалённом будущем сменяться негативными («зло»). Нет, не «возможно» — обязательно!

Вопрос рассмотрен неоднократно. Например, Марком Твеном в «Таинственном незнакомце».

«Что с человеком не делай — он упорно ползёт на кладбище». Жванецкий прав. Но ползти-то хочется — по мягкому и на сытый желудок. Или нет? «Батюшка говорит, что страдания укрепляют душу». Каким вы хотите приползти на кладбище — чистеньким и здоровеньким или мучимым язвами с «закреплённой до геморроя» душой? Какое состояние человека в момент «подползания» более соответствует понятию «добро»?

Всякое деяние, если только это не рефлекторные судороги сумасшедшего или умирающего, имеет цель. И вот, при анализе поведения попаданцев в прошлое, пусть и принадлежащих к разным стартовым группам, обнаруживается «педоракс». Виноват, оговорился. Конечно, я имел в виду — «парадокс».

Неопределённое и неопределяемое понятие «добра» служит обоснованием для выбора цели попаданской миссии. Хотя большинство попаданцев ощущают себя как «невозвращенцы», функционируют они как «засланцы». Что психологически неправдоподобно. Одна из причин недоверия к рапортам Рихарда Зорге в Москве — продолжительность его «спецкомандировки» и финансовая самодостаточность группы «Рамзай». Даже наличие в заложниках членов семьи не гарантирует лояльности нелегала.

Поэтому должностные инструкции внешних разведок большинства государств, традиционно ограничивают время работы «под прикрытием» двумя годами. Речь идёт о людях, специально отобранных из числа многих кандидатов, длительно и профессионально подготовленных физически, интеллектуально, психологически. А, отнюдь, не случайно провалившихся через мусоропровод в «Прошлое» в домашних тапочках.

Мне как-то довелось общаться с человеком, которому пришлось отработать два срока. Помимо потери своей второй семьи с любящей и любимой женой и детьми, помимо необходимости ликвидации собственного довольно успешного бизнеса и перевода, заработанных собственным трудом денег, на счета кое-каких национальных компартий, тот человек, уже пребывая в Саратове, продолжал находиться в состоянии крайнего нервного напряжения, постоянного ожидания провала и ареста.

Итак, «сверхзадача», сформулированная в рамках «точки исхода», цели, обоснованные прежней жизнью «засланца», в реальности должны очень быстро терять свою актуальность и не могут быть обоснованием мотивировки длительной деятельности.

Пример. В мире набрана достаточно обширная статистика по изменению стереотипов поведения и системы ценностей у эмигрантов. В том числе и эмигрантов из России. Обычный цикл включает в себя эйфорию в первые месяцы, сменяющийся глубокой депрессией к концу первого полугодия. К концу года иммигрант выходит на новую точку личностного равновесия, в которой, с небольшими флуктуациями, и остаётся.

При этом отношение к бывшей Родине меняется, прежние приоритеты заменяются новыми. Если в начале, например, рост нефтяных котировок вызывает положительные эмоции: «Нашим врачам и учителям будет больше денег», то через год та же ситуация вызывает раздражение: «Почему я должен кормить из своего кошелька эту банду московских воров?».

Мадемуазель в третьем ряду! Ваш рассказ соседке о недавнем и столь захватывающем любовном приключении был весьма подробен и экспрессивен. К сожалению моему, я могу оценить только мимическую составляющую, изображённую верхней половиной вашего тела. Поскольку только эта часть возвышается над поверхностью стола. Изыски в части жестикуляции нижними конечностями, остались мне недоступны. Поэтому после занятий вы отправляетесь в деканат, где у вас будет благодатный зритель. Нет, не я. Наш декан — эксперт в этой области искусств. Я уверен, её особенно порадует пантомима «свежепойманный карасик, подпрыгивающий на раскалённой сковородке» в вашем исполнении.

Итак, попаданцы некомпетентны, психологически недостоверны и гиперактивны. Вот такая сущность, беспорядочно размахивая конечностями и биотоками, влетает в исторический процесс в той или иной ветви мирового дерева Иггдрасиль.

Ближайший аналог — «хроно-оружие», описанное, кажется, у Симмонса в его «Гиперионе». Этакая самонаводящаяся ракета, потерявшая канал связи с собственной пусковой, со сбитыми установками и с неисправным устройством самоликвидации.

Имеет смысл более внимательно рассмотреть декларируемую мотивацию попаданцев.

Сразу становится видно: основным тезисом является благое пожелание «пусть всем будет счастье». Есть, пожалуй, единственное исключение, о котором я скажу позже.

Типовое «счастье по-попадански» относится отнюдь не ко всем хомосапиенсам, а только к той или иной этнической и идеологической группке, из которой «стартовал» конкретный попаданец. При этом цели его деятельности вполне «хроно-оружейные»: создание преференций для своей «бывшей» общности, уничтожение её будущих врагов в колыбели, устранение препятствий грядущего многовекового прогресса и процветания. Именно для своей группки гиббонообразных особей. Почему «гиббонообразных»? Ну, если гиббон — человекообразная обезьяна, то, по принципу обращения подобия, человек — гиббонообразен.

Как я уже говорил: это позиция кадрового офицера ГРУ, получающего зарплату и повышения в чине, у которого родные и близкие могут быть в любой момент отправлены в «места весьма отдалённые». И, главное, твёрдо уверенного:

– Жди меня и я вернусь.

– Только очень жди.

Или: «нас спасут», «меня обменяют», «помощь придёт»… И тогда — «у нас всё получится». Это логика командированного, но не «невозвращенца».

Помимо вот таких противоречий в психике, противоречий между реальностью функционирования, закономерностями изменения человеческой личности и декларируемыми целями, попаданцы имеют неразрешимое противоречие и в собственной философии.

Устранение «камешков и ямок» на пути развития человечества и катастрофические последствия этого, достаточно хорошо изложены в «Конец вечности». Изложены, но не восприняты. Масса попаданцев по-прежнему ведёт себя как неразумная мать, которая опасаясь падения и ушиба своего дитяти упорно продолжает таскать его на руках. А у дитяти уже и усы пробиваются.

Можно вспомнить Циолковского: «Земля — колыбель человечества. Но нельзя же всю жизнь провести в колыбели».

Попаданцы упорно пытаются удержать Россию в колыбели. «Пусть ходит. Но — не падает». Так не бывает. Ни в жизни человека, ни в общественном процессе.

И снова: система ценностей, представления «о добре и зле», сформировавшиеся у попаданца в «точке исхода» — отнюдь не является абсолютными.

Более того: поскольку «точка исхода» тоже двигается во времени, то вернувшись в своё общество попаданец рискует обнаружить, что его понятие «добра» тоже осталось в прошлом.

Пример. Попаданец вываливается на заседании рейхстага в мае 41. Удобно устроившись на подставке для статуи Бисмарка в главном зале, он успешно поливает автоматным огнём скопище фашистских извергов и выродков, включая канцлера со знакомой фамилией — Гитлер. Затем он забрасывает зал лимонками из битком набитых подсумков и благополучно вываливается назад в родном и милом советском Тарту. Правда, с момента его исхода здесь прошло лет двадцать. И спаситель Родины и мира видит марширующих по городским улицам эсэсовцев. Рефлекторно вытаскивает ППШ и открывает беглый огонь. Продолжая спасть мир от «коричневой чумы».

И его сажают. За массовое убийство мирных граждан.

Да, Тарту единственный город в Европе, где на Праздник Победы собираются эсэсовцы толпами и маршируют. Но при этом они мирные граждане и имеют разрешение на свой марш от законно выбранных властей. Да, депутаты рейхстага единодушно приняли решение об объявлении войны Советскому Союзу. Но в мае 41 они — законно избранные парламентарии союзной нашей Родине державы. Два акта терроризма, два массовых убийства мирных людей.

Можно продолжить, но смысл один: попаданство есть форма терроризма, беззакония и беспредела. Идеологически — тотальный тоталитаризм. Различные, в том числе и «с особой жестокостью» преступления, совершаются во имя «торжества добра и справедливости». Как, впрочем, и в реальной жизни.

Проблема — как отличить «добро» от «зла», для попаданцев, особенно из нашего, идеологически фрагментированного общества, особенно при попаданстве в относительно недавнее время, стоит весьма остро.

Пример. Снова берём святое — Великую Отечественную.

Вы правы, мичман бумажного оверкиля: для меня нет ничего святого. И быть не может. Ибо «святость» предполагает предельность, совершенство, неизменность, вечность. Но ведь сказал Екклисиаст: «Нет ничего вечного под Луной». Или вам, с действующим на вас сейчас уровнем тестерона, ближе Одиннадцатый сонет Шекспира?

«Ничто не вечно под луной. Но жизнь

Бессмертна эстафетой поколений».

Потерпите немного и ваша «эстафетная палочка» скоро снова сможет принять участие в свободном забеге.

Обратите внимание. В человеческой культуре царю Соломону приписывают две фразы: «Ничто не вечно под Луной» и «Ничто не ново под Луной». Вот между двумя этими «ничто» и пляшет человечество. Человек принципиально не может создать ничего вечного. Ибо «из праха земного ты создан, и в прах же претворишься». Вечность — удел Господа. Мы же — кратковременны. Святыни, святость создаются нами, людьми. И для людей. Поэтому и то, что вы называете «святое» — смертно. А значит, вы снова не туда наклеиваете этикетку. «Если на клетке со слоном увидишь надпись «буйвол» — не верь глазам своим». Вот я и не верю. Только не своим глазам, а вашим словам.

Посмотрите: утверждение — «ничто не вечно» приводит нас к «смертности святости», что противоречит определению «святого». Другой вариант — «ничто не ново» приводит нас к тем же выводам, ибо наши святыни — «не новы». И, так же как и прежние, будут разрушены.

История человечества завалена обломками святынь. Стоило Моисею на минуточку отойти на «поговорить с богом», и его соплеменники тут же обзавелись парнокопытной «святыней» типа «золотой телец». Если слова «протоколы сионских мудрецов» приводят вас в экзальтацию, то можно покричать «хайль» на тему ихней склонность к «всеобщему металлическому эквиваленту». В более приличном обществе можно по-рассуждать о том, что для скотоводов символ быка, особенно, жёлтого, «солнечного» быка, есть символ силы и процветания. Безусловная святыня для множества народов на разных континентах в разные эпохи.

Но Моисея, похоже, взбесило не это, а «чуждое идеологическое влияние» — Апис, белый бык с золочёными рогами — один из религиозных символов «тюрьмы народов» — Древнего Египта. И эта святыня была разрушена. Но прежде всего пророк сам разрушил первую из собственных святынь — каменные скрижали. С «Заветом». С оригинальным текстом, с автографом своего бога!

Это судьба всего святого. Отработав своё, удовлетворив потребности людей — оно обязательно разрушаемо ими. Ибо на смену ему идут новые «святыни». Так цари и пророки иудеев истребляли «высоты и рощи», так христиане рубили священные деревья древних германцев, разбивали священные камни друидов, талибы взрывали вырубленные в скалах изображения Будды, славяне жгли и сбрасывали в реки своих идолов — «дерева повапленые». Так турки устроили в Парфеноне пороховой склад. Так византийцы то жгли иконы своих святых, то ползали «на лице своём» перед этими «крашеными досками». Так большевики сбивали кресты и взрывали церкви, а теперь строят и причащаются.

«Святыни» смертны, и посему — «не святы». Все прежние были «развенчаны» и… — «И что было — то и будет» — и наши, нынешние, последуют этой же судьбе. Будут низведены с уровня «святое» на уровень «тварное». Только разрушать их не надо. Ибо они были, они стали. Все они стали частью живущих. Не верящих, не поклоняющихся, даже — не знающих о них. Но — они сидят в нас. От отцов-прадедов. Разрушающий ложных богов — разрушает своих детей. Ибо след всё равно остаётся во многих поколениях. Только по размолотому в пыль труднее понять — что это за след. Что у нас внутри.

Но вернёмся к «попаданцам на войну».

Попадируют толпами: кто в 41, кто — чуть позже, кто чуть раньше. Зная все сокровенные мечты и тайны германского ОКВ, проявляя героизм и сообразительность давят на корню фашистскую гадину. Я не прикалываюсь — у кого сколько художественного таланта есть — давят. Искренне. Спасают двадцать пять миллионов жизней наших соотечественников. Могу добавить: 10 миллионов немцев, 10 миллионов югославов, 4 миллиона поляков, 4 миллиона евреев… Великое дело.

Идиотский вопрос: что дальше-то?

«А нам нужна одна Победа

Одна на всех, мы за ценой не постоим»

Ура! Победа! Не в 45, а где-нибудь в 42. Сами, без всякого «второго фронта». Без выжженного Сталинграда, заледенелого Ленинграда, взорванного своими же Киева… Пришло время «не постоять за ценой».

«Едут, едут по Берлину

Наши казаки»

А почему, собственно, по Берлину?

«Едут, едут Лиссабоном

Наши казачки»

Тоже неплохо звучит. Или кто-то думает, что нашу «краснознамённую и легендарную» можно просто так остановить? Когда она «под знаменем марксизма-ленинизма, под гениальным руководством великого вождя и учителя, всемирно и всенародно любимого товарища генералиссимуса»?

«Не вмещает столько вод

Ширь Днепра сама

Сколько есть у Сталина

Светлого ума».

Перешили железную дорогу на широкий путь и поехали. Казачки донские — в Мадрид, «испанские товарищи» — в Магадан. Сначала — как в Таллине: «Социально чуждый элемент — в эшелоны. В 24 часа». Потом…

«Вчера мы хоронили двух марксистов

Мы их не закрывали кумачом.

Один из них был левым уклонистом.

Другой, как оказалось, не причём».

Кафедральные соборы стиля испанского Ренессанса хорошо подходят для хранения картошки. Стены там толстые, прохладно. А всяким мадоннам и христам — бошки по-отшибать. Как символам идеологически чуждого культа. А иконостасы замазать и закрыть портретами отца народов и организатора победы. Попутно — раскулачивание и выбивание частнособственнических инстинктов из виноделов Прованса. «Хеннеси», да и вообще приличного коньяка, больше не будет никогда: там основное производство — семейная частная собственность. Мастера по составлению букетов коньячных спиртов составляют букетики из клюквы, морошки и ягеля. Но недолго: средний срок жизни зека на строительстве Беломоро-Балтийского — два месяца.

Дальше пойдёт Оруэлл в натуральную величину. «1984». И клетки с голодными крысами, которые одевают на лицо участников несанкционированных государством сексуальных связей.

И вот это — то «счастье», которое попаданец строит себе, тем близким людям, которые остались в «точке исхода»? Цель, для достижения которой демонстрирует героизм, патриотизм, выдумку и смекалку?

Нуте-с молодые люди, поднапрягитесь и организуем мысленный эксперимент.

Вечер 21 июня 41 года. Черчиль только что выступил по Би-би-си и предупредил советский народ о завтрашнем нападении фашистской Германии. Те немногие в Союзе, кто слушает Би-би-си, уже обсуждают эту новость, используя выражения типа: «глупая провокация недоношенного лорда». Они напевают специально пропагандируемую Советским радио песню «Мальбрук в поход собрался». Отец Уинстона Черчиля — второй сын 7-го герцога Мальборо. Это не официальные выступления — частная, гарантированно не прослушиваемая, беседа давних друзей.

Московская Бронетанковая уже два дня перебрасывается железнодорожными эшелонами к границе. Завтра она попадёт под первую бомбёжку и вступит в бой.

Истребительный полк в городке Рось. Сорок километров от границы. В гарнизонном «Доме офицеров» заканчиваются танцы. Несколько ребят этого года, этой весны, выпуска лётных училищ, продолжают «кадрить» местных молодых полячек. Экзотично. И вообще — у полячек ещё сохранились такие… буржуазные платья и духи. Через несколько часов эти ребята будут по тревоге бежать от казарм в городке — вверх, к лётному полю. По уже хорошо знакомой тропинке, мимо небольшого старого домишки. С чердака которого начнёт работать установленный ночью немецкими диверсантами МГ. Весь лётный состав полка так и ляжет цепочкой вдоль этой тропки по склону. А через час механиков, двигателистов, оружейников, всех остальных будут добивать мотоциклисты вермахта.

Обычный линейный артиллерийский полк в Западной Белоруссии переходит с конной тяги на механизированную. Сегодня утром в соседний колхоз отогнали лошадей, в понедельник со станции должны придти полуторки. Не придут. Личный состав, закопав замки, будет отходить как пехотная часть. Человеку, который мне это рассказывал спустя полвека, пришлось ещё трижды бросать свои пушки. Он помнил их всех: у которой проблемы с дульным тормозом, у какой — нарамник неудобный… Пушечки. Каждая — часть души артиллериста.

Артиллерия вермахта закончила пополнять боекомплект, идёт последнее уточнение целей для нанесения первого удара.

Молодой парень, несостоявшийся скрипач, ушедший в танковые части Третьего Рейха против воли родителей, похлопывает по броне своего «Чеха» — один танк из трёх танковых дивизий, полученных Германией по Мюнхенскому Умиротворению. «Отличная машина». Он ещё не знает, что броня у «чехов» хрупкая. Она хорошо разлетается осколками, которые секут экипаж насмерть.

Германские офицеры, прикомандированные к батальону украинских националистов «Нахтигаль» восхищаются красотой исполнения своими подопечными украинских песен.

Через Западный Буг, грохоча на стыках рельс, уходит на запад последний эшелон с советским хлебом для фашистской Германии.

Представили картинку?

И тут вы, с аналогом последней модификации Ки-115 Цуруги — разработка фирмы Накдзима специально для камикадзе. С открытой кабиной, сбрасываемым шасси и жестяным капотом. 800 кг взрывчатки. Пополам с обогащённым ураном. Ядерной бомбы ещё нет, но заражение местности устроить можно.

Ну что, мальчики-девочки, выбираем цель и взлетаем?

Не надо хихикать, молодые люди — это виртуал, как ваш «морской бой». Горючки хватит до любой цели. А системам ПВО я отведу глаза. Но — гореть вам. И цель — ваша. Вам решать — кто умрёт на рассвете. И будет умирать от радиоактивного заражения. И в этот день, и в этот год, и в этой истории. Ну! Выбирайте же!

Если вы — «здесь и сейчас», если вы «плоть от плоти трудового народа», то — Лондон. «Раздавить гидру мирового империализма».

И… Ура! Войны не будет! Гитлер немедленно прекращает боевые действия на востоке, германская армия переправляется через Ла-Манш. «Битва за Англию» уже закончилась. Никто не остановит Роммеля у Эль-Аламейды. Пустоши Ист и Вест эндов светятся в темноте от радиоактивности, торчит чёрный зуб молчащего Биг Бена. Зато на всю мощь работают заводы Манчестера и всей Северной Англии. Через год канцлер может начинать новую войну. Не обязательно молниеносную — ресурсов хватит. Вы хотели остановить войну? Через год в войну против Советского Союза официально и всеми своими ресурсами вступят Испания, Япония, Турция.

Следуя системе ценностей Советского народа того конкретного вечера, приняв систему ценностей своих предков — вы войну отодвинули. И поставили свою Родину в худшие условия.

«Если завтра война, если завтра в поход».

Завтра утром вы можете сгореть в облаке пламени над крышей рейсхканцелярии. «Сломать хребет фашистской гадине». Третий рейх содрогнётся. Подрыв летательного аппарата произведём на средних высотах. Что-то около километра-полутора. Радиоактивное облако накроет Берлин. Не только «бесноватый фюрер» — вся верхушка «анти-человеческого режима» сдохнет. Вместе со значительной частью персонала системы управления. В ближайшие недели и месяцы. И поколения — потом. Как после бомбёжки Хиросимы.

Кто сказал «дезактивация»? В том мире нет ещё технологий дезактивирования обширных площадей. Даже своевременная диагностика маловероятна.

«И от Москвы до британских морей

Ищут дозиметры толпы людей».

Война уже началась и ничто не остановит «краснознамённую и славой овеянную»

«И на вражьей земле мы врага разгромим

Малой кровью, могучим ударом»

Казаки — в Лиссабоне, гасконцы — на Колыме. А на вершине всего — «кремлёвский горец». Согласно диагнозу психиатра: «высокопоставленный параноик в состоянии обострения». И «кран правды» для промывки мозгов в каждой квартире. На поколения. И — Третья Мировая война. Вполне «горячая», вполне по Оруэллу. Ваши дети дохнут в джунглях Конго, отрабатывая очередной гениальный замысел ещё недорасстрелянного очередного «легендарного комдива».

А может, сделаем самоподрыв в небе над кремлёвскими звёздами? «Ересь! Святое! Русофобия!». Но… Любой инфекционист вам скажет: самое опасное дерьмо — дерьмо в вашей собственной тарелке. Дезинфицируем? Тогда никого из вас, юные сэры и леди, не будет. План «Барборосса» это — затопление Москвы и Ленинграда, это уничтожение всей русской интеллигенции, ликвидация 20 миллионов этнических русских просто по факту этнической принадлежности. А остальные — «орудия говорящие» у новых землевладельцев на «восточных территориях».

Посмотрите вокруг, посмотрите на своих соседей. Вас — нет. Вы — призраки. Тот набор генов, который сидит в каждом из вас — не возник. Его составляющие, ваши дедушки и бабушки — не встретились. Они сгнили в придорожных канавах, залитых холодными осенними дождями. Они замёрзли на оледенелых полях, пытаясь найти кусок гнилой мёрзлой картошки. Они сгорели в бреду тифозных бараков. Их — нет. И вас — нет. Вы «Как сон, как утренний туман». Лёгкий ветерок — и вы все рассыпаетесь, развеиваетесь. Исчезаете.

Ну же! Машина готова, я сам раскручу пропеллер. Где команда «от винта»? Пора, время «Ч» настало. Взлёт!

Юноша! Что вы на меня так смотрите? На мне нет такого выразительного декольте как на вашей соседке. Вам не надо будет выжимать рукоятку от себя, переводя машину в пикирование, чтобы падать «быстрее камня», как снимал безногий Мересьев «мессера» с хвоста своего ведомого над Курскими степями. У Ки есть тумблер, его надо просто перещёлкнуть. Только скажите: да, готов. Готов спасать свою Родину.

Летом 45, когда уже всем было понятно, что Япония войну проиграла, конкурс на место камикадзе составлял три человека на место. Это к вопросу о силе любви к своему отечеству. А вы?

Ну, дамы и господа, делайте свой выбор! Тяжело? Вот и запомните это: самая тяжёлая проблема в жизни — проблема выбора. Особенно, когда любой выбор — «зло». «Безвыходных положений не бывает» — это правда. Просто бывают положения с только очень дерьмовыми выходами.

Но есть ещё большое несчастье — когда ваш выбор делают за вас. Неважно кто: родители, выбирая вам ВУЗ по принципу — «дантисты всегда хорошо зарабатывают», или председатель районной избирательной комиссии, вбрасывая пачки фиктивных бюллетеней.

«Идёт бычок качается

Вздыхает на ходу:

Сейчас доска кончается

Сейчас я упаду».

Доска выбрана за вас. Вы можете только вздыхать. «Упаду» предопределено другими.

Что — «вы»? В смысле, какой выбор сделал бы я? Так ведь и я человек. «Человеку свойственно ошибаться» и «Ничто человеческое мне не чуждо». И мой выбор если не предопределён, то вполне ограничен. Моей «доской». Возможно, я лучше вас вижу «края» своей «доски», чуть чётче понимаю их происхождение, их прочность. Может быть, «доска» чуть прочнее, чуть шире. Но и бездну «за краем» я вижу лучше. «За краем» — пропасть. Там уже не «я».

Да, мой выбор предопределён моей этической системой. Да, часть её я построил сам. Смотря и думая. А часть — впитана с молоком матери, вбита уроками отца.

«Крошка сын к отцу пришёл

И спросила кроха:

Что такое «хорошо»?

И что такое «плохо»?

Батя не напрягал, не «вбивал». Просто рассказывал и показывал.

28 июня 1941, Крещатик. Рота красноармейцев поднимается от Днепра. Отставший от строя малахольный боец со здоровенной винтовкой командует сам себе, тихо, под нос: «За Родину, за Сталина — вперёд!» и бежит догонять строй. Через три дня эта часть была уничтожена под Житомиром немецкими танками. Вот и попал бы я на его место, и было бы, если бы выжил какое-то время, без вариантов: «грохнем Гитлера из гранатомёта — и пусть всегда будет счастье». Если предки смогут переварить такую победу. Потому что повторить такую же хохмочку со Сталиным — вряд ли удастся. Ну да ладно — предки и сами не дураки. Уберёшь с дороги одну кучу дерьма — другую они и сами расхлебают. Поколениями. Не только не видящих выход — даже не ищущих.

«Но нет его, есть только вход,

И то — не тот».

Потеряв, забив, замучив в разы больше, чем в реальной истории. Захлёбываясь в этом во всём по самые ноздри, сами становясь вот этим же самым. Или — «пылью лагерной»… Расхлебают. Вот только цена…

«Доколе ворону кружить?

Доколе матери тужить?»

Ну ты, Блок, и спросил. «Колю» грохнули в Екатеринбурге. Вместе с наследником и всем семейством. А воронью — никакой разницы. Что «до Коли», что — после.

…

Итак, мы установили, что с целями в попадизме — на уровне инстинктов и предрассудков. А раз так, то какое может быть у попадуна попадание, если и само «яблочко» в профиль?

Однако «торжествующий маразм» попадизма в части целеуказания не исключает наличия системы технологических приёмов воздействия на целевое общество, на предков-туземцев.

Вышеприведённые примеры ориентируются на мышление народовольца-террориста-гебешника. «Грохнем», «завалим», «замочим». Это — верхний уровень воздействия. В качестве цели выбирается первое в системе лицо. Его и «грохают».

Следующий уровень воздействия на общество — средний. Бюрократический. Советники. «Здесь вам не страна баранов, а страна Советов». Соответственно, всякое… «животноводство» исчезает как явление вообще. «Даём советы, не несём ответственности». Что такое бизнес-консультант… Ну, вы это и сами будете «кушать» в больших дозах — распространяться не буду.

Этот «срединный» подход у попаданцев, пожалуй, самый популярный. Даже «Янки из Кентукки» — этим же путём пошёл. Правда, он не на окладе был, а с получением процента от дополнительных доходов королевства.

И снова возникает удивление: что же за человек был этот самый Марк Твен? Выше я уже упоминал его «Таинственный незнакомец». С одной стороны, это продолжение истории о Томе Сойере, с другой — чёткая демонстрация того, что любой выбор, как и отказ от него, есть зло.

«Что ни делает дурак

Всё он делает не так».

Здесь под «дураком» понимается произвольно выбранная особь «человека разумного».

Что-то с Марком Твеном случилось в середине жизни, что-то он понял, куда-то попал. И потом веером как от бедра: «Янки», «Незнакомец», «Соединённые линчующие штаты»… Странные подробности в истории отправки стоптанных сапог за государственный счёт во времена войны с семинолами. И — «слухи о моей смерти были сильно преувеличены».

Мадемуазель, посмотрите на досуге его «Письма с Земли». Вас, безусловно, заинтересует оценка продолжительности полового акта хомосапиенсов с точки зрения ангела божьего. От озабоченности вас это не избавит, но позволит более корректно определить место ограниченной последовательности фрикций в общей картине Вселенной.

Твен не только создал новое направление в литературе — «попаданство назад». Он и задал своему персонажу такую мотивацию, которую практически никто из его последователей воспроизвести не может.

Удивительно, но факт: «Янки» не ставил себе целью счастье потомков. Плевать ему — кто у него там «прилип на хвосте» изменений в историческом процессе, и куда кого потом вынесет. Его и новые современники «чтоб все они были здоровенькие» при дворе короля Артура — не интересовали. Вот здоровье собственной дочки с чудовищным именем «Алло, Центральная» — это серьёзно. А в остальном… Сначала он просто пытался выжить, потом — как-то обустроиться.

«Мне дали кучу слуг. Они постоянно толпились в передней. Но когда мне что-нибудь было нужно — приходилось идти самому, чтобы позвать их». Никаких высоких целей, мессианства и миссионерства. Человек просто хотел жить нормально. И ради этого был вынужден перестроить всю систему. «Для начала я организовал страховую компанию и бюро патентов». Просто потому, что слуг не дозовёшься, полы вечно холодные, а светильники воняют.

" — За что сидишь?

– Я — сантехник. Вызвали в райком, батарея отопления у них потекла. Я глянул и говорю: У вас тут не в батарее дело, тут вся система прогнила. Дали пять лет за антисоветскую пропаганду»

Чтобы один нормальный человек жил нормально нужны годы работы и коренные изменения всего общества. Марк Твен это понимал, а вот его последователи…

Си, сеньорита. Гипотеза о «пришельском» происхождении Твена уже была выдвинута и обсуждалась в мировой литературе. Как и аналогичная гипотеза насчёт Эдгара По. А вот гипотеза о его «попаданстве»… Проработайте эту идею, и вы можете сказать новое слово в мировой библиофилии.

Но нам в России «Янки» не нужен. Жить «на процент от дополнительных доходов королевства, возникших в результате собственной деятельности»… — это сложно. Сильно по-американски. Наши — проще. Гарантированное жалование и полная безответственность.

«Божьего суда» — не боимся: «фу какие суеверия».

Суда потомков — аналогично:

«И мальчики иных веков

Наверно будут плакать ночью

Над временем большевиков».

Распознавание двусмысленности стишка награждается бесплатной поездкой в столицу:

«Вдали нам светил Магадан —

Столица Колымского края»

Позиция попаданцев: «Мы — сами потомки. И суд — наш». А после? После вас потомков уже не будет? Ответ не произносится, но подразумевается. Вполне королевская максима: «после нас — хоть потоп».

А уж местная юрисдикция вообще воспринимается однозначно: «дикие примитивные суеверия тупых ничтожных людишек». Это — о наших собственных предках. А мы тогда кто? «От осины не родятся апельсины» — русская народная мудрость.

И вот, мои «коллеги и коллегши» валятся в исторический процесс, не почистив зубы, не помыв рук и ног. О других частях тела не говорю. Но хоть маленько подумать… А то получается…

Наваляем чего вспомним. Залезем — повыше, вниз — капнем, вверх — обаяем, соседей с насестов — посшибаем.

Нормальная персонализированная революционная ситуация: в верхние — не можется, в нижние — не хочется. Лезем в «между». Даже без мыла. Подход бюрократа-карьериста.

Толстой в «Анне Карениной» очень точно пишет: «Особенность Алексея Александровича, как государственного человека, та, ему одному свойственная, характерная черта, которую имеет каждый выдвигающийся чиновник, та, которая вместе с его упорным честолюбием, сдержанностью, честностью и самоуверенностью сделала его карьеру, состояла в пренебрежении к бумажной официальности, в сокращении переписки, в прямом насколько возможно, отношении к живому делу и в экономности».

Прелестно Лев Николаевич выразился: черта «ему одному свойственная», но — «которую имеет каждый». У попаданцев — явно «прямое отношение к делу». Ну очень прямое. Без извилин. Хоть где. А насчёт сокращения переписки — попаданцы впереди планеты всей. Не припомню ни одного, кто хоть какую перепись проводил. Ну и как можно сделать что-то толковое без стабилизированной информации? Без анализа статистики и её динамики? Без понимания трендов, тенденций, хотя бы приблизительного представления фрагментирования объекта воздействия? Что такое «Death Valley» — «Долина смерти» — не проходили? А ведь непонимание, неверное определение целевой группы — один из самых верных путей в эту самую «долину».

Классики были умными. Они всяким менеджментам с маркетингами не учились, но суть детального подхода улавливали. Можно просто сравнить «Коммунистический манифест» и «Краткий курс». В первом — рассматривается семь социальных групп, во втором, с зубовным скрежетом, максимум — три. Соответственно — результат. Первый закончился ВОСРом, второй — «гэкачепушкой».

«Если истина не совпадает с «Правдой» — тем хуже для истины». В данном случае — для моей Родины.

«Это было, это было в той стране,

О которой не загрезишь и во сне».

Как мне правильно подсказывают с галёрки, если есть верхний и средний уровни воздействия на общество, то должен быть и третий, нижний.

Ваш интеллект, «господин адмирал», явно не успело затянуть в пучину «морского боя», зачисление в попаданцы — откладывается. Ибо вы, как оказалось, умеете считать до трёх, а идеологи попадизма — нет.

Я уже упоминал «педоракс»? Так вот, парадоксально, но факт — нижний уровень в попаданстве не рассматривается.

Уровень массовый. Всенародный. Рыночный. Буржуинско-коммерческий. «Мы обуем всю Россию». Прямое воздействие на широкие массы туземного население. Хоть идеологическое, хоть товарное.

Товарное воздействие… Массовый рынок. Мечта всякого серьёзного бизнесмена. Добровольное, ибо покупатель сам купил, ненасильственное изменение образа жизни и стиля мышления. Сочетание процветания личного, процветания нации, процветания государства… Мимо. Не только не могут — даже не пытаются, даже не задумываются. Хотя живут в этом во всём. Ведь вокруг человека начала третьего тысячелетия практически нет единичных, уникальных, эксклюзивных товаров и услуг. Или настолько уже привыкли, что и разницы не понимают? «Видят, но не разумеют»?

Воздействие идеологическое. Стань пророком. Имамом, проповедником, старцем… И «сильные мира сего» сами придут к тебе. Ведь тебе есть, что им сказать. «В условиях средневековья всякий социальный протест облачается в религиозные одежды». Кальвин и Лютер, Сованарола и Амвросий Смоленский, Маздак и Джон Болл… «Идеи, овладевшие массами, становятся реальной силой». Так дайте людям то, что сделает их «реальной силой»! Великое множество таких идей описано в учебниках по истории. Бери впрямую или модифицируй. У всякого попаданца запас таких идей — вся история человечества. Иди и проповедуй. «Глаголом жечь сердца людей». Но… не идут.

Потому, что для этого нужно выйти вот сюда, как я перед вами? И, глядя в ваши туманные, не проснувшиеся, скучающие глазки, приплясывая и подтанцовывая, изображая театр одного актёра, вбивать и взращивать, наказывать и споспешествовать, заинтриговывать и просветлять. «Сеять доброе, разумное, вечное»… А это тяжело.

«Быть пророком это значит то же,

Если правды жизни не нарушить,

Рубцевать себя по нежной коже.

Смысл идей вбивать в чужие уши».

Больно это. Но зато отдача за такой труд… Вот как сейчас, когда вы смотрите на меня, не отрывая глаз. Когда каждое моё слово не только слышите, но и воспринимаете. Когда в ваших глазах я вижу радость и свет понимания нового. Вашего понимания. Собственного. Вами сделанного и достигнутого. Ибо человека нельзя научить. Ибо человек всему учится только сам. Можно лишь помочь ему научиться. Вот я вам и помог. А дальше — сами.

Всё. Звонок. Всё свободны.

– Глава 69

Сидел я три дня тихо-мирно на крыше, никого не трогал, «профессорил» и «профессерил». Потом один раз, не подумавши, кивнул головой. И пошёл за раками. Как на спусковой крючок нажал. Будто из АК очередью — трясёт, грохочет, затвор туда-сюда мечется, а попал ли куда… Так сходил, что ни до чего стало. Два десятка покойников образовалось. Причём что интересно, мой личный — в то время был только один. Второй Хохрякович. Я так и не выяснил, приходил потом ночью князь-волк по мою душу или нет. Говорят, в ту ночь собаки здорово рычали. Сначала рычали, потом по конурам попрятались и выть стали. А следов никто не видал — «болеславы» всё затоптали, потом дождь пошёл.

Как я голядину с усадьбы выпроводил — пошёл железную часть косы доделывать. Остались две мелочи: начать и кончить. Сама коса и кольцо. Мне по росту больше шестёрки не потянуть. Сдохну на покосе. В прежнем-то теле я и девятку выводил. Но только после нормальной практики. А здесь — что-то типа шестёрки попадалось. Но… до чего же они все корявые. Лезвие узкое, в кузне кованое, полотно разной толщины, задней кромки вообще нет, вся волнами и наплывами. Ручное изделие, факеншит, ни ГОСТа, ни ОТК. Убоище. Но главное — пятка косы. Та часть, которая накладывается на нижний косой боковой срез косовища, где и зажимается кольцом, и расклинивается клином. Они же её просто в ращеп загоняют. А мне нужен наклон правильный, мне нужен вырез между пяткой и полотном ножа. А главное: у литовки на пятке косы — зубы. Два. Которые вгоняются в косьё и фиксирует. Как это штамповкой делается — понятно. Но вот в здешнем стиле… «с помощью зубила, молотка и какой-то матери»… Пришлось идти к кузнецу.

Сидит себе, добрый молодец, на дождик смотрит, в носу ковыряет.

Плохой у Акима кузнец. И по делу плохой, и по-человечески. Как он мне цепочку холопскую с шеи снимал — до сих пор не пойму, почему живой остался. И всех попаданцев не пойму — у них кузнецы местные в первых друзьях-помощниках. Что очень странно: нормальный профи, хоть в чем, столько пустых прожектов за свою жизнь наслушается… Он с «просто поговорить» за дело не возьмётся. Только под серьёзные гарантии, проработанный бизнес-план, под действующий образец. Заявку на грант никогда не оформляли? Или кредит в банке для создания бизнеса без обеспечения недвижимостью? С венчурными фондами дела не имели? Так там люди сидят специально занимающиеся всякими инновациями. Точнее, не всякими, а именно в том поле, про что ваша заявка.

Деревенский качественный кузнец никогда, к примеру, паровой котёл делать не будет. Не потому что не умеет. Просто не будет и всё. Дело новое, незнакомое… Расходы… А главное — у мастера есть репутация. И он ею дорожит. А на всяких непонятках… И это не из серии «загнутых пальцев» — реально вопрос цены.

Опять же русская классика: едет экипаж где-то по траектории Транссиба, но до его постройки. Ломается рессора. Барин к местному кузнецу:

– Исправишь?

– Не. Мастера ждать надо.

Ждут четыре дня. Путешественник весь на нервах. Приводят, наконец, мастера. Молодой, довольно мелкий среди здоровяков-кузнецов, парень. В драбадан. Смотрит, не открывая глаз, говорит, не разжимаю губ. Его уводят, кузнец за полчаса всё исправляет.

– Барин, с тебя четыре с полтиной. Полтина — мне, четыре рубля — мастеру.

– Да ему-то за что?! Ты же всю работу сделал!

– Он — глянул. Мастер. Четыре рубля.

Это подход профессионала. И его цена. Без всяких налогов и мафий. Мастерство — вещь редкая, всегда дорогого стоит.

Да, Черчиль в 41-м говорил о моторе одного из первых МиГов: «изделие деревенского кузнеца». Но говорил это как похвалу: моторы эти и в самом деле можно было ремонтировать в сельской кузнице. И ремонтировали — «война всенародная». Но в мирное время и без особистов за спиной… Профессионал — этот тот, кто умеет. А умение достигается повторением. Русскую народную насчёт кто кому «мать» — повторять не буду. А во всякой «новизне» — повторения нет. Что лучше: «высшее образование или среднее соображение»? У профессионала, как не назови, а кое-какая «вышка» за спиной есть. Годы ученичества, подсоблятничества. Годы тычков и подзатыльников. Оскорблений и побоев. «Вот тебе, мастер, дитё в научение. Кости мои, мясо — твоё» — обычная форма договора при отдаче ребёнка в ученики. Можешь бить ребёнка как хочешь, только кости не ломай. Вот такая «вышка» у всех здешних мастеров.

И менять это, рисковать репутацией, этими годами своей жизни ради «среднего соображения»? Почему «среднего»? А какая тут ещё может быть «соображалка»? После обычных семи лет профессионального обучения с постоянным выбиванием инициативы? «Шаг влево, шаг вправо — конвой стреляет без предупреждения». Или — мастер бьёт чем ни попадя по чём ни попало.

И так не только у кузнецов или вообще — ремесленников. Реформа Никона была так болезненно воспринята русским православным духовенством именно из-за сходной системы обучения трудовой смены. Основная масса попов и дьяконов к середине 17 века на Руси оказались функционально неграмотными. Псалтырь помнят наизусть, в какую страницу не ткни — гонит текст по памяти. А прочитать не может. Потому как — «с отцов-прадедов». Поколение за поколением «с младых ногтей» до глубокой старости учат наизусть и гонят каждый день эти тексты.

И тут Никон тексты меняет. Не сами тексты — детали. Порядок следования, комплектность. Всё — половина духовенство России профессионально непригодна. И дело не в новых идеях, не в том, на каких словах пшеничный хлеб становится человеческим мясом. Мясом этого парня из Назарета. Для исполнения акта людоедства, который в христианстве называется «причастие». А в том, что работник идеологического фронта с крестиками в разных местах, просто не может прочитать инструкцию по модификации ритуала. Соответственно, не годен к службе. И — лишается привычного источника средств к существованию. А кушать хотят все. Вот Никона и закатали чёрте-куда, на Кудыкину гору. Она же — Русский Север.

Так что «два в одном», умение с соображением — редкость, эксклюзив.

Может другим попаданцам просто везёт? А мне дрянь попалась. Работать и не умеет, и не хочет, и гонору выше крыши. Кузнецов на Руси всегда вроде колдунов почитают. Остальные-то кузнечного дела не знают. Но признаваться в собственной необразованности и некомпетентности люди очень не любят. Стало быть — кузнец знается с нечистью. От неё и умения… «не общие». Уважают и побаиваются.

Вот мужичок и пыжится. Только я и настоящих колдунов — волхвов Велесовых — в штабеля складываю. А по прежней жизни состояние «я этого не знаю, не умею, но научусь и смогу» — для меня норма. В моем профессиональном поле сумма специфических знаний меняется так быстро, что знать всё обо всём — просто за гранью возможного. «Век живи — век учись» — мудрость народная про меня любимого. А можно по Стругацким:

«Берём картину мироздания

И тупо смотрим что к чему».

Программисты — третья позиция в мире по уровню профессионального риска. Глаза, сердце, желудочно-кишечный… Но главное — мозги не выдерживают. Сумасшествие. В моём первом трудовом коллективе, ещё во вполне «застойные времена», на сто человек работников каждый год один — в «дурку». Плановые «потери в личном составе».

Похоже на биржевых брокеров. Тот же постоянный стресс от ощущения: «не успел, пропустил, ошибся». К 28–30 годам брокер на Нью-Йоркской бирже «снашивается», переходит на «руководящую» работу. Да хоть какую — только единицы выдерживают дольше.

Человеческие мозги не приспособлены для плотных потоков абстрактной, алфавитно-цифровой информации. Хомосапиенсу нужно чего-то образное, качественное, интегральное. Картинку. Как ставят стрелочные приборы на приборные доски в самолётах: «букву «Т» видишь? Так держать, теперь будем разбираться детально».

А ещё надо иметь крепкие нервы и специфически натренированные мозги, чтобы в этих плотных потоках абстракций, идей, таблиц и описаний — не захлебнуться, поймать главное. Заранее зная, что массу «главного» всё равно упустишь, и потом придётся срочно выкручиваться и спешно закачивать в мозги что-то ну совершенно новое. Или ещё хуже — тривиальное, но с весьма нетривиальными последствиями.

Как дал много- и разно-направленную отдачу на рубеже тысячелетий идейно простенький мобильник. Я уже про «Стелс» вспоминал. Программу эту запустили ещё в начале 80-х. ДАРПА такая в Пентагоне была. Тогда пошли два многомиллиардных проекта. Из второго — интернет вырос. А в «Стелс» впихивали и всовывали. Уже не «лимонарды» — «прелионы». И тут выясняется, что старенький МиГ при ясной погоде и на нормальных высотах эту «вершину технологий» заваливает как кукурузника. А низко летать тоже без толку — 400 миллионов мобильников в руках «еврочленов», с соответствующей сетью ретрансляторов… какая невидимость? — Во-во, ещё один полетел.

А денежки-то уже в… «Вы американский бюджет последние тридцать лет ректально не принимали? Нет? Значит, это кто-то другой».

Как говорит древняя индусская мудрость: «Не стыдно — не знать, стыдно — не хотеть знать». Ох, и тяжело же это — чтоб не было стыдно. Но приходится.

Только — так, остальные в моем бизнесе не выживают. Будут. Не выживать.

Начал я разговор вежливо. Объяснил, на земле нарисовал. Дядя смотрит — морда наглая, глаза оловянные. «Ну-ну, оно конечно»… Не то что не понимает — а и понимать не желает.

«Баял-баял и бай сломал». Ни на слух, ни с картинками — «не, низя, мы с дедов-прадедов…». Пришлось гавкнуть не по-детски. Так бы он меня и послушал. Но в бане снова два покойничка лежат, и команда моя насчёт «гробы держать наготове» по усадьбе уже известна. «Псих мелкокалиберный, сильно вонючий, склонен к самопроизвольному детонированию. Да ну его, придурка лысого…».

Пришлось дяде поднимать задницу. Загнал-таки мужика в кузню

– Давай, топи горн — косу переделывать будем.

– Не, низя. Не по обычаю. Ты не кузнец, не ученик. Выдь с отседова.

Это у них такая техника безопасности. Типа: посторонних — за радиус вылета. Ну уж не знаю — чего у них там вылетает. Только я тут не посторонний, а непосредственный участник техпроцесса. Военпред, как минимум.

– Ты у меня сам отседова… Не выйдешь — вынесут. Не можешь — сам сделаю.

Дошло, что не шучу, только когда я сам начал в горне огонь раздувать, да фартук с него стаскивать. А чего стаскиваю-то? К клещам — нельзя, молот я сам не потяну. Да и кузнец молот в руки не берет. Пришлось ждать, пока молотобойца позовёт. Кузнец сам молотом не работает — молоточком стукает, указывает место, куда молот должен ударить. А молотом у нас машет малый ярый. Не «бо», а просто «ярый». Метра два с припуском. Здоровенный молодец. Дебил. Что-то у него с головой. Младенческая улыбка на устах и двухпудовый молот в руках. Сочетание… вызывает опасения. Кузнеца слушается — как собачка хозяина. Что, после моего наезда, эти опасения только усиливает.

Ещё народ припёрся. Типа: рядом постоять, может поднести чего. И прокомментировать под руку… Пришлось и на этих рявкнуть. Всех разогнал. Пока со зрителями разбирался эти… мастера уже мою заготовку выбранную разогрели и собираются ей пятку вовсе оторвать. Чуть поймал.

– А чего? Ты ж сам сказал — чтоб прямо плотно шло.

Про вырез между полотном и пяткой он уловил: «должно быть пусто». А что, где… блажь детская господская.

– Давай, молотом по всему полотну пройдись — надо сделать тоньше и шире.

– А на чё? И так сойдёт.

– Не коса — «сойдёт», с тебя, дядя, шкура клочьями сойдёт! Я знаю — какой коса должна быть! Я её в руках держал, я их строил и делал! А ты мне… Полотно должно быть шире. Задняя кромка должна быть. И повыше, чтобы траву сгребать. Чтобы трава под ногами не оставалась. Это у вас с горбушами на кочках трава просто вниз валится. А на нормальном прокосе её и срезать, и сдвинуть надо.

– Не, не по обычаю. Тонкое полотно выковать нельзя — деды-прадеды так не делали.

Убью гада. Новогородцы двести лет назад начали трёхслойные ножи делать. Три заготовки разного железа раскатываются молотами в толщину газетного листа каждая. Потом складываются стопочкой и сбиваются вместе. Получается самозатачивающийся ножик — средний слой из жёсткого железа, боковые — из мягкого, легко стирающегося. Сто лет делали, спрос такой был — мастера не поспевали. За любые деньги. Так бренд «нож новгородский» раскрутили, что и ещё сто лет, уже и трёхслойку делать перестали, а и простые однослойные «на ура» уходили. Вот только последние десятилетия несколько поутихло, да и то — конкуренция пошла, арабские кинжалы из Палестины, их аналоги из Южной Германии. А этот мне «лапшу вешает» — и не в «газетный лист», а всё равно — «низя».

Потом сама пятка… Часа два провозились, пока пятку с зубами построили правильно.

– Ну вот и хорошо. Вот и забирай. Пошабашили.

– А кольцо?

– Дык… Завтрева. А ныне уже и вечерять пора.

– Ты у меня не только вечерять — до ветру ходить будешь по команде! По слову моему. Пока дела не сделаешь — не выйдешь.

– Да ты чё, боярыч!? Не пущать меня вздумал?! Кузнецу в кузне командовать!? Мал ты ещё, мне указывать.

– Уйдёшь — уходи. Но назад — не возвращайся.

– Ну, это пущай Аким Яныч скажет.

Ага. А Аким в «Паучьей» веси. Сегодня, пожалуй, уже не будет. Облака подымаются, ветерок поддувает — завтра можно будет уже и косить. А я с такими мастерами ещё день на кольцо потрачу. И главное — есть дело. И оно должно быть сделано. «Завтра докуём» — это когда я скажу. И — «если». Если я решу. Иначе — бардак и разруха.

Не понимает по-хорошему, не хочет работать — исправим. У нас тут не демократия со свободным рынком. Там бы я такого дурня гонористого просто выгнал. А здесь нельзя — хоть и профсоюзов нет, а всё равно: сплошная естественная монополия. Кузнецы здесь пачками свои «сиви» не рассылают, в очереди на вакансии не выстраиваются. Как говаривал Владимир Ильич по поводу слабости пролетариата в только что недавно царской России: «ну не отдавать же власть обратно». Не будем отдавать — будем применять. Сбегал за своими, по дороге объяснил ситуацию.

Вернулись к кузне — они уже и горн залили, и закрывать стали. Перестали. Без разговоров-уговоров. Ивашко с Чарджи обоим — сабли к горлу. Кузнец начал, было, снова возражать, права качать.

«По фене ботал, права качал.

Сыграл по бубнам и замолчал».

По «бубнам» сыграл Ноготок. Точнее — в «бубен». Правой — прямой в челюсть. Чистый нокаут. Дотренировался. Перспективный полутяж мог бы получиться. Обоих железячников повязали и повели на конюшню — другие новые таланты Ноготка демонстрировать. На конюшне… половины народа в усадьбе нет, но нарисовались почти все, кто в усадьбе есть. Кузнец, оказывается, многих достал. Как хвастовством о собственном мастерстве, так и этого мастерства отсутствием. Опять же, порка кузнеца — нечто из области экзорцизма с примесью экстремизма — отдаёт и чертовщиной, и опровержением устоев. Театров здесь нет, публичная порка — главный вид лицедейства. Или правильнее — «задодейства»?

Кузнец на подвесе очухался. Крепкий здесь народ, свободолюбивый — матом кроет из полуобморочного состояния в любой, самой неудобной позе. Высказывается… непрерывным потоком. В паузу вклинился Ноготок:

– Господине, как бить-то?

Я пока формулу вспоминал, типа: пороть жестоко, или там — немилостиво, Ноготок уточняет. Негромко, но внятно, всем слышно:

– Он тебе вообще как, ещё нужен?

Я как-то призадумался. А народ притих. У Ноготка, конечно, не кнут, а плеть. Но в руках мастера… А насчёт заготовки гробов я уже распорядился. И Хотена насчёт могил озадачил. Тишина. Кони все в весь уведены. Только в углу у ворот кто-то воет тихонько. Пригляделся — кузнечиха беременная стоит, концы платка в рот засунула, руками прижала и скулит. Баба на последнем месяце, как бы с перепугу не родила. Может, пожалеть кузнеца? Ради жены, будущего ребёнка… Да и вообще — я что, и вправду «зверь лютый»? Взрослого мужика плетью публично драть… Как-то это сильно на станичников смахивает.

А в воротах Сухан стоит. Статуй неподвижный самоходный. Вот я завтра на покос, а его куда?

– Слышь, кузнец, мне к утру ещё и вторая коса нужна. Сделаешь?

– Я те…

И далее пошёл сплошной «бип-бип». Тот самый сигнал, который подавал первый советский искусственный спутник Земли всему миру. Так вот что они имели в виду! Так вот с чего началась эпоха освоения космоса! С того самого, что в третьем тысячелетии постоянно заменяют «бип-бипом» в существенных частях любых интервью с очевидцами событий. Любых. Как в общеизвестном рассказе чукчи о праздничном салюте по поводу дня Победы.

Да, любят у нас короткие трёхбуквенные слова с йотом и хером. Эти буквы в кириллице — все реформы алфавита пережили. Ни царь Пётр, ни нарком Луначарский их истребить не смогли. Ввиду повсеместного применения. Общеизвестные примеры употребления: «кий» или «ухо». Только мне сейчас вся эта фонетика в исполнении подвешенного кузнеца… Как гласит русская народная, многократно проверенная: «хоть горшком назови, только в печь не ставь».

Правда, в рамках филологических построений кузнеца возникает закономерный вопрос: а что именно вы в данном контексте подразумеваете под словом «печь»? Если то, про что конкретно говорите, тогда — можно. Я в этой «печи» бывать люблю, чувствую себя как дома.

Я обошёл подвешенного за руки кузнеца по кругу, «Голый товарищ Полыхаев разительно отличался от товарища Полыхаева одетого». Ленив у нас кузнец — по мускулатуре видно. Не то выпирает.

– Ладно. Штаны с дурака спустить. Ноготок, для начала — десять ударов в полсилы.

И проходя мимо разворачивающего плеть Ноготка ему на ухо:

– Яйца поджарь маленько.

Дальше пошла рутина: отработанная веками технология порки в исполнении обученного мастера, с типовой оснасткой и обычным исходным сырьём — простолюдином привязанным. С очевидным и ухо-слышным контролем качества процесса на каждом этапе. Правда, с моей инновацией в форме кузнецовой голой задницы. Ну вот, день не пропал даром — хоть что-то спрогрессировал! Коль «покособище» не внедряется — внедрим «поподёрище».

Я уже говорил: здесь плетью штатно работают по спине, а не по ягодицам. А тут мне моё «босоногое» детство вспомнилось. Из-за этого кузнецового «бип-бип».

Был случай… Единственный. Когда батя мой не выдержал. Я тогда, года в четыре, начал громогласно и публично осваивать русскую ненормативную. Не понимая смысла, но уловив эмоциональную насыщенность. Когда соседи пожаловались — батя ремень и снял. И применил. А потом внятно объяснил разницу между «знаю» и «излагаю». Теперь вот пришёл случай спрогрессировать порку плетью по голой заднице и на Святой Руси. Надо, надо приобщать диких туземцев к вершинам человеческого прогресса.

После первого удара мат перешёл в визг. После второго — в вой. После третьего, с элементами «поджаривания», раздалось «ой» и потекли жидкие жёлтые отходы производства. Задушевно-проникновенное «у-у-у» прервалось после пятого, который Ноготок, как днем Светане, положил по лопаткам. И возобновилось хрипящим визгом, когда очередной удар лёг по верхней части ляжек. После восьмого я остановил процедуру.

Как я уже говорил — народ здесь крепкий. Никаких обмороков, потерь сознания. Отливать не пришлось. Заглянул мужичку в глаза. Мне с моим росточком удобно. А он стоит сжавшись, глаза зажмурены, борода в слюнях вся. Ждёт продолжения.

– Как дела, дядя? Будем косу ковать или спину подставлять?

– Как Аким Янович скажет.

Ну, крепок. Самураи говорят: потерять лицо. И делают харакири. Кузнец — не самурай. Но унизил я его основательно: сопляк учит мастера кузнечному делу — какой коса должна быть. Потом публичная порка свободного человека. Да ещё с голой задницей и свободно болтающимися на каждом ударе… Здесь это называют «срам». Хотя другое название, на мой взгляд, правильнее — «дар божий». Но это я так думаю. А здесь — такое и холопу даже… А вольному — прямой позор. Ещё и описался. Перед соседями, перед женой. А главное — весь ореол таинственности и незаменимости, такой ремесленный вариант «вятшести» — с визгом и мочой вышел.

Но здесь Угра, а не Хонсю — до харакири дело не дойдёт. Да и плевать мне: или он будет делать по-моему, или не будет делать ничего никак. Всё равно, во всем этом мире, кроме меня, никто литовку не построит. Нет литовки — нет нормального покоса — будет голодовка. И не одна. Косу сделать — нужен кузнец. А эта «позиция в штатном расписании» на усадьбе — занята. Другого кузнеца у меня нет, да и этот не гож. Или — сделает, или — сдохнет. Не хочешь насилия — не создавай монополии. Ну, или — чтоб боеголовки были на оперативном дежурстве.

– Ноготок, ещё парочку и по-жёстче.

Ноготок исполнил. Как-то я раньше не понимал, почему в средневековых обществах палач — постоянный спутник правителя. В числе первых советников всякого государя. У нас-то это так, технический работник. А здесь — из первых и приближенных. Поскольку служба у него — из важнейших: вразумлять неразумных.

– Значит так, дядя. Или мы ждём владетеля. И покуда ждём — тебя порем. Потому как кроме Акима Яновича мой приказ никто отменить не может. Сегодня Аким уже не приедет, а до утра ты не доживёшь. Или ты извиняешься за свою глупость и идёшь делать как я говорю. Идёшь и делаешь плохо, хитришь, медлишь — возвращаешься сюда. Уже не под плеть, а под кнут. И — в полную силу. Я тебя силком в кузню волочь не буду — решай сам.

– А… хр… мать…

– Ты давай чётко: да, господине. Сделаю по слову твоему. Сам был дурак. За что прошу простить. Ну!

Всё-таки пришлось Ноготку ещё раза четыре пройтись. Нормальная дикция и громкость установились только после того, как два закоревших коготка хвостиков плети вошли на всю свою глубину в правую ягодицу «высокой договаривающейся стороны».

…

Мда… та ночка — была ещё та ещё.

Кузнец шипит, матерится. Сесть не может — больно. Стоять не может — ноги не держат. Дважды на ровном месте падал. А молодец с молотом улыбается. Самый кайф был, когда я заготовку клещами держу, а мимо носа молот двухпудовый пролетает. Скомандует кузнец: «пол-локтя влево» и пойдёт хреновая железяка мне в темечко. Потом меня Ивашка сменил, а я пошёл в сенник и приволок жердину берёзовую — для Сухановой косы косьё делать. Мужик здоровый — и берёзовое потаскает.

Почему в сеннике берёзовые жерди всегда валяются — не знаю. То есть знаю, конечно, что ими там сено прижимают, но почему именно берёзовыми? Похоже — влияние инопланетян. Как они на своих тарелках сено упаковывали, так наши и восприняли. Единственное разумное объяснение.

Провозились до полуночи, потом кузнеца отпустил, своих спать отправил, стал прикидывать из чего «бабку» делать.

Косу можно точить, можно тянуть, можно отбивать. Горожане о косе только про отбивку знают. Дескать, вышли мужики на край луга, вытащили из карманов бруски точильные и давай стучать-перезванивать. На самом деле, это так — мелочь. Строить инструмент нужно дома. А на лугу только чуть подстраивать. Брусочком. А дома косу тянут. Расклёпывают. Берёшь полено, в торец вбиваешь кусок жёсткого железа — «бабку» — с прямой, полукруглой в профиль, верхней кромкой, и, жёстким же молотком, нанося удары краем молотка по миллиметру, по пол, от края собственно лезвия, чуть наискосок, чуть к себе… У компа этому не научишься. Угол отклонения, сила удара, качество самой косы и инструмента. Перетянул лезвие — оно рвётся и получается пила с зазубринами. Слишком широко от края лезвия отступил — на покосе можно целиком полотно порвать. Недоклепал… Коса траву не режет, а гладит. И чего тогда брался?

Вот если ты целый сезон разные варианты пробовал, да с этой косой так наломался, так устал, что и спать не можешь — болит всё… Да ещё при этом внимательно думаешь — где ошибку сделал. Ну, тогда, через пять-семь сезонов станешь мастером. По клепанию. А я — не мастер. Так, дилетант. Надо было ещё в той жизни визитку заказать: «Ванька-косарь, дилетант. Оттягиваю и укакашиваю».

Не сообразил я с визиткой. А тут, на «Святой Руси», она мне… Так что спокойно вытягиваю косу. Коса тянется во время покоса почти каждый день. Под разную траву по-разному. Если трава шелковистая, её только сильно оттянутой косой и возьмёшь. Кстати, так можно и не только с косой. Я как-то двум подружкам в той же технологии обычные тяпки настроил. Так они тяпки свои на одном краю помидорного поля в землю кинули, на другом краю — из земли вынули. Сами идут — балабонят, сплетничают — никаких усилий. Только успевай помидоры от бурьяна отличать.

Наконец и я угомонился. Вышел на задний двор отлить перед сном, а в Марьяшиной избе лампада светится. Волоконное окошечко не заткнуто наглухо, не занавешено. Однако странно — в избе и так дышать тяжело, окна не откроешь — комарьё налетит. А когда ещё и лампадка воняет… Опять же — пожарная безопасность. «От малой свечки Москва сгорела». Тронул в гриднице дверь — опять странно — не заперто. И через сени видна дверь в избу. А том свет пробивается. Ну, надо посмотреть.

Посмотреть было на что. На Марьяшу. Я только заглянул в избу, увидел свою как-бы сводную сестру и понял: что-то не так. Потом дошло: Марьяна Акимовна спит напоказ. А какие могут быть другие варианты, если у бабы на голове не платок, а лёгкая косынка, на затылке завязанная? Так что ушки видны. А в ушах золотые серёжки отсвечивают. Как-то так получается, что во все времена дама одевает украшения в постель, если предполагает там встретиться с кем-то из малознакомых.

Второй симптом: рубашка. На ней — «срачница». Она же «срамница», она же «сорочица». Она же сорочка: две лямочки, позднее переименованные в бретельки, позволяют любоваться открывающимся видом белых круглых плечей и точёной шеей. А красивая женская шея… На которой ничего в складочки не собирается, по которой адамово яблоко туда-сюда не дёргается… Ну что сказать — последнюю сакскую королеву Англии называли Эдит — Лебединая шея. Дочка её — Гита — в мать пошла. Красотой. А замуж — за Мономаха. То-то Мономах так печалился, когда она умерла.

Но добило меня не это. В избе довольно жарко, и поэтому госпожа боярыня прикрылась одеялом не по шейку, не по плечи, а несколько ниже — под грудь. Каковые, хоть левая, хоть правая, хорошо просматриваются под тонким полотном сорочки. Включая явно поднявшиеся крупные коричневые соски, хорошо, насыщенно окрашенные ореолы, и собственно возвышения, прелестной полусферической формы нежно белого цвета. Загадочно просвечивающие и выразительно оттопыривающие полотно рубашоночки. И всё это дышит. Причём отнюдь не в режиме медленного сонного дыхания. А скорее наоборот — трепещет. Не то в ожидании, не то в предвкушении. Не то — в том и другом одновременно.

Где у меня запекло — объяснять не надо. Туда же и кровь вся от мозгов отхлынула.

" — Доктор! Доктор! Я — импотент!

– Не встаёт?

– Наоборот! Так быстро встаёт, что бьёт по лбу! Теряю сознание и ничего не получается!»

Я как-то несколько сильно залюбовался этой картинкой. Как-то во всюда сразу бежать захотелось. Мысли всякие… не, не мысли — обрывки мыслей. Типа: «а вот я счас… и сразу… и левую, и правую… и вот так, а потом…». Марьяше пауза показалось долгой. Она так, как бы сонно, приоткрыла глазки:

– А, это ты, Ванечка. А я тут немножко задремала. Давно ты ко мне не заглядывал. Да ты присядь. Как поживаешь? Всё в делах, в заботах?

И, изображая, утомление от света лампадки, прикрывает глаза локтем. Причём той рукой, которая с моей стороны. Как местные мужики реагируют на вид голых женских подмышек — я ещё в Киеве хорошо понял. Особенно, когда они бритые. Не мужики. Смысл понятен — дама подготовилась к встрече. Причём, учитывая известные ей мои парикмахерские предпочтения, именно со мною.

«Если женщина просит…» — то, по песне, даже и снег не идет. А я уж тем более — никуда не пойду.

Присел на постель, одеяло подвинул и ручку свою ей на лодыжку положил. Ага. Прямо на кожу. А куда ещё? Прямо на голую женскую тёплую гладкую… Она так… очень глубоко вздохнула. И очень медленно выдохнула. Но руку с лица не убирает, ногу не отдёргивает. Только дышит… интенсивно. Я, наверное, тоже. Потому как кровь к лицу прилила, и телу жарко. Всему телу. Включая его кое-какие, в обычном состоянии не сильно заметные и не далеко выступающие части. В обычном — да. А вот в этом… Даже не усесться никак.

Дальше пошёл «Обязательный обман — умный разговор». Про здоровье.

– Я ныне уже и вставала сама. Лубки сняли, ходить могу. Только вот ослабла я. Да и болит нога, коли долго хожу.

– Тут болит?

– Нет.

– А тут?

– Ваня… у меня другая нога сломана была.

Почему у Кукина: «Заиграла в жилах кровь коня троянского»? Троянский конь — деревянный. А я — нет. В смысле — не деревянный, а вполне живой. Конь. Со всем этим… жеребячьим. Или, правильнее, жеребцовым? Но — деревянным. Совершенно. Аж звенит. Особенно, когда у меня под ладонью уже не лодыжка, а нежная, удивительно гладкая жаркая кожа внутренней стороны бедра. Женского. Это — под ладонью. Я бы даже сказал — под запястьем. А под некоторыми пальцами — интимная брижка. Поскольку таковую же, но — стрижку, я здесь ещё не спрогрессировал. Идиот ленивый! Вот что прогрессировать надо было в первую очередь!

А под средним и безымянным — просто пылают огнём уже набухшие, плотные такие, внутренние губы. А перед глазами у меня молодая красивая женщина с великолепно очерченным, трепещущим под тонким полотном, бюстом и в совершенно полностью отдающейся позе с прикрытым локтем лицом — поза ожидания: а вдруг стыдно ей будет. Чего-нибудь эдакого…

" — Хорошо ли тебе, девица? Хорошо ли, красавица?

– Ой, дедушка Мороз, хорошо! Так хорошо! Но так стыдно…».

Это — русская народная сказка. А такая же, но — мудрость, гласит: «Темнота — друг молодёжи». Что и озвучивается Марьяшенькой:

– Ванечка, лампадку загаси.

Пришлось оторваться. От всего этого… Поплевал на пальцы, прижал фитиль. Он немного по-чадил, темно стало. Вернулся к постели, а Марьяши и не слышно. Будто и не дышит, будто спит. Ага, устала и заснула. Я, было, сунулся к лицу проверить.

«А девица не спала

Того поджидала.

Правой ручкой обняла.

И — поцеловала».

Хорошо поцеловала — наповал.

«Меня милка провожала

И растрогалась до слез.

На прощанье целовала

То меня, то паровоз»

А у нас тут не провожание, а совсем наоборот. И я — один за всех. В смысле: и за себя, и за паровоз. Причём — курьерский.

Все тряпки с меня слетели в момент, рубаха вместе с поясом и банданой, штаны вместе с сапогами. Дольше всех портянки продержались. Почти до самого конца акта. Всё-таки, две недели воздержания после месяца обильной диеты — это много. Это я про неё. Не смотря на всё произошедшее. Стосковалась девочка, соскучилась. Тут не до затянутого коитуса, не до ласк «щемящих до боли». Всякое… «прологирование» — пофиг и нафиг. Тут, как в фольклоре: «Ей охота, и мне охота — вот это охота». Ураган. Торнадо. Взлетают — все.

Господи, какое это удовольствие обладать красивой зрелой здоровой женщиной! Желающей и желанной. Когда каждое прикосновение к ней вызывает дрожь, аж волосики по спинному мозгу встают дыбом. Когда каждый кусочек её тела хочется одновременно и поцеловать, даже не касаясь, только дыханием. И укусить, вырвать, сгрызть. Когда её всю хочешь то завернуть в клубочек, спрятать, уберечь. То наоборот — раздвинуть, развернуть, вывернуть, распять. Чтобы войти в это во всё — глубже. Не только туда куда…, а вообще — чтоб чувствовать всё её тело. Везде, всей своей кожей, и изнутри, и снаружи… И вот, выворачивая её и проникая в неё, доходишь сам до края в себе самом, до предела, когда уже нет сил вздохнуть, когда весь как сведённая судорогой запятая, вставшая на дыбы, как одноногая балерина на пуанте. И… и тут собственно любовная судорога. И уже тебя самого вскидывает, разворачивает, выворачивает в обратную сторону. А потом обратно, а потом снова…. Всё слабее, всё тише… Можно уже выдохнуть. И вздохнуть. Вообще, вспомнить об этом ненужном занятии — дышать. И чувствуя, как дрожат мышцы рук, ног, спины, живота…, осторожненько, чтоб не наступить коленкой и не сделать ей больно, перелезть через её раздвинутые ножки. Одну ножку. Прикасаясь, напоследок, своей кожей к её. Хоть где, хоть чем, хоть к чему. Потому что — невозможно оторваться. Потому что — нет сил продолжить. И просто быть — тоже сил нет.

И рухнуть носом в подушку, чувствуя, как мгновенно выступивший по всему телу пот, успевает не только впитаться в постель, но и остыть, охладить твоё собственное, пышущее жаром собственной крови и её ласки, тело. Тело, которое хранит, которое всё помнит. Которое ещё звенит от тока крови, от судороги восторга. И медленно успокаивается…

Одна лондонская школьница определила окружность как прямую. Которая обвилась вокруг дырки. Пожалуй, символом незабываемого секса должны являться две прямые, обвивающиеся каждая вокруг своей дырки, вывернувшись наизнанку. И пересекающиеся в одной точке. В отличие от свадебных колец на крышах автомобилей, которые пересекаются в двух. Или колец олимпийских, которые соответствуют шведской семье небольшого состава с переменной ориентацией всех супругов.

Как выжатый лимон. Где моя хвалёная выносливость? Где-где… и пошутил. Выносливость может быть выдающейся при работе с внешними объектами. А когда «мышца с мышцою говорит», и обе твои собственные… У меня ведь тоже со времени «заклинания» Пригоды никого не было. Так оргазм по всему телу прошёлся, что аж на затылке мышцы болят. И приятный, затихающий звон во всех остальных местах. Даже в мизинцах. Во всех. И на руках, и на ногах.

Лекция в медицинском:

– Мужчина во время полового акта расходует столько же энергии, сколько при разгрузке железнодорожного вагона.

Мечтательный голос с галёрки:

– Эх, я бы сейчас пару вагончиков разгрузил…

Чудак. Не приходилось тебе разгружать пульманы со стекловатой… Когда неделю всё чешется и колется. Как у вшивого до бани. Хотя, если отбросить все сопутствующие и рассмотреть чисто энергетически… Сходное тепло и лёгкий звон в каждой мышце. Только после вагона можно принять стопарик и расслабиться. А здесь надо ещё разговаривать.

– Ванюша, тебе хорошо? А мне-то как хорошо. А здоровье-то твоё как? После плена-то твоего у волхвов? И у меня не болит. А что ты мне подаришь? Как «чего хочу»? Ты же от волхвов ихний клад принёс. А правду бабы говорят, что ты на Купалу папоротника цвет нашёл? Как это — «папоротник не цветёт»? А чего ж ты тогда ночью из «Паучьей веси» ушёл? Ой, Ваня, ты такой хитрый, только меня не обманешь. Уж я-то тебя знаю. Всего знаю. И везде. И тут… И вот тут тоже знаю… Вот я и говорю — всякое растение семена дать должно, а для этого — отцвести. Глупый ты, Ваня, это ж каждому ведомо, что папоротник как раз на Купалину ночь цветёт. И кто его цветок сорвёт, тому все клады открыты. Ну что ты смеёшься, ты ж его левой рукой брал. Иначе бы меч свой не удержал бы. Ты чем руку-то заворачивал? Нужно тряпицей — красной или белой. Кто тот цветок найдёт — тому никакие оковы не страшны. Его железо никакое не удержит. А черепаху ты где нашёл? Как какую? Ну, так все ж знают…

– Глава 70

Марьяша увлечённо проводила ликбез по очередному местному суеверию, совмещающему в себе и цветок папоротника, который никогда не цветёт, и разрыв-траву, которой в природе вообще нет.

Итак, желающие обладать разрыв-травой отыскивают гнездо черепахи и выжидают время, когда черепаха, оставив гнездо с яйцами, уйдёт из него. Тотчас же не медля, гнездо огораживают железными гвоздями, вколотив их в землю, и, устроив такой тын, удаляются, чтобы черепаха не могла видеть неприятеля. В известное время черепаха подползает к гнезду и видит, что при всех её усилиях она не может взойти в своё гнездо, тогда она удаляется на некоторое время и затем возвращается обратно к гнезду с травою во рту, от прикосновения с которой каждый гвоздь вылетает. Тогда наблюдатель подходит уже смело к гнезду, берет траву и врезывает её в ладонь левой руки, а не правой, иначе тогда ему нельзя будет держать в правой руке оружие. Человек, обладающий этою травою, легко может разрушать все железные замки и оковы. Достаточно ему прикоснуться этою травою до железного замка, как он распадётся сам собою.

Эти анти-железячные свойства и предлагалось использовать для поиска данного магического дендроида: ночью выйти на луг и косить траву. Если у кого коса сломалась — нашли. Разрыв-трава цветёт в полночь на Иванов день и держит цвет не долее, сколько нужно, чтоб прочитать «Отче наш», «Богородицу» и «Верую». Как это совместить с продолжительностью ночного покоса или черепашьих бегов — непонятно. Среди множества странных свойств этого цветка/травы — упорный нон-конформизм. Постоянно плывёт против течения. Поэтому предлагается другой вариант сепарирования: весь накошенный гербарий выбрасывают в реку. Простой силос сплывает вниз по течению, магический — в другую сторону.

Эта же универсальная отмычка растительного происхождения обладала, по мнению туземцев, ещё и функцией миноискателя. Однако, поскольку противотанковые и противопехотные мины ещё не получили широкого распространения, то единственное применение данной «быстроцветущей катушки индуктивности» сводилось к обнаружению кладов. Ну, в принципе, да — металла здесь мало, как в наушниках запищало — можно копать.

Мои вялые попытки отбрехаться пресекались на корню с жаром, не меньшим, чем недавние любовные ласки. Логическая цепочка получалась неумирущая. Весьма странный мальчишечка ушёл из селения в ночь на Купалу. И не с девкой, чтоб баловством на природе заняться, а со здоровым мужиком-ратником. Зачем? А за цветочком волшебным. И нашёл. Что подтверждалось последующими событиями: из плена освободился, волхвов победил, капище истребил, всех одолел. Ещё и мешок серебра нашёл и принёс.

– Ванечка, мы теперь с тобой много-много серебра откопаем. И серебра, и злата, и всяких каменьев дорогих. Богатыми будем. Ой, как обустроимся! Я тебе во всём помогу да посоветую. Ты Николашку своего гони — я сама добрых купцов знаю. И остальных гони — они тебе чужие, а я — своя, я же тебе родная, я-то за добром присмотрю, постерегу когда надо будет. А то, что ты принёс, ты мне покажи. Или тебе жалко?! Ты себе ещё накопаешь, я тебе такие места покажу… батяня рассказывал. А у волхвов что взял — там чего? Там такие серёжки хорошенькие есть, бабы сказывали, — с сапфирами. С синенькими такими камушками. А ещё там монеты золотые были. Так я думаю монисто себе золотое сделать. Ты ещё те добавь, что с Корькиной спины вырезал. Красивое монисто получится. А ещё там… Да ты принеси всё — я сама выберу, по-примеряю. Отберу наперёд. Ну, чтоб тебе каждый раз головушку не ломать — что в подарок принести. Ну как «за что»? Я же тебе дала. Тело своё белое, любовь мою горячую. Тебе подарила. Ты теперь отдариваться должен. А «наперёд» потому лучше — тогда я тебе отдаривать буду, тебе и голову ломать не надо — чего принести, да понравиться ли сударушке. А я теперь женщина бедная, вдова одинокая. У меня один на весь свет сынок-сиротинушка родименький остался. Мне теперь и подарки-то дорогие делать некому. Никто обо мне не позаботиться. Так что вели Николашке принести мешок с твоим златом-серебром, а я уж отберу, чего мне к лицу да по сердцу.

Всё-таки с профессиональными проститутками легче — говорить не нужно. Цена известна заранее. Получил-заплатил-отвалил. А тут…

" — Месье! А деньги?

– Мадам! Гусары денег не берут!»

Видимо, ощутив моё несогласие с её логическими умопостроениями, Марьяша навалилась мне на спину, прижалась грудью и стала елозить.

– Чувствуешь, какие они крепкие, какие горячие? Чистое золото — как огнём горят. Клад настоящий. А соски-то у меня… ох как ты мне люб, миленький. Ох как я тебя приголублю-приласкаю.

Как известно, женщины бывают двух типов: «прелесть какая дурочка» и «ужас какая дура». Да, бывает множество исключений — умные женщины. Которые подтверждают общее правило. Помню, была в прошлой жизни у меня одна знакомая. Жена моего хорошего приятеля. Маленькая, чёрненькая, остроносая. Так я в её присутствии просто боялся рот открыть — такое ощущение, что перед носом свежее-точенной бритвой машут. Бритвой мощного, блестящего интеллекта в сочетании с таким же языком. Э-эх… И где они? В Саратове — ещё не родились, в Хайфе — ещё не похоронили. Уехали они. Уедут. Эмигрируют.

А пока у меня на спине стремительно эмигрировала Марьяша. Из одной категории женщин — в другую.

…

В её воркование вдруг ворвался звук удара двери о стену, топот быстрых шагов. Дверь в избу распахнулась и ввалилась куча народу. По крайней мере, в первый момент, мне именно так и показалось — толпа. Впереди — Хотен с факелом, с ним рядом — Ольбег и Любава. Пара секунд полной тишины. Потом Марьяша ойкнула и откатилась к стене. Во время наших игр одеяло упало на пол, а сорочка у неё короткая. Нам она в наших играх — не мешала. Как сейчас не мешала новоявленным посетителям изучить, оценить и прочувствовать.

Молодая вдова, застигнутая на месте распутства, судорожно натягивала одной рукой сорочку на коленки, другой — выдёргивая у меня подушку, которой потом тоже пыталась прикрыться. Интерес к откопанным драгметаллам был временно полностью заслонён интересом к постельным принадлежностям.

Как известно, принципиальная разница между французским сексом и русским в том, что у них — «без нательного белья», а у нас — «без постельного». У нас тут было и то, и другое. Но не для всех. Я явно оказался в роли: «француз в России».

Единственное, что порадовало, так это отсутствие культовой фразы: «Невиноватая я — он сам пришёл». «Бриллиантовую руку» здесь ещё не смотрели.

Совершенно ошарашенное выражение лиц у всех нежданных гостей стало меняться. В разные стороны. У Любавы сначала появилось обиженное выражение. Потом она скривила губки, выражая крайнее презрение. Покраснела. И выскочила вон. Ольбег захлопнул рот и залился яркой краской. Волной. Сверху вниз. Полыхнул. Что-то промямлил, дёрнулся и тоже вылетел вон. А вот у Хотена морда лица расплылась в широченную масляную ухмылку. Похотливая физиономия с примесью гордости: «а вот я чего знаю…».

– Чего припёрся?

– Дык… Эта… А, тама кузнец с подмастерьем кузничиху убивают.

Вот так. А ты, Ваня, думал, что быть обнаруженным голым в постели вдовушки-сестрицы — последняя неприятность в текущем историческом моменте? Нет, Ванюша, мир богаче любого человеческого представления. Ладно, сделанного не воротишь, остаётся только не сделать ещё чего-нибудь. Из непредставимого.

– Как ты меня нашёл?

– Дык… Эта… Ты ж Сухана оставил под дверьми. Где Сухан — там и ты. Долбонлав Сухана углядел и указал.

Буёвый у меня зомби — можно использовать в качества буя для указания места погружения. Требовать от Хотена, чтоб он не болтал… Сотрясение атмосферы — пообещает и всё. Осталось только сохранить достоинство в этой пикантной ситуации. Хотя… Перед кем я, собственно, испытываю смущение? Перед грязными, необразованными туземцами? Которые совершенно некомпетентны ни в гламуре, ни в дискурсе? Я уж не говорю о ватерклозете и интернете. Которые верят в абсолютную чепуху вроде посмертного воздаяния, порют друг друга плетями и совершают кучу иных, совершенно непристойных и не политкорректных, вещей? И мне интересно их мнение?! Да пошли они…

Моя попытка поцеловать Марьяшу на прощание в щёчку, была отвергнута. С такой искренней яростью, что я даже удивился. Ну и ладно, напоследок оправил рубаху под поясом и двинулся. На всеобщее обозрение и обсуждение.

Во дворе было не до моих постельных шалостей. Там кипела жизнь. В форме бабьего воя и мужицкого мата. Толпа усадебных столпилась возле избы кузнеца и неразборчиво шевелилась там, в темноте, под неровным, пляшущим светом двух факелов. Моё появление, с Хотеном в качестве передвижного непрерывно говорящего фонарного столба, немедленно было замечено. Акустика резко усилилась. Как в части воя, так и в части мата. Добавилась третья составляющая — неостановимое желание всех участников немедленно ввести меня в курс дела.

А дело-то совсем дрянь.

Как я понял из потока междометий… Что такое: «разнонаправленное» — понятно. Это когда из одного места — в разные. А наоборот? Когда всё — в меня одного, но из разных мест — это как? Ливневая канализация? Площадь трёх вокзалов? Вот так мне и объясняли — все сразу.

По предположениям почти очевидцев, то есть всех вообще, кузнечиха по возвращению мужа домой, попыталась утешить поротого мужа. По одной из версий, бедная женщина чересчур сильно потрогала пострадавшую от плети существенную часть своего супруга. По другой — пострадавшая часть перестала функционировать. Что вызвало крайнее возмущение владельца этой самой части. Ленивый и бестолковый кузнец оказался достаточно умелым и энергичным супругом. В том смысле, что стал успешно избивать свою беременную жену. Оберегая чрево своё, женщина выскочила из избы, но была сбита с ног на крыльце, где и приступила к процессу собственно родов.

Как известно, между человеческой жизнью и симфонией есть некоторое различие в увертюрах. Раздражённый издаваемыми звуками, хозяин домовладения призвал своего подмастерье и велел успокоить благоверную. Ударом кузнечного инструмента типа молот двухпудовый по голове. К чему означенный передовик производства и приступил. В столь свойственном ему доброжелательно-улыбательном стиле. Однако, поскольку обычного целеуказания молотобойцу места нанесения удара молоточком не последовало, то ярый малый попал своим двухпудовым молотом женщине между лопаток. Женщина к этому моменту уже родила и пыталась уползти на четвереньках, волоча за собой висящий на пуповине плод. Молот сломал женщине спинной хребет, но, по недостаточной длине своей, не пробил её насквозь, а застрял. Поэтому молотобоец вытаскивал засевший молот с раскачиванием. Так что теперь из раны торчали обломки рёбер, нечётко белеющие в неверном свете факелов.

Очень захотелось блевать. Даже не всматриваясь во всё то, что там белеет и чернеет. Но нельзя — проявление слабости. Тем более, что за потоком подробностей, высказываемых местными, явно сквозит меленькое такое любопытство: «а чего этот боярыч теперь делать-то будет?».

Ну и как из этого… дерьма выбираться? Выключаем собственный ливер. Напрочь, наглухо. Включаем мозги — анализируем картинку.

Натюрморт. Или пейзаж? Явно не батализм с маринизмом. Нет, всё-таки натюрморт. Есть плод, и есть «морт». А всё вместе — сплошной местный «натюрлих». Что в переводе с немецкого означает — «естественно». Естественно то, что муж властен над женой своей. Вплоть до «живота». Жизни. Чужую жену убить — вира двадцать гривен, половинная. А свою… — нет в «Правде» такой статьи. Максимум — местный поп епитимью наложит. Вот если б она его… Тогда всё понятно, процедура прописана, соседи, под руководством облечённых властью, приступают к исполнению наказания. Вплоть до царя Петра — смертная казнь путём закапывания в землю по шею.

«Если встретишь Джавдета — не трогай. Он мой». Только красноармеец Сухов по Туркестану ходил. А здешних баб откапывать некому. Так что, зарывают русских красавиц в русские же суглинки. Живьём. До смерти. По закону. Который — от дедов-прадедов. И будут зарывать. От этого дня — ещё пять с половиной веков.

Калитка распахнута, но весь народ с этой стороны. Линия палисадника работает как невидимая граница. В трёх шагах — мокрая, тёмная куча, которая пару-тройку часов назад стояла у ворот в конюшне и, заткнув в рот концы своего платка, подвывала, глядя на наказание своего мужа. Я её пожалел. И кузнеца пожалел. А надо было… вложить полста ударов. Так чтобы он и не поднялся. А в кузне бы я и сам справился. Ну, пропотел бы, подёргался… Надо — было… Как говорит один персонаж у Шолом Алейхема: «Если бы я был такой умный как моя жена потом». А я — «не умный». И эта женщина… уже совсем «потом».

Её муж, он же организатор убийства, сидит на крыльце домика. Скособоченный — не на всем сидеть можно, держится за столбик. Между ними — на дорожке, посыпанной речным песком, — непосредственный убийца. Радостный дебил. Та же детская улыбка на лице, тот же кузнечный молот на плече.

Поговорим об адекватности, аутентичности и ограниченной ответственности. Если очень хочется. «И не ведают они что творят». Очень может быть. Только это не ко мне, с этим — к ГБ. К Господу Богу. Он — всеблаг, а я чётко понимаю, что когда молот ломал этой бабе хребет и рвал лёгкие, ей было мало интересно насколько у «ярого малого» ограничена правоспособность. Точно такое же странное отсутствие интереса к официальному заключению лечащего психиатра будет испытывать любой следующий персонаж, который попадёт под данное милое сочетание невинной улыбки и падающего железа. Причём, очень может быть, следующим буду я сам.

А что с этой стороны заборчика? Мои здесь, но Чарджи нет. Значит, нет ни его лука, ни метательных ножей. Ивашко с Ноготком пойдут за мной, но у них оружие для близкого боя. На дистанции этого молота. Возможны потери. Да просто обязательно будут! Кого выберем для похорон? Среди моих?! Ну, тогда я сам.

Пока это всё крутилось в мозгу, в душе постепенно нарастал кураж. Это очень хорошо, что я так выложился на Марьяшке. В голове просветлело. Всякая суетливость, мелочь эмоциональная — отпала. У меня сейчас не капризность с раздражённостью, это уже радость боя пошла.

«Всё, всё, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья — —

Бессмертья, может быть, залог!

И счастлив тот, кто средь волненья

Их обретать и ведать мог»

Гений Пушкина в форме монолога «адреналинового наркомана».

Я шагнул к открытой калитке. Вся моя команда, включая Сухана, двинулась следом. Даже Николай затесался. Какой-то мужичок из конюхов, ухватил меня за рукав:

– Те чё, паря? Сдурел? Этот блаженный из тебя мозги только так вышибет. Он же слов не понимает. Он же…

– Руку убери.

– Чего?

– Убери руку. Я тебе не «паря». Я — боярыч Иван.

– Дык…. Дык ему жешь всё равно! Он жешь не разумеет! Он жешь…

– Так и мне — всё равно. Но я ещё и разумею. Мужи мои! (Ну и обращеньеце — не то господин заговорил, не то жертва многомужества). Без моей команды не лезть. Ежели что — меж собой не свариться, поделить всё поровну. Сухана берегите. Ивашка — старший.

– Господине! Дык кто ж, кроме тебя, с Суханом сладит? Дык ему ж никто и слова…

– Значит, придётся возвращаться живым. Исключительно из-за Сухана. Слово сказать.

И я шагнул за линию калитки. Сзади ахнули, взвизгнули. Затихли. Намертво. А я сделал четыре своих коротеньких шажка и опустился на корточки у головы убитой женщины.

Острый запах крови и мочи. Вокруг ночная прохлада. Пожалуй — уже предутренняя. Ни мух, ни обычных сельских запахов. Сильный аромат каких-то ночных цветов и острая приторно-удушающая вонь свежей крови. Удар был очень сильным, голова женщины вывернулась, и её лицо смотрит в лицо мне. Глаза открыты. Выражение ужаса и спешки. Не то — ужасной спешки, не то — поспешного ужаса. Нормальное состояние многодетной матери-домохозяйки. Особенно, когда на неё падает кузнечный молот. Интересно, а ещё дети у них есть? Плоховато я осведомлён о гражданском состоянии местных жителей.

Ага, а вот и молотобоец двинулся. Кузнецу от крыльца меня видно плохо, вот он и затянул с отдачей команды. Или ошалел от моей наглости. Но теперь озвучил: «Бей его! Бей!». Малый пошёл на меня, улыбка на лице стала шире. На мне шапочка, под шапочкой косыночка, под косыночкой — косточки тоненькие. Под костями — я сам. И будет мне самому сейчас команда: «а ну-ка, разлетелся быстро во все четыре стороны!». И защититься мне нечем. Даже дрючок мой берёзовый где-то в лесу лежит. А малый уже и молот с плеча скидывает.

Молотобоец бьёт не так как воин, и даже не так как лесоруб. Молот сначала опускается к ноге. Затем двумя руками проводится за спиной полукругом вверх, и потом идет прямой удар сверху вниз прямо перед собой. Этот замах из-за плеча — уникальная часть кузнечного удара. Ещё так сваи забивают. Тоже молотом. Замах получается очень длинный, корпус долго открыт. Был бы у меня с собой дрючок или даже шашечка моя — я бы до его тела достал. А уж найти болевую точку… Испортил бы я ему замах. Но ничего нет. И, честно говоря, как-то вид этой кузнечно-прессовой махины меня несколько смутил. Проще — проспал я момент.

Молот — не сабля, и даже не топор. Косых ударов этим инструментом в природе не наблюдается. Молотобоец всегда бьёт прямо перед собой. Пятно вероятного удара — с локоть диаметром. Достаточно просто уйти из этого пятна. Что я и сделал — отскочил, прямо с корточек, чуть назад. Кузнец что-то орал с крыльца, молотобоец, уже выкинув молот над головой, сделал ещё шаг вперёд, радостно улыбаясь мне в лицо, и… полетел. Тоже вперёд. Носом, молотом, всем телом.

Между нами лежала убитая женщина. Только что родившая. Малый поставил ей ногу на подол. А под подолом оставался плод на пуповине. Мокрый, скользкий. Малый поскользнулся и упал. Вообще-то, если бы я заранее не убрался, молот всё равно достал бы до моей груди. Но меня там уже не было. Ещё вскакивая с корточек, я выдернул из сапога моё единственное оружие — Перемогов засапожник. Когда малый полетел вперёд, я чуть ушёл влево. И вперёд. Нож — обратным хватом. Почему говорят: «обратный хват»? Когда тянешь засапожник, он прямо так и берётся в руку — остриём вниз. Так что это — «прямой хват». Вот так я и ударил. Вправо от себя, через его плечо. Он как раз голову вверх тянуть начал. Типа: а где этот? А «этот» воткнул ножик в открывшуюся шею.

Очень похоже на то, как я поганого с Марьяши снимал. Только тогда у меня лезвие было вниз развёрнуто, к кадыку терпилы. А здесь наоборот, здесь кадык в другой позиции. Так что завершающего дорезания не получилось. Пришлось сразу отскакивать за радиус вылета длани этого «самоходного пресса». Вместе со своим ножиком.

Малый свалился на убитую им женщину. Попытался одновременно и подняться, и зажать рану правой рукой, и поднять молот левой. Колени у него разъезжались на насквозь пропитанной кровью одежде убитой. Левой он подтягивал к себе молот, опёрся на локоть и вдруг провалился. В пробитое им же в скелете женщины отверстие. Ребра сдавленного его весом костяка разошлись, пропустили локоть и снова сжались. Малый поймался в ловушку. «Мёртвые хватают живых». Своими сломанными рёбрами. И держат. Крепко. Согласно законов механики. Несколько раз он удивлённо вякнул, подёргал застрявшую руку. Потом отнял правую от шеи. И оттуда ударил фонтан. Чёрное в темноте. Горячее. Отблескивающее в свете факелов. Остро пахнущее.

Малый постоял на четвереньках, качнулся и упал. Секунду спустя грохот падения донёсся и со стороны крыльца. Вставший на ноги кузнец пытался шагнуть, отпустил столб. И рухнул на первом же шаге. Малый пытался дёрнуться, как-то ползти. Он повернул голову в мою сторону. Впервые его младенческая улыбка дополнилась элементом недоумения и, кажется, какой-то капризности.

За заборчиком палисадника заорали. Что-то радостное. Типа: «Спартак — чемпион». Мои, нарушив чёткую команду, кинулись через калитку. Но указывать на неисполнение или накладывать дисциплинарное… Нет сил.

Впрочем, «рабочие сцены» хорошо знают своё дело. Малого попинали — не шевелится, не отзывается. Попинали кузнеца. Не шевелится, но отзывается. Повязали. Ивашко как-то уже очень отработано строит мужичков:

– Ты и ты — несите носилки, мёртвых — в баню.

– Дык тама ещё прежние…

– Прежних к стенке сдвинь. Теперь свежих обмыть надо.

Николай уже в избе шарит. Вот это, я понимаю, мастер — срочный вызов, среди ночи, по тревоге, на групповое убийство. А у него пустая сума при себе, и теперь он её затаривает. Пока Домана нет и некому всё затарить в господские закрома.

Возле меня — Ноготок и Сухан.

– Берёте кузнеца. Снова его на подвес. На перекладину, что у ворот. Ноготок, тебе 10 ударов хватит? Чтобы — насовсем? Кнут есть? Вот и хорошо. Вперёд.

Как всегда после таких… мероприятий несколько «ватное» состояние. Нет остроты восприятия, всё доходит медленно. Постоянно кажется, что что-то забыл. И куча идиотских дерганий от окружающих:

– А корову?

– Не понял.

– Ну, эта… корову по утру…

– Ну!

– Так как — выгонять? Со всеми? А доить кто будет? Опять же…

– К Доману.

– Ах горе-то какое, ах беда-то нежданная-негаданная. У меня кузнечиха крынку взаймы брала. А в прошлом годе…

– К Доману.

– Дык чего? Дык брала ж? А теперя ты забери.

– Я те дам «забери»! К Доману.

В избе крик начался. Николая головой вперёд вышибло из дверей. Прямо на связанного кузнеца. Я дёрнулся, было, но там Ивашка заскочил. Матюги, визг. Ещё один пейзанин вылетел. Теперь уже на Николая. Такой трёхслойный громко-говорящий пирог прямо перед крыльцом. Из калитки Чарджи появился. Ну очень довольный. А в стороне, на заднем плане Светана прорисовалась. Чуть не облизывается.

– Ну и чего тут?

– Тут было дело. У нас. А там была баба. У тебя.

– Ну и чего? Тебя тоже с бабы сняли.

– Меня сняли. Остальные сами пришли. А вот ты один… не у дел. Тут господина твоего чуть не убили, а лучший боец, единственный стрелок, не тетиву на луке натягивал, а бабёнку гулящую на…

– Ты меня ещё учить будешь! Как на баб лазить! На тебя ещё уд дрочили, а я уже сам…

– Что сам? Дрочил?

Вот тут он уже и за саблю схватился. И выхватил сгоряча. Стоим друг против друга. Он — с клинком, я — с пустыми руками. Дурак ломит пока не треснет. Что-нибудь у кого-нибудь. Умный останавливается первым. А я — умный? Мне что, обязательно быть умным в атмосфере всеобщей вятшести и гонористости?

– Я молотобойца без всякой сабли завалил. Вот он лежит. Главного волхва голядского — вообще связанным у столба стоял. А ты на меня с железкой. На меня. Ты ж мне присягал, клятву давал. А как господину твоему в смертный бой идти, так ты у давалки спрятался. Ты как в другой раз испугаешься — в нужник беги. При поносе — укоризны нет.

Как он взвился. Аж дрожит весь. И сабля в руке дрожит. Это тебе не молот, у которого замах — можно в магазин сбегать и вернуться. Это ударит быстро и наискосок. Сбоку негромко прозвучало:

– Кхе.

– Тебе чего, Ноготок?

– Вы бы подвинулись, кузнеца тащить неудобно.

– Ладно. Чарджи, хочешь служить — служи, не хочешь — уходи. А господскую жизнь да свою честь на бабскую потаёнку менять… Дождёшься, что тебя как кузнеца — под кнут подвесят. Пошли мужики.

…

У ворот в усадьбу, чуть сбоку, вкопаны два столба. Сверху перекладина. Конструкция используется обычно при разгрузочно-погрузочных работах. Про аналогичное изделие в русских народных песнях поётся:

" — Да и чем же ты меня, православный царь, припожалуешь?

— Припожалую я тебя, шельма-разбойничек,

Что ни лучшими хоромами высокими,

Что ни теми ли столбами с перекладиной»

Ласковые слова царя-батюшки. Конкретно, Алексея Михайловича Тишайшего к народному герою Степану Разину.

Как обычно в фольклоре — кое-что — «таки-да». Разина — казнили. Правда, четвертовали, а не повесили. А перед этим его несколько дней пытали. Причём все технические участники пыток были очень скоро лишены возможности осветить сказанное Степаном в своих мемуарах. Из-за потери головы, например. А фокус с протоколами допросов до сих пор отгадать не могут. Восстание, конечно, было народное. Но в первоисточнике — «кризис верхов». Боярский заговор. Как было почти во всех народных восстаниях. У Спартака, например, был заговор Каталины.

На этой «Святой Руси» людей ещё не вешают. Забивают, жгут, топят. Рубят, режут и колют. Живьём в землю закапывают. Деревьями пополам рвут. Но виселиц вдоль дорог или на плотах, как на Волге после Пугачева, ещё нет. Наверное, верёвки дороги. А вот подвесить болезного для порки — на это верёвки есть. В определённом смысле — лучше на перекладине, чем у столба. Древнегреческая техника наказания плетью как раз этот вариант и предусматривает. Иначе концами плети по груди наказуемого не попасть. Но есть тонкости. Нужно зафиксировать ноги объекта. И нужен мастер — створ таких ворот ограничивает кнутобойца в выборе позиции. При ударе по спине подвешенного за руки на столбе преступника, тело кнута вырывает полосы плоти «подобно вырезанию ремня из тела жертвы мало не до кости». Кто забыл — это штатная технология при исполнении наказания по множеству поводов. Например, за накопление мусора возле двора или за работу в выходные дни.

Когда комендант Варшавского гетто потребовал от еврея-портного сшить ему новый китель за субботу, тот пошёл к раввинам и те вынесли вердикт: «Ни один закон нашей веры не может препятствовать жизни верующего». Поскольку наказание за невыполнение заказа эсэсовца было одно — смерть. Так что: «чти день субботний», но не до смерти. И тот портной шил и кроил даже и в субботу. Аналогичные исключения есть и в православии. «В пост всем надо поститься!» Но: кроме беременных, болящих, по путям идущих… Светская власть, наследуя нормы религиозного права, не наследует исключений. Чиновник всегда «святее папы римского». Работал в воскресенье? — Под кнут. Который даёт эффект «подобно вырезанию ремня из тела жертвы мало не до кости».

Но я велел подвесить кузнеца не на столбе, а в воротах. А вот при подвесе в воротах положить так кнут на спину несколько затруднительно. Работать приходиться больше хвостом. Вот и посмотрим — насколько Ноготок этой наукой владеет. И сам поучусь. Потому что предоставлять персонажу типа нашего кузнеца, возможность быстрой смерти… Стилистически неправильно.

Ну как можно описать это действо людям, которых не только самих ничем похожим не били, но и возле не стояли? Как слепому — восход солнца. Нет слов, к словам нет ассоциаций из личного опыта. Ощущений. Вид, вкус, запах, звук. Я уж про тактильные не говорю.

Заплечных дел мастер при работе кнутом одевает на левую руку кожаную рукавицу. И после удара протягивает кнут, весь — включая хвост, через ладонь этой рукавицы. После второго-третьего удара этот процесс сопровождается хлюпающими звуками — и рукавица, и сам кнут мокрые от крови. Да, хвост в самом деле разгоняется выше звуковой скорости. И, как истребитель при преодолении звукового барьера, издаёт щелчок. В этот момент, а не когда ложиться на спину жертвы. А при соприкосновении со спиной он издаёт совсем другой звук — чавкающий. Будто тот же истребитель влетает в болото. Потому что поротая спина очень напоминает болотную трясину по консистенции. И брызги так же летят во все стороны. Брызги крови. И кусочки мяса. Я стоял довольно близко, так что про «вкус» — не преувеличение.

Когда хвост первый раз ложится на спину — он её рассекает. Такая веерообразная насечка получается. На глубину «до кости». Следующий удар ложится под углом и смещением к предыдущему. С небольшим. И превращает незамкнутые «перья» предыдущего веера во множество замкнутых многоугольников различной площади и угольности. В стереометрии — конусообразные призмы. А как ещё назвать такую нарезку человеческого тела? Самые маленькие кусочки теряют связь с основным массивом и отлетают в стороны. Либо в момент насечки, когда по наказуемому идет мышечное сокращение и гидравлический удар, либо при вытягивании кнута, когда волосы хвоста трением вытягивают их за собой.

Очень… интересная цветовая гамма: белая кожа, под ней, тоже белого цвета, но другого оттенка, желтоватого, человеческое сало. Потом красное мясо. Иногда с сахарным кусочком отколотой кости. И все это обильно покрыто кровью. Тоже красной, но более тёмного, чем мясо, оттенка.

Вроде бы закрепили мужика жёстко — в натяг. Но после каждого удара он вытягивается. Как-то сам по себе длиннее становится. И прогибается вглубь этой конструкции. Под таким углом нормальный потяг с использованием узелков на теле кнута — не получается. Столбы мешают. Но Ноготку и хвоста хватало.

Что хорошо — кузнец заткнулся сразу после первого удара. А на девятом Ноготок как-то хитро подкрутил кнут в воздухе. Получилась что-то вроде жгута. Я такую функцию в некоторых графических редакторах видел. Но там-то виртуал — что хочешь нарисовать можно. А здесь реальный конский хвост — из веера свернулся в жгут и этим лёг на поясницу. Со сверхзвуковым щелчком. Какого-то сильного хруста не было. Так… ветка сосновая. И особенных каких-то криков или там дерганий. Как висел на руках в раскорячку, так и остался.

А Ноготок вытер, точнее — отжал кнут рукавицей, собрал его и встал передо мной на колени, кнут мне подаёт на вытянутых руках:

– Прости, господине. Моя вина, моя ошибка. Ты велел мне кузнеца наказать, кнутом посечь. Я же, по неразумности да бездельности своей, с кнутом не совладал и забил кузнеца до смерти. Прости меня, господине. Вот кнут мой, секи меня, как на то воля твоя будет.

Вот так-то. Смертная казнь «Правдой» не предусмотрена. Головы рубить мятежникам — нормально, утопить человека в ходе судебного процесса — нормально, зарезать в порядке кровной мести — законно. Но смертной казни — нет. Забить до смерти — только по ошибке, только несчастный случай. И исполнитель приговора является виноватым в… «в неполном служебном соответствии». Подлежит наказанию. Ну и чего делать? Хорошо, всунулся Николай. Губа разбита, но говорит внятно:

– Ты кнут-то возьми. Да легонько по спине ударь. Чуть-чуть, для вида. И скажи вроде: «На все воля божья, грех свой отмоли, ошибку прощаю. Иди с богом»

Кого мы там ругаем за двойную мораль?! «Святая Русь» — страна лицемеров! Ритуальные тексты, ритуальные пляски, ритуальные запреты. И очень реальные казни. Не исполнил ритуал, и все вокруг начинают дёргаться: «А чего это он имел в виду?». А я что имею, то и введу. Это был мой приказ и ругать мастера, за то, что он моё решение правильно исполнил — не буду. Прятаться за чужую спину… мерзковато это как-то. Взвалить свою вину, тяжесть уголовного деяния на подневольного, на подчинённого… Подленькие здесь обычаи… На этой… «Святой Руси».

И не только вину переложить, но и тяжесть греха. Смертного греха. Первая заповедь: «Не убий». Господин сам велел убить и тут же — «стрелки перевёл»? Они что, бога за фраера держат?! За лоха слепо-глухого?! Или в «Преступлении и наказании» надо топор в каторгу сажать? А Раскольников — так, рядом постоял, за рукоять подержался? Предки…

– Ты своё дело сделал, Ноготок. Иди с миром.

Носилок нет, кузнеца тащить в баню не на чем. Ну и ладно — пусть повесит, «завтра докуём». Уже светает, народ начинает расходиться. Завтра уже настало, вроде бы пора на покос. Можно было бы и выходить. Но — куда? Места я здесь знаю плохо. С какого места лучше начать — не понятно.

– Глава 71

Но ночь ещё не кончилась, приключения продолжаются: со стороны женской половины — крик.

«Маразм крепчает», «шизуха косит наши ряды»: на крыльцо женской половины вылетает Марьяша. Мало того, что в одной своей короткой сорочке, так ещё простоволосая и коса распущена. В таком виде и перед всей дворней усадебной… Полный позор, распутство и утрата уважения общества. Вопит в совершенно животном ужасе, бежит к воротам, придерживая обеими руками свои, столь живописные и столь недавно и хорошо мне знакомые, груди. И спотыкается. Лицом в землю, задница кверху, рубашонка задирается — от света двух хорошеньких белых ягодиц во дворе становиться светлее. Следом из дверей выскакивает Ольбег. С моей шашкой наперевес. Тоже воет. Судя по тексту — что-то матерное, судя по тональности — плач сильно обиженного ребёнка. Подбегает к Марьяше и… останавливается. А та как страус — в землю лицо спрятала и скулит. Ольбег постоял пару секунд, поглядел на эту… белую дрожащую задницу своей матери, потом начал шашку для удара поднимать.

Как только начался крик, я инстинктивно сделал несколько шагов к Марьяше навстречу. Когда Ольбег выскочил — ещё пару. И ещё несколько он сам сделал — как-то рубить задницу… да ещё вдоль… Когда он возле её головы встал и снова начал шашку подымать… У меня в руках кнут остался — вот я им и махнул. Навыка у меня никакого нет — ни палаческого, ни просто пастушеского. Но попал — кнут обернулся вокруг руки этого юного шашиста. Ну а уж дёрнуть… На моей шашке нет петли, чтобы на кисть одеть — поленился я, не успел сделать. А на шашках вообще — нет гарды. Так что удержать её не просто. Ольбег не удержал. И она полетела. Как поётся в советских «Трёх мушкетёрах»:

«В грудь влетающий металл».

Конкретно: в мою единственную и любимую грудь. Но не шпага, а такой… хорошо точеный кусок стали подросткового размера. Чисто автоматом успел уклониться, присесть.

– Ты чего? Cдурел?!

Ольбег смотрит на меня и будто не узнает. Потом выражение лица меняется. Узнал. Продолжает смотреть, но уже как на врага.

– Ты! Ты её… Ты с ней… Я сам видел! Ты… ты мне не вуй!

Тут Марьяша начинает шевелиться. Ползёт к сыночку на коленях, руки свои белые, голые тянет:

– Сыночек! Ольбежка, кровинушка…

Ух как он ей врезал! Как в футболе. Пыром. В подбородок. С разворотом и плачем. А потом просто кинулся и начал её молотить кулаками. По голове, по плечам, по… куда попало. И орёт. Все слова, которые знает на эту тему. Словарный запас у ребёночка — обширный. По части описания женщин свободного поведения — в частности.

Но что интересно, «блядка» или производные — не звучит. Ну понятно, вплоть до протопопа Авакума, до его обличительных писем, слово не имело смысла оскорбительного. Только нейтрально-описательный. Скорее даже с позитивным оттенком, типа «вертихвостка». Но и без Авакума этого… мальчик много чего знает. «Сучка в течке» — так, проходной момент.

Я тут с этим своим недо-русским языком — как грузин в полях Заполярья: понимает всё дословно. Если посылают по матери, то представляет свою родную «софико чаурели» и обижается отнюдь не как на фигурку речи. Так что моё чувство приличия (это у меня-то!) несколько взволновалось.

– Ольбег! Остановись!

Мальчик не слышит. Воет и молотит. Подошёл, рванул Ольбега за плечо. У парня зрачки на всю радужницу, лицо синее. Он явно задыхается. Я его за руки ухватил, так он начал головой биться. Сперва об меня, потом Марьяшу начал бодать. Пришлось отшвырнуть его в сторону. Он и на траве выгибается, воет. Марьяша — к нему, Ползёт, скулит: «сыночек миленький, кровинушка родненькая». Цапнул её за волосы — потащил к крыльцу. Тоже причитает в голос. Только вы, мальчики-девочки, несколько ошиблись. Мне что детские, что женские истерики… Я этого в прошлой жизни нахлебался в волюшку. «Характерными чертами истерической личности являются крайняя впечатлительность и инфантилизм». А лечится это холодной водой. В идеале — каждое утро — ведро. Можно — внутрь. Хотя и снаружи тоже помогает. Не могу вспомнить ни у одного… или — ни у одной — ни одной истерики пока не обсохнет.

Тут за спиной чей-то «ах!». Народу во дворе достаточно, кто ахнул — непонятно. Но я обернулся. Вовремя. Ольбег подобрал шашку, уставил на меня как копьё и идёт. Идёт и воет.

«Детская истерика несовершеннолетнего племянника безвременно и скоропостижно оборвала короткую, но яркую…».

Попаданцы — дураки. Если средний возраст населения «Святой Руси» в полтора раза меньше, чем в Свазиленде, который в последней, 192-строке, ООНовского списка по этому критерию в начале третьего тысячелетия, и составляет здесь где-то — 20–22 года, то и ёжику понятно: основная масса населения — дети. Большая часть действующих лиц даже в историческом процессе — подростки и юношество. Поэтому, кстати, такое количество всяких романтических историй — у сопливых корольков гормоны играют. «Я убил одного человека и сделал другого в 16 лет». Это Стендаль. Легендарный король Артур — тоже самое, но на два года раньше.

Это в американской Конституции президент — только старше сорока лет. А здесь… Сюда лезть без диплома детского психолога… лучше — психиатра… Как на артиллерийский полигон во время стрельб новобранцев. Может и пронесёт. Может — только желудочно-кишечный…

Ну-ка, что я тогда сказанул, когда моя дочка на меня с теннисной ракеткой в атаку пошла?

– Ты! Дурень! Как инструмент взял? Почему вверх ногами? Где мизинец должен быть? А ну переверни! Я тебя как учил?

Сработало, остановился. Смотрит тупо на свою руку. Э, а у парня-то истеризм уже зашкаливает. Горло судорогой сводит. «У-у-у!». И руками голову сжал. Сжал обеими, но в одной руке — по любой классификации — «очень опасный предмет». В непосредственной близости от жизненно важных… Нехорошо он голову свою ухватил — порезался по виску. Кровь течёт, а он не замечает. И подойти вынуть… А ну как он отмахнётся. Даже не желая, а просто так…

Ольбег сполз на коленки, потом свернулся в позу плода. «Мне так плохо — мама, роди меня обратно». Завалился на правый бок. Это хорошо, что на правый. Он воет, держится за голову, но клинок уже на земле. Я только собрался к ребёнку подойти — тут эта дура, тоже завывая, кинулась. «Сыночек! Миленький! Кровиночка моя….».

Берём два простеньких древних кремниевых транзистора типа КТ 315. Включаем их крест-накрест. И получаем простейший автоколебательный контур. Колеблется, пока есть приток энергии. У истериков — аналогично. Два истерирующих субъекта могут генерировать своё состояния, глядя друг на друга, вплоть до полной потери сознания. Обезьянничание у человека в крови. Это если человек произошёл от обезьяны. Или в душе — если создан богом. Который тоже… подражатель. Поскольку — человек и «создан по образу и подобию». Вроде автопортрета через зеркало. Съобезьянничен. Или это бог от обезьяны произошёл?

Снова Марьяшу за волосы, на дыбы. Воет и к сыну рвётся. Развернул к себе лицом, дал пощёчину. Замолкла на мгновение. Рванул сорочку у неё на груди, выдернул сосок наружу, крутанул больно:

– Дура! Опять на народ сиськами машешь! Марш в дом — оденься.

Она пару секунд тупо смотрела на своё хозяйство. Потом дошло — ойкнула, ладошкой прикрылась. Всё-таки хорошо, что стыдливость здесь в женщин крепко вбивают. Хоть какую. Немку, для которой топлесс — пол-года нормальная форма одежды, так не развернёшь. Правда, они и в истерику не так впадают, по другим поводам: «Даёшь ей сто баксов — она твоя. Отнимаешь — она в экстазе».

Вернулся к Ольбегу, отобрал клинок. А парня-то уже судороги трясут по-настоящему. Из кисти ребёнка рукоять шашки пришлось выворачивать — сам разжать не может. Дышать толком не может — только всхлипывает и пытается заглотнуть воздух. Обнял дитё, по головке, по спинке поглаживаю, на ухо всякие ласковые успокаивающие… Теперь парня срочно в тёплое и питье — тёплое и обильное. И мордочку умыть — он где-то успел ещё и носом стукнуться и ещё кровь себе пустить. Мальчишку надо на поварню — там вода должна быть тёплая.

А где народ? А народ делает своё народное дело — безмолвствует. Почти все усадебные на дворе стоят. Кто у изб, кто от ворот ещё не отошёл. От забитого насмерть по моему приказу кузнеца. И никто даже шага ко мне не сделал.

Уровень деликатности у этих пейзан… просто зашкаливает: они — простолюдины, мы — бояре. Они в наши дела не лезут. Наблюдают. Потом будут обсуждать, анализировать и оценивать. Называется: «сплетничать о господах своих».

Ну, в этой части нам до испанцев далеко: у них просто прикосновение к особе королевской крови наказывается смертной казнью. Известен случай, когда на охоте испанский король вылетел из седла и застрял ногой в стремени. Один гранд сумел коня остановить и спасти короля от верной смерти — вынул его застрявшую ногу. Но после этого пришлось «спасателю» самому немедленно спасаться. Из пределов королевства. За нарушение закона. А то пока короля под брюхом коня болтало — остальные, законопослушные — наблюдали, анализировали и оценивали. Шансы наследников.

Вообщем, если бы меня здесь не было, то никто и не вздумал бы даже помешать мальчонке зарезать собственную матушку. Чисто семейные дела благородного, типа, семейства. Хотя… если бы меня не было, то и постельной картинки, столь повлиявшей на детскую психику — не наблюдалось бы. С другой стороны, учитывая темперамент Марьяши, на моем месте вполне мог оказаться Ивашко или тот же Чарджи… Сложно это. Эй, кто-нибудь, ну-ка взяли мальчика и пойдём на поварню.

…

Ночь генитально-оральных приключений, начавшаяся с порки тогда ещё живого кузнеца — закончилась. Наступило утро. Такое же. «Оральных» — не в том смысле, о котором вы подумали. И не в местном древнерусском смысле — «пахать землю». В самом прямом смысле — когда орут, криком кричат.

Из дверей поварни нам навстречу вылетает Светана и орёт. Гениально орёт — шёпотом.

– Тама! Домна! Хохрякович!

Глаза у Светаны демонстративно закатываются, и она по столбику сползает на ступеньку крыльца. Мои действия? — Полный аларм! Ольбег у Сухана на руках. Услышал ор — вцепился в моего зомби намертво. Этому — стоять, Ивашко с Ноготком, железо обнажить — побежали. Стук-грюк, одна дверь, вторая. Дверь в каморку Домны заперта. Ивашко матюкнулся и плечом. Влетаем, сзади Николай с огарком свечи в руках.

Картина… помесь Рубенса с Босхом. В постели — голая Домна с голым же Хохряковичем подмышкой. Понятно почему Светанка так орала. То её одну, «беленькую и пушистенькую», по усадьбе всякими словами называют, а тут… И понятно почему шёпотом — чтобы не разбудить. А то бы мы не смогли насладиться всей полнотой и экспрессивностью сего скандального зрелища.

Утром, когда я обнаружил брошенную всеми Домну, и Светанке «ума вложили» путём «окормления» кормовой части «берёзовой кашей», кто-то обмолвился насчёт того, что пленника тоже, поди, не кормили. А в пленниках у нас вот это голое… недоразумение. Сын «хряка», носившего кличку «дядюшка Хо». Носившего, пока не вздумал меня убивать. «Вот сабля просвистела. И — ага». Третий сын. Старшего, который меня под волхвов подвёл — медведь задрал. Второго — я сам зарезал. Самого Хохряка — только Ивашкина гурда остановила. Семейство…

Но я — гумнонист и дерьмократ. «Сын за отца…». Бить-убивать не буду. Сидит — и пусть сидит. Раз сидит — надо кормить. Я тогда выразился по-боярски: в смысле — выявленные недочёты исправить. Не исправившим — «берёзовой каши» без ограничений. Эти лентяи, Светанка с Хотеном, вместо того, чтобы отнести пленнику еду в погреб, притащили его самого на кухню. И приспособили на роль посудомойки и «прислуги за всё». Оголодавший и запуганный парень с восторгом вкусил наших объедков и безропотно принялся исполнять все поручения из набора «злая мачеха для Золушки».

Последнее в сказке пожелание мачехи, обращённое к падчерице, при убытии хозяйки дома на королевский бал, есть, как известно, глубоко экзистенциалистская формула: «И познай самое себя». Ну, до таких вершин философии Светанка не взлетает, поэтому нашла более уместный отечественный аналог — послала беднягу помыть Домну. Два, впервые нормально поевших за три дня, персонажа, достаточно синхронно впали в сонливость, усиленную затухающим светом туманного заката, с трудом пробивающегося через давно немытое волоконное окошечко.

Домна сначала перестала изображать стыдливость. А чего стыдится уважаемой свободной женщине перед сопливым новоявленным господским холопом? Потом вообще начала похрапывать. Парень, дорвавшийся до тёплой воды после отсидки в подземелье, немедленно воспользовался остатками. И пока обсыхал — полотенец же для него нет — как-то случайно, как-то прилёг на краешек, как-то задремал… Во сне как-то закатился под одеяло, под одеялом — под горячий бок Домны…

– А я не понял спросонок. А она меня на себя затащила. Затащила! Вот те крест! Силой! А я чё? Да я же против неё… Да вы гляньте — какая она здоровая. А я ни чё. Она сама всё! И своей рукой запихнула. Всё — сама! А я сплю — ничего не понимаю. Господине! Не виноват я, она сама меня затащила! Господине! Прости Христа ради! Не буду я больше! И не подойду к коровище этой! Смил-у-уйся!

Библейская классика — дочери праотца Ноя напоили батюшку виноградным вином до бесчувствия и совокупились с ним, дабы понести от него и приумножить народы земные. Ибо род людской сильно приуменьшился в ходе нештатной ситуации при эксплуатации божественной канализации. «Всемирный потоп» — называется. У сантехника — приступ раздражения, у выживших — приступ размножения. Ни сам акт кровосмешения, ни факт достижения предполагаемых девушками результатов в части «приумножения» — сомнений не вызывает. Но уже несколько тысячелетий богословы всего мира спорят: можно ли провести неоднократную дефлорацию, будучи в состоянии тяжёлого алкогольного опьянения, или девушки были, всё-таки, не девушками.

Здесь ни вина, ни потопа — просто плотно поели с голодухи.

Парня голым поставили на колени. Очень удачно его Ивашка держит — можно горло перерезать и кровь в бадейку из-под воды слить. Грязи не будет. А парень боится меня страшно: я у него на глазах брата зарезал. Так, мимоходом. Потом его собственный отец сыночка на плаху отправил. Я что-то такое непонятное сказал, и его батя меня рубить кинулся. И сам откинулся. А юноше вместо плахи — снова погреб. Только поел нормально, помылся и снова… у этого же под ножом. Одно слово — «малолеток плешивый убивающий». С шашечкой. «Такси смерти».

Парень лепечет, плачет, умоляет, а Домна лежит неподвижно. Абсолютно голая, только лицо локтем прикрыто. Как раньше у Марьяшки было. Только здесь ничего нигде не брито. Кудри торчат. С проседью. А ей же едва за тридцать. Большая женщина. Эх, был бы я в своём прежнем теле, а не в этом… маломерно-плоскодонном… Да и то… Нет, не люблю я фламандцев. Даже Кустодиев для меня — чересчур. Я как-то к арийской классике тяготею. Не к немецкой со всякими девами-воинами — у них явно гормональный баланс сбит. Как у гедеэровских пловчих. Я арийскую индийскую классику предпочитаю. Чтоб всё было и выпирало. Но без фанатизма. Загляделся я, задумался…

– Долго пялиться будете? Выйдите все, одеться надо. И глисту эту тощую заберите.

Локоть не убирает, но говорит вполне внятно и спокойно. Извини, Домна, но опыт показывает, что голый человек более правдив, чем одетый.

– Парень говорит, что ты его на себя затащила. Это правда?

Молчит. Ну, это уже ответ.

– Значится так. Или этот «паучок» тебя силой взял. Тогда… У меня там, у ворот на перекладине, кузнец мёртвый висит. Запороли до смерти. Подвешиваем этого… насильника глистообразного рядом. Десяток плетей — и он ляжет со своими отцом и братом в баньке. Для обмывки. Там ещё кузнецовый подмастерье, мной зарезанный лежит. И кузнечиха с плодом своим. Для насильника, обидчика, оскорбителя — самая компания.

Парень и рот закрыть не может, и сказать ничего не может. Такое… беспорядочное шевеление. С подвыванием. Хорошо, Ивашко его за волосы крепко держит.

– Либо ты, красавица, ведёшь эту «глисту тощую» под венец. И зовёшь его своим мужем. Потому как позволить всяким «паучкам» на наших бабах кататься… Тогда Ноготку уже не кнут, а топор свой брать придётся. И не ему одному. Дать слабину я не могу — много крови прольётся. Или ему — с отцом — в землю, или — с тобой — под венец. Тебе решать.

Насчёт «не могу позволить» — правда. Киевское граффити со слоганом: «вот так мы, суздальские, ваших, киевских» было просто ещё одним напоминанием. Доминирование среди самцов прежде всего выражается в осеменении чужих самочек. Кто чьих имеет, тот теми и владеет.

Стереотип очень прочный. Когда Обаму в американские президенты выбрали — вся Восточная Африка неделю плясала. Ещё бы: наш «суахилиец» этой, не на что негодной «поваляшке хипатой», вдул, и все эти богатые, образованные, упакованные и вооружённые «снежки» сами «результат» признали наилучшим. У них своего равного нет. А почему? А потому что Барак — наша кровь. А мы в мире — самые-самые. Значит, брюхатить беленьких самочек — правильно. Это — прогресс и процветание всего человечества. А кто против — давить и указать место. Подобающее второму сорту. Мнение самочек в ходе возвеличивания национально-племенного имиджа — интереса не представляет. «Помолчи, женщина, когда джигиты разговаривают».

Но у меня тут никаких «суахилийских» вариантов быть не должно. Никаких иллюзий не то что доминантности, а просто своеволия и независимости у «пауков» — допустить нельзя. Иначе, уверовавшись в кое-какой своей «вятшести», они начнут отстаивать свои иллюзорные права. И пробовать, прокачивать их расширение. Как у детей — пойдёт постоянная «проверка на прогиб». И тогда эти иллюзии придётся из них выбивать. Кровью. Вот у кузнеца вчера с утра была иллюзия своей неприкосновенности и неподсудности. Иллюзия была иллюминирована. В смысле — уничтожена. Вместе ещё с тремя случайно оказавшимися рядом. Включая рождённого, но не успевшего отделится, ребёнка.

Так что, как на воротах Маутхаузена: «каждому — своё»? Может у них право «первой ночи» установить? Или общую порку по воскресеньям? Для укрепления сопричастности с реальностью? Чтоб — «без иллюзий».

Домна убрала, наконец, руку от лица, не обращая внимания на взгляды пятерых присутствующих самцов хомосапиенсов, тяжело поднялась и села на постели. Внушает уважение. И не только уважение: судя по кашлю Николашки от дверей — мужичок слюной захлебнулся. Домна подняла с пола одеяло, задумчиво покачала его в руке, внимательно посмотрела на бледно-зеленого Хохряковича. И демонстративно качнула грудью. Э-эх! «Холодец заказывали?». Вот в чем беда фламандцев — они динамики не передают. А такую… мощь нужно не рисовать, а снимать. Ускоренной киносъёмкой с последующим по-кадровым, по-штучным, просмотром. Общее согласие всех со мной было выражено дружным сглатыванием.

И вдруг она хихикнула:

– Да я ж такое «щось» и заспать ненароком могу.

– Ну, Домна, на всё воля божья. А жить ему или нет — тебе решать. Откормишь — не задавишь. Но если эта глиста тебя обижать вздумает — ты мне скажи. Я тебя быстро… снова вдовой сделаю. Ты понял, парень? Топор нынче не по твою шею — она отвела. Поклонись Домне в пол да поцелуй молодую жену.

Ивашке, всё-таки, пришлось за волосы поднимать парня с колен — ноги не держат. Поклон получился нормально, а вот поцелуй… Он стоит, она сидит. Да ещё и как-то отклонилась. Вообщем, они снова завались на постель.

– Ну и лады. Совет вам да любовь. Пошли, мужики, нечего молодожёнам мешать.

А за дверями уже куча любопытствующих. «Ну и чего? Ну и как? Ух и резов Хохрякович! Сопляк ещё, а такую бабу окучил…». Что да, то да — Домна — сокровище редкое. Можно сказать — клад. В полный и немалый рост. Эх, ей бы здоровье подправить. Хотя, может и подправит. Регулярным и взаимно приятным общением с особью противоположного пола. Такие случаи науке известны. Вплоть до излечения неизлечимых форм рака.

Неизвестно только — почему говорят: «противоположного пола»? Противоположное полу называется потолком. Правильнее: особь противоположного потолка. Что и прорывается в народной мудрости: «неудобно на потолке спать — одеяло сваливается».

…

Как-то я быстро к этой Рябиновке прирос. Что ни шаг — то личное воспоминание. Вон там, на мешках с репой, голые Светанка с Чарджи валялись, вот сюда я зашёл, пошёл, и нашёл Храбрита. Вот здесь я его — ножиком, от груди на выдохе. А потом у крыльца у стенки сидел. Перед Яковом. Он меня спрашивал, а в руках — в одной — нож, в другой — меч. И я всё думал: «с какой руки он меня убивать будет?». А вон там Любава мне косынку свою отдала… Ага. Любава. Она же после сотрясения мозга должна неделю в постели лежать, а она по двору бегает. Ну, правильно — если мозгов нет, то и сотрясать нечего. Только кричать остаётся. А кричит она… А кричит, что наши едут. Какие ещё наши, откуда едут?

Народ повалил к воротам, я — следом. Когда дошли до края ограды — стало видно, как на край луговины из леса выезжает большой конный отряд. Скорее — караван. Дорога узкая — едут по одному, а не по трое, как кавалерия на марше. И очень много навьюченных лошадей. А из верховых — многие в белых повязках. Впереди, вполне по Чапаевскому Петьке, на белом коне сам Аким Янович Рябина. Гордо возвращается из похода. Виноват, не разглядел сразу — не на коне, а на кобыле. Что несколько смещает пафос. Но мне при любом пафосе сейчас будет… пафосно за всё.

Анекдот старый, но верный: в ракетную часть приезжает проверяющий. Перед инспекцией всё чистят-моют-красят. Даже траву. А на одной из ракет забыли ведро с краской. Приехал генерал, проинспектировал. Заметил. Спросил:

– Это у вас там, на ракете… что?

– Ммм… ннн… ввв… Фотонный отражатель, товарищ генерал!

– Сам вижу, что фотонный отражатель! Почему не покрашен?!

Дед, конечно, в фотонных отражателях… Как тот генерал. Ну, так и спросит аналогично. А у меня и по делу… У ворот мёртвый кузнец подвешен и вся трава вокруг… кровью крашеная. Полная баня упокойников. В поварне Домна первую брачную ночь празднует. А ещё Марьяшка с Ольбегом…

Грустные предвкушения неизбежной выволочки были прерваны жанровой картинкой в духе «а вот помню были мы раз на охоте».

Картинка почти по Крылову: «Волк на псарне». Где под «псарней» понимается узкая тропинка полная лошадей. А можно по сказкам: «Красная мордочка и серый волк». Цвет физиономий я отсюда не различал, но потом много было и красных. А волк был не серый, а мой знакомец с чёрным ремнем по спине. Он сидел себе тихо в кустах, которыми заросла канава через нашу луговину. Может, меня поджидал, поговорить хотел. А тут лошади. Учуяли и начали упираться. Ну, он и вылез. Прямо на тропу. Встряхнулся по-собачьи — брызги во все стороны. Тут всё это стадо, которое табун, взбесилось. Мокро, пыли нет — видно хорошо. Хоть и с полверсты, а и слышно хорошо. Кто-то с коней полетел, вьюки у них там попадали. А на многих лошадях не вьюки, а здоровые мешки через седло перекинуты. Один такой сорвался, по склону покатился, а из него пятки голые торчат. Та-ак, опять покойники. У нас тут, что, своих мало? Придётся и большую баню набивать, а тут люди с похода, им бы самим попариться…

Мы стоим у края усадебного холма, ниже нас сама луговина, за ней, на той стороне, на склоне происходит это безобразие. У меня тут над ухом причитание и комментарии, а напротив, как раз на нашем уровне, на тропе стоит князь-волк и сходить не собирается. Интересно, он по какому поводу ко мне пришёл? Из-за кузнеца? Так формально — не я его убил. Или из-за молотобойца? Так он же дебил, явно не предок. Или у этих овчарок-переростков свои критерии?

Волчара не сидит — стоит на тропе и не уходит. Кони на него не идут, луки у этих вояк убраны-упакованы. Аким, отсюда видно, орёт, руками машет. Кто-то там спешился, меч достал, в одиночку на волка идет. Кажется, Яков. Только, помнится, Ивашко говорил, что князь-волк бронного и оружного один на один — валит. Вот только мне этого не хватало. При любом исходе.

Я ещё не додумал, что делать буду, а уже вышел на край, прокачал, по-разминал горло. Чуть запрокинул голову и… завыл. Как тогда, ночью в Велесовом святилище. Только спокойнее, без истеричных модуляций. Типа: «я здесь, серый брат, всё в порядке». Обозначился.

Волчара развернул башку ко мне. Пол-версты, а так ясно всё видно. Мелкое, но очень чётко. Потом посмотрел на Якова с мечом. И… в два прыжка выскочил на край склона к лесу. И исчез в кустах. Так я его иноходь в этот раз и не увидел.

А верховые поскакали к нам. Батюшку любимого Акима Яновича я встретил в воротах. Чётко по анекдоту:

– Что за срачь развели? Почему трава красным крашена? Вам что, куриц резать негде?

И осекся — кузнеца подвешенного увидел. И Ольбега с разбитым носом и порезом от шашки на виске.

– Та-ак. Хозяйничаешь…

– Ага, батюшка. Управляюсь помаленьку. Ты попа, случаем, не привёз? А то надо Домну обвенчать.

– Что?!

– И отпевать много народу набралось — кузнецово семейство добавилось. А у нас ещё прежние не похоронены, завонялись, поди.

Аким всунул в рот бороду и стал жевать. Пойду-ка я рушничок искать. А то когда Аким бороду жуёт… Это не эстетично. Лучше уж что-нибудь тканно-прядильное. Но я пошёл Якова с коня снимать. Всё-таки и ему досталось — левая нога пробита. Теперь и слезать с коня — не на ту сторону, не по правилам. Как же он там, на тропке спешивался? Крепок мужик, но полный сапог крови. Ладно, топим большую баню — сначала живые. А мёртвые и так в сараюшке полежат.

…

Полевая книжка офицера РККА утверждает: при рукопашной схватке соотношение убитых к раненым должно быть где-то 1:8. Что и было в очередной раз подтверждено. Моими расспросами прибывших о сущности произошедшего боестолкновения. Собственно, в бою с «медвежатниками» погибло только двое. И ещё 16 раненых разной степени тяжести. А дальше сработала очевидная вещь — отсутствие гигиены и медицинской службы, в сочетании с необходимостью спешного отступления с поля боя, даёт отношение суммы убитых и умерших от ран к выжившим раненным — 1:1. Хоть японцы под Порт-Артуром, хоть русская армия до Бородинского боя.

Итого, при двух убитых, девять человек — покойники. Из оставшихся выживших треть — калеки.

«Нефига себе сходил за булочками» — прошептали мёртвые губы отрезанной головы, выкатившейся из-под колёс проходящего трамвая.

Миленький результат лёгкой кавалерийской прогулки. Основная часть пострадавших — смерды-«пауки». А кто ещё будет за «вятшесть» расплачиваться? У вирниковых — доспехи, у наших — доспехи и Яков, который рябиновских придерживал. А у смердов — ни броней, ни своего собственного умения, ни навыка подчиняться командиру на поле боя.

С момента моего появления здесь, «Паучья весь» потеряла, с учётом Хохряка и Кудри с их сыновьями, четверть трудоспособного мужского населения. Конечно мужского — остальное трудоспособным не считается.

Ну и как теперь с этим жить? Я не про эмоции, про слезы вдов и сирот, про «груз двести» и его передачу родным и близким. Не про маршала Жоффра, который победами в Первой мировой «обескровил Францию до голубизны», так что француженки отказались от нижнего белья. Я про простую и очевидную вещь — как прокормить людей? Конкретно — четверть косцов на покос не выйдет. К концу зимы порежут или подохнет скотина от бескормицы. Март-апрель — от голода вымрет часть детей. Растянуть покос? Так мы и так — вовремя не начали. Ну ладно, дождь пошёл — божий промысел не переспоришь. Но ведь при затянутом покосе начнутся грозы. И с косой намаешься, и впустую пропотеешь — сгниёт сено.

И ещё: пока был Хохряк — была община. Коммунизм первобытный. Так ли, иначе, а сено поделили бы по едокам. А теперь коммуна — то ли есть, то ли нет. Но в веси два семейство холопов. Моих. Покойного Хохряка, которое я у вирника выкупил, и Кудриного брата Всерада, который мне сам в холопы продался. Их прокорм — моя забота. А сама весь — вольные смерды моего батюшки Акима Рябины. Который с податями и повинностями ещё не определился.

Четверть веси «сильно на подвесе» — без мужиков бабы и дети сена не накосят. Если соседи или владетель не помогут — вымрут. Кто поможет, в каком объёме, на каких условиях… В голодные годы на этой «Святой Руси» детей своих отдают в рабство даром. Даже гордые новогородцы купцам-немцам. В сытые — продают за серебрушки. А здесь, в этой Угрянской глуши, даже и покупателей не сыскать. И как из этого всего выворачиваться? Ситуация называется «ёжик в тумане» — ничего непонятно, но сядешь обязательно голой задницей. На ежа.

Пока раскладывали убитых и умерших, устраивали раненых и просто выживших, вырисовался ещё один существенный аспект: среди прибывших — из «пауков» — один Потан. Оказывается, Аким из веси сбежал. Спешно. От греха подальше. По крайней мере, одному из раненных такая срочная эвакуация стоит жизни — парень из вирниковых истекает кровью — открылось кровотечение при езде на лошади. А на чём?! Дороги нет, на телеге не проедешь. Как же тут всё коряво…

А ушёл Аким спешно потому, что смерды, посмотрев на результат этой как-бы победоносной войнушки, сильно огорчились и почему-то обиделись. Как сказал Потаня:

– Прошлую ночь все гожие у забора сторожили. Ещё ночь — не выдержали бы. Спалили бы нас.

Я так понимаю, что дело не в карауле, а общей сырости. После дождей всё горит плохо — поэтому и не подожгли. «Пауки» так обозлились, что готовы спалить пришлых прямо в веси, рискуя своими собственными домами.

Потану тоже не мелко досталось. Ещё в первый «забег», когда они меня, краденного, искать пошли. Правую руку держит на перевязи, бережёт. И общий вид — с прозеленью. Но — порадовал он меня:

– Эй, сынок, подай-ка бояричу его посошок. Слышь, Иване, я сына в лес сгонял за дрючком твоим. Он тебе дорог, ты ж его из рук не выпускаешь, вроде — не просто палка. Вот, держи. А сына своего я с веси забрал — батя сказал: «забери Христа ради, а то наши не посмотрят, что дитё. Раз из Рябиновки — придавят».

Ну, Потаня, ну молодец. Озаботился дрючком моим берёзовым. Любленным, лелеемым, погрызенным. Вот подарок так подарок. Кусок дерева, а как часть тела своего. Малец его подошёл, подал. Сам мелкий, тощий, сопли до полу, смотрит хмуро. Не забыл, как сестрёнку ко мне в постель с перепугу подкладывал, и как я ему потом высказал. Ну, ничего — шесть лет всего. Может, ещё и что приличное вырастет.

А сопли — не беда. Нормальная реакция детской микрофлоры и такой же фауны. Настоящая беда, когда у детей в таком возрасте вообще соплей нет. Видел я такие города в советское время. Возле химических да металлургических производств. Такая хрень в воздух летит, что напрочь давит всё, что у нормальных людей в носоглотке проживает и размножается. Тогда всякая болезнетворная гадость, которая постоянно в воздухе имеется, свободно пролетает на каждом вдохе беспрепятственно внутрь. Бронхи, трахеи, лёгкие. И получает ребёнок полный комплект серьёзный заболеваний. При полном отсутствии соплей.

Тут Любава прибежала. Меня демонстративно не замечает. «Ах, батюшка любименький, ах, братец мой родименький, пойдёмте до избы. Я вас за стол усажу, да батюшку перевяжу, да отдохнуть положу». Увела. Но напоследок Потаня чётко сказал: «пока сорокаднев по убиенным не пройдёт — рябиновским к веси лучше не подходить».

А по двору суета и размещение с переупаковкой. Аким не просто так ушёл — он ещё и кучу барахла уволок. Вплоть до мотков ниток и бадейки с воском. Чувствуется «слуга царю, отец солдатам» — всё, что «можно считать трофеем» — считать и грузить. Для вывоза «в закрома».

Фурманов, описывая ситуацию со снабжением в Чапаевской дивизии, очень чётко формулирует общее правило: заявка о материально-техническом снабжении в стилистике «сироты казанского» — «помогите, люди добрые, а то голые мы и босые», отправляется в вышестоящий штаб при первом же ощущении: «а в закромах наших дно видно. Мабуть, скоро будет». Правда, и «наверх» из трофеев отдавали ну уж совсем негожее.

Но Аким не только прибарахлился, но и конокрадством занялся. Ну, не так, конечно, чтобы сразу статью из «Правды» поднять. Насчёт «отдать на поток и разграбление». Формально — кони взяты на замену и временно. Кроме людей, в этом идиотском набеге пострадали лошади. Раненных, охромевших коней Аким оставил в веси, а взамен взял тамошних. И явно не по курсу 1:1. Как на это реагируют местные… Участие Григория Мелехова, например, во всенародном и антисоветском восстании в области Всевеликого Войска Донского началось с появления полуразложившегося Тираспольского отряда Красной Гвардии и вот с такой же попытки замены коней. Здесь у нас смерды — не казаки. И деникинцев на подходе не ожидается. Но соваться сейчас к «паукам» и вправду — как голому в муравейник.

Да что я всё про барахло да про скотину! Людей надо накормить, разместить. Раненым — перевязки, всем живым — баню, мёртвым — баню и домовины. Домна уже на поварне командует — на весь двор слышно. Какие чудеса с бабами любовь делает! То лежала чуть живая, а то уже бегом бегает. Правильно немки в своих олимпийских сборных толпы всяких массажистов возили и их конским возбудителем выпаивали. Не скажу, насколько это там у них повышало мировые рекорды, но тут у нас — наш шанс хорошо покушать сегодня — повышает сильно.

С другой стороны двора тоже крик. Но голос мужской — это Звяга в столярке гробы строит и подручному выговаривает. Хорошо выговаривает, выразительно — народ по всей усадьбе заслушался. Ухи в трубочку сворачиваются. Ага, вот и визг пошёл — у конкретного слушателя совсем свернулись. Теперь Звяга их кулакомразворачивать начал.

А вот мятельников отрок бежит. «Господин мятельник Спиридон велел придти немедля». Ну и морда. Тощий, белесый, прыщеватый. Типичное «кувшинное рыло». Похож на своего начальника. Мелкий государственный чиновник. «Крапивное семя». Порода приказных на Руси была, есть и будет. Наше это, исконно-посконное. Богатыри с витязями могут и вымереть. За ненадобностью. А вот ярыжки всегда будут востребованы.

Отрок мятельников. Из десяти человек, что пришли с вирником, пятеро — отроки. Согласно «Покону вирному», вирник идет со своим отроком, каждый — одвуконь. У мятельника — свой отрок. И у каждого дружинника — свой, дружинный. Вообще, приличный человек, если идет верхами, всегда тащит за собой отрока. Слуга, конюх, оруженосец, сторож… «прислуга за все». Даже в Чингизовой «Яссе» чётко сказано: «Приходить каждому с младшим братом». А если нет младшего брата? — А тогда ты не человек. Род твой слаб, и говорить с тобой — неинтересно.

Отроки идут в бой вслед за господами своими. И получают не по-детски. Нормального-то доспеха на них нет, выучка слабовата. Да и просто силы против взрослого мужика… В нормальном бою отрок один на один со взрослым не бьётся — бережёт хозяйскую спину, оружие подаёт, коня меняет. Но Макуха влетел в засеку «медвежатников». Правильного боя не было — было спасение отца-командира и примкнувших к нему придурков. Результат — один отрок умер при отходе, ещё двое — умирают. Нет, уже только один. Другой — уже. Кровью истёк.

А вот мятельник и сам цел, и на отроке его ни царапины. Интересный мужик. Сперва вирниковы его Спирькой звали, а теперь — только «господин Спиридон». Скоро и по отчеству величать начнут. Да и то правда, десятник воев — в очереди на обмывку лежит, сам Макуха — хоть и живой, а позвоночник перебит, ноги не шевелятся. Так что был «Спирька», а теперь Спиридон — главный и начальный. Мятельник, а мятло своё, мантию чёрную, не одевает. Зато и кольчугу — не снимает. Дошло, видать. Ну, и чего он меня звал? Ладно, пойдём-потолкуем.

– Часть 14. «В гостях? Хорошо?»

– Глава 72

Ш-ш-ш-ха! Ш-ш-ш-ха! Ш-ш-ш-ха! Вот и ещё прокос закончил. Классную я себе косу построил — будто сама косит. Так ведь так оно и есть: моё дело махнуть да тянуть — всё остальное она сама сделает. А ведь на крови человеческой построена. Но зато — как режет! Или — «потому что»?

Что не говори, а хороший инструмент — половина дела. Это я так думаю: половина. Местные думают — всё дело. И в «Севастопольской страде», и у Майн Рида есть сходные сюжеты: стрелок делает хороший выстрел. Свидетели собираются вокруг и восхищаются. Не стрелком — ружьём. Только кубанские казаки собираются стрелка, чудом сбежавшего из чеченского плена, сдать властям как дезертира. С последующими плетями и каторгой. А у Майн Рида вождь зулусов прикидывает сделать из стрелка праздничный ужин. С овощами и пикантной приправой к белому мясу. Реквизиция инструмента предполагается в обоих случаях.

Как-то не понимают люди, что они разные. С разными талантами. Вот и кажется моим современникам по прошлой жизни: стоит только купить какой-то прибамбас — и они сразу заумеют. «Купи гитару — я буду петь». «Вот куплю тренажёр и сразу стану стройной». «Мне бы только сидюк с уроками приобрести, и буду шпрехать по-английски». Инструмент — это только дополнение к свойству, таланту, умению. Хороший инструмент в руках хорошего мастера — удовольствие. И для мастера, и для свидетеля мастерства. А, например, чемпион мира по шоссейным велогонкам верхом на «Страдивари»… Вы хотите это послушать?

Человек отличается от животных тремя свойствами — душой, умом и умением делать инструменты. Не будем вести «за-душевные» или «за-умные» разговоры, прикинем «инструментальные». Откуда эта идея — что-то постороннее взять и себе на пользу приспособить?

Если человек произошёл от обезьяны — всё логично. Шимпанзе и гориллы тоже делают «приспособы» — находят подходящего размера ветки и выковыривают муравьёв и личинок. И не только «высшие приматы». Вороны, например, на крышках полиэтиленовых как на лыжах катаются. Инструмент для развлечения, спортивный снаряд. Если человек «из зверей» — «инструментализм» — естественное развитие присущего некоторым животным свойства.

А вот если — «по образу и подобию»? Тогда эта человеческая «инструментальность» от ГБ. Но ГБ по определению — всемогущ. То есть, у него инструментов нет и быть не может.

Во-первых, он сам по себе — всё. То есть у него всякая «приспособа» есть не нечто внешнее, сделанное, заточенное, а его собственная часть. Мы же не называем собственную мочу инструментом. А для муравья, попавшего под струю, это — инструмент «божьего гнева» и «всемирный потоп».

Во-вторых, за ненадобностью. Господь Бог и так всемогущ. Зачем ему усилок на 300 ватт, когда и так по любому — мощи без лимита?

Значит, человек либо «от обезьяны», либо «по образу и подобию», но сильно «усечённо-упрощённо-облегчённая» версия. Без набора существенных для конечного юзера функций. Типа познания «добра и зла» или «вечной жизни». Вендор предполагает апгрейд путём поедания яблочек. Инсталляция первого «сервис-пака» проведена Адамом и Евой и закончилась изгнанием из «Рая». Выбросили на помойку. Может бета-версия была? А повторный апгрейд не пробывали? А если отформатировать и с нуля? Или опять «левая версия»? С нарушением авторских прав создателя и отказа в регистрации в небесной службе поддержки и сопровождения? Божественный «HelpDesk» рекомендует приобрести лицензионную версию?

Мне бы с тех яблонек — по веточке. Классный привой бы получился. Я же тут по будущему «яблочному поясу России» гуляю. Да хоть бы по семечку — вырастим. Удобрим, польём, обрезание регулярное, зайцев разгоним, червячком всяких… плодожорных — ручками соберём. Лишь бы до фирменного апгрейда добраться.

Это, кстати, интересный вариант: хомосапиенс есть упрощённая версия ГБ. «Для блондинок». То есть — уже «Г», но ещё не «Б»?

В рамках такого… подхода успехи медицины конца второго — начала третьего тысячелетия естественным образом ложатся в рассматриваемую концепцию. Как аналог «сервис паков». Всякие вакцины, аналогичные «критическим апдейтам», представляют средства борьбы производителя с вирусами. Типа свиного или птичьего гриппов. Примерно с таким же успехом. Предсказуемо и появление зомбированных сообществ «хоум эдишн». Которые дружно кричат в информационном пространстве «хайль» и пытаются задавить неинфицированных. Но если есть «хоум» и есть «про», то где-то должна быть и версия «эдвансед». Вот на этом Вебер и сломался. Со своей «Империей ангелов». Ибо «ГБ+» — это такая сущность, которая в реальности не наблюдается. Нами не наблюдается. Поскольку у нас и «наблюдалок» таких нет. И даже «воображалки» по такой теме не включаются.

Ну, или Господь Бог — не всемогущ. Это решает проблему происхождения умения человеков создавать себе инструменты. И полностью заваливает всю теологию. Накрывает «медным тазом». Очень, кстати, эффективный и многофункциональный инструмент. Приспособа для настоящего терминатора. И помыться, и постираться, и варенье сварить. А кто сказал, что терминаторы варенье не варят?

Вот Аким и накрыл все мои планы именно этим кухонно-банно-прачечным приспособлением. «Знал бы прикуп — жил бы в Сочи». И не надо было бы кузнеца напрягать. Все бы они живы остались. А мы бы потихоньку-полегоньку… глядишь, и само бы рассосалось. Нет, не сходится. Может, конечно, на Марьяшу я не в этот раз залез бы. Может, и слезал бы не так… публично. Но все эти случайности есть проявление общей закономерности. Которая формулируется в рифму: «Попадец — всем …». Рифму подберёте сами.

С кузнецом у нас нелюбовь была обоюдная. Опыт прежней жизни показал: испорченные отношения с начальством — не восстанавливаются. Хоть в варианте: «я — начальник, ты — дурак». Хоть — наоборот. А работа со сложными системами приучила не оставлять за спиной нерешённых проблем. Иначе обязательно вылезет в самый неподходящий момент. И ударит в спину.

Мёртвых — жалко. Но я не Иисус, они — не Лазарь. Сын божий может и завонявшегося покойничка поднять, а я — только в одну сторону. «Ван вей тикет» — называется. Ладно, завязываем с этими реминисценциями и инсинуациями, разбор полётов закончен, переходим к следующему прокосу.

Позвал меня тогда мятельников отрок для разговора к своему начальству. Я, конечно, вприпрыжку не побежал, но пойти — пошёл.

Из-за прибывших «болеславов битых» нам всем в Рябиновке пришлось потесниться. Мятельнику одни из моих сеней отдали. Как раз те, в которых Любава ко мне под одеяло залезла и затащить на себя пыталась. А теперь тут мятельник Спиридон с моим Николаем разговор ведут, «дела варят». В моё время таких деятелей именно так и называли: «деловары».

Дело-то простое — я вирнику сказал, что всё, что княжии по злодею и душегубу Хохряку заберут, то я куплю. По цене — как Николай скажет. Вроде бы — разумно. По здешним болотам да буеракам майно тащить не придётся. Но Спиридону такое дело не в радость. То ли он себе дольку урвать хочет, то ли перед начальством выслужиться. Но хочет он больше. Николай уже красный весь. У обоих — бересты со списочком душ и имущества. Списочки — разные и цены в них разные.

– Господине! Да что ж это деется! Грабёж прям среди бела дня! Ты где видал на ярку цену в тридцать кун? В Киеве на торгу? Так и тащи её в Киев. А тут больше десятка не дам.

– А я у тя и спрашивать не буду. Ты в «Правду» глянь — там шестьдесят. Я те и так половину скостил.

– А баб по шесть гривен, будто вира за убиенных? Или тоже половину скостил? От виры будто бабы краденные? И где ты четырёх коров там видал? Там три коровы и тёлка.

– И чё? Тёлка добрая, сводишь к быку — будет корова. А жалко на быка потратиться — сам покрой.

– Ну ты сказанул. Тебе, видать, баба не даёт, так ты и наловчился на тёлок лазить. Или на козу? То-то с тебя толку — как с козла молока.

Так, пора останавливать. На Руси торговаться любят и умеют. Одна беда — это не еврейские танцы с улыбочками и облизыванием. Тут до мордобоя — всё время один шаг. Потом, правда, продолжат с той же цифры. Но позже. А раз они уже и к зоофилии перешли — уже полшага.

– Хватит вам, люди добрые. Ни об чём крик стоит. Николай, сколько ты насчитал?

– Так, ежели ту тёлку тёлкой считать, утей я не видал, петуха эти… оглоеды съели…

– Николай! Сколько всего?

– Так я и говорю: ежели ещё и нитки считать, которые Аким забрал…

Увлеклись мужички торгом. Процессом обоснования и аргументирования в ходе ценообразования. Пришлось взять бересту, глянуть в конец. И запустить внутренний переводчик — здесь числа пишут буквами. А у меня навыка сумму вот так, словом, воспринять — нету. Хорошо, юс йотированный — не фигурирует. Это такая краказябла растопыренная с числовым значением — десять сороков. Чего тут непонятного?

На Руси считают сороками. Ударение ставьте правильно. Во французском языке прослушивается двадцатеричная система. Это — от количества всех пальцев у человека. В английском — двенадцатеричная. От количества суставов пальцев на одной ладони, исключая противостоящий, большой палец. У одного из первобытных племён не то на Яве, не то на Суматре — каждая конечность соответствует числу десять. Человек целиком — сорок. Они там так кокосы и считают — сороками. Какая связь между Русью и Калимантаном? А я знаю? У нас кокосов нет. Поэтому сороками считают шкурки и церкви. Так и говорят: «два сорока соболей», или — «на Москве сорок сороков церквей».

У нас тут, слава богу, суммы поменьше:

– Значит так, господин мятельник, Николая насчитал здесь 28 гривен с 3 кунами. Я вот это всё куплю. Сейчас — за 14 гривен. Что — «как»? Не надо «какать» — слушай дальше. Торга не будет. Или отдаёшь за эту цену, или идёшь искать другого покупателя. Уходишь — следующий разговор начнём с 7 гривен. И — вниз. И вообще — надоело мне ваш крик слушать. Николай — на корме моём. Вы тут час лясы точили — он надобного мне не успел. За «поговорить» — плати.

Люблю я смотреть, как вот такие блондинистые кровью наливаются. Румянец, распространяясь по нежной белой коже, даёт такую выразительную палитру оттенков красного… От «розоперстой Эос» до «буряк украинский». Что, дядя, не в кайф? Это тебе не тендеры с аукционами по госсобственности с госзаказами. Это ты нынче по другую сторону прилавка оказался. Тут мы оба на равных — ты монополист насчёт продать, я — насчёт купить. По «боеголовкам» у нас тоже паритет. Так что, и железяками не сильно помашешь.

– Решай, Спиридон. Дела вирниковы, по которым вы сюда пришли, закончены. Акиму нет резона давать вам постой за просто так. Будешь платить? Или получай съездное и бегом в Елно — там, поди, тебя уже новое дело дожидается.

Спирька от моей наглости просто пятнами пошёл. У его отрока челюсть отпала. Вид у обоих — сильно нездоровый. Болезнь называется «ухо-глаз». Требует присутствия трёх лечащих врачей: ларинголога, окулиста и психиатра. Глазом они видят тощего подростка с замотанной плешью, которому в присутствии «мужа княжьего» — у порога стоять и рта вовсе не открывать. Ухом они слышат «наглый наезд по-большому». Причём, явно не местного — нет кучи чисто ритуальных оборотов. Не говорят здесь так. Ни простые, ни «вятшие». А умом-разумом соображают-вспоминают. И как я на суде вирника дураком представил и в нужную сторону дело развернул. Как Макуху стрелками своими пугнул, и тот испугался. Как к волхвам сходил и с серебром вернулся. А тут ещё и кузнец мёртвый у ворот висит. Так и не сняли упокойника за всей этой суетой с приездом.

До чего-то он додумался: весь розовеет, но уже равномерно.

– Сходи коней посмотри. (Это своему отроку). Ты слугу бы отпустил. (Это мне. Я Николаю кивнул — тот вышел). Тут дело такое… Ты, я вижу, малой — ловкий. Из всякого дела с прибылью вылазишь. И не болтлив. Опять же — волки тебя слушаются. (Это про картинку — «волк на тропинке»). И вообще — с нечистью ладишь. Вон, и волхва богомерзкого на волю отпустил. Опять же — мертвец этот ходячий у тебя в холопах ходит.

– Спиридон, давай о деле. Не юли.

Ага, так он сразу и заговорил. Сбегал к обеим дверям, по-выглядывал. К окошечкам подскочил. Никак не усядется. Ну, и на какую гадость меня теперь подписывать будут?

– Тут вот как получается… Макуха-то плох…

– Ну и? Не тяни!

– Господи! Ну что тянуть-то! Макухе вирником не быть. Хребет у него сломан. В службу он более не годен. В службе нас было двое. Он — старший, я — младший. Мне уже и самому на волость сесть бы по выслуге, а хода не дают. Злопыхатели всякие… А тут место освобождается…

– Так мне его что, убить?

– Не! Не дай боже! Как в Елно узнают, что вирник умер — погонят гонца к князю. Тот враз нового пришлёт. Мне опять дерьмо разгребать, а присланному — сливки снимать. Не дай бог! А вот если Макуха просто болезный лежит, то нового слать нужды нет. А все дела — мои. Эх, кабы Макуха до распутицы живым долежал. Я б тогда так поднялся… А там — дожди. А по первопутку уже и сам в Смоленск поехал бы. Уже было бы чем и важным людям поклониться, и чем перед князем похвастаться.

– А я здесь причём? Тебе надо лекаря толкового к Макухе приставить.

– Господи! Да какой лекарь! Степан со дня на день преставиться! Три дня — уже много! А ты вот — с нечистью знаешься, волки вон тебя слушаются, мертвяк бездушный за тобой как собачонка ходит. Не, не надо чтоб Степан за тобой ходил. Пусть лежит. Но чтоб — как живой. Чтоб никто ни слуху, ни духу! Чтоб если кто приедет — вот, лежит-выздоравливает. Господин вирник — вылечивается. А я бы тем временем в Елно… А? А я тебе это майно Хохряково… да хоть задаром. А? Чего скажешь?

Та-ак. «Автокатастрофа произошла штатно: все пострадавшие остались сидеть на своих местах в салоне. Как живые». Карьерный рост как мотивация — понятно. И не такие кунштюки видали. «Хочу в и.о. И — на по-дольше» — тоже знакомо и понятно. Несколько смущает насчёт «было бы чем и важным людям поклониться». Хотя смущаться от планирования дачи взятки в особо крупных… на Руси! Да вы, батенька, филистер и ханжа! А вот ассоциирование этих бюрократических игр с зомбированием… Точнее — с организацией имитации покойником комы в условиях «Святой Руси»… Задачка интересная. «Вирник? — Впал. Впадёж подтверждаю. Но выпасть обратно может в любой момент — ждём-с». Ну и какие за эту услугу на местном рынке расценки?

– Значится так, Спиридон. За майно — получишь 14 гривен. И не перечь — опишешь с Николаем как надобно. Макуху оставишь здесь. Остальных немедля уведёшь. «Лишний глаз — лишний язык». Три месяца он у меня пролежит. За дело заплатишь не серебром — сам отработаешь. Как я скажу. По рукам?

Мы хлопнули ладонями. Мятельник ещё порывался что-то сказать, что-то уточнить… Но я уже кликнул Николая. Никогда по жизни не рвался в торгаши. Мне интереснее самому своё сделать и это продавать. Но приходилось кое-где кое-когда… Разные бывали ситуации. Одно рыночное правило я чётко понял: на всякий товар есть свой покупатель. То, что одному и даром не надо, то для другого — желаемое и давно искомое. Как-то один знакомый полковник рассказывал, как на них выскочил отряд немецких штабистов, выходивших из окружения под Минском. Тогда он продал местным бабам покойников. Товар так и назывался: «покойники на сукно» — кители у немцев были хорошие.

Однако торговать имитацией продолжения жизни умирающего… Сделать из полумёртвого «мужа княжьего» — «мертвяка живого»… Непонятно. Так и не надо! Мне реальное состояние субъекта… мало интересно. Моя задача — не состояние вирника, а информация об этом состоянии. «Не слыть, но быть» — слоган одного российского дворянского рода. А мне плевать, как он будет «быть», лишь бы «слыл» правильно.

Вполне нормальное в моём поле занятие — «торговля воздухом». Знаниями, умениями, информацией. Как это всегда возмущало разных начальников и «гоблинов»! «Воздух» не отчуждается по воле только отчуждателя. Тут ещё моё согласие, как минимум, нужно. Просто ножкой топнуть или рыком рыкнуть — получишь одно сотрясение воздуха. «Одно» — это если я ушёл тихо, а не хлопнул дверью. И ни какие «мы тебя в бараний рог согнём, мы тебе кислород перекроем…» — эффекта не оказывают. «Не колыхайте атмосферу, господа-товарищи, исландские вулканы сделают это за вас». Вы хотели сделать мне гадость? — Вы её сделали. Это весь ваш профит отсюда и «навсегда».

Реально есть объект, информация о текущем состоянии которого не должна распространятся. Надлежит обеспечить необходимый уровень информационной безопасности путём установления жёстких ограничений по правам доступа. Логины с паролями от 12 символов длиной — не помогут. Асимметричное шифрование — отсутствует как класс. А что я в таких случаях делал в своей первой жизни? Ну, там у меня задачи «покойник должен выглядеть живым» — не было. А вот блокировку по несанкционированному доступу… Как оказалось, лучшая стратегия безопасности — нестандартная установка. Ставишь файлы не в те каталоги, имена даёшь из головы, а не по примеру из инструкции по установке, порты меняешь. А дальше нормальный штатный режим. Типа: не наклеивайте бумажку с паролем на экран монитора. И полный порядок — злорадно ухмыляешься, читая логи. Как куча дурацких вирусов пытается тебя пробить по стандартным портам вызовом стандартных средств. А нет их у меня — не дозовёшься.

Идеальное нестандартное решение данной задачи в данных условиях — одиночный бокс с кодовым замком. Ага, кодовой замок на «Святой Руси»… Да хоть бы и с амбарным, но ключ один и у меня. Замки здесь есть и неплохие, но… Ну, точно не стандарт — здесь нет таких помещений вообще. Здесь всё проходное, всё на распашку. Если запирается, то просто подпирается палочкой от кур — чтоб не ходили и не гадили. На женской половине Марьяшкина спальня на щеколду запирается. То-то оно меня так взволновало, когда там дверь открытой оказалось. Даже на оружейной комнате — замка нет. Правда, засов мощный поставлен. Пару ларей замкнутых видел: у Акима и у Домана. А, ещё у Марьяши ларь стоит с замочной скважиной.

Но в ларь болезного не положишь. Выходит, единственное изолированное помещение с ограниченным доступом — поруб. Мой любимый. Факеншит! Я ж там до сих пор не сделал лестницу! Ну и ладно, но на каком основании туда Макуху засунуть? Всё-таки — чиновник. Опять же — раненый. А там — антисанитария. Спокойно, Ваня, когда ты его туда сунешь — ему будет уже всё равно. И вообще — мертвые не гадят. Но это в реале. А в виртуале? Придётся гадить самому и публично выносить парашу для всеобщего информирования о продолжающемся процессе жизнедеятельности. Точно, надо немедленно делать лестницу, а то как навернусь вместе с парашей… Значит так: лестницу — сделать, парашу установить, и наполнять, и выносить — Сухана поставлю, причину — придумаю. Когда ж эти вирниковы с усадьбы уберутся? А то я — уже, а они тут — ещё.

Мои генерирование идей и планирование действий были прерваны, как обычно и бывает, начальственным вызовом. «Болялин кличет». Пришлось отправиться за очередным внушением. Как оказалось, зря я так пренебрежительно отнёсся к вызову «на ковёр». Хотя… когда начальство решило — никакие аргументы уже не действуют.

Знакомые уже сени, приспособленные под опочивальню Акима, были полны народа. На господской постели вместо владетеля возлежал лаоканист Яков. Без сапог, с поднятыми на стенку ногами, обе завязаны свежими тряпицами. Так, значит, его в обе ноги ранило? А он потом спешивался и на волка шёл… Здоров дядя.

Яков лежит раненый. Но — в кольчуге и с обнажённым мечом на постели под правой рукой. Его традиционное место у порога занял последний из Акимовых «верных» — Охрим. Хороший лучник, весёлый парень. У моих с ним конфликтов не было, всегда улыбается. Но сейчас явно смущён, прячет глаза и тоже — рукоять меча сдвинута на живот, и он её непрерывно теребит. Сам владетель сидит за столом. Как-то странно они стол накрыли — на пол-стола армяк валяется. И странно так валяется — шиворот вроде бы уже и за краем стола, а не провисает. Будто под ним что-то длинное за край стола выступает. Под правой рукой батюшки моего Акима Яновича.

Ну и чего они тут такое тайное задумали? «Конные спираторы». Только зря это они… «хорохорятся и ерепенятся» — мне дрючок мой вернули. А засапожник ещё от вражьей крови не остыл. И вообще — зачем столько постороннего народа? Старший конюх, Доман, Звяга, Хотен? Да ещё Марьяша с Ольбегом. Разбор персонального дела Рябины И. А.? В форме общего собрания домкома усадьбы? Не, ребяты-демократы, этот мизер не ловится. Мы это в прежней жизни проходили. И в застойные, и в разбойные, и в либералистические, и в госпатриотические. У нас тут «общественное порицание»? Так зачем железяки у всех бойцов под правой рукой? Или — тёрки с разборкой? Так почему в кругу бабы и дети? Ну, поглядим-послушаем.

Общественная порка меня любимого началась с кивка мудрого господина старшему конюху. Мужичок подал заготовленную реплику:

– Худо у нас на подворье, господине. Порядка нету. Всякие… не спросясь в конюшню лезут, безобразие разное творят. А у меня потом в упряже недостача, чересседельника два пропали, супонь новую на ветхую подменили.

– Ответствуй. (Это Аким — мне. Офигеть! Меня обвиняют в хищении частной собственности в форме присвоения конских ремешков!)

– Мне твои чересседельники — только повеситься. Или — тебя самого на них… Ищи у себя. Или вирниковых потряси — они и попятили. Ты когда пропажу обнаружил?

– Дык… Ноне. Но там мужи служивые, чего им чужое-то…

– Ладно. Иди.

Это — Аким. Он сам служивый, он хорошо знает, как чужое своим становится. У «пауков» он не худо прибарахлился. Видать, вспомнилась боевая молодость. Для всякого «княжьего» всё земство — стадо. Хочешь — береги да стереги, хочешь — стриги да кушай.

«Первый тайм мы уже отыграли.

И одно лишь успели понять:

Чтобы дурни тебя не сжевали

Постарайся их первым сжевать».

Первая попытка наезда и укоризны прошла неудачно. Исполнитель, стыдясь за провал в роли обвинителя-идиота, направился к выходу. За ним, было, поднялся и плотник Звяга. Но режиссёр этой критиканской и вполне кретинской самодеятельности отсебятины не допускал.

– Ты куда?! Ты чего мне говорил? А ну ему повтори!

– А чё повторять-то? Говорил: не дело это когда упокойников полные бани набиты. Гробов наделать не поспеваю. Надоть было покойников в веси оставить — пусть бы тамошние мужики потрудились. Да и закопали бы там. А тут ещё два гроба в запас сделать велено. Примета плохая — коли домовина готовая стоит, то и покойник для неё найдётся.

– Стоп! Звяга, это твоё дело указывать владетелю как ворогов казнить? Или — где сотнику Акиму сотоварищей своих боевых хоронить?

Так-то дядя, светит тебе явное превышение полномочий с посягательством на права владетеля и умаление его воинской чести. Продолжим.

– «Плохая примета»… — ты сперва нынешним, уже готовым покойничкам, сделай сколько надо. Про запас и приметы после поговорим. Не пойму я, Аким Янович, ты меня с плотником спорить позвал или что? А если насчёт примет, так чего Светану не позвали? Она такие… «поиметы» знает… и расскажет, и покажет, и даст попробовать.

– Вон! Все вон с отседова! Ты и ты — сидеть! Ты — стоять!

Доман со Звягой спешно покинули площадку семейной сцены. Можно же было просто сказать этим двоим, чтоб вышли, а то сразу в крик: «Все — вон!». Похоже, дело о наказании кузнеца — пропускается. Раз и Доман ушёл. Переходим к главному — к «грехопадению». Аким сопит, вытирает губы рушником, дёргается. То сунет руку под армяк, ухватит там чего-то. То снова — руки на стол.

– Ну, ты, сказывай. Чего видел.

Это — Хотену. Мужичок надулся от важности. Но — дрейфит. Как бы оно бы…

– Дык… Тута значит… Ну, крик… А ктой-то говорит… Эта… Ну… боярича звать надоть…

– Не жуй! Дело говори! Короче — ты вошёл. Что увидел?

– Деда! Они голые! Совсем! В постели! Лежат!

– Цыц! (Это Ольбегу). Сие правда есть? Говори, выблядок курвин! (Это родный батюшка — мне любимому)

Интересно, в рамках какой легенды мне предъявлено обвинение? Если я — родной и любимый, хоть и внебрачный, сын Акима, то имел место быть коитус на фоне инцеста. А если — нет, то — нет. То есть, если я сын не внебрачный, а только приёмный, то и дело сводится к простому оскорблению чести и достоинства бедной вдовы. Всего-то навсего. Что и имеет место быть, судя по используемым выражениям. Я про легенду, а не про оскорбление.

– Как посмел ты, сучонок поганый, мою дочь в моем же доме снасиловать?!

Старый анекдот: приехали Василий Иванович с Петькой в Лондон. Толкнули ненароком там одного сэра. Тот обиделся и бросил им перчатку. Петька подобрал, посмотрел — хорошая перчатка. «Василь Иваныч, дайте ему в морду. Может, он и пальто скинет».

«Перчатку» мне уже бросили, посмотри как тут у них с «польтами».

Я попытался найти разумный ответ на заданный идиотский вопрос. Как-то просто словами… Не убедительно будет. Надо бы чего-то такого «не такого» задвинуть. Спрогрессировать, что ли? В ноосферу имени товарища и академика Вернадского. Слез со скамейки и лёг ничком на пол.

– Марьяша, иди-ка сюда, ляг рядом. Как лежала, когда Хотен в опочивальню заскочил.

– Не… Не буду…

– Это зачем ещё? (Это — Аким).

– А чтоб ты своими глазами увидел, а не чужим словам верил.

Марьяшка упиралась, но сама по себе мысль о проведении следственного эксперимента была воспринята аборигенами «на ура». Потом она долго изображала оскорблённую и испуганную невинность, боялась лечь со мною рядом, боялась прикоснуться, измять платье, запачкать. Но Акиму уже «припекло», а Хотен просто светился от своей значимости и памятливости на детали: «Не, Акимова, ты ж на него совсем залезши была. И ножку свою закинула… А ручка-то, ручка — с другой стороны, в край постели упёртая… Не, не так — сильно прижамши. Сильнее. Всеми сиськами… Ага. И личико твоё белое вот так поверни. Во, и повыше. Улыбочку такую. Да не такую…».

Однако, тяжеловато. Как-то ночью мне тяжесть Марьяши на спине — дышать так не мешала. Или это потому, что лежу на жёстком, и рёбра давит? Ну, что они там? Свидетели уже закончили восстанавливать картину места события и персонажей в нём? Вроде — да.

– Аким, всё видишь? Ты муж опытный, много чего видел. А чего не видел — слышал. Скажи мне, научи недоросля: как в такой позиции можно бабу изнасиловать?

Марьяша вскинулась, отдавила мне ногу, наступила коленкой на крестец, поднялась, сопровождая процесс потоком жалостливо-возмущённых междометий, и вдруг взвыла, отшатнулась, сделала шаг назад, зацепилась об меня, и рухнула на пол — Аким уже стоял за столом. Страшный. Взбешённый. Пена на бороде и длинный меч в правой руке. Так вот что он прятал под армяком на столе! Называется эта железяка — бастард. Он же — ублюдок. Никак не пойму, почему бастард длиннее законного сына-меча. Или правду говорят: от креста — рождаются законные дети, от любви — здоровые?

Первый удар взбесившегося мечника цели не достиг. Теперь ему нужно было обойти стол. С одной стороны ему мешала лавка. С другой — развернулся и сел на постели Яков. Тоже с мечом в руке. Марьяша снова завыла и ползком устремилась к порогу.

– Убью!!! Всех убью! С-суки! Гады! Змеища сатанинская!!! Курва!!!

Эх, Акимушка. Как я тебя понимаю. У самого дочка. Была. Будет. Сколько переживаний было, когда она подросла. Кстати, тоже под рукой держал железяку. Не такую как у тебя — ятаган дарёный. Но не сувенирный — вполне точёный и по руке примеренный. Ребята знакомые сделали из автомобильной рессоры. У нас в зонах такие мастера по металлу есть… Но — применить не пришлось. Меня эти… коллизии как-то миновали. Проскочили. Однако и потом, раскладывая какую-нибудь даму из «по-моложе», как-то задумывался: а ведь и у этой — мама-папа есть. Тоже, поди, переживают. Даже интересоваться пытался. Обижаются: «Я уже большая девочка». Или ещё круче: «Я — взрослая самостоятельная женщина и обладаю всей полнотой гражданских прав и ответственности». Этим — обладаешь. А вот насчёт ума и, особенно, души… Розенбаум чётко сказал:

«Вот и выросла дочь.

Стало незачем жить».

Я уже поднялся на четвереньки, когда увидел в углу Ольбега с расширенными, полными ужаса, глазами. Пришлось быстренько развернуться и сеть снова на пол на задницу. Аким выбрался-таки из-за стола и теперь стоял надо мной, медленно поднимая над головой свой меч двумя руками. Ангел карающий с бородой заплёванной. Опять, факеншит, очередной собеседник целит железяку мне в темечко. Да что ж они все по моей голове вдарить норовят! Это потому, что она такая лысая, или потому, что такая умная? Найду каску немецкую и буду носить не снимая. От придурков.

– Молись. Змий диавольский.

– Ты нашёл мою вину? Или убьёшь невиновного? Ты — Аким Рябина.

Дед сглотнул. Ещё сильнее отвёл руки за голову. За его спиной вдруг резко дёрнулся сидевший на постели Яков. Его меч с силой ударил по кончику меча Акима. По комнате разнёсся мощный звон. Не то «благовест малиновый» на Пасху, не то «кузнечно-прессовый работает» — в конце месяца. Акима развернуло в пол-оборота, он споткнулся и рухнул на пол. Ну вот, посидим рядком — поговорим ладком. Впрочем, меч из руки он не выпустил — профи, что возьмёшь.

Но поговорить не удалось: Аким сразу после приземления на пятую точку начал орать. Теперь на Якова. Поток слюней и междометий не произвёл на «поклонника царя Леонида» никакого впечатления. Яков внимательно разглядывал свой клинок. Лаоконист-звонарь. Только когда Аким, сидя на полу, попытался взмахнуть мечом — подставил свой. Когда звон затих, ограничился вердиктом:

– Она — лярва. На нём вины нет.

И Аким скис. Выпустил меч из рук, тяжело перевалился ближе к столу, тяжко, медленно поднялся, старательно не замечая ни руки Якова, ни сунувшегося Хотена. Пошёл, было, за стол, но вернулся — поднять с пола оставленный меч. Чуть не завалился наклоняясь. Уже подойдя к столу, опершись на него одной рукой, другой, левой, волоча за собой по полу меч, сильно ссутулившись, не оборачиваясь, произнёс:

– Видеть тебя не могу. Уходи.

– Глава 73

Голос у деда ровный, какой-то очень тусклый. Но рука, опёртая на стол, дрожит. И согнутая спина дрожит. Жалко деда. Кинуться в ноги? Просить прощения, милости? За что? За то что Марьяшка меня «правой ручкой обняла и поцеловала?». Обещать, что «больше так не буду»? А как «буду»? Буду «как все»? Любить и почитать родителя своего? Подставлять спину под отеческое его поучение? «И не ослабевай бия младенца»? А после порки целовать ручку, благодарить за науку? Принять вот это всё, возлюбить и рассосаться? Уже не для того, что бы самому выжить, а просто — чтобы не обидеть пожилого хорошего человека? Или хотя бы прикинуться, изобразить, надеть маску? А я что, не видел как «маски», просто одетые на время, из вежливости, чтобы не обидеть, чтобы чего-то получить, чтобы просто не создавать проблем или пережить какое-то время — прирастают и становятся сутью?

Чертов факеншит! Я же Акима во многом понимаю лучше других. Мы же с ним примерно ровесники, оба прожили поболее полувека. Он здесь, я там. У обоих — дочери, у обоих карьеры непросто сложились. Обоим приходилось с нуля подыматься. У обоих были близкие, которые предавали. И — которые не предавали. Хотя могли. У нас сходный, не в деталях, но по объёму, по качеству — жизненный опыт. «Жизненный опыт — это количество неприятностей, которых удалось пережить».

Но он видит во мне приблудного малька, а вовсе не равного себе. И пока у него этот «ухо-глаз» не пройдёт — мы постоянно будет сталкиваться лбами. Вплоть до летального исхода. Аким — горяч и норовист. Я — тоже не подарок. Надо уходить. А куда? Как? Я же не один. Что с людьми моими будет?

И висит на мне долг — треть миллиона детских жизней. Тысяча в день. Если день мой прошёл впустую, если не приблизил меня к решению этой проблемы — погибнет впустую тысяча детей. Глупость подумал — что, дети могут погибать «не впустую»? Может, не тысяча — пол-тысячи. Легче? Надо как можно быстрее учиться, как можно быстрее собирать людей. Чтобы в тот момент, когда появиться возможность изменить ситуацию — эту возможность не упустить. Не появится возможность сама — создать. И менять нынешнее положение — с максимально возможной скоростью. Быть готовым к этому лично и иметь соответствующую команду. У меня это сидит в голове постоянно. Я тут бегаю, вляпываюсь, прогрессирую… А в голове счётчик стучит: дети мрут. Загибаются, дохнут, в царство небесное перебираются… Щей похлебал — десяток умер, в нужник сходил — парочка, косу построил — тысяча. Всё время постоянный вопрос самому себе, даже не осознавая чётко, не вытягивая на самый верх сознания: «а это помогает, а это продвигает…?». Не выпуская на передний план сознания. Потому что если выпустить… Хочется немедленно куда-то бежать, хоть что-то делать. Сейчас, незамедлительно, сразу. А это — глупость. Это — завалить дело. Я же даже подходов к проблеме ещё не вижу. Только: выжить, выучиться, вырасти. А оно — висит и давит. Сам себя на счётчик поставил, сам себя погоняю.

Или пересидеть в тишке, помириться, не нарываться? Ведь надзирателя, погоняльщика стороннего — нет. Все только похвалят. И самому легче. Совесть? — Да нету у меня совести! Совесть — понятие сиюминутное и сиюместное. Попаданец — бессовестен всегда. С точки зрения аборигена. Совести у меня нет, чести у меня нет. В задницу эту вашу честь! Хоть боярскую, хоть холопскую. У меня есть одно — долг. Долг перед нерождёнными, долг перед только что рождёнными и уже умирающими. Гибнущими, задыхающимися от всего этого. Что зовётся «Святая Русь».

Остался у меня один инстинкт продолжения рода. В извращённой форме обязанности перед всеми. Да плевал я на всех! И на предков, и на потомков! У меня один долг — перед самим собой! Вот то-то и оно: долг самому себе — надо отдавать. И если это правило не моё, то я — не я. А вот это уж — фиг вам. Я себя люблю, я себя никому не отдам. Я себе, любимому, любые долги выплачу. И для этого работает у меня инстинкт самосохранения. В Рябиновке мы с дедом друг друга поубиваем. Надо уходить.

– Ухожу. Сейчас. Все моё — моё?

– Забирай.

– И прирезанная земля?

Аким аж задохнулся. Что земледельцу, что землевладельцу — отдать свою землю… «Только через ваш труп». А моя хохмочка с пересчётом путевых вёрст в межевые… И всё из этого проистекающее… Для Акима всё это уже — «моя земля».

В комнате и так было тихо, а тут мертво стало. Негромко, не оборачиваясь, сквозь зубы, но вполне разборчиво:

– Гнннида. Пшшшшел вон.

Я задумчиво поднял свой дрючок с пола, посмотрел каждому присутствующему в глаза. В спину Акима. Вроде бы надо бы сказать что-то такое… яркое, легендарно-историческое. Но ничего в голову… Ну, тогда по сути. Глядя Якову в глаза:

– Нужда будет — зовите.

И — на выход. Мерзко. Противно. Страшно и неуютно. Тревожно и непонятно. Ну и пофиг.

«Взвейтесь соколы орлами.

Полно горе горевать.

То ли дело под шатрами

В поле лагерем стоять».

О-хо-хо. Где-то тот лагерь, где-то то поле. И шатров — ну ни одного нет!

А за дверью — куча народа. На крылечке — Охрим рукоятку меча жмакает. Как девку молодую — безотрывно. Напротив — мои стоят. Уже оружные и бронные. На всякий случай. Вокруг — всё население усадьбы. Негромко комментируют очередные разборки в «благородном семействе». Предвкушают зрелище: «вот они счас поубиваются». Как московские зеваки при обстреле Белого дома в 93.

Я вышел — все разговоры стихли. И в тишине — чёткий голос Любавы:

– Видишь — живой. Значит твоя мамка — курва, а ты сам — курвин сын!

Все сразу дружно загомонили. Но Ольбег — громче всех. Что-то возмущённо-неразборчивое, переходящее в визг детский. Сначала визг самого Ольбега. Потом — Любаши. После мощной оплеухи по-новому титулованного внука владетеля. Благородный почти-боярыч сшиб сопливицу разговорчивую на землю и молотит.

– Сухан, разведи драчунов.

Чем хорош зомби — ему все пофиг. Что боярич, что его холопка — поднял обоих за шивороты, развесил в разных руках.

– Об чём спор?

– Об тебе. Он сказал, что тебя Аким с Яковом зарежут. За то, что ты Марьяшку поял. А я говорю — нет. Потому как она сама. А он говорит: ты дура и курвина дочка, а я говорю — сам дурак и курвин сын. Потому что Марьяша — сама. Я же видела. А он…

– Хватит. Всё, люди добрые, кина не будет — расходитесь дела делать. Моим — собраться. Мы с усадьбы съезжаем. Всё своё — забираем. Доман, коней дай под вьюки. Чарджи, посмотри, чтоб кляч негодных не было.

Насчёт «кина» это я попусту воздух сотряс, просто сорвалось с языка автоматом. Но смысл понятен. Народ как-то начал по сторонам оглядываться, вспоминать про неотложное, спешное и давно горящее.

Чарджи странно дёрнул головой, выступил вперёд и, не поднимая глаз, не отнимая руки с эфеса сабли, произнёс:

– Я тебе более не слуга. Ты ночью меня обидел. Слова позорные мне говорил. Я — инал из рода ябгу, а не русский холоп. Терпеть этого не буду. Ты сам сказал: хочешь — уходи. Я решил — ухожу. От тебя. Всё.

Во дворе снова стало тихо. Народ остановился, скучковался и потихоньку начал обсуждать очередную потрясающую новость. В усиливающийся ропот снова ворвался звонкий голосок Любавы:

– А торк-то — трусоват.

Чарджи вскинулся как пружина заведённая. Одновременно и развернулся на звук, и выдернул, вскинул саблю. И… замер, глядя в голубые глаза этой маленькой сопливки.

– Чарджи! Стоять! Это — ребёнок! Твоя сабля в десять раз её старше! Неужели замараешь клинок?

Опять дрожит. Сабля у него в руке. Как сказал Талейран: «Штыки годятся для всего. Кроме одного: на них нельзя сидеть». Так и с саблей — «для всего». Но не для ответа ребёнку. Чарджи сумел остановиться. Убрал, попав с третьей попытки в ножны, саблю, посмотрел на Любаву своим фирменным «инальским» взглядом и сообщил:

– Я твою мать ял. Она — курва. Ты — курвина дочка. Подрастёшь — тоже курвой станешь. Я тебя тоже ять буду. Сурово. Засажу аж по самые гланды. Помни это, холопка, готовься.

Видеть как взрослый вооружённый молодой мужчина древнего и благородного рода выдаёт такие обещания девятилетней девочке… Хотя, она же не девочка — она холопка. «Орудие говорящее» женского рода мелкого размера. Сельскохозяйственный инвентарь с дополнительной репродуктивной функцией. Репродуцирования такого же сельскохозяйственного инвентаря.

Лицо у Любавы напряглось. Сейчас она как ответит… Торка потом только смерть остановит. Его собственная. Тут уж и мне пора вступить:

– Это вряд ли, Чарджи. Она — моя. А я своих людей не отдаю. Или — взыщу полной мерой. Ты готов умереть за ночь с ней?

Чарджи изумлённо переводил взгляд с меня на Любаву и обратно. Даже и рот открыл. Абсурд абсолютный маразматический запредельный. Сразу по пяти осям.

Какой-то лысый сопляк угрожает ему, иналу, прирождённому воину из рода потрясателей вселенной, смертью. За что? За гипотетические любовные игры с какой-то холопкой? Которая не только не женщина, но даже и не девушка ещё. Вообще — никто. И это притом что к нему бабы сами чуть не в очередь записываются. Всякие. И ему угрожают? Смертью за ночь с этим… «ничем», которое к такому делу попросту не пригодно? А и будет пригодно… это же лопух придорожный, платочком прикрытый! Да он таких с десяток в любой деревне взять может, и они, по его слову, на коленках бежать будут. Да ещё приплясывать от радости, что такому господину достались — молодому да пригожему. Песни петь будут. Отсюда до самого Торческа. А это… Это же даже не баба — мусор приусадебный с косичками.

Лучшее состояние конфликтного собеседника — состояние растерянности. Главное — не пропустить.

Самое страшное — потеря темпа. Кто сказал? — Сталин. Так вот, Сталин, поработаешь извозчиком: хватай вожжи и погоняй что есть мочи. Да ударение не перепутай!

– Всё. Всем разойтись. Ивашко — к коням. Пошли вещи собирать.

Но сборами заняться сразу не удалось. Сначала набежал мятельник. Прижал к стенке терема и шёпотом, брызжа слюной и междометиями, начал выражать свою крайнюю озабоченность:

– А как же Макуха?… А наш уговор? … Ты меня кинул! Обманул! За полцены майно выкупил, а сам…!!!

Пришлось ухватить мужика за ворот, подтянуть лицом к лицу, вытереть ему ротик воротником и ввести дозу успокоительного:

– Пришёл форс-мажор. Понял? Объясняю: сказанное — сделаю. Уговор — в силе. Сиди тихо и все будет абгемахт. Понял? Проще скажу: будешь дёргаться — не получится. Твоё дело — увести посторонних с усадьбы. Делай.

Кажется, мужик нашёл какой-то скрытый и глубокий смысл в моих словах. Или именно в «абгемахт»? Улыбаться хитренько начал. Ну и ладно: дело — делом, а связанные с этим эмоции — только наше собственное, сердечно-кишечное. Меньше тревожится — дольше здоровым будет.

Следом Ноготок подошёл, дождался пока Спирька убрался, и сообщил:

– Господине, у Чарджи серебра нет.

И молчит. Я сперва испугался, когда он подошёл: если ещё и Ноготок от меня уйдёт… Потом вскинулся: так я этому дезертиру ещё и денег должен?! Потом призадумался. Один из самых противных, по моему мнению, человеческих недостатков — неблагодарность. А Чарджи мне жизнь спас.

Пошли в избу свою. В одном углу торк сидит — своё барахло перебирает, в другом — Николай вещи складывает, через плечо косится, посередине Сухан столбом стоит. Ладно, достал Корькины нумизмы, начал на столе выкладывать.

– Ты от меня уходишь, надо расчёт вести. Вот золотник — за стрельбу твою. Когда «пауки» в усадьбу пришли, а ты стрелами поленца поколол. Вот второй. Когда я Кудре попался, ты один за мной следом пошёл, обо мне обеспокоился, ворогов убил. Вот третий. Когда вы меня в лес искать пошли, ты волхва завалил. За добрый выстрел в бою. И четвёртый — на добрую память. Я на тебя зла не держу, и ты не держи. Ночью я тебя в трусости винил. Досада меня взяла: кабы со мною что случилось — остальные следом полезли, под молот кузнечный. Были бы убитые да покалеченные. Досада в моих словах была, а не правда. Прости. Ныне Любава тебя трусом назвала. В том правды тоже нет — не от испуга от меня уходишь, что я с Акимом поссорился, а от обиды. И за девчонку я тоже прощения у тебя прошу. Так получается, Чарджи, что я-то правду вижу, а другие нет. А дела твои, если со стороны смотреть… Внешняя благопристойность не менее важна, чем внутренняя добропорядочность. Важно не только «быть», но и «слыть». Древние мудрецы говорили: «не останавливайся завязать шнурки на бахче своего соседа». Если люди вокруг раз за разом будут говорить тебе: «свинья, свинья» — придёт день, когда ты захрюкаешь. Будь осторожен. И последнее: будет нужда — зови. Всё.

Торк ошарашено рассматривал золотые монеты у себя на ладони. В каждой — по 4.5 грамма, по курсу 1:12 получается больше гривны кунами за каждую. И, в отличие от серебра, золотые византийские монеты не портят. Ни по весу, ни по металлу. Богатый подарок. Ноготок кивнул удовлетворённо. Что у них с Чарджи общего — не знаю. Но вот же — озаботился кошельком товарища. Ладно, давай упаковываться.

Укладка вещей в большой команде — занятие всегда сумбурное. «Два переезда эквивалентны одному пожару». Только пожар — быстро. Отойди, не мешай — само сгорит. А вот во вьюки — само не вскакивает. Сколько я всего тут начал и не успел, до ума не довёл. Турник во дворе, который с Ивашкой строили, остаётся. Груша боксёрская, на которой Ноготок тренировался — остаётся. Складень мой, на котором я под Николашкину диктовку слова и выражения записывал — забираем. Мечи парные невиданные, с людоловского хутора привезённые… мой стыд и срам — только упаковываю да распаковываю. Даже не почистил. Берём.

Тут Ивашка заявляется, злой как собака: Доман коней не даёт. Так, где моя шашечка? Опять Ольбег спёр? Нет, грешу на невинного — за печкой спрятанная лежит. Шашку на левый бок, дрючок в левую руку. Пойдём-ка поговорим-ка с управителем. Как в первый день я с ним поговорил. Тогда меня сразу в поруб кинули, теперь наоборот — выкидывают с усадьбы.

– У тебя было два коня. Их — забирай. Остальные — рябиновские.

– Аким мне всю прирезанную землю отдал. Весь стоит на моей земле. Стало быть, все кони, которых с веси увели — мои.

– Я про то не слыхал. Иди к Акиму — велит владетель — отдам.

– Что не слыхал — твоя забота. Вон Хотен стоит — спроси, коли в словах моих сомневаешься. И к Акиму я могу сходить. Поговорить. Только не про коней, а про то, что о тебе в грамотках Храбритовых написано.

– К-каких т-таких грамотках?

Во. И заикаться сразу начал. Стало быть — рыльце в пушку. Давим дальше.

– Таких. Которые мы в Храбритовой опочивальне под полом нашли. Такой ларчик аккуратный, всякими сказками полный. Вот расскажу я Акиму кое-чего, посмотреть-почитать дам. А он-то нынче малость не в себе, железяку свою из рук не отпускает. У тебя, Доман, как — вторая голова найдётся? А напоследок перескажу, что мне мятельник сказывал. Ты ж видел: мы ж ним слуг выгнали и «под рукой» разговаривали. Тайно. Аким много чего интересного узнать может. Кто-то ведь послал донос, по которому Макуха из Елно прилетел. Ты, случаем, не знаешь — кто?

В разобранных грамотках Храбрита про Домана — ничего. Или мы не поняли. Насчёт доноса мы с мятельником не говорили. Но куда-то я попал: Доман существенно побледнел. Взгляд из презрительно-отстранённого стал просто злобным. Дёрнул щекой.

– Сколько?

– К двум моим ещё шесть. Упряжь, седла, вьюки, торбы.

– Шли своего. Только быстро.

Тут я несколько обнаглел, поманил Домана пальчиком. Будто чего на ухо сказать. Тот привычно наклонился, а я похлопал его по щёчке.

– Не гони, детка, как соберёмся — так и выйдем.

Он отшатнулся, схватился за щеку. Огромные, совершенно ошарашенные моей наглостью, глаза. И бледнеет на глазах. Будто я ему в лицо плюнул. Ну, вообще-то, «да». Только ответить ему сейчас нечем, только утереться. Вот пусть и привыкает: или делать по слову моему, или «утираться» после «ласки господской». Или как сейчас — не «или», а — «и».

Понеслось, побежали. Ивашко матом на конюшне кроет. Ноготка с барахлом туда-сюда гоняют. Из окошечек Николай, как черт из табакерки, выскакивает и орёт.

Рядом вдруг возник Долбонлав. Неслышно. Убью в следующий раз, если так подкрадётся. Или колокольчики во все места забью. Так и умереть же можно — то нет рядом никого и вдруг голос: «Сталсый глидень кличут». Что-то новенькое: прежде таких команд не было.

Долбонлав отвёл к обычному крыльцу, но не стал открывать дверь, а повёл меня на задний двор. Здесь в затишье на скамеечке сидел Яков. Только глянул на мальчишку — тот испарился. Похлопал по скамейке рядом с собой — «садись». Сидим-молчим. Напротив нас тот самый турник, бревно нами поставленное, ещё тренажёр — столб с колесом наверху.

– На восток — не ходи. «Пауки» нынче злые.

– А куда идти-то?

– На север не ходи: что там, у волхвов — не понятно.

– Ну так подскажи — куда.

– На юг не ходи — смутно там как-то.

– Ну, я так и думал: пойду в Елно. На запад. Там город, может, какую службу найду. А то дальше двину. В Смоленск. А то — к Новгороду-Северскому. По Десне вниз — легко пойдём,

– Далеко не ходи.

– Это почему ещё? Что мне тут, в лесах гнездо вить?

– Далеко будешь — не дозовёмся. Ежели надумаешь у Перуна встать — передай привет от «Чёрного гридня».

И что это было? Это был, Ванюша, подарок. Тебе, дураку, клад открыли — куда идти, где остановится, что сказать. Да будь ты хоть трижды попаданцем семи пядей во лбу, а сообразить это невозможно. Это надо просто знать.

– Чарджи твой в услужение просится.

И молчит. Глаз скосил и снова наши… «деревянный тренажёрный зал» разглядывает. Я ухожу, а этот… инал здесь останется? Ну и что?

– Долгов нет. Ни — он мне, ни — я ему. Тебе решать.

– Не мне — владетелю. Всё, иди.

Только упаковались — зовут на поварню: «поешьте перед дорогой». Шум, суета: «это взял? А это увязал? А чего в том вьюке острое выпирает?…». Хлебаем супчик-трататуйчик, спешно, аж обжигаемся. За спиной Домна встала, а ей-то чего надо? Мнётся чего-то, то руки под передник, то дёрнется чего подать, то вздыхает невпопад.

– Спаси тебя бог, Домна. Варево твоё всегда вкусно было. Уж не знаю куда дорога заведёт, но тебя всегда добрым словом вспомянем. Ходу, мужики, коней выводить, вьюки грузить, в отсеках — осмотреться.

– Чего?

– Посмотреть — не забыли ли что. Давай бегом.

– Господине, а этого как? (Это — Домна. И показывает на внутреннюю дверь. У двери Хохрякович стоит, в переднике, голова в колпаке чистеньком, кланяется мне с дрожью)

– А и то, забыли. Он же холоп твой. (Это — Ивашко. Губы вытирает, меня просвещает). Слышь, дурень, собирай своё. Быстро. Будешь коней обихаживать, сучья для костра собирать. На походе кощею дело всегда найдётся. Я тя быстро походной науке научу. Ну, или сдохнешь. Баба твоя погрустит, да и замену найдёт. Ты главное-то дело сделал — трубу в ейной печке прочистил. А уж перед чьим поленом теперя ляжки раскидать — она и сама найдёт. Мужичков на усадьбе много — кто-нибудь да огуляет. Тёлочку-перестарочку. Гы-гы…

Интересное дело: Ивашко всегда к Домне был уважителен, за кормёжку благодарил, по мелочи и помочь мог. А тут вдруг такой текст. Или он взревновал? А, он просто уже «на походе». То он был один из рябиновских, местных, а теперь уже гридень, княжий. Воин думает иначе.

«Сеча грянет.

Ворон кружит.

Твой дружок в бурьяне

Неживой лежит».

Даже донские казаки из своих станиц уходили в поход не щадя соседского имущества, а уж эти русские янычары — княжьи гридни… И дело не только в «на войну ходить — буйну голову сложить».

Тут ещё отношение «дояра» к «дойным». А для княжьего все местные: бояре, смерды, челядь, холопы — стадо, отара. Хочу — зарежу, хочу — остригу, хочу — ногой пну. Мекнул-бекнул-кукарекнул? — На шашлык. И плевать Ивашке, что я даже не боярин — он уже в походе, уже не «земский».

И Домна это понимает и принимает. Ещё утром она бы за такие слова Ивашке миску на голову надела. А сейчас стоит — только вздрагивает, слово молвить опасается.

Как говаривал партайгеноссе Штирлиц: «Важно правильно начать разговор. Ещё важнее — правильно его закончить». От себя добавлю: а ещё важнее знать: какое оно — «правильно».

– Домна, парень остаётся при тебе. Помни, ты его в мужья взять обещала. Всё, мужики, ходу.

Солнце ещё не дошло до зенита, когда мы вывели лошадей из ворот усадьбы. Всё население старательно делало вид, что они как-то мимо по делу… Но высыпали все. Виноват, не все. Никого из семейства владетеля, ни Любавы, никого из «верных»… Ну и пофиг, уходя — уходи. «Будет день — будут песни». Только никто не знает какие: песни бывают подблюдные, а бывают заупокойные. Поживём — послушаем.

…

Вышли мы тогда из Рябиновки и пошли в Пердунову весь. Пять мужиков пешком и восемь лошадей гуськом. Лошадки нагружены… «до пера». Слышали, наверное, про пёрышко, которое сломало спину вьючному животному? Ну, вот только такого пёрышка и не было. Как быстро человек барахлом обрастает… Быстрее чем бородой.

Насчёт пяти мужиков — это я погорячился. Я в мужики ещё годами не вышел. Сухан — вообще за человека не считается — зомби, Николай — купчик малосильный, Ноготок — палач-кнутобоец, Ивашко — воин с саблей. Мужиков — нет. Сплошной бродячий цирк. Может, мне в комедианты пойти? В скоморохи-шоумены? Будем… «давать Шекспира». Что вспомню. Единственное, что останавливает — все женские роли мои будут. Как у самого Шекспира в его «Глобусе». В те времена женщина на сцене — недопустимый разврат и порнография. Хоть бы и полностью одетая.

" — Я так не люблю мужчин! Они такие голые!

– Мадам, но они же в одежде!

– А под одеждой?»

Публика в средневековых театрах преимущественно мужская, но думает аналогично. Поэтому все женские персонажи — переодетые мальчики. А вот подросток в юбке и с накладным бюстом — вполне пристойно. Как и натуралистические сцены убийств и страстей любовных в исполнении детских трупп младшего школьного возраста. Были у Шекспира такие конкуренты, весьма успешные, даже в «Гамлете» упомянуты.

Топаем себе потихонечку вдоль реченьки. А там берёза моя стоит. В берёзе — дупло, в дупле — тряпица, в тряпице — от Елены Ростиславовны подарочек. С собой брать — а как спрятать, чтоб никто даже из моих не увидел? Здесь оставить… А ну как вернуться не смогу? Жалко…

«Страшнее жабы зверя нет» — полез клад свой вынимать. Чуть не умер. От страха. Руку туда сунул, а там что-то живое, мягкое, шевелится… Еле отдышался. Инфаркт миокарда смертелен во все эпохи. Палку подобрал, пошебуршил — белка выскочила. Что порадовало — одна. По-фински белка — «орава». Вот они по Хельсинки так и бегают. Хорошо что моя берёза не в Финляндии — а то затоптали бы, не отбился бы. Забрал свой депозит и в сейф — за пазуху. Ненадёжно. Нет тут банковской системы, деньги и ценности девать некуда — только в землю. Россия вообще — страна, где деньги и активы всякие — всегда девать некуда. «Остров сокровищ» размером в одну седьмую всей суши. Территория закопанных ценностей. А также — зарытых возможностей, юностей и талантов.

«Таганка, все ночи, полные огня.

Таганка, зачем сгубила ты меня?

Таганка, я твой бессменный арестант,

Погибли юность и талант

В твоих стенах»

Помесь кладбища с хранилищем и сиделищем. Похороненных со схороненным.

Вот дойду я до Елно. А там — власти. Которые начнут всех трясти. Я, конечно, не девка молодая, чтобы всякий стражник придорожный да приворотный мне за пазуху лазил, но повод «по-шманать»… Да тут, на Руси, хоть на этой «Святой», хоть в моей, которая — не очень, как в зоне — повода не нужно, приказа достаточно. Похоже, мне с таким подарочком от княжны во все города дорога заказана. И в это Елно тоже.

Я там как-то бывал разок. В прошлой жизни. То ли я сам куда-то шёл, то ли нас откуда-то везли. Запомнились только ельник на песках да вывеска «Телегостроительный завод». Ещё где-нибудь мне такой таблоид на заборе не попадался. А у городка и до «телегостроительного» была история. Большая история маленького города.

– Глава 74

Батыево нашествие было катастрофой. Об этом часто говорят, но как-то не прочувствуют. Две трети городов русских были уничтожены. Половина из сожжённого — так и не восстановилась. И это на Руси, которую ещё в язычестве варяги называли «Гардарик» — страна городов. Тот город, который мои современники называют Рязанью, ещё в 18 веке назывался Переяславль Рязанский. А на месте взятого татаро-монголами города осталось село — Старая Рязань. Через восемьсот лет там каждый год находят обломки стрел да обрывки кольчуг.

Средневековые города в Европе — это центры ремёсел, центры производства. Соответственно, всё это — «медным тазом». Хуже Батыя была только «победа трудового народа» — после гражданской войны уровень промышленного производства упал до 3 %.

За те три года татаро-монгольского нашествия на Руси погибла треть населения. Как форма геноцида — эффективнее только когда свои своих режут. Смутное время, например. Ну, или торжество демократии в форме распада Советского Союза. И в том, и в другом случае численность населения России уменьшилась вдвое.

Даже земли, впрямую не разорённые ордой, получили такой мощный удар, что дальше и сами деградировали.

Елно тому пример. Ключевой город на одном из важнейших торговых путей — Окско-Деснянском.

Когда-то славянское племя северян шло вверх по Десне. Платило дань хазарам, потом на тех «понаехал» Вещий Олег. «Понаехал» — это не сленг, это точная цитата из летописи.

Стали северяне платить дань Киеву. Город себе новый построили. Так и назвали, по-простому, без заморочек, — Новгород-Северский. С другой стороны, вот уж точно с северной, вышли на Оку вятичи. Между ними остались балты-голядь и угры-мещера.

И всё это стало Русью. И пошли, под единой рукой Великих Князей Киевских торговые караваны с Оки на Десну, с Волги на Днепр. И обратно. В военном деле это называется «рокада», в мирное время говорят — «транспортный переход».

Потом пришли монголы, и всё рухнуло. И это тоже. Некому возить товары. Нет — от кого, нет — для кого. Меркурий Смоленский остановил тумены языческие. Своими сапогами железными да железным же посохом заступил дорогу Батыю. Не дошли татаре до Смоленска. Дорогобуж, через который мы тут пару недель назад бегом бежали — выжгли. И повернули не на запад — по Днепру, а на восток — выкатились к Козельску. «Злой город». Настолько «злой», что четырёхлетний князь Козельский захлебнулся в крови человеческой. Как последний из Багдадских халифов. Кстати, тоже при татаро-монгольском взятии города.

Меркурия провозгласили святым, железки его в Смоленске, в Мономаховом соборе хранились. Шлем потом спёрли немцы, посох — французы. Память о нем… свои затоптали. Меркурий своё дело сделал и упокоился, ему на том свете — всё равно. Память — это забота помнящих. Или — не помнящих. «Иван, родства не помнящий» — это наше, исконно-посконное, кандально-острожное. Вот про девочку Женевьеву, которая Аттилу в Париж не пустила — помнят. А про Меркурия — нет. Ну, значит, нам это и не надо знать. Знать — как врагам дорогу заступать.

На этой земле не было и позднее набегов, таких как на Рязанщину, Черниговщину, Киевщину. По всей Окско-Деснянской дуге каждый год горели поселения и посевы, угоняли людей и скот. А внутри Смоленской земли поганые не появлялись. Вроде бы — живи себе и радуйся. Но рухнули оба «великих русских торговых пути». И стало хиреть княжество.

Сейчас, в этом, в 12 столетии, только по северо-западному ходу, по пути с Днепра на Западную Двину сидит десяток крепостей. Не велики крепостицы, гарнизоны по десятку. Но чуть разбойнички появились — ворота на запор, окрестные мужички уже на стенах с вилами да топорами. Ну и много ли навоюешь, раскусывая эти орешки. А там уже и княжеская дружина на подходе. И куда ты с этих озёр да проток, узких и извилистых выскочишь? Хоть зимой, хоть летом? Болота вокруг, лес непроходимый.

А раз на путях мир, то и идут себе спокойно купцы, денежку платят. За проход — князю. За всё остальное — местным. Корм, товар кое-какой, в дороге нужный, постой, обогрев, работа. Хоть на волоках, хоть на вёслах. Дальше-то выскочат или на Днепр, или на Двину и по течению вниз. А вот тут, в озёрах да болотах, в стоячей воде — очень дополнительные работники полезны.

Не было здесь, в середине Русской земли, в середине торгового пути, татар. А вот концы обрубили. На юге — татары. На севере — немцы. И серёдка — захирела.

Только в восемнадцатом веке уже царь Пётр начал здесь новые пути создавать. Но не по прежним остаткам, а считая версты уже от Москвы и Петербурга. В самом Смоленске пробил через город прямую дорогу от северных ворот до южных. Напрямки. Прямо через дворы монастырей и усадеб боярских. Хорошо хоть сад при Смоленском дворце Алексея Михайловича в стороне остался.

А на речку Гжать пригнал и поселил несколько купеческих семейств, дабы была пристань добрая на торговом пути. На новом пути с севера на юг. В тех местах ещё мальчик один свет увидит. Юрий Гагарин.

Недалеко оттуда, в том же восемнадцатом веке, уже по новым, Петровским путям, будет прорываться из Волжской системы в Днепровскую Кудеяр-атаман. Тот самый, про которого в песне поётся. И, предчувствуя свою судьбу, закопает награбленное где-то на обрыве над широкой поймой невеликой речки Вязьмы. Через полвека и Наполеон где-то в этих же местах тоже закапает награбленное. Ему уже и предчувствовать не надо — казаки и партизаны за каждой ёлкой.

Был такой «третий золотой обоз» на 350 фур в корпусе вице-короля Евгения Богарне. В первых числах ноября 1812 года Сеславин, Дорохов, Милорадович долбят вокруг Вязьмы Понятовского, Нея, Даву. Потом подошла и Старая Гвардия самого Наполеона. В ту же молотилку. Император приказал даже бросить тяжёлые пушки и передать лошадей в обоз. Но в ночь на 4 ноября ударил мороз. И «по утру французская армия недосчиталась многих замёрзших людей и лошадей».

Один из русских писателей девятнадцатого века вспоминает виденного им в детстве в этих местах уже старого, но с гвардейской выправкой, француза-гренадера. Он остался здесь после похода. Не то — по ранению, не то — по заданию. Старик любил летними вечерами выходить на обрыв над Вязьмой и смотреть на заходящее солнце, туда, где Париж, туда, куда ушёл любимый император, приказав присмотреть за казённым имуществом.

Весной 1942 года на этих невысоких обрывах над маленькой речкой появилась команда немецких сапёров. Точнее — и сапёров тоже. Прошлись хорошенько миноискателями. И увезли несколько грузовиков чего-то замотанного. А клады там и до сей поры ищут.

«Ищут давно, но не могут найти

Золото разное. Тонн двадцати».

Лежит оно себе спокойненько где-нибудь в заваленных штольнях какой-нибудь «Альпийской крепости», ждёт новых «сапёров» уже с какими-нибудь «сильно-ультра-интра-ифро-визор-щупами».

Вообще, на Руси с кладами явный перебор. Больше всего, конечно, осталось от последней войны. Вот возле этого Елно в начале шестидесятых двадцатого столетия мужик в селе сильно поспорил с председателем сельсовета. Ну сильно они поспорили. Селянин обиделся, выпил, выкатил из сарая сорокапятку и… «Прямой наводкой, бронебойным, по сельсовету… Пли!». Хорошо — присутственное время закончилось. Хорошо — осколочных не было. Хорошо, когда бревна птичками полетели — никого не зашибло. «Где пушку взял? — Где-где… В лесу нашёл. Там и ещё есть». Дали 4 года «за незаконное хранение огнестрельного оружия». А что, калибр 45мм — не огнестрельное? Статей о терроризме в тогдашнем УК ещё не было, а «враг народа» — не было уже.

А ещё где-то между Москвой и Смоленском закопаны сокровища польского короля Сигизмунда: «Я отправил из Москвы с разнъм добром 923 подводы в Калужские ворота на Можайск…». До Смоленска эта почти тысяча возов майна не дошла. Причём есть интересная подробность: в обозе нет денег. Деньги были нужны королю на месте — он же собирался править Московией. А вот всякие атрибуты чуждого культа, схизматов-православных — основной груз. Московские церкви и монастыри поляки-католики грабили без ограничений.

Клады для историка — половина информации. Только по 9-10 веку — более полусотни кладов. И всё равно — мало. Вот, например, загадка. Летописи дают два основных торговых пути на Руси: «из варяг в греки» и «из варяг в хазары». Первый упоминается часто. По нему даже датчане-крестоносцы в Палестину ходили. Каждый торговый путь сопровождается кладами. Либо сами купцы зарывали в минуты опасности, либо народ, который эти пути обслуживал. Получил от проезжего серебрушку типа дирхем самаркандский и в скрыню его, чтоб владетель или лихие люди не отобрали. Купцу серебро нужно под рукой — для оборота, а оседлому жителю — на чёрный день. Вот и закапывают возчики, гребцы, владельцы постоялых дворов, лодочники, на волоках работники… То серебро, которое от прохожих получено. По этим кладам чётко виден путь «из варяг в хазары». А из «варяг в греки» — не просматривается. Может, летописи врут? Мягко говоря — преувеличивают?

Или вот есть клад. Называется — «Неревский». Найден в Новгороде, точная датировка — 989 год. Закопан на небольшой глубине внутри дома — то есть, предполагалось скоро извлечь. Но сверху следы мощного пожара. Хозяева-погорельцы не вернулись.

Почему? Ведь это не сокровища, не ювелирка, это — оборотные средства, по большей части дирхемы багдадской и самаркандской чеканки. Причём — кусками. Около тысячи таких кусочков. Ногата — это монета. А резана — это монета с обгрызенными краями. Куски, обломки серебряных монет чеканки разных стран — одно из двух основных платёжных средств на «Святой Руси». После Ярослава Мудрого монету на Руси чеканят редко. Бьют куны: маленькие серебрянные брусочки. Прямые — на юге, с горбинкой — на севере.

А владельцы-погорельцы не вернулись по простой и общеизвестной причине. Называется — «крещение Руси». Два дня новгородцы не пускали киевских «крестителей» к святилищам своим. И тогда Добрыня запалил город. А Путята погнал своих бронных гридней на бегущую толпу. Так и сказано в летописи: «Крестили Новгород Добрыня — огнём, а Путята — мечом». Похоже, хозяева клада не только погорели, но и порублены были. Или в Волхов кинуты. Вслед за идолом. Которому с берега кричали: «выдобай боже, выдобай». Не встал этот бог, не поднялся. И добрые люди русские плюнули вслед и взялись следующему служить-кланяться. Пока и этому колокола да кресты с церквей не посшибали. Тоже — добрые русские люди.

А Добрыня сумел сделать редкостную карьеру. Начинал-то с контрабанды и нарушения режима: ввёз на охраняемый объект, на княжий двор, постороннего. Постороннюю. Сестру свою — Малушу. Тайком, спрятав под щитом. Потом сводничеством занялся — подложил сестрёнку молодому господину — княжичу Святославу. И к народившемуся племянничку-ублюдку — в няньки. Точнее — в дядьки. Единственный надёжный человек — единственный кровный родственник. И защитник, и учитель, и во всех делах помощник. И когда братьев Рогнеды резали, и когда мятеж против законного государя и брата подняли… Вот и Новгород, который Владимира поднял, многие годы кормил и защищал, который ему деньги и войско дал — Добрыня крестил. Так «благую весть» принёс… — мои современники могут любоваться обломками закопанных на пожарище дирхемов.

Взглянешь на картину Васнецова, и дрожь берет. Три символа, три русских богатыря. Запойный мостостроитель — Илья Муромец, сводник и поджигатель — Добрыня Никитич, малограмотный качок — Алёша Попович. Цвет земли Русской. Родины моей. Как там, у Шаова под гитарный перебор звучит:

«Эх, мать-перемать, будем петь и гулять

И пить, и любить народ наш буйный»

Вот с такими умными мыслями мы и пришли в «Пердунову» весь. Здесь уже покос начали — народа в селении нет. И самого деда Перуна — нет. Одни детишки да бабы. Самая главная баба — деда Перуна жена. Сама себя называет: «Перунова жёнка». А имени своего не говорит. Ну, это на Руси — нормально. Бабе имя не надобно. Женщин здесь называет… притяжательно. Отвечает на вопрос «Чья?». Сначала по отцу, потом по мужу. Это я Марьяну Акимовну — Марьяшкой зову. Так это — почти интим. Или — только для близких родственников. Их тех, перед которыми на Востоке женщина паранджу снимает. А посторонние Марьяну зовут «Акимовой». Именно так, а не «Акимовной». Бабу по отчеству? — У нас и равноапостольную Ольгу по батюшке не величают. Баба же.

«Перунова» — ну и ладно. Невысокая, широкая. Широкозадая. Про таких говорят — усадистая. Злая. Сперва вроде вежливо разговор шёл: «Как дошли?» да «все ли поздорову?». Но тут Ивашко ляпнул: «Аким Янович сынка с усадьбы выгнал. За разврат с евоной дочкой учинённый». Тут тон поменялся мгновенно: «В весь — не пущу, встанете там, на опушке. Щей у нас на вас не сготовлено…» и вообще — «шли бы вы, люди добрые, дальше, пока на вас собак не спустили».

Я как-то со всеми своими мыслями из третьего тысячелетия несколько смутился. Как-то нормы приличия, правила поведения… Как-то… «незваный гость хуже татарина». Или — лучше? Но все равно — «татарина». А вот для Ивашки ситуация штатная, накатанная. Называется — «открытие приключилось». Открытие рта бабой. Не по спросу, не по делу, не по чину.

– Ты здесь кто? Ты чего сказала? Ты на кого глядишь? Ты почему перед мужем добрым глаз не опускаешь? Рот без спроса открываешь? Ах ты, курва-лярва… Да я счас с твоей спины ремней нарежу. А хозяин придёт — ещё добавит. За позор его перед людьми-соседями.

Ивашко и за саблю хвататься не стал, кулак сперва к носу поднёс, потом легонько бабу в грудь толкнул. Та и села. Удобно — задница широкая. Потом ойкнула и на четвереньках — ходу.

Пока коней завели да развьючили — уже и стол накрыт. Вроде же обедали недавно у Домны. Но у моих — нравы служивые. Есть надо не по времени, а когда есть чего. Ещё один персонаж появился — девка молоденькая. «Девка» — это по годам и мордашке. А по платку — баба замужняя. И к Сухану моему с вопросами. Оказалась — бывшая служанка Марьяши. По весне её вот сюда выдали замуж. Молодка. Такая радостная — аж светится. И животик погладила — намекнула, что не порожняя ходит, и мужем похвасталась — уж он у неё такой-сякой мёдом мазанный. И хороший, и пригожий, и на ангела похожий. Одно слово — Кудряшком зовут. Как-то я после Степко из Сновянки, к местным кудрявым… Опять же: ловить меня из «Паучьей веси» Кудря с сыновьями пошёл. Я, правда, его причёской не интересовался. Но — прозвище… Или это во мне зависть лысого к кучерявому говорит? Или — известная закономерность смены правителей в России в двадцатом-двадцать первом веках? «Нынешний — лысый? При нем — хорошо? Ждём кудрявого».

Ну ладно я, но чего хозяйка от этого щебета кривится, будто кислого укусила? А Сухан на вопросы этой девчушки не отвечает — он только на мой голос реагирует. Пришлось Ивашке объяснять. Насчёт зомбирования. В привычном ему стиле. И про волхвов толпами, и про идолов штабелями, и про медведей стаями. Или правильнее — стадами? Бабы ахают, Николашка свои пять копеек вставляет. Тут уже и пленный волхв Велесов на кресте православном клянётся и сапоги мои целует. Серебро уже пудами в мешки прыгает и само по болоту бегает. А вот это они — зря. Русская народная мудрость на этот счёт формулирует несколько… не мудро: «Умный хвастает золотой казной, глупый хвастает молодой женой, мудрый хвастает доброй матушкой». Мудрости у моих точно нет. И насчёт умности… Как-то мне такая мудрость, хоть она и народная, но… не сильно умной кажется.

Ребятишки мои после второго обеда да активной орально-убивальной ночки с последующим спешным исходом в стиле: «отсюда и… — нафиг» зевать хором начали. Отправил их на конюшню спать пока, а сам Суханом занялся. Ну не дело же когда здоровый муж как дитё малое — постоянного присмотра требует. Надо ему душу возвращать.

С волхвом у меня не получилось — не умеют они. Может, он и найдёт экспертов где-нибудь на Мологе. Но проблема у меня здесь и сейчас. Вот же везёт, как… как попаданцу. Все нормальные люди зомбей боятся и разбегаются. На крайний случай — забивают им в разные места осиновые колья. А мне счастье подвалило: то его в сортир отведи, то смотри, чтобы он лишнего не съел, то сопли вытри. Что одел, что обул, как спать лёг. Вот, комаров от него отгоняй. Такое чувство, что это я у него в прислуге, а не он у меня.

Если нельзя вернуть душу в рамках Велесовой концепции, поищем что-то другое. Теоретически гипнотическое воздействие на психику должно сниматься аналогичным образом. По опять же русской народной: «клин клином вышибают». Ну и где мне найти такой «клин»? Чтобы, как говорят по науке — восстановить его личные этику с эстетикой. Они же у него внутри осталась, только сильно заблокированные. Как бы мне какой такой крючёчек-буравчик придумать, чтобы ему в голову залезть и оттуда прежнее состояние вытащить? Ну не по черепу же его обухом бить? В надежде на «возрождение после проломления». Может, его просто сильно утомить? Пытка бессонницей — одно из самых сильнодействующих средств. Активно применялось в работе НКВД и Гестапо. Сводит с ума, ломает стереотипы поведения, смещает границы допустимого и систему ценностей. Не хуже, чем пытка жаждой. И убивает примерно так же — за неделю. А в небольших дозах… «Всё что нас не убивает — делает нас сильнее». Ага, расскажите это язвеннику. Которого резекция большей части желудка не убила, а сделало сильнее. В части поедании всего протёртого, проваренного, безвкусного.

Насчёт переключения психики в результате сильного утомления — это я не просто так, это из личного опыта. Как-то давно, в той ещё, в прошлой жизни, отмечали Новый Год. Тихо, семейно. Позвали только приятеля одного. А тот и шиканул — выкатил свою коллекцию молдавских вин. С этим продуктом… мало знать — как называется то, что ты пьёшь, надо ещё знать всех участников технологической цепочки. Кто растил, кто давил, кто выдерживал, кто бутилировал. Чья конкретно смена укупоривала, и не было ли у кого из них сильного семейного праздника незадолго до того. Сами понимаете, розлив произведённый в понедельник — не рекомендуется.

Как раз этот случай и имел место быть. В том смысле, что приятель их всех знал. Ну, попробовали. Я-то обычно крепкие употребляю — водку или коньяк. А тут не удержался. Что сказать — вкусно. И интересно. Жена бой курантов послушала и спать пошла. А мы с приятелем… До полного исчерпания объектов дегустации. Часов до восьми утра. Потом — он домой, я к жене под бочок. И через пару часов — подъём. У нас на 1 января гости запланированы. «Кто ходит в гости по утрам — тот поступает мудро». Наверное. Если это не утро дня, следующего за общенародным праздником в России.

Короче, поднять меня — она подняла. Даже разбудила. Но у меня в голове напрочь отпал русский язык. Натурально — напрочь. Как корова языком.

«Мой родной, навек любимый.

Где ж найдёшь ещё такой»

Я же им думаю! А тут… Понимать — понимаю. А ответить не могу. Просто губы не складываются. Только — английский. И внутри, и снаружи. Жена сперва хихикала, потом поняла — кранты семейной жизни. Она же меня не понимает, она же в школе немецкий учила. И вообще, замуж-то она выходила за соотечественника, а не за это… «их бин нихт ферштейн». Тут она смеяться перестала, стала думать. Как спасти семейное счастье. Я уже говорил, что у меня жена очень умная? Как там, в народной мудрости сказано: «глупый хвастает молодой женой»? А если она такая молодая, что ещё и не родилась? И если я ей хвастаюсь за восемь веков до её рождения, то какой же у меня уровень дурака? Кретин идиотический? Так вот, я, может, и дурак. А она — нет. В смысле — не дурак. Женщина вообще дураком быть не может. Просто по русской грамматике.

Моя умная супруга нашла простое и эффективное решение: стакан водки. Нашей, отечественной. Конкретно — «Столичной». Я подношение принял, поблагодарил чисто по-лордовски, на ихнем же, типа туманном и непрожёванном. Накатил, корочкой занюхал, поинтересовался насчёт продолжения и закуски. На нормальном родном. Даже не на строительном. Стакан «Столичной» против всего ихнего лордства… — вмиг перешибло. Не скажу — на каком именно глотке, но к донышку… «Эх мать-перемать, будем петь и плясать…». Жена обрадовалась, кинулась целоваться. Правда, не долго — погнала по домашним делам.

Мораль: глубокое утомление позволяет проявляться неочевидным свойствам личности. Гипотеза: если довести зомби до полного нервного истощения, то он станет человеком. А какие ещё другие неприятности могут случиться с «живым мертвецом»»? План эксперимента… Тут надо подумать. А чего думать? Вон «хоромы с перекладиной» стоят. Пусть подтягивается. Не «до не схочу», а до «не сможу». Как в армии.

Наши с Суханом маневры не остались незамеченными аборигенами. Хозяйка с поварни погнала молодку Кудряшкову узнать — в чем дело. А я как раз пытаюсь заставить Сухана меня правильно на перекладину повесить. Чтоб подсадил — надо же салаге технику показать. Личным примером. Ага. А перекладина-то — высоко, и толщиной — явно не под мои ручки-ручёночки. Сухан отошёл — я слетел. И узелок с княжниными цацками у меня из-за пазухи мимо горла — на траву. Прямо молодке под ноги. Факеншит.

Белка там в дупле ремешок прожевала до последней нитки, а я с испугу тогдашнего и не посмотрел. Ремешок лопнул, узелок развязался, золотишко просыпалось. Прямо молодке к подолу.

«Дом хрустальный на горе для неё.

Сам, как пёс бы, так и рос в цепи.

Родники мои серебрянные,

Золотые мои россыпи!»

Россыпи — золотые. А вот в остальном — не мой случай. Мой случай — факеншит два раза.

– Ой, а что это?

– А ты что, не видишь?

– Так это же золото! С каменьями! Ой, а откуда это?

Не врать, не выдумывать. И правды не говорить. Всей правды. А то такой звон пойдёт… Из стольного города люди добрые приедут и голову оторвут. Мне. Мою.

– В лесу нашёл. В дупле берёзовом. Там ещё белка была — видишь, ремешок погрызен.

– А в каком лесу? На нашей земле?

– На нашей. На Рябиновской. Вашей земли тут больше нет. Весь ваша на нашей земле стоит. Аким грамотку жалованную посмотрел, вирник подтвердил. И «Паучья» и «Пердунова» веси на Рябиновской земле стоят. Ты лучше завязку дай, узелок завязать.

Убежала. А вот вернулась не только со шнурком, но и с хозяйкой. «Перунова жёнка» то смотрела по-волчьи, а теперь пытается улыбку изобразить. Умильную. Кривовато получается.

– Мальчик, покажи-ка, что у тебя в узелочке.

– Чего показывать-то? Я что, девка красная, чтобы прикрасами красоваться? Или купец-продавец, чтобы раскладывать да нахваливать. Лежит себе и лежит. А вы там дела делали? Вот и дальше делайте.

Ушли. Ох, как нехорошо. Пойдёт теперь молва. С довесками да с присвистами. Одна надежда: так приврут, что умные люди и не поверят.

И чего делать? Мозги себе не морочить. «Будет день — будут песни». Или будут, или нет. Как сказала блондинка по поводу «встретить динозавра в Нью-Йорке»: «Вероятность — 50 %: либо — встретишь, либо — нет».

Я продолжал нагружать Сухана. Интересная картинка получается. Во время первой Чеченской войны было зафиксировано несколько случаев странной амнезии. Несколько человек были вытащены «Взглядом» в разных местах с общим нарушением: потеря личной памяти. Профессиональные навыки сохраняются, а памяти о себе нет. Один их психиатров-комментаторов привёл тогда простой пример: человек помнит географию за 8 класс. А вот кто рядом за партой сидел — нет.

Идеальный работник получился: функциональность сохраняется, а персональность — отсутствует. Тогда было много шума и насчёт чеченских работорговцев, и насчёт российских спецслужб. Парень, который из «Взгляда», который клялся в камеру, что он это дело раскопает… Не, он живой. Где-то в Приморье оказался, кем-то чем-то работает. А коллеги его, которые не так сильно своё правдоискательство демонстрировали… Кто в земле, кто на теплом месте. А расследование затихло. Перешло в разряд «НЛО» — непонятно-летально-опасных.

У нас тут прямо наоборот. Но результат — сходный. В том смысле, что полная доступность памяти обеспечивается. Сухан помнит всё. Оказывается, человек помнит себя во внутриутробном состоянии. Забавно. И рождение своё помнит. А вот это, судя по вспомненному, — совсем не забавно. Помнит картинку свадебного поезда своего сотника, может посчитать, сколько косичек было заплетено в гриве коренника тройки, которая везла молодых из церкви. Но любые выводы — отсутствуют. Оценки — отсутствуют напрочь. «Лошадь хорошая была? — Лошадь была гнедая, шестилетняя, кована на все копыта, круп лоснится…». От чего лоснится? От доброго ухода или маслом намазано?

Память есть, личности нет. Ни молотилки, ни этики с эстетикой. Отсюда отсутствие самостоятельного целеформирования. Вплоть до фундаментальных вещей: чувство голода — чувствует. А пойти поесть — сам не может. Тяжесть в прямой кишке чувствует, но процесс дефекации — только под диктовку. Цепочки, последовательности действий для достижения даже извне сформулированной цели — только по показанному образцу. Типа: заседлай лошадь — не может. Хотя всё помнит и подробно рассказывает. А когда потом я ему его же слова повторяю как команды — без проблем. При повторе воспринимает уже команду на весь блок действий: «заседлай лошадь» — заседлает. Но убери потник из поля зрения — встал столбом. Выполнить седловку не может, потому что упряжь некомплектная, провести поиск отсутствующей части — не может, потому что команды не было. Сигнализировать о возникшей проблеме не может, потому что для этого нужно оценить ситуацию и принять решение. А у него все эти функции волхвы заблокировали напрочь.

Впрочем, пример, наверное, несколько неудачный: сколько моих современников из третьего тысячелетия смогут заседлать лошадь? Даже при пошаговых командах?

Я как-то раньше с зомбями не работал. То есть, всем, конечно, известно: пол-России зомбировано на прокладки «Олвейз», пол-России — под ВВП-плюс. Но вот когда это так конкретно…

Ладно, отставили психиатрию, взялись за физкультуру. Главная проблема: потеря реакции на болевые ощущения. Я его на сотне подтягиваний остановил. Сухан с перекладины слез, а у него руки дрожат.

– Руки болят?

– Болят.

– А почему не остановился?

– Ты сказал: «до не сможу».

Получается, он будет исполнять команду пока не умрёт. Вот только этого мне на мою голову не хватало. «Ну-ка, молодой господин, поработай-ка инстинктом самосохранения у слуги своего. Бездушного и безмозглого».

Это как-то охладило мой пыл насчёт поднятия тяжестей. «А проверим-ка силушку богатырскую. А подымет ли, добрый молодец, колоду дубовую? А две?». Он-то попробует. Только если у него грыжа выскочит, или, не дай бог, инсульт? Значит так: непрерывные тренировки с постепенным, очень постепенным и контролируемым увеличением нагрузок. По разным группам мышц. Ну почему я в физкультурный не пошёл?! Испугался что будет «Тело как улика» в варианте «Милый друг»? Вот ещё один прокол сообщества попаданцев. Валятся в прошлое, где человеческое тело — один из самых важных инструментов. И как оружие на войне — танков же с самолётами нет. И как главное орудие трудового процесса в мирное время. Ведь ни экскаваторов, ни подъёмных кранов — всё «на пупок» брать. А толкового тренера — ни одного.

– Глава 75

Я все порывался проверить прыгучесть с «бегучестью», но тут пришли косцы. Шесть мужиков, во главе — сам дед Пердун. Ох, как он это прозвище не любит. Перун — из «бригадиров». Ни в смысле жаргонно-криминальном, ни в смысле индустриально-колхозном. А в смысле русско-литературном. Была такая книжка в 18 веке: «Бригадир». В империи дослужившихся до чина полковника или его гражданского аналога согласно Петровской «Табели о рангах», отправляли на пенсию с присвоением следующего чина — чина бригадного генерала. Вот таких отставников и звали «бригадирами». Формально Перун — сотник в отставке. Как и Аким Рябина. Только Аким не один год свою сотню в бой водил. А Перун всю жизнь был десятником. Сотника получил вместе с надельной грамоткой. Разница видна и на слух слышна. А ещё, что мне по глазам бьёт, Аким — лучник. А Перун — латник. Мечник, копейщик, топорник… хоть пеший, хоть конный — от лучника сильно отличается. Один врага должен за двести шагов углядеть, за сто — уложить. А у второго — враг на длину копья. Или — вытянутой руки. Под разный бой мужики заточены. Да что бой — бой не каждый день бывает. Вся выучка у них — пожизненная, каждый день, с детства — разная.

Совсем разные типы, ходят по-разному, говорят по-разному. Выглядят по-разному. Аким — чистенький, аккуратненький. Пока не начинает рушничок жевать для слюни метать. В нормальном состоянии, пока со мною, грешным, разговаривать не начнёт — нигде ничего не висит, не болтается. А у этого — на опояске какая-то дребедень, рукава разные, морда вся порублена. Мелочь, конечно. Кто какие шрамы на куда получил — дело случайное. Но случайность есть выражение закономерности. Лучнику зверский оскал — от старшего по уху получить, латнику страшная морда — врагов пугать. Лучник в бою молчит, латник — рычит. Аким, когда злится, нос задирает, голову вверх тянет. Чтобы обзор лучше был. Как петушок. Этот — наоборот: чуть приседает, голову втягивает. Как волк. Матёрый волчара перед броском. Латнику тянуться, растопыриваться — только лишнее поймать. Где-то попадался текст о работе противотанковой батареи 76-миллиметровых орудий при разгроме Квантунской армии. Там чётко описана разница между ветеранами, попавшими в батарею после войны на западе, и местными. Подносчики снарядов, прошедшие западный фронт, перемещаются только на полусогнутых. Чтоб из-за орудийного щита видно не было. А местные, хоть и отслужили всю войну в линейной части — на прямых ногах, в полный рост. До первого боя.

Что общего — оба из «янычар», из княжих «детских». Только у Акима отец в дружину пришёл уже женатый. Аким и отца, и мать свою знал. Ян сыночку помогал, при случае — учил. А Перун… Какая-то ложкомойка от какого-то конюха… Ни отца, ни матери. Ни родни, ни рода. Вместо всего этого — светлый князь. Идеал княжьего мужа. Для такого всё земство — корм да подстилка. Это они, «княжии» — Русь. А остальные — стадо и быдло. А вот сами «княжии»… Для меня — несколько непривычная… социальная группа. Вот кручу это всё в голове и ближайшим аналогом, при всех различиях, получаются османские янычары. Русские дружинники — турецкие янычары… Скажи кому — не поверят. Да ещё и побьют.

Но это ещё пол-дела. Мечемахатели сами по себе могут только мечами махать. И — не долго. Нужна система. Не только в смысле — «вертикаль власти», а ещё и для этой «вертикали» — «подпорки и растяжки». Чтобы от всякого «свежего ветерка» не заваливалась.

Всякая власть держится на силе. На организованном насилии более-менее прикрытом кое-какой идеологией. «Нет власти аще от бога», «Кесарю — кесарево, богу — богово». Ну, последнее — вообще ересь. От самого сына божьего. Поставить в один ряд властителя небесного и властителя земного… Да ещё ГБ — на втором месте. Хотя в условиях Древней Римской империи, где кесарей на полном серьёзе обожествляли… Тогда это опять ересь — многобожие.

Так вот, для обеспечения княжеской власти нужна военная сила. А кто будет саму эту «силу» обеспечивать? Просто местные? Не годится. Хоть сто раз повтори «натуральное хозяйство», а военное дело требует специалистов. И на стадии подготовки — тоже. А которые этого не поняли… «будут кормить чужую армию». Во Второй мировой войне на каждого бойца на фронте приходилось 18–20 человек в тылу, которые на него работали. В более поздних военных инцидентах типа «Бури в пустыни» доходило до 30–40. А как здесь? Тут, конечно, вполне среднее средневековье. С, натурально, натуральным хозяйством. Здесь, конечно, все — «натуралы». Но не до абсурда. Не надо русский натурализм абсолютизировать и абсурдировать. Русь ведёт активную торговлю — людей своих, к примеру, продаёт толпами. И на Восток, и на Запад. И там же покупает оружие и коней. Последние двести лет — непрерывно.

То есть, да — натуральное хозяйство, и рынка нет. Но торг — есть. В части оборонной продукции — всегда. А дальше? Ну купил ты истребитель вертикального взлёта и что? Он у тебя не только вертикально взлетать — горизонтально ездить не будет. Без обслуги, ремонта, сопровождения и обучения. Без обеспечения всех сопричастных всем необходимым.

По моим прикидкам получается, что на каждого гридня должно быть ещё 6–8 человек, которые его обслуживают и обеспечивают. Одного я уже видел — отрок. Оруженосец. Наверняка есть и второй — конюх. Остальные — более массового применения. Прачки, кухарки, кузнецы, оружейники, портные, сапожники, коновалы, седельщики, кожемяки… Если князь киевский выставляет семь сотен дружины, то обслуги должно быть под пять тысяч. Десятая часть населения самого большого города страны. Ну-ка прикиньте: двадцатимиллионная Москва. И после каждых выборов — два миллиона — «кыш». Не считая членов их семей. А на их место — новые.

Понятно, что часть обслуги можно на месте найти. Но это в большом городе. А в небольшом? Там просто таких мастеров нет. Я даже не о чисто оружейных делах говорю. «Кузнец местный — негожий. Княжьего коня заковал». «Заковал» — это не про кандалы и оковы, это про «подкову поставить». А княжий конь… А такому коню цена… Просто для сравнения: кавалергарды шли в атаку под Аустерлицем на своих собственных строевых конях. На сорокатысячных жеребцах. При нормальной цене крепостной девки в то время — от 20 до 50 рублей.

Вот местный негожий кузнец «коня заковал». И что теперь? Можно этого кузнеца-неумеху в клочья порвать. Но коня-то…

И не только о мастерстве речь. А безопасность? Пусти негожего навозокидателя на подворье, а он его запалит с пьяных глаз. Здесь же всё деревянное. «Терем — костёр поставленный» — это не я придумал. А у владетелей всегда ещё и политика. В формате — а не травануть ли врага? С помощью его собственных слуг. У русских князей ещё отдельная статья — язычники. Прикинется хорошим, проберётся в терем, да и перережет княжичам горло. Во славу своего Перуна или Велеса. В последние полвека с этим полегчало, а то совсем тревожно было. «Мы и спим на топоре». Нет, лучше уж дороже, а своё, проверенное.

«Всё своё — вожу с собой» — это не лозунг древнегреческого философа, это норма жизни русского князя.

Кроме военной силы есть ещё и гражданские чиновники: мытники, вирники… Есть ещё куча народу, которые вроде бы чисто княжии, дворовые. А по сути уже государственные. Главный конюший — это не главный конюх, это главный командир дружины. У французов называется «маршал». А стольник, у франков — «сенешаль», ведёт дела судебные…. У них своя обслуга. Которую тоже надо за собой таскать. И всё это княжье стадо нужно кормить, нужно дать место. Включая те же покосы. Они врастают, вступают с местными в разные отношения. И интимные, и хозяйственные. И среди всего этого табора из людей, коней, попов, соколов, барахла… детский дом имени данного конкретного князя. «Кузница кадров» конкретного рюриковича. Помесь роддома, приюта и профессионально-технического.

У нас тут «Русь Святая», а не «Спарта Древняя». Спартанцы новорождённых детей приносили старцам своим. И те, если новорожденный ребёнок выглядел слабым, не так кричал, не по стандарту сосал, не по обычаю пукал — кидали дитё в глубокое ущелье, диким зверям на ужин. У нас не так. Раз прислугой рождён и сразу не помер, то господин и на попа расщедрится — окрестить. И потом. Но на каждом этапе идет выбраковка. Самых сильных возьмут в «детские», потом в отроки, потом в гридни. А остальных? Кто по-толковее — в прислугу. А прочих — на торг. Каждый раз, когда князь перебирается на новый стол, среди детей и подростков проводят отсев. Успел вырасти настолько, что можешь себя показать — берём с собой. Нет — в ошейник и к гречникам. А там, в Феодосии, торг идет непрерывно, на славянских рабёнышей, беленьких, терпеливых, выносливых — спрос есть всегда.

При переходе на новый удел княжий двор «худеет»: что не нужно — продают или бросают. Перевоз-то дорог. «За морем телушка — полушка, да рупь — перевоз». Берут лучших. «Количество билетов строго ограничено». А кто у нас лучший?

– Федька, друган твой, который быстрее всех бегает, где?

– — Дык поносит его. Третий день.

– Ладно, ждать не будем. А Петька чего морду не кажет?

– Дык он любимую княгинину служанку за сиськи дёргал. Она-то ему морду и расцарапала.

– Лады. Петьке — плетей, обоих — на торг, ты — к княжему стремени. Выступаем.

Такие интриги закручиваются, с такими «подставами»… С самого детства. И потихоньку собирается-формируется очередная молодёжная банда имени очередного княжича. Княжич вырастет — своих сверстников в «ближники» возьмёт. Отцовых советников-помощников… более-менее тотально, более-менее вежливо отправит в «за печку». «Отцы и дети» разворачиваются в княжеских домах при каждой смене главы дома. И будет безродный ложкомойкин сынок — воеводой из первейших, будут ему родовитые из «земских» в землю кланяться. Может, и сам в бояре выйдет, начало своему собственному боярскому дому положит. Но — нужно удержаться возле княжича. Любой ценой. Как следствие — сволочизм с «младых ногтей». Просто как способ выживания ребёнка в данных социально-экономических условиях. Получается идеальный защитник «веры, царя и отечества». Идеальный, потому что все остальные — ему волки. «Разделяй и властвуй». Мудрость не русская, но на Руси постоянно применяемая. Про этнические дивизии в Советской Армии никогда не слышали? А про бойню в Новочеркасске?

Но проблема у таких ребят та же, что и у древних спартанцев — потолок низкий. Когда смолоду идет отбраковка по физическим параметрам — мозгов образуется мало. И в социуме, и в индивидууме. В Афинах — философы, историки, драматурги, скульпторы… Стаями ходят. А в Спарте — царь Леонид да Ксенофонт. Впрочем, последний — родился и вырос в Афинах.

Перуну повезло — он при Мономаховой дружине родился, все встряски-перетряски пережил, гриднем стал. Вскоре и десятника получил. И всё — потолок. Как часто бывает при повышениях по службе — сперва радость, надежды, потом обуза, рутина. А как меняется характер у «господ офицеров» в такой ситуации… Куприна с Гаршином не читывали? Запойное пьянство — не самый тяжёлый вариант. От тоски ждёшь войну как невесту молодую. На Руси после смерти сына Мономахова — Мстислава Великого началась междоусобица. Но Перуну было уже под сорок — поздновато для повышения. Что чувствует строевой офицер, когда его по возрасту повышением обходят… «Есть страшное слово: «никогда». Но есть ещё более страшное слово: «поздно».

Перун дослужил до положенных 55. Дальше — судьба отставника-янычара. Не семьи, ни детей. Старые раны по всему телу, память о былых победах, о себе — молодом, сильном, «яром». И — надельная грамотка в зубы. Без привычки, без навыка к крестьянскому труду. Но с твёрдой уверенностью, что все неслужившие — «дерьмо жидкое», все проблемы можно решить ударом типа «падающий сокол» в голову, или, на худой конец, с помощью «кричащих ягодиц». Верный воин русского князя. Верный — до костей. Сказать: «до мозга костей» не могу ввиду наличия сильного сомнения в присутствии…

Разговор у нас с ним сразу пошёл наперекосяк. Точнее, и разговора не было. На мой вежливый поклон и «здрав будь, добрый человек»… будто и не было ничего. Взглядом мазнул и дальше пошёл. Только уже с крыльца, через плечо:

– Эй ты, как тебя, старшего позови.

«Здесь ты — никто, и звать тебя — никак. И место твоё — у параши». Странно, на Руси же с гостями вежливы. Или про моё изгнание узнал, или про шалости слышал? В чем причина-то?

Причина оказалась простая, на мне прямо написанная. Я как-то среди своих об этом забываю. А зря. Неполовозрелый малолетка не имеет права быть наблюдаем и различаем в информационном пространстве «мужа доброго». А я постоянно забываю об этом. И о том, что переубеждение производится кровью. Пока — только переубеждаемого. Непрерывно и неизбежно. Из всего народа, с которым я в этой «Святой Руси» сталкивался, пожалуй, только Яков да ещё Спирька, хоть и не с первого раза, но что-то такое уловили. Без мордобоя или других… больно привходящих.

Когда мои поднялись, да со сна умылись… Опять заморочка: зовут в избу. По обычаю нужно, чтобы три раза позвали. Первый раз поблагодарить, отказаться и на крыльце сеть. Второй раз снова поблагодарить, отказаться и в сенях сесть. Третий раз поблагодарить, согласиться и у порога сесть. А вот когда ещё раз позовут да за столом место укажут, тогда можно на краешке лавки устроиться. Щей похлебать из общей миски в очередь, держа ломоть хлеба под ложкой, которую через пол-стола к себе несёшь. И — никаких разговоров, а то — ложкой по лбу. «Когда я ем — я глух и нем». Дождаться, пока хозяин свою ложку положит да опояску распустит. Подождать, пока хозяин ритуальные вопросы проведёт. Насчёт погоды: «экие ныне дожди идут. А вот в прошлом годе… — В прошлом-то — да, а вот когда Долгорукого упокоили… тады, поди, суше было».

Хозяин обязательно спросит насчёт «здоров ли твой скот? А баба?». Отвечать надлежит с подробностями, развёрнуто. В зависимости от настроения, хозяин может провести лекционный час. Например, на тему: «Молодёжь ныне негожая. Даже и на бабу лазать не умеют. А вот в наше время…». За все высказанные советы следует искренне и длинно благодарить…

Как-то я не понимаю попаданцев — или это у них чего-то со слухом, или — у меня. Каждое патриархальное общество имеет набор ритуалов. И оно их исполняет. Непрерывно, по каждому поводу. Вот нормальный русский ритуал приёма гостя — разговор по делу начинается через час-полтора. Это не родственники, не праздник, не какое-нибудь важное мероприятие. Это просто «в гости зашли». Полтора часа собственной жизни на каждое «здрасьте» — это что, для всех попаданцев нормально? Местным — да, нормально. Они слово «час» знают, а вот что в нем 60 минут — нет. И не хотят: время определяется по солнышку, рабочее — состоит из двух частей: до обеда и после. Фраза: «Я жду вас в десять ноль пять» — не только не воспринимается, но и даже не думается.

Маршал Жуков в своих мемуарах весьма сожалеет о преждевременной отдаче приказа об открытии огня при нанесении упреждающего ракетно-артиллерийского удара по немецким позициям при выдвижении противника для атаки в ходе «Битвы на Курской дуге». По его мнению, если бы он подождал ещё 45 минут, то «потери противника в живой силе и технике могли бы быть существенно выше». В разы. А наши, соответственно, ниже. И на «Дуге», и позднее, на «Валу». На немецком «Восточном вале», который проходил по Днепру.

«Переправа, переправа!

Берег правый, как стена…

Этой ночи след кровавый

В море вынесла волна»

Вот так выглядит цена времени. Три четверти часа и десятки, может быть — сотни тысяч сохранённых человеческих жизней.

Здесь я тоже могу сказать: «Ребята, начинаем через три четверти часа». Им все слова по отдельности — понятны. А смысл — напрочь нет. Нет самой идеи точного измерения времени. И кто-то говорит, что предки были такими же как мы? Были. Как нынешние сомалийцы. Восход — намаз, заход — намаз, полдень — намаз. Ну и что ещё нужно знать о времени? Ах да — ночь. Ночью — темно.

И так не только на Руси. «Благородный сэр не ждёт более четверти часа» — так это уже 19 век. «Точность — вежливость королей». Ну это вообще… совсем чуждое, инородное и противоестественное. Как здесь — в «Святой Руси», так и в моей России начала третьего тысячелетия. И не только для наших местных «корольков», но и для всех их «младших помощников третьего дворника» — «ни чё, подождут». Настолько крепко вбито, что даже серьёзные бизнесмены удивляются и обижаются, когда оказывается, что за это «ни чё» надо платить как за «чё». Или — многократно больше. Немалые деньги теряют, свои собственные. Но от этого «ни чё» — никуда, ну наше это. Цена времени возникает только в индустриальном обществе. У англичан, немцев это умение ценить время, и своё, и чужое, вбивалось столетиями промышленных революций, а у нас… Сталинская статья о сроке за опоздание на работу несколько сдвинула ситуацию. Но потом — прямо по песне: «отечественные как-то проскочили».

Первая мировая. Перрон в Берлине, убывающий на фронт офицер спрашивает у кондуктора:

– Когда отправляется этот поезд?

– В шестнадцать часов, двадцать семь минут, одиннадцать с половиной секунд.

– Почему такая точность?

– Так война, герр офицер.

Перрон в Москве. Аналогичные собеседники.

– А скажи-ка мне, братец, когда этот эшелон пойдёт?

– Дык хто ж его знает. Может, седни, может, завтрева.

– А что так?

– Дык война ж, барин.

У меня ещё одна заморочка: зовут — надо войти в двери. Ну вроде — чего проще? Ага. А этикет? Я первым идти не могу — сопляк. И не первым не могу — господин должен идти перед людьми своими. Как всегда в команде: изменился порядок следования — начинают меняться командные статусы. Вошли в сени, Ивашко с Николаем сели. Остальные стоят — сесть места нет. Я так вовсе у входных оказался. Ладно, я не гордый. Я-то — да, а остальные? Ивашка в открытые двери на двор глянул:

– Слышь, Ноготок, выйди во двор, там мужички что-то возле наших коней крутятся.

Ноготок и собрался идти. А как же? «Первый номер команду подал». Дрючком ему в грудь.

– Стоять. (Это — Ноготку). Встань. (Это — Ивашке)

– Чего это?

«Может мы обидели кого-то зря —

Сбросили шешнадцать мегатонн».

Я — вежливый человек. Я могу извиниться. Если был не прав, или это делу помогает. Я часто прошу прощение заранее — чтобы проблем не возникало. Мне всё это — не в лом. Но — не в «момент». Не тогда, когда я завёлся и дошёл до бешенства. Я люблю и умею кричать. Хорошо проораться в полный голос, полной грудью… Но — не в «момент». В «момент» — только тихо и разборчиво. Или тебя и «тихо» услышат, или и рта открывать не надо. Или сделай так, чтобы тебя слышали и «тихо».

Негромко, раздельно, выразительно.

– Коней. Смотреть. Твоя. Забота.

– Да чего, он же у дверей стоит, сходит — не сломается. Давай, глянь там…

Теперь дрючок в сторону Ивашки. Как я со своими, со слугами верными… Как укротитель с дикими зверями на арене. А он же мне жизнь спас. И ещё спасёт. Если удержу его… «в воле моей».

– Поднял задницу. Дошёл до коней. Глянул. Вернулся. Делай.

Сидит, смотрит. А у меня уже губы пляшут. Не как от сдерживаемого плача, а как в святилище было — зубы обнажают и подёргиваются. Господи, я же его убью. Прямо здесь. Ножиком засапожным зарежу. Своего первого «верного». Спасителя и учителя. Если не сделает «по слову моему».

Ивашко выдохнул, опустил глаза, неловко поднялся, бочком протиснулся к выходу, вышел во двор. Ноготок с Николаем глаз не поднимают, в пол смотрят. Им — стыдно. Им-то что? А — стыдно. Как бывает стыдно гостям, попавшим под семейный скандал хозяев. Но ни один — ни слова в защиту. Так-то, Ванюха: «Разделяй и властвуй».

Ивашко вернулся, сел молчки в углу, глаз не поднимает. Все молчат. Каждый в свой угол глядит. Как на похоронах. Так ведь и похоронили. Идею «свободы, равенства, братства» в отдельно взятом коллективе. Хозяин здесь — я. И мне решать — кому из них сколько «вятшести» дозволено иметь.

Ну вот, уже и в избу зовут. И прямо к столу. Правда, ещё не накрытому. Только хлеб нарезанный на доске, да ложки. Класс. Одному ложки не хватает. Объяснить — кому? И места на лавке мало. Лады, этно-ритуально-этикетствующие предки… — это даже забавно. Где-то кому-то.

Остался стоять у порога. Теперь Николай включился. Ну, конечно, я же Ивашку уел, следующий по старшинству, по сроку выслуги у меня, пытается взять власть в свои руки. В свойственном ему стиле:

– Ты, боярыч, присядь там. Чего стоять-то? В ногах правды нет.

Заботливый ты наш. Нет чтобы своё место уступить, просто на лавке подвинуться, просто подождать пока господин сядет… Так-то оно так. Но за стол садятся по старшинству. А я перед местными своё как-бы боярство не показывал, одежонка у меня простая, селянская. Опять же, русская народная: «встречают по одёжке». А у меня «одёжка» не только то, что на теле, а и само тело. И этот… гарнитур — отнюдь не от Армани. А коль селянский молокосос, то и место ему… у порога.

Головой мотнул, косяк подпёр. Сухану место за столом указал. Дед Перун заинтересовался, было, но тут рядом Ивашко уселся. Когда Ивашко гурду на поясе сдвинул, а хозяин её сразу заметил… Чтобы выслуживший полный срок ратник и не заметил, что у кого на поясе болтается… Пошёл разговор. Тоже… с острыми моментами. Ну тут уже и моя вина: я пока не понимаю — злюсь. А и когда понял — тоже не развеселился.

– Ты, что ли старшой? Звать-то как? А это у тебя чего? Издаля на гурду смахивает. Хотя откуда у такого лаптя липового — гурда? Как так — настоящая? Украл рукоять, поди. Да на вошебойку и навесил. А ну покажь.

Ивашко начал было тянуть клинок из ножен, но когда моего человека «лаптем» кличут, а мой подарок — «вошебойкой» — мне не нравится. А смолчать, проглотить сторонний наезд на моего человек, которого я сам только что…

«Я свою сестрёнку Лиду

Никому не дам в обиду

Я живу с ней очень дружно,

Очень я её люблю.

А когда мне будет нужно,

Я и сам её побью»

– Постой, Ивашка. У людей моих сабли не для показа, а для дела. Или ты, дед, с гриднем нынешнего князя Черниговского биться собрался? Так мы в гости пришли, а не на сечу.

– Чего?! Это кто? Это что такое там, от дверей разговаривает? Слышь, старшой, распустил ты сопляка. Может, у тебя ещё и кобылы сказки сказывают?

Что Ивашко, что Николай — оба пригибаются и прогибаются. Довлеет им — перед ними сотник. Хоть и отставной. Опять же — в чужом дому да за чужим столом… Вежливость с этикетностью. Хмыкают да мнутся. Ноготок — молчун, Сухан и вовсе… Придётся брать бразды.

– У нас кобылы и сказки сказывают, и песни играют, и пляски пляшут. Попросишься — и тебя, старого, в круг возьмут. А покудова, дед ПерДун, велено мне передать привет тебе. От «чёрного гридня».

Деда передёрнуло дважды: когда буковку «Д» в прозвании своём услышал. И когда — про «чёрного гридня». Рот открыл, закрыл. Снова открыл и сунул туда бороду. Смотрит на меня и жуёт. Надо было у Якова по-подробнее узнать: чего это негры в княжьих дружинах делают, что приветы от них такие сильные переживания вызывают.

Дед прожевал, сплюнул.

– Ты, стало быть, ублюдок Акимовский. Который родителю своему завсегда перечит. А теперь ещё и с сестрицей развратничаешь. Я бы таких как ты просто топил. Как кутят. А Аким — слабак. Молодой он ещё. Да и не бывает добрых да хоробрых в лучниках. Они все — спрятаться норовят. Да за наши спины.

Ну вот, мне только очередного конфликта между родами войск не хватало. Понятно, когда копейщик в строю стоит, а через его голову с обоих сторон стрелы летают… но я-то тут причём? А притом, Ванечка, что во всех патриархальных обществах о человеке по делам его судят во вторую очередь. Или — в третью. А в первую — «какого ты рода». Копейщики лучников не любят, Аким — лучник, стало быть меня невзлюбили просто по факту происхождения. Я бы даже сказал — априори. Ну, а коли так, то и оправдываться, переубеждать — бесполезно.

– Мне родителя не судить. И поносных слов про него не слышать…

– Ишь ты какой… Ты мне в моем доме указывать будешь, недоносок!

А вот это зря. «Ублюдка» я принял. Поскольку тут это нормальное официальное название для моего типа происхождения. А дальше — не надо.

«И дразнили меня недоноском

Хоть и был я нормально доношен».

Мы, с Владимиром Семёновичем, не любим глупых дразнилок. И это хорошо видно по моей физиономии. Атмосфера накалилась. Николашка, как всегда в предкризисных ситуациях, начал бочком выдвигаться к двери. Но тут заявилась «Перунова жёнка» и нас сходу развела. И в смысле — «как петухов драчливых». И, как позже выяснилось, «как лохов законченных».

–

– Ой, добры молодцы, ой да что ж вы сидите, хозяину в рот заглядываете. Вы-то уже кормленные, а у меня муж с поля пришёл, вот супчику жирненького откушает, тогда и приходите. Посидите-подождите, не в обиду сказано, во дворе в тенёчке, а хозяин голод да жажду утолит, перекусит-выпьет и вас позовёт. Для ряду-разговору, но не сейчас…

Ну вышли, ну присели. Молодка нарисовалась, Ивашка ей глазки строит, мурки муркает. Кудряшок этот присоседился, Николая пытает: «да давно ли с городу, да почём там полотно небелёное, а вот у нас…» А я от Перуна этого остываю да думу думаю. Главный вопрос современности — чего же ты хочешь? Как у Кочетова. Ну, он из коммунистов — они так и не поняли. Так, в «непонятках» и страну развалили.

А тут во как дело повернулось. Уже и собственные хотелки имеют значение. Раньше-то я больше по Бумбарашу шарашил: «и где засада на меня?». А теперь вот — чего хочешь? Только все равно: «Ой, куда ж мне деться, дайте оглядеться!».

Яков просил далеко не уходить. «Не дозовёмся». Просил. Не приказал или велел. Так бы я просто послал… А вот просьбу… Надо останавливаться здесь. Как? На постой? В гостях? На сколько? Ну не вытанцовывается никакой идеи. Чувствую, что решение под носом. Но для этого надо местную жизнь понимать. Попаданцу такое в голову… ну, не знаю. В мою — нет.

Часа не прошло — зовут в избу. Картинка существенно другая: дед сильно раскрасневшийся, с запахом, и какой-то… буйно-сонный. Жёнка его тоже… бурячная, платье оправляет. Они тут не только пообедали. Но, видать, и переночевали. А дед несколько не в себе — меня узнал только после третьего промаргивания.

– Ты — Акимовский ублюдок.

Да задолбал уже! Ублюдок я, ублюдок. Он же — бастард, он же — внебрачный сын, он же — плод незаконной любви, он же — свидетельство греха и разврата. Дальше-то что?

– Слышал я, Аким хочет мою землю забрать. Передай.

Что передать-то? Ага, вон чего. Перун складывает на столе кукиш. Двумя руками. Здоровенный у дедушки кулачок. И кукиш… внушительный. Тут жёнка его влезла:

– Перун наш батюшка, порешил дать тебе место с людями твоими. На подворье у нас тесно, так что берёт он вас в работники на покос. За корм, на две недели. А жить будете на заимке, на Мертвяковом лугу…

– Цыц. Дура. Будете сидеть там. Тихо. Как мыши. В засаде. Но чтоб как свистну… Как рожно — в один дых. Конно, бронно, оружно. Твоему Акиму мозги вправим. Чтоб он на чужое… И дочку евоную… Гы-гы-гы. Не боись — и тебе оставим. Пшли вон. Иди сюда, жаркая ты моя…

Мы выскочили на двор. Как-то я за местными не поспеваю. Как-то у них… «часом с квасом». Как-то быстро у них настроение меняется. Я понимаю: «дети гор». В смысле: полей и лесов. Страшно близки они к природе — захотел выплеснуть дерьмо своё и пожалуйста — просторы вокруг неоглядные, «пространство — неевклидово, хрен знает — чьё оно».

Догонять смысл начинаю уже при укладке и навьючивании. Вот, значит, как выглядит Пердуновской «Генеральный штаб». Как широкая бабская задница. Что не ново: «ночная кукушка всех перекукует» — русская народная мудрость. Многократно проверенная на разных моделях «кукушек». Не зря в моё время тазобедренную часть женского тела называли «базис семьи». Мужик, конечно, голова. А баба — шея. Куда шея повернёт, туда голова и… блеванёт. Чем же она его таким вонючим поит?

А придумала она правильно. Проявила стратегическое мышление. Она же думает, что Аким будет землю под себя подгребать. Сынок Акимовский с папашкой в ссоре. Сынка придержим на выселках, как папашка понаедет — сынка с бойцами высвистим. Глядишь, они по родственному и зарежут друг друга. А чтобы даром не кормить — пущай косят. Что ж это за место «Мертвяков луг»?

С топонимикой всё решилось просто. Нам в провожатые дали Кудряшка и его жёнку. «На заимке — прибрать, работникам вечерять — собрать, место для покоса — указать. И — бегом взад». Перед отходом хозяйка отвела Кудряшка в сторону и довольно долго промывала ему мозги. Тот старательно молчал, кивал. Зато, как через речку перебрались — защебетал как дрессированный кенарь.

С названием просто: тринадцать лет назад княжии гридни вышибали разбойный ватажок, засевший в нынешней «Паучьей веси». Вышибли. А потом ловили разбежавшихся «лихих людей» по всей округе. Пару-тройку последних зарубили вот на этом лугу. Хоронить не стали, не до того было. И вот теперь неупокоенные покойники шастают там и безобразничают. Поэтому сами Пердуновские там косить… избегают. Но на краю луга есть маленькая заимка, где и будет наше место дислокации. Та-ак, значит мне не только «на дядю за кусок хлеба горбатиться», но ещё и «грудью на амбразуру» против всякой нечисти кидаться? У этой бабы и самом деле «стратегическое мышление» — много не только в заду, но и в голове.

– Глава 76

Заимка и заимка. Забор выше роста, один сарай — бревенчатый, другой сарай — жердяной, решетчатый, поварня с корявым очагом без трубы. Крыши на всех провалены. Грязновато. После недавних дождей… подсыхает. Ну и ладно — «даренному коню…» в куда-то там «не смотрят». Кстати о конях. Надо сена накосить. И коням на корм, и себе на подстилки. Примкнул косу мою. Прихватил Сухана. Или — он за меня зацепился? Пошли место посмотреть, инструмент опробовать. Пока светло ещё.

А места здесь интересные. Восточнее с юга течёт речка Ужрепт. Ну что тут не понятно? Нормальное название для небольшой русской речки. Никаких ассоциаций, например, с Дерптом. Или кто-нибудь думает, что русские реки — это только те, которые готы да финны называли? Всякие там Днепр да Дон, Ока да Нева? И другие названия есть. Это, наверное, голядское. А прямо с юга, обходя нас с западной стороны, течёт речка с нормальной русской фамилией Дёмина. Вот они все соберутся, впадут сначала в угро-финскую Оку, потом в вяряжско-татарскую Волгу, которая Итиль. И наполнят море, которое Хазарским зовётся. Потому что им наши названия — не интересны, а течь так — удобнее.

А прямо передо мной — вёрст 10 сплошного «удобия». Как мы из леса вышли, так я и заволновался. Ё-моё и ёж-кэ-лэ-мэ-нэ в одном флаконе! Но — только для понимающих. Огромная тарелка. Гигантская луговина с вкраплениями. Ну, идеала по жизни не бывает — и на солнце есть пятна. А какие пятна были на платье Моники Левински! Мирового значения. Не сумела волонтёрка всё проглотить. Видать, Хилари давно не давала, вот и пришлось всей НАТОй бомбить сербов. Не для того, конечно, чтобы «вбомбить в каменный век», а для того, чтобы «выбомбить» неприятную тему минета в Белом доме из информационного поля планеты.

Здесь всё приличнее- где рощица видна, где кустарничек, где, по камышу судя, — болотина. Но в целом… «развернись рука, раззудись плечо». Ох, и попоём мы здесь, с моей литовочкой, мою любимую — «Чёрного ворона». Ну, чудаки туземные, у такого богатства жить и не использовать? Из-за каких-то когда-то дохлых разбойничков? А тарелочка-то, похоже, с трещинкой. А в такой «посудине» «трещинка» — большая радость. Вода здесь по весне везде очень высоко поднимается. А стекает, вроде бы, в эту Дёмину. А раз воде ход есть, то и коряг на лугу немного — водой уносит. Красота! Всё ребята, пока всю эту тарелку не выкошу, не сбрею под ноль — никуда не пойду! Господи, да с нормальным инструментом, да по нормальному лугу… без всяких этих рывков-прыжков, изворотов-загибов… И не только фонетических. Никуда не уйду — сами пошли они все!

Приступаем к «прогрессировать по большому». Тот самый пресловутый третий уровень воздействия на целевое общество. В товарном формате: «добровольно и с песней». Выдвигаемся в сторону массового рынка и его… массируем. Внедряем охренительно новую сущность общего и повсеместного употребления. В виде двух опытных действующих образов устройства типа: «Литовка — коса крестьянская, ручная»

На Руси примерно семьсот тысяч домов. Около миллиона косцов. Вот построил я косу. Не горбушу — литовку. У неё даже на этих замусоренных лугах, даже в моих полудетских руках эффективность — вдвое выше. На нормальном покосе, да у правильного косаря — раз в пять-шесть. Поднять укос по Руси да хоть впятеро — закрыть на годы, если не на десятилетия, проблему пропитания.

Ещё раз и ме-е-едленно.

Накормить народ. «Три из десяти» — это не покер, это количество голодных лет. Здесь каждое десятилетие — три года голодовки. Одиннадцатилетний солнечный цикл. При котором постоянно — то вымокло, то высохло. И тут — новый, ах по краешки полный, источник пропитания.

Да, луговины надо обустраивать. Где просто чистить, где дренаж делать, где дамбы городить. Надо бы ещё болота облагораживать. Ирригировать, факеншит, эту «Святую Русь»! Но без фанатизма, чтобы гидрологию не угробить. Кое-где леса надо вырубать. А то развели, понимаешь, дебри непролазные!

Людей к новому инструменту надо приучать. Это, пожалуй, самое тяжёлое. Но! Как только дело пойдёт — появятся и люди свободные. Да вон, сейчас везде косцов нанимают. На две недели покоса. А теперь они не нужны будут. Значит их можно будет к делу приставить. И не на две недели, а на сколько смогут — ту же чистку на лугах устраивать.

Дальше, раз мужики впятеро скашивать будут, значит скотины можно больше держать. А бескормица здесь больше всего по детишкам бьёт. Для них молоко — основной продукт питания. Связочка — «как два пальца об асфальт»: нормальное питание — снижение детской смертности — прирост населения. И будет «Русь — велика и людьми обильна». Если скотины много станет — можно и селекционной работой заняться, и всякие промыслы развивать. Начиная с кожевенного. Да и сыроварни с маслобойнями поставить.

Кому-то из селян покосов не достанется. Сейчас в весях да селищах — скрытая безработица. Хоть кто-нибудь прикидывал уровень безработицы в условиях «Святой Руси»? Крестьянский труд — сезонный. Сколько мужиков без вот этого «покосного» приварка год не сведут? Пока они так, как-то перебиваются, вытягиваются. Отними это — придётся им либо в города на заработки, либо — на новые земли. Понятно, что всякие «новины», «починки»,"огнища» — не «мед ложкой». Но они так станут сами полноценными хозяевами. Вольные крестьяне на вольной земле. Кто захочет и сможет. Кулачье. Остальные пойдут в города. Пролетарии. А поднимать города, ремёсла в них — для всякого средневекового прогрессора — ну просто святое. Либо пойдут к «вятшим» в услужение. Холопы. И тогда и тем, «вятшим», придётся шевелиться интенсивнее. В вотчинах новые деревни ставить. Не друг у друга куски рвать, а самим что-то делать. И новые земли им нужны будут. А, к примеру, выйти за Урал, в тамошние степи да до татаро-монгол…

«На диком бреге Иртыша

Сидел Ермак, объятый думой».

На Иртыш, но не при Ермаке, а на четыре века раньше… Ох, рано мне об этом… Раненько.

Ноне на Руси косцов стало вчетверо, а кос, по нашему счету, отковано за шесть миллионов. Ясно, что-то пропало, ржой изошло, что утопло, что в другое железо перековано. Но уж один-то миллион в чужие края вывезен, за хорошие деньги продан. Не мечи, не кольчуги, не трёхслойные ножи новгородские продаём. Главное — людьми русскими не торгуем. Продаём простую косу крестьянскую. И у них, у иноземцев, косы есть — а наши лучше. Так и зовут «русская коса». А на Руси её по-разному называли. Сперва «рябиновкой». После — «воеводовкой». Потому как на каждой, из миллионов сделанных, выбито клеймо: «по воеводы Всеволжского Ивана научению».

И с бескормицей разобрались. Ох и тяжко сие было, ох и медленно. Одних детей накормишь — а они уже и новых себе нарожают. И числом поболее. Новое чего придумывать надо. Ну так это и есть дело государево — кормить и умножать народ свой. Не, не так. Правильно: чтоб народ твой кормился и умножался. И никакая пакость, хоть божеская, хоть человеческая, ему в том не мешала.

И на Иртыш вышли. Ныне он наш весь, от гор ледяных, с которых исток берёт, до моря студеного, где устье его. Так ведь и Иртышом земля не кончается. И дальше идём.

А начиналося всё с малой ручки, которая горбушу от литовки отличает.

Начал по краю первый проход прокашивать — откуда завтра заходить буду. Дорвался, «встал на косу». Сам себя одёргиваю, притормаживаю, подсмеиваюсь. Но остановиться не могу. Увлёкся несколько. Потом Сухана попробовал с косой пустить. Снова увлёкся. Начали кошенину в охапки собирать: коням же надо, себе на подстилку. А жаба-то давит…

Как-то, ещё в советские времена, прислали в один колхоз новейший японский комбайн. Совершеннейший супер-пупер. Вызвали лучшего комбайнера, объяснили. Что ни на что нажимать нельзя: «автоматика с кибернетикой — всё само». Мужичок утром в кабину влез, дверку захлопнул… Дальше аппарат всё сам: и на поле приехал, и жатку опустил. Сам и жнёт, сам и молотит, сам бункера опоражнивает. Время к обеду — сам в тенёчек отъехал и приятный женский голосок с японским акцентом спрашивает:

– А не хочет ли Ваня-сан попробовать ланч?

– Ну давай.

Попробовал. Нормальное едево, без всяких ихних «срисам». День уже к концу подходит, мужичок в эйркондишен разомлел совсем. Снова голосок:

– Фирма благодарит за проявленное сотрудничество и предлагает дополнительный бонус — эксклюзивную сексуальную услугу. Ваня-сан, не хотите ли…

– Давай!

И тут у комбайна отвалилось колесо. Мужичок до утра мудохался, пропотел, притомился.

С утра — снова в поле. Всё как вчера: а не хочет ли Ваня-сан ланч, а не желает ли уважаемый Ваня-сан чашечку кофе? В конце рабочего дня снова тот же вопрос про дополнительный бонус от фирмы. Не хотите ли?

– Хочу! Но не так как вчера!!!

– О! Желание клиента — закон для нас.

И у комбайна отвалились все четыре колеса.

«Слишком хорошо — тоже нехорошо» — русская народная, многократно и повсеместно проверенная. Нужно вовремя остановиться, а то «все четыре колеса» отвалятся. Пошли на заимку. А там уже дым коромыслом. Кудряшкова жёнка на стол мечет, всё жареное-пареное, сам Кудряшок в обнимку с Николаем сидит — песни поёт. Ивашка налопался как удав — на лавке сидит, брюхо рядом лежит. Но — трезвый. Только глазами лупает и дышит тяжело. На халяву да вкусное, а пить нельзя — гурда не даёт. Третий раз за день — от пуза. Как бы не лопнуло. Как я его понимаю.

Я по молодости был парень развесистый. Ну и как пошли все… брачеваться толпами, так меня в тамады и выдвинули. Волей, так сказать, всего трудового народа. Тамада на свадьбе… роль тяжёлая. Молодые — просто терпят. А ты должен создавать атмосферу праздника и контролировать уровень потребления. Как налоговая. Причём, у нас ведь народ перебирает в обе стороны. Ну, когда подженишник — в дрызг и лезет свидетельнице под платье — это они и сами разберутся. А вот когда отец жениха — такой же… и не к своей жене. А нам нужно на свадьбе кровопролитие? А то начинают общеизвестные русские народные мудрости высказывать: «Что за свадьба без драки?». И соседу — в морду. Не по злобе, а традиции для. А кто невестиного младшего брата так напоил? Не надо его спрашивать, просто вынесите быстренько, пока не началось… Ребятки, в босоножку невесты всё равно налить не удастся — просто рюмку поставьте и так жениху… Я же сказал — рюмку, а не графин с самогоном — вы тут поваляетесь, а человеку ещё ночь работать.

Правда, бывало и наоборот: сидят, молчат, сквозь зубы цедят. Слова, поздравления и пожелания. Аж кривятся от напряжения. Как-то попал в той же роли в очень тяжёлый коллектив: со стороны жениха — донецкие шахтёры, со стороны невесты — московские дамы. Дамы — сплошь рафинированные. Шахтёры… — только что из забоя. И о чем им говорить? Ребята глушат водку стаканами, дамы сушняк… пригубляют. Вот тогда я и поставил свой личный рекорд — 17 тостов за 15 минут. Забойщики от забоя отошли, перестали искать шахтарку. Это лопата такая, сердечком. Дамы тоже… как-то оживились, перестали в сумочки заглядывать на предмет — чем бы от этих питекантропов отбиваться. Потом танцы, потом я уже в уголке подслушал: он ей про особенности проходки в крутопадающем пласте, а она ему про Пикассо в голубых тонах и про общность рассматриваемых ими проблем.

Понятно, что при таком рабочем месте — ничего хмельного. Только начни — потом начинают подходить, нахваливать, наливать. Ещё и молодые за столом, а ты уже под… Скучно и стыдно.

Но самое тяжёлое — когда существует скрытый антагонизм между родителями новобрачных. Если открытый — не беда. Выпьют, обматерят, может и по-пинаются. И помирятся — никто своему ребёнку зла не желает. На этом и сойдутся.

А вот скрытый… Я тогда попал на свадьбу, где тёща и свекровь решили посоревноваться в кулинарии. Не «накормить» для, а «превзойти» чтоб. Каждая мне чуть не в рот заглядывает — чьё я на тарелку кладу, да велик ли кусок. Я по чуть-чуть, но пить нельзя. А не пивши — чего закусывать? А потом они выкатили каждая по торту. И по хорошему куску всунули. В меня. Там такие разговоры между ними пошли… Съел всё. Просто чтобы они друг в дружку не вцепились. Слава богу, я уже женат был. Жена-то меня на улицу и вытянула. Чуть дышащего. Сижу… вот как Ивашка сейчас — «удав проглотивший слона» называется. А она кругами ходит и удивляются: «Ну скажи кому, что муж на чужой свадьбе и рюмки не принял, а нажрался до смерти, так два раза никто не поверит: и что на свадьбе — без рюмки, и что без литры — до смерти».

…

Пока присели, пока за Суханом поухаживал, Кудряшок с Николаем ближе перебрались. Кудряшок сразу бадейки эти, которые местные кружками называют, подставляет полнёхонькие.

– Слышь, мужик, тебя Суханом звать? Давай за знакомство.

– Он не пьёт.

– Тю. У нас и кувшинка пьёт. А то — на что ей кувшин? А ты, боярыч? Давай и ты с нами. Не по обычаю — ты ещё малолетка. Ну да так и быть. Давай, малёк, как большой. С взрослыми мужами вровень сидеть — тебе честь редкая. Ну, давай. Не чинись. Или не уважаешь?!

Так. Не люблю. Не люблю, когда вот так подначивают, будто силком заливают. Я, конечно, русскую народную помню: «Если не курит и не пьёт — или больной, или засланный. Или от ихних, или от наших». Но мне, милок, твоё уважение… А от этой дурости… Я же попаданец, у меня и другая жизнь была. А в той жизни от таких приколов меня сходу вылечили. На первой же посиделке «на северах».

Я туда первый раз попал не с вахтой — сам добирался. Явился, в казарме устроился, соседи гуляют — меня зовут: «Как оно там, на большой земле?». Ну, сказки сказывать — я мастер. Только не наливает мне никто. Могу и сам, но за чужим столом хозяйничать… А они выпили и дальше слушать смотрят. Тут я несколько и взпздн… Есть в русском языке такое единственное слово, которое с шести подряд согласных начинается. Короче, выступил я:

– Вы меня что, за пацана держите? За салагу-салабона? Сами позвали, а налить — не наливаете.

А в ответ — фраза, которую я потом частенько вспоминал:

– Перед твоей вдовой извиняться никому не интересно.

Я сперва взвился. Типа: какая вдова? Я — живой… Пока… Потом мысль проскочила… как у Масяни в Москве: «Ну, попал». Потом мужики внятно объяснили: как конкретно на тебя конкретно именно эта конкретно доза подействует — никто не знает. Чего-то у тебя взыграло, куда-то пошёл, споткнулся-завалился… А смерть — вон она, рядом. Термометром подмигивает, сугробиком убаюкивает. Это же не Центральная Россия, где

«И под каждым там кустом

Нам готов и стол, и дом».

Просто отойди на шаг с тропинки — сам уже не выберешься. Или, как у меня приятель, выберешься. А пальцы в больничке оставишь. Он тогда очень радовался, что не все.

Так что, затихни, кудрявенький. Не надо мне всего этого, не местный я. Это местному мальку с мужами за столом посидеть — честь и награда. А я этих всех мужей — старше. И по векам исторического процесса, и в лоб — по своей собственной жизни. Тут все, кто за столом, мне — ребятишки. Мне тут впору им сопельки вытирать. Что я, кстати, и делаю. Вон, у зомби моего от горяченького опять нос пробило. Нет, надо, всё-таки, Сухану платок носовой сделать. Спрогрессировать. А то рукавом… не эстетично.

– Значит так. Я не пью — мал ещё. Сухан не пьёт: он — «живой мертвец». Что он с выпитого вытворять начнёт — никто не знает. Может, голову тебе оторвёт. Ноготок не пьёт — лечится он. У него такое снадобье, что с выпивкой несовместимо. Ивашка не пьёт — пока гурда во вражьей кровью три раза не умоется, ему пить — саблю свою потерять. А вот вы с Николаем можете продолжать квасить. Без обид.

Кудряшок попробовал продолжить. Типа классики: «Да ты чё? Ты меня не уважаешь? Я от всей души, а ты так…». Не интересно. Я этого столько наслушался… Короче, «по-квакал — и в тину». Но тут влез Николай.

– Боярич, тут дело такое… Такая… как ты говорил: «сделка срастается». Но — серебра надо. И цена, конечно, но товар… и, опять же, нужда… Ну ты сам глянь.

Я не понял: Николай мотнул головой в сторону плиты. Там Кудряшкова жёнка уже заканчивала приборку после готовки, какой-то горшок ещё булькал, да доходило что-то накрытое полотенцем.

– Ты о чем?

– Так Кудряшок нам бабу свою оставит. Но хочет полторы гривны.

Кудряшок наконец-то понял, кто здесь старший, и, старательно заглядывая мне в глаза, с напором кинулся аргументировать озвученную сумму.

– Вас тут пятеро. Ну, на один-то раз у каждого хватит. На пол-месяца. 15 дней. Итого 75. По куне за раз — полторы гривны. Если больше — прощаю. И опять же — и всё остальное на ней. Ну там, готовка, постирушка. Вообщем, всё. Так это — почти даром.

– Не понял. О каком разе речь?

Напряжённо-убедительное лицо Кудряшка мигнуло. Потом расплылось в покровительственной ухмылке.

– Ну ты, малёк, видать, и не знаешь ещё. По малолетству. Чего мужики с бабами делают? — Суют им. Пока легче не станет. В мудях. Вот кажное облегчение и есть разик. Понял, малой? Не пробывал ещё? Ну, ничего, баба — есть, мужики покажут как чего. Ты, главное, не ссы. Не с первого, так с третьего-пятого получится. Дело-то не хитрое…

– Постой. Она же твоя жена.

– И чего? Баба она и есть баба. У моей — всё как у всех. Вы, мужики, только смотрите — сильно не портить. Ежели там по чуть-чуть… Для забавы — ничего, баба потерпит. Но чтоб руки-ноги, или, там, зрение…

– Не понял. Вы же — венчанные. «Верность до гробовой доски»

– И чё? И причём тута это? Она же свою работу делает, я свою. Я вот тута торг веду, голову свою напрягаю, она после на спинке полежит. Ей не в убыток, а мне прибыль. Я же не для себя стараюсь — для семьи, для нас обоих. За полторы гривны коня можно доброго купить. А то — три коровы. Отделиться мы хотим, построиться. А без скотинки — никак. А она уже в тягости. К осени вовсе негожая будет. Ну чё? По рукам? Аль своих кобыл приспособите? Или на ёлке дупло искать будете? Гы-гы-гы. Ты, малёк, ещё в этом деле не понимаешь, ты на своих глянь — у мужей твоих уже кипит. Но дешевле куны за раз — не отдам. Я и так вон столько скостил.

Насчёт «дупла на ёлке» — это, наверное, местный прикол. Видел дупла на лиственных, на соснах. А вот на ёлке… никогда на глаза не попадалось. И с кобылами — шутка такая. Фольклор на этот счёт предусматривает обе возможности:

«Если б я имел коня

Это был бы номер.

Если б конь имел меня —

Я б, наверно, помер».

Беглый взгляд на мою команду давал явное подтверждение правоты Кудряшка. Эгоист ты, Ванюха. Сам прошлой ночью с Марьяшкой поигрался, а про людей своих не подумал. А владетель всегда о людях своих должен думать — и чем накормить, и во что одеть, и на кого положить. Людей надо организовывать и обеспечивать. Всем необходимым. В германском вермахте, к примеру, не только полевые бордели были при каждом подразделении, но и унтер-офицерам в инструкции прямо приказывалось подглядывать. Дабы боец не вздумал уклониться от этой «прививки от спермотоксикоза». А то его на сторону потянет, а триппер отзывается на боеспособности личного состава части почти так же, как вражеский артналёт. Опять же, эти мужики ночью, когда ты к молотобойцу сунулся, за тобой вслед рвались. Свои головы за тебя подставлять. А ты им маленького удовольствия пожалеешь? Или тебе серебра жалко? А что эта пятнадцати-шестнадцатилетняя девчушка будет под здоровыми мужиками подмахивать да под-ахивать по команде своего венчанного мужа, так «в чужой монастырь со своим уставом». А так они на скотинку заработают, построятся, обживутся. Детишек нарожают, кому-нибудь предками станут. Откуда столько рефлексии и фарисейства? Проще надо быть, ближе к людям. И к — лядям. Я уж собрался кивнуть. Но тут влез Николай. Ну, профи, что возьмёшь.

– Кудряшок, ты вот торг ведёшь, а товар не показываешь. Или нам тряпки интересны? Вели бабе своей сюда подойти и подол задрать. Что кот в мешке, что баба в тряпье — сперва покажи.

Кудряшок кинулся к плите, возле которой возилась его жена. Что-то стал убедительно ей втолковывать. Она сперва отшатнулась, пыталась возражать. Но муж — он всему голова. Через пару минут Кудряшок подвёл за руку к столу свою жену.

– Вот. Ты… эта… рубаху-то задери. Вот, мужики, никакого изъяну. Всё на месте. Ни язв никаких, ни прыщей. Рот открой — покажи язык-то. Вот же, чистый, розовый. Не больная, не немочная.

Кудряшок крутил перед нами свою жену, собрав ей рубаху на шее. Николай, по привычке, хаял — сбивал цену. Ноготок уныло сидел в углу и смотрел в сторону: я ему прописал полное воздержание до завершения цикла лечения. Честно говоря, я просто не знаю насчёт противопоказаний в его ситуации. Так что — на всякий случай. Случайный взгляд под стол показал и Суханову готовность принять участие. Путём визуального наблюдения установлен новый научный факт: этот инстинкт при виде обнажённого женского тела у зомби срабатывает. А вот как он будет реализовываться… Появляется интересная возможность установить самую базовую форму проявления одного из самых базовых инстинктов.

За своей готовностью — и под стол лазить не надо. Как-то сильно я… озабочен. С такой озабоченностью лучше не на «Святой Русь» прогрессировать и факеншитировать, а дома сидеть. В какой-нибудь мусульманской стране, где гаремы. А может, ну это всё? Покосы здесь славные. Заимку можно перестроить, завести себе бабу. Двух. Или трёх. Детишек наделать. Что я, большую семью не прокормлю? С моими-то талантами… С твоими талантами, Ванюша, тебя на вражьи города сбрасывать хорошо. Как оружие массового поражения. Твой главный талант — попадизм. Тебе если и петь «распашу я пашеньку», то только с соответствующим текстом:

«Попаду я, попаду я

В зад-ни-цу, в зад-ни-цу»

Конец смотринам положил Ивашко. Долго и тщательно разминая раздувшееся своё брюхо, он, наконец, смачно рыгнул и сообщил:

– Лады. Боярич, ты как? Ну, тогда я первый.

Ну вот — социальная иерархия в группе восстановлена, моё первенство и «вятшесть» сомнений более не вызывают. А то пришлось бы доказывать. Путём публичной реализации и демонстрации «состояния стояния». Как в вермахте. Или — как Крестителю на Рогнеде.

Порядок следования тоже восстановлен: Ивашко — «первый среди последующих». До следующего местного идиотского ритуала с притопами, прихлопами и метриками мерения. Николай тут же отсыпал серебра. И когда успел приготовить? Ударили по рукам, Ивашко, ухватив бабёнку за плечо, тяжело поднялся… Но тут снова засуетился Кудряшок:

– Дык, обмыть же это надо. Торг-то наш. А то не получится. Ну, упадёт там, или не влезет. Удовольствия не будет. Сейчас по чуть-чуть. За удачу. Тута особая бражка есть, особо для особых случаев, духлявая, вымороженная. Такая забористая получилась. Сейчас я бабу в сарай отведу, тама сено свежее, мешки набьём, а ты, Ивашко подходи, а я там присмотрю, устрою всё чтоб чин-чином…

Он шустро слил всё из кружек назад в жбанчик, вытащил другой, ещё закрытый, плеснул по кружкам… «Ну, чтобы всем в радость». Царапнуло ухо «вымороженная бражка». После «отравительской веси»… Но запаха нет. Вроде, нормальная. Естественное брожение даёт продукт с содержанием спирта где-то около 12–14 «оборотов». Вот до этой границы укладываются всё «не креплённые». Вся Древняя история, да и большая часть Средневековья крутится в этих пределах. Исключение, похоже, одно — скифы. Они даже в относительно теплом Причерноморье вымораживали молодое вино. Градусность поднимется в полтора-два раза. Собственно говоря, именно этим «скифским вином» Одиссей и поил Полифема. Простым бы он циклопа не завалил — виноградное вино циклопы и сами делали. А так одноглазый мужик сначала не «ощутил разницы». А потом потерял остатки зрения от передоза в «плохой компании». Что и в моей России — сплошь и рядом.

Я уже потянулся к кружке — хоть губы помочить. На меня глядя сдвинулись и Сухан с Ивашкой. Но снова влез Николай. Ну неймётся мужику, горит у него. Горит в одном месте, а отдаёт в голову. Опять же, он сегодня хоть на миг, а почувствовал себя «вятшее» Ивашки. И рвётся это повторить-закрепить. Хоть на миллиметр, но приподнять свой статус. Хоть как, хоть даже и не понимая — чего он, собственно, вылезает.

– А почему это ты первый? Давай разыграем. Ну нет — так нет. А давай её как тогда в Смоленске. Сразу с двух сторон. А то ждать — мочи нет.

– А давай. А она-то гожая? Вытерпит? А то, может, брыкаться начнёт. Слышь, Кудряшок, если баба твоя драться будет — не говори, что попортили.

– Не, не будет — она меня любит, слушается. Потерпит. А выпить? А обмыть-то сделку?

– Ежели баба негожая — серебро вернёшь, а коли гожая — тогда и обмоем.

Все задействованные в предстоящем… действии персонажи удалились. В поварне стало тихо. Темновато. Отсветы от печи, вечерний сумрак от двери. Грустный Ноготок в углу стола. Рядом с ним — только что откупоренный жбанчик. На боку посудины — какой-то небольшой рисунок вырезан. Я сдвинулся на лавке, чтобы было лучше видно. Вставать — лень. Отсюда поглядим. Странно: символ бесконечности. Откуда символ бесконечности в «Святой Руси»? В этом нашем Угрянском захолустье? Лежащая восьмёрка перечёркнута по своему пояску вертикальной чертой. Что-то я такое где-то читал… Такое… исторически-фантастическое. Очень старое. А, там это было клеймо какого-то закавказского торгового дома. Не то армянского, не то грузинского. Но эпоха другая — Древний мир. Полная фигня. У нас здесь этого не может быть. Потому что не может быть никогда. Ну. конечно, как все просто: это стилизованное изображение летящей пчелы. Наверное, раньше в этом жбанчике держали медовуху. Рисунок-то старый. А потом залили бражку. А мне всякая хрень мерещиться. Как обычно: каждый видит то, что внутренне готов увидеть. Мне привычнее символ бесконечности, местным — пчела.

– Эй, мужики, вон на жбанчике пчела вырезана. Кто-нибудь про это чего-нибудь знает? Может, слышал где?

Ноготок, не поднимая голову, грустно отрицательно покачал головой.

– Слышал. В «Пердуновской веси».

Что?! Сухан заговорил! Чудеса.

– И что ты слышал?

– Жбанчик с пчелой выставишь в конце, когда все хмельные будут. Это Перунова жёнка Кудряшку сказала.

– Ты это слышал? Как? Мы же с тобой рядом стояли, они же далеко были.

– Я - слышал.

Факеншит! Ни фига не понял. Так мой зомби не только кучу всего, вместе с душой, потерял, но и приобрёл чего-то? А ты, Ванька, подумай. Как он по болоту шёл, как он вас со «скалозубом» от болота к усадьбе тащил — это сверх-выносливость. Нечеловеческая. Как он сегодня сто раз на турнике подтянулся — это что? Что-то явно добавилось. А то, что ты этих новых свойств не видишь, не используешь — твои проблемы. Вот не сформулировал бы вопрос так… неопределённо: кто-нибудь, чего-нибудь — и не узнал бы. Думать надо — зомби инициативы не проявляет, только ответные реакции. Надо знать своих людей, внимательнее быть, разговаривать с ними. А ты… попадун попадуев. Пуп земли, цвет нации. У тебя каждый человек — клад. Знать бы ещё — с чем. Ты, Ванятка, в этом мире — болезнь, вирус попадилёза. Инфекция такая, зараза заразная. Из серии: туберкулёз, педикулёз, трихоцефалёз… У всех нормальных попаданцев всякие бонусы именно у них самих прорезываются, а у тебя — у инфицированных, у окружающих. Заражённых твоим попаданством. Так что ходи и спрашивай:

– Дяденька, а вас мои вошки ещё не покусали? Ну и как, третий глаз открылся?

Философию — нафиг. Ближе к телу. К телу этого «живого мертвеца» с открывающимися новыми свойствами.

– Так, давай по порядку. Кто говорил, где стоял, с какого места ты разговор слышал. Давай.

Сухан рассказывал медленно. Оценок услышанного… ну я об этом уже. Отличить важное от неважного… аналогично мимо. И ещё: у него слух, а не подслушивающий аппарат. Кое-что он не поймал. Начисто нет сказанного спиной. Только то, что говорилось стоя лицом или боком к нему. Но почти нет забитого помехами. Там же во дворе много чего одновременно происходило и звучало. Но по этому параметру — только моё, когда я ему какие-то команды давал. А так — фильтры по помехам у него идеальные.

Вообщем-то, не новость. Всякий, кто имел дело с распознаванием голоса, хоть бы и для замков типа «сезам, откройся» знает, что пока человек не выпил и не простудился — сигнатура его голоса уникальна. Вопрос рассмотрен ещё Солженицыным. Но его интересовали страдания человеческой души в условиях сталинской «шарашки», а для меня более интересны спектральные характеристики и их устойчивость. Одно дело — игры спецслужб, другое — дополнительные сервисы массовых банковских и платёжных систем. НКВД может посадить всех с похожими голосами, а банк всем похожим денег выдать не может — разорится. Но в основе — сходные технологии. Из-за этого мне как-то пришлось один проект прекратить.

Были такие игры в поле аутентификации. Пример из простейших: сидит человек в ресторане и у него деньги кончились. Звонит по номеру и сообщает:

– Сто «енотов» в этот кабак на оплату гулянки.

– Нет проблем, сэр. Кроме одной: а это точно вы?

Аутентификация человека по голосу особой проблемы не составляет. Но это же Европа. Пришёл человечек в кабак, сел за фикус, включил телефон и записал голоса присутствующих. Без всякого их на то согласия. А затем доказал, что именно эта фраза принадлежит именно этому человеку. Не вообще: произнесено голосом, похожим на голос кое-какого президента Кучмы, а конкретно и стопроцентно. В Европах это называется «нарушение прайваси». Можно было, конечно, сунуться с этим в Россию. У нас таких заморочек на букву «п» ещё нет. Но, помимо всяких общеизвестных штучек типа: «ах, у нас такая неразвитая инфраструктура», там замаячили длинные разговоры в разных управлениях. В ряду таких… собеседников управление «Р» выглядит не самым противным. Не, дешевле закрыть проект.

А вот здесь сам Сухан выступает сразу во всех ролях: и звукозаписывающей, и хранительной — память у него абсолютная, и как «авторитет» — «осорити» — центр выдачи подтверждающих достоверность сертификатов. Врать зомби не может, для вранья — душа нужна.

На входе, по акустике, у него фильтры стоят. А вот с сохранённой информацией… чисто сырой поток данных. Ладно, «фильтруем базар» на этом уровне. И получаем… Получаем, что я — идиот. Что не ново, но каждый раз неприятно.

Я восхищался Перуновой жёнкой, её стратегическим мышлением. Сунуть нас на заимку, сохранить в качестве боевого резерва на случай предстоящих обострений с Рябиновкой. В качестве прикрытия изобразить найм на покос. С полезными для хозяйства и достоверности легенды стогами сена. А это всё было — «план прикрытия». И то, и другое. Как сказал дон Румата в аналогичной ситуации: «хвостом тя по голове». И добавил: «надо ввести обязательный курс средневековой интриги. И успеваемость измерять в децирэбах».

Общая проблема и историков, и попаданцев: они видят основные закономерности исторического процесса и предполагают, что и люди действуют в этих рамках. А это не так, люди всегда действуют в рамках своей собственной личности. И как эта конкретная личность соотноситься с историческими закономерностями — им глубоко фиолетово. И снова дон Румата: «а он просто гадил всю жизнь исподтишка, плевал соседям в суп на кухне…».

Что-то я торможу. При таких раскладах — могут быть потери в личном составе. Ноготок уже подхватил свою секиру.

– Живыми. Обоих. Если надо — бить. Но не насмерть. Связать. Пошли.

– Часть 15. «Селенье и населенье»

– Глава 77

В сарае наблюдалась картинка в стиле: «Учись, негр, свечку держать». В качестве белого плантатора-подсвечника выступал Кудряшок. В левой руке он держал над головой огарок сальной свечи, в правой, опущенной и отведённой за спину — топор. Два моих человека под дрожащим светом огарка изображали тяжёлую участь негров на плантации — посадку кукурузы. Точнее — «засаживание кукуруз». Пара рваных мешков, плотно набитых скошенной мною травой, положенные крестом, символизировали, очевидно, крестьянский труд как основу всего сущего. На этой основе располагалась молодайка. Парни даже не стали раздевать её. Пожалели, наверное: мешковина грубая, спинку обдерёт. С одной стороны, между широко расставленных белых коленок, двигался Ивашко. Периодически он останавливался, тяжело отдувался, разминал своё переетое брюхо, и снова включался в процесс. Зря он в это дело полез: хоть бег, хоть «прыг», хоть секс — на полный желудок… Заворот кишок. Но мужику нужно подтверждать своё чуть покачнувшееся первенство, «вятшесть». Даже ценой своего здоровья, и с риском медленной мучительной смерти.

С другой стороны, над запрокинутой за край мешка головой бабёнки, трудился Николай. Подол его рубахи полностью скрывал лицо женщины, но тонкая белая шея была хорошо видна. Судя по активным движениям шейных мышц, употребляемая дама была вполне «в животе». Свежескошенная трава в мешках очень сильно уплотняется. Малая высота импровизированного ложа заставляла обоих мужчин сильно наклонятся друг другу навстречу. Они почти упирались друг в друга лбами и, по своему, уже устоявшемуся обычаю, непрерывно препирались. В данный момент они дискутировали на тему синхронизации процесса.

– Ты, Николашка, не части.

– А ты шевелись шустрее. Или думаешь: вырастил оглоблю — так и работать не надо?

Ивашко ещё сильнее наклонился вперёд и тяжко навалился на бабу. Её почти не было видно под двумя не снявшими верхнюю одежду мужчинами, только торчали в разные стороны беленькие тощие ляжки. Ивашко, видимо, придавил тяжело, и босые ноги задёргались, заелозили по земляному полу сарая по обе стороны от мешка с сеном. С другой стороны было отчётливо наблюдаемо резкое увеличение частоты глотательных движений. «Сказать чего хочет? И попросить об чём?».

Николай продолжал свой несколько навязчивый информационно-консультационный сервис:

– Слышь, Ивашко, ты к ней под рубаху-то лапы запусти да сиськи покрути. Может, веселей пойдёт. А то так и заснёшь.

– Не учи учёного. Не боись, не засну. Ты и сам-то…

– А чего я? Я — вот.

Николашка чуть нажал ладонью на подол своей рубахи, из-под которого торчал подбородок женщины, и демонстративно исполнил короткую серию быстрых возвратно-поступательных движений.

– У меня — хоть в куда. А вот ты… В Смоленске-то поживее был.

– Тама я был пьяный. А тута — сытый. Разницу понимать надо.

– Вы, мужики, осторожнее. (Это вступил Кудряшок). Не задавите жёнку-то мою.

– Пшёл ты.

– Дай-ка. Посмотреть надо. (Это уже я — Кудряшку. Хоть трава и свежая — не сено сухое, но все равно — свечку у него надо забрать. Пожарную безопасность надлежит соблюдать при любых условиях).

– А чего смотреть? Живая. Во. Дёргается. (Это Ивашко ущипнул бабу за задницу. Она снова засучила ножками).

Я забрал у Кудряшка огарок, нагнулся к мужчинам, наклонившимся над телом женщины и, мельком оглянувшись на Ноготка, кивнул ему.

– Ты, Ивашко, и не поевши — не пух тополиный, а уж…

Сзади прозвучал мощный удар. Ноготок подошёл к селянину сзади, потянул левой у него из руки топор, а когда тот, внимательно смотревший на меня, недоуменно повернулся, ударил. Классный апперкот. Ну, насколько я понимаю в боксе. Он же так и наносится — кулаком по внутренней траектории наотмашь, при этом кулак повёрнут на себя. Используется в ближнем бою, чтобы согнутая рука не разгибалась. Иначе силу теряет — не может эффективно передать силу восходящего движения тела нападавшего. А Ноготок практически вплотную подошёл и попал правильно — в подбородок. Парень молодой — амортизатора в форме бороды еще нет. Кудряшка подкинуло от удара вверх, ноги оторвались от пола, но Сухан среагировал и без моей команды — хватательный рефлекс на пролетающую добычу у зомби работает как у лягушки на комаров. Ноготок аккуратно отставил топор к стенке и начал увязывать нокаутированного пейзанина. Николашка, не прекращая своих монотонных возвратно-поступательных движений, расширил глаза и вопросительно протянул руку. Упреждая очевидный вопрос, я предоставил необходимые инструкции:

– Спокойно мужики. Продолжайте. Но — без трёпа. Кончите — мордашку закрыть, саму — увязать. И — приведёте.

– А как же…

– Я сказал — без трёпа. Молчки.

Сухан оттащил нокаутированного в поварню, сбросил на пол. Кудряшок после нокаута приходил в себя тяжело. Потом долго и старательно изображал обморок. Пришлось сбрызнуть. Ведром холодной воды. Потом пошло озвучивание оскорблённой невинности пополам с обещаниями страшного хозяйского гнева. Ноготок начал, было, раздувать угли в печке, чтобы кочергу раскалить, но я нашёл более простой вариант — зачерпнул кружкой из жбанчика с пчелой и подсунул Кудряшку под нос.

– Что здесь?

– Эта… Так я ж говорил, бражка забористая, духлявая, вымороженная…

– Пей.

Я подносил кружку к его губам, он всё дальше отворачивал лицо, выворачивался всем телом, продолжая косить расширяющимся глазом на меня. Наконец, он не выдержал.

– Нет! Не надо! Боярич! Я скажу, я всё скажу! Не надо!

– Что здесь?

– Сок грибной. Не знаю как гриб называется. Хозяйка показывала. Такой маленький, беленький, будто мукой обсыпан.

Похоже на говорушку. Белая, иначе говорят: бесцветная. Один из самых неприятных грибов из категории смертельно-ядовитых. По концентрации отравы превосходит мухоморы, срабатывает очень быстро — через 15–20 минут. В отличии от остальных мощных ядовитых грибов, той же бледной поганки — не имеет характерных, выраженных запаха и вкуса. Мука и мука. У этой гадости есть только одно достоинство: если ослабление сердечного ритма, резкое понижение артериального давления, нарушение дыхания, сильная рвота и понос сразу не угробили, то часа через два начинается восстановление организма даже без антидота-атропина. Но эти два часа — ты никакой. Непрерывно текут слёзы и слюни. Ничего толком не видишь, сказать толком ничего не можешь. С тобой можно делать всё. Например, прирезать.

– И ты собирался нас этим напоить и зарезать?

– Нет! Господине, нет! Да я б никогда! Это всё она. Ведьма старая, она велела…

Дальше — полилось. Бессвязно, иногда — неразборчиво. С кое-какими попытками утаивания, с активным использованием стилистических штампов («вот тебе крест святой, чтоб меня разорвало») и домашних заготовок («а на ту пору явился в наших краях добрый молодец. Добрый молодец — удалой купец»). Фильтровать смысл из всего этого было утомительно.

«Просеиваем единого слова ради

Тысячи тонн словесной руды».

Слоган для Следственного комитета РФ. В природе есть «сеятели», а есть — «просееватели». Оба занятия требует профессионализма.

А то ведь можно к каждому слову прицепится:

" Ученик: — Папа, сказал, что у нас запускают не только спутники и космонавтов, но и сельское хозяйство.

Учитель: — Передай отцу, что у нас и сажают не только деревья и кустарники».

У Маяковского была «руда». А здесь — «труха». Но все равно — просеиваем.

История довольно типовая для данной эпохи. Не только для Святой Руси, а вообще — для средневековья. В основе — столь популярное в советское время понятие: «трудовые династии».

Кудряшок был потомственным вором. В его конкретном случае выражение: «с отцов-прадедов» означало «с разбойников, душегубов, татей».

Я уже говорил, что практически каждая община на Руси имела своё технологическое своеобразие. Кто сказки сказывал, кто шляпы валял, кто полотно ткал. Родня Кудряшка занималась татьбой. Очень не уникальное явление. Где-то на Средней Волге уже в двадцатом век услышал: «в том селе на пятьсот дворов — семьсот воров. От Разина и по сей день». В другом месте, тоже о населённом пункте, но на Донце: «хоть и зовут Боровское, а как было с Екатерины — Воровское, так и осталось».

Относительно замкнутый образ жизни в общинах способствует сохранению, консервации, воспроизведению обычаев, фольклора, стиля поведения, системы ценностей. Всего того, что называется наследием предков, историческими корнями, исконно-посконным. А что происходит, если эти предки были проститутками и бандитами? А ничего особенного — именно это и воспроизводится. Причём речь не идет о каких-то легендарных разбойничках, сосланных Екатериной Второй в «потёмкинские деревни». Процесс этот идет и в начале третьего тысячелетия. И не только в России. Из относительно недавних случаев: алжирские бунты вокруг Парижа.

А вот чуть более старый пример. Вторая половина двадцатого века. Стройка народного хозяйства, три зоны по десять тысяч в каждой. Одна из зон — женская. Тут Сталин умер и всех отпустили. А большинству деваться некуда. Они так и осели вокруг стройки, вокруг колючки. Переженились, построили город. Но «Дома — новы, а закидоны — стары». И кварталы нового города получают устойчивые неофициальные названия «БК» и «ЦПХ». Расшифровывать эти аббревиатуры не буду, в рамках русского литературного этих слов нет. Отражают особенности поведения женской части этих… социумов.

Да, конечно, «каждый человек — кузнец своего счастья». Можно поднапрячься и сменить свой образ жизни, набор целей и средств на другие. Но для этого, как минимум, нужно знать, что существует это «другое». Не вообще: в природе «есть больные и есть здоровые». А конкретно, хоть на чуть-чуть, на укус-унюх: каково это быть «здоровым и богатым», а не «бедным и больным». Как оно изнутри смотрится, слышится, пахнет.

Вот почему хорошая средняя школа — это не школа, где много учат, это школа, где учат многому. Со студентами проще — они, в общем-то, уже знают что им «вкусно». А дети — нет. Они не знают, что свернуть противника по спирали в айкидо — это удивительно гармоничное танцевальное движение. Прекрасное не только тем, что он лежит, а ты — стоишь, а тем, что это именно ты так двигаешься. Что 250 вариантов доказательства теоремы Пифагора — это не набор нудятины, а сборник миниатюрных текстов, сделанных блистательными умами, где каждое слово выточено, выписано, выверено. А простенькие задачки об удвоении куба или о трисекции угла — нерешаемы. Не потому, что их решить нельзя, а просто никто уже две с половиной тысяч лет не знает как. Но ты можешь попробовать и стать первым в мире.

«Ведь если звезды зажигаются —

Значит это кому-нибудь нужно?»

Можно построить целую жизнь вокруг поиска ответа на этот вопрос. Можно сделать эту жизнь спокойной и тихой, или бурной и полной авантюр, богатой или бедной, счастливой или несчастной. Можно сделать свою жизнь. Но должен быть кто-то, от кого ты услышишь этот вопрос, кто-нибудь, кто заставит тебя приглядеться-прислушаться к этой комбинации букв и звуков.

Да, нужны сила воли и принуждение. Внутреннее или внешнее. Чтобы хотя бы подойти к ощущению вкуса. Но и для ознакомления с букетом «Хеннеси» нужно и бутылку открыть, и бокал поднять. А если ты про «Хеннеси» ничего не знаешь, то и будешь, как все вокруг, потреблять «коленвал» Ишимского винно-водочного. Прямо по «Чёрному бумеру»:

«Ай, улица родная, семь домов

И три доски,

Здесь делать неча, наши Мурки

Воют все с тоски».

У Кудряшка всех этих «гносеологических» проблем не было. Он был вор от рождения — «ворёныш». Другого и не знал, и не хотел, и даже не представлял. Отец уходил, потом приходил, приносил подарки. Семейство жило обеспечено. Потом отец не вернулся. И мать отвела маленького Кудряшка к старейшинам.

Вообще-то, детишки в таких общинах работают или по милостыни, или по мелкому карманному или приусадебному воровству.

Средневековые детские общины городских воров достаточно хорошо описаны. Есть Диккенсовский «Оливер Твист», есть «Моль Флендрис». Есть Гаврош. Но это всё более поздние времена. Когда очередной социальный катаклизм в очередной стране выбрасывал в города толпы бездомных детей, и они объединялись в преступные сообщества. Иногда — с численностью измеряемой сотнями. Но — нужны большие города.

Первая волна роста средневековых городов в Европе пришлась на первую половину 14 века. И захлебнулась в середине века в ужасе «Чёрной смерти» — эпидемии чумы, уничтожившей треть населения континента. «Чёрная смерть» — это более позднее название. Современники писали: «Великое несчастье». Пушкинский «Пир во время чумы» — именно про это время. Одна из основных причин — блохи.

Вот сказал это и понимаю, что все попадуны и попаданки попадают со смеха. Вполне по-шаляпински: «Блоха? Ха-ха!». Насекомое, мелкое. Давится ногтём. Неприятно, конечно, но — не интересно: на борьбе с блохами ничего героического не построишь. Несущественная деталь средневекового образа жизни. Да, несущественная. Пока эта мелочь не перескакивает с инфицированной крысы на спящего человека. Перескакивает свободно, потому что у человека нет своей постели, он спит на улице, или у стены, или в подвале… Да хоть и в своём доме. Но там, где свободно бегают крысы.

В моей жизни была ночь, когда я проснулся и увидел крысу, сидящую на груди ребёнка. Не Чучундра на Буратино, а нормальный пасюк на груди двухлетней девочки, спавшей в своей кроватке. Моей дочери. Одно из самых… самых-самых… впечатлений в моей жизни. Сидит, наклонился вперёд, смотрит спящему ребёнку в лицо. И усами шевелит, принюхивается. А она не просыпается, только головой во сне мотает. И видно, как у неё под тонкой детской кожицей бьётся на виске жилка.

Что остановилась, красавица? Пиши, пиши слова мои. Страшно стало? И такое в моей жизни бывало. Ты, поди, и не видала как крысы по людям скачут? Как отъедают спящим носы и уши? Как вырывают куски мяса из щёк и шей? Как метят «подобия божие» мочой своей? Бог даст — и не увидишь. Ни ты, ни дети твои. Три зверя есть, что, коли нужда приходит, крыс едят во множестве и на том сил набираются. Которые страх смертный им внушить могут, коли победят сомны их бессчётные. Крокодил, волк и человек. Все три здесь, во мне. И покуда я жив — крысам по Руси вольно не бегать. Извести их не смогу, но воли вольной — не дам. Ни четвероногим, ни двуногим. Не бойся, девочка. Пиши далее.

Прошло лет двадцать. Как-то по весне приезжает дочка. Радостная такая, довольная.

– Мы сегодня у себя во дворе порядок наводили. А там от прежних жильцов мусорка неправильно поставлена была. Я там землю подняла, а под ней — крысиное гнезда. Штук двадцать. И они оттуда в россыпную.

– Испугалась?

– Нет, позвала мужа с приятелем. Они за угол встали, в засаду. Я крыс на них гоню, они их лопатой глушат и вилами накалывают. Три-четыре за раз. Крысы назад, на меня. Я на них топну — они опять за угол. Потом всех на дорожке разложили и смеёмся: «Первый раз видим как крысы на солнышке загорают». Выкопали яму, сбросили туда это всё и трактором укатали. Как в кино показывают, когда танк на окопе крутится.

– Не страшно? Не противно?

– Па, ну это же мой дом, моя земля. Зачем мне эта мерзость?

«Новое поколение выбирает «Пепси». У кого как. Моё «новое поколение» выбирает свой дом на своей земле. И чтоб никакой мерзости рядом. Без всяких мешающих делу эмоций. С радостью и азартом.

Правильно тот пасюк в кроватке унюхал: ещё одна «крысячая смерть» народилась.

А тогда… Как известно, крысы — очень хитрые животные с высокой степенью социализации. «Отличаются умом и сообразительностью». Через пару дней тёща поймала в сарае крысу. Может быть — эту же, может быть — другую. Зажала её в дверях и долго била подвернувшимся под руку поленом. Крыса орала. Громко, на всю улицу. Потом вырвалась и убежала. А ночью все крысиное семейство ушло. «Ну их, этих психов». Потом мы нашли в подвале их опустевшее гнездо.

В Средние Века только один раз, 26 июня 1284 года крысы ушли. За «пёстрым флейтистом» из Гамельна. Такая детская милая сказочка. Сказочка… В официальной хронике этого города, которая велась в магистрате, в записи о 1384 годе, среди регистрации сделок с недвижимостью и прочих городских дел, есть фраза: «Сто лет тому назад пропали наши дети».

Из других городов крыс выгнать не удавалось. Урбанизация в 14 веке состояла в наполнении существующих городов новым населением. Образ жизни — не изменялся. Тот же принцип: «как дедами-прадедами заведено». А ведь сказал же Иисус: «Не наливают молодое вино в старые мехи». Потому что и продукт, и тара будут испорчены.

Что касается такой части образа жизни как личная гигиена, то по тогдашним представлениям забота о теле полагалась греховной, а чрезмерно частое мытьё и связанное с ним созерцание собственного нагого тела — вводящим в искушение. «Здоровым телесно и в особенности молодым по возрасту следует мыться как можно реже», — предупреждал об опасности Святой Бенедикт. Святая Агнесса приняла этот совет столь близко к сердцу, что за время своей сознательной жизни не мылась ни единого раза.

Результат — сокрушительный. Треть населения — это в среднем. В Северной Италии — две трети. Для Гренландии — практически полное вымирание поселений варягов. Через 200 лет Кэббот приплыл к берегам Нью-Ньюфаундленда, Винланда из исландских саг. Его спутники отмечали белый цвет грудей местных женщин. Это всё, что осталось от Лейфа Счастливого и Эрика Рыжего.

Для России — это смерть Семеона Гордого со всем семейством. И уничтожение построенной, отлаженной системы мобилизационных мероприятий, отработанных взаимодействий между отрядами. Обученные, вооружённые, боеготовые русские рати стали рядами осевших могильных холмиков. Павших не поражаемыми бесчисленными полчищами искусных и сильных врагов, не в бою с ордами погаными, но сила русская была сокрушена, уничтожена блохой мелкой. «Куликовская битва» была отложена на поколение. И всё равно, Дмитрию Донскому пришлось ставить в первые ряды русского строя детей. Потому что обученные, боеготовые деды и прадеды этих подростков «стали землёй Русской».

«И лежат они все в ряд.

Глазницами в рассвет.

И каждому из них

Совсем немного лет».

Для католической Европы — это отмена моногамии и паническая папская энциклика из Авиньона со словами: «пусть каждый берёт себе столько женщин, сколько может прокормить». Каждый — из выживших.

Потом, с десятилетними интервалами, прошли ещё две волны: «Вторая чума», «Третья чума». Изменился даже генетический состав населения Европы.

Мы воспринимаем историю, в основном, как цепь политических событий: война, поход, мирный договор, реформы, революция… Два года эпидемии тифа в Древней Греции полностью изменили политический ландшафт. Без всяких войн и революций.

По попаданству в этой части — полный пролёт. Не ловят мои коллеги такие вещи. А ведь, кроме тяжёлых организационно-массовых санитарно-лечебных мероприятий, есть и чисто приключенческие, авантюрные. Сожги в море тот корабль, который привёз чуму в Константинополь из осаждённой татарами Феодосии… Осаждённой и заражённой… Счёт на десятки миллионов жизней только в эти четыре года. По количеству погибших — почти Великая Отечественная, по проценту — десяток таких же. Вот это бифуркация! Вот это воздействие! Сохранить цвет не одной нации — всей европейской расы, всей христианской культуры… Мимо. «Блоха? Ха-ха!».

Ещё одна странность этой пандемии. Здесь, в средневековье, дети — подавляющее большинство населения. И его «слабое звено». Детские трупики составляют основной наполнитель всех могильных ям. Но в эту чуму удивительно много скелетов взрослых. Непропорционально много. Тех, кто в детстве пережил голодные 1317-19 годы. Связь? Не знаю. Что-то они такое съели, что позволило чуме через тридцать лет убивать их особенно эффективно.

Европейские города вымерли. «Шесть мужей вышли из Смоленска и закрыли за собой городские ворота. Ибо не осталось в городе никого живого».

И, вместе со всем городским населением, практически полностью вымерли городские криминальные сообщества. Включая первые, только сформировавшиеся и устоявшиеся, детские.

Но эти катаклизмы прошли позже. А пока, в этом 12 веке, в «Святой» и весьма городской «Руси» до столь яркой социальной патологии как детские и подростковые ОПГ — дело не доходило. Детских банд — пока нет. Основой святорусского криминала был и остаётся дорожный разбой. А в этом занятии детишки имеют вспомогательное значение.

Судьба мальчишечки была предрешена до его рождения — просто фактом времени и места. Но, вместо обычного стояния на паперти с жалобливым подвыванием, Кудряшку досталось довольно элитное амплуа. Дело в том, что он был кудряв. То есть — хорош собою.

Странно, вот смотрю на Кудряшка, слушаю его — хорошенький, кудрявенький… Ну разве что — чуть оплывший. А перед глазами маячит серая норвежская крыса. Хитрая, злобная, мерзкая. Возможно, уже инфицированная.

Мало кто из людей чётко осознает, насколько совершенно мелкие, иногда даже временные детали внешности, изменяют его характер, судьбу, жизнь. Я помню, как среди весёлой, сразу-после-школьной гулянки, появился один мой приятель в соплях и слезах.

– Что случилось?

– Сантиметра не хватило!

В Кремлёвский полк брали новобранцев ростом от метр 80. Приятелю ну край надо было туда. Именно в эту часть. Он — из семьи потомственных военных, служивших в этом полку всегда. С отцов-дедов. Но — перетаскал штангу, не успел вырасти. В тот вечер он хорошо принял, потом где-то нарвался на приключения. Через шесть лет мы встретились. Я — после вуза, он — после отсидки. Мужчины растут до 25–28 лет. Он — вырос. Но — поздно. И его туда уже не берут, и он туда уже не хочет. СПИДа в то время в зонах еще не было. А заточки — были. Больше я его не видел.

Другая гулянка, пару лет спустя. Девчушки-хозяйки с порога обратили моё внимание: «у нас тут новенькая, ты присмотри чтоб не скучала». Присматриваю. Нормальная девушка. Всё при всём. Я не про фигуру, хотя и это тоже. Нормальная пластика, мимика, реакция. Смеётся хорошо, говорит внятно, глаза без мути. Но какая-то зажатая. То сядет не так, то повернётся… явно что-то прикрывая. У меня, как у большинства мужиков, при проявлении странностей в поведении женщины, первая мысль: «ну вот, и у этой — месячные». Но — не похоже. Тут она сделала две ошибки. Во-первых, села рядом со мной за стол. Или — не проявила достаточной настойчивости, чтобы этого не допустить. А во-вторых, попыталась меня напоить. Ну, деточка, ты даёшь! Мой батя как в 41-м принял шесть норм «наркомовских» на спор, так и возобновил употребление уже только после моего рождения. У меня наследственность чистая, к своему жизненному эшелону с цистернами этилового и его смесей я только приступил. «Литрбол» — это для меня не спорт, а физкультура. В общем, когда мы оказались у неё в постели, она только и сумела попросить, чтобы я свет выключил. А когда уже рассвело, она вдруг спрашивает:

– Тебе не противно?

И смотрит так пристально-внимательно. Детка, я — не червонец, не надо на мне Ленина высматривать. А она тыкает пальцем себе в колено и повторяет:

– Тебе не противно?

Чуть выше коленки крупное родимое пятно. Овальное, коричневое, пушком покрытое.

– Оно похоже на таракана. Тебе не противно?

Так вот в чем проблема! Вырасти она на три года раньше и носила бы миди, на три года позже — макси. И это ни кого бы не волновало. И, главное, совершенно не волновало бы её саму. Но вот, все вокруг носят мини. С уклоном в микро. Если носить микро — она уродина, если носить длинное — «белая ворона». Словами такие глюки не лечатся. Можно смягчить проблему, купировать. Но не вылечить. Раз так — перехожу к активным действиям.

– А давай мы твоего таракана погоняем. Давай-ка мы его мне на плечо посадим. Вместе с коленкой.

И понеслось. Это было утро выходного дня. Следующий — аналогично. «Уикэнд в постельных тонах». Чисто технологически приходилось делать перерывы. К утру понедельника при слове «таракан» она начинала нервно смеяться и становилась мокрая. Тогда я её отпустил. Потом она замуж вышла, двое сыновей. Уже и внуки, наверное, есть. Всё путём. А то был крах личности, потеря самоуважения, депресняк и перспектива деградации.

Это истории об отклонениях, пусть и мелких, но, скажем так, в минус. Но и в плюс… Вы видели счастливых красавиц? Не на сцене-подиуме, не под софитами-камерами, а в реале? Бывает. Но — редко. «Красота — страшная сила». Страшная своей способностью разрушать судьбу, жизнь своего носителя. Вплоть до порции серной кислоты в лицо.

Кудряшок был кудряв. То есть, по здешним меркам — красив. В детстве он был вылитый ангелочек: крупные кольца золотых волос, голубые глаза, чистая белая кожа. Умильное выражение лица ему поставили «мастера жанра». «Увидеть и — прослезиться».

Сначала он просил милостыню. Подавали хорошо. Потом одна сердобольная вдовица привела бедненького мальчика в свой дом. Через три дня подворье сгорело. Перед этим все насельники были вырезаны, а ценности вывезены. Русь — страна большая, городов и дураков много. А есть ещё и отдельно стоящие небольшие усадьбы в сельской местности. Которые очень хорошо берутся даже небольшим ватажком. Если есть кто-то, кто и ворота изнутри откроет, и снадобье в котёл с ужином насыпет…

Соответствие внешности Кудряшка местному понятию красоты, эталону — «прелестный ребёнок», превращало его в весьма эффективную отмычку. Иной судьбы он себе не представлял и не желал. Однако мальчик рос и из этого эталона вырос. И тут же перешёл в следующее амплуа. На этой «Святой Руси» есть немало желающих иметь в доме собственного «ангелочка». Глагол «иметь» имеет в русском языке несколько значений.

«Он такой хорошенький, кудрявенький, беленький. Настоящий ангел божий. Только маленький. Ласковый, попочка мягенькая. Он как в себя принял, да давай потихоньку-полегоньку… И мы с ним, в два голоса, да как возгласили «аллилуйя!», возблагодарили Создателя, что попустил встречу нашу, что послал сокровище сие мне, грешному. Смотрим на иконы святые и от счастия оба плачем».

«Плач от счастья» в каждом конкретном случае продолжался недолго. В очередную ночь счастливый обладатель «ангелочка» засыпал крепким сном на «ложе счастья», а просыпался уже на небесах, откуда имел возможность лицезреть, как «лихие люди» грузили и увозили его движимое. Впрочем, на ангельскую внешность попадались большей частью люди благочестивые и богобоязненные, так что часто оказывалось возможным ограничиться шантажом. Дело было не пыльное, доходное и мало-рисковое. Это не с кистенём в канаве мёрзнуть, обоз поджидая, а потом лоб под мечи стражи обозной подставлять.

Воспоминания о собственных переживаниях на Степанидовом подворье в Киеве, заставили меня задать несколько уточняющих вопросов. Кудряшок воспринял это как проявление специфического интереса, и начал со мною кокетничать. Забавно. К этому времени Ивашко с Николаем уже притащили девку, завязанную «тюльпанчиком». Так что когда Ноготок приложил «кокетуна» кочергой по рёбрам, дабы не отвлекался от дела, было кому отозваться на его вой.

Шайка процветала и работала аккуратно и осторожно: на серьёзный, боярский уровень Кудряшок и сам не тянул — школы не хватало, да и команда его «раскусывать» боярские усадьбы не рисковала.

А мальчик рос и снова сменил амплуа. Перешёл в категорию, которая в моё время называлась «альфонс». В «Святой Руси» обычно говорят — «ублажитель». Во всяком обществе есть тоскующие женщины, желающие развлечения.

Ситуация типовая, раскрытая в великом множестве анекдотов серии «Возвращается муж из командировки». Но мне больше нравится текст из завязки «1001 ночи»:

«Царь Шахрияр и брат его — царь Шахземан испугались и спустились к женщине, а она легла перед ними и сказала: «Вонзите, да покрепче, или я разбужу ифрита». И из страха перед джинном оба брата исполнили приказание, а когда они кончили, она вынула из-за пазухи кошель, и извлекла оттуда ожерелье из пятисот семидесяти перстней. «Знаете ли вы, что это за перстни?» — спросила она. «Владельцы всех этих перстней имели со мной дело на рогах этого ифрита. Этот ифрит похитил меня и положил в ларец, а ларец — в сундук. Он навесил на сундук семь блестящих замков и опустил меня на дно ревущего моря, где бьются волны, но не знал он, что если женщина чего-нибудь захочет, то её не одолеет никто».

Ну, таки-да. Только… Хорошо бы ещё знать, чего, собственно, она хочет. Не то, что она говорит, а на самом деле. И чего она захочет. Хотя бы через час.

– Дорогой, я хочу персик.

И серьёзный бандит выходит от молодой, любимой и беременной жены, из тёплого светлого дома в мокрый, промозглый ранней весной, Нью-Йорк. Рискует жизнью, ломает людям кости, сдаёт полиции тайный игорный дом. Приносит запрошенный овощ и слышит:

– Фу, противный. Где ты был так долго? Мне бы хватило и апельсина.

– Глава 78

Кудряшок был хорош собой и всегда находились «захотевшие». Парень рассказывал о своих похождениях с восторгом. Но перечень купчих, попадей, жён каких-то ловчих и доезжачих, тиунов и приказчиков на меня впечатления не производил. Тогда, надувшись от гордости, он рассказал о том, как предыдущей зимой «обслуживал» саму посадницу в Елно. А она, в благодарность за плотские утехи, устроила его в очередной княжий обоз на Дорогобуж. Который и был уничтожен при его непосредственном участии. Взятого хватило надолго. Почти год он отсиживаться в «родных пенатах». А потом, обнаглев от успеха, Кудряшок нарушил главное правило — выбирать дичь по зубам. Очередная его клиентка оказалась не только очень страстной, но и довольно неосторожной. «Его именем не назовут улицу, разве что — мужа спросонок». Что и случилось.

Дальше, помимо чисто семейных разборок в форме нанесения тяжких телесных собственной супруге, обиженный муж использовал возможности «вятшего». Как там, в «Обыкновенном чуде»:

" — А кто у нас муж?

– А муж у нас волшебник.

– Предупреждать же надо».

Кудряшок был предупреждён, но не воспринял. И, без всякого волшебства, пошёл такой сыск, что парню пришлось спешно бежать. Сначала, по старой памяти, в Елно. Потом на восток, куда глаза глядят.

Хорошенький кудрявенький юноша попал среди зимы в Пердунову весь и глянулся хозяйке. Кудряшок особо напирал на то, что бежать из веси зимой было смерти подобно, и вызвать неудовольствие хозяйки он никак не мог. Дальше пошёл пересказ монолога Хохряковича в момент его извлечения у Домны из подмышки: «Она — сама, а я против неё…».

Хоть Пердунова весь и мала, и населена довольно плотно, но пару-тройку месяцев любовники не вызывали подозрения. Потом старый Пердун стал что-то хмуриться и коситься. Кудряшок уже начал прикидывать возможные пути внезапного «фар эвей». Но какая женщина отпустит от себя такого молоденького, хорошенького, кудрявенького? Хозяйка высватала своему любовнику жену в Рябиновке, и любовный треугольник «обквадратился».

Зря я так исключительно на женщин. «Свадьба для прикрытия» применяется симметрично. И с вариациями. Не только любовников женят и любовниц «правильно» замуж выдают. Бывает, что и родственниц «интересной» дамы берут в жены. Просто, чтобы иметь «свободный доступ» в дом «предмета обожания и вожделения». Кто интересовался историей брака Дантеса, и судьбой одной из его дочерей, видел сходный вариант и вариант возможных последствий.

«Не мог щадить он нашей славы;

Не мог понять в сей миг кровавый,

На что? он руку поднимал!»

Не то что понять, а и просто задуматься. «Бегает тут чего-то такое-то… арапистое, сексуально-озабоченное. Надо момент ловить пока она не брюхата». Достаточно просто сравнить количество детей, рождённых Натальей Гончаровой в браке и продолжительность самого брака, чтобы понять как «припекло» Дантесу.

Во всех таких историях, помимо главных героя и героини, есть «невиновные, но причастные». Использованные в качестве прикрытия.

– А эта-то, ну дура-дурой. Как меня увидела — и что были мозги — все потеряла. Как обвенчали — чуть из платья не выскочила. «Муж мой суженный-венчанный, чего тебе любо? Да не изволишь ли захотеть чего?» Волосы мои расчесать — за величайшее счастье считает. Гребнем водит да приговаривает: «ой красота-то какая!», «да за что ж мне такая радость?». Всякому слову моему верит. Раз заскакивает в избу, а мы с хозяйкой на постели. А я и говорю: хозяйке плохо стало, чабреца отвар приготовь. Она, дурёха, давай в печи шелудить, воду греть. Она с одной стороны печи горшки двигает, я с другой — Перуновой бабе задвигаю. И обе — довольные. Во как!

К этому времени я уже вышел из «фокуса внимания» — посадил на своё место напротив Кудряшка Ивашку, сам ушёл в сторону, из поля зрения допрашиваемого. Когда не нужно «держать глаза собеседника» — появляется время проанализировать сказанное, заметить и понять кое-какие детали поведения и изложения.

Сейчас допрос превратился в рассказ. Полный вдохновения рассказчик излагал «случаи из жизни», в каждом пассаже самоутверждаясь в своей искусности и прозорливости. А доброжелательный и заинтересованный слушатель подавал нужные реплики, восхищённо ахал и хмыкал в подходящих местах и подталкивал описание разворачивающейся картины животрепещущими вопросами: «а дальше?», «а ты?», «а она?», «а потом?».

У боковой стенке в полутьме на полу лежала Кудряшкова баба. Похоже, мои молодцы просто завернули ей подол на голову и поверх его связали руки. Но не заткнули ни уши, ни рот. Теперь она сама прижимала связанными руками свой подол ко рту и тихонько скулила, слушая откровения своего «единственного, венчанного, суженного». Рядом с ней, на толстом полене, сидел Николай. Видимо с отвычки он намял ноги — сапоги и портянки сняты, голые ступни упёрты бабе в бок.

Ноготок подпирает стенку над сидящим на полу Кудряшком. Сухан как сел в начале на скамью у стола, так и не сдвинулся. А за дверями поварни на дворе уже глубокая ночь. Совсем темно. Совсем тихо. Или мы чего-то не слышим? Или — не слушаем?

Кудряшок — врёт. Искусно, отработано, привычно. Вор — врёт всегда. Как крыса — жрёт. Хоть в третьем тысячелетии, хоть в этой «Святой Руси». Шлюха или шлюх — аналогично. Сказать правду — стыдно, противно, невыгодно. Враньё в меру хитрости и соображалки. Точнее, Кудряшок то просто лжёт, то говорит правду, то кое-что умалчивает. Техника мне знакомая — так строятся пропагандистские кампании Си-Эн-Эн. Впрочем, не одна эта компания — врут многие. Кто врёт глупо и нагло, кто чуть умнее и мягче. У кого какая целевая аудитория. Понятно, что на «экспертов по сложным системам» в качестве основной массы слушателей-зрителей-читателей никто специально не рассчитывает. И это создавало для меня проблему. Поскольку чужая глупость тоже утомляет, то телевидение, например, я уже давно смотреть бросил: «Единожды совравший — кто тебе поверит?».

С Кудряшком общий сюжет — понятен. Но есть несколько деталей.

– Стало быть, тебе велено нас напоить и зарезать. А с этой чего? (Я кивнул в сторону голой задницы Кудряшковой жёнки)

– Дык, как получится. Хозяйка сказала: «Дуру свою — мужикам подложи. Они от этого легче пить будут». А саму… как пойдёт: надо будет — тем же напоить, обойдётся — с собой возьмём. В дороге бабёнке дело завсегда найдётся. Да и продать можно — и молодая ещё, и с брюхом небольшим. Но — уже есть. Сиськи-то вишь как набрякли. А тама как новый хозяин решит: то ли этот приплод ростить будет, то ли этот выбьет, а своё запустит.

– Слышь, Кудряшок, а чего Пердунова жёнка так на нас взъелась? (Это Ивашко уточняет меру своей ответственности) Мы ж ей вроде ничего худого? Или что я её толкнул в начале, да она на карачках по двору бегала?

– Тю! А то её Пердун не бил. А вот как боярыч твой золотишко по двору рассыпал, да мешок серебра с Велесова святилища принесённый… Опять же — гурда твоя. Вот хозяйка и порешила: всё себе взять, вас извести, заимку спалить, и со мною в дальние края податься.

Вот так-то Ванечка. Это ты себе мозги морочишь: как бы Русь от курных изб избавить, как бы сеном всю худобу на Руси обеспечить. Чтоб такое спрогрессировать, чтобы было «в человецах благорастворение». А «человецы» эти проблемы решают просто: «золотишко отобрать, головёнку оторвать, сопричастных — потравить и спалить». И это нормально — люди решают свои проблемы в рамках своих возможностей. Пятидесятипроцентная детская смертность — это проблема только для тебя. Здесь это не проблема, это нормально, обычно. Это элемент общепринятого образа жизни. «Все так живут». Даже если бы ты им о своих мечтах рассказал — покрутили бы пальцем у виска. Блаженный, убогий. А «убогие — у бога» — зачем ему богатства земные когда он — уже «у бога». Отобрать и, как заканчивались в моей России в «лихие девяностые» почти все школьные сочинения на тему «Кем я буду когда выросту»: «И фиг меня найдут». Ведь есть же простая русская народная мудрость: «Каждый — за себя. Один бог — за всех».

Очень скверно, что из некоторых «всех» я вижу не всех.

– Когда она сюда придёт?

Это я спросил. И — попал. Кудряшок дёрнулся, спрятал глаза. Потом начал врать, с чисто честным выражением лица. Называется: «на голубом глазу». Ближайший и яркий представитель — «голубой жулик Альхен». Здесь прилагательное «голубой» отражает не сексуальную ориентацию, а эмоционально-стилистические особенности поведения. Вранья.

– Дык, кто ж знает, она ж сама — хозяйка, вот скотину выгонит, мужиков на покос соберёт, бабам на усадьбе уроки раздаст и придёт, поди.

Врёт. Значит… Или мы не слышим, или не слушаем. Ёжику понятно, что беглецам уходить удобнее затемно. Можно спокойно спалить заимку: от веси огня не увидят, а дым-то при ясном дне далеко видать. Можно ускакать подальше, максимально оторваться от возможного преследования. «Перунова жёнка» должна быть где-то рядом, где-то здесь, в этом ночном лесу. И Кудряшок надеется, что она его выручит. «Надежда умирает последней». Не знаю, кто там ещё в очереди стоит, но этой — время уже пришло.

Ивашко — наетый, Николашка — разутый. Поманил Сухана и Ноготка. Вышли во двор. Постоял-послушал. Ничего. Ветерок в листве, птицы ещё не поют. Идти в темноте искать… Или у меня паранойя? Но от паранойи не умирают, умирают от её отсутствия. А баба может разобраться в ситуации, привести из веси мужиков, объяснить им картинку как ей придумается… Могут быть бифштексы. «Бифштексы» — потому что с кровью. Возможно — с нашей.

Кажется, сложилось новое правило: «Не знаешь что делать — спроси зомби». Как бы «живой мертвяк» не ответил — не обидно.

– Сухан, ты ничего не слышишь?

– Слышу.

– Что?! Где?!

– Вон в той стороне — дерева друг о друга трутся. Там вон — ветка по стволу стучит. Там…

– Стоп! Человека слышишь? Шаги, дыхание?

– Нет.

Где-то я ошибся. Может, рано ей ещё? А может они далеко отсюда встречу назначили? Или вправду — утром? Идиот! «Курица — не птица, Болгария — не заграница, женщина — не человек» — русская народная. Мудрость, факеншит!

– А бабы не слышишь?

– Есть. Там. За забором. Репу ела недоваренную — теперь пердит тихонько.

Мы стояли посреди двора и говорили, хоть и негромко, но не скрываясь. Шум веток от кинувшейся от забора в сторону леса женщины услышал даже я.

– Брать! Вязать! Живьём!

Я — не ловчий или доезжачий, не вертухай или пограничник — строить охоту, хоть на зверя, хоть на человека мне по жизни не приходилось. Пока добежали до ворот, пока обежали забор до того угла, где баба была… А в лесу-то темно. И тихо. Как-то… туда лезть… Но Сухан взял след. Чётко, как гончая — верхним чутьём. Не по траве, по земле — по воздуху.

Азарт погони. «Она бежит, он её догоняет» — классика любовных сюжетов. У нас тут такая любовь образовалась… мужики отстали, а я вскочил в очередное тёмное место под деревьями, краем глаза поймал движение слева, тёмного в тёмном, автоматом подставил свой дрючок и услышал звяк. Что-то железное стукнуло по моей, уже высохшей, берёзе.

Перунова жёнка выскочила вслед за мной на полянку. Что она себе под нос шипела — я не особо слушал: у неё в руке кинжал. Как говаривал Аркадий Исакович: «маленький ножичек нулевого размера». Баба, ссутулившись и выставив вперёд руку с ножом, шла на меня, но тут на полянку выскочили Сухан с Ноготком. Баба взвыла, скинула с плеча мешок и зашвырнула его в кусты. Затем, зверски оскалившись и зарычав, кинулась на Сухана. Я перепугался страшно: было такое ощущение, что он не только не собирается защищаться, но даже и сдвинуться без команды не сможет. А он и не сдвинулся: просто стукнул кулаком левой по руке с ножом и основанием открытой правой ладони — бабе в подбородок. Офигеть! Ближайший аналог такого удара основанием открытой ладони — удар из стойки в хортинге. Но откуда на Угре «хортинг»? Или это тоже из базовых общечеловеческих?

…

Ноготок увязывал бесчувственную бабу и бурчал на тему того, что «вот, придётся на спине тащить. Неужто нельзя было мягче? Чтоб сама шла». Сухан стоял столбом и упрёков не воспринимал. Я восстанавливал дыхание, крутил в руках «ножик нулевого размера», и пытался вспомнить снижающий давление и подходящий к случаю анекдот. Чем хорош фольк — есть на любой случай.

«Пошли как-то чукча с геологом на охоту, нашли берлогу. Чукча начал туда снежки кидать, мишка вылез. Чукча побежал, геолог — за чукчей, медведь — за геологом. Бежит геолог по тундре и вдруг задумывается: «А чего это я бегу? У меня же ружьё есть». Снял с плеча ружьё, застрелил медведя. Тут чукча подбегает. Очень недовольный: «Геолога глупый однако. Зачем медведя стреляла? Теперь в стойбище сама тащить будешь».

Перунова жёнка — усадистая. Но на медведицу не тянет — дотащим. Сухан вскинул упакованную бабу на спину, и мы пошли к остальным.

…

В наше отсутствие остальные вели себя плохо. Обижали друг друга, толкались и беспорядочно бегали. Кудряшок вообще, уже убегая со двора, в воротах влетел головой в живот Сухану. Ошалел, отскочил, глянул в мою сторону и… кинулся в сторону Ноготка. Нормально беглец бежит в сторону меньшего из противников. Так человеческие инстинкты устроены. Но я, видимо, настолько вырос в его глазах, что он предпочёл мне весьма немелкого Ноготка.

Апперкот от Ноготка он уже пробовал, теперь попробовал хук. Который по-русски — просто «крюк». Ну, когда мимо тебя что-то бегает — чем же ещё это «самобеглое» зацепить, как не крюком? Только на мой вкус Ноготок делает движение как-то вяловато. Понятно, что нет прыжка как у Тайсона — чисто доворотом корпуса работает. Но ведь можно же совместить с разгибанием коленей и получить восходящий хук, или наоборот, со сгибанием. Тогда будет нисходящий. Простейший вариант я ему показал, а дальше он думать не хочет. И всё время — только правой. Пару раз получилось и вот сразу какая-то самоуверенность, самоуспокоенность. Нет поиска, саморазвития, стремления к росту над собой, к прогрессу и совершенству. Придётся с ним предметно разбираться.

Громкие сложносочинённые предложения в Ивашкином исполнении со стороны поварни прервали составление плана тренировок. Я уже подбегал к кухонным дверям, когда оттуда раздался истошный женский крик, резко оборвавшийся каким-то «хек».

" — Куме! Лови секиру!

– Хек!

– Да ты не хекай, ты кажи: пиймав чи ни?»

Здесь — поймали. Но не секиру — лавку. Теперь она валялась, сбитая набок, посреди поварни. На её ребре животом лежала Кудряшкова баба. Стоявший над нею Ивашко приподнимал бабёнку за волосы, а затем резко опускал, так что баба снова билась животом и рёбрами о ребро лавки. Вот у этого спортсмена — движение правильное, нисходящее. А теперь — восходящее. Но нет доворота корпуса и собственно удар кулаком отсутствует. Как бы их двоих объединить? Так, тут человека убивают, а я… Хотя, это же баба, причём здесь — «человека убивают»? Но все равно — непорядок.

– Ивашко! Отставить! Доложить обстановку!

– Чего? Какая остановка? Чего наложить-то?

Опять из меня старые строевые привычки прорываются. Ведь самому трёх недель в сапогах хватило, чтобы понять… А вот же — лезет и лезет.

– Что здесь произошло?

– Дык чего. Сука эта… Ну, Николай придремнул, а эта змея подколодная, погрызла, подлюка, завязки наши… И подол прогрызла, и вязки. Ну, мы там, в сеннике её лыком повязали, чего крепче — не было. Ну… Ка-а-к саданёт Николашку поленом с пола. Я, было, вставать начал… Да… А тут это… гад меня ногами. Вот… Ну я под стол и завалился. А она, вишь ты, со стола нож ухватила и ироду этому вязки порезала. Я тут из-под стола выбираюсь, их рубить, а они к дверям. Тут сука эта тому змею и говорит: беги. А сама поворотилась и на меня с ножиком. И вот — лавку под ноги сбила… Я пока опять встал… Ну, думаю, убью гадину, в куски порежу. А потом твои слова вспомнил. Ну, помнишь, ты говорил, что живой враг смешнее мёртвого. Да и мне… не марать же гурду бабской кровью. Я лавку подхватил и её, стало быть, в брюхо. Ага. Она как согнулась, так я её опять лавкой же. Ну там, по хребтине, по ушам маленько. Вот.

Вид вводимого Ноготком Кудряшка и вносимой Суханом Перуновой жёнки заставил моего верного и первого слугу прервать свой поток красноречия. Я бы даже сказал — заткнуть. Исключительно вспоминая Кузьму Пруткова: «Если у тебя есть фонтан — заткни его. Дай отдохнуть и фонтану».

Увы, «фонтанов» у меня несколько: Николай начал рассказывать о своих переживаниях. Делал он это, используя только конструкции сильно продолженного времени. Не — «ударила», а — «избивала по неуёмной злобе своей». К тому времени, когда в монологе стали появляться цитаты из Святого Писания, а у меня кончилось терпение, стоны молодки перешли в вой. Удар босой ногой в голову в исполнении Николая прервал и эту арию. Как интересно: чисто интеллигент от торговли, а пинается, как футболист высшей лиги.

Все это время я крутил в руках ножик, которым меня только что пытались разлучить с жизнью. Кроме приличного размера, у ножика была ещё рукоятка. Интересная, явно дорогая и заморская штука — рукоять сделана в виде двуглавого орла. Клювы голов торчат в разные стороны и образуют выступающие усики в самой верхней части рукояти. Очень удобно.

России ещё нет, русского языка ещё нет, а птичка — двуглавый орёл — уже имеется. А чего ж ей не иметься, если ещё за 3–4 тысячелетия до Рождества Христова она уже символизировала бога. У древних шумеров. Которые, как известно, первые — из письменно известных народов вообще, и из семитских — в частности.

«Мой верный товарищ, алкаш с «Бакалеи»

Сказал, что семиты — простые евреи».

Собственно говоря, шумеры семитами не были. Но стали, когда обжились в плавнях Тигра и Евфрата. Странно: шумеры называли себя «народ черноголовых». Это что: вся Месопотамия вокруг была исключительно блондинистой? А пришли они с каких-то высоких гор. Типа территории нынешнего Афганистана. Проглядывает оригинальная идея: а давайте отправим евреев на их самую первую историческую родину. Типа Пешавар-Кандагар… Не, не надо: у Пакистана ядерное оружие есть, у Индии — есть, у Израиля — есть. Сейчас вот ещё и Иран обзаведётся… Сунь в те края «потомков древних шумеров» и получится облачко почище, чем от исландских вулканов. В смысле — по-грязнее. По изотопному составу.

Места там всегда были очень специфические. Где-то там, в Гималаях, уже в 20 веке собрали основу знаменитой Российской коллекции дикорастущих злаков. Получается, что почти все предшественники всего полезного, что мы выращиваем — родом оттуда. Что-то насчёт повышенных темпов мутации генов в условиях высокогорья. Но ведь эти прото-просо и прото-пшеницу там же люди выращивали. Тоже, наверное, мутировали. Домутировались до изобретения первой письменности — клинописи. И птичек-мутантов разводили: двухголовых кур. А потом освоили, в условиях гор и пустынь, судостроение и судовождение и поплыли себе в Месопотамию.

Но явно не все: тысячелетие спустя по тем же местам прошлись древние арийцы и тоже подцепили там же такую же двуглавую птицу — Гандаберунду. Каковой можно и ныне полюбоваться в храмах индуистов.

Ситуация не новая: мы унаследовали от евреев идею единого бога, оттуда же — другой — распятый. «Бог троицу любит» — вот и самый древний, третий их бог, в перьях и о двух головах, в нашем гербе.

И потом эту птичку постоянно употребляли гербоносно. Не только на Руси. С середины 14 века она порхает то на монетах Людвига Баварского, то в гербах бургграфов Вюрцбургских и графов Савойских, с середины 15 века становиться эмблемой Священной Римской Империи. Есть монеты Золотой Орды, отчеканенные во времена хана Узбека, с этим же символом, есть древний армянский дом с этой же птицей в гербе. Даже в моё время, хотя двуглавый орёл уже чётко ассоциируется либо с Российской империей, либо с Российской демократией, но есть и албанский, сербский, черногорский варианты. Есть флаг Генерального штаба греческой армии и эмблема Национальной гвардии Республики Кипр. Был это орёл в гербах Австрийской империи и Австрийской республики, Королевства Югославия, Германского союза и Византийская империя. Давно используют этот исконно-посконный русский символ масоны. Например, в гербах Древнего и Принятого Шотландского Устава. «Здесь и сейчас» — в качестве символа Константинопольской православной церкви — придётся, наверняка, увидеть.

Вообщем, «птаха широкого профиля». Отмутировав на природе, она начала менять форму и разнообразно мутировать в геральдике. Вот тут, на рукоятке кинжала, двуглавый белый орёл на голубом фоне. Ноги длинные и будто в широких штанах — турецкий двуглавый орёл. Орёл-лучник. Правым крылом тянет тетиву, левым держит лук. Конийский султанат. В эту мою эпоху — самая главная заноза на теле христианского мира. Но, видать, и этих сельджуков бьют. Раз такие фирменные вещи попадают даже сюда, на Угру.

А ведь я эту вещицу уже видел. В избе дед Пердун не позвал меня сесть за стол. Я стоял у двери и водил хлебалом. Скажем интеллигентно — интересовался интерьером. И эта хрень висела на стене. А потом баба этого деда пыталась меня этим же зарезать. А ещё — всех отравить, перерезать, сжечь, всё ценное забрать. Кудряшок врёт на каждом шагу. А дед, случайно, не в доле? И все эти любовные геометрические фигуры… как бы не нарваться на ещё один «план-внутри-плана».

С молодкой непонятно. Нормальная женщина, узнав всякое такое про своего мужа, должна была бы его придавить. Ну, или хотя бы об-орать. А они бывают нормальные? Она кинулась его спасать-освобождать, побег прикрывать. Рискуя собственной жизнью. Может, это высокая, чистая любовь? С готовностью пожертвовать собой ради спасения «дорогого и единственного»? Вот этого крысюка кудрявого. Такие «Тристан и Изольда» Угрянского пошива?

Или эта самоотверженность есть сумма стереотипов поведения, вбиваемых с младенчества: «жена да убоится мужа своего», «союз, заключённый на небесах не может быть прерван волей людей земных»? Опять же, русская народная: «муж и жена — одна сатана». Настолько «одна», что предполагаемая продажа в рабство собственным мужем — значения не имеет? Тогда перед нами наглядное и пока живое выражение «нашего, народного, истинно русского, исконно-посконного». Типа: «хоть и дерьмо, а родное — сберечь и приумножить». Тогда — хранительница духа нации, самой сути национальной души.

Или Кудряшок врал по заранее обговорённому, и мы имеем здесь «группу лиц вступивших в преступный сговор, в просторечии именуемую шайкой»? И тогда поведение бабёнки следует трактовать как проявление героизма? «Положим животы свои за друга своя»?

Концовка «Место встречи изменить нельзя» состоит в том, что две группы вооружённых мужчин приходят в одно и тоже место с одной и той же «святой» целью: «вынимать своего с кичи». Одни — плохие, другие хорошие. Но все думают про своих, что «хорошие» — это они.

Так что этой двусторонне пользованной бабёнке надлежит выдать Звезду Героя, право на бесплатный проезд и бюст на родине. В полный рост.

Вот, вопрошают иные: «На что знать от чего человек храбр? От вина ли, от духа ли святого — лишь бы бился яро». А на то знать надобно, чтобы дать это. То людям дать, чтобы они страх свой смертный превозмогли и дело своё сделали. То ли церкви святые ставить, то ли заводы винокуренные. Русь на крови стоит. Как бы не мудрствовать, а приходится своих людей на смерть посылать. Один за святыни наши бесстрашно голову положит, другой — за ради вина чарки. И то, чего им, Руси защитникам, для храбрости надобно — надобно им дать.

И ещё скажу: каковы бы святыни наши не были, придёт время и будут они охаяны, и высмеяны, и разрушены. Любые. Потомками тех, кто и жив-то есть только с того, что за него, за родителей его, иные, люди мои, головы положили. И на людей этих, Руси защитников и строителей — будут возведены и хула, и поклёп, и крамолы всякие без счёта. И тако — и должно быть! Ибо мы для того Русь и строим, чтобы дети наши жили иначе. А коль «иначе», то и не понять им нас. Непонятое же человеками всегда высмеивается и умаляется да оплёвывается. Для того и бьёмся, мучаемся, жилы из себя и из других тянем, чтобы следующие — нам вслед смеялись, да на могилы наши плевали.

Истинно говорю вам: не ждите слова доброго от людей нынешних, а уж от грядущих — тем паче. Не в памяти их честь наша, но в том, что есть они.

Трое повязаны. Но все ли это тати? Или кто ещё на мою тощую шейку «мылится»? Надо как-то проверить, как-то прояснить истину. И ежели есть «намыливатель», то и «слить за ненадобностью».

Кто у нас «критерий истины»? — Эксперимент. Ну давай, Эксперимент, экспериментируй.

– Ивашко, давай двух коней. Одного под седло. Тебе. Второго — под большой мешок. Мешок тоже давай. Брюхом не топорщись — клизму вставлю.

– Чего?

– Бегом. Бегом, я сказал.

Факеншит! Среднее, вполне уелбантуренное средневековье: что такое «клизма» — не знают. Нет тут клизм. Как же всё запущенно… А с запором они как? — А тужатся они. У Пушкина так и сказано:

«В темнице там царевну тужит,

А Бурый волк ей верно служит»

«Бурый волк» в качестве слабительного? Оригинально! Хотя… Если внезапно, среди ночи… Лишь бы сердце выдержало… И «мадемуазель царевна, примите мои искренние поздравления ввиду столь радикального облегчения…». Да, без клизмы да при запущенном состоянии приходиться и «братьев наших меньших» использовать медицински.

Побежал. Как корова на сносях…

– Ноготок, Перуновой бабе набить морду. Не сильно. Но губы — в оладьи, нос — в комок. С юшкой. Пару-тройку синяков. По морде. Но без… членовредительства.

– А можно я? Ну, морду гадине набью?

Не ожидал от трусоватого, чистенького, интеллигентненького Николая такой инициативы. Вот что с человеком делает всего один удар поленом по лицу. Да уж, у меня каждый человек — клад. С разнообразными и ещё не понятыми возможностями.

– Можно. Руки тряпкой обмотай. Чтоб костяшки не сбить. Ноготок — покажи.

А вот что делать с Кудряшком? Ловок, парнишечка, ловок. Бегать горазд. И придавить жалко. У меня недавно была такая же ситуация. С Корькой. Нет ниточек для дёрганья и приходиться ликвидировать потенциально полезный ресурс. Жаба давит. Жаба мешает пришибить крысу… При наличии неразрешимого противоречия надлежит выйти из плоскости исходных условий. Это — из софистики. Или поручить решение проблемы подчинённым. Это — из практики управления.

Мужики отрабатывали своё. Ивашка, тяжело отдуваясь, притащил большой мешок и пошёл седлать лошадей. Николай, под присмотром Ноготка брал первые уроки «избиения по лицу бабы связанной». Баба очухалась и высказывалась. Молодка пришла в сознание и снова начала стонать. Похоже, у неё произошёл срыв беременности, и подол её многострадальной сегодня рубахи постепенно пропитывался кровью. А Кудряшок явно «маракует стибрить клятуру под месяцем». В смысле — как бы убежать.

– Пердунову жёнку раздеть, волосья расплести. Увязать. Кляп её, чтоб не мявкала. И — в мешок. Мешок на коня. Пердун со своими мужиками сегодня на этой стороне реки косить собирался. Вот туда и пойдём. Я, Сухан — пешие. Ивашка — конный и бронный. Отвезём деду его бабу. Здесь старшим остаётся Ноготок.

– А я?

– А тебе, Николай, рано ещё. Нечего на бабе спать, да морду под полено подставлять. Ноготок, сделай так, что эта парочка более не бегала. Ещё: Сухану быстренько подобрать кольчугу, шлем. Оружие — не надо. Не совладает. Делаем.

Насчёт доспехов — мы же с собой ещё и Храбритово барахло таскаем. По размеру подошло. Но не по чину — доспех богатый, Ивашка сразу коситься начал. Но и своё не отдаёт. Интересно смотреть, как другой со своей «жабой» воюет. Не один я такой… «хозяйственный».

Вот ещё один общий прокол: и попаданцев, и вообще — авантюрников — нет чёткого описания как везти пленницу на коне. У ногайских татар было… не гигиенично, но надёжно. Пленницу сажали сзади на круп коня, руки связывали, а большие пальцы её рук татарин брал в рот. Как только пленница начинала дёргаться, хоть бы просто кричать — пальцы откусывали. А здесь как? Перекинуть через седло?

Человеку на седле удобнее лежать грудью или животом. Человеку-то — да. Но у женщины…

«В джазе только девушки», Мэрилин Монро исполняет проходочку по перрону девушки, спешащий на поезд из мокрого и холодного Нью-Йорка в солнечную Флориду. Диалог между двумя главными героями:

" — О! Как ей это удаётся?!

— У них центр тяжести в другом месте».

У «бабы усадистой», например, центр тяжести существенно ниже поясницы. И мешок с пленницей начинает сползать на сторону. Привязать мешок к подпруге? При сильном перекосе — поползёт вместе с подпругой. Да и лошади неудобно. Чтобы баба не сползала — нужно её «пятую точку» сделать самой высокой. Такое… неустойчивое равновесие. Где и придерживать. И сразу проблемы.

Во-первых, человек, подвешенный вниз головой, имеет привычку умирать. От притока крови к голове. Нормальный, не тренированный «в космонавты» мужчина, подвешенный за ноги, умирает через 20–30 минут. Женщина, крестьянка, привыкшая стоять рачки, то на прополке, то на жатве, продержится дольше. Но отнюдь не беспредельно.

Во-вторых, как только лошадь идет любым аллюром выше спокойного шага — поклажа на каждом шаге подкидывается. И бьётся о седло. Животом, рёбрами, тазобедренным…

" — Господа офицеры, отгадайте загадку: чёрное, круглое, обо что яйца бьются.

– Так это ж седло, мадемуазель!

– Ржевский! Причём здесь это! Правильная отгадка: сковородка.

– Сковородкой по яйцам? Оригинально!»

В-третьих, если только пленник не привязан в натяг, у его коленей и локтей появляется свободный ход. И он ими бьёт лошадь в бок. Лошадь обижается и ведёт себе… соответственно. А привязать в натяг означает остановить кровообращение в местах вязки. Два часа — предельное время для кровоостанавливающего жгута. Дальше — омертвение тканей. Ну и фиг с ним — мне Перунова жёнка дальше не нужна будет, ежели гангрена и начнётся — туда этой хитромудрой сволоте и дорога.

И ещё — я не хочу, чтобы у этой бабы была возможность самостоятельно вытащить кляп изо рта. И при транспортировке, и после. А то она нас опять… «разведёт как лохов». Соответственно, руки — назад, кисти — к голове, головой — в мешок. Хорошо, что мешки под траву всегда дырявые. Почему — не знаю, но факт. Наверное опять от пришельцев переняли — иначе не объяснить.

Выводим ремень от кистей через дырку в мешке, натягиваем до воя, и вяжем к подпруге. С другой стороны — аналогично, до визга, ноги. То и другое — максимально жёстко, чтобы она коленками своими лошадку не пинала.

Я понимаю, что кому-то все эти подробности кажутся мелкими и не интересными. И я так думал. До сегодняшнего момента. Когда неправильно завязанная бабёнка чуть не ухайдокала двоих моих людей. Двоих взрослых и оружных мужиков. Которые мне край нужны для дела. Для самого важного, по моему мнению, дела — выживания меня, единственного. Единственного в этом мире, который знает, что коса — это всегда «литовка», а изба — это только «по-белому». И считайте меня занудой, но инженерная мудрость гласит: «Давайте делать «хорошо». А «плохо» — и само получится».

Пердунову жёнку навьючили, Сухана одели, Ивашка — пижон обожравшийся — верхом красуется. Николай, было, с советами влез. Пришлось напомнить про морду лица. Битую.

– Ты, Николашка, Ноготка слушайся. И сапоги одень. А то опять от бабы поленом по морде схлопочешь.

Насчёт сапог и полена — связочка ещё та. Но — все поняли. Тронулись. А ночь-то уже кончается. Уже светает, птички поют. Пока дойдём — Пердун уже и косцов на луг у реки выведет. Пять мужиков с примкнутыми косами… Пусть и с горбушами, но пять раз по 40–60 сантиметров острого железа… Как бы «соломки подстелить»… А то пятеро на одного сильно сытого, пусть и конного, и оружного…

– Глава 79

«Не теряя время даром,

Семерых одним ударом…».

А второго удара у него и нет. Это я про Сухана. Подобрал я жердь еловую, дал зомби в руки. «Отрабатываем штыковой удар. Называется — тычок». Вообще-то — «укол». Но штыка нет — работаем торцом жерди. Понятно, что оба основных «русских» удара — отменяются. И «крестьянский» — снизу вверх в живот с до-насаживанием в теле и откидыванием в сторону, и «севастопольский» — сверху вниз тоже в живот, с проворотом в теле и тоже откидыванием. Не по требованию «всей прогрессивной общественности», как случилось в реальной истории в 19 веке, а исключительно из-за отсутствия самого штыка. Остаётся только прямой укол.

«Устремление прямо на противника винтовкой со штыком, угрожающим его горлу, и удар в открытое место его тела являлись основным моментом штыкового боя. Для выполнения укола требуется послать винтовку обеими руками вперёд и, полностью выпрямив левую руку, продвигать винтовку правой рукой по ладони левой руки, пока магазинная коробка не ляжет на ладонь. Одновременно с этим нужно резко выпрямить правую ногу и, подавая корпус вперёд, нанести укол с выпадом левой ногой».

На еловой жерди «магазинной коробки» нет, но и не надо. Айкидошным дзё примерно так и работают. Но есть тонкости. Типа: «при обучении основному уколу во многих случаях учат делать выпад с высоким подниманием коленного и голеностопного суставов, иногда на метр и больше поднимая их от земли. При этом сторонники такого способа выставления ноги оправдывают его необходимостью использовать вес тела для увеличения живой силы укола. В одном наставлении по обучению рукопашному бою так и говорится: «Туловище недостаточно подано вперёд — уменьшается сила укола».

А это фигня: «при достижении скорости в 3,5–4 м/с, необходимость приложения веса тела при поражении штыком отпадает; достаточно предшествовавшей уколу мышечной работы, способной сообщить винтовке указанную скорость».

«Размер не имеет значения» — главное скорость. Тут есть важная деталь: вышеприведённое верно при работе по туловищу, прикрытому шинелькой и гимнастёркой. Собственно говоря, это я вспомнил отчёт по одному физиологически-кинематическому исследованию сорокового года. Там физики с медиками одели труп в гимнастёрку и шинель, подвесили перед ним винтовку со штыком и начали её качать. На предмет: а глубоко ли воткнётся? И специально отмечали, что «в литературе нет указаний на изменение защитных свойств шинели при одевании её на труп».

С бронными так не получится. Но нам пока и не надо. А вот «быстро назад» — обязательно. «Чтобы противник не успел схватить рукой». За что — не важно. Пьер Безухов на Бородинском поле просто поймал какого-то французика за воротник. И тот сразу понял, что он уже «в плену».

Мы топали по лесной тропинке, Ивашко начал, было, комментировать. Поучитель верховой обожравшийся. Пришлось напомнить, что он, конечно, «первый», но «среди последующих».

Сухан отрабатывал выпады в пустоту. Нету у меня пока чучел. Скорость у него нормальная. Но до меня ему… Ну что ж я не спопадировал в эпоху, когда народ из железяк вылезет! Из всяких там панцирей, кольчуг, кирас… Вот там бы я… Идиот — штыковая атака, это что — цель твоей жизни?

На берегу Угры дед Пердун косил траву. Со своими смердами. Все пятеро, выпустив рубахи из-под поясов, мерно махали косами, удаляясь от нас. Лёгкий утренний ветерок шевелил еще не скошенную траву, в деревьях пели птицы, на востоке вставало солнце. Лошади мирно фыркали и тянулись к охапкам свежескошенной травы. Комаров и прочей ночной гадости уже не было. Из «гадостей» — только мы.

Ну так это хорошо. Отцепил Пердунову жёнку от лошади и, пока она стоя в мешке, не начала заваливаться, скомандовал Сухану. Нормально, и в чучело попадает. И в грудь попадает, и в живот. В голову пока не работаем. Кто-то из косцов обернулся, заметил нас, крикнул деду. Но дед машет себе дальше. Мы, значит, мелочь мелкая, чтобы от дела отрываться. Так мы не гордые, незачем людям мешать, у нас и свои заботы есть. Вот, к примеру, конному с седла лежачего рубить очень неудобно. А как пешему? Можно еловой жердью нанести эффективный укол сверху вниз без перехвата рук? Проверяем. Коряво. А если правую вверх и сменить хват? Нормально. Лучше, конечно, изменить хват обеих рук. Как на плакате «Красноармеец уничтожает фашистскую гадину». А то так… слабовато по усилию в момент соприкосновения получается, но это и к лучшему — баба для начала нужна живая. А дальше… дальше как получиться.

Дед Пердун был злым и опухшим. Ни «здрасьте», ни «с добрым утром» — сразу своё «фе»:

– Ты чего покос топчешь?

Ивашко, который так и сидел на лошади, как-то растерялся. А мне это хамство надоело. Сколько же терпеть можно? Не Москва же.

– Твоё?

Сухан по моему знаку вытащил из мешка за связанные лодыжки голую Пердунову жёнку. Она висела у него в вытянутых руках вниз головой и пыталась дёргаться. Кто-то, из подошедших следом за дедом косцов, от полноты чувств — шёпотом, произнёс:

– Господь наш, боже милостивый!

Пердун начал «каменеть». У него-то и так — с мимикой… не очень. Рука его на обухе косы перестала подрагивать и стала сжиматься. Тихо, дядя, тихо. Музычка здесь моя. И ты под неё плясать будешь.

– Она к полюбовнику своему, Кудряшку, на заимку пришла. Да попалась. Еле в лесу догнали. Слышь дед, они почитай с Рождества кувыркаются. Чуть не у тебя на глазах. А ты сопли сосёшь да ушами хлопаешь. Вот теперь она своему кудрявенькому и подарки дорогие делать начала. Твоё?

Я поднял за кончик лезвия и покрутил над головой ножик с двуглавым орлом.

– И на что тебе такие цацки, если в них жёнкин ублажитель красоваться станет? Ты, конечно, сотник славный. Только эту вещь Кудряшок носить будет. Потому как у него елда крепче.

Пейзане стояли открыв рты. Дед наливался кровью и переводил глаза с меня на бабу, которая вертелась, подвешенная в руках Сухана. Хороший мы с Ноготком ей кляп вставили: му да му. И ничего больше. Я, держа кинжал за остриё, сделал шаг к деду и протянул ему рукояткой вперёд. Острый момент. Может взять правой и меня же ударить. Может взять левой и ударить косой сбоку.

Правильной косарь никогда не бросит косу на покосе, никогда не положит. Только — поставить. Воткнуть носок косы в землю, чтобы она была видна в траве. Это — или понимают сразу, или вбивается видом порезанных ног и других частей тела. Твоих собственных или товарищей. Это — косарьский навык. А ещё есть воинский. Правильный латник никогда не возьмёт рукоять боевого клинка левой рукой. Только если в правой уже держит другое оружие. Так как тут у нас: коса — это орудие или оружие?

Дед осторожно переложил косу в левую и взял кинжал правой. Вот и хорошо — косой бить не будет, зона поражения при возможном ударе существенно уменьшилась.

Пару-тройку секунд Перун тупо смотрел на кинжал в своей руке. Плохо, нет реакции, эмоциональный шок с непредсказуемыми последствиями. Увеличиваем дистанцию с одновременным нанесением раздражающих уколов.

– Сухан, кинь жёнку неверную мужу ейному негожему. Ты, дед Пердун, как хочешь, а назад тащить твою бабу на случку с этим кобельком — я не буду. Вязки с неё сам снимешь — пришлёшь с кем-нибудь. Пошли, мужики.

Сухан отпустил женщину и она, воткнувшись головой в свежую стерню, завалилась набок. Ивашко стал поворачивать коней, дед не глядя отдал, наконец, косу одному из смердов, сделал два шага к своей жене, она уже поднялась на колени. Голая, с вывернутыми руками, висящими грудями, расцвеченная синяками и ссадинами от конского хребта и недавних тренировочных «уколов». С разбитым в уже подсохшую кровь лицом, с распущенными и сбившимися волосами, мычащая и слюнявая… «Баба гулящая непотребная». Перун поднял ей подбородок, посмотрел в глаза, присел. И ударил кинжалом в её грудь. Мы все простояли несколько секунд в полной растерянности. Всё это время дед Перун, воя и рыча, бил клинком в тело женщины. Он сбил её на спину, свалился сам и, сменив хват на рукояти кинжала, бил и бил её. В грудь, в живот, в лицо, в… куда попадал.

Смерд, державший две косы в руках, рванулся вперёд. И налетел на мой выставленный дрючок.

– Стоять.

Мгновения паузы, взгляд глаза в глаза. Мужичок сглотнул и отступил на шаг. Работаем.

– Сухан. В голову. В пол-силы.

Сухан подхватил свою еловину и исполнил только что отрепетированное: «послать обеими руками вперёд и, полностью выпрямив левую руку, продвигать правой рукой по ладони левой. Одновременно с этим резко выпрямить правую ногу и, подавая корпус вперёд, нанести укол с выпадом левой ногой». Чем хорош зомби — всего один раз на лесной дороге мы сделали это правильно. Но повторять, закреплять — не нужно. Абсолютная память, в том числе — мышечная.

Дед, видимо, уловил движение и поднял голову. Вот в лицо торец жерди и попал. В лоб. Характерный сухой щелчок при соприкосновении сухого дерева с лобной костью. Перуна откинуло на спину и он свалился. Даже ножкой не дёрнул — сразу затих. Ну и хорошо. Работаем дальше.

– Чего стали, православные? Косы в лесок отнесите, возьмите какую ряднину. Покойничков надо в весь отнести. Давайте живенько.

Мужики беспорядочно переводили глаза с лежащих на стоящих, с меня на людей моих. Недоучил я Сухана: что отдёргивать жердь после удара надо быстро — втолковал, а вот что потом нужно к ноге приставить — показать не успел. Вот он так и стоит, в боевой стойке. Рабочий конец жерди направлен на косцов.

– Ты. Заснул? Косы в кусты. Бегом.

– Дык… Эта… А… Ну…

– Не нукай, не запряг. Назначаю старшим. Косы — убрать. Четыре жерди — сыскать. Для носилок…

– Не… Эта… Ну… Низя…

Не фига себе! «Орудие говорящее» возражать надумало! «Бунт на корабле»! Первый раз слышу чтобы смерд впрямую «нет» говорил. Ругань — была, наезды — были, дровеняки в меня кидали. Саботаж, обман — сколько угодно. Но голого слова «нет» без хоть какой, хоть бы и идиотской аргументации — не было. Какая-то стилистическая святорусская заморочка? «Да и нет — не говорить»?

Мужичок, уловив моё некоторое замешательство, продолжил.

– Так это… Опять же кровищи… Точно набегут… Попятят как пить дать…

– Не понял. Чего «попятит»? Кто «попятит»?

Ванька! Дурак! Никогда не задавай селянам больше одного вопроса за раз! И не переходи к следующему, пока свой ответ на первый вопрос пейзанутые человеки не сочтут полностью исчерпывающим. Даже если им придётся в своих… сочинениях дойти до «веков Трояновых» или «Сотворения мира». Иначе они просто сбиваются, забывают и начинают с предыдущего состояния. Сильно предыдущего.

Мужики загомонили хором, радостно сообщая мне кто, где, чего и когда «попятил». Кто именно, что именно, по этому именно поводу сказал, а ему ответили, а потом подумали, но оказалось… и так и не нашли, хотя все, естественно, предполагают, но некоторые… да вот Филька к примеру, но мы-то понимаем, а вот летось… ну ты ж тогда сам сказал… да мало ли что я тогда сказал — там владетель рядом был…, а у тебя что, своей головы нету…, голова-то у него есть, но пустая…, а вот жёнка твоя говорила…, кому говорила, тебе штоль….

– Стоять! Молчать!

Вдох-выдох, спокойно, Ваня, они не виноваты, что живут в этом во всём, в этой своей «Святой Руси». Они — тоже люди. И эти — тоже. Хотя, конечно, насчёт разумности конкретных экземпляров «человека разумного»… И способов выражения этой разумности… Спокойно. Они люди — ты нелюдь. Они — не оскорбление тебе. Они предки, но не родственники. Тебе не обязательно быть на них похожим. Но как же это задалбывает!

– Ты — Филька? Говори один. Остальным — молчать.

– Дык… Эта… А чего говорить-то… Да вон… обчество всё подтвердит… а кто — так и не дознались… Ну…

– Сухан! Четверть, в почку.

Сухан попал, мужичок взвыл и согнулся, остальные опасливо отодвинулись на шаг.

– Ещё раз: кто попятит?

«А в ответ — тишина». Они… дык… эта… того… ну… «не вернулись из мысли».

Слова-паразиты, как и паразиты-насекомые, характеризуются тем, что их можно подцепить. Если не проводить постоянно санитарно-гигиенических мероприятий. Типа тычка больно по почкам после каждого употребления. Каждому. Не зная как тут вообще на «Святой Руси», да и плевать мне, но на моей земле, в моей вотчине, выживут только связно говорящие особи. Иначе я просто сдвинусь. А сейчас отрабатываем приём из третьего тысячелетия. Телеигра «Что? Где? Когда?» называется.

– Отвечать будешь ты. Давай.

Блондинистый мужичок, так и державший две косы, попытался вытереть нос. Неудобно — руки заняты. Два его оставшихся на ногах соседа несколько… отсоседились. Почти неуловимы движениями существенно увеличили дистанцию между собой и «ответчиком».

– Дык… Люди сказывают… Оно конечно… Но слух есть… Вранье, прости господи… Быдто бы оно…

Человек говорит так, как думает. Как думает — так и говорит. Мне, честно говоря, плевать, какое болото у них в мозгах булькает и сероводородом исходит, но слушать это… они ж моё время, мою, единственную и неповторимую жизнь переводят! На выслушивание вот этого мычания и блеяния.

– Сухан! Дурню, четверть…

– Господине! Тута… эта…

Зараза! Точно — паразиты. Вот уже и Ивашка подхватил. Если он так и в боевых условиях будет донесение формулировать — всем конец придёт. Мысль останется неоконченной ввиду «растекания по древу». Не мысли — мозгов.

– Ивашка! И ты туда же! Языки всем вырежу! Чтоб без дела не болтались!

– Дык… Господине! По той стороне верховые идут!

Ивашка, сидя на коне, имел более широкий обзор. Вот он и углядел, что по той стороне Угры в сторону Пердуновой веси идёт по прибрежной тропе отряд всадников. О чём и сообщил. Поднабравшись паразитов у местных.

Что радует в этом моём мелко-тощем теле — гляделки. Глядят и видят. По той стороне идёт конный отряд мятельника Спиридона. Возвращается из Рябиновки в Елно. С учётом наличия у нас под ногами пары ну совершенно свежих, «утренней дойки», упокойничков и — «мы их видим, они нас — тоже»… Надо идти и разговаривать.

Тут новое осложнение. Несколько неожиданное: Перун начал шевелиться. Мычит, за голову держится, пытается подняться. А я-то думал… Правильно мне молодые офицеры в Четвёртой танковой армии говорили: «После училища лобовая броня нарастает со скоростью 4 сантиметра в год». У деда за сорок лет строевой… и ты такого-то «Тигра» хотел какой-то еловой жердью с одного раза… Тут разве что кумулятивным и подкалиберным.

– Ивашка! С коня — долой. Деда увязать жёстко.

Перун успокоился только после второго тычка. Уже прямо в темечко. Пейзане, упорно не хотевшие оставлять хоть что в здешнем лесу, очень обрадовались, что носилки нужны только одни — дед сам пойдёт, сбегали за жердями, соорудили носилки для покойницы, прихватили своё барахло и тронулись вслед за влекомым Суханом дедом в сторону родного селения.

Мы чуть опоздали — вирниковы были уже в веси. Вид пропитавшейся кровью тряпки на теле Перуновой жёнки вызвал у Спиридона вопросительный взгляд в мою сторону. Но — ни слова. Умница — «мысль изречённая есть ложь». Даже если это не утверждение, а просто вопрос. Редкий случай в общении с туземцами: даже не «нукнул».

– Беда у нас, господин вирник. Смертоубийство приключилось. Вот этот муж, Перуном прозываемый, потерявши рассудок свой, зарезал вот эту бабу. До смерти.

Люблю умных людей. Даже если это такой… такая ярыжка, как Спиридон. Он не побежал, не зашумел, не стал вопросы задавать. Только присел, откинул осторожно, чтоб не замараться кровищей, мешковину с бабы. Оглядел голое, еще тёплое тело с десятков ножевых проникающих… Встал с колен, вопросительно посмотрел на меня. Ему-то я отвечу… Только он здесь не один — вокруг и местные смерды, и мои люди, и, главное, вирниковы стражники. Кто из них какие доносы доносить будет…

Одни мой знакомый, ещё в советское время, поехал с бригадой в командировку в Польшу. И толкнул там пару колец золотых. А выручку поделил на всю бригаду. Бригадир, получив двойную долю, внимательно посмотрел, чтобы каждый своё принял и не вздумал отказаться. Во избежание… доношения.

Один из стражников «потянул одеяло» на себя:

– Ты чего врёшь-то? Чтобы Перун да с глузду съехал? Брехня. Сказывай правду — кто бабу нашинковал? А не то — на дыбу.

Таки-да. «Доносчику — первый кнут» — это не только русская народная мудрость, это ещё норма уголовно-процессуального в «Святой Руси». И очень устойчивый элемент нашего национального характера. «Если не побить, то как же узнать, что правду говорит?». Это уже начало 90-х двадцатого века, просто народное мнение, высказанное в телевизионном интервью на всю страну. Но я уже построил «особые отношения» с «вертикалью власти» — попробуем обойтись без нанесения фигурной нарезки на мою спину.

– Полный видок — семь человек. Вот четыре смерда здешних. Люди вольные. Вот я и двое моих людей. Все могут подтвердить и на кресте поклясться: Перун вот этот свой ножик взял и им многократно в эту бабу тыкал. Она и умерла. Чтоб остановить — мы его и связали. Вот убиенная, вот душегуб, вот ножик, которым он злодейство совершил. Твой суд, вирник?

Я — в свидетели по возрасту не гож, но это мелочи. Остальные кивают — ни слова неправды не произнесено. Ох как не хочется Спиридону в это дело лезть! Он же видит, что дело нечисто. При его-то профессиональном опыте и кое-каком общении со мною, сильно любимым… Хлопоты-то точно будут, а «навар»? Вирник, конечно, устанавливает по волости «Русскую Правду». Но это вообще. А в первую очередь — несёт посаднику «в клювике». Что из-под меня чего-нибудь «в клювик» ухватить… проблематично — он уже понял. Он, конечно, рад был бы «Лукоморье» тут устроить:

«Здесь, на глазах перед народом

Через леса, через моря

Судья несёт — начальству для».

Но при наших договорённостях… А «активист» проявляет свою активность.

– А ножик чей? И вообще: с чего это Перун на жёнку кинулся? Откуда она на покосе взялась? Спор между ними какой был? Рассказывайте, ироды, — как дело было.

Как это по-нашему. Родным просто несёт. Ещё ничего не понятно, есть только группа предполагаемых свидетелей предполагаемого преступления. Но из них уже лепят подозреваемых. «Ироды». Хорошо хоть — не душегубы.

Один из смердов открыл, было, рот… и заткнулся под моим взглядом. Чтоб я свидетелю в ходе судоговорения или там, дознания рот затыкал… Да ни за что! Клевета и наговор! Оказание давление на свидетеля, препятствование исполнению гражданского долга… Это ж был бы чистый криминал и беззаконие! В России Демократической — уголовное преступление, в «Святой Руси» — грех смертный. «Не лжесвидетельствуй» — в том же списке, где и «Не убий».

Но… без междометий они говорить не умеют, а языки урезать при использовании слов-паразитов, я уже пообещал. «Мужик попусту не балаболит. Сказал — сделал». Я, конечно, ещё не «мужик». Но слушок насчёт «зверя лютого» в здешних местах уже прошёл. И до местных уже дошло: «ну его, психа плешивого».

А вот сам Перун, стоящий среди двора на коленях, с вывернутыми за спиной к затылку руками, решил поделиться со всеми присутствующими своим видением ситуации. Громко и образно. Но начал не нормативно и издалека. Что характерно для строевых: у этих ребят не только «потолок низкий», но и «коридор узкий» — как загончик у бычка перед выходом на корриду или родео. Сменить направление, развернуться, перестроится они не могут. Да и зачем? Тут же вокруг все неслужившие — «дерьмо жидкое».

Класс! Сухан воспринимает не только полногласные команды, но и просто произнесённые «про себя». Перун, подвывая по поводу разбитых рёбер, завалился на бок. Спиридон наклонил голову, внимательно послушал вой Перуна, поморщился при упоминании мамы всех вирников и его в частности и вынес вердикт:

– Это дело не для княжьего суда. Коли муж добрый зарезал жёнку свою, то сиё дело суда епископского. Зови попа, снимай довидки под клятву, вези этого… на епископский двор. Княжьему вирнику тут дела нет.

Эх, Спирька! Ты, может, ещё и не понял, но душу мне уже продал. И служить мне будешь. Прежде всяких законов, князей, даже — собственных интересов.

– Господин вирник! Не изволите ли взглянуть на руки душегубовы?

Форма обращения — подчёркнуто официальная. Никаких «особых отношений» или «взаимных обязательств», всё в рамках закона и процедуры. Чтобы ни один доносчик…, чтобы «комар носа…».

– И чего? (Это опять «активист» лезет. А я его помню! «Истребитель фронтовой многоцелевой» с Всерадова подворья. А вот подставляться так… Я, конечно, не С-400, ну так и ты — не F-22 Raptor на форсаже. Оборвать дурашке крылышки — за милую душу. Тут тебе не девку за косу таскать, тут смотреть и думать надо).

– Я гляжу, господин вирник, у тебя стражники на глаза слабые. Или на голову? Или ты его держишь, чтобы было кому стойла чистить? Так навоз таскать — доспех не нужен. Гнал бы дурня — дешевле будет.

– Ты! Я те…!

– Глянь на правую руку деда Перуна. Видишь?

– Да нет там ничего! Ты, сопля…!

– Вот и я про то: там ничего нет. И кольца нет. И следа от кольца обручального — тоже нет.

Спиридон задумчиво посмотрел на меня, присел над трупом женщины и аккуратно сдвинул мешковину.

– А у неё — есть.

– И чего? (Это опять неуёмный «активист-истребитель». Пошёл на второй заход. А мы тебе прямо в сопло)

– А того. Они не муж с женой. Перун убил не жёнку свою, а вольную бабу. А это дело княжьего суда. Вира — половинная, 20 гривен.

Ребята, не надо смотреть на меня так открыв рот. Это для вас ситуация непривычная. А в моей России всякая перепись населения даёт превышение числа замужних женщин над числом женатых мужчин. Иногда — до процентов. Сотни тысяч особей. Она думает, что она замужем, а он полагает себя холостым. Ситуация для моего времени — штатная. Хоть под перепись, хоть без. Я к этому морально готов, я это предполагаю, допускаю и могу разглядеть. А вы? Брак здесь — только церковный. Гражданский и всё остальное — разврат и блудодействие. Для вас, ребятки, кольца обручальные бывают у женщин только двух типов: либо у венчанной жены, либо у законной вдовы. Иные варианты — грех и обман, самозванство и святотатство. Но, как сказано в «1001 ночи»: «если женщина чего-то захочет…». И если она хочет в «замуж»… Вы ещё про ложные беременности не слышали.

– Не! Постой! Баба голая — где тряпьё её? Почему руки за спину вывернуты? Откуда ножик такой приметный на покосе взялся? А ты сам-то где был? А люди твои? Вы ж Рябиновские — чего в Пердуновке делаете? Из Рябиновки вчера пятеро уходили — где ещё двое?

А «активист»-то — не дурак. Нет, всё-таки дурак — такие вопросы да так публично… Дурак особо опасный — инициативный. Вопросы заданы списком, отвечаем по выбору:

– Ножик и вправду приметный. Чего Перун с собой на покос брал — не знаю, я его торбу не проверял. Ножик обычно висел у Перуна в избе на стене. И это тебе всякий подтвердит. Так ли, люди добрые?

Ответ невнятный, утвердительный. Исполняется хором пейзан. Спирька наконец решился:

– Ты иди к воротам да посмотри, чтоб никто с веси не ушёл пока не закончим. (Это — «активисту») Доставай писало — довидки писать будешь (Это — своему отроку). Коней не рассёдлывать, подпруги ослабить, удила вынуть, дать овса. (Кони тоже служивые — едят не когда надо, а когда есть чего)

Отрок попытался устроить раздельный допрос свидетелей. Но я аккуратненько напомнил, что «солнце высоко, до Елно далеко, дело решённое, береста казённая…». Спирька аккуратно, не разжимая губ, чтоб никто потом не мог переврать: «А вот мятельник сказал…» — кивнул. И вспыхнувший румянцем от непонятной, но явно — неловкости, будущий «ярыг» начал скрести бересту. Как я говорил уже: на бересте не пишут — её процарапывают. Звук — соответственный. Но не долго — я был краток.

– Вчера днём сговорились с Перуном о косьбе и встали на заимке у Мертвякова луга. По утру пошли на покос с мужиками и с этой бабой к деду для разговора. Поговорили, уже уходить собрались. Тут он на неё и кинулся. И зарезал перед всем честным народом. Автографы «мужей честных» в форме крестиков возле прозвищ свидетельствующих персонажей — прилагаются.

Пока туземцы ковыряли крестиками бересту, Спиридон отошёл в сторону и поманил меня.

– Ну вот, я тебе службу уже сослужил. А ты Макуху в Рябиновке без присмотра бросил. Нечестно это.

Чудеса пошли: вирник про честь заговорил!

– Нет, это ты себе службу сослужил: убийцу на горячем взял. Вирник Спиридон — прозорлив и своевременен. Только-только Макуху заменил, а уже тут же и сразу… Душегубов на лету сшибает. А с Макухой… я же тебе говорил: абгемах будет. Вот и случилось — Пердуновка теперь моя, есть куда болящего положить. А на заимке его и вообще без моего слова никто даже и не увидит.

– Ловок ты, боярыч… Ладно, давай въездную гривну, съездное и пойду из Перунова майна виру собирать.

– Ну Спирька, ну ты лих. Будто и вправду вирником сел. Какое такое въездное? Ты же на Рябиновской земле стоишь — ты уже всё получил. На прогиб проверяешь? На вшивость? И виру тебе собирать не надо — я заплачу. За всё. Не глядя, не торгуясь. 20 гривен. Не сейчас — здесь нет у меня. Следом человека своего погоню — привезёт. А откупаю я у тебя всё. И, поскольку майна на покрытие виры у Перуна нет, то ты его самого похолопил и мне продал. Так?

Спирька загрузился.

«Махнём не глядя.

Так на фронте говорят».

Мда… Такую идею здесь ещё не прогрессировали. «Купить кота в мешке» — это здесь есть. А вот продать…

Приятно иметь дело с умным человеком. «Вот вам ваши вопросы, вот нам наши ответы. И — обменяемся». По «Правде», если имущества явно хватит на покрытие виры или его кто-нибудь выкупит за достаточную сумму, то Перуна надо отпустить. Возникающие из этого проблемы… К завтрашнему утру здесь вполне можно будет ещё пару-тройку вир брать. За новых покойников.

Я понимаю задумчивость Спиридона: если вытрясти весь да отвезти всё в Елно — можно неплохой навар сделать. Но тогда надо и Перуна с собой тащить, а это противопоказано. Мне — так уж точно.

– Я лучше майно и душегуба с собой возьму — в Елно народ по-богаче, лучше цену дадут.

«Не думай о ярыжках свысока,

Наступит время — сам поймёшь, наверное,

Свистят они как…».

А приходится думать. Поскольку — «свистит». Или он глуповат, или что? Что-что — опять проверка. Точнее, попытка поднять себе цену путём демонстрирования «свободы воли» в рамках отдельно взятого уголовно-процессуального события.

– Что ж это ты, Спирька, мне мешаешь? Я тебя поднять хочу, помочь повыше забраться. Чтоб ты мне службу подороже отслужил. А ты чурбаном берёзовым прикидываешься. Или не знаешь, что посадник ваш под Перуном службу начинал? А ну как бывший гридень своего бывшего десятника защищать кинется? По старой памяти? То господин Спиридон душегубов на тёпленьком берёт, а то, может статься… вовсе нет.

Всё-таки — умный. Вопрос: «а что там было на самом деле?» — не прозвучал. Потому как есть вопросы, ответы на которые лучше не знать. Особенно, пребывая в службе. И второй вопрос: «а ты откуда знаешь?» — не озвучился. Что очень правильно — отвечать на такие глупости я не буду. Иначе нужно рассказывать про Кудряшка, от которого я это ночью услышал. Про его «игры с посадницей», про разбитый княжий обоз… А отдавать такое дело княжьему вирнику… Мне и самому-то в этом деле многое непонятно. Главное: куда добро-то дели? Многое пропили, прожили, продуванили… Но анализ показаний подозреваемого Кудряшка позволяет сформировать версию… Нет, рано вирнику в это играть.

– Глава 80

«Прогиб» не получился — переходим к насущному и наболевшему.

– Серебро — сегодня? Не обманешь?

– Обижаешь, начальник. Зуб даю.

– Чего?!

Спиридон отшатнулся, дрожащей рукой вытащил у себя из-за пазухи крестик, не отрывая от меня глаз, приложился к нему губами.

– С нами крестная сила! Господи Иисусе! Спаси и сохрани! Защити от лукавого и …

– Успокойся! Пошутил я.

Ну тебя, Ванька, с твоими глупыми шутками и «народными» оборотами. Из конкретного народа, где «половина сидит — половина сторожит». Из времён, когда «срока огромные брели в этапы длинные».

«Широка страна родная

Стережёт её конвой.

Я над нею пролетаю

Как фанера над Москвой».

Фильтруй базар, Ванюша. Вместе со сленгом, арго и феней. У этих людей идеи- «Вся Дания — тюрьма» — ещё нет. И не надо её сюда преждевременно прогрессировать: придёт время — сами дорастут.

Опасливо косясь и не выпуская из руки крестик, Спиридон объяснил, что ему, православному христианину, служителю закона, выразителю воли светлого князя… зуб — медвежий клык «от Велеса» не нужен, не уместен и вообще…

– Давай лучше расписочку сделаем. От Ивашки. Поскольку ты ещё сопляк. Ой, я не то сказать хотел. Ну, что ещё годами не вышел.

И понеслось. Куча суеты имущественного происхождения. Где бы мне найти «крепкого хозяйственника»? Понятно, что не настолько «хозяйственного», что б он нахапал и на Карибы укатил. Хотя здесь Карибов нет — пусть хапает. Потом всё равно: хоть кого — достану. И — «с конфискацией».

А пока моя собственная «хозяйственность» ну просто требует проверить содержимое конских торб вирниковой стражи… Факеншит! Без вскрытия, а то обидятся! Без рентгена, металлоискателя и ультразвука… Ничего-то у меня нету, бедненький я и глупенький, и всяк сироту обидеть норовит… О! Если сирота мозгами шевелить не начнёт!

– Сухан! Иди сюда. Ты же вирниковых людей в Рябиновке видел. Что у них надето-обуто, как их торбы да вьюки торчали — помнишь. Найди мне 10 отличий.

«Грабь — награбленное» — наше исконно-посконное. А применительно к властям — да с превеликим удовольствием. «Активист» мявкнул в начале, когда у него из-за пазухи плоскую медную тарелку достали. Но тут подошли Ивашка с саблей и Спирька с отроком. Спиридон ограничился коротким:

– Дурак.

А вот аз грешный не замедлил… просветить попавшегося беднягу насчёт того, где у него зубы, если тарелка на брюхе. И где его мозги относительно зубов. Спиридон морщился, как от зубной боли, слушая проявление моего остроумия. Наконец не выдержал и приказал:

– Всё взятое — отдать. Хоть отсюда, хоть с Рябиновки, хоть с Паучьей веси.

Ропот служивых был прерван одним встречным вопросом:

– Кому-то охота снова с князь-волком повстречаться?

Интересный эффект дала «жанровая сценка». Сколько Ивашко про моё кормление князь-волка не рассказывает, а вот… Русская народная так и формулирует: «лучше один раз увидеть». И прикинуть — кому теперь придётся с коня слезать и на эту зверюгу в бой идти.

Народишко «развьючивался» покорно, негромко напоминая друг другу что, где, когда… А главное: кто и в какое место. Никогда не слышал, чтобы попаданец шмонал оперативную группу местных правоохранительных на предмет «присвоение без санкции». Но ребята и вправду очень «хозяйственные» попались — распороть потник, набить его распущенными мотками ниток и снова на живую нитку прихватить… Я, кажется, говорил, что здесь мужчины иголку в руки не берут? Виноват, был не прав. Если нужно украсть и спрятать — шьют как миленькие. Правда, шов получается неровный. Это я и сам, без Сухана, заметил.

Среди «добрых молодцев» попался на глаза раненый в ходе неудачного «доношения благой вести до погрязших в мерзости» молодой парень. Просто подросток, почти мне ровесник.

«Голова завязана, кровь на рукаве.

След кровавый стелиться по сырой траве».

Отрок. Бледно-зелёный. Куда его Спиридон тащит? Пареньку бы отлежаться. До Елно он не доедет. На мой вопросительный взгляд Спирька ответил демонстративно-горестно:

– Вот ведь какие дела пошли, татьба по всей волости идёт, пришлось всех своих с собой забрать. Даже и возле Макухи никого не осталось. (И громко, чтобы все слышали) Ты уж, боярыч, озаботься, присмотри за раненым вирником.

Хреново. Парнишка этот мне ничего плохого не сделал. Так и я ему ничего плохого. Не я его дуриком в полосу препятствий послал, не я его копьём тыкал да топором рубил. Не я его раненого на коня всадил да в дорогу умирать потащил. Только помрёт он от моих дел, от моего согласия «обеспечить режим информационной безопасности».

Наконец, убрались. Ну, Иван, свет, как тебя там нынче, изволь принять материальные ценности и приступить к руководству своим, извините за выражение, поместьем. Со всем народом. Народ штатно безмолвствует. Со штатно отрытыми ртами. Селение, извините за выражение, с, снова извините за образность, населением.

Вот и остался я с народом. С глазу на глаз. В раскорячку. Двое людей моих, кони, барахло, серебро, косы, пленные — на заимке. Отсюда уйти… тут деда Перуна барахло, ещё — что вирниковыми оставлено. Упокойница и сам дед Перун. С которым непонятно что делать, но отпускать нельзя. И надо срочно взять у Николая серебро и послать Ивашку вдогонку — виру отдать. И надо как-то мужичков здешних организовать. А я в организации сельского хозяйства… Ну, понятно.

«Проблемы надо решать по мере их возникновения». Идиотский принцип дял поиска решения. В основе каждой проблемы есть человек. «Нет человека — нет проблемы». Что и отражается в русской народной мудрости: «Тут мы его и порешили». Логически продолжаем и приходим к тому, что младенцев надо давить в колыбели: «решать в момент возникновения».

Человеков надо «решать» дважды: в момент возникновения и в момент упокоения:

– Ивашко! Упокойницу обмыть, домовину сколотить. Объясни местным насчёт запаса. И про гробы, и про могилы. Барахло — в избу. Кто тронет… «пойдёт в запас». Остаёшься за старшего. Мы Суханом — на заимку.

Сухан рывком поднял Перуна на ноги. Дед немедленно плюнул ему на сапоги густой смесью слюны и крови. Выразился непечатно, попытался боднуть, завалился. Грузить такого буйного на лошадь — животину жалко. Пешки пойдём — я верхом не умею, Сухана лошади просто боятся. Странно: вроде бы из мужика просто «душу вынули». Всего-то. А в вот лошади и собаки реагируют как на нечто с непривычным и опасным запахом. Я этого не чувствую, но зверью домашнему верю. Никогда не слышал, чтобы от глубокого гипноза у человека менялся запах. Или что живой зомби пахнет не по-человечески. Но это, вроде бы, логично. Похоже, никто этот параметр просто не пытался контролировать. Учёные, факеншит. При всём моём к ним уважении.

Кстати. Об учёных. Два воздухоплавателя сели как-то на воздушный шар и поплыли. По воздуху, естественно, а не покурив то, что вы подумали. Утром, в густом тумане воздушный шар опустился на землю. Где — непонятно. Тут один воздухоплаватель другому такому же и говорит:

– Глянь, там человек по дороге идёт. Сбегай, спроси — куда это мы попали.

Посланный сбегал, спросил, вернулся:

– На математика нарвался.

– Как определил?

– Он сказал: Вы находитесь на земле. Ответ абсолютно правильный и абсолютно бесполезный. Чистая математика.

…

Ладно, вставили деду жердь под связанные руки, пошли.

Несломленный, непокорённый… упрямый и безмозглый — с какой стороны смотреть. Тащить его было неудобно — жердь надо держать с двух концов. А я ростом маловат да и весом легковат — как он рванётся — меня сносит. Мои надежды как-то договориться, образумить отставника таяли с каждым шагом. Дед рвался, плевался, матерился… Относительная тишина по маршруту следования установилась только после того, как у меня кончилось терпение: после очередного пассажа и «само-опрокидывания вместе со всеми», я исполнил наш исконно-посконный обряд: «ешь землю, сволочь». Пара горстей «родимой земли» в форме Угрянских суглинков ограничили децибелы по ушам, а попавшаяся на глаза «оглобля ушастая», которую мы упёрли деду чуть ниже затылка, в сочетании с ременной петлёй на шее, позволила ограничиться одним ведущим.

Сухан, выставивший рогатую оглоблю с дедом на конце, как винтовку на изготовку, выступал мерным, чуть ли не строевым шагом, подобно советскому солдатику-конвоиру при сопровождении марширующей колонны немецких пленных по Москве. А я шёл сзади и размышлял. О несправедливости мироустроения.

Вот — боевой офицер, положил всю жизнь свою на служение воинское, исполнения принятой присяги и возложенного долга. Получил местный эквивалент достойной пенсии — нормальное землевладение. И тут, «вдруг, откуда ни возьмись», явился какой-то сопляк, шпендрик плешивый с каким-то «бродячим театром». Типичное «дерьмо жидкое». И теперь «муж ярый», не запятнавший честь свою, отслуживший долгую и беспорочную, бредёт подобно дурному жеребчику в жёстких удилах, с вывернутыми за спину руками, задранной головой и подпёртой рогаткой шеей. Положение безусловно болезненное, безусловно — унизительное. За что?

«Офицеры, офицеры, ваше сердце под прицелом.

За Россию и свободу до конца.

Офицеры, россияне, пусть свобода воссияет,

Заставляя в унисон звучать сердца».

Таки-да. Но у нас тут… Не тот случай. Две мелочи мелкие: «За Россию и свободу…». Нет тут ни России, ни свободы. Ни по факту, ни даже на уровне идей. И «господин офицер» превращается в цепного пса: «рвать всех, на кого хозяин указал». В «боевого холопа» с главной и единственной целью: «исполнить волю господина своего». Велика ли разница между «воином храбрым» и «холопом верным»? Суть повседневной жизни обоих — исполнение приказа. Даже — ценой жизни, почти всегда — ценой чрезвычайного напряжения, мучений, просто неустроенности и неопределённости.

Классическая формула воинской присяги: «За веру, царя и отечество». Что именно — «за»? Умирать? Убивать?

«За веру» — этот «воин славный» должен меня немедленно убить. Мой атеизм здесь — достаточное основание для смертной казни. Католическая инквизиция никогда не сжигала людей — она просто лишала «упорствующих еретиков» своей заботы. И передавала в руки светских властей. Выход из доминирующей в данном месте и в данное время разновидности христианства, равно как и безбожие, являлись «изменой родине» по светским, не по церковным законам. Ибо у церкви — родины нет. Вот за особо тяжкое светское преступление неверующий или «неправильно» верующий человек и попадал на костёр.

«За царя» — царей здесь нет. Слово «царь» применительно к русскому князю есть скорее оскорбление. Но у всех здешних «боевых офицеров», у каждого — есть свой предводитель. Хозяин, сюзерен, господин. Как у холопа. Один из полусотни, примерно, рюриковичей. Которому данный «боевой офицер» предан. Не вообще, а конкретно вот этому потомку Киевского «робича». Основой службы в средневековье является «культ личности».

«Служили делу,

А не лицам»

Это, господин Грибоедов — ересь, подрыв устоев и вражеская пропаганда. «Делу» служат только церковники. Все остальные служат только конкретному хозяину. «И лично товарищу князю». Даже в Московское время присяга не содержит обещания служить «царю» вообще. Или династии. Только данному поименованному. Максимум — «и сыну моему». Точная цитата:

«Я, нижеименованный, обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, пред Святым Его Евангелием, в том, что хочу и должен ЕГО ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ, своему истинному и природному Всемилостивейшему Великому ГОСУДАРЮ ИМПЕРАТОРУ [Имя и отчество], Самодержцу Всероссийскому, и ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА Всероссийского Престола НАСЛЕДНИКУ, верно и нелицемерно служить, не щадя живота своего, до последней капли крови, и все к Высокому ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА Самодержавству, силе и власти принадлежащие права и преимущества, узаконенные и впредь узаконяемые, по крайнему разумению, силе и возможности, исполнять. ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА государства и земель Его врагов, телом и кровью, в поле и крепостях, водою и сухим путём, в баталиях, партиях, осадах и штурмах и в прочих воинских случаях храброе и сильное чинить сопротивление, и во всем стараться споспешествовать, что к ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА верной службе и пользе государственной во всяких случаях касаться может…»

Это уже присяга в Российская империя. Ни слова о России, народе, православии. Или хотя бы о правящей семье, доме… Только НАСЛЕДНИК. Хорошо сказано: «права и преимущества, узаконенные и впредь узаконяемые». Отберёт его ВЕЛИЧЕСТВО у кого-нибудь «права и преимущества», узаконит своим указом, а мы и рады: «одобрям-с». Всегда, «не щадя живота своего». Согласно присяге.

Государь наш, Павел Петрович, был человек многих удивительных свойств и соображений. Раз узаконил он право своё, а прочим — обязанность, что всяк едучий в карете должен при виде персоны государя остановиться и из кареты выйти. Говорят, что гуляя как-то в свою последнюю осень встретил он экипаж, в коем ехать изволила молодая супружеская пара. Бывшие при нём солдаты карету остановили, и ехавших в ней извлекли. Как по этикету придворному и установлено есть, поставили молодых супругов на колени перед государем. Государь-император изволил им своё отеческое внушение сделать. Да и отпустить с миром. Однако же погоды в те поры были холодные, вставать на колени пришлось возле кареты да и прямо в ноябрьскую лужу. Молодая была в тягости, от холода да от сырости занемогла и в три дня померла горячкой. Безутешный же молодой вдовец вскорости навестил Михайловский замок, где и приложил руку свою, как говорят иные, к затягиванию шарфа офицерского на шее Его Императорскаго Величества и Самодержавца. Вот и пошла с той поры русская ненародная мудрость: «В России неограниченное самодержавие. Ограниченное удавкой».

Люди же в тайных делах сведущие по сему случаю имеют обыкновение добавлять: «Точно — удавкой. Англицким мылом намыленной».

Озаботимся же вопросом душеспасительного свойства: было ли сие деяние «добром» или «злом»? Не для молодого гвардейского офицера — он-то свой выбор сделал. Для нас, грешных: как оценить деяние сиё? Можно назвать оного гвардейца борцом противу самодержавия, можно — мечом карающим в руце божьей, сокрушившим гордыню непомерную. Можно — мстителем за невинно убиенную супругу и младенца неродившегося. Или же сказать: изменник, подкупленный иноземным золотом, предатель, преступник, преступивший присягу и поднявший руку свою премерзкую на самое святое — на богопомазанника. Или просто — циничный карьерист, заработавший таким образом повышение в чине. Не всем же везёт как Скалозубу:

«Довольно счастлив я в товарищах своих,

Вакансии как раз открыты:

То старших выключат иных.

Другие, смотришь, перебиты»

На Западе этот феодальный «культ личности» несколько смягчается иерархией земельных отношений: «мой феод в этом домене. Кто в домене главный, тот и мне начальник». Но здесь, на «Святой Руси» «княжии» — безземельные. Чисто «служивые». Причём служат не на «договоре подряда», а на «подарках»: сколько князь соизволит дружине отстегнуть — то и счастье. С учётом благорасположения начальствующего, который из «отстёгнутого» тебе твою личную дольку выделил. Хватит на новые подштанники или нет — как господин скажет. Совершено зависимое положение. Как у холопа.

На Западе это требование личной преданности, «не щадя живота своего лизать только вот эту задницу» несколько ограничивается понятием «дом». Преданность предполагается ко всем членам правящего дома. И мерзавца, герцога Алансонского не могут тронуть, поскольку он — брат короля. Но других-то можно резать.

На «Святой Руси» только один «дом» — Рюриковичи. Все — родственники. И резать их нельзя. А вот людей их — можно.

Последнее, что хорошенького успел сделать Владимир Святой своему сыночку Ярославу Мудрому — пошёл на сына войной. Конкретно повёл своих матёрых русичей-гридней на их же воспитанников, учеников, частью — просто сыновей — на гридней сына своего. Собрался положить несколько сот лично знакомых, многократно помогавших и защищавших его «мужей добрых», друзей-приятелей, за расхождение с сыночком по теме: «а где моя долька с тех 400 кг серебра, на которые ты пермяков опустил?».

Самая большая сумма штрафа, упоминаемого в «Русской Правде» — тысяча гривен. Счёт, который князь Изя Волынский выставил Гоше Долгорукому за своих убитых «старост, огнищан, тиунов». Славные русские воины, дружинники княжии вырезали кучу других русских людей, мирных, безоружных гражданских чиновников, тоже — «княжих». Гоша «чистосердечно» признал, дал слово заплатить виру. Чем хорошо княжье слово: «сам дал — сам взял». Ни виры за убиенных, ни угнанные в результате этого избиения стада скота — возвращены не были. У Гоши ручонки не только длинные, но и цепкие: что попало — то пропало.

Не имеющие гарантированного дохода, лишённые права владеть недвижимостью, живущие на подачки господина своего, вынужденные убивать недавних сотоварищей, своих же воспитанников или учителей, лишённые нормальной семейной жизни, ненавидимые и ненавидящие, презирающие окружающих… Янычары «Святой Руси»… «Господа офицеры»…

Мономах использовал этих людей, чтобы собрать Русь под свою шапку. Он тщательно растил смену, учил молодёжь для сыновей своих. Но старший сын, Мстислав Великий, пережил отца только на восемь лет. А потом сыновья и внуки «собирателя земли Русской» сцепились между собой. И вот эти вооружённые и обученные «птенцы гнезда Мономахова» целую четверть века очень старательно, умело и кроваво резали друг друга. Каждый — во имя своего микро-царя. Многие — выросшие вместе, на Мономаховом подворье, почти все — знающие друг друга лично, многие годы.

…

Как-то мне это напоминает…

Осень 1991. Беловежская пуща уже прошла, «Союз нерушимый» уже рухнул. Вертолётное училище в Луганске. Из только что образовавшегося Министерства обороны Украины приезжает первый инспектор уже «самостийных» вооружённых сил:

– Паны охфицеры! Хто не буде воевать з Московщиной — геть со службы вильной, незалежной и самостийной Украины.

Такая проверка лояльности. Ну, вообщем-то они правы: если русский офицер готов воевать против России, то он и любой другой приказ выполнит. Хоть мирных людей в газовые камеры загонять. Или накрыть крупнокалиберными артиллерийскими снарядами спящий городок вроде Цхинвали.

Нужно решиться. Тут — служба, товарищи, семья, хозяйство. А там… И с обеих сторон на «господских» местах, в «хозяевах» всякое… «дерьмо жидкое». Только с одной стороны — Россия, а с другой… уже нет. Потом была Чечня, вот прошла Южная Осетия…

«Офицеры, офицеры, ваше сердце под прицелом»… Наше сердце. Под прицелом «наших». Только сменивших хозяина.

…

«За отечество». У деда Пердуна отечество — почти как у Пушкина:

«Нам целый мир чужбина

Отечество нам — княжее село»

Ни «Святая Русь», ни конкретное княжество Смоленское — отечеством не являются. «Родина» — это служба, это то, что осталось от нескольких сотен человек с которыми он рос, с которыми служил. Всё остальное — «чужбина». Земство, быдло, стадо.

И тут служба кончилась. С «родины» — турнули.

Эдуард Лимонов перечисляет довольно много своих претензий к Советской власти. Включая и необходимость эмиграции. Но среди всего этого множества есть одна фраза, крик души: «Из-за них мы с дочкой видим сны на разных языках». «Развести» с единственной родной душой… Чтобы возненавидеть «их» — вполне достаточное основание.

Но здесь и этого нет. Вообще — нет ни одной родной души в целом мире.

Отставка — и «пёс цепной» уже не имеет «ценных указаний», не имеет «ошейника хозяйского». Но стиль жизни, способ мышления сохраняется. Ракета класса «земля-воздух», потерявшая связь с центром управления и с неработающим устройством самоликвидации. Как та «украинка», которая, после пуска на полигоне в Крыму, при ясном небе завалила нормальный, полный пассажиров, лайнер российской авиакомпании у Новороссийска.

«За Россию и свободу …»

Русь — это только княжии. Свобода… — да нет тут такого. Есть — воля. Светлого князя, господина, хозяина, начальника. У остальных могут быть только своеволие, глупость и дерзость. Которые надо давить.

Он же не виноват в том, что вокруг ещё не доросли, что некому было его научить: «Это сладкое слово — свобода» и «лишь бы была Россия». Не виноват. Но невиновность не является основанием для освобождения от наказания. Наказание — вот оно, в моём лице. А за что? А ни за что — сложилось так.

Как-то жизнь свела меня с одним зекой. Расклад был такой, что просто «пальцы гнуть» нам быстро стало не интересно. После выкушанной первой литровки пошёл нормальный разговор. За жизнь. Мне было интересно послушать, ему интересно вспомнить. Вспоминал он как «вскрывались» подследственные в 80-х годах в Крестах. «Вскрывались» — это когда вены вскрывают.

Как режут себе бритвочкой вены на руках… неуравновешенные девушки — приходилось видеть. С тех пор вид «Невы» или «Спутника» в женских руках всегда… напрягает.

Но в Крестах вскрывали вены по-мужски — в паху. Если просвет кровеносного канала прорезан полностью, то через 10–20 минут на полу пол-ведра крови и смерть. Зека вспоминал своих сокамерников. Все попали примерно за одинаковое, делали и на воле, и в следственном изоляторе всё примерно одинаково. Одни выжили, другие умерли. За что?

Нормальный человек, мой современник из начала третьего тысячелетия, живёт в довольно устойчивых, относительно мало и предсказуемо изменяемых условиях. Чумы нет, разбойнички, которые — княжья дружина, не режут на дороге просто чтобы уменьшить налогооблагаемую базу недружественного владетеля. Землетрясения, цунами… «Не знаю где, но не у нас…». Пожары… да, это да, наше исконно-посконное. Но есть МЧС, есть страховые компании, есть помощь из федрезерва. И человеку кажется, что у него «всё под контролем».

«Всё схвачено,

За всё заплачено».

Это — иллюзия. Шаг в сторону. Даже не твой — кого-то рядом, или вообще на другой стороне планеты, и ты вылетаешь в новую ситуацию, в новую жизнь. Где «ты — никто и звать тебя — никак». И приходиться снова становится «кем-то». Потом снова врастаешь, укореняешься, с тобой снова начинают здороваться на улице, уже понимаешь «как здесь ходят, как сдают» и кто именно это делает. Снова начинает казаться: «Всё схвачено».

Я не знаю что лучше: жить в иллюзии на одном месте, или раз за разом создавать, строить себе эти иллюзии заново. Уже понимая их иллюзорность.

Русская народная мудрость в этой части очень неоднозначна. «На одном месте и камень мхом обрастает». Только что-то не нравиться мне перспектива стать булыжником обомшелым. «Под лежачий камень и вода не течёт». А под «не-лежачий» — течёт? Кому-то нравиться сидеть задницей в проточной воде? Я понимаю — лучше, чем в стоячей, но, может быть, попробуем сеть на стул?

Понимание того, что человек не может управлять обстоятельствами своей жизни, что к каждому слову о собственных планах, хоть бы: «Сегодня я лягу спать рано», нужно добавлять: «Если на то будет соизволение аллаха» приходит к моим современникам с возрастом и опытом. А вот здесь оно закладывается изначально, «с молоком матери».

Понимание, точнее — ничем не обоснованная убеждённость в том, что человек может управлять своей жизнью, у моих современников — с детства. Триста лет гуманизма, протестантизма, большевизма. «Человек — это звучит гордо», «Человек проходит как хозяин»… А здесь — этого нет. Мономах в своём «Поучении» постоянно плачется: «и вот я. ничтожный раб божий, единственно уповая на милость его…». И это постоянно и повсеместно.

И ни тут, ни там — нет третьего: человек может и должен управлять своей жизнью. Может и должен. Насколько ему хватает его собственных сил и умения. Неся ответственность за эффективность применения и текущее состояние того и другого. Не более и не менее, без иллюзий. Но… это уже мудрость.

Дед Перун мудрецов всегда полагал «дерьмом жидким»: «если вы такие умные, то почему строем не ходите?».

Вроде бы «не-мудрость» — не преступление. Но стремление построить свою сельскую жизнь по образу и подобию строевой… Гридни бы кинулись защищать своего командира. Грудью, ценой жизни. Присяга, воинское братство, сохранение единоначалия и боеспособности.

А смерды владетеля — нет. «Хозяин — барин». Хочет бабу свою зарезать, хочет драться — его дело. Боярич со слугами на владетеля напал — а мы причём? «Паны дерутся — у холопов чубы трещат». А оно нам надо? От этого чего, сенца прибавится? Нет? Ну, на «нет» и суда нет. У вас там дела боярские, нам невнятные. А шишки-то у нас будут.

В разные времена и в разных местах сходилось так, что надобно мне было «поднять народ». Бывало и так, что и из народа иные рвались «подняться». Ну, самых-то буйных да резвых я прибирал. Кого — в землю, кого — себе в службу. Однако же, как бы прельстительно сиё не гляделось бы по делам моим и надобностям сиюминутным, как бы советники мои мне сиё не советовали, но удавалось мне удержаться. Ибо поднять народ, втянуть смердов в споры да свары вятших — есть дело худое и вредное. И народу худо, и вятшим. Не трогайте людей мирных для дел воинских, не гоните овец волков затаптывать. То ваша забота, ваше дело, чтобы мирные люди мирно жили. И несчастья воинские их не касались.

Тот же воинский, походно-строевой стереотип довлел Перуну и в отношении с жёнкой.

«Мы берегли свою свободу.

А сберегли мы не её,

А одиночество своё».

Сводил бы он свою бабу под венец, и мог бы убивать её спокойно. А так нарвался на виру, дал мне кончик, за который я потянул и вытянул. Всю Пердуновку. И его смерть. Потому что измениться он не может и не хочет. Потому что он твёрдо уверен: «удар сокола» в голову никто не переживёт. И он прав. Я — точно не переживу. Поэтому единственный выход для него — умереть. До возможности нанести удар. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Иначе… — мне могилку можно копать маленькую.

Но вот немедленное исполнение вынесенного приговора… как-то я… не умею. Нет, убивать я здесь уже научился. Количество жертв… можно звёздочки по всему фюзеляжу рисовать. Но это всё было как-то… спонтанно. Как-то… не заблаговременно спланировано. Даже «горлолом» в отравительской веси — меня в тот момент ещё трясло от попытки селян и селянок «умиротворить» меня до полностью дохлого состояния.

А тут как-то… Спокойно, где-то даже академически: «Вот этому персонажу надлежит закончить своё пребывание в юдоли земной. Выбирайте наиболее подходящее время, место, способ, обстоятельства». А я знаю — какие это: наиболее подходящие? А может — не надо, может обойдётся как-то? Ну, поумнеет он, образумится. Поставит свой немалый боевой опыт на службу прогрессу и развитию в моём гуманистически мыслящем лице? Или просто будет добывать «хлеб насущный в поте лица своего»? Я ему земельку дам, коровку. Неволить сильно не буду, податями там давить или повинностями. Бабу подберу не такую… стратегически мыслящую. А? Ведь грех же смертный! Смертный грех, если кто не знает — это который не смывается смертью.

Засунь себе, Ванька, свои самокопания… в место для самокопания. А поскольку «смертный грех» остаётся на душе и после смерти, то и убивать деда будешь ты сам. Потому как у туземцев — душа. А у тебя — всего только психо-матрица. Потому что они верят в бога, и в загробную жизнь, и в Страшный суд. «Боже сильный, боже правый». Не в смысле: «не левый», а в смысле… ну точно не «левый»!

А я люблю вспоминать «Непричёсанные мысли» Ежи Леца:

" — Верите ли вы в бога?

– Конечно. Если он есть»

Так что у тебя, Ванюша, не «всего только психо-матрица», а «ого-го какая штука!». Существенно повышает свободу личности! В части очистки мира от других личностей. Плохих, гадких, вредных. Свобода ассенизатора. «Всё дерьмо — ваше. И ни в чём себе не отказывайте».

…

«Дерьмо» в моё отсутствие на заимке, было уже подвергнуто первичной переработке. Несколько неожиданным образом. Я же велел Ноготку сделать так, чтобы «сладкая парочка» более не бегала. Кудряшок лежал во дворе на земле на животе и скулил. Ноготок сидел у него на спине и старательно заматывал ему ступню ноги тряпкой. Вторая уже напоминала надетый музейный бахил.

– Это что?

– Чтоб не бегал.

Ну, это я и так сообразил. Только не понял, как обувь, принятая к обязательному ношению в зонах вакуумной гигиены, решает проблему излишней свободы перемещения своего носителя. Николай немедленно кинулся просветительствовать:

– Ты ж сам рассказывал. Про каких-то поганых, ногаев что ли. Они-де, непокорных полонянок в степи бросают. А прежде разрезают им подошвы, набивают в разрез сечённый конский волос и зашивают. Не убежишь. Ну, мы так и сделали. Только ж он тебе живой надобен. Вот мы раны подорожником обложили и тряпками всё замотали. Вроде, и ходить не сможет, и сам не сдохнет.

Прогрессор хренов! Думать же надо когда рот открываешь! Что ты тут вообще хорошего спрогрессировал? Дамские чулочки с лифчиком, «убийство при попытке бегства» да «следственный эксперимент». А, ещё — публичная порка взрослого свободного человека плетью по голой заднице. И «махнём не глядя» для превращения уважаемого владетеля, боевого ветерана в раба, в холопа.

Единственное полезное: коса-литовка. Да и то — только два опытных экземпляра. Кпд у моего прогрессорства — как у паровоза. И теперь вот — «нарезка ступней непокорного пленника по-ногайски». Интересно, прогрессорство всегда подразумевает внедрение чего-то доброго, прогрессивного в целевое общество. Только предки, как и потомки, дети наши, всякую гадость, негатив ловят на лету, а вот что-то позитивное, добропорядочное, упорно не воспринимают.

– Ты вот не сказал — как разрезы вести. Так мы прикинули и сделали: два — поперёк пятки, два — поперёк по подушечкам под пальцами. Как думаешь — хватит? Или надо ещё и вдоль резать?

Здорово — мой собственный ливер уже не реагирует на такие подробности. Сильно ты, Ванюша, изменился. История с кузнецом весьма тебя… продвинула. Вот, сделал единственное полезное дело — косу построил, и уже привык. Привык, что живых людей можно резать, можно забивать кнутом до смерти. Если дело и дальше так пойдёт — к первой паровой машине уже и массовой забой безоружных пленников по Тамерлану будет нормой жизни.

– А бабёнка где?

– А вона, в углу.

В углу двора к столбу забора была привязана Кудряшкова жёнка. От вчерашней весёлой, резвой, светившейся от счастья девчушки, остался только общий рост. Без одежды, с распущенными, свалявшимися в космы волосами, с расцвеченными синими полосами спиной, ягодицами и ляжками, с потёками засохшей крови на внутренней стороне бёдер и под носом, она имела странно пятнистый вид. Над ней кружил столб жужжащих мух.

– Мы её, стало быть, за руки к столбу подвесили, выпороли маленько прутом, да и навозом конским жидким обляпили. Постоит маленько на солнышке, мух покормит — в разум войдёт.

А вот это явно вполне местное, святорусское. Без моего прогрессорства. И надолго: точно воспроизводит картинку, которую один из русских писателей описывает в середине 19 века при посещении поместья своего соседа. Кстати, российского дворянина, милейшего человека, не чуждого изящной словесности. Только там у столба стояла голой и кормила навозных мух девочка-служанка. Что-то она с одеждой барина не так сделала — то ли кальсоны барские не погладила, то ли наоборот — подгорели они под утюгом.

– Глава 81

Я как-то отвлёкся, как-то подзабыл про деда Пердуна. Но тот напомнил: стоя на коленях посреди двора, выплюнул, наконец, всю русскую землю. Которой я его накормил. И возвысил голос. «Не могу молчать». Не можешь — не молчи. Но зачем же обязательно материться?

Всё, Ванюша, слушать это поток оскорблений лично ты можешь без ограничений. Этот кусок говорящей микроплазмы может и дальше сотрясать воздух, потому, что оскорбить тебя он не может. Как воронье карканье. Но есть люди вокруг. Для них этот бред акустический — плевок тебе в лицо. Если ты это пропустишь — они так и запомнят: бояричу Ивану можно и в морду харкнуть. И он — утрётся. Где, как, когда это их ошибочное представление даст отдачу — неизвестно. Можно ли будет «вправить им мозги» простым разговором, или придётся забивать кнутом до смерти, как того же кузнеца — один бог знает. Не хочешь терять своих людей — не давай им возможности оказаться в ситуации, когда тебе придётся выбивать из них иллюзии.

– Деда — к столбу.

– Как бить-то? Плеть брать или кнут?

– Нет, Ноготок. Это не твоя работа. Мне Сухана учить надо. Ну, мертвец прямоходящий, бери свой дрын прямолетящий.

Я чту закон. Я не империалист-колонизатор — я чту законы той местности, где нахожусь. Это британский министр может сказать по случаю законодательно обоснованного отказа России выдать подозреваемого в убийстве: «Когда Великобритании нужно — многие страны и собственные законы меняют». А я на «Святой Руси» следую «Русской Правде». Там сказано: хозяин может убить своего холопа. Без объяснения причин — как отказ американского посольства во въездной визе. По «Правде» есть ситуации, когда господин обязан казнить раба, есть ситуации, когда господин обязан казнить всех рабов и рабынь в доме. Но это обязанности. А право — в любой момент любым способом по своему усмотрению. Право собственности над «орудием говорящим», скотинкой двуногой. Вот если спьяну — плати виру князю. Но я хмельного уже столько времени в рот не брал.

– Сухан — работаем.

Я указывал точки — Сухан бил своей жердиной. В четверть силы, в пол-силы, во всю силу. У меня нет за плечами школы штыкового удара. Так что приходится соображать самому, основываясь на здравом смысле и результатах эксперимента. Например, очень эффективная вещь — тычок в кадык, здесь не проходит. Ударом по кадыку был в своё время убит в Москве молодой спортивный парень, журналист. Потом было громкое дело.

Перебить дыхательное горло — один из трёх способов смерти при повешении. Два других — перелом шейных позвонков и собственно удушение-асфиксия.

Перелом — обычная причина смерти казнимого на виселице. Именно так, например, умер Рихард Зорге. Вообще, при достаточной длине верёвки асфиксия не наступает, так как смерть происходит от перелома шейных позвонков. Так умерли почти все казнённые декабристы. А вот Подтелкова — командира первого отряда красных казаков из «Тихого Дона» именно задушили. Его повесили и, по недостаточной высоте виселицы, вынуждены были отрывать землю у него из-под ног. У уже повешенного, ещё живого, душимого верёвочной петлёй.

На этом же принципе постепенного удушения построена классическая гаррота. В отличие от «каталонской», где затягивающий петлю винт снабжён остриём, которое при повороте постепенно ввинчивается в шею осуждённого и дробит ему шейные позвонки. Вопреки сложившемуся мнению, такое приспособление было «гуманнее», так как жертва умирала быстрее. И «гуманность» эта, как единственная форма смертной казни в Испании, процветала с 1828 по 1974 год.

Как бы мне, при всём моём гуманизме, демократизме и патриотизме, не спрогрессировать «каталонскую» гарроту в «Святой Руси». Зачем в мировом историческом процессе появление термина «русская душилка»? Или — «московская шееломка»? Вот как проболтаюсь… Во сне или спьяну… Как-то не думал раньше, что прогрессорство требует такого жёсткого подхода к обеспечению секретности информации. А, всё равно: прогресс неостановим, неотвратим и безысходен. Не я — так другой. Придумают, освоят, применят…

Но не сразу — всеобщая бородатость здешнего мужского населения сильно ограничивает инструментальные возможности по теме «хрип гаду перервать».

У Перуна шея и так короткая, а тут он ещё и голову втягивает, челюстью закрывает «направление главного удара». «Чем закрылся — тем и обломился». Правильно направленная ёлка нормально ломает подставленную нижнюю челюсть. Дед завыл так, что я даже испугался. Кудряшкова жёнка очухалась от своего беспамятства и, не обращая внимания на навозных мух, вывернула голову, чтобы лучше видеть происходящее. Глаза её, с расширившимися от боли зрачками, приобрели постепенно осмысленное выражение. Выражение ужаса, отвращения и… интереса. Очень своеобразный взгляд у самого Кудряшка — остро любопытный. А вот Ноготок рассматривает происходящее спокойно, профессионально-внимательно. Пока дед выл и корчился от боли, мы перевязали его по-свободнее. Практически — только связанные спереди кисти рук и довольно длинный ремень от них к забору. Успели вовремя — дед сменил тональность воя и кинулся в атаку.

Удивительно, но факт: русский крестьянин спереди практически не пробивается. Гениталии закрыты длинной рубахой, солнечное — связанными руками. Которыми он чуть не перехватил жердину.

– Давай, Сухан, быстрее. И резче. Голову не трогаем — работаем по конечностям.

Вообщем-то, для того и перевязывали, чтобы предоставить больше пространства для движения «цели». Учиться надо, приближая условия применения к реальным. Давай Сухан, выбираем следующую точку. С учётом возможности маневра живого тренировочного чучела.

Тут мне кое-какие Саввушкины уроки вспоминаются. Собственно коленка, например, на слабый прямой тычок почти не реагирует, но вот точки чуть выше и ниже, и если под правильным углом… Дед свалился на колени, сплёвывая себе на бороду слюни, сопли и кровь от сломанной челюсти, потряс головой. Потом начал тяжело подниматься… Поднялся.

«Лучше умереть стоя, чем жить на коленях». Как «лучше», так и сделаем.

Сухан повторил серию по другой коленке. Неправильно — не учтена зеркальная симметрия. Исправили, пошли дальше.

На Перуне не боевой сапог, а простой кожаный — можно проверить тычок по подъёму стопы. Получается хорошо. Но — только первый раз. А теперь сменить хват правой и явно вниз. С перехватом не получается — дед отпрыгивает. А если сбоку, по косточкам лодыжек? Одну ногу успевает убрать, а вот по второй… смотря как она стоит…

Дед уже не смог подняться, отполз на коленях, прижался спиной к забору и рычал. Ну, деваться некуда — приступаем к голове. При диаметре рабочего конца еловины около 5 сантиметров выбить глаз у этого неандертальца прямым тычком не представляется возможным. А если под углом?

– Нет, Сухан, не в ту сторону, не к носу, а к виску. Дай-ка я. Смотри как я делаю: еловина идёт по ладони левой свободно, нигде её не зажимаешь, правая кисть расслаблена, даже отстаёт. Ты ею тянешь. И только в момент соприкосновения досылаешь кисть вперёд, толкаешь. И — резко фиксируешь.

Факеншит уелбантуренный! «Ванюшка, да с потрошками». Как супчик… Переоценил ты толерантность своего ливера, Ванюша. Проблевался? Губки утёр? Вот и хорошо. Вспомни русские былины: Илья Муромец вот так Соловья-разбойника и взял — «выбил ему око с окосицией». Потом повязал, у стремени привязал и повёз вот это… вот такое… с выбитым глазом и… хирургически удалённым виском… в Киев. Дорога была тяжёлая, дальняя, но весь натюрморт никак не повлиял на аппетит. Ни богатыря, ни его коня, ни князя Киевского, которому этот подарочек и достался. А уж людям Киевским попинать такое вот одноглазое — и вовсе было в радость и в развлечение.

До уровня подвигов богатырских я ещё не дорос, но технологию нанесения былинных увечий уже освоил.

Перун лежал на боку, зажимая ладонями связанных рук рану. Сквозь пальцы, по кистям, по рукавам текли остатки глаза, кровь, ещё что-то чуть светлее крови. Второй глаз на разбитом лице смотрел злобно и вполне разумно. Потом взгляд начал мутнеть, веко задёргалось и опустилось. Следующий вздох деда перешёл в хрип. Хрипы. Потом начали беспорядочно дёргаться ноги, пару раз сжались кулаки. И разжались. «Он уходит! Мы его теряем!». От попаданца не «уходят», от попаданца — умирают. Умер.

Он умер, а я пока нет — переходим к следующей серии мыльной оперы под названием «Моя единственная жизнь».

– Николай! Ты ещё здесь?! Коня заседлал? Серебро взял? Серебро — Ивашке отдашь. Пусть немедленно гонит вслед за вирником и отдаст ему кису. Сегодня же. До заката. Сам останься в селище. Перепишешь и людей, и майно, и чего там от княжих осталось. Бересты возьми. Местным скажи: пусть две могилы копают и две домовины строят. И ещё: Фильку и белобрысый там есть — сюда верхами не медля.

– Господине, может не надо сразу? Прибрать бы тут пока, кровищи-то… Увидят они сотника Перуна битого — звон пойдёт…

– Нет тут сотника Перуна. Утром был, а к обеду — весь вышел. Стал мой раб — Пердунишкой звать. И раб этот — помер. Попал под дерево. Вот под эту жердь еловую. Так людям и скажешь, ежели спросят. А если у них от этого звон пойдёт… «На чужой роток не накинешь платок» — русская народная мудрость. Скачи быстро!

Наконец, мы втроём приступили к уборке территории. Да уж, намусорили. Колодца на дворе нет — воду из бочажка с луга таскать приходиться. Антисанитария сплошная. Воду надо кипятить. Ну, это ж просто — затопим печку… Ага. Печку топить — дрова нужны. Полешки. А их тут — только сидеть. Ну, и Николашку по уху бить. Нет на Руси поленниц.

Ме-е-едленно.

На Руси нет поленниц.

То, чем здесь и в моей России топят дровяные печки называют одинаково — дрова. Слово и назначение — одно и тоже. А вот вид и способ получения… Здесь это либо куски, обрубки тонких брёвен — жердей, либо щепки — сколы брёвен неправильной формы.

Есть целый набор поговорок и неписаных правил и обычаев вокруг этого. «Лес рубят — щепки летят» — русская народная. То мы её сами помним, то нам власти напоминают.

Но здесь есть и ещё. Например, плотники рубят избу, обрубают бревна на подворье. Любая женщина, сама или с детьми, имеет право собрать отлетающие щепки и унести. «Вдовья доля». Плотникам приходиться останавливать работу: отлетит чурбан из-под топора и зашибёт, или щепка — и глаз выбьет. Жалко же. А прогнать нельзя. Если отлетевший кусок искалечит женщину или её ребенка — по-ахают, по-вздыхают и всё. «На всё воля божья». Если прогонишь — слава жлобов привяжется навсегда. И не к конкретному Ивану-Селивану, даже не ко всей этой артели — «костромские щепок вдовам не дают». Всё — больше заказов в этой местности у твоих земляков не будет. Одно-два поколения — минимум.

А поленниц нет по простой причине: поперечных пил на Руси мало. Это в третьем тысячелетии «Дружба-2» — пила двуручная — в каждом дворе. А здесь — топор. Топором колоть хорошо вдоль древесного волокна. А вот поперёк бревно прорубать… А бревна на дрова и не перерубают — их щепят. «Обгрызают» топором по концам, откалывают щепки. Ими и топят. Такие «обгрызенные» бревна путешественники отмечали в сибирских деревнях даже в начале 20 века:

– А что ж не попилите, не сложите аккуратно в поленницы?

– А на чё? И так сойдёт.

Мне — не сойдёт. Только вот так сразу, на щелчок пальцев, двуручную пилу в каждую избу — не спрогрессируешь.

Вот реальная жизнь прогрессора: решить кому бревна на дрова переводить, кому воду носить. Самому выскоблить старое гнилое корыто. Тут Сухан-водонос пропал. Пошёл искать — указанный бочажок он вычерпал, к соседнему перейди не может — зомби же. Поменял источник водоснабжения, только вернулся к заимке — вой. Ноготок начал кипятком корыто промывать, Кудряшкова решила, что мы её сварить решили. И съесть. Живучи на Руси бабы: то без чувств у столба висела, а то орёт благим матом. Насчёт мата — это не фигура речи.

Кстати, анекдот насчёт дам и «съесть».

Клуб «Кому за тридцать». Дама сняла мужичонку, привела домой, напоила хорошенько и в постель. У неё, правда, критические дни. Но обоим уже всё равно. Утром мужичонка просыпается — никого нет. Помниться всё смутно. Посмотрел вокруг: вся постель в крови.

– Убил!

Надо как-то выбираться. Встал, к зеркалу подошёл, на себя посмотрел.

– И съел!

…

Добавили в корыто холодной воды, вкинули туда бабу поротую. Отмокать. Чтоб не утопла — положили поперёк Суханову еловину. Волосы бабы на жердь намотали — голова будет сверху. Тут, на жердь глядючи, Ноготок и поинтересовался. Насчёт способа выведения деда Перуна «из число живых»:

– Господине, а где ж ты про такой хитрый способ смертной казни вызнал?

Я сразу как павлин хвост распустил, закукарекал про штыковой удар, про новые технологии в части тактических приёмов пехоты. «Русские чудо-богатыри», «пуля — дура, штык — молодец», «матушка пехота — царица полей»…

Ноготок послушал, подумал, ушёл куда-то. Потом возвращается, тащит хрень круглую. Слово из трёх букв. Не то что вы подумали, но все мои мысли и замыслы насчёт прогрессирования в среднее средневековье штыкового удара… — «медным тазиком». А слово это их трёх букв: «щит». Не «шит» или там «шиит». Именно что через «щ».

Ноготок внимательно посмотрел в моё расстроенное лицо, вздохнул и буркнул себе под нос:

– Хорошо, что Ивашки нет. Он бы… сильно смеялся.

Снова подумал и добавил:

– И — Чарджи. Хорошо, что нет.

Ой как стыдно! Идиот кретинистый — это я. Бестолочь и неумейка. Как стыдно быть бестолковым! Элементарные вещи…

Вся тактика, всё обучение пехоты в этом средневековье, и ещё лет пятьсот вперёд, и назад аж до глубокой древности, строится вот от этой штуки. Воин не идёт в бой без щита. И не возвращается без него: «Со щитом или на щите». Боец без щита — это не просто «вояка битый», это — «трус позорный». И в этом есть смысл: большие щиты, как и многие средние, крепятся на человеке тремя-четырьмя ремнями. Рыцарская «повеса» так и называется, потому что, прежде всего вешается на шею. Пехотные щиты одеваются на левое плечо, на левый локоть и рукоять или ремень — под левую ладонь. Выкарабкаться из всего этого в плотном пехотном строю просто невозможно — места не хватит. Нужно сначала сбежать из строя, оставив на своём месте дырку, через которую враги будут резать твоих боевых товарищей, потом вывернуться из ремней, потом «смазать пятки салом». Совсем не — «я там по запарке чисто случайно фуражечку обронил».

Слабым утешением моим являлась общая безграмотность моих современников, как попаданцев, так и авантюрников вообще, в этой части. Вру, есть пара исключений. Но нормально всё крутится вокруг мечей, всех тянет на подвиги в форме дуэли. А то, что, например, в XVI веке под мощным влиянием итальянских школ фехтования в Англии и Франции кулачный щит настолько вошёл в моду, что молодые люди носили его везде с собой, подвешивая к шпажному ремню. И этой штукой ломали клинок соперника во всяких таких дуэлях… Это уже потом пошла дага или кинжал как второй клинок. Потом кто-то сообразил, что шпага — не только атакующее оружие, но и блокирующее. Левая рука стала свободной и Д'Артаньян где-то у себя в Гаскони подхватил манеру фехтования в пол-оборота к противнику. Всякие… мушкетёры с гвардейцами дрались ещё «грудь в грудь», а у этого семнадцатилетнего деревенского парня была более продвинутая манера боя: площадь возможного поражения меньше и жизненно важные органы от противника — дальше. Почему этот мальчик и уцелел.

А в Англии ещё в начале XVII в войсках использовались круглые щиты, но оснащённые в середине приспособлением для стрельбы. В этом случае колесцовый замок помещался внутри щита, а короткий ствол выступал из центра.

Щиты по своему разнообразию и значению для воина не уступают мечам. Именно щит прибил Вещий Олег на ворота Царьграда. А при взятии Иерусалима, когда озверевшие от прикосновения к камням, по которым ходил сам Иисус, крестоносцы несколько дней подряд резали местных, и даже прямые приказы предводителей, даже герцогские и графские знамёна, не останавливали дорвавшихся до святости европейцев, только щит рыцаря, повешенный на ворота дома, охлаждал головы. Ибо означал и право гербоносца на владение данной недвижимостью, и защиту спрятавшихся внутри жителей. Неспрятавшихся резали и на крыше Аль-Аксы, и в притворах христианских церквей. И кровь у «Стены плача» стояла по брюхо лошадей.

Викинги, выходя на своих драккарах в поход, вывешивали щиты на бортах снаружи. Не сколько для защиты от вражеских стрел, сколько из-за тесноты внутри корабля. Это стало настолько устойчивым стереотипом, что когда Вильгельм Завоеватель отправился завоёвывать Англию, он специально приказал убрать навешенные на борта щиты внутрь. Сохранить в тайне отправку огромной по тем временам семитысячной армии, собранной по всей Северной Франции — невозможно. Но пошла дезинформация. Как в сообщениях ТАСС: «Германские войска отводятся в восточные области Германии на отдых». А совсем не то, что вы подумали.

Сакского короля Гарольда такое «нарушение обычных правил войны» так возмутило, что он, едва отбившись от норвежцев, кинулся навстречу нормандцам даже не дожидаясь подкреплений, не смотря на построенные Вильгельмом полевые укрепления под Гастингсом — атаковать мерзавца не медля! Атаковал. Англосаксонских королей больше не было. Начались нормандские. А в Англии пошла всеобщая перепись населения. Современники называли: «Книга страшного суда».

Можно вспомнить лёгкие узкие щиты зулусов, щиты апачей с прикреплёнными для ослепления противника зеркалами, щиты фракийцев размером в два кулака. Или амортизационные щиты индейцев Великих равнин, которые имели набивку из шерсти между самим щитом и наружным чехлом.

Удивительны щиты галлов: вертикальная восьмёрка с косым пояском. И с нарисованными в обеих половинах спиралями друидов. При правильном движении опытного бойца такой щит вводил противника в ступор. А зарезать человека в трансе — милое дело.

В легионах Цезаря во время Галльской войны было поначалу мало опытных воинов и много новобранцев. Но римская пехота сильна не отдельными уникальными бойцами, а множеством весьма средненьких, но единообразно и единовременно действующих воинов. Система, машина. С хорошо продуманным немногими светлыми головами вооружением. Против щитов противника римские легионеры имели специальное оружие. Как фаустпатрон против танков.

Дротик-пилум со времён Мария стал обязательным оружием каждого легионера. 1.5 — 2 метра длиной, половина — ясеневая палка, половина — дрянное мягкое железо. Только сам зазубренный, в ладонь, примерно, размером наконечник — жёстко закалён. Им-то и пробить что-то затруднительно. А и не надо — главное попасть. В щит. С малого расстояния — с 10 шагов. Не надо нам олимпийских рекордов по метанию копья, не надо супер-меткости «в глазик, чтобы шкурку не попортить». Самая большая, самая выставляемая часть вражеского вооружения. Вблизи. Они же сами нам это под нос подсовывают! Ну и кидаем! Попал? Теперь побежали.

Жёсткое зазубренное остриё застревает в щите противника, мягкий железный стержень под весом палки прогибается, и хвост палки тащится по земле. Добежал, принял на свой щит вражеский удар. И наступил на этот хвост ногой. У противника щит уходит вниз, отцепится быстро от щита он не может… Он — твой. Голенький. Хочешь — руби, хочешь — коли мечом-гладиусом. Часть противников вообще не носила доспехов на левом плече — зачем? Там же щит. А гладиусом можно не только рубануть по открывшейся шее или ключице, но и уколоть через верхний край опустившегося щита. Прямо в сердце.

Римляне настолько понимали важность щита, что и меч носили на правом бедре. Чтобы воин, вытаскивая меч, не смещал свой щит, не открывался перед противником хоть бы и частично. Только высшее легионерское начальство носило мечи на левом боку. Ну да им в драку не лезть, щит не таскать.

Мы как-то воспринимаем историю… изотропно: «ну, они где там, с какими-то щитами бегали». Легионеры половину римской истории «бегали» со щитами в форме усечённого овала. Потом перешли на прямоугольные. Без вот такой замены — нормальной римской черепахи не построишь. И жизнь конкретного персонажа, зависит не от его умения фехтовать, которое в этих рубках-свалках никому не интересно, а от умения владеть именно той разновидностью щита, которой остальные владеют «здесь и сейчас». Иначе — ты в строю дырка, ты — первый покойник.

В ранних упоминаниях греков о стычках со славянами отмечается, что щиты у славян очень прочные и трудноносимые. Тяжёлые. Причём сами славяне не имеют ни шлемов, ни панцирей.

Толстая деревянная конструкция примерно метр диаметром, 5–6 сантиметров толщиной по краю и 7–8 в середине. Берём две доски-сороковки, сбиваем их вместе, вырезаем метровый круг…. Раз-два взяли! Здесь примерно 0.1 куба лесоматериалов. Обычно: клён, пихта или тис. Снаружи, в центре — металлический, железный полушар — умбон. Диаметр 12–18 сантиметров. Его «юбка» прибита к дереву гвоздями, по краю щит оббит оковками: полоски 6 на 2 сантиметра, согнуты посередине. Что было понятнее: удельный вес клёна — 0.53-0.81. Вес щита получается 50–80 кг.

Подняли, на левую руку закинули. Держим. Чего стоим, кого ждём? — А врагов ждём. Вона они — по полю скачут.

«Да что ж они распрыгались как бесы?!

Весёленький пролог у этой пьесы».

Длительное стояние под стрелами противника — типовой пролог почти любой «пьесы» из репертуара «Святая Русь отбивается от поганых».

Общее правило: движущемуся стрелку попасть по неподвижной цели легче, чем неподвижному по подвижной. На этом принципе строилась первая атака союзной эскадры против Севастополя в Крымскую войну, на этом же — столь любимые киношниками конные атаки индейцев в вестернах. Ташунка Витко, вождь племени оглала из народа дакота, проскакал перед строем Седьмого кавалерийского полка армии Соединённых Штатов в битве у Литтл-Бигхорн. Сотни стоявших на месте американских солдат не смогли попасть в одного всадника.

Вот так же воюют и здешние степняки: пеший строй стоит часами под одиночными стрелами редких всадников. Пока степняки не вымотают пехоту, жарой, жаждой под степным солнцем, затекающими под тяжестью амуниции мышцами — в атаку не пойдут. Можно попробовать самому — какого оно. Просто встаньте на месте и стойте. В очереди, например. От восхода до заката. А с этой дурой на плече? Даже в российской императорской армии полная выкладка солдата должна была укладываться в два пуда. А тут только щит — три-четыре. В русских летописях этого времени постоянно встречается фраза: «а брони везли сзади на возах». То про одного князя, то про другого. Кстати, коню тащить на спине двух (по весу) всадников — тоже не сладко.

«Боливар не свезёт двоих». Даже если «второй» — круглый и деревянный.

Как только народ разбогател и стал делать «нательные» доспехи типа шлемов, панцирей или кольчуг, старый круглый тяжёлый щит стал меняться.

Вот ещё загадка: этот тяжёлый круглый щит в военном деле называется варяжским. И это правильно — есть найденные при раскопках в той же Бирке. А вот в геральдике название «варяжский» или «норманнский» закрепилось за треугольным щитом. В трёх разновидностях: с сужением в верхней части — норманнский готский, просто треугольный — норманнский старофранцузский, миндалевидный — норманнский русский.

Норманнский щит из дерева с меловой грунтовкой, узкий, внизу заострённый, а вверху закруглённый, может рассматриваться как прообраз всей позднейшей формы щитов средневековья. Эта форма щита позволяла защитить от ударного оружия пешего и конного воина от ног до плеч.

Все эти варианты вот из этого времени. В котором я тут бегаю, прыгаю, прогрессирую и факеншитирую. В следующем столетии эти конструкции станут стандартами, будут массово распространены. А пока отдельные кутюрье и модные дизайнеры («щитовики»), населяющие в больших городах целые улицы, только-только придумывают свои «коллекции смелых решений». И первые манекенщики уже выходят и дефилируют. Правда, не по подиуму, а по полям сражений.

Общий круглый тяжёлый щит трансформировался в два разных: для конного и для пешего воинов. Требования разные: чуть вылезли из полной нищеты — пошла специализация.

Всадник мечтает освободить левую руку, чтобы нормально управлять конём. И через двести лет после моего «сейчас» — появится мадьярский тарч.

А у пехотинца своя забота: «не хочу таскать тяжёлое дубьё в руках». И появляются стоячие пехотные щиты.

В «Слове о полку…» сказано:

«Дети бесови кликомъ поля прегородиша, а храбрии русици преградиша чрълеными щиты».

Цвет — понятно. Но мне, пожалуйста, про размер и форму.

Традиционно пехотный стоячий щит относят к 14 веку. Столетняя война, генуэзские арбалетчики и английские лучники доказали свою эффективность. Арбалетный болт, выпущенный из мощного арбалета, мог пробить доспех рыцаря, поэтому арбалетчики ценились гораздо больше, чем простой пехотинец. Арбалетчиков, помимо личной брони, защищал щит «павеза» различных форм.

На Руси пехота вообще имеет большее значение и до Столетней войны. Причём не только стрелки, а и обычные копейщики. Из-за специфического противника. Мечемахателей и на Руси, и в Европе примерно одинаково. Но здесь непропорционально много мастеров стрелы пускать. И почему-то все с той стороны, из — «бесови дети».

Чтобы эффективно применять пехоту и нести при этом минимальные потери в живой силе, нужен щит большого размера, который закроет пешего воина с ног до головы. Такой щит должен быть достаточно крепким, для того чтобы стрелы не пробивали его, но при этом он должен быть лёгким, чтобы его мог носить без усилий один человек. Так в Европе был создан стоячий щит (нем. Setzschild), или большая павеза (нем, Pavese). Этот щит был из дерева, обтягивался кожей, поверх накладывался тонкий меловой грунт, на который темперной краской наносились эмблемы с надписями, частью геральдическими, частью религиозными. Форма стоячего щита в основном представляла четырёхугольник. По центру идет вертикальный, полый внутри жёлоб, который на верхнем конце заканчивается выдающимся вперёд выступом. Внутри крепились кожаные ремни для переноски, ниже которых находилась ручка. По летописям — павеза появляется на Руси в 14 веке. Но стоячие щиты уже есть здесь в 12 веке. Ими-то «храбрые русичи» и перегораживают поля.

Пожалуй, последнее слово в конструкции щитов для пехотинцев останется за Россией. В 1914 году в Российской империи будет изобретён и опробован уникальный щит: лежачий. Индивидуальное средство защиты стрелка на поле боя. Похож на бронированную черепаху с роликами на брюхе. Этакий персональный танк с мускульным приводом. В серию проект не пошёл — поле боя неровное. Кататься ползком по воронкам от снарядов — тяжело.

Круглый тяжёлый щит сейчас, в 12 веке, отмирает, павезы ещё нет. В ходу «миндаль во весь рост» — сверху закруглено, снизу — остро. Но его уже не надо держать в руках часами. Нижний конец втыкают в землю и подпирают ногой. Владимирские пешцы идут в бой босыми. Вот босой левой ногой нижний конец и подпирают. Это такой фирменный кураж.

«Я стою на берегу — —

Не могу поднять ногУ.

Не ногУ, а нОгу,

А всё равно — не мОгу».

Так позднее у французских дуэлянтов была манера развязывать ленты на башмаках. Типа: вот я тут стою и с места не сойду. С развязанными шнурками, как и босыми ногами — по полю боя не побегаешь. Правда, если уж полный разгром — удирать босиком легче.

Сдвинуть такую «заглублённую в грунт» конструкцию — практически невозможно. Сам воин защищён и над верхней кромкой виден только шлем и глаза — не попасть.

Пехотный щит не стал сильно легче. Но при росте в полтора метра вдвое уменьшилась его толщина. Слабоват стал. Так он теперь и не предназначен для защиты от ударного оружия, от меча или топора. Только стрелы. Тяжёлой рыцарской конницы с 5–6 метровыми копьями здесь нет. А если у всадника копьё выступает впереди коня на метр — ну так коня пеший копейщик остановит. А там — пусть тыкает. Из положения «сидя» — для себя, из положения «стоя» — для своего коня. Без разгона, коротким копьём всадник строй пеших копейщиков не пробивает.

Все довольны, кроме меня. Со времён заката македонской сариссы все эти заострённые палки держат одной рукой. Сариссофоры — воины в македонской фаланге в рядах, начиная со третьего, держали эту чуть ли не 7-метровую дуру двумя руками. И толкали вслепую во врага, упирались во вражеские щиты. Кто кого перетолкает — такое «инверсное перетягивание каната». Но это давало возможность гоплитам из двух первых рядов фаланги штатно работать нормальными копьями.

А здесь копейщик бьёт копьём одной рукой. Чуть ниже верхней, самой широкой части «русского миндаля». Никакие «продвигая по ладони левой руки, пока магазинная коробка…» — в принципе невозможно. Выпад левой ногой… а чем ты нижний край щита держать будешь?

Мда… Такая была у меня классная идея… Можно сказать — гениальная. Накрылась. Не будет у меня «чудо-богатырей»… Прогрессорство… оно, конечно,… но против объективно существующей реальности… Может, какие варианты? Что там персональная молотилка на одноимённой свалке намолотила?

В этом же 12 веке началось использование ещё одной штуки, которой тоже тыкали двумя руками — «пика» называется. Через полтораста лет, от «сейчас» считая, этой 5-метровой оглоблей славные шотландцы будут отстаивать независимость своего королевства, формируя боевые построения в виде прежде невиданных в Европе шилтронов.

Великий Уильям Уоллес в реальности несколько отличался от Мела Гибсона в «Храбром сердце». Он в самом деле ввёл пику для защиты шотландской пехоты от английской конницы. Современники описывали шилтрон как «медленно движущуюся стальную стену», хотя дословное значение — «движущийся лес».

Похоже, фраза из Макбета: «Пока Бирнамский лес пойдёт на Дунсинан» имела для Шекспира и его зрителей ещё и военно-тактическое значение. С этническо-политическим привкусом. Именно в таких построениях восставшие шотландцы били своего законного английского короля. А при Шекспире Шотландский король стал королём Англии.

Англичане нашли противоядие — валлийские лучники. В 1298 году при Фолкерке лучники пробили бреши в «лесу шотландских пик». Именно лучники расстреляли безщитовых пикинёров. Следом, в эти дырки в пехотном строю, ворвалась тяжёлая английская конница.

Уоллес был разбит, бежал во Францию, побывал в Риме. Но через 6 лет вернулся на родину. И был сдан соотечественником-шотландцем англичанам. «Шотландия — это святое. Но родня — святее». Уоллес когда-то убил чьего-то родственника, и ему отомстили — выдали врагам. Агрессорам, карателям, оккупантам и колонизаторам. Гибсон в последние минуты своего персонажа — Уоллеса кричит: «Freedom!» — свобода! Но для нормального шотландца… свобода — оно, конечно… но клан — дороже.

Уоллес был повешен, выпотрошен, четвертован. Через 30 лет Шотландия отвоевала себе свободу. Через 300 — присоединила к себе Англию. В основе — тяжёлая пика. Её потом использовали и швейцарцы, и немцы. Первые ряды Преображенского полка до завершения Северной войны тоже пёрли на врага с такими брёвнами в руках. А пика короткая, более соответствующая трёхлинейке с примкнутым штыком, появится только в 18 веке. И совершенно другая техника применения — нет скольжения по ладони левой руки, как у винтовки, есть удары оружием по оружию, чего нет у дзё. Преимущественно — оружие для конного. Уланы, казаки. Первая стычка между англичанами и немцами в Первую мировую войну состояла в том, что на узенькой улочке бельгийского городка четыре германских улана запутались в своих стальных пиках. «И англичане начали стрелять».

Может, совместить все три техники? Пику, винтовку и посох? При том, что я толком не знаю ни одной… А, всё без толку — всё равно левая рука русского копейщика всегда занята щитом.

Отработанные мною и Суханом приёмы штыкового боя менее чем через семь месяцев спасли нам жизни и позволили одержать победу над погаными. Маленькую, вовсе и не известную, не великую победу. Однако же следствием её через 10 лет явилась победа великая: Коба, «хитроумный грузин», половецкий хан Кобяк был истреблён мною вместе с роднёю и войском своим. Сия победа сохранила и Киев, и Подолию, и многие тысячи душ православных. Коли хотите вы, чтобы дела ваши к великим и славным победам приводили, то избегайте брезговать учениями, коии хоть бы и к малым победам привести могут. Верно люди говорят: «Навык карман не оторвёт». Всякое умение к пользе приложимо. Уж коли взялся за доброе дело, за истребление врагов Руси, то и выучись дело сиё делать хорошо, правильно.

– Господине! Тама… эта… ой!

В ворота, ведя коней в поводу, с непокрытыми головами и непрерывно кланяясь, вошли два мужичка. Филологические паразиты вылетали из Фильки, который шёл первым, непрерывно. От этого он пугался и запинался ещё сильнее. Пока вообще не замолчал. Оба, теперь уже моих, смерда испугано рассматривали мёртвого и окровавленного Пердуна, голую, торчащую из корыта привязанной за волосы к жерди головой, Кудряшкову и свернувшегося на земле калачиком, непрерывно стонущего, самого Кудряшка. Они судорожно крестились, роняя шапки вместе с поводьями. Не закончив крестное знамение, натыкались взглядом на следующую картинку, ахали, что-нибудь снова роняли, кидались поднять, снова подымали сложенные пальцы ко лбу… Наконец Филька смирился с ужасным, неизбежным, но пока неизвестным будущим, и выдохнул:

– Вот…

– Ноготок! Отдай этим… добрым людям коней. Кони эти были батюшкой моим Акимом Яновичем из Паучьей веси уведены. Нам они без надобности, а «паукам» — для дела нужны. Отведёте коней в Паучью весь, Хрысю на двор. Который Потане Рябиновскому — отец. Там и оставите, дальше он пускай сам разбирается да раздаёт по хозяевам. Скажите, что боярич Иван коней селянам возвращает, как нужда отпала, и свары с ними не желает.

– Дык вона чего… а мы-то думали… ну тогда ладно… а ежели они биться будут? ну мы ж вроде эта… ну… твои значится… а ты сам, вроде, Рябиновский… хотя говорят… ну… дескать батюшка твой тебя значит… а мы нет, мы ни вот столько не верим… а они-то злые… и слух прошёл… а ежели они нас… то тогда как? да и наших-то коней… не, боязно… а может мы того… ну коней… покудова? а после… ночью к примеру… не, ночью нельзя — упыри придут… а чего им тута делать… а ты вона глянь… да уж, кровищи богато… точно заявятся… или ещё когда… опять же — мимо Рябиновки ехать… а ну как батюшка твой… ты с ним вроде… и коней заберёт и нам по шее… да если по шее — ладно, а то говорят, там кузнеца насмерть запороли… так этот же и запорол… а там что своих таких же гадов нет?… а у нас дети малые…

– Хватит! Недоуздки — одеть, коней — повязать, со двора — марш!

– Чего? Эта… Какая «Маш»? Которая в колоде вымачивается? Так её, вроде, …

– Вон отсюдова! Бегом!

Мужички суетились, бестолково бегали по двору, совались во все дверные проёмы, хватали и тут же роняли всё, что попадало под руку. Наконец, Ноготок накинул на последнего коня недоуздок, привязал к остальным, и, дав бедному крестьянину пинка, направил Фильку в сторону ворот. Белобрысый напарник, непрерывно кланяясь и приседая, побежал следом, ведя в поводу их собственных коней. «Добрые люди» даже не удосужились отойти от ворот. Как только они перестали нас видеть — немедленно остановились и принялись делиться впечатлениями. Я опять начал заводится, но Ноготок опередил: выглянул из ворот и помахал селянам своей двухвостой плетью. Немедленно зазвучавшая резвая рысь удаляющихся лошадей подтвердила эффективность демонстрации инструмента вразумления народа российского. В том числе, и в части установления надлежащего конского аллюра.

Наведение порядка — занятие увлекательное. Особенно — на чужом подворье. Не могу вспомнить ни одного попаданца, который бы топал ножкой по стропилам на предмет проверить: «уже совсем сгнило или ещё постоит?». Д'Артаньян, как счас помню, в первом же эпизоде своей прогулки в сторону Парижа, провалился сквозь крышу. Так он хоть убегал, жизнь свою спасал. А я свою на этой крыше — чуть не угробил. Сгнило всё нафиг.

Я уже говорил, что деревню не люблю? Я ещё не раз повторюсь. Ну где тут найти нормальный брус от Хонки? Бревно выворачивается наизнанку и в таком виде склеивается. Получается клеенный брус. Потом пропитывается. Всяким разным. И не гниёт, и не горит, и в воде не сыреет. Это даже не двадцатый век — это конкретно третье тысячелетие, конкретно правильная и непрерывно контролируемая технология.

Именно что непрерывно контролируемая. Как в конце восьмидесятых в Союзе французские молокозаводы взрывались — не слышали? Французы-наладчики тоже очень удивлялись: «а чего это ваши коровки вместо молока воду дают?». А того, что всенародный саботаж — норма советской жизни. И не по злобе, типа: «пусть сдохнут комуняки проклятые», а исключительно из лучших побуждений: «нынешнее поколение будет жить при коммунизме». Надо помочь «товарищам» в их «планов громадьё» — мы вот, например, уже почти живём.

Не строения, а полная хрень: хотя венцы нормальные, забор ещё крепкий, но крыши ни одной гожей нет. А полов и сначала не было. Ткнул ногой печку кирпичную — завалилась. Сложена без раствора. Ни одна дверь не то что не запирается — не закрывается. Створки в землю вросли и бурьяном заросли.

Наиболее точно моё ощущение от этого всего сформулировал В.И. Ленин. В нашем отечественном фольклоре.

CCCР, Москва, Мавзолей, Всесоюзный субботник. Солдатик метёлкой пыль сметает. Вдруг крышка саркофага откидывается и оттуда поднимается сам Владимир Ильич:

– Товарищ! Скажите, как оно там? Стоит ли ещё Советская власть? Не одолели ли нас буржуины?

– Нет, товарищ Ленин! Уж семьдесят лет стоит, не одолели!

– А вы, товарищ красноармеец, чем тут занимаетесь?

– Субботник у нас.

– А, опять разруха!

И крышка захлопнулась.

…

Моя ситуация. Даже хуже: ругать Советскую власть бесполезно ввиду её отсутствия. С дерьмократией, либерастией, просриатизмом, гумнонизмом, великодержавностью, гос-дарственниками и обосрускостью — аналогично. Америкосы, китаёзы, жидо-массоны, коммуняки, инопланетяне… Даже плюнуть не в кого. Можно поругать «Святую Русь», православие и отсутствие субтропического климата. Но бурьян по углам от этого не повалится.

А и пошли они все — сам по-выкошу.

– Часть 16. «Казуары России»

– Глава 82

Ш-ш-ш-ха! Ш-ш-ш-ха! Ш-ш-ш-ха! Хорошо коса сочный камыш режет. То он стеной стоял, выше роста человеческого. А вот я прошёл — и всё бритое стало.

«Асфальт — стекло.

Иду и звеню.

Леса и травинки —

сбриты.

На север

с юга

идут авеню,

на запад с востока —

стриты»

У меня тут не по Маяковскому, не Бродвей. У меня тут Угра «эз из». Так что — ни авеню, ни стритов. И «Асфальт — стекло» даже и не предполагается. Для этих мест — и в моей России начала третьего тысячелетия — тоже. Но чистоту наведём — кушири стоять не будут.

Тут есть такая тонкость: камыш мало срезать и положить. Его сразу и вынести надо. Почва мокрая, под ногами чавкает. Нужно перетащить скошенное на сухое место. «Есть такая профессия — кошенину выносить». Вот мы с Суханом этот силос и выносим куда повыше. Развлечение из круга: «Из болота тащить бегемота». Грязно, натужно, но нужно. Собираешь охапку этого… всего, накалываешь на вилки и тащишь.

«Вилы»… «Обнять и плакать». Нету на Руси железных вил. Нормально гнутых, тонких, четырёхзубых… Не-ту-ти. Берётся толстая ветка с развилкой, ошкуривается, обрубается как-то где-то. Кончики затёсываются. Получается такая… оглобля с рожками. Зубьев — только два. Короткие, толстые, чтобы не сломались. И всё равно: чуть перегрузил, чуть как-то не так воткнул — хрясь. Вроде бы — ну и что? В лесу таких можно за день десяток вырубить. Потом день таскать, день шкурить да обрубать, полгода-год ждать пока высохнет. А то не сено таскаешь, а само дерево. Потом выйти на покос… и выкинуть. Одну за другой.

Не хочу в средневековье! Не хочу в дикую природу! Опротивел весь этот «сделай сам» на каждом шагу! Не хочу «натурального хозяйства»! Хочу «ненатурального»! Хочу специализацию и диверсификацию! Даёшь стандартизацию и унификацию! Понятно, что ничего приличного здесь не сделают. Но пусть хоть «неприличное» будет одинаковым. А то каждый раз — новое… дерьмо. Так и злит как… как новое дерьмо! Надоели лепёж и самодеятельность! Хочу сертификацию и обязательное лицензирование! Хочу чтобы каждый своим делом занимался! А не из сырых дровишек инструмент… мастырил.

«Беда, коль сапоги начнёт тачать пирожник,

А пироги печи — сапожник».

Дедушка Крылов, какой же ты был умный! А здесь почти каждый — сам себе и сапожник, и пирожник. Поэтому из сапог — лапти или босиком. А главный пирог — недопечённый и одновременно подгоревший каравай.

Спокойно, Ванюха, спокойно. Имеем объективно существующую реальность, которая в очередной раз имеет нас. Что не ново и составляет, собственно говоря, основное содержимое жизни всякого… хомнутого сапиенса. Примем это безобразие за основу и попытаемся прожевать.

«Жизнь такова какова она есть

И более не какова».

Берём эту оглоблю ушастую и набираем на неё камыш срезанный. Не много — много не поднимешь, не мало — забегаешься по чуть-чуть таскать. Тянем. Высоко не поднять — капает с них… всякое. Отклоняешь вилы от вертикали. То есть тяга получается — «на пупок». Идёшь по склону вверх как в штыковую. Или мокрый, или потный. Или — два в одном. Но покос остаётся чистым.

А болотина пока голенькая постоит. Подсохнет. Как жара спадёт — можно будет еще раз по краю пройтись, глубже взять. Киевский судостроительный, который — «Ленинская кузница», в своё время очень хорошо плавающие сенокосилки делал. Ими потом Днепровские плавни и угробили. А у меня таких приспособ здесь нет. Да здесь, ёкарный бабай, даже нормальных вил нет! Мда… Так что — не угроблю. Но всё равно- без фанатизма.

…

Вот примерно так же, тщательно, но без фанатизма, мы провели уборочку на заимке. Печка развалилась, крыш не стало вообще. Из-под бурьяна вылезло куча всяких странных вещей типа колодезного ворота. Колодца нет, а ворот есть. Но главное — запустили первую очередь нужника. В виде выгребной ямы.

Опять попадуны и попаданки попадают со смеху. «Отхожее место как базовый элемент прогрессорства». Попадали? А теперь вспомните: какое было самое яркое впечатление графа Пьера Безухова на Бородинском поле до начала боя? «Поле нашей славы боевой». Стодвадцатитысячная русская армия — половина будет на этом поле убита и ранена. Вражеский лагерь стовосмидесятитысячного нашествия «двунадесяти языков». И что первое бросается в глаза их сиятельству графу Безухову? И в нос?

Уж если «такая глыбища, такой матёрый человечище» посчитал нужным обратить внимание графа, и, соответственно, сотен миллионов читателей, на эту особенность бивуачного образа жизни, то мне — ну просто «не проходите мимо». Тем более, что у меня здесь ещё одна деталь. Вы когда-нибудь наблюдали, как «живой мертвец» копает выгребную яму «достославным русским мечом»? Который из коллекции режуще-колющих инструментов «мастера заплечных дел»? Меч остался от покойного Храбрита. Нормальная железяка, но когда им яму копают… Ядрёна матрёна! Если придётся — следующих кузнеца с молотобойцем тоже зарежу, но нормальную штыковую лопату они мне сделают!

Как-то пренебрежительно мы относимся к человеку, к его насущным и ежеминутным потребностям. Насчёт хлеба насущного — везде. А вот наоборот… Даже в Библии сказано только: «в поте лица будешь есть хлеб свой…». А вот сколько потов сойдёт, пока от «съеденного» избавишься… У вас запоров не бывает? Тогда поговорим о поносе — тоже очень богатая тема.

Как-то брезгают российские литераторы правдой, знаете ли, жизни. А зря. Ведь читающая публика — она ведь почему читающая? Потому что с горшка слезть не может. Вот и вынуждена, в условиях неподвижности и несходимости, занимать своё внимание чем-нибудь ещё. Чтением, например. У нас нынче больше дамские романы в ходу. В смысле — в туалете. А вот кто-то из американских классиков, кажется О'Харра, описывает американского сенатора, который в такие минуты отдохновения и расслабления занимался самообразованием путём погружения в фундаментальный труд — «История упадка и разрушения Римской империи» Гиббона. Полчаса приобщения к великим — не много. А больше и нельзя — до геморроя приобщаешься. Однако по чуть-чуть, изо дня в день, многие годы, регулярно как пищеварение… До американского сената дошёл.

«Книга — источник знаний». Даже в сортире. Но прогресс не остановим. Вот приехал я как-то к приятелю, а у него над унитазом радиоприёмник висит и непрерывно работает. Я тогда его спросил:

– Зачем тебе здесь эта музыка?

– Прикинь: вот я тут сижу. А тут раз — и война.

Мда… Ответ исчерпывающий, крыть нечем. А ежели туда ещё интернет провести? И пивопровод? Просто какой-то общественный центр получается. Общества потребления и, соответственно, неизбежного выделения. Материальная и культурная пища, произведённые современной цивилизацией, нашли своего потребителя. И вышли из него. По направлению к пункту конечного назначения.

Впрочем, даже без этих техно-наворотов, сортир есть в человеческой истории место весьма значимое, можно даже сказать — сакральное. Буковки «-ак-" просьба не выкидывать.

Достаточно вспомнить, что Великий Цезарь произнёс свою историческую фразу: «И ты, Брут…» не просто в Сенате, а всего десяток шагов не дойдя до писсуара. А зачем он туда пошёл? — Правильно. И заговорщики это предусмотрели.

А Екатерина Великая? По широко распространённой русской народной легенде, она была убита на дворцовом толчке казаком, который снизу проткнул её пикой. Насчёт «убита» не знаю, но придворным потребовалось два часа набираться смелости, прежде чем они взломали дверь императрического сортира.

Ну ладно — аристократия. А роль этого помещения в жизни простого народа? Сколько разборок с мордобоем начиналось со слов: «Пойдём-ка в сортир, поговорим». Опять же — чистка данного заведения как официальное подтверждение социального статуса конкретного персонажа в рамках данной малой группы.

И не только малые группы. В еврейских гетто эсэсовцы любили ставить на чистку выгребных ям раввинов и уважаемых членов общества. А в лагерях советских военнопленных была такая забава: охранники кидали куски хлеба в сторону открытой выгребной ямы. Оголодавшие люди кидались за хлебом. Следующие куски бросались чуть в сторону. Толпа уплотнялась, раскачивалась, разгонялась. Наконец, кто-то из пленных падал в яму. И начинал тонуть в этом дерьме. Тогда остальных отгоняли выстрелами, и охранники заключали пари: выберется упавший, цепляясь за скользкие края, или так и утонет.

А в мирное время? Существует достаточно развитый фольклор по теме. Мудрость народная. От заимствованного из «Бриллиантовой руки» выражения: «обозначенный на плане буквами М и Ж», что впрямую ложится в объяснение массы задач по механике. Где g — ускорение свободного падения, а m — масса тела.

До стихов типа:

«Я гляжусь в унитаз хохоча.

У меня голубая моча

Да и кал у меня голубой.

И вообще — я доволен собой»

Поскольку наши правительства постоянно пытаются втянуть наш народ в свою политику, то наш народ им и отвечает. Народными анекдотами. «Хрущевки» пошли? — Пожалуйста!

«Товарищи! Генеральная линия партии на развитие малогабаритного жилья, требует и от нас творческого подхода. Наша основная продукция — «Ночная ваза» не может быть уменьшена по диаметру внешнего отверстия. Поскольку размеры контактной части советского народа не изменяются по решению очередного съезда партии. Но ручки будем делать внутри!»

Нужник как символ взаимодействия культур не рассматривали? А зря. Опять же классика:

«Проникновенье наше по планете

Особенно заметно вдалеке.

В общественном парижском туалете

Есть надписи на русском языке».

Так это при Советах. А теперь — вообще везде.

Вопрос настенных фресок в этих общечеловеческих местах требует отдельного и углублённого изучения. Ограничимся только одним аспектом: текстовые надписи. Я не про столь распространённую русскую народную математическую формулу «икс, игрек и ещё что-то». Но ведь активно используется и печатный материал: любой, даже совершенно бессмысленный, газетный заголовок, наклеенный на стену в этих укромных уголках, приобретает актуальное и многозначное звучание. Да что газеты! Любой продвинутый интернет-символ в этих местах наполняется реальностью и смыслом. Хоть «ЖЖ», хоть «фейспук». Стоит только задуматься… А, собственно говоря, где ещё человеку и задуматься-то?

«В деревне, где скучал Евгений,

Был свой укромный уголок».

Необходимость самоизоляции, возможности отдохнуть от окружающих, подумать о себе и о вечном — неотъемлемый элемент здоровой человеческой психики. Что и используется в медицине. «Псих? — В сортир! Лечиться!». А где ещё самоизолироваться? Очень распространённая манера поведения у подростков при конфликтах с родителями. «У меня не понос, я — думаю».

И снова Владимир Семёнович:

«Все жили вровень так.

Система коридорная.

На 28 комнаток

Всего одна уборная».

Лишите людей нормального, свободно доступного, 24х7, сортира, и они неизбежно впадут в тоталитаризм с целью построения светлого будущего. Где лозунг: «от каждого по способностям, каждому по потребностям» будет реализовываться ежедневно, без бесконечных очередей с номерками на руке и при рулоне туалетной бумаги достаточной длины и ширины.

На формат рулончиков туалетной бумаги в Малаге не обращали внимания? Чуть больше трамвайных билетов. Это от мракобесия и многовекового засилья испанской инквизиции. Нестяжательство доведённое до неподтирания.

Социальный, даже политический аспект интегрального показателя «сортирности» общества — ещё толком не рассмотрен. Общеизвестный факт: нет ни одного процветающего народа с неисправными унитазами. Или — течёт и засоряется, или — демократия и процветание. Не бывает демократии у бедных. И у заср…нцов — тоже не бывает.

Это на уровне организации общества. А ведь очевидно, что любая группа людей за несколько дней стоянки в необорудованном месте обрастает поясом «минного» поля. Когда ГКЧП ввёл танки на улицы Москвы, основная проблема, с которой чаще всего обращались командиры частей к Язову, были отнюдь не демократически настроенные народные массы и г. Ельцин на броневике. «Нет походных сортиров. Что делать?». А маршал отвечал вполне по-советски: «А пусть солдатики там, ну, по подъездам…».

И не надо ругать только коммунистов. Здесь все сложнее и глубже.

Форму политического правления и форму собственности поменять можно быстро. А вот глубоко народные, исконно-посконные привычки…

Пушкин в своём «Пугачеве» пишет, что «когда толпы эти были отбиты от Казани», то многие церкви в местах, где стояли пугачевцы «были осквернены калом конским и человеческим».

Ленин, говоря о съезде крестьян пяти северных губерний, прошедшем в самом начале 18-го года в Таврическом дворце, отмечает появление множества человеческих экскрементов в драгоценных вазах, составлявших часть интерьера. «Притом, что канализация дворца работала исправно».

А вот из третьего тысячелетия.

Москва, Белый Дом, после перерыва депутаты активно выступают в прениях по бюджету. А в туалете выступает уборщица:

«Вот, эти… депутаты… с собственной писькой управится не могут. А туда же — Россией управлять».

Слово «нужник» происходит от слова «нужда». Это в самом деле общенародная и повседневная нужда. И по уровню организации, по качеству удовлетворения этой нужды можно судить о качестве общества в целом. Конечно, тёплый ватерклозет не тянет на памятник древней культуры, вроде Тадж-Махала, или на великое свершение, типа полёта человека в космос. Эти — на века, эти — память будущего человечества. Но общество, которое работает преимущественно на память потомков — потомков не оставляет. Ибо заставляет своих нынешних граждан захлёбываться в дерьме современности. Великие свершения делаются небольшой кучкой «свершателей», которые высасывают ресурсы из всех остальных, постепенно сталкивая их всё глубже в выгребную яму. Потом, на место первых «свершателей», неизбежно приходят люди, для которых подтекающий кран или забитый унитаз не являются чрезвычайным событием, нарушением технологии, преступлением против базовых прав человека, поводом немедленно прибежать и исправить. Они к этому привыкли, они в этом выросли. Технологическая и политическая культуры начинают падать.

Сначала конструктор, рисуя перепускной клапан, не предусматривает обязательной однозначности установки. Чтобы этот клапан в принципе невозможно было установить неправильно. «А зачем? Ну погонит воду из бачка не вниз, а вверх. Ничего, наша соображалка лучше всех — сообразят и переставят». Потом слесарь устанавливает клапан по месту как на душу легло. «И чего? Ну ещё раз прибегут. Ещё пузырь выкатят». Потом, в момент прохождения стратосферы, клапан открывается, хотя не должен, и воздух сбрасывается в пустоту. Спускаемый модуль разгерметизируется и три хороших человека, прекрасных специалиста в области пилотируемой космонавтики… Звание «Героя» посмертно… Спустили в унитаз…

Санитария умирает, и страна начинает гнить заживо. Не смотря на все заклинания любой политической направленности. И в материальном, и в духовном плане.

Как практически каждый российский мужчина я был на «ты» с разводным ключом, нормально подматывал протечки и выставлял правильное положение поплавка. Но глубже, в систему, я не лез. И я не одинок — масса народу строит прекрасные, дорогие и красивые дома, тратит кучу времени, таланта и денег на всякие интерьеры. А потом в дорогом, импортном, с особым вкусом подобранном под цвет глаз хозяйки, унитазе всплывает переработанный «хлеб насущный» со всех верхних этажей. И где были ваши дизайнеры с визажистами? Нет, все-таки «сантехник» прежде всего «сан», а уж потом «техник». Кстати о сане — может попов к этому делу приспособить? Или дьяконов? Дело-то святое.

Сухан работал мечом как ломиком, разрыхляя местный суглинок, потом обломком половины бревна, назовём это лопатой, сгребал грунт в штаны покойного Перуна, на штанинах которых мы завязали узлы. Выкидывал этот псевдо-мешок из ямы, а я выволакивал к забору и высыпал на кучу скошенного бурьяна. Попросить у Ноготка его секиру для вырубания чего-то более приличного… Личным боевым оружием… Меру маразма и глубину личного оскорбления при таком просто предложении — я здесь уже понимаю.

Солнце клонилось к закату, тени во дворе постепенно удлинялись. Мы ещё успели укрепить последними несгнившими жердями верхний край ямы и разобраться с дверями. «Разобрались» в смысле — двери развалились все.

Та-ак… Мужики! Ну хоть вы оцените: здесь нет нормальных дверных петель! Нет таких простеньких, по четыре шурупа в каждый, парных навесов. Да плевать — «по четыре»! Приходилось по жизни и на двух вешать. И вообще без шурупов — на винтах, болтах, шпильках… Даже на гвоздях. Да хоть как — но должен же быть шток, стержень, на котором всё это крутится! Не-ту-ти…

Даже конструкции, которая попадалась в глухих скитах сибирских староверов, в форме деревянной чашки, которая крепится к косяку и в которой крутится кривой сучок, прибитый к двери — и того нет. А есть ремень, прибитый одним концом к стене, другим — к двери. Причём ремень прибит деревянными клинышками. Ремни — сгнили, клинышки — по-выпали.

Интересно: двери все внутрь открываются. Я слышал, что это «наследие сталинизма»: чтобы при аресте очередного «врага народа» легче было двери вышибать. «Кухонные легенды» — двери открываются внутрь, потому что у нас снег идёт. И зимой — его много. Если входную дверь завалит — её потом изнутри не откроешь. И ворота — также. Чтобы улицу не перегораживать. Здесь улицы нет — лес кругом. Но всё равно. По обычаю.

«Русские мастера построили ЭТО без единого гвоздя». «Это» — хоть церковь на Соловках, хоть «Волшебный корабль» из киносказки. «Свидетельство великого мастерства русского народа». Таки — да. Великое мастерство — было. Как результат великой нищеты. Бедности из поколения в поколение. Не «безземелия» — земли на Руси много. Не «бескормицы» — бывали голодные годы, бывали и сытые. Но всегда, вплоть до Великой Отечественной, на Руси было постоянное «безжелезие». Нормальный русский крестьянин всегда наклонялся и поднимал на дороге любой кусок железа. И нёс его домой. Пока две огромные многомиллионные армии — германская и советская — не завалили эти места и половину России битым, рваным, ржавым, смертоносным железом.

«Ах, оно такое некрасивое! Ах, оно такое ржавое! Ах, оно такое… железное. Давайте как-нибудь без него». Без железа — можно. Будете дерево грызть зубами. Как бобры.

На заимке всё что висело — упало. Единственный успех в этой части — внешние ворота во двор удалось… нет, не закрыть. Просто свести створки до полуметра. А то нараспашку стояли. Дальше нужно снова вкапываться, срезать пласт земли под воротинами.

Мужички мои, после ужина из вчерашнего недоеденного и сегодня ещё не испортившегося, начали дружно зевать. Это мне, генномодифицированному, всё куда-то бежать хочется. А нормальным людям двух бессонных ночей вполне хватает. На ходу задрёмывают.

Сыграл общий отбой. Послушались. Молодец, Ванюша, тебя скоро и в прапорщики примут.

Народ мой попадал, а я никак угомонится не могу. Опять день впустую провёл — так косу в руки и не взял. От душегубов отбился, сам человека жизни лишил, целое селение под себя загрёб. А всё равно — день в пустую. «День — год кормит» — русская народная мудрость. И про покос — тоже. А я, вместо того чтобы «укакашивать» — укокошиваю. Попросту говоря — хренью мучаюсь.

Ноготок устроился в поварне. Я отвёл туда Сухана, указал где спать лечь. Здоровый мужик, с изъятой колдунами душой и соображалкой, а сворачивается как невинный ребёнок — калачиком. И сопит во сне — ну точно, как дитя малое. «Носики-курносики сопят». Зомбяка чумазая. А вместо Толкуновой тут я — попадун-наседка…

Заглянул в сарай, куда мы Кудряшка с женой кинули. Ну, не просто так кинули — привязали. Не сколько с тюремными целями, сколько с медицинскими. Человек в таком… после-операционном состоянии постоянно ковыряет свои раны. Даже не осознавая этого. Поэтому в клиниках всего мира после общего наркоза ручки пациента привязывают к койкам. А особенно — беглым и бойким:

«Тех, кто был особо боек,

Прикрутили к спинкам коек»

Лежит эта «сладкая парочка» и бредит. По-разному. Бабёнка больше стонет да охает. А вот сам Кудряшок гонит кусками довольно связный текст. В стиле вопросов ВВП при встречах с «капитанами российской индустрии»: адреса, пароли, явки…

«Знание — сила». Хочу быть сильным. «Хочу всё знать!»… И — про всех… Пришлось искать свой складень ученический. Четыре деревянных корытца, связанных через дырочки по левому краю тонким ремнём, — четыре вощённых странички. И писало — деревянная палочка, с одной стороны острая, с другой — плоская. Карандаш со стирашкой — средневековый аналог. Сижу — записываю.

Картинка прямо из учебника: «Посланец из будущего старательно конспектирует горячечный бред средневекового рецидивиста». Скажи кому — не поверят. Не верь. А жить хочешь? А «Русь» это «Святую» из курных изб вытащить хочешь? А денюжки на такие дела где возьмёшь? Церкви божии грабить пойдёшь или, всё-таки, лучше вот таких «крысюков» кудрявых по-растрясти?

Случилось так, что когда Третье отделение канцелярии Его Императорского Величества Николая Павловича вело расследование по делу «О лицах, певших в Москве пасквильные стихи» с участием в оном небезызвестных господ Герцена и Огарёва, то сей последний подвергнут был девятимесячному одиночному тюремному заключению. Где и приключилась с ним горячка. Дабы сей, подозреваемый в противугосударственных деяниях, господин не был лишён лечебной помощи, был приставлен к нему брат милосердия. Из сего же отделения. А дабы злоумышленник не умыслил побег или ещё какое злодеяние совершить, прикинувшись больным и ослабевшим, то был так же приставлен караульный солдат, коему пост был определён у дверей с ВНУТРЕННЕЙ стороны. В редкие минуты ослабления горячки и прекращения бреда, измученный и совершенно истощённый приступами господин Огарёв, открывая глаза, «видел пропитую морду одного стража — у двери, и «слушающий взгляд» другого — у ложа своего».

Вот таким «слушающим взглядом» я и работаю.

Во дворе темнело. Я перебрался на порожек сарая, внимательно слушая и записывая вскрики и стоны «добровольно закладывающего». Через некоторое время меня стали отвлекать какие-то странные звуки со двора. Наконец, этот внешний шум дошёл до моего сознания, и я поднял голову. В наступивших летних сумерках было видно, как сквозь полуприкрытые ворота к нам во двор протискивается здоровенная птица. Птица?! Офигеть!

Птица ростом выше человека! С большим хохолком-гребнем на голове, длинным клювом, тёмная, с распахнутыми огромными крыльями.

Факеншит уелбантуренный! Я ещё ничего не понял, но потихоньку сполз с порожка за косяк дверного проёма. Потихонечку, на коленочки, за брёвнышко, не дыша… Чистый инстинкт — пусть это, такое большое, здоровое и странное увидит меня попозже. Или вообще не…

Распахнутые крылья сильно мешали пернатому гостю, и никак не проходили в щель между створками ворот. Птица дёргалась, шипела и скрипела, пытаясь прорваться к нам во двор. Время от времени она поворачивала голову в щель и негромко туда каркала. Или кукарекала. Похоже, их тут целая стая. Курятник супер-бройлеров. А ещё говорят, что бройлеры — американское изобретение. Как много мы утратили в своей непростой российской истории…

Я, как и большинство людей в России, не орнитолог, а «орнитоптер». Не в смысле: «геликоптер», а в смысле: на птицу можно ножкой топнуть. Или шикнуть, крикнуть, рукой махнуть. На Руси нет традиций «птичьей культуры». Это другие народы пляшут танцы в костюмах больших птиц, это другие народы рассказывают сказки про халифа, превратившегося в журавля, про гигантских орлов, ворующих детей и выращивающих из них принцев и принцесс.

Даже в фольклоре, кроме описания известной птичьей болезни: «Не то — два пера, не то — три» — практически ничего. Кони, волки, медведи… Даже змеи и рыбы говорящие — есть. Есть синица и воробей, есть орёл и ворон. Есть лебедь, причём обязательно женского рода, как и положено по грамматике для таких окончаний.

«Глядь — поверх текучих вод

Лебедь белая плывёт»

А самец у такой «лебеди» называется князь Гвидон. Имеет размах крыльев до двух метров и вес до 15 кг. Бедненький… Отощал-то как…

Но вот по-настоящему больших птиц… Змей Горыныч — так это не птица, а рептилия. Тот же князь Гвидон — комаром оборачивался. Насекомым. А Вещий Олег — ширялся. «Сизым орлом по поднебесию». Получается, что для исконно-посконно русского человека состояние полёта — занятие отнюдь не возвышенно-духовное, а вполне транспортно-утилитарное.

«Тут он в точку уменьшился,

Комаром оборотился,

Полетел и запищал,

Судно на море догнал,

Потихоньку опустился

На корабль — и в щель забился».

«Запищал», «забился». Отнюдь не образ для героических подвигов или свершений. Максимум — безбилетный проезд. При этом размер транспортного средства значения не имеет — лишь бы летало.

Вот на востоке птица Рухх — такая громадина. Синдбад-мореход с ней воюет, её яйцо и огнестрельное оружие не пробьёт — «чего нового изобретать надобно». А у нас только на Украине кое-какой Рух однажды вылупился. Так он скоро даже чирикать перестал: страшно стало когда настоящие звери из нор повылезали.

По родному фольклору ничего помогающего по ситуации — не помню. Но когда такая… пернатая тварь размера ХХL лезет ночью к тебе во двор, сразу, даже без архитиповой в рамках родной культуры подсказки, понимаешь — вот она счас как клюнет…

Птицы такого размера летать не могут. Что-то там у них с аэродинамикой. Такие птички только бегают. Как страусы. И лягаются. Как лошади. «Стая страусов-подростков может залягать одинокого слона средних размеров до смерти». Чёрные лебеди в России есть — почему не быть чёрным страусам? Казуары среднерусской равнины. Следующая остановка отъезжающей крыши — матросы на зебрах. Не верю! Но вот же — перед глазами, упорно пропихивается в щель. Как подросток сквозь забор на танцплощадку.

Страус африканский — до 150 кг весом, до 2.5 ростом. Дословный перевод греческого названия: «воробей-верблюд». Не заморачивались греки с названиями. То у них верблюд чирикает, то лошадь в реке извозом подрабатывает. Гиппопотам называется.

Эти, вроде, поменьше. Но всё равно — скорее «верблюд», чем «воробей». И вовсе не факт, что они исключительно травоядные. Африканские — вполне кушают всё. Насекомых, ящерок, грызунов, просто падаль… Ну совсем как люди. И ходят на двух ногах. Разница только в том, что коленками назад. Ну и ещё мелочь: это мы из них опахала делаем, а не наоборот.

А кушают они — как мы. Молодые птички так вообще — только животными белками и питаются. А что вы хотите: молодые страусы уже в месячном возрасте могут бегать со скоростью до 50 км/ч. А где новорождённым живоглотам живой еды набраться? — А приманить! Страусы живут небольшими гаремами. Все самки откладывают яйца синхронно. В отличии от бизнесменов с гарвардскими дипломами, все яйца складывают в одну яму. От 20 до 60 штук. Между прочим, по 25–35 куриных яиц в каждом. Можно на целый мотострелковый батальон праздничный обед накрыть. И ещё прапорам украсть останется. А когда дело идёт к вылуплению — приходит «любимая жена» — доминантная самка — и все «не наши» яйца разбивает. «Любимая жена» отличает «наших» птенцов от «не наших» по яйцам, в которых они сидят. И чужих выкатывает из середины гнезда на края. Тепла они там получают мало, отстают в развитии и, дебилы — допустить такую ошибку с собственным зачатием! — вылупиться вместе с «нашими» в массе своей не успевают. Становятся яичницей. Вот бы и в моей России научиться «наших» от «не наших» по яйцам отличать. Или из чего они там вылупляются.

Самец к яйцам относится индифферентно — он на них сидит. На образовавшийся вокруг гнезда омлет слетается куча мух. А тут и «наши» из всех щелей полезли. И дружно кушают, собравшихся на омлет из сводных братьев и сестёр, насекомых. Вот так обеспечивается необходимая белковая диета. Но только для «наших».

Яйцо у страуса имеет шестимиллиметровой толщины скорлупу. Птенцы пробивают её затылком. Поэтому у всех у них — синяк во всю голову и с мозгами несколько… Но растут быстро. И бегают хорошо. Собираются в стайку и… побежали. Такие… «Бегущие вместе». Насчёт «залягать одинокого слона насмерть» — это вот про таких.

Обратите внимание: слово «наши» — везде написано с маленькой буквы. Во избежание ненужных аллюзий и ассоциаций.

У страусов ну очень большая любовь к детям. Имеется ввиду — к своим. Только один вопрос: кого считать своими? Когда две группы птенцов смешиваются — родители не могут их различить. Это ж уже не яйца! И считают своими — всех. Начинается бой. Победитель получает всё — все заботы обо всех птенцах в курятнике. Это не политика в форме империализма, агрессии и аннексии. Это этология — наука о поведении животных. Но так похоже на человеческое государственное устройство.

Проигравшие «битву за заботу» страусы бегают до изнеможения. Пока уже и «головёнку не держат». Отсюда и пошла эта легенда насчёт того, что страус прячет голову в песок. А на самом деле — устал сильно, расстроился, ни на что смотреть не хочется.

Может, пока заимка пустой стояла, они здесь яйца свои отложили? Может, у них тут гнездо, а тут мы, сидим на их яйцах и даже не знаем на чём сидим. У птиц срабатывает инстинкт продолжения рода, и даже тихая деревенская курочка кидается на коршуна, утащившего её цыплёнка. И эти как кинутся… Лягаться и клеваться. Не заклюют, так залягают до смерти.

И куда бечь? У меня в руках писало, для писания по вощёным дощечкам складня, и дрючок любимый. За спиной двое пленников. Дрянь, конечно, людишки. Но когда такой монстр начнёт им глаза выклёвывать… И двое моих людей в поварне спят. А дверей и крыш нигде нет.

«Я их в дверь

Они — в окно».

Тут и в окно не надо — вспорхнёт на сруб и сверху… Таким клювищем… спящих. Ой-ёй-ёй… Вот вляпались…

Птица уже протиснулась в ворота, но, видимо, за забором что-то произошло. Среди обычного шевеления, шуршания и поскрипывания вдруг из-за ворот донеслось негромкое звериное рычание. Птица резко повернулась назад и выглянула между незакрытыми створками. На фоне светлого дерева чётко обрисовался огромный, прямой как у журавля, с полметра не меньше, клюв. С той стороны раздался тревожный, высокий птичий крик: «…ай, …ай!».

И тут птица резво отскочила назад. Потому что в воротную щель влетела другая птица. Такого же огромного размера и сходной тёмной окраски. Скрежеща когтями по дереву ворот, ломая свои крылья, сбивая с ног первую. Вопя, вереща и матерясь сразу.

«Птицы матом небо кроют

Яйца свежие крутя…»

Я уже говорил, что русский мат есть для меня главный признак разумности и человечности? Я повторюсь: таки — да!

Русская народная загадка. Что это такое:

«Не зверь, не птица

Летит и матерится?».

Или другой вариант:

«Летит.

Кричит.

Когтями гремит.

Не по-русски говорит?».

Ответ один: «Электрик со столба сорвался».

Ну так это уже легче, это уже понятно! Мы это уже видели, пробовали, знаем как бороться.

– Рота подъём! На выход! С оружием! Бегом! Я вас всех…! Мать-перемать…! И ржавый якорь в задницу!

Это уже не «птицы», это уже я сам. С огромным облегчением от прошедшего пережитого ужаса и в восторге от возможности: «а ну как я сейчас вас всех…». Всех, кто меня так испугал.

Собственная глупость: я так воодушевился, что выскочил из своего укрытия как комсомолец из окопа в 41-м. «Ура!». И побежал. К этой куче каких-то мужиков в крыльях и клювах. И добежал. Ага. Мой дрючок… Здесь он — как трёхлинейка против танка. А писало и на «коктейль Молотова» не тянет. А моих-то ещё нет. А эти-то — матерятся и расцепляются. Сдёрнули маски с клювами, один с крыльями своими возится, второй откуда-то из одежды топор вытащил.

– Ну-ну, иди-ка сюда, малой. Ближе, ближе подойди.

Как-то я рановато прибежал. Как-то… лучше я попозже зайду. Я начал отступать, наставив на мужика свой дрючок. Второй тоже уже поднялся на ноги. Тоже… ножичек в полметра в руках. Тут краем глаза я поймал движение в воротах. Ещё один «птиц» на мою плешивую головёнку?!

– Глава 83

В щель между створками ворот вдвинулась здоровенная волчья башка. Зверюга внимательно осмотрела нашу скульптурную группу и… улыбнулась. «Зверская улыбка». А как ещё назвать такой… хорошо заметный в сумерках широкий оскал? Большие у него зубы. И очень белые.

" — А скажи-ка мне бабушка: для чего у тебя такие большие зубы?

— Чтобы улыбаться. Светло и широко, внученька»

Так вот кто рычал с той стороны! Так вот кого эти «птицы» испугались! Как гласит русская народная: «Клин — клином». И отнюдь — не журавлиным.

Всё правильно: деда Пердуна я убил — должен князь-волк появиться. Вот он и пришёл, а тут «птицы» с топорами, клювами и матерками. Не информированные о моём походном зверинце. «Минус на минус даёт…». Неважно — чего он даёт, важно, что есть шанс пережить и этот нерест. Или как там оно у птиц называется?

Костюмированные мужички начали пятиться, волк рыкнул, они попятились быстрее… Рельеф местности за прошедший вечер несколько изменился, попятное движение на строительной площадке рекомендуется выполнять только при наличии исправных зеркал заднего обзора. А в их костюмах такая важная деталь предусмотрена не была. Выгребная яма как ловушка для говорящих нехорошие слова пернатых… Срабатывает вполне эффективно. Хорошо, что яма ещё пустая. Ещё не хлюпает и не чавкает. Мужики с криком слетели туда. Как воробышки на крошки. Даже без помощи крыльев. Но — громко чирикая. Повторили набор известных словосочетаний и умопостроений, отряхнулись и начали выбираться. И тут подошли, наконец-то, мои.

«Зоомагазин. На жёрдочке сидит попугай. К каждой лапке привязано по верёвочке. Продавец расхваливает товар, покупатель интересуется деталями:

– А верёвочки-то зачем?

– Если дёрнуть за левую — птица будет говорить по-английски. Если за правую — по-французски.

– А если за обе?

– (Попугай не выдерживает и вступает в процесс ценообразования на русском) Дур-р-рак! Я же свалюсь!»

Можно обойтись и без верёвочек — не на прилавке. Как говаривал развесёлый новогородец Васька Буслаев, набирая себе дружину в ушкуйники: «Беру всех. Кто выпьет ведро зелена вина в один дых. Да стерпит мой червлёный вяз в голову». А ведро-то у него — русское, в двенадцать литров, а дубинка-то у Буслая былинная — в четырнадцать пудов. Нет, эти «яйца-несущие» в ушкуйники не годятся — даже еловую жердь в голову не «терпят» — валятся.

Или я так сильно правильно Сухана учил, что при ударе важна не масса, а скорость? «От перемены мест сомножителей произведение не меняется». Это про кинетический импульс. Или даже хуже, по Эйнштейну, — Ё равно эмце квадрат. Где «це» скорость той жерди еловой, которой цепляют болезного по разным частям его тела. А «Ё» — звук, который издают все присутствующие, наблюдая за полётом тела. Пока ещё, слава богу, не небесного.

Волчара потянул носом воздух, вошёл во двор и шагом направился к прикрытому собственной рубахой и скошенным бурьяном телу Перуна.

– Не трожь! Он ко мне пришёл.

Ноготок при виде зверя начал тискать свою секиру, перехватывать её поудобнее. Не надо. Дразнить князь-волка — глупо и небезопасно. И вообще — имеет место быть регламентное явление моей анимированной совести. А её топором не зарубишь.

До чего же ты дошёл, Ванюша, в этом диком средневековье! Вместо нормального, аргументированного проверяемыми и общеизвестными фактами, обсуждения и убеждения — собственные глюки материализуешь и ими людей пугаешь. Глюк для попаданца, как булыжник для пролетария — оружие, которое всегда под рукой. Так что, Ванюша, — применяй, развивай и совершенствуй. В идеале будем иметь аттракцион: «Глюконавт без намордника». Но всё это — позже. Пока времени нет — зверюга внимательно обнюхала относительно несвежего покойника, ощерилась и зарычала на него. Прежде такого не было — моя «совесть» на мёртвых не рычала. Или у них какие-то личные отношения были?

Вокруг — летние ночные сумерки, в которых всё кажется неясным, загадочным, волшебным. Полуразрушенная, после сегодняшнего ремонта, глухая лесная заимка выглядит как заброшенный замок неизвестного короля. Негромкий, глубоко горловой волчий рык. Песня ярости, страха и… удовлетворения. Эти странные птицы невиданного размера, оказавшиеся переодетыми мужиками. Странный сказочный зверь, который идет за мной уже целый месяц и тысячу вёрст… «И — тишина!». Я не удивился бы, если бы вполне и довольно давно мёртвый дед Перун с выбитым глазом вдруг начал шевелиться, поднялся. Обернулся бы каким-нибудь… волколаком. И выразил бы мне свою… «укоризну». Глючить — так по полной!

Но кто-то, наверное наверху, решил что это будет перебор.

«Даже волос не может упасть с головы человека без воли Божьей». Воля, вероятно, была проявлена, и реальная жизнь продолжилась. Правда — без облысения сопричастных. Вместо этого, сзади раздались характерные звуки, достигшие уровня громкости отдалённой канонады, постепенно перешедшие в шипение проколотой велосипедной шины. И — поплыл характерный сероводородный запах. Один из «птицев», не приходя в сознание, оповестил присутствующих о продолжении фундаментальных процессов своей жизнедеятельности.

Волк отреагировал первым: сморщил нос, фыркнул и рысцой направился к выходу. Своей знаменитой иноходью. Сколько раз вижу — всегда передёргивает от ощущения какой-то ненормальности, неестественности. Крепко же в человека вбиваются картинки правильной и неправильной моторики.

Как меня передёрнуло, так я в реальность и включился:

– Мужичков поднять, разоружить, повязать.

Как вскоре оказалось — это ещё один мой прокол. Если противник не двигается — первым делом следует осмотреться. Пока вытаскивали стонущих «птицев», из-за ворот снова донёсся звук — что-то ломилось сквозь кусты прочь от заимки. То ли — само по себе, то ли — под присмотром моего четвероногого глюка.

…

Многие мемуаристы, описывая последние месяцы Великой Отечественной войны, отмечают особенность сопротивления гарнизонов немецких городов: едва части Советской Армии пробивались в центр города, как упорное до того сопротивление противника во многих случаях прекращалось. Германские солдаты полагали, что выполнение их боевой задачи — «оборона данного населённого пункта» уже невозможна, и начинали вывешивать белые флаги. Это довольно распространённое явление в европейской военной традиции: если боевые действия не обеспечивают достижения поставленной цели, то не следует бессмысленно проливать кровь, пора сдаваться на милость победителя.

Так вот, здесь — не так. Здесь этого нет. Здесь «Святая Русь», а не чистенькая Германия. Может быть потому, что «милость победителя» в наших войнах что со степняками, что с лесовиками-язычниками, что со своими княжими, перенявшими военные манеры кочевников-иноверцев, — вещь очень болезненная, выглядит весьма «немилостиво».

«Птицы» сдаваться не собирались. Они во всю демонстрировали наш «загадочный русский характер»: сидят в выгребной яме, бестолково машут своими железяками и грязно ругаются.

«И как один умрём

В борьбе за ЭТО».

Какое именно у них сейчас «ЭТО» — не говорят. Про дорогу к «ЭТОМУ» — не рассказывают. У меня что, нет важнее дел, чем глупые загадки разгадывать: а чего это угрянские мужички из верхней одежды — крылья предпочитают? Можно, конечно, ещё по разику приложить. Той же жердиной еловой. Можно вообще…

«Вы ушли, как говориться,

В мир иной…»

Но мне же информация нужна. По этому… птичнику. А мертвые не только «сраму не имут», но и «сведениями не располагают». Поэтому будем брать живыми. «Идите, товарищ лейтенант, и без языка не возвращайтесь». Собственный — не считается.

Ноготок начал прикидывать варианты большой дымовухи из скошенного бурьяна, но я решил для начала попробовать психологию: сбегал за мешковиной, вместе с Суханом перевалили на неё покойного Перуна, перетащили и скинули в яму. «Птичкам в гнёздышко». Ну или там: «птенчикам червячка заморить».

Дед уже слегка завонялся, но главное не это. Человек вообще умирает грязно. Можно сказать — жидко. А с выбитым глазом — особенно. Когда из головы упавшего деда от удара о дно ямы вылетели подсохшие струпья и полетели брызги во все стороны — «птицы» возопили и полезли на стенки. Одного Сухан снова сбил назад, второго мы с Ноготком повязали. Упавший в яму долго не подавал никаких признаков. Только при втыкании в разные места острия рожна секиры появилась реакция. Пришлось мужам моим слезать в яму и вязать дурня прямо по месту. Вытащили и потащили обоих на допрос. А тело деда Перуна так и осталось лежать на дне выгребной ямы.

Среди разных сказок, что обо мне по Руси ходят, есть и такая, что я-де, ворогов своих топлю в отхожих местах. Сиё правда есть — всяко бывало. Для истребления ворогов своих я во всякое время никакими средствами не брезговал. И впредь, за ради чьего благорасположения и обо мне суждения, людей своих на смерть гнать не буду. Ворогу надлежит быть мёртвым. Хоть где, хоть от чего. Иначе — моим людям головы класть.

Однако в сказке той — сей случай с дедом Перуном вспоминают. А сиё — лжа есть. Перун мёртвый был уже и скинут был в яму сухую и чистую. Не утоплен.

И ещё сказать о Перуне надобно. Кричали некоторые: «Пришёл-де на Русь «Зверь Лютый» и лучших людей русских поистребил».

Что «пришёл», что «зверь лютый», что «поистребил» — всё правда. Про «лучших людей»… Видывал я людей и получше этих «лучших». Это уж — кому как. На вкус да на цвет — товарищей нет.

А вот что «русских» — лжа. Хоть и назывались они «русскими», хоть и хвастались, что от «руси» Ольгиной да Владимировой род ведут, хоть и клялися по временам Святой Русью, да и в пол за неё лбами били, а «русскими» — не были. Ибо каждый из оных «Русью» называл только своего господина. Хозяина, в чей своре бегал, от коего корм получал. Которому одному только и служил. И вся иная Русь ему хуже иноземцев да поганых была. Кабы не истребить таковых «русских» людей — они Русь в куски порвут. Кто больше оторвёт. А так вровень — я каждому ровную долю дал — по четыре локтя нашей землицы.

Снова поварня, снова два пленника, снова допрос. Но какая разительная разница! Два мужика — один молодой, с глуповатым чистым лицом. Другой — пониже, постарше, борода под глаза. Матёрый. Из слов — одни выражения. Всё — в ответ на мои недоуменные и познавательные вопросы: кто такие, зачем пришли? И главный — откуда? Ведь ясно же — «птицы» такие отнюдь не из Африки, не перелётные.

«Летят перелётные птицы в осенней дали голубой

Летят они в жаркие страны

А я остаюся с тобой

А я остаюся с тобою родная до боли страна

Не нужен мне берег турецкий

И Африка мне не нужна».

Что в этом двенадцатом веке ни Африка, ни «берег турецкий», который ещё греческий, никому в здравом рассудке и даром не нужны — это понятно. Кроме рабства и голодухи с мордобоем там разве что «град божий» сыщется. Но когда вот такие «долбоклювы» с топорами за поясом упорно хотят «а я остаюся с тобою родная до боли страна», то я, как житель этого всего, «больно-родного», очень хочу знать: где ваш курятник, ребята? Ну просто чтобы повесить возле тропинки предупредительную надпись. Типа: «Эта дорога ведёт к коммунизму» или «Не влезай — убьёт». Чисто чтобы никто случайно туда не вляпался.

Не говорят они.

«Не хотят меня пустить

В птичьем доме погостить».

Матёрый в ответ на мои вопросы начал рассказывать про сексуальные привычки моей мамы. Дурашка, что ты про неё знать можешь, если она ещё и не родилась.

Ноготок его сперва попинал, получил в ответ обширный рассказ и о своих собственных родственниках в сочетании с подробным отчётом об особенностях их брачных отношениях. Выслушал внимательно, молча. Без мимики и жестикуляции, без возражений или комментариев. Потом пошёл «брёвна грызть» — мало у нас щепок осталось, кочергу нормально не на чем разогреть. Видать, завёлся мой персональный «мастер заплечных дел» — даже секиру свою не пожалел.

А я пока костюмчики птичьи разглядываю. Интересно, у всех нормальных крестьян одежда белая. Это целое искусство. Как полотно белить — даже в девятнадцатом веке в сказках рассказывали. На Святой Руси довольно чёткое соответствие между социальным статусом и цветом одежды. Красное — только у князей. Ну, не так жёстко как бывало в Китае. Там за жёлтую нитку в одежде могли и голову отрубить. Чёрный цвет — монахи, священники, платки у вдов. Зелёный, бурый — купцы, служивые. Серый — нищие. «Благородный серый цвет» — здесь этого не просто нет, здесь даже слов таких не поймут. Домотканое грубое полотно без обработки имеет как раз нищенскую серость. А уж при длительной носке… Убогие — у бога. «Блаженны нищие духом». В серости, болести, грязи, вони…

А крестьяне пока носят белое. Это потом, в девятнадцатом веке, дворяне, всякие прогрессисты с либералами, будут говорить о крестьянах: «серый брат». После столетий крепостного права, когда всё белёное полотно у крестьян веками забиралось и продавалось.

К примеру, в 40-х гг. XIX в. торговля льном, благодаря законодательным мерам очень усилилась. Лён занял первое место в российском экспорте. В 1843 году его вывезено было на 19 млн., между тем как вывоз хлеба не превышал 12 млн., сала — 12 млн., пеньки — 7 млн. Рублей. Серебром.

Так что пейзане должны быть в белом. А эти маскарадные костюмы отнюдь не белые или серые, а грязно-бурые, с нашитыми тёмными птичьими перьями и клоками шерсти. А вот крылья — кожаные. Не как у птиц, а как у летучих мышей. Которых на Руси называют нетопырями. Опа!

В реальности нетопырь — маленькая, до 20 грамм, летучая мышь. Но во всём мире к этому чисто насекомоядному зверьку удивительно злобное отношение. То он кровь сосёт, то с нечистью знается. Сказок по-напридумано куча. И, как высшая форма подсознательных человеческих страхов, маленький летучий зверёк превращается в кошмар человечества — в человека. Нет для человека ничего страшнее, чем свой же брат-хомосапиенс. Но — модифицированный. Упырь. Живой мертвец. Тоже сосёт кровь. Прикидывается румяным здоровым мужиком или страстной красавицей вольного поведения, проникает в жилища, особенно на праздники, и ночью, когда хозяева и гости заснут…

«Потом из них была уха

И заливные потроха…

Потом поймали жениха

И долго ели…».

Упырь примерно соответствует вампиру и вурдалаку. Но ещё в 19 веке народная традиции чётко различала всё три этих типажа. И не только различала: Иван Франко описывал как в его родной деревне живых людей протаскивали через костёр, заподозрив в них упырей. И не надо хихикать над бедными «западенцами» — у нас, в России, осиновый кол в солнечное сплетение или в спину, как специфическое средство успокоения упыря, употреблялся ещё в гражданскую.

Может быть потому, что в средневековье чётче понимали — кто такой упырь и откуда он взялся, то даже и имя такое было: одного из новгородских священников 11 века так и называли в официальных документах — Упырь Лихой. Интересно, как с таким прозванием в церкви священником служить? «А сейчас, добрые люди христианские, помолимся Господу нашему о даровании родным и близким жизни долгой и полнокровной. Ну, батюшка, Упырь Лихой — начинай».

Мои смерды днем толковали об упырях, которые набегут на запах крови. И из-за которых нельзя ничего в лесу оставлять — попятят. Факеншит! Явная нестыковка: если кровосос, то зачем ему коса? Горло резать? Если жулик, то зачем ему запах крови… Ой дурят меня здесь, ой дурят… Надо разобраться, однако.

Пока Ноготок разогревал на костерке кочергу для допроса матёрого, мы с Суханом подхватили молодого и потащили в другой сарай. Может, они по одиночке разговорятся? Связанный парень шагнул в дверной проём и встал. Что такое «как вкопанный» понимаешь, когда в такого «как» врезаешься головой. Больно.

Я сначала разозлился на этот… «столб самовкопавшийся». Потом проследил за его взглядом. Парень смотрит в угол сарая безотрывно. Хоть бей его, хоть режь, хоть кусками ешь. Неужто у них тут и вправду какая-то «яйцекладка»? Тихонько скулит. Сквозь сжатые намертво зубы. Только щека судорогой подёргивается. Что-то мне такое знакомо… По городскому фольклору 20 века.

«Но дней минувших анекдоты

От Ромула до наших дней

Хранил он в памяти своей».

Ага. Это — про меня. Ну, и про Евгения Онегина — тоже.

Идёт как-то конференция по разоружению в Женеве. Пленарные заседания, встречи, визиты, беседы, банкеты, рауты… Новоприбывшая дама на одном из таких мероприятий знакомится… ну естественно — с дипломатом. Манеры, костюм, тон… выше всяких похвал. Изыскан, дипломатичен, демократичен и просто хорош собой. Только одна странность: временами лицо как-то… перекашивается судорогой.

– Месье, извините за нескромность. Эта судорога у вас… после ранения в какой-нибудь «горячей точке»?

– Нет, мадам. Просто… так бабу хочется, что аж скулы сводит.

Аналогичную картинку я и наблюдаю у «птица». Мнётся и скулит. Не отрывая взгляда от пейзажа в углу. Когда надо было деда Перуна в яму оттащить, я сюда заскочил и с Кудряшковой жёнки мешковину сдёрнул. Просто — что ближе валялось. И сейчас лежит наша красавица на мешке слежавшегося сена животиком, со связанными над головой и привязанными к перекладине сохранившейся стенки сарая руками. Белея в сумраке бескрышного строения своей полосатой спиной и другими частями… реверса. А молодой «птиц» не может оторвать взгляда и прекратить испускание слюней. Маленький похожий эпизод есть в «Холодном лете 53-го». Тоже — с мелкой суетливостью и скулежом в предвкушении.

– Нравится?

– У-у-у…

– Хочешь?

– А-га-га-га…

Не надо так сильно головой трясти — оторваться может. Парня просто колотит, как бы не завалился. Какой впечатлительный! Ладно, работаем вернисаж, презентаж и экзибишн. Или — что получиться.

«Ах вернисаж, ах вернисаж!

Кому — мандраж, кому — массаж…»

– Может, перевернуть? Лучше видно будет.

– Цык-цык-цык…

Это у него зубы стучат. Как бы он себе в штаны не… удовлетворился. Тогда и поговорить не удастся. Перевернули бабёнку. Она взвыла, когда поротой спиной на мешок положили. Задёргалась, ножками заегозила. И, раскинул коленки, затихла. В другом углу на шум Кудряшок голову поднял. Оглядел мутным взглядом картинку со своей «богом данной» и снова на подстилку рухнул.

– Хороша?

– Цык-цык-га-га…

– Поговорим — дам попробовать. Мне не жалко для доброго молодца. Если ты — добрый. Сам-то откуда?

Мда… Говорить по-гусиному я ещё не пробовал.

«Гуси-гуси — Га-га-га.

Бабу надо? — Да! Да!! ДА!!!».

Допустить его возвращение в реальность — нельзя. Эффект потеряется. Допустить реализацию его… устремлений — нельзя. Потом очень быстро случиться… возвращение в реальность — и он снова замолчит. Удерживаем беднягу на «лезвии бритвы». Пока он сам…

Мда… «Интернационал» — всемирная песня. Всего восставшего:

«Добьёмся дружно облегченья

Своею собственной рукой».

Или у парня появятся болезненные ощущения. В гениталиях. Собственные в собственных. Пытка самим собой. Собственными членами. Ощущения настолько болезненные, что вернут его в чувство. Вернут к осознанию окружающего и происходящего. Где я пытаюсь вести допрос самца хомосапиенса на пике его течки.

Парень разок начал всплывать в реал. Пришлось поставить его на колени. Между ног бредящей в горячке женщины. И ткнуть его носом. Приблизить, так сказать, лицом к… к пылающему жаром виртуалу. Впрочем, температура, и вообще — состояние её здоровья, «птица» не интересовало совершенно. А вот другое, что так сильно интересовало… Тут бабёнка в своём бреду ножкой несколько дёрнула, ляжкой своей по его щёчке проехалась. Парень так рванул — чуть меня не снёс. Хорошо — Сухан был рядом. Оттащили за волосы, надавал пощёчин.

«Страсть подчиняется покорно,

Её расплющивает воля.

Её из пламенного горна

Бросают в снег, во чисто поле».

Простите меня, Лопе де Вега с со товарищами М.Донским и М.Боярским, за надругательство над текстом романса Теодоро. Но мне очень надо. «Если нельзя, но очень хочется, то — можно» — русская народная мудрость.

Страсти здесь выше крыши — у этого парня. Настолько «выше крыши», что и — «крышу сносит». А вот воля здесь — моя. Как «из-волю» — так и будет. А «горн пламенный» — у Кудряшковой жёнки между ног. Ну, вообщем-то, да — у неё температура уже под сорок. У неё сейчас всё — «пламенное». Так жаром и несёт.

Из допроса ничего не вышло. Глупый я и бестолковый. Учиться надо. Элементарные для профессионала вещи — пропускаю. А самому додуматься — времени не хватает. Допрос, тем более с элементами пытки, требуют профессионального навыка. Не вообще, а конкретно. Предвидения и предусмотрения возможных, хотя бы — типовых ситуаций. Ну что мне стоило вспомнить Юлькин крестик, и как она меня первый раз в этом мире… Повязал бы «птицу» шнурочек, в нужном месте с нужным затягом… Не дошло, не вспомнил, не сообразил. А времени…

Рассказ молодого «птица» получился в этих условиях крайне… фрагментированным. Я практически ничего не узнал. Мне катастрофически не хватало информации, когда ему уже вполне хватило: парень характерно задёргался, не отрывая остановившегося взгляда от «горна», потом согнулся лбом в землю. И после длительной паузы сообщил:

– Всё. Больше ничего не скажу.

Можно подумать, что ты до этого что-то сказал. Только «га-га-га» да «ого-го-го».

Ну и не надо. Делаем «хорошую мину при плохой игре». Явно не наша пословица. То есть, я понимаю — при «плохой игре» хочется сделать противнику гадость. В морду там… или из пулемёта. Но почему обязательно взрывное устройство?

Не понимаю, но «мину» делаю. Хохмочка старая как мир — раздельный допрос с пересказом. Вводим второго допрашиваемого в заблуждение. Путём грязных инсинуаций в адрес первого. Типа: «а подельник-то твой — того… всех сдал, раскололся на первом же скачке…».

Самоудовлетворённого «птица» привязали в сарае. Эх, не будет у нас в этот раз страусиных яиц. Или — казуарьих. Если только сам им не отрежу. Ну и ладно: пора уже посмотреть как у Ноготка дела.

Мда… «Дела — у прокурора. У нас — делишки» — ещё одна русская народная. «Нашла коса на камень» — хоть и народное, а неудачное выражение. Потому как предполагает длительный процесс. Что-то вроде перепиливания. Ни один нормальный косарь второй раз по камню косой не проведёт. Даже если по невнимательности или по условиям местности допустил, чтобы «коса нашла».

Но выражение точно описывает акустическую составляющую процесса в части издаваемого скрежета. Что я и услышал во дворе. Только не сталью по камню, а зубами по зубам.

Ноготку достался достойный противник. Они оба были мокрыми от пота и выглядели… несколько утомлённо. Пахло калёным железом, свежей мочой, палёной шерстью и горелым мясом.

– Говорит?

– Нет, господине. Упорный попался.

– Ну и не надо. Мы там с молодым побеседовали. Этот уже и не нужен.

– Так чего, кончать его, что ли? Столько трудов-то…

– А на что он нам? Скоро уже солнце встанет, хорошо бы перед покосом хоть чуток вздремнуть. А то опять день переведём.

– А как кончать-то будем? Как кузнеца — кнутом? Или ты Сухана снова учить начнёшь — жердью еловой бить, как Перуна? Я бы посмотрел, я такой казни прежде не видывал. Надо бы приглядеться.

– Эх, Ноготок, кабы ты такой интерес к кулачному бою проявлял — тебе цены не было. А насчёт всяких казней… Ты, поди, слышал как древние викинги… э-э, варяги в старину врагов казнили? Нет? Рассказываю: разрезают человеку живот, но не глубоко. Вытаскивают оттуда кишку, ставят человека к столбу, и эту кишку к столбу гвоздём прибивают. И человек ходит вокруг столба, выматывая из себя собственные внутренности. Пока не свалится.

– Сам ходит?

– Сам. Иначе нельзя, иначе ему позор, бесчестие — слаб оказался против пытки.

Мы синхронно посмотрели на мужика. От нашей дискуссии у него открылись не только прежде крепко зажмуренные глаза, но и нижняя челюсть. «Скрежет зубовный» прекратился. Впрочем, и остальные звуки, включая сопение и фырчание, — тоже. Старший «птиц», разложенный Ноготком во дворе, под открытым небом, лежал животом кверху на толстом бревне, демонстрируя окружающей среде своё белое, уже избавленное от растительности, припаленное в нескольких местах, тело.

– Не, господине, этот — не пойдёт. Это ж смерд — у него чести нет.

– Так и не надо. Вот мы ворот колодезный в бурьяне нашли. Если вон туда бревна перетащить, на них ворот приспособить… Как думаешь?

– Думаю, что я такого ещё никогда не делал. Экую ты злую казнь знаешь. Верно тебя люди «зверем лютым» зовут.

– Кто ко мне «как», тот и меня «так». Так и зовёт. Кое-кто — и «лютым зверем». Я вот гляжу — тебе это занятие интересно. Со мной походишь — и не таким штукам научишься. Мы с тобой даже и до груши с винтом ещё не добрались. А я и другого много чего знаю. Ты сейчас лучше насчёт брёвен прикинь. Вот эти пойдут?

– Не, господине, бревна под ворот надо с другого торца положить и чуть повыше. Чтобы требуха у него над лицом протаскивалась. Чтоб он ливер свой видел, а укусить не мог.

Ноготок внимательно, вдумчиво осмотрел место предполагаемой установки ворота, обращая особенное внимание на детали, прикинул ладонями нужную высоту брёвен. Потом они с Суханом соорудили потребную конструкцию. Замысел чуть было не сорвался из-за отсутствия гвоздя.

«Лошадь захромала,

Командир убит.

Конница разбита

Армия бежит.

Враг вступает в города

Пленных не щадя.

Потому что вовремя

Не было гвоздя».

Не наш случай. Не потому, что у меня конницы нет, а потому, что — гвоздь есть: озадаченный мною Сухан углядел подходящий экземпляр ключевой детали на том месте, где ночью были лошади. Видать, у одной — из подковы вывалился. Так что гвоздь — у нас есть и вовремя. Просто нужно правильно послать правильного человека в правильном направлении. Может, где-нибудь «армия бежит», но не у нас. Да и зачем — у нас и так, и в мирное время: «Пленных не щадя».

– Брюхо-то где резать? Сверху али внизу?

– Ну ты сам-то прикинь — если вверх тянуть будем, то и резать надо у верхнего конца.

– А-а-а! Нет! Гады! Ироды! Отродье сатанинское! Упыри! Не трожь!

Это Ноготок подошёл к мужику, достал одной рукой нож, а другой начал мять ему ребра и живот, прикидывая место предстоящего вскрытия.

– Ноготок! Постой. Слышь, дядя, это не мы упыри, а вы. Крылья вон ваши — как у настоящих упырей. На ноги — будто когти навязаны. И местные вас упырями зовут. Ты, поди, и кровь из живых людей пил. Так чего тебя жалеть? Давай, Ноготок, режь его. А то время идёт — скоро уже и на покос выходить.

– Погоди! Не надо! Мы не упыри! Мы только личины надели. Местных попугать. А так мы, это…. Люди мы! Православные мы! «Во имя отца, и сына, и духа святаго…»

– Да ты что?! Православные? Не может быть! А крест где?

– Крест? Нельзя нам крест — цапля убьёт. Но — верую. Руки развяжи! Перекрещусь!

– А ну, стоп. Давай по порядку. Кто, откуда, зачем.

Мужик залепетал… очень энтузиазно. Слюни, вместе с кровью от выбитых зубов, полетели веером. Он дёргался в своих вязках, елозил по бревну, иногда попадал обожжённым местом по дереву и тогда вскрикивал, пугался и от этого ещё больше ускорял своё словоизвержение. Взгляд его метался от Ноготка, стоявшего с ножом над его животом, и тогда взгляд наполнялся ужасом, ко мне. На меня он смотрел с невыразимой надеждой и с отнюдь не затаённой мольбой. Скоро от страха он вообще перестал взглядывать на Ноготка и весь устремился в мою сторону. Безотрывно, неотвязно, сфокусированно. Всей душой, всеми помыслами, надеждами, словами и слюнями. Пришлось отойти подальше, чтобы не забрызгало. Дядя уловил моё движение и испугался ещё больше. Куда уж больше. Резко усилил громкость, истеричность и скорость своего словесного поноса и елозения. Если это возможно.

Наконец он замолчал. Не потому, что сказал всё — так не бывает: человеку всегда есть что сказать. Хоть какую белибердень можно привязать ассоциативно хоть к чему. Нет, просто выдохся. На его голом белом теле бурно ходили ребра, восстанавливая дыхание, дёргались туда-сюда конечности в беспорядочном стремлении выразить глубокую искренность и полную готовность. На зарёванном бородатом лице у моих ног судорожно кривились и приплясывали разбитые и покусанные в кровь губы в последней надежде издать такое сочетание таких звуков, после которых этот странный плешивый тощий подросток-боярыч вдруг уверует в правдивость сказанного и не будет придумывать и применять какую-то страшную заморскую пытку.

– Глава 84

Ноготок выбил нос. Прижал пальцем ноздрю, хорошенько, громко её продул, внимательно осмотрел пальцы и вытер их о штаны сзади. Потом глубоко вздохнул и выразительно-вопросительно посмотрел на меня. Лёгкое движение его кисти с зажатым ножом конкретизировало вопрос. Типа: «Врёт как сивый мерин, бредятину эту ты выслушал, обычай последнего слова соблюдён. Пора и дело делать. Как кроить-то будем? Откуда разрез начинать? Прямо с солнечного сплетения иди чуть сбоку?». В принципе — без разницы. Тут у нас не косметический кабинет — место разреза значения не имеет, всё равно — швы накладывать не будем. «К пуговицам вопросы есть?». «У матросов нет вопросов». Нет и не будет, поскольку некому. Можно начинать.

Но я отрицательно покачал головой: резать — это всегда успеется. Русская народная так и гласит: «семь раз отрежь, один раз — зарежь». Сперва надо хорошенько подумать. Как ни странно, но рассказ пытуемого, который для Ноготка звучал как полный и глупый бред, выглядел для меня довольно правдоподобно.

Как-то плохо нас учат в школе. Ну кто вот так, сходу, может вспомнить уравнения Навье-Стокса? Или критерий Рейнольдса? Вот поэтому мы и смотрим на исторический процесс как-то примитивно. Как на ламинарное течение. Дескать, есть мейнстрим — главный поток. И всё человечество, стройными рядами и колоннами, под знаменем… чего-нибудь… Чего у нас там сегодня объявлено хорошим? И все хомосапиенсы «перемещаются слоями без перемешивания и пульсаций». Вполне ламинарно.

А в реале — отнюдь. В реале человечество вполне турбулентно. И течёт себе исторический процесс, течение, извините за выражение, истории с самопроизвольно образующимися многочисленными нелинейными фрактальными и обычными, линейными волнами различных размеров. Как без наличия внешних, случайных, возмущающих среду сил, так и при их присутствии.

Исторический процесс… он — такой. Сам по себе взбрыкивается. И взбрыки появляются в нём случайным образом. То есть их размер, амплитуда и направленность меняется хаотически в некотором интервале. Экспериментально турбулентность можно наблюдать на конце струи пара из электрочайника. Что струя из чайника, что история рода человеческого — свист, примерно, одинаков.

Вот живут себе люди тихо-мирно. Крестьянствуют себе. В первой половине 19-го века. Вдруг всё бросили и побежали. «Люди! Куда вы? — А Беловодье искать». Побегали маленько и вернулись. Кто не помер в дороге. И снова земельку пашут. «И что это было? — Турбулентность приходила». Взбрык массового сознания.

Вообщем-то идея не нова: описание поведения толпы пассажиров в Московском метрополитене с позиций газодинамики попалось мне ещё лет тридцать назад. Возникающие на концах эскалатора зоны повышенного и пониженного давления, расползание пассажиров по вагону поезда метро и многое другое вполне укладывается в уравнение Бойля-Мариотта и где-то даже Гей-Люсака. Понятно, толпа пассажиров — отнюдь не идеальный газ. Да и определить температуру такой субстанции… Ректальная температура каждой отдельной частицы, думающей о себе, что она думает… — здесь смысла не имеет. Но общие закономерности есть, сравнительный анализ, аналогии, общие выводы — применимы. Что позволяет думающему индивидууму со средним школьным образованием занять такое место в потоке пассажиров, из которого движение толпы с наименьшими прилагаемыми усилиями вынесет его в нужную точку. Остальные, «не-думающие», хоть и с теми же аттестатами, играют роль носителей.

Но это всего только газодинамика. А вот уравнения Навье-Стокса работают во всех сплошных средах. На поверхности воды они дают волны-убийцы, пресловутый «девятый вал», бор и цунами. В плазме — простую и шаровую молнии. В воздухе — вихри, торнадо, смерчи. И везде — солитоны.

Почему мне не попадались исследования в части описания поведения больших человеческих масс с позиции ламинарности/турбулентности — непонятно. То есть, конечно, понятно, почему этого не было в СССР — ежели все под знаменем марксизма-ленинизма… Да ещё и сплошь вооружены… Причём исключительно «самой передовой и самой правильной»… То всё остальное определяется как кибернетика с генетикой: лженаука, продажная проститутка буржуазии. Можно подумать, что проститутки бывают непродажные.

Но почему и буржуины, которые в рыночных исследованиях применяют отнюдь не только «учение, которое неизбежно победит, потому что оно верное», а ту же модель турбулентности при анализе, например, некоторых процессов, происходящих на рынках акций…. — непонятно. На Нью-Йоркской фондовой — модель работает, а в том же Нью-Йорке, но в Организации Объединённых Наций — нет?

Возможно, никто не догадался заменить чисто транспортную задачу типа: «движение массы человеческих тел» на социальную: «движение массы человеческих душ»?

Исторический процесс можно рассматривать как изменяющийся поток изменяющихся личностей.

В пределе — имеем эволюцию ноосферы имени товарища и академика Вернадского. Такой поток явно «напорный» — человечество, всё целиком и отдельные общности в нём, «лезут в гору под напором» — находятся под постоянным давлением. И окружающей среды, и других общностей, и собственной демографии.

Бог с ним, со всем человечеством, но и эгрегор каждой, достаточно большой человеческой общности также представляет собой «сплошную среду», а его эволюция — «напорный поток». Который, естественно, срывается в турбулентность с порождением всяких вихрей и торнадо. И в форме «транспортной задачи», когда перемещаются физические тела человеков. И в форме «социальной задачи», когда сорвавшиеся в турбулентность в пространстве идей личности, закручиваются в собственные вихри, образуют собственные солитоны.

Солитон — это структурно устойчивая уединённая волна, распространяющаяся в нелинейной среде. Они ведут себя подобно частицам: при взаимодействии друг с другом или с некоторыми другими возмущениями они не разрушаются, а двигаются, сохраняя свою структуру неизменной. Это свойство может использоваться для передачи данных на большие расстояния без помех. Или на большие временные промежутки из прошлого в будущее.

«А вы, мудрецы и поэты,

Хранители знаний и веры.

Унесите зажжённые светы

В дебри, в пустыни, в пещеры»

То есть — выскакивайте, ребята, из общего ламинарного потока эволюции данной общности. Пусть даже в форме «внутренней эмиграции», столь хорошо известной по советскому андерграунду. Или в форме отказа от государственной службы и уплаты налогов, распространённой среди множества религиозных течений, включая русских раскольников, и в российском/советском воровском сообществе.

Срывайтесь в турбулентность, стройте из себя, из своих близких, из детей и учеников, из их душ — очередной солитон. И эта «структурно устойчивая уединённая волна» в потоке общечеловеческого сознания позволит донести сохранённое, вашу «сакральную истину», до более благоприятного будущего. За счёт сохранения неизменной собственной структуры.

Понятно, что, например, кубическое уравнение Шрёдингера, никак не разделяет идеологическую, культурную и организационную составляющие такого «послания в будущее» — «солитона» из душ и тел человеческих. Ну, так это и не его, Шрёдингера, задача.

Прогнозирование турбулентности в историческом процессе есть для каждого действующего политика мечта, за которую можно и правую руку отдать. Чем являлась партия большевиков в истории России, как не формой турбулентности, смерчем, торнадо, возникшем при повышении скорости процесса изменения массового сознания российского общества? — Вихрем. Причём весьма устойчивым — «партия нового типа».

В начале 40-х 20-го века Обуховым и Колмогоровым была создана теория однородной турбулентности. То есть, турбулентности при очень больших числах Рейнольдса, когда статистические параметры потока перестают зависеть вообще почти от всего и примерно постоянны.

Ни от чего не зависят, кроме направления. Общество трясёт так, что уже всё — всё равно. Улавливается только гениальные слова великого вождя и учителя: «Вперёд, к светлому будущему, к мировому торжеству коммунизма». Или ещё какие, в зависимости от маразма конкретного вождя. Непрерывная тряска порождает такое количество самоподобных, фрактальных завихрений человеческого сознания, что на смену любому распадающемуся немедленно приходит другой такой же.

Свежий опыт ежовщины давал академикам тогда, в начале 40-х, массу ярких недавних примеров фрактализации эгрегора советского народа.

«От Москвы до самых до окраин,

С южных гор до северных морей

Человек проходит как…»

Как непрерывно размножающаяся фрактальная волна, полностью подобная очередному, возникшему в Кремле, завихрению. Без всякой связи с локальными условиями и предыдущей историей.

" — Уклонялся ли от линии партии?

— Да, уклонялся. Но только вместе с линией»

Похоже, «вождь и учитель» достаточно понимал в турбулентности по Колмогорову. Число Рейнольдса должно быть ну очень большим. Маразматически-параноидальное сильное потряхивание. Зато — стабильность и вечность. На макроуровне. При глобальном взгляде. На вибростенде нарастающего накала классовой борьбы.

«Мы живём, под собою не чуя страны,

Наши речи за десять шагов не слышны»

О каких индивидуальных «речах» может быть речь, когда фрактал — самоподобен. Воспроизводится только точное подобие оригинала. Которое имеет право возникнуть только в одном месте.

«А где хватит на полразговорца,

Там припомнят кремлёвского горца».

Принцип «однородной турбулентности на вибростенде» хорошо понимали и другие… лидеры. Мао явно говорил о необходимости «регулярных потрясений в Поднебесной». Из относительно недавнего вспоминается Лукашенко: «Я парламент перетрахивал и буду перетрахивать». Как видите, уровень образования… политического лидера значения не имеет. Инстинкт любого «отца нации» подсказывает: число Рейнольдса должно подскакивать. Что и обеспечивает «однородность на вибростенде».

В нашей истории вибростенд несколько приглушили, турбулентность снизилась. Вместе с однородностью и постоянством прежде непрерывно взбалтываемого, потока общественного сознания. Стали различимы кое-какие отдельные «завихрения». Стиляги там, диссиденты, подписанты…

«Партия — наш рулевой». При однородной турбулентности всё зависит только от направления. Но… Или направление — не туда, или Колмогорова не читали… «Слабая турбулентность». Завихрения в потоке сознания советского общества потеряли однородность, число Рейнольдса упало, «а с ним — и весь народ».

Образующиеся в течении общественного сознания вихри постепенно распадаются до молекулярного уровня. Вполне по сценарию Фегейнбаума, по бесконечному каскаду бифуркаций при переходе к детерминированному хаосу. Ну кто сейчас вспомнит Кашперовского и массовое заряжение воды через телевизор? Эти вихри сознания тоже… рассосались в ламинарность.

Следующую ближайшую стадию такого распада/рассоса мы наблюдаем в западном обществе начала третьего тысячелетия. Обгоняет нас Европа. Хоть в чём-то. В торжестве демократии, общечеловеческих ценностей и распаде общественных институтов. Всех. Вплоть до института семьи и сценариев сексуального поведения. Атомизация человеческой общности. Когда всем всё… — политкорректно.

Довольно уютный, чистенький, благоустроенный хаос. Детерминированный.

Поймать диапазон в обществе, от момента срыва течения его идейно-социального развития в турбулентность, до установления однородности сумасшествия, управлять этим процессом, как это делается в живой среде и инженерии для газовых и жидкостных потоков…

Сущий пустяк — надо знать число Рейнольдса для вот этого потока в вот этих условиях.

Физический смысл у критерия очень простой: отношение сил инерции к силам вязкости в потоке. Силу инерции человеческого сознания можно померить по шкале конформизма. Многоплановые опросники MMPI2 и Кетелла достаточно хорошо проработаны и надёжны. А вот вязкость потока массового сознания… Как было показано Бачинским, коэффициент вязкости потока определяется межмолекулярными силами, зависящими от среднего расстояния между молекулами. Поскольку у нас тут не молекулы, а души человеческие, то можно говорить о связности человеческой общности. «Между двумя любыми людьми на Земле не более пяти рукопожатий». Понятно, что системы типа Facebook или Вконтакте сокращают «расстояние между душами», увеличивая знаменатель, а идеи либертарианства снижают уровень конформизма в обществе, уменьшая числитель. Значение критерия Рейнольдса уменьшается.

Скорость изменения потока массового сознания не увеличилась, но прежде ламинарное течение уже срывается в турбулентность. Как при этом начинают работать фрактальные самоподобные волны человеческого сознания хорошо видно на примере цепочки «цветочных» революций или «мусульманской весны».

Ну, «ламинарности» в российском массовом сознании не было, как минимум, со времён Николая Первого. Число Рейнольдса у нас постоянно превышено. Так что мы — и так постоянно в зоне «слабой турбулентности. И образование «торнадо» в массовом сознании, типа «Белого братства» или Аум Сенрикё, расцветших при резком увеличении скорости изменения потока идей на рубеже 80-х, или аналогов фанатичным, самосжигающимся общин староверов 17–18 веков, становится всё более вероятным.

Нахождение общего аналитического решения системы Навье- Стокса для пространственного или плоского потока осложняется тем, что оно нелинейное и сильно зависит от начальных и граничных условий. До сих пор решения этих уравнений найдены лишь в некоторых частных случаях. В остальных — используется численное моделирование.

А уж в социально-психологическом аспекте эти уравнения никто никогда и не пытался решать. Я бы, мог, конечно, попробовать… А почему нет? Но… Даже и был бы у меня здесь комп… Ну и куда его включить? Из сетей — одни рыбацкие, из «облаков» — только дождевые. Средневековье, факеншит! Никаких условий для нормальной работы!

…

Делать нечего — вместо математического моделирования используем фольклорное. Здесь наша ситуация хорошо прописана. Аж в двух вариантах: «Все туда, а мы обратно». Или: «а баба-яга — против». Именно что — «баба».

Итак, имеем небольшую турбулентность сознания местных человеков.

Вся Русь более-менее ламинарно уже почти двести лет как пошла в христианство. И полилась «благая весть» по Руси широко и привольно. Подсасывая из областей низкого давления типа «язычники неумытые» разрежённые души человеческие в общий свой поток.

Ибо сказал Иисус как-то рыбакам: «идите за Мною, и Я сделаю, что вы будете ловцами человеков». Рыбаки потом проснулись апостолами Петром и Андреем. Пример оказался заразителен, и со временем сыскалось великое множество «ловчих» на этого странного зверя — души человеческие.

Но на краях главного потока массового сознания создаются всякие «завиточки», течение в которых может быть направлено даже и в противоположном основному потоку направлении. А поскольку «крыша съезжает», «маразм крепчает» и «глюки рулят», то вместо нормального, известного с древности язычества, пусть бы и по Велесу с его медведем, вылезает такая… странность. Математики говорят: «странный аттрактор».

И чего тут странного? «Аттрактор» — состояние, к которому стремиться система. Большинство людей чувствуют свою слабость и стремятся найти внешнего союзника, покровителя, хранителя. Отца, господина, царя, бога.

«Никто не даст нам избавленья

Ни бог, ни царь и не герой»

Это — совершенно противоестественное человеческой природе утверждение. Это ж надо на своих ногах стоять, а не ползать на коленях перед… очередной «высшей силой».

Ну нормально для почти всякого хомосапиенса пытаться найти себе подпорку. С дерева уже слез, но на ножках ещё нетвёрдо. Так что типовой человеческий «трактор» — вера в бога. «Спаси и защити». Типа вот этих «птицев».

Птичьи культы в славянском язычестве мне неизвестны. И местным — тоже. Поэтому поверить, что нашлись дураки, которые поклоняются цапле… «этого не может быть, потому что не может быть никогда». «Не, у нас с дедов-прадедов такого не было…». У местных даже мысли не возникло, что люди могут одеть на себя костюмы птиц. В идиотски-сакральных целях. Подражая своему богу.

Для Ноготка, например, весь рассказ — чистая брехня и наглый обман. Кстати, он-то как раз пляски в подражание птиц видел. Кыпчаки на праздниках подражают своему тотему — серому лебедю. Вот почему у нас и захват пленных прошёл так… ну, относительно спокойно. Без истерик и паник. Для Ноготка чудак в перьях — поддатый степняк, атрибут общей гулянки и пьяного веселья. У Сухана страха вообще нет — изъяли вместе с душой. А я… я просто не успел обделаться до распознавания русского матерного. Не на тех напали, ребята!

Я бы тоже не поверил в достоверность рассказа «птица», но в детстве книжки читал. Была такая история про одного каторжанина-революционера, который попал в пропавший род не то коряков, не то ненцев. Тундровики в эпидемию потеряли значительную часть рода, ушли от всех остальных и прекратили общение с миром. Но, поскольку люди по тундре всё равно ходят и в стойбище попадают, то для проверки эпидемиологической опасности пришельцев нужен был индикатор. В качестве тестера приспособили двуглавого орла. Он же — тотем и покровитель рода. Видимо, нашлась даже в тундре форменная имперская почтовая бляха. Её и приспособили. Поскольку божок — свой собственный, то и общались с ним несколько… негативно.

Если пришелец в птичку плюётся и непечатно характеризует — наш человек, заразы на нём нет. Поскольку «настоящий» шаман умер, то стойбище возглавили самоучки. Старательно изображая самодеятельные фольклорные пляски народов Севера в костюмах «из шкуры двуглавого орла», эти шаманствующие двоечники в танце подсунули бедному беглецу с каторги, у которого после побега ещё и горячка была, гос. герб. А у парня — идиосинкразия на все символы Российской империи. На основе идеологических расхождений и последующего применения статей тогдашнего УК. Он — исследователь Русского Севера и, по совместительству, — революционер. Иначе книгу вообще не напечатали бы. Парень в бреду начал плеваться. И остался жив — туземцы посчитали своим.

Нечто похожее на этот «случай из жизни чукчей» имело место и здесь.

Как всегда — кому праздник и основание Москвы, кому война и разорение. С последующим восстановлением. Которое само — тоже войны стоит.

Я уже рассказывал, что в 1147 Свояк прошёлся по этим местам. Потом смоленские «княжии» выбивали из Паучьей веси разбойничков. Зачистка была произведена штатно — разбойников выбили и положили. Но не всех сразу. У вожака-атамана, как и положено в приличной банде, была своя персональная наложница. Или — боевая подруга. В конце концов эту парочку вот на этой луговой «тарелке» и поймали. Атамана зарубили. А дамочку — употребили.

В сексуальном смысле — что вой княжий, что тать лесной — разницы нет. В ходе групповых игр женщине отрезали уши, нос и губы. Холодец они, что ли, собирались варить? Затем, вместо того, чтобы по завершению развлечения вполне по инструкции перерезать ей горло, её посчитали «при смерти» и бросили в здешних болотах помирать.

Мужчина обычно довольно точно оценивает физическое состояние другого мужчины. А вот живучесть женщины определить точно почти никогда не может. И когда «ах, я так устала, давай спать», и когда «сил нет ходить — я только на минуточку на витрину гляну». Разные мы. Вот поэтому молодым супругам постоянно повторяют: разговаривайте, общайтесь. Может, словами дойдёт то, что интуитивно — никак.

Здесь никто особого желания к общению не проявил. Бабу просто бросили помирать. И ошиблись — она выжила. В какой момент её горячечного бреда ей явилась цапля, что там было на самом деле… Полусумасшедшая женщина искренне уверовала в то, «что нет бога кроме цапля и она сама пророк его».

Вопрос о психическом здоровье пророков разных религий в литературе рассматривался неоднократно. Но уж очень предвзято. Шизофрения Магомета, например, хорошо просматривается даже в самом Коране. Некоторые эпизоды позволяют предположить микроинсульты или гипертонические кризы в тяжёлой форме. С последующим частичным восстановлением. Но нормального академического исследования букета профессиональных психических заболеваний, связанных с эти родом деятельности, мне не попадалось.

Понятно, что психически здоровый человек не будет таскать по стране «благую весть» или её аналоги. Все пророки — нормальные пациенты нормальной психиатрической клиники строго режима. Исcаю бы точно не выпускали из смирительной рубахи всю первую половину его книги. «Если человек говорит с богом — это молитва. Если бог разговаривает с человеком — это шизофрения». Вот по их заповедям — заповедям клиентов «дурки», сумевших избежать лечения — мы и живём.

Интересно инвертировать идею: если все известные пророки — психи, то какая часть нынешних психов — пророки? «Неизвестные пророки» — книга регистрации пациентов в дурдоме?

Изуродованная, израненная, психически и физически больная женщина была подобрана жителями маленького селения на южной стороне «тарелки». Несколько славянских христианских семей. Дёмина весь. «Сердобольные самаритяне».

Да что я всё на христиан?! Вон у Конфуция: «Если у вас есть возможность явить милосердие, не пропускайте вперёд даже учителя». Не пропустили. Явили. На свою голову. В том числе — вот на эту, бородатую и зарёванную.

– Слышь, дядя, вы чего, не видели, что она малость того… умом тронулась? Она ж больная — её лечить надо было.

– Дык! А то! И — не малость! Всё видели! А вот… Обошла она нас, заворожила. Лечить! Да она сама кого хошь! Колдунья она! Сатане служанка! Вот те крест!

Дама оклемалась и устроила местным пейзанам и пейзанкам небольшую, но хорошо выраженную и весьма… болезненную «духовную турбулентность» — вся Русь ламинарно вползает в христианство, а маленькая Дёмина весь — в язычество. И даже не скажешь: «двигается назад» — такого, «птичьего», язычества на Руси прежде не бывало.

Можно сколько угодно рассуждать о подчинённом положении женщины в этих временах. Дескать — прав нет. И поэтому ничего не могут. «Не могут» — это в правовом поле. И то — как когда. Да, наложница не может приказать выпороть калифа плетями. А он — может. Но в начале третьего тысячелетия даже в такой ортодоксальной мусульманской стране как Саудовская Аравия 47 % частного бизнеса контролируется женщинами. Чтобы там не говорилось в Коране и Сунне, в шариате и адате. А уж что они делают с нашими мозгами…

" — Дорогой! Неужели ты поверишь собственным лживым глазам и не поверишь своей единственной, правдивой жене?»

Женщина, побывав, хоть и недолго, «женой» двух десятков здоровых озлобленных мужиков. В особо жестокой, извращённой форме… Никому «единственной, правдивой» становиться не захотела. Только невестой. Естественно, своего богу. Но сумела заставить перестать верить «собственным лживым глазам» — всех. Кто, по милосердию своему, оказался в зоне поражения.

– И вы, куча здоровых, семейных, неглупых мужиков послушались бабы больной?

– Дык! Я ж тебе в голос орю! В ей же бесовская сила! Лешие да болотники ей так… у подола припрыгивать. А что мужики? А ты б на наших баб глянул в те поры! Как эта-то запоёт, волчком закружиться — наши-то все вокруг становятся и воют. А глаза у всех… Одни бельма видать! И за ей вслед подпрыгивают. А которые… Одного гадюка укусила. Ну! Вот те крест! Прям в избу заползла! Прям на печку! А жёнка его в бочажок провалилась. Только платок нашли. Да эта… она ж… как в глаза глянет, как зубами своими белыми под губами обрезанными лязгать начнёт… Раз — и ты уже не в селище, а в лесу. Стоишь деревом — и ни рукой, ни ногой. А что, как… туман.

Когда общественные отношения отступают, остаются за порогом, когда люди оказываются нос к носу, глаза в глаза — действует, прежде всего, сила духа. У здорового человека она формируется в относительном соответствии с общепринятыми нормами. Он, обычно, не «тянет на себя одеяло» сильно больше, чем общепринято. А вот псих…

– Вот так, в тумане, вы и побежали? Бросили весь, дома, хозяйство, скотину? Бросили поля свои? Кинулись в лес, очертя голову?

– Твою! Да раскудрить же! Дык я ж тебе и толкую! Быдто туман, быдто морок какой! Полста душ — все поднялися и пошли! Один там… а его — его же жена серпом по горлу… Всё бросили, всё пожгли. Голыми и босыми за цаплей этой…

Ни я, ни Тацит не знаем — почему летом 58 года до нашей эры галлы из племени гельветов сожгли свои посевы и жилища и двинулись на территорию Трансальпийской Галлии. Может быть, у них там появился такой же сумасшедший пророк. Или пророчица. Одно слово — турбулентность возникла. Завихрение душ. Гельветов остановили легионы Цезаря. С этого, собственно, и началось покорение Галлии.

«Птицов» останавливать было некому. Впрочем, и ушли они не в Галлию, а всего на несколько вёрст к северу, глубже в лес.

Но при этом переселении случились две вещи. Весь выпала из поля зрения княжеской налоговой службы. И вообще — властей. И светских, и церковных. И второе: община потеряла большую половину своих людей.

" — Дети! Запомните раз и навсегда: половины не бывает бОльшей или меньшей, они равные. Но бОльшая половина вас этого не знает!»

Здесь под последствия обретения очередного бога попала именно сильно бОльшая половина.

Не спрашивайте — я не знаю, какой у евреев тут секрет. Похоже, только евреи ухитрились веками сочетать бурную религиозную жизнь с ростом благосостояния. Может, специфическое чувство юмора? С подколками типа: «Во! Глянь! И наш-то Иисус во пророках!».

А у нас каждый новый пророк — катаклизм. Или, как здесь, — катаклизма.

«Цаплепоклонники», подобно великому множеству религиозных раскольничьих, еретических, протестантских общин старательно избегали общения с окружающим миром. Как следствие — ни посевов, ни покосов. Заметны очень — понаедут всякие… «Неверные». Соответственно: ни хлеба, ни молока. Не ново — всякое религиозное или идеологическое нововведение обещает благополучие потом и уничтожает благополучие сейчас. Как там, от Матфея: «Какие пашни у воронов, какие житницы у орлов?». Ты ещё спроси: какие покосы у крокодилов? А ведь тоже — не сеют, не пашут. У цапель — точно никаких. Ни пашней, ни житниц, ни покосов.

При таком подходе первыми вымирают слабые — старики, дети, женщины. Но «осиянная цапельной благодатью» внесла в чисто биологический процесс «естественного отбора в неестественных условиях» свою божественную струю.

– Ну, тяжко. Жрать неча. Кору ели. Не поверишь — лягушек ловили. Лебеду за счастье почитали. По первости — в шалашах. А тут — ну… осень. Дожди, сыро. Детишки мрут. Бабы иные зудеть начали: куда привела! Цапель-де твой на юга улетел, нас бросил. Ему там — тёпло, а нам тута, в грязи да в холоде… А мы в те поры уже отдельно от баб жили. Ну, мужики и парни — своё стойбище, бабы да дети — другое. Как эта… цапля велела.

Классика жанра: всякая идеологическая, обещающая рай, идиотская система, начиная с «Республики» Платона, обязательно разводит мужчин и женщин, взрослых и детей. Нет иного способа привести людей к счастью, как загнать их в нечеловеческие условия. Одни мужчины — и имеем или армию, или зону. Одни женщины — снова зона, или дурдом, или бордель. Или воющая, истеричная толпа, или покорное серое стадо. А уж одни дети… Казарма, кликуши, сиротский дом — идеальное общество.

Но чуть отойди от «идеала», чуть пусти дело на самотёк, и хомосапиенсы ухитряются расхлебать идеологический маразм.

«Божественная цапля» своей полубезумной интуицией уловила важность половой монополии, и свела количество самок хомосапиенса в данном стаде к единице. Верные адептки, «воющие вместе», режущие собственных мужей серпами, превратились в расходный материал. В гендерное нежелательное препятствие на пути к всеобщему счастью и всенародной любви. Любви и поклонения к себе — просветляющей и обожествляемой. Уменьшение численности «однополек» сопровождалось вывертами и извращениями.

Болезни психики порождают не так много изуверств, как это обычно представляется. Подавляющее большинство психов — отнюдь не «маньяки окровавлённые». Остальное человечество их вообще мало интересует. Но такие и не становятся духовными лидерами общин. А вот псих, маньяк, религиозный вождь, вождица…

– Что ж, вы своих баб и детишек по приказу этой… «цапли» — зарезали?

– Не! Ты чё! Я никого даже пальцем! Но… есть у нас некоторые… Ну, которые сильно уверовали. Боярыч! Ну что ж ты не понимаешь! Ну Сатана ж! Ну где нам с ихним воинством адским тягаться! У нас-то и прежде попа раз в пять лет видели. А тут… А она среди людей идёт, волос, слышь-ка, со щеки на затылок откинет, кожей… ну где ухо было — двигает. А тама дырка чёрная шевелится… Будто сама живая. Вот те крест святой! И приговаривает: «всё слышу, всё знаю. И что в брюхе бурчит, и что в сердце дырынчит, и что в голове шипит. Змеёю злою, змеёю подколодною. А цапель змею — цап, об землю — ляп, вверх — полетать, вниз — чтоб глотать». Не, боярыч, не совладать нам с таким, с такой…

Мда… Нет, несогласных, сомневающихся и гендерно-избыточных — не резали. Слишком это просто, обыденно в «Святой Руси». Нарушения психики часто отдают в оригинальность. Вплоть до гениальности. Хотя… у меня всё-таки на восемь веков исторического опыта больше — кое-что из практики человечества более поздних эпох — ассоциативно распознаётся. Но как-то раньше никогда не слышал, например, о способе удушения путём надувания лягушки. Поскольку бог — цапля, то логика какая-то есть. Наказуемой вставляют в горло живую лягушку и, придерживая за задние лапки, начинают надувать через соломинку, вставленную земноводному в анальное отверстие. Животное раздувается и перекрывает дыхательное горло жертве. Процедура длительная, сопровождается выразительными телодвижениями, негромкими, но эмоционально окрашенными звуками. И, в целом, — яркими, запоминающимися впечатлениями всех присутствующих.

За исключением использования живой лягушки — функционально очень похоже на одну их технологий допросов, использовавшихся добрейшей и святейшей инквизицией. Только там, в Испании и Германии, «братья во Христе» на последней стадии выдёргивали вставленный в горло человека раздувающийся предмет. Обычно — довольно грубый кожаный мешок. Так что у подозреваемого происходил разрыв, разрушение тканей гортани. Пытуемый начинал судорожно заглатывать воздух и захлёбывался собственной кровью из собственного же горла. Штатная процедура при получении ответа на вопрос: а почему ты так давно не был в церкви?

Ме-е-е-едленно.

Описываемая процедура исполнялась людьми, искренне верующих в то, что «бог есть любовь». Применялось в ходе следствия. Это не казнь, не наказание, не исполнение решения суда. Это — штатная процедура в ходе уточнения обстоятельств предполагаемого (только предполагаемого!) правонарушения согласно действующему тогда УПК.

Публичное скармливание живого человека пиявкам — тоже весьма эффективно. Но зрелищно только при больших количествах животного материала. Когда пиявки наползают на тело наказуемого сплошным ковром, постепенно покрывая его от лодыжек, погружённых в воду, до естественных отверстий головы. Применялось примерно в этом же 12 веке в Португалии при выяснении отношений между благородными соседями. Это уже не производители евхаристии, это — потребители, просто благородные христиане. Доны и подонки.

Много какого маразма и гадости можно сделать с людьми, если уверен, что «с нами бог». Бляхи с этой надписью на немецком попадались мне неоднократно. В Белоруссии — находил в земле, в Эстонии — видел на поясах участников некоторых, разрешённых местными демократически избранными властями, демонстраций и шествий.

Можно придумать человекам хоть какого бога. Но есть две вещи без которых с любым богом плохо — соль и железо.

Даже Иисус баловался и хлебами, и рыбами, и вином. Но не слябами высоколегированной стали. «Вера размером в горчичное зерно — двигает горы». Но не выплавляет из них алюминий — электрический ток нужен.

С точки зрения бога, хоть пернатого, хоть распятого — мелочи мелкие. Но ни в лесу, ни в болоте эти мелочи сами не растут.

Торговать — нельзя. Пророчица запрещает — «неверные» придут, «паства» разбежится. Воевать нельзя. Пророчица, видимо, понимала, что здешняя война — занятие мужское. Она-то в любом случае проиграет. Остаётся «тайное присвоение чужого имущества». Вот «цапленисты» и приспособились воровать у соседей. А чтобы все боялись и за кражи не взыскали, по благословению своей пророчицы выходили на дело в маскараде. Якобы зачарованном «предвечной цаплей». Предполагалось, что костюмчики не только защищают от вражеского оружия, как «заколдованные рубашки» североамериканских индейцев, но и одним своим видом обращают «неверных» в бегство. Как неоднократно применялись православные иконы, например.

– А она говорит: идите и возьмите. Ну… чего надобно. А ежели кто будет — разбегутся от крыльев ваших. Ну мы и пошли. А тута этот… Ну… зверь лесной. Во такой! Я таких никогда и не видел. Как телок!

– Это не зверь лесной, это — князь-волк. Мы с ним уже с месяц.

Ноготок, принёсший мужичку ковш воды, резко дёрнулся и уставился на меня. Пришлось добавить комментариев и для своего человека.

– Его бояться не надо. Он без моей команды…

Откуда я знаю — чего он «без моей команды»? Наверное — всё. Придёт, уйдёт, нападёт, загрызёт… Чего в его голову волчью придёт — то и сделает. Дикий зверь. Да ещё и со странностями. Кстати, интересный вопрос: как выглядят псих с глюками — многие знают. А вот бывает ли сам по себе глюк психованный?

– Так что дураки вы: волк всегда цаплю ломает. Ну, разве что птица улететь успеет. Только на ваших крыльях нетопырьих — не улетишь.

– Дык… Мы ж… И чего теперь?

Хороший вопрос. Я бы даже сказал: ключевой вопрос современности.

– Глава 85

Конечно, лучше всего было бы сыграть с ними что-то подобное моей игре с волхвами. Загрузить непонятками, как-нибудь напугать. И пусть уходят. Но тут ещё с велесовым городищем не ясно — получилось или нет. А здесь… и персонажи другие, и основа верования другая.

Оставить всё как есть? Пусть себе обретаются, лишь бы не воровали. Наверное, и торговать чем-то найдётся… Не получиться.

Жить рядом с истинно верующими людьми — нельзя. Это постоянная опасность. Другая система ценностей задаёт другие мотивировки, другие стандарты поведения и систему приоритетов.

Израиль, приличная семья, две женщины мирно разговаривают между собой. Вдруг, на ровном месте, тональность беседы меняется, явно начинается ссора.

– Что случилось?

– Она положила мясо в тот холодильник.

– И что?

– Тот холодильник — для молочных продуктов.

– И что?

– Ты что, не знаешь?! Нельзя держать вместе молочное и мясное.

– Почему?

– Потому что сказано в Торе: «не варите ягнёнка в молоке его матери».

– Так это ж холодильник, а не скороварка. И молока овцы, матери ягнёнка, там нет.

– Всё равно, нельзя. Не кошерно.

– Понял. С «не кошерно» не поспоришь. Завтра на пляж ты пойдёшь в раздельном купальнике. Чтобы молочное было отделено от мясного.

Ссору удалось замять этой старой глупой шуткой. Но конфликт-то возник… На мой взгляд — из ничего. Непредвиденно, непредсказуемо, из чьей-то фразы, сказанной четыре тысячи лет назад, кем-то записанной спустя тысячу лет, и кем-то разжёванной, растолкованной ещё тысячу лет спустя.

Утверждение, объявленное кем-то абсолютной, божественной истиной. Утверждение ничем, кроме веры, не обоснованное, независимыми экспериментами не подтверждённое… Для меня — просто ещё одно бла-бла. А вот — могли поссориться на всю оставшуюся жизнь.

Я специально привёл пример «из иудеев». Потому что у этих хоть нет идеи самоуничтожения как цели жизни. Собственного или с «единоверцами» — как у христиан, вместе с максимальным количеством «иноверцев» — как у мусульман.

Народу у «цапли» немного. Эти двое — уже повязанные. Поднять народ в округе, устроить загонную охоту, выловить эту пророчицу с «птенцами» и сдать куда-нибудь подальше. Гречникам. Цапля — птица перелётная, вот и пусть отправляется туда, в… «берег турецкий».

Большинство людей инстинктивно избегают дерьма. А также — мусора, грязи, гнили, падали. Инстинкт самосохранения: там — зараза. Сходная инстинктивная реакция на больных. Тот, кто не отшатывался от прокажённых, изъязвленных, выхаркивающих лёгкие, стонущих от непрерывного поноса… потомства не оставил. Как ни странно, аналогичная реакция на душевнобольных. Да, есть вирусные заболевания, которые приводят к шизофрении. Но сама она… Сами по себе расстройства психики не передаются воздушно-капельным… Ну, если только при применении нервно-паралитических…

Тут — «Русь Святая» и газ «табун» не в ходу. Хотя смесь свежего христианства с застарелым и новым язычествами сносит мозги аналогичным образом.

Очень хочется как-то от этого всего… Чтобы оно куда подальше… Тем более — у меня есть сейчас вполне понятное и приятное собственное дело — нормальный покос с нормальной косой. И для души, и для тела. Отстаньте, ребята, а? — Не отстанут. «Ловцы душ человеческих». Для них эта ловля — хлеб насущный. «Хлеб насущный даждь нам днесь». «Днесь» означает — ежедневно. Значит и мне придётся… теологировать и богословить. И, само собой, факеншитировать. Потому что без нормального, на здравом скептицизме, атеизме, гуманизме и где-то даже цинизме основанного, «факеншита» все эти… «Верую потому что абсурдно». Поведение основывается на этике, этика — на вере, вера — на абсурде.

Итого: жить спокойно не дадут.

Идея поднять народ на этих… «кецалькоатлей», в смысле — «гады пернатые», отпала сразу. Кавалерийский наскок Макухи. Можно, конечно, дважды наступить на одни и те же грабли. Но — на свои. Разгуливать по чужим — я не собираюсь. Да и вообще — в Паучью весь мне нельзя, в Рябиновку — нельзя, к волхвам — нельзя. В Пердуновке — четыре мужика. После моей… обработки деда Перуна, они либо сразу разбегутся, либо сначала обделаются и побегут потом. Из реальных бойцов у меня один Ивашко. Всё, повоевали.

Значит, не будем воевать, будем думать. И вспоминать.

А вспоминается вам, любезный моему сердцу Иван Юрьевич, книжка из далёкого детства под милым названием «Надёжность программных комплексов» от одного, не помню как звать, Майерса. И описанный в ней способ рыбалки. Ну чего тут непонятного? Человек пишет о программировании, а получается про ловлю карасей. Ну и что? Вон, «Тихий Дон». Книга толстая, а про гидрологию великой русской реки и десятка страниц не наберётся.

Значится так. Берём пруд с карасями, берём сетку и закидываем. Вытаскиваем, к примеру, с десяток рыбёшек. Не надо их потрошить! Мы не будем их жарить! Лож в зад! В смысле — в сетку. Кому сказал! Вот… Теперь метим всех рыбочек водонепроницаемым фломастером. Метим как хочется. Можно. И латинскими буквами можно. И цифрами. А вот так не получиться — слишком длинный текст, на рыбку не влезет. Да, можно и регистрационный номер автомобиля. Да, дорогая, твой размер я и так не забуду. А теперь выпускаем всех рыбок назад в пруд. Всех, я сказал! Ну и что, что хорошенький… Почему на меня похож? Ах, в этом смысле… Всё равно — выпускаем. Это я тебе дома покажу. Выпустили?

А теперь снова закидываем сеть и ловим рыбок. Кто это сказал? Правильно деточка: «Папа не псих, папа — экспериментатор». Не надо мне лоб щупать. И полежать мне не надо. Да отстаньте же, дайте довести до конца эксперимент!

Ну вот, рыбок поймали шесть. Конечно, меньше, вы же так кричали. Это я распугал? Ладно, не принципиально. Из шести — три меченных. Кто это на ней написал? Ты совсем с ума сошла? А если бы эта рыбка уплыла? А потом её кто-то другой поймал? Как что? Такой текст — и на обороте твой телефонный номер. Запомни: рыбу всегда чистят с двух сторон, для этого её переворачивают.

Так вот. Карасей в пруду осталось ровно 14 штук. И пусть кто-нибудь это опровергнет! Вы? Ну-ну. Позволю заметить уважаемому оппоненту, что для опровержения моего утверждения вам потребуется не только пройтись бреднем вдоль и поперёк, но и вычерпать всю воду из пруда. А иначе — как мы узнаем, что там не осталось больше рыбы? Пойдём, дорогая, погуляем в лесочек. Не сомневайся — успею. Опровержение — это надолго.

Ага. Метим вот этих двух пойманных мужичков. И отпускаем. Когда они снова нам попадутся — можно будет сделать умозаключение. Какое-нибудь. И хорошо бы дополнить акцию методикой кастрированных комаров. Ну, это дело общеизвестное. Ловят комаров, кастрируют и отпускают. В дикой природе отэкспериментированные комары отгоняют натуралов от самочек, а сами… увы. «Собака на сене» или «экспериментальный комар на комарихе». Общее поголовье кровососущих резко сокращается. Говорят — ну очень эффективно.

Кастрировать мужика не хотелось. Грязно, шумно, долго. Хотелось послать всех в такой-то матери, взять в руки косу и уйти на луг. Светало. Уже пора. Но ведь не бросишь всё вот так. Неприбранное, неорганизованное, некастрированное… А, кстати…

– Слышь, дядя, а как же вы обходитесь? Ты ж сказал, вы баб поистребили. Одна эта пророчица осталась. Так вы что, её — всей стаей?

– Да ты што! Да она ж за такие… Всё поотрезает да прижгёт! Про это и думать! Она, слышь-ка, как углядит, что у кого в штанах шевелится — сразу в яму. Ни есть, не пить. А потом такой отравой поит — в глазах темнеет, в голове молотит, сам весь как побитый… И не встаёт напрочь. Не, ну правда — ходишь будто тя по голове дубьём… И всё — пофиг. Хоть мочись в глаза — всё божья роса.

Какое-нибудь сочетание сильного сердечного средства с бромом? Хотя откуда здесь бром? Не Советская же Армия. А реакция женщины вполне нормальная. После группового изнасилования в особой жестокой извращённой форме она могла и вообще — объявить крестовый поход против самцов рода человеческого. Но, я уже говорил, война здесь — мужское занятие. Получилась инверсия идеи — истребили женщин. За то, что они — «это делают» — и ничего. Живут и радуются.

– Ты, дядя, лапшу мне на уши не вешай. Не поверю я, чтобы куча здоровых умных мужиков не придумала как эту «цаплю» обойти. По такому-то делу. Или вы на ёлке дупло ищите? Или сами друг друга?

Лапша здесь есть. А вот идиомы нет. Но и не надо. Мужичок смысл понял. И начал опять слюнями брызгать. Не только в смысле «гол как сокол» — это я и так вижу, но и «душой чист он как кристалл». Но я поймал несколько странный взгляд в сторону сарая. Такой… встревоженно-возлюбленный. Интересно. Что там Кудряшкова баба в раскидку лежит — он знать не может. Сам — не видал, мы — не говорили. Может, Ноготок? Пока меня не было? Вряд ли. Похоже, что дядя волнуется об «пламенеющем горнисте». С чего бы это? В таком контексте, после такого вопроса?

– Так вы, значит, любовники?

– Чего?! Хто?! Да ты што! Да не в жисть!

Попал. Попадание подтверждаю визуально. Чем хорош голый мужчина — очевидностью реакции. Инстинктивна, малоуправляема, хорошо наблюдаема. Дядя понял некоторое несоответствие, сообразил насчёт моего восприятия, смутился и замолчал. Потом начал мямлить.

– Ну… это… Когда цапля пришла…. Я молодой был…. Вот… В самой поре. Значит… Женихаться начал. А тут… А у нас семья вымерла, вот только мы с брательником и остались. Осень… Ну. Тебе не понять. Только отца с матерью в землю положили… Да… Мокро. Холодно. В шалаше, слышь ты, зуб на зуб… Брательник, он ещё малой был… Без батьки, без мамки… Плачет, дрожит. Ко мне, к теплу жмётся. Ну и вот…

– Вона как… А цапля что? Одобряет?

– Не! Ни боже мой! Ни дай бог узнает! Смерть лютая обоим! В куски раздерёт! Лучше самому в омут. Или — в петлю.

Во-от. Классика шантажа. Рекс Снаут и прочая, и прочая.

Как хорошо, что в каждом человеческом обществе есть система запретов. Хоть какая-нибудь. Потому что в каждом обществе есть люди, которые её нарушают. Не смотря на грозящие за это кары, казни и прочие пакости.

Вон у Некрасова в «Кому на Руси жить хорошо» бедная вдовица одела в Новый Год чистую рубаху. Может, захотела в чистом на праздник походить. Забили до смерти. Поскольку нельзя — примета такая в той общине, к недороду это. И ведь кто-то из своих же стуканул: на улице, под тулупом не разглядишь — чистая под тулупом рубаха, или уже три дня в носке.

И каждый нарушитель хоть чего, хоть какого табу, опасаясь наказания, очень волнуется насчёт опубликования «порочащей честь и достоинство» информации. Хоть бы и о чистоте своего белья. Если за это толпа мужиков молотит дубьём по голове. А владеющий такой информации оказывается в выигрышном положении. И может требовать от нарушителя того-сего, угрожая разглашением. Шантаж эз из. Или, как говорят в профессиональных играх соответствующих служб, — поводок.

Мне, как попаданцу, тут и карты в руки. Почему? — А потому, что вся моя система запретов, хоть формальная, законодательная, хоть неформальная, этическая — осталась в моей России. Там, в 21 веке. Здесь она… как айфон какой-нибудь — можно только блинчики по воде пускать. А здешняя… Этика закладывается в раннем детстве. В родительском доме

«Кроха сын к отцу пришёл

И спросила кроха:

– Что такое «хорошо»

– И что такое «плохо».

А у меня нет здесь родительского дома. У меня здесь нет родины.

И «хорошо», и «плохо» этих людей — не мои. Это же средневековье. Принять их этику как свою… Хотеней со Степанидой меня от этих иллюзий хорошо отучили. Система ценностей вот этих поклонников «пернатой» пророчицы? Или какого-то пророка без перьев, который толкует землепашцам о «пашнях воронов» и «житницах орлов»? «Не жнут, не пашут, но каждый день напитаемы бывают». Безделье, халява как религиозный идеал? Как пропагандируемый «сыном божьим» — «здоровый образ жизни»? Не люблю халявщиков.

Всякие запреты — для людей. А я здесь — нелюдь. Мне все эти запреты — «того льзя», «того нельзя» — …«преданья старины глубокой». Я и жив-то до сих пор только потому, что кучу всяких запретов нарушил. Да одни мои игры с Еленой Ростиславовной… После одного этого надлежит пойти и голову о камень разбить. Самому. В смертной и неизбывной тоске. А не… кое-каким неясным мечтаниям предаваться.

Коли есть «Худое», то есть и люди «худые». И есть люди «худые тайно». Дело это не новое, известное с самого мира сотворения. И до меня на Руси мастера стыдными тайнами торговать были. Однако ж, как и в иных делах многих, сумел я сиё действо поименовать, из былой жизни, из читанного да виденного, повспоминать. И, имея примеров множество из разных времён, стран и сословий, новизны кое-какие для людей здешних по-придумывать. Коих здесь прежде не бывало. От коих здешние жители обороны не имели. Для многих вятших «поводки» стыдные сплести сумел. И за них подёргивать, к делу этих, «худых тайно», приспосабливая. К главному моему делу — народу моему процветанию и благоденствию, к вятшей славе Руси Святой.

По действующему закону, по «Русской правде» — вины на этих мужиках нет. «Незаконное вторжение в частное владение»… Нет тут такого. Можно на них какие-то кражи навесить. Но — ничего серьёзного. А звать вирника, доставлять свидетелей… Долгое и дорогое занятие.

«Пернатая ересь»… Ну, это — да. Покаяние, очищение, епитимья… Молитвы, молебны, искупление… Не моя проблема. Это дело епископского суда. А я, что, епископ? Я вообще — неверующий. Атеисту вести еретика к суду попа… Стилистически не правильно.

Получается, что, кроме моего испуга, за мужичками — ничего. Чисты они передо мной и моим представлением о справедливости. Можно благостно проявить милосердие, простить неизвестно за что, сотворить доброе дело и отпустить с миром. Милосердие, говорят, того… Возвышает и просветляет. Явишь его, а потом можно:

«И, воротясь домой, обмерить

На тот же грош кого-нибудь.

И пса голодного от двери

Икнув, ногою оттолкнуть».

И даже нужно. Потому как — и в следующее светлое воскресенье захочется помилосердствовать. Возвысится, так сказать, душой и просветлиться. А с каких шишей?

Передо мной мужики чисты. А вот перед пророками… А что мне пророки? Хоть пернатый, хоть распятый, хоть бородатый? Если кто-то из них говорит: это — «не кошерно»… ну и пошёл бы он в… пророки. А вот если эти мужички чего-то нарушили из чьих-то заветов, которые их… единоверцами сильно признаются… И теперь боятся: как бы за это… как за чистую рубаху — дубьём по маковке… То не сделать из этого поводок… «если не использовать наилучшим образом то, что мы имеем сейчас…».

– Слышь, дядя, цапля ваша грамотная?

– ???

– Ну, читать умеет? Буквы знает?

– ??!!

– Хочу ей письмо написать.

– Вроде, есть у неё пергамент какой… Да на чё писать-то?! Отпусти боярыч! Я те клянуся, я кажное твоё слово в точности передам! Отпусти! Христом богом прошу!

– Можно и отпустить. Крови между нами нет, вины ваши с чужим барахлом… — я человек здесь новый, за старое без нового — взыскивать не буду. Так что, собирайтесь-ка вы. И, как в песне:

«Сильные, смелые,

Как Цапли Серые.

Встали-ка все на крыло»

И быстренько — в тёплые страны. Где лягушек много, а княжьих с епископскими — нет. Понял?

– А… Песня… того… Не, не слыхал… Да… В смысле — нет. Не, не пойдёт цапля со своего места. Биться будет, грызть вас, пакостить. Петуха подпустит. Не пойдёт.

– Ну тогда ты её повяжешь и ко мне притащишь. Чего «не»? Ты глазки-то так сильно не раскрывай — вывалятся. Ты не лупай, ты думай. Либо цапля отсюда уйдёт. Чтоб и слуху про неё не было. Сумеешь уговорить — уходите. Либо ты её сшибёшь. Хочешь — на лету, хочешь — на гнезде. Ну, где такую «птицу» бьют. Лучше — если мне принесёшь. Но чтоб была упакована и молчала. Либо… Ежели в подкинутой вашей «пернатой» пророчице грамотке прописано будет про то, кто да чем к братцу твоему промеж ягодиц в гости ходит… Ты порядки ваши лучше меня знаешь… Так что, ты уж лучше уговори её… на полёт. Отсюдова и до «не видать вовсе». Сделаешь?

Если бы мужик сходу согласился — я бы усомнился. В его искренности и правдивости. То, что он судорожно старается найти выход, помимо трёх предложенных мною, отражалось на его бородатой физиономии. Работа, извините за выражение, ума.

– Да, слышь дядя, сам запомни и другим скажи: кто надумает ко мне в смерды — милости прошу. Заново окрестим, землю дам, баб там, скотинку… Что для нормального житья надо.

– Э-эх, боярыч, на смерть лютую гонишь, на муки мученические. Она ж Сатане служанка! Ведьма она! Бесы ж…

– Стоп. Врага человеческого без нужды не вспоминай. А тебе нож дам. С Перуна, мною убиенного снятый. Из тёплых стран привезённый. Оттуда, куда цапель ваш на зиму улетает. Там-то такой глупости нет. Там цаплю за бога не считают. Или — за Сатану. Значит — тамошний клинок поможет. Опять же — на нем орёл. А орёл, да ещё двуглавый, всяких цапель, хоть простых, хоть божественных, в клочья рвёт. И ты так сможешь.

Мужик снова загрузился. Орнитология как обоснование теологии. Ну и что? «Пашни воронов» как отказ от агрономии и обоснование безделья — проходит, а озеро Таньганьика, где эти птички зимуют и цихлидами кормятся, — нет?

Пока я ходил за отобранным у деда Пердуна фирменным кинжалом с двуглавым орлом, Ноготок, старательно скрывая собственное раздражение и ошарашенность произошедшим, отвязал «птица» от бревна. И откуда такое удивление? Процедура штатная, называется — «перевербовка». ВВП, говорят, большим мастером в этом деле был. И, судя по многим его публичным выступлениям, сохранил это мастерство даже в масштабе национального телеэкрана.

Понятно, Ноготку обидно — столько времени потратил, чуть было новую казнь не опробовал и тут «на» — у хозяина приступ милосердия. Не боись Ноготок — при моих попаданских талантах найдём мы скоро — кому брюхо взрезать и кишки вымотать. Освоишь ты эту… инновацию. И, как я предчувствую, не её одну.

Отвязанный мужичок кряхтел, ойкал и ахал от боли в пострадавших, обожжённых, битых частях тела. Поискал глазами остатки своего маскарадного костюма, но, прикрыв срам и матерясь на каждом шаге, отправился в другую сторону — к сараю с «пламенным горнистом». Вот она, сила любви. Не то братской, не то плотской…

И опять, и снова, и каждый раз… Лбом в столб «самовкопавшийся». «Умный учиться на своих ошибках, дурак — не учится ничему». Похоже, я — не умный. Вторая шишка будет.

– Дядя, ты чего встал?

– А… э-э…???

– Дяденька, вот это называется — «баба голая». Вы там со своими птичьими заморочками совсем от жизни отстали. Ты что, не видал никогда? Так с кем же ты по-молоду женихался? С ёлкой? Или забыл уже?

– Акгхк… кхр… Ё… Ага. Забыл. Лет 12. Вот те… Ой!

Подпихнутый по больному месту мужичок устремился-таки мелким шажком в сторону своего младшего брата и любовника. Однако отвести взгляд от коленок раскинувшейся Кудряшковой жёнки так и не смог. Пришлось самому отвязывать младшенького, собирать братцев домиком и тычками с пинками направить к выходу. Даже и переступая порог, братья-любовники неотрывно смотрели назад. Ну, естественно, оба навернулись. Спасибо тебе, товарищ Исаак, который Ньютон, за твой закон всемирного тяготения. Только его повсеместность и неизбежность даёт хоть какую-то надежду на возвращение мозгов этих… «птеродактилей» к нормальному функционированию.

Одежонку с топорами и ножами я им не отдал. И руки, хоть и спереди, хоть и лыковой верёвкой, но связали. Нечего. Пусть так. Вариантов меньше, отвлечений всяких — быстрее до своего «гнездовья» доберутся. Где оно — я так и не понял, но Сухан запомнил описание дороги. Старший из мужиков кланялся, крестился связанными руками, поминал на каждом слове «крест святой», Иисуса, всех апостолов, восхвалял мою милостивость и потихоньку выпихивал младшего за ворота. «Пока этот мелкорослый плешивый псих не передумал». Ножик с турецким орлом болтался у него на шее и хлопал по разным местам при каждом поклоне. Младший вздрагивал, мутно оглядывал двор, кланялся невпопад. И не мог оторвать взгляда от сарая, за стенкой которого осталось столь потрясшее его зрелище. Бревенчатая стенка, ясное дело, непрозрачна, но голова молодого «птица» наводилась на местоположение «пылающего горна», как стрелка магнитного компаса на северный полюс. Без всяких девиаций.

Ну вот и всё. Ну наконец-то! Вешаем на ворота табличку «Closed». Лишь бы в здешнем лесу читателей латиницы не нашлось. Япона мать! Яма-то выкопана! Набежит народу со всего леса — обновку опробовать. Я-то думал — в здешних лесах нет никого. А их и нет, пока сам ходить не начнёшь. Набегут и применят. Согласно написанному. Просто из любопытства.

Тогда табличку лучше просто на русском: «Осторожно! Во дворе злой Ноготок!». Очень злой, усталый и голодный. Пирог плесенью взялся. Сам дурак — убрать надо было. Ага, я тут им всем — главная кухарка? Господин я или нет? Наверное, да. Но без Домны… кушать хочется. А у нас — половинка чёрствого каравая да два жбанчика бражки — простой и «вымороженной». Ни помидоров, ни авокадов… Картошки — и той нет. Там кошёлка с репой, вроде, валялась. Может, испечь? Что ещё с репой делают? Может — почесать? Никогда репу не пёк. Бестолочь ты, Ванька. Полный… попаданец — ничего не умеешь. Короче — бабу надо. Не в смысле…, а в смысле… ну, понятно. Хотя… и в этом смысле, и это тоже.

Я собрался выдать Ноготку набор ценных указаний насчёт уборки, готовки, заточки «птичьих» топоров, колки дров, присмотра за пленниками… Потом, поглядев в красные от бессонницы глаза моего «Золушка», решил всё-таки не сотрясать воздух попусту. Отданный приказ должен быть всегда исполнен. Или — не отдан вообще. Взрослый мужик, отдохнёт — сам сообразит чего делать. Нагрузил на Сухана барахло с косами и отправился на покос.

А фиг там — «отправился». Побежал, поскакал. Будто козлик молодой. В предвкушении и ожидании. Эйфория — как перед выпивкой.

Тут недалеко — метров двести и начинается луговина. Барахло на краю свалили, косы примкнули. Прошлый наш прокос… темновато было — чуть бы в сторону взять. Ничего, сойдёт, следующим проходом выровняем. А вот и солнышко над лесом выкатывается. Ну здравствуй, светило. «Ярило явило мордило». А я про тебя и про себя стишок знаю:

«Пойдем, косец,

взорим,

вспоем

у мира в сером хламе.

Я буду, солнце, лить своё,

а ты — своё,

вилами».

Чёрт, вилы не взяли. Ну и ладно, грести ещё нечего, потом сбегаю. Поздновато маленько пришли. Ничего — нагоним.

Ну вот и встали, ну вот и взяли, ну вот и с богом. «Развернись рука, раззудись плечо». Ш-ш-ш-ха! Ш-ш-ш-ха! Ш-ш-ш-ха! Хорошо коса пошла. Сама косит, сама сгребает, сама на край улетает. Только тащи.

Давний ритм косьбы из собственной прошлой жизни сначала противоречил, конфликтовал с собственным ритмом подросткового тела. Потом я сообразил, что тельце это никогда литовкой не работало. Ещё позже, с первым потом, дошло, что и прежние мои габариты остались… в ненаступившем. Я чуть убавил прыти с энтузиазмом. Менее нервенно. Удовольствие должно быть неторопливым. Ото ж, не на чужой жене — на своём покосе. Спокойно, Ванюха, как утверждает русская народная: «работа — не волк, в лес не убежит».

Чуть сменил наклон головы. Перестал так сильно давить на пятку косы. Чуть легче, чуть мягче, чуть… сама пойдёт, голубушка. И не зажимайся, Ванька, доворот шире, спинку выпрямить, плечи свободнее. Вот оно ключевое слово — «свобода»! Отпусти себя, расслабься. Тело — само шагнёт, рука — сама махнёт, коса сама — пойдёт.

«Делай что должно и пусть будет что будет». Таки — да. Но этого мало. «Освобождённый труд» — это не лозунг большевиков, это нормальное состояние здорового человека. Как всегда в политике, идеологии — присвоили и извратили. И завалили всё. Идиоты.

Ведь это так просто: делай должное — свободно, вольно. Как двигается тело, как лежит душа. И тогда дело станет твоим, интересным, приятным, радостным. Работа без радости — медленное самоубийство. Накинь себе на шею гарроту и затягивай. Годами, десятилетиями, всю жизнь… С короткими вздохами полной грудью в выходные и в отпуске.

«Мои бы слова да богу в уши». Я тут бегаю, прыгаю, уворачиваюсь. Кого-то убиваю, кого-то подставляю, интригую. Одним словом — попадирую и прогресссирую. А мне вот этого хочется — нормальной косьбы, нормального дела.

«Вот оно счастье

Нет его краше».

Снова, в который уже раз, возникло ощущение разумности этого мира. Будто соблазняет, будто уговаривает. «Любишь косить? Коси. Вот тебе игрушка любимая — литовка. Коси себе в радость. А после надо будет избы новые ставить. Ты же любишь плотничать? Вот и делай что любо. И полезно, и приятно. Только не качай мир. Не колыхай народ сей. Не трогай род людской. Будь как все. Вот оно — счастье».

Не дадут. Жить нормально не дадут. Вятшие, сильные — силой. Нищие, слабые — слабостью. Христиане — благой вестью, язычники — пернатым маразмом.

«Не жнут, не сеют — кормятся

Из той же общей житницы,

Что кормит мышку малую

И воинство несметное:

Оседлого крестьянина

Горбом её зовут»

Ох, слетятся. Вороны — с карканьем. «Моя пашня, моя». Орлы с клёкотом — «Моя житница, моя». И будут — одни клевать, другие рвать. Своё имение. Мой горб.

Картинка чёрной, каркающей, клубящейся вороньей стаи с редкими вкрапления более светлых орлов, нацеливающейся на мой загривок… заставила ссутулиться, даже передёрнуть плечами. Многовато вас будет. У меня между плечей такой… взлётно-посадочной — нету. В картинке у тощего подростка постепенно разрастались и сгибались плечи, а на спине всё шире и выше вздымался насест для клювожадных пернатых.

«Работай, работай, работай:

Ты будешь с уродским горбом.

За долгой и честной работой,

За долгим и честным трудом».

Если бы не восемь веков разницы, если бы я здесь родился и вырос, если бы не знал вариантов… Если бы мир этот, эта «Святая Русь» была единственным виденным мною… согласился бы, принял это как радость, как счастье… и «Нет его краше».

А и фиг вам и нафиг! И факеншит уелбантуренный в карман! Раскудрить тебя, Иггдрасиль-дерево! Я тебе не попадун с бонусятником, я тебе пападец с загашником. А в загашнике у меня мысли. Мысли собственные, мысли выстраданные. Было дело, был повод, пришёлся случай сформулировать «принцип максимального мазохизма». А звучит он так: «наибольшую пользу приносит то занятие, которое в начале своём вызывает наибольшее раздражение».

Радость от мысли: во какие у меня принципы! — несколько утихла при разглядывании окружающей среды: ну и что тут вызывает у меня «наибольшее раздражение»?

Да вроде — пока ничего. Мы начали косить между двумя мысками леса навстречу солнцу. Теперь оно поднялось. На него было приятно смотреть сквозь закрытые веки. Почти закрытые ресницы превращали солнечный свет в переливающееся полотно на хрусталике глаза. Знаю, что это всё интерференция с дифракцией, а всё равно — красиво. Как переливающиеся, пляшущие по всему небу полотнища северного сияния. Только там, на северах, оно на небе. Далёкое и холодное. А здесь — вот оно. И — тёплое. Солнце, ещё не жаркое, не злое, очень приятно согревало подставленное лицо, мои руки на косе. Оттуда, с его стороны, с юго-востока, поддувал лёгкий ветерок. Когда вышли из ветровой тени от леса — стало хорошо чувствоваться. Тёплый, ласковый, несильный ветер, не только… литераторы говорят — «овевал разгорячённое лицо». Ну, пусть так. Главное — стало тепло и сдуло кровососущую мерзость. Я снял с себя всю одежду, сложил у края деревьев, подставил тело ветру и солнцу и пошёл на новую делянку.

Красота! Солнышко заливало меня теплом, нагревало кожу лучами. Вот похожу так пару дней по покосу, и будет загар не хуже средиземноморского. А под загаром моя самая главная примета — «шкурка серебряная» — не видна. Но загорать надо всем телом. Так что… несколько «маятниково» получается. Поскольку единственная тряпка — бандана на голове. Хорошо хоть плешь моя серебром не отсвечивает. Ничего, пусть болтается и вентилируется. На поворотах же не заносит. Главное, чтобы всякие мухи кусачие не прилетели и не покусали.

Сухана я оставил на той делянке, откуда начинали. Нормально у мужика получается. Моя школа. Но я всё равно посматриваю. Всё правильно — там ветра нет — походит одетым. А вообще это целая наука — чего на покос одевать. Вы будете смеяться, но исконно-посконная одежда оказывается самой правильной. Холщовая рубаха на выпуск без пояса, холщовые свободные штаны, чтобы нигде ничего не цеплялось и не тёрло — целый же день своё потное тело внутри одёжки крутишь, и высокие керзовые, «русские», сапоги. Все думают, что в России сапоги высокие — от грязи. И это правда. Но есть ещё мелочь — на покосе за коротенькое голенище, как не уворачивайся, а семена трав сыпятся. И там колются. Через шаг снимать да вытряхивать… Было время — мы на покос в керзачах и плавках выходили. Потом попали на лужок где трава… «вам по пояс будет». Пришлось штаны одевать. Щекотно.

Размеренный, однообразно-увлекательный ритм движения, почти не прерываемый оставшимися в траве на лугу корягами, под ярким солнечным светом и мягким теплом, успокаивал, снимал всякие волнения и переживания, создавал ощущение разумности, полезности, правильности делаемого на каждом шагу. Появилось время поднять глаза, посмотреть не на падающую срезаемую траву, не только на шаг вперёд. Можно поднять голову и осмотреть окрестности.

Ну вот, я же говорил — жить спокойно не дадут. Сильные — силой, слабые — слабостью. А малые — малостью. От леса по выкошенному месту во весь дух ко мне бежала Любава. Споткнулась и полетела носом. Ну, естественно, одежда у детей здесь на вырост. Как у американских зеков. Бегать в рубахе, которая будет до полу через два года… Хорошо, что не асфальт, а то вот так-то, со всего маха…

– Глава 86

Следом за Любавой из леса на коне выехал Чарджи. Или я дурак, или парень в поход собрался — у седла тул приторочен. «Кровожадные торки» вырыли топор войны, и весь местный «Вайоминг» срочно причёсывается — приводит свои скальпы к товарному виду?

Хорошо, что увидев малявку, я сразу предпринял меры безопасности — воткнул носок косы в землю и отошёл на два шага. Девчушка оборвала, наконец, себе подол и, сверкая голыми коленками, метнулась ко мне. Быстро, однако, бегает. Надо будет спрогрессировать Олимпийское движение. Хотя бы по женскому бегу на разные дистанции… Если сейчас начать, то за восемь веков тренировок… Мысль о возможных последствиях успехов святорусского спорта в будущих веках была прервана броском. Что радует, так это то, что она не метательница молота. Поскольку, если бы метательница, вместе со своим молотом, так метнулась бы мне на грудь, то я бы даже и собственные внутренности метнуть никуда не смог бы.

Конечно, я мог уклониться от этого накинувшегося на мою шею живого лассо. Но так было бы неправильно. Мужчина должен грудью принимать удары судьбы. Особенно, когда они визжат от счастья. И упорно пытаются задушить, одновременно пережимая кровообращение и на уровне шеи руками (О! А я и не знал, что она такая сильная! Так же и задушить…), и на уровне поясницы ногами, приложив для начала острой коленкой в солнечное (Твою…! Аналогично).

Любава восторженно визжала прямо мне в ухо. Звон — по всей черепной коробке.

«Врезается в ствол пила.

Плоть дерева рассечена.

Но не берёза — пила

Воплями изошла».

Вот она и исходила. А у меня — совершенно «берёзовые» ощущения. Будто поленом по голове приложили. И продолжают… прикладывать. Среди визга и воплей проскакивали отдельные распознаваемые словосочетания: «…а он меня…», «…а я ему и говорю…», «… тут они как схватили, как потащили….», «… платье-то совсем в клочки…», «… и мы поехали…», «он меня на коня взял и даже не лапал. Почти».

Всё это, кроме упоминания в последнем пассаже «коня», вполне годилось как на рассказ об очередном биеннале, так и на отчёт о результатах ограниченного применения ядерного оружия.

Кто не знает — слово «биеннале» образуется от двух латинских слов: bis и annus. «Анус на бис»? Наверное, это интересно. Судя по «биеннале поэтов в Москве». Но есть и ещё интереснее слово: триеннале. В смысле: тоже самое, но «на троих».

Про ядерное оружие объяснять не буду — и так все знают.

Постепенно визг и лепет несколько снизили громкость и частотность, возникли паузы. Разборчивых слов не стало больше, но звон в ушах начал несколько уплывать. Наступила тишина. Но не от глухоты в результате контузии ультразвуковым ударом, а в связи с исчерпанием. Я, наконец-то, сумел вытащить голову девчушки из моей ушной раковины. Голова была красной и продолжала краснеть не поднимая глаз.

Когда эта… сопливка взгромоздилась на… ну, назовём это несколько нескромно — на мой торс, то я, естественно, подхватил её. За… ну, пусть и это будет сильным преувеличением — за задницу. Подол она оторвала, на меня забралась с ногами… А под рубахой у неё — как это здесь принято, ничего. И этим «ничем» она старательно вжималась мне в район пупка. Даже подпрыгивала.

Глядя на её наливающуюся красным мордашку, я понял, что она поняла. И что я понял, что она поняла — тоже.

«Я обернулся посмотреть

Не обернулась ли она,

Чтоб посмотреть — не обернулся ли я»

А тут и оборачиваться не надо — она сидит на мне нос к носу. Как медленно до нас доходят некоторые очевидные вещи! Ведь издалека видно — на мне из одежды одна бандана на голове. А в этом её положении на мне… на ней, конечно, есть платье. Но всё — сильно в районе шеи.

Я уже говорил, что для меня тактильные ощущения составляют немалую часть восприятия мира? А тактильный контакт у нас тут плотненький, чуть меньше, чем у шеи повешенного с верёвкой.

Сначала до неё дошло — что-то не так. Потом — что именно «не так». Теперь она замолчала и начала краснеть. Примерно, как Чеширский Кот в ходе его знаменитого диалога с Алисой:

" — Сэр Кот, а что это там, в кустах? — спросила Алиса у Чеширского Кота, когда они прогуливались по дорожкам королевского парка.

– Э… Там — чудеса. — Мечтательно ответил Кот.

– И что они там делают? — Продолжала проявлять свою любознательность Алиса.

– Э… Чудеса? Они… э… случаются. — смущённо сообщил Кот и начал одновременно краснеть и исчезать. Как обычно, последней, и совершенно бордовой, исчезла его знаменитая улыбка».

Она тоже, как Чеширский Кот, одновременно краснела и пыталась исчезнуть. Моя реакция? Нужно объяснять? И покраснел — тоже.

Наконец, малолетняя запрыгивательница соизволила отпустить мою шею, прибрать свои ноги с моей поясницы и, с гримасой отвращения на лице, оттолкнуть мою руку со своей ягодицы. После чего благополучно съехала по мне. Но — недалеко. Особенности мужской архитектуры со стороны фасада — общеизвестны.

Обнаружив возникшее препятствие на пути своего, пусть и не партийного, но — съезда, этот кирпич с косичками сыграла целую пантомиму. Сначала приподняла подол и внимательно изучила визуально возникшее затруднение. Затем, ойкнув, резко прикрыла обнаружившееся зрелище тем же остатком подола, и, изобразив на лице крайнюю степень презрения с омерзением, осторожно, на цыпочках, стараясь ни к чему не прикасаться растопыренными руками, покинула «приют у восставшего альпиниста». Выражение отвращения и негодования, в сочетании с бурячной окраской, продержалось на её физиономии ещё два шага. Затем она отпустила растопыренный до этого подол — как бы ничего не задеть ненароком, развернулась, и, с рёвом, устремилась к ближайшей опушке.

Мда…всё-таки ещё ребёнок. Но уже женщина. Но ещё очень маленькая. А ты, Ванька, не забывай, что за совершение развратных действий с несовершеннолетними — нормально 8. И мало кто выходит. Конечно, есть у неё паспорт или право избирать и быть избранной — здесь никого не волнует. Поскольку ни того, ни другого на «Святой Руси» вообще ни у кого нет. И срок тебе не грозит. Для «Русской Правды» совращение несовершеннолетних — такого явления вообще нет. Иначе придётся посадить не только всех Рюриковичей, но и вообще — всю аристократию. Хоть на Востоке, хоть на Западе. А эта девчушка — твоя холопка, так что для тебя вообще ни в чём нет никаких ограничений.

«Всякая власть — развращает. Абсолютная власть — развращает абсолютно». Рабовладелец обладает абсолютной властью в отношении своих рабов. 400 лет русское дворянство обладало абсолютной властью над своими крепостными. Четыре века абсолютного разврата русской элиты.

До точки начала отсчёта, до Ивана Третьего ещё лет триста. Московская Русь, Московия иначе бы просто не выжила. Здесь ещё и Москвы нет — Кучково. Но зародыш уже есть — холопство на Руси было, есть и будет. Особый русский путь, знаете ли. «На всех московских есть особый отпечаток».

Как бы не оскотинится. В смысле: не «обмосковиться». Примерно такая же смесь отвращения, омерзения и презрения, только с существенно большей примесью страха, представлялась мне недавно, когда я сам с собою рассуждал о необходимости и неизбежности внушения ужаса окружающим. Как обязательного средства собственного выживания в этом мире. Ну вот и полюбовался, «Ванька страшный и ужасный». Как Гудвин. Только без зелёных очков и милых шуток провинциального балагана. Это не детская сказка про Элли и Тотошку. Это просто история моей России.

Может, прав был Марк Твен, когда описывал революцию как время справедливого взыскания долгов, когда «простонародье взыскивает с аристократии полной мерой: по капле голубой крови за каждую бочку пролитой своей»?

Ванька-рабовладелец. Испугал ребёнка. До отвращения. Её — к тебе. Себя — к самому себе. Ну и чего с этим делать? Чего-чего. Использовать. Применять «восставшего альпиниста»… лавинообразно. До полного успокоения. Хотя бы временного.

Мои уши ещё горели, когда я добрался до своей одежды, сложенной на краю покоса. Чарджи неторопливым шажком тоже прискакал. Убью наглую торкскую морду. Эта нахально-издевательская ухмылка. Взрослого, вполне одетого, вооружённого. Да ещё с высоты коня.

– Ты чего приехал?

– Красавицу твою привёз. Ты же о ней так заботишься. Я думаю — вах, надо сберечь этот нежный цветок будущих неземных услад для такого великого и грозного повелителя… косы. А то её там насиловать разложили.

– Что?! Кто?!

– Ха! Или ты не знаешь — нет на свете большего врага, чем человек одной с тобой крови.

Одной со мной крови? У меня тут нет родственников. Я же попадун-сирота. Чего он несёт? А вдруг и ещё какой мой современник сюда попал? Хоть поговорить с кем будет. A, черт тебя задери, Чарджи не знает, что Аким мне не отец.

– Аким?

– Нет, Аким с самого утра в Паучью весь потащился. Там мужики второй день друг другу бороды рвут. Кажется, уже и убили кого-то. Это ты здорово придумал им коней отдать. Перессорил смердов смертельно.

– Чарджи! Давай сначала. По порядку и медленно.

– Ха! У тебя полный двор народу — они тебе всё расскажут. Догоняй!

И ускакал. Нет, я всё-таки побью эту наглую торкскую морду. Но сначала выучусь ездить верхом. Как он ездит. Вот у него и выучусь. А потом побью. Чурка чучмековская. Потрясатель вселенной. Вот научусь на коне ездить — и сразу морду набью. Как только — так сразу.

Я махнул Сухану, подобрал одежду и косу, и мы отправились в сторону заимки. Почти бегом. Но уже отнюдь не вприпрыжку как утром. Испортили, гады, настроение. Предки недоделанные. Вечно у них какие-то проблемы. Только на покос настроился, и уже вот бегут. То пожар, то наводнение. То режут, то насилуют.

«Все бегут, бегут, бегут,

А он горит»

Да фиг с ним, со светофором. Пусть хоть синим пламенем. Но ведь нет здесь светофоров. Если здесь что-то горит, то называется — пожар. Это ж «Святая Русь» эз из. И я в этом во всём. И, сюда по эффекту моего присутствия, я уже не просто попаданец, это я уже целое… «Попандопуло».

Чарджи нас обогнал. Он стоял во дворе заимки над выгребной ямой и меланхолично разглядывал сброшенного туда деда Перуна, краем уха снисходительно слушая комментарии Ноготка о новом способе казни. Комментарии регулярно прерывались скрежетом. Ноготок уныло совмещал полезное с очень полезным: рассказ о новом для него способе лишения жизни с заточкой «птичьих» топоров половинкой булыжника. Исходя из моих познаний в технологиях каменного века, могу предположить, что булыжник был кремниевым. Теперь понятно, почему вымерли неандертальцы — у ним была мясная диета, а при такой озвучке вся дичь вёрст на десять в округе писается от страха и разбегается в неописуемой панике.

Ещё на дворе горел костерок. От него пахло кулешом. Вокруг костерка суетилась замотанная в тряпьё фигура. Наиболее точная характеристика — сморчок. Тёплый платок домиком с прорехами и грязная, рваная по подолу юбка, усиливали общее сходство. Причём, сморчок — готовый к размножению — беременный.

Слева, из сарая где мы оставили Кудряшка с его женой, раздался взрыв смеха и выкрики мужскими голосами. Голоса были не только мужские, но и радостно-восторженные. Вопросительный взгляд в сторону Ноготка показал уныло-терпеливо-обиженную физиономию моего домашнего ката. Такое выражение на его лице я уже видел. Опять кто-нибудь ведёт интимные игры с Кудряшковой жёнкой. А ему нельзя.

В сарае и в самом деле происходили игры. Нормальная групповуха. Нет, всё-таки не вполне нормальная. Бабёнка звуков не подавала. И вообще никак не реагировала на происходящее. Только дышала неглубоко и прерывисто. Что не удивительно — под навалившимся Звягой сильно не поразговариваешь. С такой подпрыгивающей тушей на пузе — только бы дышать.

– Слышь, мужики, а чё она? Как щука снулая. Лежит бревном. Не слова доброго, ни шевеления. Сама мокрая и холодная. И ухватить не за что. И чего вы в ней нашли?

– Вот то и нашли. То самое. В котором твоё шевелится. У тя-то не холодное? А то, может, у тя-то холодец тама какой? Ты, это, сам-то не снулый? Не любо — слазь. Дай другим место. Уж я-то её разогрею. Я такую шутку знаю… вмиг жарко станет.

Опа! А этот экземпляр чего тут делает? Хотен собственной персоной. Врун, трус, стукач, болтун и бабник. Бывший пастух, бывший кухонный мужик. И шутки у него, вероятно, «овечии» или посудомоечные.

– Эта… ну… а какие? Покажь. А?

– Тебе-то зачем? У тя жёнка и так как смертный грех. Да и в тягости. И как ты расхрабрился-осмелился ей дите зробить?

– Не, ну не на век же. Родит же. Так жешь не останется. Ну. А потом? Надо, значится, перенять. Опять же — и другие бабы бывают. Вот.

Филька. Какая тяга к самообразованию и просвещению! Даже говорить стал почти внятно. Судя по фиолетовому левому уху, которое на два размера больше правого, и по консистенции правой половины бороды, которая вдвое гуще левой, реализация моего пожелания: «а не отвести ли вам, люди добрые, лишних коней в Паучью весь?» сопровождалась разнообразными эксцессами и рукоприкладством.

Вчера вечером я велел Фильке с напарником отвести в весь, на двор Хрысю, коней, взятых батюшкой моим Акимом Яновичем Рябиной у местных жителей на время. Отвести с тем, чтобы Хрысь отдал тягловый скот его владельцам. До указанного домовладения носители доброй вести о возвращении лошадок, они же и погонщики самих лошадок, добрались благополучно. Но потом туда же пришли и пейзане. С выломанным по дороге дрекольем. Честно говоря, велев вернуть коней, я ожидал от «пауков» какой-нибудь благодарности. Не в примитивном смысле — «в стакан наливается», но хоть какого доброго слова.

Всё-таки от этой патриархальности с пейзанизмом я явно глупею. Ведь давно же сказано: «ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным». Толпа «коневладельцев» сначала сдержано оценила мою добрую волю («ну-ну, давно пора»), потом несдержанно — удивление («а остальные где?»). Я-то вернул тех лошадей, которые были у меня. Остальные остались в Рябиновке. А «паукам» всё едино. «Эти… тама… новосёлы хреновы… лошадей покрали…». Сунувшийся в дискуссию Хрысь со своим местным аналогом умиротворяющей фразы: «надо обождать, всё — в порядке очереди» получил дрекольем по голове, и понеслось.

«Порядок очереди». Глубокий смысл выражения доступен только той небольшой части человечества, которая с гордостью может сказать о себе: «Я родом из СССР». Я — могу. Но иногда как-то забываю. А зря.

Времена «великого и могучего, созданного волей народной». В магазине выбросили подарки ветеранам. Не в смысле — в контейнер для отходов, а в смысле — на прилавок. Народ в очередь построился, ждёт-волнуется. Номерки на руках пишет, знакомых-родственников с корочками и иконостасами вызванивает, дедушек-бабушек с одров подымает. Тут выходит продавщица, семь-на-восемь, восемь-на-семь в хорошо стиранном, но в прошлом году, белом халате и сообщает:

– Евреи отовариваться не будут.

Несколько человек из очереди ушли. Остальные выражают. Удивление и возмущение — тихо, радость и удовлетворение — во всеуслышание.

Проходит два часа, снова выходит та же дама и объявляет:

– На ветеранов Великой Отечественной в это раз не завезли.

Несколько человек ушло, народ бурно по-возмущался, но стоим. Через ещё два часа:

– Участникам Гражданской и Великой Октябрьской — в следующий раз.

Народ стоит. Ещё два часа, снова та же фигура:

– Герои Бородинского сражения могут не стоять.

Конечно могут! Они стоять — не могут. Они могут только лежать. Это мы, советский народ, полный рабочий день отстояли. Отработали, так сказать. Новое объявление:

– Пакеты будут выдаваться только участникам Куликовской битвы.

И тут у одного мужичка, вся грудь в орденах, нервы не выдержали:

– Да за что ж этим пархатым такие привилегии, что им и в очереди стоять не надо!?

Мда… Надо вспоминать старые шутки, чтобы они не стали новыми. У меня тут ни Великой Отечественной, ни Великой Октябрьской. Даже Куликовской ещё не было. А менталитет есть. Он же — национальный характер. Что Хрысю голову пробили — могу понять. Что моих «пастухов» за бороды таскали — аналогично. Они ничего худого не сделали. От них ничего не зависело. Но хоть как-то их можно отнести к моей стороне. Точнее — не к моей, к Акимовской. Я уже говорил, что тут человека прежде всего воспринимают как часть чего-то: рода, поселения. «А, Рябиновский? — В морду». Идеи гуманизма, принцип личной ответственности… «Сын за отца не отвечает» — запредельная демократия с заоблачным либерализмом.

Но почему «пауки» друг другу морды бить начали? Те, кому не вернули тем, кто получили? Загадочная русская душа. Зависть называется.

Рассказ Фильки происходил в его обычном стиле. Эффективность передачи информации — как у телефонного модема где-нибудь в Вологодской области вёрст за 70 от ближайшего райцентра. Хорошо хоть не бибикает при сбоях.

Рассказ был столь продолжителен, что Звяга успел закончить свою арию. Стоп. Ария — это в опере. Как хорошо, что обошлось без его пения. А соло в балете называется вариацией. Хотя, если это балет, то что тогда лесоповал?

Хотен устремился на освобождающееся место между коленок почти бесчувственной, покрытой липким холодным потом, дамы, но был перехвачен Ивашкой. Как старший по выслуге лет, он изначально принял на себя функции директора-распорядителя. Сам он, как он радостно сообщил в ответ на вопрос о здоровье, своё соло в этой части сегодня уже исполнил, поэтому может судить не предвзято, ориентируюсь исключительно на высшие интересы. В данном случае — на мои.

– Ты, Хотен, погоди. Расскажешь бояричу о делах ваших в Рябиновке, а уж потом. А ты Филька — давай. Чтоб не остыла.

Хотен даже возмущаться не стал. Суетливо подтягивал штаны, всё поправлял на себе одежду. Хмыкая и старательно не глядя мне в глаза, предусмотрительно отойдя на другую сторону женщины с устраивающимся на ней Филькой, он начал излагать собственную версию произошедшего в Рябиновке сегодня утром. Остальные присутствующие периодически корректировали его изложение. Проще — не давали завраться.

Сюжет такой.

Мужички мои сумели выбраться из общей свалки у Хрыся на дворе. Последнее, что они видели: возмущённые «очередники» выбивают палками из головы Хрыся информацию на тему: «Кони наши где?», а тот только мотает разбитой в кровь думающей частью тела и отвечает нецензурно, используя общепринятую рифму к этому самому вопросу «где-где?».

Филька с напарником оказались умнее меня со всем моим дополнительным восьмивековым опытом — своих коней в весь не вводили. Я бы не догадался спрятать своих коней в лесу. А мужички выбрались, сели и поехали. Но дело к ночи, темнеет. Ехать на коне по лесу в темноте — как бы кони ноги не поломали. Пошли пешком. Своих-то ног не так жалко. Подустали и решили переночевать в Рябиновке. По лесу ночью можно ведь и на упырей наскочить. Естественно, их пустили, накормили и спать положили. А они — рассказали. Дворовые пересказали Акиму. Тот возбудился и ни свет — ни заря отправился наводить у «пауков» порядок.

Тут рассказчик и комментаторы несколько разошлись в предполагаемых мотивировках такого героического решения. У меня были две собственных гипотезы на сей счёт: одна хорошая, другая плохая.

Хорошая выглядела так: Акиму стало стыдно за уведённых коней, и он решил вернуть часть. Только часть, потому что в Рябиновке тоже сенокос и кони тоже нужны.

А плохая состояла в том, что Аким отнюдь не устыдился своих реквизиций, а решил доказать, что Паучья весь — его, что такой сопляк как я — общиной управлять не может. И место моё «за печкой».

Во всяком случае, утречком раненько Аким с Охримом и ещё двумя мужичками-коноводами отправился в Паучью весь. Естественно, в сборах в поход принимал участие Ольбег. Естественно, туда же всунулась Любава. Естественно, они обменялись колкостями. Это не ново — у них стиль общения такой. Потом перешли к рукопашной. Дети же. Ольбег начал таскать её за косички, получил ногтями по лицу. И тут Любава произвела эскалацию конфликта: сбила Ольбега на землю, села на него верхом. Произнесла пару фраз на тему: кому надлежит быть сверху и как называется тот, кто снизу. И разбила ему нос. Ольбег разрыдался, вырвался и убежал к маме.

Нормальная детская потасовка. Не хорошо, но бывает. Попинались, поругались. Помирятся и дальше играть будут. Дети.

Аким уехал, почти всё взрослое население усадьбы отправилось на покос. И тут во дворе снова появился Ольбег.

Две тонкости. Одна общая: по «Русской правде» выбитый глаз, выбитый зуб, оторванное ухо или откушенный нос, выдранный клок бороды и разбитый до крови нос — увечья одинакового порядка. Разбитый нос и выдранная борода, как я понимаю, оцениваются так высоко не из-за реального ущерба здоровью, а из-за обидности. Закон на этот счёт чётко ставит ущерб чести выше ущерба телу. Например, удар мечом плашмя считается более тяжёлым преступлением, чем удар лезвием. Похлопать человека железякой по плечу значительно дороже, чем проткнуть его насквозь этой же железякой.

Несколько ссадин на лице, даже с выступившей кровью, менее обидно, чем разбитый, опухший нос. Холопка нанесла господину своему бесчестье. Правосудие должно быть неотвратимым. Наказать.

Вторая мелочь состояла в том, что Ольбег остался в усадьбе за главного. Аким уехал, Марьяна — баба. Яков, которого все боялись, лежит в беспамятстве с пробитой ногой и большой потерей крови. А Доман… Вот тут мне кое-что неясно. Пока Аким был в усадьбе — был и Доман. Косцы ушли без него. Но когда Ольбег выскочил во двор — Домана в усадьбе, вроде бы уже не было.

Ещё был Чарджи. Но об этом позже.

Ольбег заявился во двор с плетью. Оказывается, у Акима в хозяйстве была-таки такая принадлежность воспитательного процесса. Так пошёл следующий этап эскалации детского конфликта — переход к использованию инструментальных средств. Хорошо хоть — не ножей и топоров, как это часто бывает во взрослых драках. Но Любава Ольбега в роли палача-кнутобойца не восприняла. Она нагло показала ему язык, повернувшись спиной, обидно потрясла подолом. А когда взбешённый Ольбег махнул-таки плетью, естественно, весьма неумело, перехватила её и дёрнула. Ольбег врубился лицом в открытые ворота конюшни, а нахальная рабёнка, мусор придорожный с косичками, радостно хохоча убежала.

Ольбег снова разрыдался, метнулся, было, к матери, но очень скоро выскочил во двор и явился в конюшню.

– А мы чё? Мы ни чё. Мы дело своё делаем. А тут меньшой боярич. И к нам. Глаза бешеные, в руке — плётка. Ругается. Я-то сколько лет живу, а и то таких слов не знаю. Слышь-ка, и сразу плетью нас. Хотен-то увернулся. Да. А я спиной стоял. А он как приложил. Вот. Ну я и слетел. Боком-то. Больно.

Доман оставил Звягу и Хотена в усадьбе, чтобы выправить сенник в конюшне. Доски какие-то там заменить. Звяга — главный плотник на усадьбе, Хотен — главная затычка во всякой дырке. У Акима в конюшне над стойлами сделан второй этаж. Этакие антресоли во всю длину. Там хранят солому и сено для коней, чтобы не таскать каждый раз из сенных сараев.

Комментарий от дверного проёма был процежен через губу с какой-то космической дозой презрения ко всем. То есть, конечно, в адрес Акима в первую очередь. Но и в адрес всех присутствующих — тоже.

– Господин сотник понимает в конях как окунь в жареных зайцах.

Подпёрший притолоку Чарджи снизошёл. И просветил. Смысла я не уловил, но сравнение произвело впечатление. Ханыч соизволил продолжить:

– Конь это… — это конь. У него над головой ничего быть не должно. Только небо.

Кто это сказал, что торки — христиане? Ну, если и христиане, то очень странные: Христа над собой они признали. А вот над своими конями — нет. В некоторой растерянности я перевёл взгляд на Хотена. И был немедленно вознаграждён новой дозой лепета:

– Господине! Да разве ж я! Да разве ж мы! Никогда! Но этот орёт! Плёткой жешь машет! Идите, кричит. Взять, кричит. А мы что? Мы и пошли. А чего делать-то? А он — господин. Боярич. А на усадьбе — никого. Опять же, тебе — племянник. Родный.

Тут уже и на меня чего-то возводят. Непонятно только — чего именно.

– Куда пошли? Зачем пошли?

А пошли они, люди добрые, исполнять приказ своего господина — ловить Любаву. Ольбег поступил абсолютно правильно с точки зрения теории управления и организации процесса: вместо того, чтобы самому гонятся за дерзкой девчонкой и веселить оставшуюся в усадьбе детвору, он отдал приказ своим подчинённым — двум взрослым мужикам.

Пошла следующая стадия эскалации: к «орудиям молчащим» добавились «орудия говорящие». И не важно, что они смерды — вольные люди, гордые славяне, а не холопы. Они служат. И исполняют приказ хозяина. Они пошли и поймали. Притащили в конюшню. Я уже говорил, что у Любавы чувство страха практически отсутствует? В её положении — большой недостаток. Смертельный. Вместо того, чтобы пасть ниц перед господином своим, у которого плеть в руке, она выдала несколько комментариев в адрес его матушки. Пересказ её реплик заставил меня снова развернуться к притолоке. И упереться взглядом в наглую торкскую морду.

– Это правда?

– А что? Ты же от неё сам отказался. Акиму зарок дал. Ну не пропадать же такому добру. Я через гридню прохожу, она там сидит. Может, специально дожидалась. Встать хотела да и охнула. Дескать, ах, ногу отсидела, ах, больно, ах, проводи. А то ты этих игр не знаешь. Проводил, в постель уложил, одеялом прикрыл. Горячим. Собой. Она, поначалу, отнекивалась. Потом сама разгорячилась. А тут этот… сынок её заскакивает. Мявкнул что-то и выскочил. Она, вроде, за ним. Но из-под меня бабы просто так не выскакивают. А уж когда я кончил — она уже тихая была. Уж и не рвалась никуда.

Бедный Ольбег. Грибоедов был прав. Два раза:

" — Не повредила бы нам откровенность эта.

– Ах! злые языки страшнее пистолета».

Язык у Любавы… по убойному воздействию превосходит пистолет и приближается к ручному огнемёту. И такая «откровенность», в сочетании с только что виденной картинки, не могла «не повредить» чувство реальности и соразмерности действий юного владетеля. В толпе малышни, жившей в усадьбе, Ольбег и Любава были лидерами. Ольбег старше и «благороднее», Любава — живее и своя, дворовая. Последние события после моего появления здесь, нарушили установившееся равновесие. Сначала похождения Светаны несколько испортили имидж её дочки. Потом мои игры с Марьяшей подкосили авторитет Ольбега. Малолетняя холопка смеет говорить гадости о госпоже своей. Пусть бы и правду. Тем хуже. Порядок должен быть восстановлен.

– Он как заорёт: «Ять её! Ять её! Ты!» И плетью по мне — хрясь. А я и не понял ничего, а уже на ней. Завалился, значится.

– Ты, Хотен, всегда интересно заваливаешься. Точно между ляжек. И подол у её уже на голове. Ветром, видать.

Любава орала и дралась. Но, конечно, смогла только разозлить двух здоровых мужиков. Тут бы ей и конец — сексуального контакта в такой конфигурации она бы не пережила. Но на крик прибежала Светана. Чтобы о ней не говорили, но вопли своего ребёнка она услыхала. Кинулась на мужиков и тут же получила плетью по спине от Ольбега. Серию ударов от мальчишки в истерике.

– И правильно. И что с того что мать. Ежели всякая холопка будет с волей хозяйской спорить — никакого порядка не будет. Против законов это. И божеского, и человеческого. Пороть надо. И большую, и малую. А то они, непоротые, страха божьего не имеют.

Ещё Светане досталось по уху от Хотена, а Звяга выволок за косу за порог и дал пинка. Но баба не успокоилась и кинулась искать ребёнку защитника — своего последнего любовника. Последнего по времени — ночевала она эту ночь у Чарджи. И нашла — в постели у Марьяши. Последовавший поток женских акустических сигналов торкский принц выслушивать не захотел, и покинул поле любви, стремительно превращающееся в поле боя.

– А я, значится, её за руки держу. Да и не держу почти — она уже и не дёргается. Выдохлась. Ну-ка тушу такую на себе. А Звяга, значит, на её навалился, пристраивается, попасть пытается. Ну, сам понимаешь, попасть-то у ей-то не просто. Дырка-то… Вот. Глаза поднимаю — этот стоит. Ну, точно как счас. Притолоку подпёр и ухмыляется. Во-во. И морда такая же. И говорит так… Ну, будто через губу цедит. Медленно, гад. Извиняюсь. Ну, ещё чуть-чуть — поздно было бы — у Звяги уже… Вот. А ханыч и говорит: «Давно таких храбрецов не видал».

– Я сказал им: за этот кусок… мяса с косичками боярич Иван обещался меня, инала из рода ябгу, зарезать. Вас, смердов, он не зарежет. Он что-то другое придумает. Он у волхвов многому научился. Интересно будет посмотреть.

– Ага. Сказал и молчит. Зубы скалит. А я сразу понял, сразу её отпустил и больше даже пальцем ни-ни. А Звяга… ну, он-то медленно соображает, он-то послушал и опять мостится.

– Не ври — я тоже сразу слез. Как услыхал, так сразу и слез. Я что, пень какой, вот так, ни на чём, смерть свою лютую поднять? Не. Я ж не дурак, я ж понимаю. Я ж про гробы в запас помню. Плохая примета, однако.

– А тут Ольбег. Плетью меня — хрясь, Звягу-то по спине — хрясь. По Чарджи — хрясь. Ага. А Чарджи плеть на левую руку принял, да, как она вокруг обернулась, — дёрг. Ольбега к нему чуть не нос к носу. А торк-то саблей — вжик. И обрубил плеть чуть не под самый корешок. Мало бояричу по пальцам не попал.

– Ежели какая мелочь безродная будет на меня плетью махать, то я эту мелочь сделаю ещё меньше. Короче на голову.

Фраза о «мелочи безродной» могла относиться и ко мне. Спуску давать нельзя. Даже своим. Особенно своим.

– Ольбег — мой племянник. Или тебе это тоже — «мелочь безродная»?

Мужики ещё ничего не поняли, но Сухан, сидевший в углу на корточках, оглянулся в поисках своей еловины.

– И что?

– И ничего. Я сказал, а ты запомни. Сейчас не дошло — может, потом догадаешься. Дальше что было?

– А чего было? А ничего не было. Ольбег на рукоять от плети оставшуюся глянул, под ноги бросил и убежал. А я-то на девке платьишко поправил, по щёчкам маленько похлопал. Гляжу — живая. А тут, слышь-ка, Потаня заявился. То лежал не вставая, чуть ли помирать собрался, рука-де у него опухла да чернеет, а то прибежал. Бледный весь, стоять не может. Говорит тихо. Говорит так: Любаве на усадьбе не жить. Ольбег не даст. Аким вернётся — за обиды, внуку учинённые, взыщет. Обязан. По боярству своему. Девку девать можно только к бояричу. К тебе, значит. И к Чарджи: отвези.

Потаня прав: Любаве оставаться в Рябиновке было нельзя. Чарджи молодец — послушал мужа своей любовницы и отца ребёнка, увёз девочку.

– Молодец, Чарджи. Долг платежом красен.

– Ага. Я тебе нормально отдарился?

– Мне? Я думал ты Потаню так отблагодарил. За то, что Светана…

– Я отблагодарил холопа? За что?

– Глава 87

Секунд пять мы молча смотрели друг другу в глаза. Мужики мгновенно притихли. Один Филька, дойдя до апофеоза своей вариации на Кудряшковой жёнке, внезапно разразился громкими всхлипами и взвизгиваниями. Наконец он оповестил присутствующих о том «как хорошо» и «уж и забыл как оно», и нервно начал крутить головой в поисках причины странной тишины. Чарджи ещё выше задрал свой орлиный нос и соблаговолил изложить своё виденье ситуации.

– Как я, потомок великих вождей, наследник повелителей половины мира, могу быть должен какому-то рабу? Хоть что-то? Разве я должен что-то барану, которого я ем, или телёнку, из шкуры которого сделаны мои сапоги? Это он должен валяться у меня в ногах, и целовать след моей пятки. За то, что я пускаю рабыню, его жену, в свою постель. За то, что у него в доме, может быть, родиться ребёнок моей крови. Если я позволю и не выбью из этой подстилки мой семя.

Интересно, а к Марьяше он тоже так? «Мелочь безродная, подстилка…»?

– Я отблагодарил — тебя. Когда мы расставались, ты дал мне четыре золотых монеты. Три были платой за мои дела. Четвёртая — подарок. Конечно, на византийский солид таких девок можно полсотни купить. И не таких. Но эта чем-то интересна тебе. Не пойму чем. Но, раз я принял твой дар, я должен отдариться. Теперь долг оплачен?

Класс. Точное воспроизведение торговых операций Магеллана в описании Пифогетты. Португальцы торговали с туземцами, и обе стороны получали массу удовлетворения. Каждый считал, что взял тройную цену. Каждый был уверен, что обманул партнёра. И все радовались.

Чарджи уверен, что очень успешно избавился от повисшего на нём долга. Я уже говорил, что здесь принять подарок и не отдариться — нельзя. Такой долг отдаривания может стать не только весьма дорогой, но и неприятной, даже — смертельно опасной обязанностью. А тут… Перевёз чужую холопку из одной деревни в другую — и всё. Чарджи радуется освобождению от долга при минимальных затратах. А я понимаю, что за какую-то блестяшку спасена жизнь человека. Оба считаем сделку чрезвычайно выгодной.

Выслушивать радостные возгласы Хотена в ходе его «преступления к исполнению» мне не хотелось, и я вышел во двор. Ноготок по-прежнему периодически, с глубоко меланхолическим выражением на лице, издавал скрежет. У костра приплясывала Филькина жёнка, дожидаясь своего благоверного, только что издававшего характерные громкие крики на даме общего пользования. Чарджи вышел за мной следом.

– Одно не пойму: что ты в ней нашёл. Ведь это же… лопух придорожный. В платочке и с дырочкой. Какой толк может с неё быть?

– Лопух придорожный на Руси называется подорожник. Видел, наверно. Очень полезная вещь. Его ко всяким мелким потёртостям, к ранам прикладывают. На руках, там, на ногах. Вот я и думаю: ежели этот подорожник с косичками вырастет — может, его тоже к ранам прикладывать можно будет? К ранам сердца, к потёртостям души?

Чарджи изумлённо уставился в мою задумчиво-ухмыляющуюся морду. Что-то в этом есть. А что — не понятно. И возникает у него очень обидное подозрение: то ли сам дурак и не догоняет, то ли его надурили, а он и не понял где. Думай-думай, принц торкский. Это ж коренной вопрос «для детей и юношества»: «Бить или не бить? Зет из квесчен». А будешь выёживаться, я тебе в следующий раз чего-нибудь из Канта уелбантурю. Или — из Гегеля. С вершины, так сказать, европейской философской мысли. Сам-то я этого не сильно понимаю, но загрузить подходящей по звучанию цитатой — смогу. Вот и посмотрим — вдруг у торков с Роси какой-то врождённый талант к немецкой философии?

Одна из русских народных премудростей гласит: «Быть тебе богатым». Примета такая есть: если про человека говорят, и он тут же внезапно появляется, то такому объекту сплетничания и перемывания косточек следует немедленно одеть мотоциклетный шлем. Поскольку ему на голову в ближайшее время свалиться мешок с золотом. Хотя возможен и эквивалент в безналичном варианте.

Это я к тому, что в воротах заимки нарисовалась Любава. Подорожник обсуждаемый. Правда, платочек в руке, лицо красное, волосы растрепались, мусор какой-то древесный в голове, дышит как запалённая лошадь. Второй, после платочка, характерный для Чарджи признак — не наблюдается. Из-за остатков подола. А традиционный визг — не слышится, ввиду попытки восстановить дыхание.

«Мы бежали, мы бежали.

Наши лёгкие устали.

Вот мы дух переведём

И опять бежать начнём».

Насколько я был прав насчёт «бежать начнём» стала ясно через полминуты. Когда Любава малость продышалась и выдала тираду. Несколько неожиданно для меня в почти Долбонлавском стиле:

– Тама… эта… болялин… убили!

И тут же снова зашлась в кашле. Я же говорил — жить спокойно не дадут. Кого убили — непонятно. Где, как — непонятно. Что делать — непонятно. Последуем английской не-народной мудрости имени Оливера, правильно подсказывают, Кромвеля: «Надеяться на бога, но порох держать сухим». У меня — ни бога, ни пороха, поэтому адаптируем к исконно-посконному, святорусскому:

– Рота! Мать и бабку вашу! С дедкой и прадедкой! Все на выход! Бегом! Коней седлать, штаны подтянуть, брони вздеть! Сопли и слюни прибрать, вопросы отложить.

Не. Не командирский у меня голос. Недостаточно громкий. Но зато какой противный! Сам вздрагиваю. Народ выскочил из дверного проёма сарая и тут же улёгся веером. Прикормленное место. То у меня тут «птицы», заглядевшиеся на женский половой «пламенный горн», валяются, то «слуги верные», моих команда понаслушавши, в штабель складываются. Чем хорош Исаак Ньютон — демократ он до мозга костей. Судя по закону его имени. Закону точно плевать — есть у тебя сапоги, как у Ивашки, или только лапти, как у Фильки. Всех мордой в землю укладывает. Как ОМОН на прогулке.

– Мда… Что-то у меня люди… совсем в двери проходить не обучены.

– Ха! Какие люди? Где ты видишь людей? Это же бараны. Скотина тягловая.

Тревога меня просто переполняла, к горлу подходила. Кого убили? Акима? Кто? Половцы сюда добрались? Война? Опять, как на Черниговщине, в болота уходить? А тут эти… вояки… вповалку и матерясь. А на заднем плане из проёма на цыпочках, осторожненько, не дай бог — наступить на кого, но с издевательской ухмылочкой, выдвигается Николай. А из-за его спины слышен знакомый рефрен Хотена: «Во-во. Во счас. Во чуток ещё. Чуток подожди и всё». А передо мной Любава отхаркивается и никак остановиться не может, уже и на колени сползла. А Ноготок ещё не проснулся и ещё раз по лезвию своим точилом… Как же он это… ещё противнее меня. А тут, над ухом, этот… кусок голубого конского навоза. В смысле — голубых кровей.

Ну я и сорвался. Мы с Чарджи рядом стояли. У меня, как обычно, дрючок в левой. А у него на левом боку сабля. Длинная такая, кавалерийская. Вот я своей правой — эфес его сабли прижал, а левой, с разворота, с зажатой в кулаке за середину своей палкой берёзовой, торцом в его нос.

Как говаривал один мастер штыкового боя Красной Армии своим бойцам в июле 41:

– Вы, ребята, только отстреливайте дальних. Которые в меня целятся. А ближних я и сам положу.

Смысл очень простой: когда что-то летит в лицо — человек всегда отдёргивает голову. Уклоняется от удара. Более-менее неловко. Чарджи уклонился. И достаточно ловко, и достаточно быстро. Школа, знаете ли-с. Но… когда нижний конец сабельных ножен зафиксирован в земле, а земля ещё и неровная. И под пяткой оказывается часть недоделанного местного «Лобного места»… А падать на спинку торка не учили. Но он лежит, а я уже сижу у него на груди, ухватив за отвороты кафтана, нос к носу, буквально глаза в глаза. И ору ему шёпотом со зверским оскалом на детском лице:

– Вот это — люди! Они — люди! А ты — инал, сын анала! Ты — нелюдь! Барахло, выродок, перекати-поле! Ты — мусор придорожный! А они — люди! Я тоже нелюдь! Но с моего нелюдства что ты, что они, что бараны — разницы нет! Понял, ты, полупереваренный репей из задницы кобылы повелителя вселенной?

Никогда раньше не задумывался: можно ли найти полупереваренный репей в лошадиной заднице. И пол верхового животного под седлом повелителя… тут могут быть разные предпочтения. Вплоть до неизвестных мне жёстких табу. Магомет ездил на белой кобылице. На ней же и стартовал в мир иной с площадки храма Соломона. Немолодая кобылица в роли первой ступени ракетоносителя? А почему нет? Пророк же.

Александр Первый перед Аустерлицем проезжал мимо строя войск на энглизированной кобыле. Результат известный — полный разгром российско-австрийской армии. А вот остальные повелители больше на жеребцах раскатывали.

– Да вы что! Да вы как! Там наших убивают! А вы тут… Будто дети малые!

О, продышалась малявка Заговорила. И правда — как-то я не вовремя. Выходить надо. Выходим. Из собственного неуместного положения. Вправо перекатом с Чарджи на землю, левую ногу под себя в горизонтальной плоскости, правую — в вертикальной, пол-маха назад, полный мах вперёд. Подъём на ноги без помощи рук. Дрючок направлен, зуб оскален. Готов к труду и обороне. Пол-взгляда через плечо. То-то. Принцы, даже и степные, так подниматься не умеют. С колен — пожалуйста, со скрещённых пяток — без проблем. А вот из положения «лёжа на спинке и прямо в бой»… Только переворотом на четвереньки. И не смотри так удивлённо. Ты для меня — ребёнок. И по моей личной жизни. И по опыту человечества. Учись, принц кобылячий, в меня это на карате вдалбливали.

– Теперь медленно. Что, где, когда. И какими силами.

– Ну… я тогда… ну когда с тебя… когда у тебя…

– Стоять! Ещё раз. Кто, где, кого.

– А я говорю! А ты не даёшь! Я бегу. А там полянка. Села. Ну, поплакать. Всё из-за тебя! А тут упыри. Бегут и носилки тащат. Двое носилок. На передних борода торчит. Акимова. А сзади — ведьма. С клюкой и с носом. Во таким! На меня — зырьк. А я голову — в коленки и не смотрю. Чтоб она взгляд мой не учуяла. А когда подняла — нет никого. Стра-а-ашно…

– Ох ты господи. Ох несчастье-то. Ой говорила жёнка — быть беде. Ой точно быть. И петух не ко времени раскричался. Ну точно, растревожили цаплю зачарованную, вылезла птичья рать с болота заколдованного, пришли времена тяжкие, тяжкие-неизвестные. Упыри-то при свете божьем людей воровать-убивать начали…

– Что, Филька, испугался? Струсил, обделался? Коня седлай! Коли боязно — здесь останешься. Мявкнешь — зашибу. Ничего с твоим конём не станется. Чарджи, Ивашко, Ноготок — в сёдла. Мы с Суханом — пешие. Николай за старшего. Дров — наколоть, воды — наносить, мертвяка — прибрать, кулеш — доварить.

У нас три коня. И четвёртый — Филькин доходяга. Так что верховых максимум четверо.

– Звяга! Что раззявился? Топор — в руку, сам — в седло. Кровью искупишь! Чего-чего! Поползновения свои! Можно — вражеской. Чарджи, возьмёшь Любаву в седло — она покажет где этих… сектантов видела. Пойдёте по следу. Если они там толпой и с грузом бежали — видно и с коня будет. Головы свои берегите. А мы с Суханом напрямки прямо к их стойбищу. Откуда знаю? Синица на хвосте принесла. Там дорога болотистая, кони могут не пройти. Найдёте кубло упыриное — сами смотрите. Но без меня — не лезть. Ивашко — старший. Опять кривишься, ханыч? Так вот: Любава сказала, что ты когда её сюда вёз, то почти не лапал. Всё хорошо. Только «почти» — меня не устраивает. Ты расслышал? Ходу, мужи славные мои, ходу. Акима выручать надо.

Девчонку вкинули Чарджи в руки, сами влезли в на коней. Ну, с богом.

– Стойте! Стойте!

Что такое? Что забыла? Рассказать, что похитители были в бронежилетах и с гранатомётами?

– Ваня! Ванечка! Ты с ведьмой-то не дерись. В ей сила чёрная, на ей знаки диавольские. Пусть её другие. Ва-а-анечка… Если она тебя… Если колдунья тебя заколдует…

Тю, господи. Детка, меня всё телевидение, всё Сиэнэн вместе с Первым заколдовать не смогли. А тут какая-то доморощенная колдунья. Стоп. А дело-то серьёзнее. Они-то все в это верят. Истинно, искренне. И вести себя будут по этой их идиотской вере.

Русский глагол «обойти» имеет несколько значений. Одно из них, вполне прямое, означает «обойти человека по кругу». После чего обойдённый таким образом персонаж стоит столбом. И его можно как берёзу… Инициалы на коре вырезать. Или там, сердечко со стрелкой.

Как гласит русская народная: «как на охоту идти, так собак кормить». В моём конкретном случае: как в бой собрались, так мозги промывать. Чем же их уелбантурить? В смысле — их суеверия. И по-быстрому, пока Акима и впрямь не прирезали.

– Про Покров Богородицы все помнят? Двести пятьдесят лет назад случилась у христиан большая война с нечестивыми. И одолевали агаряне сильно. Тогда, ночью, во Влахернской церкви, что во граде Константиновом, явилась Богоматерь и молилась долгий час, обливая слезами Свое Боговидное и Пречистое лицо. Окончив здесь молитву, подошла к престолу, молилась и здесь за предстоящий народ. По окончании молитвы, сняла с Себя блиставшее наподобие молнии великое и страшное покрывало, которое носила на Пречистой главе Своей и, держа его с великою торжественностью Своими Пречистыми руками, распростёрла над всем стоящим народом. Чудные сии мужи довольно время смотрели на сие распростёртое над народом покрывало и блиставшую наподобие молнии славу Господню; и доколе была там Пресвятая Богородица, видимо было и покрывало. По отшествии же Её, сделалось и оно невидимо. Но взяв его с собою, Она оставила благодать бывшим там.

Они смотрели на меня. У Ивашки и Любавы одинаково открылись рты. Где ж это мне на глаза попалось писание Димитрия Ростовского, которое так вовремя выскочило? Но останавливаться нельзя, слова должны быть подтверждены материально. А у меня — ничего. Делаем из «ничего: — «нечто» и получаем «чего-то». Я сдёрнул с головы шапку. Внимательно осмотрел, и, тяжело вздохнув, залихватски забросил её в кусты. Потом, под изумлёнными взглядами «моих мужей», стащил с головы бандану. Фокус бы какой-нибудь, типа как в цирке. Так ведь не подумал, реквизита-то нет. Я, как фокусник, встряхнул свой платочек, повернул перед зрителями обеими сторонами. Вот сейчас бы кулёчек сложить и оттуда — раз. Что-нибудь эдакое. Цветочек там, или семьсот пятьдесят три доллара одной бумажкой. Сложил кулёк. Поднёс ко рту и пошептал над ним. Что первое на ум пришло: «Ловись рыбка большая и малая». Затем раскрутил кулёк и махнул платков на зрителей. Кони, встревоженные паузой и тишиной, шарахнулись от неожиданного движения и взмаха белым перед их носом. Звяга чуть со своей клячи не слетел. Пока осаживали да успокаивали, я спокойно вернул текстиль на обычное его место.

– Эта… Оно, чего? От самой Пречистой Покрова кусок?

– Ну ты, Ивашко, и спросил. Покров Богородицы ни человеку, ни ангелу не снести. Он же как молния небесная. Так и одной нитки… Хоть один раз просто прикоснись — всё сгорит аж до кости. Ты плешь мою видел? А спрашиваешь. Так что никакая нечисть вам теперь не страшна. А эта и вовсе. Не ведьма, не колдунья. Дура психованная. На голову больная. Ясно? Ходу, парни, ходу.

В многиех странах Богородицу почитают, во многиех церквах молитвы ей возносят. Иные народы её и покровительницей своей называют. Стоят в мире многие храмы. И во Рождество Богородицы, и в Успение её, и в Зачатие. А вот Покров Богородицы — наше, русское. И в том, прежнем моём мире, и в этом. Ибо случилось так, что через четыре года, когда одержал князь Андрей Боголюбский великие победы над супостатами Земли Русской, то услыхал он вот те слова Димитрия Ростовского про чудо Влахернское. Внял словам этим князь Андрей и храм свой на Нерли, что в полторы версты от Боголюбова, освятил во славу Покрова Богородицы. Первый на Святой Руси храм Покрова.

И ещё скажу, хоть и не поймёте ныне. Есть слова такие: «петля времени». И рассуждают мудрецы иные: да может ли и быть в свете такое?

Нет, не может. Покудава речь о мире вещном, тварном ведём. А вот коли толкуем о мире духовном, словном — может. Вот и я, прежде, в первой жизни своей, и в церковь не ходивший, о Покрове Богородицком наслышан был. Ибо пошло сие от Андрея Юрьевича по Руси широко и в веках осталося. И не зная про то, говорил я князь Андрею про Покров Пречистой Девы. А он сии слова услыхал, да по Руси и распустил. Вот и скажите мне: что тут начало, а что конец? Что от чего пошло?

Всадники приняли вправо, а нам в другую сторону. К лугу и вдоль опушки. Сухан, вроде бы, дорогу запомнил. По рассказу этого «пернатого гомосексуалиста». И куда оно нас приведёт?

Мы довольно быстро перешли в нормальный «волчий скок»: то бежим рысцой, то идём быстрым шагом. Впереди — Сухан.

Выглядит он несколько… своеобразно. На голове шлем. Нормальный, без всяких прибамбасов типа личины или еловица. Не будем врагов ростом пугать. Сзади, на затылке — защитный фартук из кожи. Бармицы нормальной нет, вот приспособили кожи воловьей кусок. А вот дальше… Оплечье, наплечники, нагрудник, поручи-поножи… Даже пояс боевой, не говоря уж о кирасе или панцире — ничего нет. Одна кольчуга. Поддоспешника нет — одета прямо на рубаху. Кольчуга знатная. И кольца мелкие да плотной вязки, и кайма по рукавам, по вороту, по подолу — правильная, усиленная. Даже красным крашена. Ну так как же — от самого Храбрита Смушковича осталась. Но всё равно — кольчуга для воина как нижняя рубаха. Видок у «живого мертвеца»… ну очень интеллигентный: в кальсонах и в шляпе. И в шлёпках — вместо боевых сапог — у него обычные. Чуни. Ближайший аналог — мокасины сильно ношенные. У меня такие же. Вот выросту и стану сапожником. Буду делать нормальные сапоги. С каблуком. С подковками. И туфельки. На шпильках, с супинатором. И будут здешние красавицы делать такое резвое цок-цок. Ага, по здешним болотам. Не, всё равно — удлинённый голеностоп женской ножки — это красиво. А там, глядишь, и самые смелые на мини кое-какое перейдут. И вот идёт она такая… смелая. Потому что в мини. И красивая. Потому что на каблучках. И ножки у неё от всего этого… Как Эйфелева башня. Опять же фольк:

" — Что общего между женской ножкой и символом Парижа?

– Чем выше лезешь, тем больше дух захватывает».

Мда, Ванька, ни прошедший с утра покос, ни предстоящие разборки тебя не… уелбантуривают. Такие картинки по пути на боевую операцию до добра не доведут. Вот поймаю эту дуру пернатую и буду… буду иметь её безвылазно. Как Геракл в одном из своих подвигов. Пока мозги не смогут за что другое цепляться. Точно. Поймаю, личико платочком прикрою и как… Не, её же сперва помыть надо. А то она за 12 лет своей божественности… Пророки — они вообще… личной гигиеной не отличаются. Ну понятно, души человеческие к свету истины вести — с чистыми руками может и можно. А вот с чистой задницей — нет. Потому как все люди-то сзади: ученики, адепты там, новообращённые, вот тока-тока уверовавшие… Увидят чистое — поймут неправильно. Типа приглашения к знакомству. К близкому. Дабы слиться. Ну, и душами тоже. Привал, значится, делать надо. По дороге к светлому будущему. А тут столько народу на чистое… как привалят… Эдак можно до истины и не дойти. Хотя, никто, собственно говоря, и не дошёл.

Уцелел я чудом. Просто у змеи в броске скорость примерно как у штыка в ударе. А я малость потренировался за последние дни, как-то морально-рефлекторно подготовился. И когда Сухан вдруг прыгнул влево, а мне в грудь со здоровенного камня кинулось что-то тонкое и серо-чёрное, я просто крутанул перед носом своей посошком. И потом ошалело смотрел, как гадюка с перебитым хребтом упорно пытается подняться по моему дрючку. К моей держащей его руке. То, что палку надо отбросить, пока змея не добралась — до меня дошло поздно. Гадюка подымала ко мне свою головку, у неё выскакивал и быстро исчезал её знаменитый раздвоенный язык, который здесь ошибочно называют жалом. Она извивалась и, обвивая палку тонким, серо-коричневым, с широким чёрным зигзагом на спине, туловищем своим, пыталась подняться, двигаться выше, ко мне. Совершенно завораживающее зрелище. Но удар был хоть и неосознанный, рефлекторный, но сильный — она отвалилась первой.

А я… Выдохнул. Могу похвастать — палку я так и не бросил: сперва — не сообразил, потом сообразил, что уже поздно. Потом меня прошибло потом, ножки ослабли. И сердце — под горло. Вот так бегаешь себе, бегаешь, мир переделать собираешься, прогрессируешь и философствуешь. И тут — раз, и один укус. На один зуб. Просто не в то время не в том месте мимо пробегал.

«Гуляя даже в эмпиреях

Не забывай, Ванёк, о змеях».

Это хорей? Ну, значит из меня сильно хорёватые импровизы вылетать стали. Или ямб? Тогда — импровизы ямбанутые.

Вроде — всё. Пот высох, сердце на своё место вернулось. Пошли потихоньку. А то что-то «божественный цапель» свою работу плохо делает — развели тут, понимаешь, пресмыкающихся. Такого божка-бездельника и наказать не грех. Можешь хоть в какую потусторонность влезть, но в посюсторонности свои прямые обязанности забывать нельзя. Наказать надо этого… «кецалькоатля».

Через пол-версты от этих «змеиных камней» Сухан свернул к лесу, и мы довольно быстро оказались на узкой плохо натоптанной тропинке. Тут не разбегаешься. Да и не надо — ещё полверсты и мы вышли к месту действия. Действие называется — молебен во исполнение, одоление и ниспослание. Исполняется ведьмой сумасшедшей.

Ясный солнечный денёк, светлый, очень зелёный лиственный лес вокруг. Травка такая… свеженькая. Поляночка. Дальняя сторона поляны — склон. На склоне — пара землянок, ещё что-то искусственного происхождения. Во, эта хрень называется «вешалы». Совсем не похоже на напольные и настольные, которые в моё время в торговой сети. На этих — шкуры вешают, дичь убитую перед разделкой. Там, между этими… приспособлениями мужичков штук шесть в маскараде. А впереди, на подиуме, так сказать, сама «моделька» с двумя «ассистентами». Демонстрирует модель сезона: костюм типа «цапля без купальника». Вы когда нибудь цаплю в купальнике выдели? Вот и я — нет. И здесь не вижу. Поскольку всё замотанное. Костюмчик… не, не Версачи. Короткий плащ сероватого цвета расшит перьями серыми и белыми. Ниже тоже что-то такое болтается. А сверху маска с клювом. Только глаза видны. И из хохолка — толстая чёрная коса. На две ладони торчмя стоит, а дальше хвостом болтается. Такое ощущения, что цапля гадюку заглотила, но не совладала. Змея птице маковку изнутри пробила и наружу вылезает.

«Холостяк я, холостяк.

Холостяк я временный.

Не скажу в какой деревне

Был мужик беременный».

А я скажу, я ж ведь не частушка, русская народная. Деревня называлась Олимп, дело было в Элладской волости. Мужика Зевсом звали. Так он не только выносил, но и выродил. Из головы. Вот, правда, грудью кормить не стал. А девочку Афиной назвали. Похоже, что и здесь голову под родовые пути приспособили.

У подножия склона, посреди этой милой цветущей полянки лежит здоровенный камень. Какое-то барахло под камнем свалено. А на камне мужик голый. На спину положен и верёвками привязан. Камень, естественно, валун. Поэтому у мужика ноги и голова — низко. А середина, включая тощий пупок и не сильно наблюдаемые архитектурные излишества — на самом верху. А голова смотрит в мою сторону и из головы торчит борода. Знакомая. Где-то её недавно жевали. В моём присутствии. У мужика во рту пук травы заткнут. Но глаза у него раскрываются всё шире и становятся всё более… повествовательными. Где-то я такие вылупленные гляделки уже видел.

Тю! Так это ж мой отчим, кормилец-поилец-в даль посылалец. Аким Янович Рябина. Ну, Акимушка, быть тебе богатым. Такая русская народная примета. У нас ведь на Руси так: если тебя никто не узнает, то и в долг просить никто не будет. Враз разбогатеешь. А голый ты сам на себя не похож. И вверх ногами… Пока я голову не наклонил, пока наоборот не глянул — не признать. Голый, тощий, старый… А это, оказывается, сам Аким Рябина. Сотник. Бывший, правда.

Один из ассистентов заметил нас у края поляны и крикнул этой… рожающей гадюку цапле. Она крутанулась на месте, плащ её широко распахнулся, подобно большим серым крыльям.

«И в воздухе блеснули два ножа.

Холопы затаили все дыханье»

Всё точно. Только холопов здесь нет, и оба ножа в одних руках — в её. И один она сразу приставила к груди Акима. А второй направила в мою сторону. И эта дура начала им манить меня. Подманивать ножиком? Ну я и говорю — дура сумасшедшая.

– Иди сюда, отроче. Не бойся.

– А я и не боюсь. А чего идти-то?

– Это хорошо, мальчик, что не боишься. Иди ближе. Я тебе сказку расскажу.

Всё-таки 12 лет на ниве пророкизма даром не проходят. Голос с хрипотцой. И интонации несколько… визгливые. Отвыкла бабушка-цапля детей подманивать. Не, не баба. В смысле — не яга. А вот её помощнички… Один к опушке отходит. И костюм у него совсем не серо-бело-благородный, а скорее, грязно-зелёно-буро-кровавый. Нехорошо. Хорошо то, что меня Сухан слышит даже и с закрытым ртом. В смысле — с моим закрытым. Пол-оборота от как бы прогуливающегося грязно-бурого и одними губами в никуда:

– Сухан. Кто сунется — бей насмерть.

Мужички — зрители костюмированные — подтягиваются. А моих крестников не видно. Или просто — в маскараде не разобрать? Восемь мужиков на нас двоих — многовато будет. Если правильный бой. А вот если общая свалка, то… побегаем. А бегаем мы лучше. Я — быстрее, Сухан — дольше. Есть шанс. Обостряем.

Это была моя ошибка. Нужно было бы потянуть время, устроить кое-какие догонялки, может быть — в ногах поваляться. Я совершенно упустил из виду, что где-то там, севернее, скачут мои четверо верховых. Что Любава говорит мужикам такие слова, что Ивашко с Чарджи готовы дерева грызть. Что это мои люди, моя команда, которая из кожи лезет выполнить мои приказ. Не привык я работать в команде. Здесь — особенно. Весь расчёт только на себя. Да вот — на «живого мертвеца» под боком.

– Слышь ты, птица. Я чего сюда пришёл. Тебя трахнуть. Ну сильно хочется. Никогда не доводилось цаплю на уд насаживать. Интересно мне: ежели тебе до самой матки засадить, ты как — кукарекать будешь, или каркать? А может — чирикать? Тут слух прошёл: ты 12 лет неогуленая ходишь. Забыла, поди, как это — на спинку и ножки в стороны. А помнишь, как княжии тебя тут на лугу…

Две вещи случились одновременно. Ведьма кинула нож. Хорошо кинула. Сильно, точно. Прямо мне в грудь. Только в меня хоть чем кидай — если я вижу откуда что летит — успеваю присесть. Нож просвистел над моей головой и ударил Сухана в грудь.

Какой я умный! Какой я предусмотрительный! Нож ударил хорошо, но в кольчугу. Звякнул и отлетел в сторону. А Сухан, даже не обратив внимания на смертельную опасность самому себе. Он обратил внимание на опасность мне. И пресёк. Ассистент метнулся к нам, одновременно с броском своей «модельки». Уже и топор вскинул. И нарвался на встречный удар Сухана во всю силу. Торец еловины встретился с торцом цаплиного клюва на маскарадной маске. Мужика отшвырнуло назад, хотя ноги его ещё продолжали бежать вперёд. Он отлетел метра на три и упал на спину. Разок дёрнул ножками и затих. А пророчица завыла. Схватила себя за лицо двумя руками, с ножом в одной, и мотая головой, что в сочетании с летающей над ней чёрной косой и длинным клювом создавало очень… неприятное зрелище, завыла диким воем. Никогда не слышал воющих цапель. Значит, правильно я её обидел. Достал до больного. И про прежние её… приключения с княжими напомнил. А что делать? Я ж не психотерапевт. И ситуация отнюдь не для успокоительной и душещипательной.

«Прибежали санитары.

Зафиксировали нас»

— здесь не пройдёт из-за отсутствия оных милосердных братьев. И вообще, я такие запущенные случаи не лечу. Раньше надо было обращаться.

Тут она рывком развернулась к привязанному к камню. К висящему вниз головой Акиму и вскинула нож.

Зарежет, однако, дура деда. А я не поспеваю — далековато. Хреново. Гром не гремит, молнии не сверкают. Волки не воют, цапли не поросятся. Кавалерия не скачет, народ безмолвствует. Остаётся только проявлять остроумие. Если это так здесь называется. Но первая реплика пошла с противной стороны. Сильно противной.

– Смерть! Смерть лютая всем проклятым! Всем птиц истребителям и погубителям!

– Ага! Давай! Всем смерть! И птицеедам! И курощупам! И яйцепойцам! И перьещипам!

Говорят, что с психами в момент обострения надо во всём соглашаться. Обострение я ей устроил, теперь и полное соглашательство — тоже. Мой энтузиазм в деле поддержания орнитологии несколько смутил «пернатую ведьму». Она недоуменно уставилась на меня. Я вежливый человек и немедленно извинился.

– Чего? Перьещипов не будем? Ну и правильно, перья у птиц должны обновляться. Перьещипы пользу приносят.

Ближайшее слово к «недоуменно» — недоумок. Главное — сохранить её в этом состоянии по-дольше.

– Ну, ты чего встала? Давай уж. Я же, по правде, за этим-то прибежал. Посмотреть-удостовериться.

– Ты?? Сюда??? Посмотреть-удостовериться? В… чём?

– Ну ты, стара, даёшь. Ты же его резать собралась? Во славу чего-то там. Птица твоего хохолкового. Вот я и хочу быть уверен.

– У-уверен?

– Вот этот дедок — Аким Янович Рябина. Он тебе не представился? Ну, извини, он такой, он академиев не кончал, с манерами у него того. Старый солдат, знаешь ли, ему неведомы слова любви. Тётушку Чарли помнишь? Да ладно, всех тётушек не упомнишь. У тебя-то, поди, есть? Ну, были? В тех краях где гуляют доны Педры и много-много диких обезьян? А у меня с самого здешнего детства ни педров, ни макак. Вместо их всех — только дед этот. Батюшка он мой. Гадкий такой. Третьего дня мне ухо всё выкрутил. Такой, знаешь, мерзопакостный старикашка. То мерзит, то пакостит. Но я терпел. Ну, ты ж меня понимаешь. Я у него первый наследник. А у деда как раз боярство маячит, вотчинка такая не мелкая вырисовывается. А в вотчинки девки молодые ласковые. Ну ты ж меня понимаешь. Ты ж сама такая была. А, цапельница? Горячая была? Вот, точно была — по глазам вижу. Да ты ещё и сейчас. Тебя-то, ежели помыть, то и нынче… А хрыч не даёт. Бьёт чем не попадя по чём ни попало. Зудит целыми днями безвылазно. А тут ты его на камень да ножом. Ну как же пропустить-то как родненькому батянечке кишки выпустят? Ну ты ж меня понимаешь. Ты давай, не тяни. Вотчинка сразу моя будет. Всем подолы задеру, всех раком поставлю. Тебя-то саму-то как? Ладно, после разберёмся. Уж я-то развернусь. У я-то погуляю, поиграюсь. Ну ты ж меня понимаешь. Не хуже, чем гридни княжии с тобой на лугу повеселились.

– Глава 88

Я нёс ахинею, удерживая её глаза, приплясывая и дёргаясь, изображая намёки на неприличные телодвижения и похабные усмешки. Подмигивал, намекая на нечто, понятное нам двоим. Забивая её слух неизвестными словами вперемежку со знакомыми, но давно забытыми. Заставляя вспоминать какую-то давнишнюю, до-цапельную жизнь. Мотивируя совпадение наших желаний, что для неё было совершенно невозможно, что ставило под сомнение правильность и её собственной цели, её собственных действий. И одновременно сокращал расстояние

Повторное упоминание о групповом изнасиловании вызвало повторение реакции — «цапля» вскинула руки к своей маске. Вцепилась в неё пальцами и завыла, раскачиваясь и сгибаясь в поясе. Нож её мешал, и она отшвырнула его в сторону. Небольшой наклон холма в мою сторону заставил её, не прекращая воя, сделать пару шагов в моём направлении. И не помешал мне сделать вдвое больше навстречу. Она начала распрямляться из своего полусогнутого положения, и тогда я ударил. Как в школе учили.

В нашей школе айкидо учили плохо. Точнее — я был плохим учеником. Чего делать, когда на голове у противника защитный шлем — я не проходил. Не было у нас шлемов, ввиду отсутствия гос. — и др. — субсидий.

Посох взлетел вверх, потом упал вдоль позвоночника, потом пятка его, как и положено, с некоторым упреждением пошла вниз, а верхний конец разогнался и, с достаточно чёткой моей фиксацией в последней фазе, врубил ведьме в лоб. Точнее — в маску чуть выше глаз. Её откинуло назад. Конкретно — просто на задницу. Раздался хруст. Я, грешным делом, обрадовался — прошиб дуре черепушку, сейчас глазки закатятся, сама завалится и «нам тебя будет очень не хватать в нашей земной и грешной жизни».

Излишний оптимизм приводит к летальному исходу. Я бездарно потерял пару секунд всеобщей ошарашенности. Потом, выдержав паузу изумления, фигурки на поляне начали двигаться. Хруст, который я так опрометчиво относил к лобной кости ведьмы, произведён был именно лобной костью. Но — маскарадной маски. Хлопнул пару раз глазами, ведьма завизжала и кинулась на меня.

Кино, блин. Хичкок, факеншитом его. Не, не Хичкок — декорации другие: солнечно, травка зелёная. И эта… растопырив пальцы как когти… Я тут недавно перед Чарджи хвастался как надо быстро на ноги подыматься. Зря. Есть дамы, которые и быстрее это делают.

Она бы меня точно достала. Вот этими своими растопыренными. И порвала. Просто голыми руками. В лоскуты. Но одновременно от камня кинулся её второй помощник. Имея ту же цель, но с топором.

Как вектора складывать не забыли? Равнодействующая строится как диагональ параллелограмма. Это если тела абсолютно упругие. А вот если тела с деформацией… То они — деформируются. Я бы даже сказал: слипаются. Деформированные человеческие тела я по жизни видел. После столкновения с чем-нибудь твёрдым типа радиатор «газона». Слипшиеся тела… и сам бывал. А вот абсолютно упругие… Ну где я тут, в этой «Святой Руси», найду что-нибудь абсолютно упругое? Тут же даже простой резины нет.

Они — «слиплись». И даже немножко деформировались. Ассистент, разогнавшийся по склону холма, не смог затормозить перед взлетающей вертикально с места «моделькой». И покрыл её. Как бык корову.

«Грешно смеяться над больными людьми». А главное — несвоевременно. Парочка в маскарадных костюмах удивительно быстро разобралась где чьё и расцепилась, но я успел скомандовать Сухану. Ну, и сам врубил. Сколько дури хватило. Поднявшийся на четвереньки «ассистент», получивший со всего маха по голове рядом с торчащим птичьим хохолком, рухнул, было, снова на свою пророчицу. И был отшвырнут в сторону как старый армяк. Ведьма успела, завывая, подняться на колени. Маска на её голове съехала на сторону. Видеть она уже не могла, клюв цапли сбился и задрался. Из-под него были видны два ряда сжатых белых зубов. Вот туда и ударила Сухановская еловина. Такой, хорошо слышный звук удара. Костяной. Вой прервался, мгновенно захлебнулся этим костяным щелчком. Удар был очень сильным. Даму снова отшвырнуло на спину. А я развернулся на дикое «А-а-а!» за моей спиной. Шесть маскарадников, бежавших на помощь своей «святой цапле» с ножами в руках, сцепились между собой.

Собственно крик издал один из «пернатых». Всаживая нож в спину своего сотоварища. Понимаю глубину его волнения: пробить ножиком кожано-деревянную конструкцию, которую эти чудики таскали на своих спинах, было не просто. Ударенный свалился носом вперёд, и очень интересно воткнулся клювом в землю. Ни туда, ни сюда. Рядом сцепилась и покатилась по земле ещё одна парочка.

Но особо разглядывать происходящее вдали у меня времени не было — тут и вблизи очень интересно — два придурка добежали. Один, вереща и размахивая топором, наскочил на меня. А я, как совершенный идиот, или герой-двоечник, выставил ему навстречу свой, многократно использованный сегодня, дрын берёзовый. Ага. Здоровый мужик, в птичьей амуниции, хорошо разогнавшись, скатывается с холма и натыкается на дрын, за другой конец которого держится «моль белая». Про столкновение двух тел и куда пойдёт равнодействующая, я только что вспоминал. Сухой дрын берёзовый ни к деформации, ни к слипанию — не склонен. Так что меня просто снесло. Выкинуло нафиг, как лист опавший.

Пока я приходил в себя после несанкционированного полёта и искал глазами своё анти-упругистое дзё, мой противник, которому я попал в грудь, успел восстановить дыхание. Второй крутился вокруг Сухана, помахивая двумя топорами сразу. На склоне двое шевелились, а двое других, зажав друг руки с ножами, постепенно перекатывались всё ниже по склону.

Мой враг взял в другую руку нож и пошёл ко мне, держа топор опущенным к ноге. Ну, понятно. Сейчас он долго будет тыкать в меня ножиком, я увлекусь, подпущу на дистанцию удара и получу сбоку топором. И ведь бросить его нельзя: Сухан держит одного противника, сможет ли зомби контролировать движения двух — я ещё не проверял.

Первый выпад, естественно, цели не достиг — я отскочил. «Птиц» сделал ещё шаг. И вдруг грохнулся во весь рост на землю. Длинный птичий клюв легко пробил очень зелёную свежую траву под моими ногами. И глубоко ушёл в мягкую болотистую почву. А в спине у «птица» торчала оперённая стрела.

По склону вниз бежали Ноготок, Ивашко и Звяга. Последний с совершенно озверелым лицом и диким криком. А возле крайней вешалы стоял Чарджи с натянутым луком. Заметив мой взгляд, он немедленно изобразил отсутствие интереса к происходящему, опустил лук и картинно опёрся на нижнюю перекладину. Опять же фольк:

«Опёршись задом на гранит

Стоит Онегин. Он — пердит».

Но вот стрелу с тетивы Чарджи не снял. Чисто случайно, на всякий случай.

Пробегая мимо возящихся мужичков, Ноготок приголубил верхнего плоской стороной своей секиры. Дождался, пока нижний начал выбираться — и повторил.

– Брось топоры придурок! Брось, говорю! В клочья порву, в куски порежу!

Это Ивашко предлагает почётную капитуляцию последнему стоящему «птицу». Последний оглядел Ивашку с саблей, Звягу с топором и начал отступать. Я успел только крикнуть:

– В пол-силы!

Еловина ударила куда-то в бок «дважды топорнику», а Ивашко успел перехватить кинувшемуся к раздаче Звягу. Кажется, тот всерьёз принял мой приказ: «смоешь кровью» и торопился не упустить подвернувшуюся возможность.

– Ивашко! Командуй. Живых — вязать, мёртвых — ободрать, землянки осмотреть.

Впрочем, кроме Звяги, тут все и так знали необходимую последовательность действий. Чарджи, хоть и выглядел совершенно скучающе, но прикрывал нас сверху, Ноготок уже увязывал оглушённых, Ивашко начал погонять командами Звягу, а мы с Суханом занялись давно назревшим и наболевшим: снятием с камня батюшки родненького Акима Яновича.

Ну, с камня — не с креста. Гвозди в руки-ноги не забивали. Дед провисел вверх ногами не так уж долго. Мы аккуратно отвязали Акима и опустили на землю. Среди барахла под камнем нашёлся и его кафтан, который и подстелили. Дед кхекал и хекал, никак не мог что-нибудь сказать. Я послал Звягу искать воду, Сухана — стаскивать разбросанных по полянке битых «птицев». А сам, снова повернувшись к деду, получил по морде. Пощёчину.

Дед был в ярости.

– Ты! Падла! Гадюка подколодная! Я тя в дом пустил, а ты! Убью! Раздавлю гниду!

Кровообращение у Акима восстанавливалось быстро. Я ещё ошарашенно держался за левую щёку, как получил пощёчину с другой стороны. Со всей восстановившейся силушки. За что? Что я такого сделал? Я же его от смерти спас!

– Я же тебя от смерти спас!

От следующего удара я успел увернутся. Попытался вообще отскочить от свихнувшегося старика, но Аким ухватил меня за рубаху и дёрнул прямо к лицу:

– Ты! Ты, уродище! Ты меня, воина из младенчества, мужа славного, ты меня спас?! Ты, слизняк мусорный, что, думаешь будто теперь я, Аким Рябина тебе жизнью обязан?! Тебе, ублюдку сопливому?! Да как такое в твоей бестолковке шорохшуться могло! Не бывать такой стыдобищи! Лучше от сего бесчестия помереть!

Не надо меня за грудки хватать, не люблю я этого. И приёмы с освобождением от захватов изучал. Но реакция деда на спасение от смерти так поразили меня, что вместо всяких заморских ученных и вбитых на уровень инстинктов техник, у меня прорезались более базовые, наши исконно-посконные, которые «с дедов-прадедов». Я ухватил Акима за бороду и дёрнул ещё ближе к лицу.

«Лицом к лицу

Лица не разглядеть»

Ну и не надо. Я его и так помню.

– Ты! Хрен старый! Это ты тут вверх ногами висел! Это твой сморчок наверху как мочало болтался! Это тебя баба бестолковая резать собралась! Ты, мешок с дерьмом старинным, в своём лесу в полон попался! Я все дела бросил, сюда прибежал, голову свою подставлял. А ты меня же за это и по морде! Сам не смог — теперь терпи. Теперь будешь кланяться! Пень трухлявый!

Видимо, мы оба выражались столь экспрессивно, что несколько оплевали друг друга. Аким так уж точно пытался отодвинуться, отвернуть лицо от меня. Меня это взбесило окончательно. Я отпустил его бороду. Он затылком ощутимо стукнулся о камень. А я добавил. Как он только что мне — пощёчину наотмашь. Удар пришёлся по носу. Аким схватился руками за лицо и поверх пальцев изумлённо смотрел на меня. Ярость, бешенство совершенно исчезли из его взгляда. Потом он отнял руки от лица. На ладонях, на лице под носом была кровь. Конечно, человек столько провисел вверх головой. Не испуганный, не злой — полный изумления голос:

– Ты… Ты кровь мою пролил.

Ну и чего? У одного из моих племянников кровь носом шла просто от волнения. Пока не вырос, не завёл себе подружку. Видимо, этот процесс для него оказался настолько волнительным, что и носовые кровотечения прошли. Нормальное явление при слабых кровеносных сосудах в носовой полости. Ну и чего он так вылупился?

Стоп, Ванька, попадун уелбантуренный. Как ты мог забыть! По «Русской Правде» разбитый нос и таскание за бороду — самые тяжкие преступления «против части и достоинства». По размеру виры — в ряду выбитого глаза и оторванного уха. А по смыслу — обида смертельная. Насчёт бород — аж до самого Петра Великого. Всё равно, что какому-нибудь Д'Артаньяну публично надавать пощёчин. Ведь не хотел же! А вот же, обидел старого упрямца до самой глубины. Это даже не с его дочкой перепихнуться. Этого он мне никогда не простит.

Как говаривал старина Теренций: «FACTUM FIERI INFECTUM NON POTEST». Не в смысле: «феерическая инфекция фактически не опротестовывается», а в в смысле: «то, что сделано, не может стать несделанным».

И, соответственно, то, что не может быть изменено — не может быть причиной для переживания. Годится только для анализа. Потом. А пока — работаем.

Я отошёл от деда и оглядел поле недавнего боя. «Мои мужи» старательно обдирали покойничков. И дорезали не упокоившихся. Первый удар Сухана в торец «цапельного» клюва первого помощничка «пернатый ведьмы» дал весьма однозначный результат. Когда сняли, точнее — вырвали, маску — стало видно, что основание клюва от удара еловины пробило мужику переносицу и вмяло кости носа внутрь черепа. Вот почему от так быстро перестал принимать участие в общем веселье.

Чётко сработал и Чарджи: с тридцати шагов попал точно под левую лопатку. Мой противник был вполне мёртв. Однако Чарджи был недоволен. Между ним и Ноготком произошёл короткий «обмен любезностями», после чего очень недовольный принц соизволил спуститься с холма и заняться своим «трофеем» лично. Вот только теперь я понял, что такое «вырубать стрелу». И почему Ивашко, вспоминая своё столкновение со смоленскими стрелками, оценивал эту процедуру как эквивалент смерти. И откуда на первом, виденном мною ещё за Десной, хуторе, разграбленном половцами, были у мертвых такие страшные и странные раны.

«Тонку тросточку сломил,

Стрелкой легкой завострил

И пошел на край долины

У моря искать дичины».

Князь Гвидон может позволить себе такой способ изготовления стрел. Но только в сказке. В жизни боевая стрела — штучное изделие. Требующая тонкой и непростой технологии. Один из этапов процесса изготовления этой «стрелки острой» предполагает её вывешивание в «сухом, тёмном, прохладном» месте на срок от одного до трёх лет. После чего половину заготовок обычно выбрасывают.

Чарджи довольно быстро содрал с мертвяка штаны и мокасины, срезал шнурки маски и сам костюм. И призадумался: он стрелял сверху, да и вообще, на такой дистанции при стрельбе почти из любого лука требуется большое возвышение. Соответственно, стрела вошла в спину «птицу» между одной парой рёбер, а вышла ниже — между другой. Молча и выразительно ругаясь — только губы шевелятся, принц достал свою славную, векового боевого стажа, саблю и приступил к разделке трупа.

В нормальных условиях это занятие для слуг и оруженосцев. Тех самых мальчишек от 12 до 15 лет, которые следуют за любым воином, и сами мечтают стать такими же. Хорошая школа. И жизни и вообще: анатомии, физиологии, психологии — ведь только четверть оставшихся на поле боя — реально мёртвые. Остальные — раненые разной степени тяжести. Некоторые ещё очень даже могут дать сдачи. И все сильно не хотят отдавать чужие стрелы из своего тела.

А ещё эта процедура прекрасно обучает аккуратности: кровавые брызги при такой операции в полевых условиях — летят во все стороны. А постирушка на походе — тоже удел оруженосца. Сам замарался — сам постирался. Вырабатывает верный глаз и твёрдую руку. При разделке мяса живого говорящего.

Чарджи перерубил позвоночник мёртвому, вставил и отжал клинком разделившиеся теперь части скелета. Вырезал в спине ломоть ещё тёплой человеческой плоти. Потом, также молча матерясь, перевернул покойника и повторил операцию спереди. Наконец, снова опрокинув мертвеца на живот, немного покачал стрелу и выдернул этот шампур с насаженной на него человечиной. Аккуратно встряхнул в сторону. Ещё не хватало, чтобы кровь какого-то смерда испортила костюм благородного принца в изгнании. Часть кусков отвалилась сразу, часть пришлось осторожно срезать ножиком. Чтобы древко не зацепить, а то баланс, знаете ли, испортится может. Наконец, стрела была вытерта насухо. Кажется, грязными штанами свежего покойника.

Я как заворожённый наблюдал за процессом и пропустил момент, когда Звяга вытащил из какой-то ямы на вершине холма Охрима. Ну, правильно — Любава же говорила о двух носилках. Охрим идти сам не мог. Но, слава богу, ему ничего не отрубили и не сломали. Просто жёсткая вязка привела к остановке кровообращения в ногах. Когда его подвели ко мне и он рухнул передо мной на колени — я сперва подумал, что дело только в этом. Охрим плакал, полз ко мне на коленях и пытался поцеловать руку.

– Господине! Спаситель! Жизни и души моей! Вечный раб твой! От смерти лютой, от пекла диавольского! Избавитель! От мук вечных, от страданий безвременных! Дозволь к ручке приложиться! Навеки служить тебе буду! Из когтей сатанинских вынул! В мир божий вернул!

Вой и скулёж здорового, молодого, весёлого обычно, парня, ползание на коленях и попытки поцеловать то руку, то сапоги — меня несколько испугали. Может, всё-таки, здешнее сумасшествие заразно? Или его так отделали, что парень сам сдвинулся? Это же профессиональный воин. Он же должен быть готов и к смерти, и к смерти мучительной, весьма болезненной. Однако, когда удалось прервать его попытки «поцелуйного обряда господских сапог», стало ясно — парня не пытали. И тут, наконец и до меня дошло.

Будучи атеистом я воспринимаю смерть как неизбежное зло. А иногда даже как и не зло. «Или кто-то собирается жить вечно?» Пережить своих — очень скучно. Тоскливо. Я был как-то на столетнем юбилее одной родственницы. Она, вполне в разуме и памяти, смотрела на огромный, собравшийся вокруг неё клан. И явно скучала: дети…

Так что, умереть вовремя — большая удача. А сама смерть… Как сказал один древний грек: «Пока я есть — смерти нет, а когда смерть придёт — меня уже не будет».

Но Охрим — христианин. Для христианина — жизнь земная только прелюдия перед жизнью вечной. Смерти нет, а есть только переход в следующее состояние. Которое и есть жизнь настоящая, вечная. И какая она? А вот это зависит от первой части, от «квалификационного забега». И в этой зависимости весьма весомыми являются обстоятельства смерти. Смерть без покаяния, исповеди, причастия однозначно закрывает дорогу в райские кущи для среднего человека. Смерть под ножом ведьмы, дьяволицы, в ходе сатанинских плясок и обрядов — аналогично.

Перед Охримом маячила не собственная телесная, пусть и мучительная смерть, а смерть души. Бесконечная, неотвратимая, муки адские «отсюда и до скончания веков». Вот что так потрясло молодого стрелка. И что так взбесило Акима. Охрим может ползать на коленях перед спасшим его бояричем, а Аким… Ползать перед собственным ублюдком? Который вообще… даже и не собственный. Испытывать благодарность? К кому?! Благодарность — отношение к равному или вышестоящему. Ничтожному достаточно кинуть подачку. Хотя — зачем? Он и так должен радоваться просто возможности сделать что-то для вятшего.

Как там Чарджи сегодня выразился: «Разве я могу быть благодарен барану, из кожи которого пошиты мои сапоги»?

«Святая Русь» — страна долга. Не исполнить, пренебречь исполнением, отдачей долга — бесчестие. Это не чьи-то внутренние чувства и муки совести — это весьма многогранная и ощутимая реакция окружающего общества. Часто — смертельная. Часто и для индивидуума, и для его детей, и вообще — домашних и всего рода.

Сын обязан спасать своего отца. Как и всякого господина своего. Но принять этот долг спасения — оскорбление. Принять помощь слабого, подчинённого… То есть открыто объявить о своей собственной слабости. Столь сильной, что и сопляк оказался лучше. И ещё — долг отца предусматривает поучение, воспитание, кормление. И снова — я свой долг исполнил. А как быть Акиму, который меня из дома выгнал?

«И прости нам долги наши, как и мы прощаем должников своих» — из главных христианских молитв. «Отче наш». Там, правда, есть два варианта. У Луки, в одном из старых списков, эта фраза звучит чуть иначе: «И прости нам грехи наши, ибо и мы прощаем всякому должнику». Получается, что все грехи человеческие от бога. Взяты человеком у бога взаймы, в долг. А теперь, попробовав грех на вкус, человек возвращать не хочет и молиться: «давай спишем».

Молитва повторяется ежевечерне за семейным столом. Вдалбливается. И очень многое здесь крутиться именно вокруг понятия «долг».

Из тройки английских глаголов: «I want, I can, I must» («я хочу, я могу, я должен») в «Святой Руси» постоянно вылезает, пропагандируется, используется третий. Вытесняя два первых. Не свойственно россиянам чего-то хотеть, чего-то мочь. Свойственно быть должным. Кому-то. «И лично Леониду Ильичу». Такая у нас грамматика. Не везде так: в финском, например, нет «я должен». Есть «minun taytty» — мне нужно. А что, разве нет ситуаций, «когда оно мне нафиг не нужно, но я должен»? Финны этого не различают, а для нашего брата-россиянина — постоянно.

Охрим от радости спасения своей бессмертной души только что объявил, что принимает на себя пожизненный долг службы. Службы мне. Он ещё радуется. А Аким уже понял. Не может владелец щенка служить этому щеночку. Но — должен.

В этот момент вся моя философия вылетела полностью. Из-за озвучки.

Дело вот какое: Звяга пропустил процесс перерезания горла третьему пострадавшему, которому один из своих же «птицев» воткнул нож в спину. Кстати, мой ножик с двуглавым орлом. Раненого притащили со склона у месту общего складирования, стащили с него большую часть амуниции и пришли к выводу — «не жилец». Пробиты оба лёгких, на губах кровавые пузыри при каждом выдохе. Наш знакомый «пернатый гомосексуалист» успел всадить нож раз пять или шесть. Так что раненного перевернули на живот, оттянули за волосы голову. и Ивашко, с несколько брезгливой гримасой — как бы не запачкаться — перерезал «птицу» горло.

Стандартная процедура добивания раненых в бою. «Чтоб не мучились». Применяется повсеместно как к чужим, так, часто, и к своим.

Мизекордия — «кинжал милосердия». Как и его японский аналог «ёпои доси» введён в оборот именно в этом 12 веке. Оставить рыцаря в полной броне на поле боя без помощи — это уже не победа, это уже садизм. Но мизекордия — инструмент. А сам технический приём — «раненых добить», вообще из глубокой древности. Пробивали головы и кости дубинами, обезглавливали каменными топорами, протыкали копьями с кремнёвыми наконечниками. При раскопках одного из крупных древнеримских цирков в Малой Азии найдена обширная коллекция человеческих черепов с квадратным отверстием на маковке — специальным молотом добивали раненных гладиаторов.

Убить человека быстро — очень не просто. А вот нанести ранения, «несовместимые с жизнью» — куда легче. Можно его так оставить. Всё равно умрёт. Но помучается. А то и нагадить успеет. Так что — дорезать. Наше это, даже не исконно-посконное — обще-хомосапиенское.

Второго «ассистента», который так удачно сбил «цаплю» на взлёте, и которого я оглушил ударом по черепу, дорезали именно по критерию «нагадит». Ивашко поставил ещё не пришедшего в себя мужика на колени, бросил в мою сторону вопросительный взгляд, получил мой кивок и… долго ругался — «ассистент» в последний момент дёрнулся и струя крови из его горла окатила рукав кафтана.

А вот Звяге как-то возможность не попадала. Вот он и кинулся к последнему «сладкому кусочку» — к самой ведьме. Разрезал завязки маски, сдёрнул её за клюв. И тут она ударила. Не маска — сама женщина. Перекувырнулась через голову и оказалась сидящей верхом у Звяги на плечах. Она выла по-звериному и пыталась вцепиться Звяги в глаза. Осёдланный, зажатый между её ляжками мужик, успел закрыть ладонями лицо и тоже непрерывно вопил. Наконец, он опрокинулся на спину. Ноготок возился с остальными пленниками и был в стороне. Чарджи и Ивашко мгновенно выдернули сабли из ножен, но рубить не спешили.

Три «но»: во-первых, неудобно; во-вторых, баба; в-третьих, ведьма. Поганить добрый клинок… А он потом от ведьминой крови в бою треснет… Пришлось скомандовать Сухану. Новый удар чуть ниже чёрной косы, в височную кость, и ведьма затихла.

– Ну и что с ней делать?

– Чего-чего! В куски порубить! Она мне чуть зенницы не выдрала! (Это Звяга эмоции выражает)

– Дурень ты, Звяга. Ведьму положено в реку бросить. Если выплывет — значит ведьма. Тогда забить и снова бросить. (Это Ивашко делится познаниями в юриспруденции)

– В какую реку? В Угру, что ли? Так там мест-то глубоких нет. Ну утонет она, а дальше? Её ж до осени, до дождей вниз не снесёт. Так и будет в каком омуте стоять, да гнить. Кому-то охота из-под дохлой ведьмы водички похлебать? (Это я насаждаю азы санитарии)

– Бестолочь говорит, бестолковки отвечают. Ведьма должна по суду быть объявлена. Только княжий или церковный суд может ведьму судить и в реку метать. Точно, неучи дремучие. (Аким восстанавливает своё реноме местного вятшего)

– Как оно по закону — мы не знаем. Но жить ей нельзя. Бешеная она. И сила в ней сатанинская. Нынче не убьём — она малость оживёт и всем худо будет. (А это мнение эксперта — «муж горниста» поделился собственным видением краткосрочной перспективы).

Вот лежит психически нездоровая женщина. И что делать? В моё время таких лечат. Укольчики, таблеточки, процедурочки. Вплоть до электрошоковых. Здесь сумасшедших не лечат.

На Руси нет ни шизофрении, ни паранойи. Как в Союзе не было секса.

Здесь очень простая классификация из трёх категорий.

Дурачок. Обычно местный, деревенский. Часто — следствие или инбридинга, или родовых травм. Так что и причины ненормальности известны в общине. Его подкармливают. И стыдятся — «наш грех».

Блаженненький. Этого слушают. Пытаются найти смысл в словах больного ума. Полагают приближённым к богу. Вокруг престола небесного — явно психбольница на выезде. Почти всегда — пришлый, не местный. «Нет пророка в своём отечестве». Два самых известных имени: блаженный Августин в Европе. Доказал существование бога. И Василий Блаженный — московский юродивый, похоронен в фундаменте церкви на Красной Площади. Большевики были не первыми, кто устроил там кладбище.

Третья категория — бесноватые. Их боятся. «И имя мне — легион». Из бесноватого изгонял бесов Иисус. Ещё один прикол христианства.

Бесы были не просто изгнаны, но «выселены» в стадо свиней, пасшихся неподалёку. Свиньи взбесились от такого «наполнителя», кинулись в озеро и все погибли. В легионе пять-шесть тысяч бойцов. Такими бывают промышленные свинофермы, но не свободно пасущиеся стада. И откуда такое количество этих животных в глубине иудейской страны, где население вообще свинину не ест? А нанесённый ущерб имуществу? Ведь рыночная цена такого стада… У Иисуса даже и вместе с апостолами не было никогда таких денег, чтобы компенсировать владельцу потерю. Просто разорили человека ни за что, ни про что. И, конечно, вопрос экологии. Пять-шесть тысяч дохлых свиней в основном источнике воды для всей страны… Потом эти вздувшиеся разлагающиеся туши застревают на отмелях, и вся долина Иордана… Там и так речка-то… А тут зараза сплошняком до самого Мёртвого моря.

Цена чуда… Ну, если отсюда, из Руси смотреть, то «благодать божья» и «спасение души человеческой». Если с берега Иордана, хороня одного за другим детей своих, умирающих от холеры или дизентерии — Казнь Египетская. Ни за что. «Гнев господень» и «истребление народа».

Одно слово: «Сын божий». Чудеса — творит «на раз», о последствиях — даже и мысли нет.

А я — человек. Мне именно последствия и надо предвидеть. Здесь есть случаи успешного экзорцизма, есть иные способы врачевания душ. Я этим не владею. Оставить её живой? Она оклемается и с такой харизмой, при всеобщем распространении суеверий… Оседлает какого-нибудь мужика, только не телесно, как только что Звягу — психически. Душу замороченную, как телка на верёвочке, поведёт. И убивать придётся уже не одну, а нескольких. Засунуть в поруб, полностью изолировать? Полная изоляция здесь невозможна. И ещё её надо будет кормить. Почему я должен отбирать хлеб у детишек в округе для прокормления этой «цапли»?

Казнить? Нет прав. Незаконно. Аким верно сказал — дело суда.

Я на все суды… Но в разумных пределах. Однако казнить ведьму… Как? Здесь нет ещё сожжения живьём. Будет. Лет через сто. В принципе понятно: огненное погребение «вятших» из славян или варягов — основная форма похоронного ритуала в ещё недавнем язычестве. Христианству нужно ещё сто лет, что бы «высокая честь» посмертного сожжения забылась в народе, и была заменена «огненным очищением» всякой разной мерзости. Но казуистическая формула святейшей инквизиции: «без пролития крови» уже действует. Ведьм традиционно топят. Если утонула — хороший человек был. Если выплыла — ведьма натуральная. Дальше вариации: забивают дубьём и потом топят. Или живьём в землю закапывают.

Утопить эту дуру в Угре нельзя — мелко. Живьём в каком нибудь здешнем болоте? Надо тащить её на север, к волхвам — там болота большие. А здесь… здесь её уже княжии люди в местные болотца бросали. Ну и чем дело кончилось?

Мои мрачные и безысходные размышления были прерваны «мужем горниста». Посовещавщись о чём-то со своей «женой», он спросил:

– Эта… Ну… Вот… А?

– Не понял.

– Господи, пресвятая Богородица! Да чего ж тут не понятного! Дозволь нам с ней побаловаться маленько. А? Удовольствие получить. А? За все 12 лет, что она нас без баб держала. С-сука!

– А не побоишься? Ты ей всунешь, а она цап… И не высунешь. Отрезать придётся. (Это «обоерукий топорник» вносит лепту — указывает на возможные технологические проблемы).

Теоретически — возможно. Склещивание, оно же — спазм влагалища, у городских собак довольно частое явление. У хомосапиенсов — значительно реже. Примерно в одном из тысячи половых актов. Но бывает. Только явления-то эти разные. У собак в половом члене есть продольно расположенная косточка, которая перед эякуляцией сокращением мышц переводится в поперечное положение, не давая кобелю возможности извлечь член из влагалища, пока семя полностью не излилось. Это рефлекторный, безболезненный, нормальный для животных процесс. У людей же склещивание — неправильная, патологическая реакция женского организма, в основе которой лежит страх полового акта. По-другому это называется «сексуальный невроз», или «вагинизм».

«Вагинизм божественной цапли»… При её истории и по известным её действиям… И никаких успокаивающих и расслабляющих… Даже тёплую ванну не устроишь. Там кровь в член продолжает поступать, а оттока нет. Предельный срок — 20 минут. Потом лучше просто отрезать, пока не помер.

Как поведёт себя организм, управляемый больным мозгом — неизвестно никому. Если управляемый. А если нет?

– Ноготок, развяжи мужиков. Они же все ко мне в службу хотят. Правильно я понимаю? А для начала устроим маленькое угощение. Для тех кто ко мне пойдёт. Как ты сказал? «За 12 лет»? Будет тебе… удовольствие.

По моему приказу ещё не пришедшей в себя женщине вывернули к голове и связали сзади руки. Восстанавливалась она удивительно быстро. Как-то даже ненормально быстро. Во всяком случае, Звяга, сунувшийся связать ей щиколотки, получил мощный удар ногой в грудь. Но когда «горнист» со своим «мужем» навалились — три здоровых мужика — щиколотки ей всё-таки спутали. Кричать она не могла — кляп во рту. Но выла и рычала выразительно.

– Зря ты так её, боярич. Со связанными ногами — нам же самим неудобно будет.

Поток последующих комментариев иссяк быстро. Когда я приказал Ноготку перевернуть даму на живот, встать ей коленом на спину и тянуть пятки к голове изо всех сил. До народа дошло, что здесь происходит нечто новое, ранее не виданное. Это точно — вот ещё одна инновация вам, предки мои. С барского плеча, вашего, далеко продвинутого, потомка. Из даже современности вашей, но не отсюда, не из «Святой Руси». Другая страна, другой народ. Скоро познакомитесь. А пока — глобализация по-попадански.

Всё-таки, она ненормальная: Ноготок, при всей своей немалой силе не мог дотянуть связанные щиколотки женщины к её затылку. Подол её одеяния задрался и крепкие, белые, напряжённые до каменного состояния, ноги просматривались аж до поясницы. То, что психически больные люди проявляют временами совершенно нечеловеческую физическую силу — известно. Типовое превышение нормы — три-пять раз. Просто — не очень слабое женское тело. Со сдвинутыми мозгами. И вот — даже вполне могучий Ноготок ничего не может сделать. Простой силой с психом не справиться. А какие-либо технологические изыски из своего мастерства он применить не может. Поскольку суть происходящего не понимает.

Я обошёл дрожащую от напряжения мышц скульптурную группу. Приподнял свой легковесный берёзовый дрючок. И легонько щёлкнул по её «пылающему горну». Сведённые в крайнем усилии мышцы женщины попытались рефлекторно сжаться ещё сильнее. Но — некуда. Рывок-откат. На мгновение они ослабли. Ноготок не упустил момент. Под его коленом раздался хруст. Белые ляжки дёрнулись и обмякли. Непрерывный вой, звучавший в моих ушах — кончился.

– Всё. Бабу — раздеть. Воды чистой принести. Ей и себе всё подмыть. Валяйте.

Только тычок в бок остановил «мужа горниста» от немедленного «валяния». Но насчёт гигиены я буду строг — у них тут вши. И, похоже, всё барахло их придётся проваривать. Вот только заразы мне не хватает.

Ноготок поднял и опустил руку «цапли» — упала как неживая.

– Да. Однако.

И голос Ивашки с явно слышимой гордостью:

– Так он же — «зверь лютый». Это те не просто так, это те не про каждого скажут. Ну чего, боярич? Тебе первому.

Я обошёл лежащую женщину и откинул подол с её лица. «Не бывает некрасивых женщин, бывает мало водки» — русская народная мудрость. Многократно и многовеково проверенная. Но здесь-то и водки нет. А и была бы — я столько не осилю. Растрепавшаяся чёрная коса закрывала половину лица. Давно не мытые, жирные блестящие волосы прилипли к коже и пропитались кровью. Половина лба представляла собой, после удара Сухановкой еловины, один большой синяк с содранной в нескольких местах кожей. Я чуть сдвинул причёску и обнаружил чёрную дырку слухового отверстия. Вот этим она туземцев и пугала. А вот и дырки на месте носа. Обычно «безносой» на Руси смерть называют. И — безгубые зубы. Когда-то белые, теперь залитые кровью. Из её глаз текли слёзы.

Вот так же, со слезами на глазах, умирал, или точнее — будет умирать, Джучи. Старший сын Чингисхана. Казнённый нукерами своего отца. Отъехал на охоте чуть в сторону и был найден с вот так, прижатием пяток к затылку, сломанной спиной. Посреди цветущего, весёлого, радостного высокогорного джайляу-пастбища. Под ярким синим, полным солнца и простора, небом. Со слезами на глазах. И никого вокруг. Никаких следов. «Без пролития крови».

А тело у неё — белое. Вполне ничего. Сейчас вот мужики водички из ручейка принесут, подмоют красавицу. Надо же кому-то быть первым, убедиться, что «а она — цап» — не случиться. Мой взгляд скользнул по склону. Наверху стояли наши приведённые лошади. И Любава. С плотно прижатыми к груди кулачками и с глазами в размер этих же кулачков. Мда… Не дорос ты ещё, Ванюша, не акклиматизировался и не адаптировался. Как-то тебе под взглядом малолетней рабыни… Стыдно, что ли? Кого? «Лопушка придорожного»? «Орудия говорящего»? Ты ещё собачонки домашней устыдись. Или вон — дрючка своего берёзового. Это же не человек, это же так, принадлежность из кухонной утвари.

Ну, эта… деликатность — пройдёт. И — скоро. Чем быстрее — тем лучше. А то народ — не поймёт. Твой народ, Ванюша. Русский. Исконно-посконный. Пальцем у виска крутить начнёт. «А боярич-то у нас того. И у него, того, не встаёт. Гы-гы-гы». Тогда придётся это «гы-гы-гы» выбивать. Кровью. Смертью. Предков моих.

– Вы, мужики сами. Мне с Акимом переговорить надо. Звягу вон вперёд пропустите — ему ехать пора.

Я поднялся на холм, слыша за спиной радостные, азартные возгласы участников мероприятия. Пожалуй, «пророчица» до конца очереди желающих — не доживёт. «Залюбят» её до смерти. «Птицы» на «цапле» отыграются. Как плясали на голове статуи Ленина радостные львовяне в 91, как пьянели от счастья «демократические силы» в Ливии, забивая пленённого, безоружного, старого Каддафи. Счастье победы хмелит и заставляет делать гадости, мерзости, глупости. Победы над чем? Над куском камня? Над старым, избитым, безоружным человеком? Победы над своим страхом. Чем сильнее был страх, тем сильнее радость победы над ним. Если страх был вбит сильно, глубоко, до самых печёнок… Животный страх. То и радость выражается также… «животно».

Московский Патриарх Кирилл в начале третьего тысячелетия как-то сказал: «мы празднуем свою победу, а не их поражение». Какая простая мысль, а как тяжело доходит.

Внизу Звяга ритмично качался между ног бывшей пророчицы и одновременно препирался и отталкивал двух мужиков, которые пытались тут же открутить ей груди. Третий, стоя на коленях со стороны головы, равномерно бил её по лицу открытой ладонью. При таком энтузиазме участников, последнего, как солдатика из похоронной команды полковника Буданова, придётся снимать уже с трупа.

– Коней возьмите. До усадьбы доедете. Потом ко мне в Пердуновку приведёте. Мы напрямки через луг пойдём.

У нас четыре коня. И рябиновских четверо. Куда кони Акима и Охрима ушли — ещё искать надо. Моя щедрость вызвала радостное выражение на лице Охрима. И кривую гримасу у батюшки родненького. Сутулясь, он повернулся к коню, попытался влезть в седло. Ноги, после долгого висения висения на камне, слушались его плохо.

– Подсади.

Команда, не просьба. Брошена через плечо. Неизвестно кому. Ага, сейчас набегут помогальщики. «А в ответ — тишина». Аким, уже вставивший ногу в стремя, застыл в этой неудобной позе. Потом оглянулся через плечо. Я тебе, дурень старый, помогать не буду. Ивашко и Сухан — мои люди. Без моей команды — аналогично. Чарджи — принц. Он в стременные не нанимался. Охрим сам стоять не может. Звяга на ведьме трудиться — отсюда слышно. Жди, владетель Рябиновский, пока смерд твой свою похоть удовлетворит. Вот тогда и на коня влезешь.

Затянувшуюся паузу прервала Любава — кинулась к Акиму, подставила плечико, начала подпихивать и подталкивать. Дура. Малявке взрослого мужика в седло не всадить. А для Акима это и вовсе — очередная насмешка. Он рявкнул невнятно, ухватил девчушку за плечо. Хотел оттолкнуть… Но передумал.

– Слышь, Ванька, я смотрю, тебе эта сопливка по сердцу. Забирай. Дарю.

Любава ахнула и рванулась ко мне. Но Аким крепко держал её за плечо. Столько радостного ожидания в глазах ребёнка. Достаточно просто кивнуть. Но… сегодня уже было — примерно так же смотрел Чарджи, когда привёз её. Отдаривался ею. И Аким того же хочет.

– Благодарствую, батюшка. Только подарочек такой мне не ко времени — места у меня жилого нет.

– Да ладно тебе. Забирай и пользуй. Пока я добрый. А места нет — так пусть пока у меня твоя холопка поживёт. Я за прокорм много не возьму.

Любава растерянно переводила взгляд с меня на Акима и обратно. Смотреть больно. Я шагнул вперёд и похлопал дрючком по руке, которой Аким держал девчонку.

– Отпусти-ка её. Поговорить надо. А ты беги покуда, погуляй. И вы, люди добрые. Сёдла бы, что ли подправили.

Народ понял. Семейные разборки лучше наблюдать издалека. А в господском семействе — ещё дальше. Когда присутствующие переключили внимание на другие цели… Или хотя бы сделали вид, что переключили, я перекинул дрючок в правую, левой ухватил и вытянул на всю длину конскую узду. Эх, хорошего коня я украл. Ещё с «людоловского хутора». Добрый конёк, работящий, спокойный. Жалко скотинку. Но надо. И со всего маха хлестнул коня по крупу. Конь отскочил, запрыгал. Но узду я удержал. А Аким — стремя. Удержал ногу в стремени. А вторая оставалась на земле. Естественно, он уцепился руками за седло, запрыгал на одной ноге вслед за отскочившим коньком, и — свалился. Прямо под копыта коню. Умница. Это я про коня. Не наступил. Быстро успокоился. Снова стоит спокойно. А рядом, навзничь, с задранной, застрявшей в стремени ногой, лежит Аким. Можно ударить коня ещё раз и он затопчет лежащего — места тут мало. Можно погнать коня вскачь. Тогда Акима разобьёт о землю, о деревья. И я стану владетелем Рябиновским. И никто мне слова не скажет. Сзади, за спиной, когда конёк отскочил и Аким упал, был какой-то «ах». И всё. Кажется, они и не глядят в нашу сторону. Старательно. У всех есть чем заняться. Я упёр Акиму в шею свой дрючок. Подцепил бороду, чуть приподнял и упёр. Как же он мне надоел, старый дурак.

– Твой долг — всё. Всё что у тебя есть. Я спас тебе жизнь земную и душу вечную. Всё, что есть ты. Теперь твой долг — служба. Мне. Вечно. Телом и душой, волей и разумом. Всем.

Крепок Аким. Даже в таком положении он сумел дёрнуть головой, сглотнуть и начать высказываться:

– Ты! Ты сопля недоношенная! Титьку тока-тока а уже…

Я отшвырнул повод, прыгнул деду на грудь и, прижав дрючок ладонями поперёк его шеи, зашипел ему в лицо.

– Остолоп! Дубина! Орясина! Ло седых лет дожил а ума-разума не набрался! Лучник смоленский, а смотреть не научился! Ты не сюда смотри. Ни на это, ни на это. Ты сюда, вот сюда глянь!

Сначала я дёргал себя за рубаху на груди, потом оттягивал щипком кожу на своей ключице в разрезе ворота рубахи. А в конце ткнул растопыренными пальцами себе в глаза.

– Ты! Сотник хренов! Ты что, не видишь, с кем спорить тщишься! Что я старше тебя. Много старше и много умнее. Ты, Аким Рябина против меня как комар-однодневка к вечеру против молодого волчонка. Да, ты свой срок уже прожил, а я свой только начал. До только и моего «только начал» против твоего — в сотни. «Встречают — по одёжке, провожают — по уму». Ты долго ещё «встречать» будешь? До самых «проводов»? До твоих? До поминок? Я тебя вытаскиваю, второй раз смерть отвожу. А ты мне тут… Третьего раза не будет.

– К-какого?

– Не знаю. Только я с тебя защиту свою снимаю. Как Богородица — Покров свой.

Я ещё мгновение бешено смотрел в ему глаза. Потом толчком отжался и поднялся на ноги.

– Чарджи, Ивашка помогите владетелю на коня сесть. И Охриму помогите. Чарджи. Любаву возьмёшь с собой в седло. Насчёт «почти» не забыл?

Снизу, подтягивая штаны и весело отругиваясь от оставшихся возле ведьмы и на ведьме, мужичков поднимался Звяга. Рябиновская команда в сборе — пора отправлять. Да, чуть не забыл:

– Слышь, Аким, сделаю я тебе ещё одно благое дело — вирника заберу. А то болящий объест тебя. Упакуйте там его аккуратненько и, с нашими конями и его барахлом гони ко мне на заимку. Хоть Звяга, хоть Чарджи дорогу знают.

– Господине! А на что нам Макуха? Он-то и живой… А ныне только дерьма мешок.

– Ты, Ивашко, по сторонам посмотри внимательно.

– Ну… лес…

– Ещё раз «нукнешь» — домой в хомуте пойдёшь. Ведьмы — не грибы. Просто так по лесу не растут. Им место особое надо. Для дел их богомерзких подходящее. Ты про источники с «живой и мёртвой водой» слышал? Вот. У Макухи — хребет перебит. Как «мёртвая вода» на раненых да увечных действует — знаешь. Осталось только родничок найти.

– Эта… Господине… А — «живая»?

– «Живую» я и сам делать умею.

Всеобщее охренительное молчание, прерываемое лишь скрипом тяжко проворачивающихся мозгов и глубоко изумлённых вздохов сквозь зубы, подтвердило правильность построения моего бреда. И что характерно — ни одного заведомо ложного утверждения. Для обеспечения полной «ванька-правдивости» придётся спрогрессировать самогоноварение. Или сразу ректификационную колонну для производства спирта делать? Отношения между спиртогонами и самогонщиками всегда были… сложными. Как между дистилляцией и ректификацией. С одной стороны — водка лучше. С другой стороны, мой любимый «Хенеси» — самогон. Как и все коньяки, кавальдосы, виски и бренди. Но что-то делать надо. Потому как «не бывает некрасивых женщин…».

Рябиновкая команда погрузилась, наконец-то на лошадей и уехала. Ивашко с Ноготком и «мужем горниста» отправились перетряхивать барахло местных, что в землянках завалялось. Мы с Суханом спустились к подножью холма. «Обоерукий топорник» как раз встал и, подтягивая штаны, вопросительно посмотрел на меня. Я отрицательно покачал головой, и последний из выживших «птицев», мелкий, непрерывно шмыгающий носом мужичишка, устремился «соприкоснутся» и «оторваться». За 12 лет.

Ещё утром она была «пророчицей» и «святыней», а после обеда стала «местом общего пользования». Как известно, глория, того, мунди. И очень быстро.

Я откинул тряпку с головы женщины. Глаза её были открыты, но слёзы уже не текли. Пульс на шее не прощупывался.

Лицо последнего «толкальщика», старательно исполнявшего свой ритмический процесс, приняло встревоженное выражение. Темп несколько ускорился. «А ну как отберут?». Ладно, фиг с тобой. «Пока тёпленькая» — тоже из фольклора. Не буду мешать.

Мужики вытаскивали барахло из разных мест стойбища. Кое-что совсем рвань, кое-что — оставим на вторую ходку. А вот личный сундучок «пророчицы» — Сухану на плечи. Потом колонна построилась и двинулась в обратный путь. Через версту, примерно в двухстах шагов от тех камней, где на меня кинулась гадюка, нашлось подходящее место: небольшой, но глубокий бочажок. Вокруг камыши стеной, внутри круглое водное пространство. Метра три в диаметре. А глубина… сколько не проверяли — не достали. Кажется, майя называли такие водоёмы сенотами. И почитали их «вратами в царство мёртвых». Тут Угра, а не Чичен-Ица, но нам подойдёт. Для вполне «майской» цели.

Ведьме на шею привязали крупный булыжник из «гадючьих камней» и скинули в воду. Её белое тело пошло головой вниз на дно. Достигло. Ей навстречу поднялась придонная муть. Потом, смутно видимые через толщу воды, туда же, на дно, в слой взбаламученного ила, медленно покачиваясь, опустились и чёрная коса, и несвязанные руки. Наконец и белые ноги её, так и не сойдясь вместе, вытянулись горизонтально в приданном слое.

«Господи! Иже еси на на небеси. Прими в царствие своё душу грешную. Душу заблудшую. И прости нам грехи наши. Вольные и невольные. Аминь»

Мужики, несколько неуверенно перекрестились — забыли как это делается. Натянули на головы шапки, подхватили майно. Ходу, ребята, ходу. Я ещё на вечерний покос успею. Ох, и помашу я своей литовкой! Как же там Толкунова поёт:

«Поговори со мной, литовка.

О росных травах говори.

До звёздной полночи, до самой

Мне радость дела подари».

В то лето цапли с этих лугов улетели на юг раньше других перелётных птиц. И три года, пока я в здешних местах обретался, на болотах этих не гнездились. Вернулись они только когда я с Угры ушёл. А бочажок, в котором мы «пророчицу» на «мёртвый якорь» поставили, люди так и назвали: «Ведьмино болото». Хоть и недолго ей там в одиночестве плавать довелось — соседей я ей добавлял

Ходят по Руси сказки разные о моей косьбе. Говорят иные, будто я от самой смерти косец, из геенны огненный призванный да на Святую Русь насланный. Дыбы по-выкосить народ православный. Коли вы — трава да будильё, силос стоячий, скоту разному жвачка да подстилка, то и косить вас — Руси на пользу. Чтоб луг сей божеский болотом не стал.

А иные примету выдумали: коли воевода Всеволжский травы вдоволь не нарезал, так пойдёт людей резать. Похоже. Дела государевы, войны ли, мятежи ли, и поныне времени на иное не дают. Бывало, что и покос бросать доводилось, дабы иное, кровавое дело на Руси сделать.

А иные славословят: вот-де, высоко воевода взлетел, а дела малых да и сирых не забывает. Кто ещё на Руси красное корзно под лавку кинет да на косу станет? И сиё правда: не будет толку, коли людьми править, а нужды их не разуметь, пота ихнего не пробовать. Да не разок из окошка теремного, а за разом раз да своим горбом.

А иные хвастают будто хитрость мою разгадали. Что вывожу я из года в год ближних да вятших своих на косьбу да смотрю — кто на что годен. И то — истина верная. Ибо человека узнать — надобно поглядеть его в застолье, да в драке, да в трудах праведных. Иной и в тереме соловьём разливается, и в драке вперёд всех веселиться. А поставь на косу — норовит на чужом горбу в рай въехать. Ну так и место такому — на чужом горбу. А моё — на его.

Многие правды люди говорят, да не истину. Какое и иное дело крестьянское можно было бы приспособить. Хоть сев, хоть жатву, хоть молотьбу. Но мне — любо вот это. Вот про покос и сказки сказывайте.

«Делай что должно» — мало этого. Ты это «должное» — возлюби. Да к пользе примени. Вот и будет: и «должное» — сделано, и Русь — славная, и самому — радость.

«Вот оно, счастье.

Нет его краше».

Конец шестнадцатой части

Content

В Бирюк
Косьбище
(Зверь лютый — 4)

– Часть 13. «Коси коса. Пока.» – Глава 67

– Глава 68

– Глава 69

– Глава 70

– Глава 71

– Часть 14. «В гостях? Хорошо?» – Глава 72

– Глава 73

– Глава 74

– Глава 75

– Глава 76

– Часть 15. «Селенье и населенье» – Глава 77

– Глава 78

– Глава 79

– Глава 80

– Глава 81

– Часть 16. «Казуары России» – Глава 82

– Глава 83

– Глава 84

– Глава 85

– Глава 86

– Глава 87

– Глава 88