Станислав Родионов

Цветы на окнах

1

Как-то Рябинина спросили, почему авторы детективных повестей и фильмов обожают штампы. Сперва звонит телефон — ночью, ошалело, страшно…

Но был лишь вечер. Телефон позвонил негромко и даже уютно. Лида, доверчиво взяв трубку, сразу дрогнула бровями. Тогда трубку взял Рябинин и затих, прижимая её к уху с ненужной силой, будто не мог понять рапортных слов дежурного.

Потом в обожаемых детективных штампах звучала тревога, а герой после телефонного шока начинал суматошиться…

Но Рябинин взялся за портфель почти спокойно. Даже электрической бритвой успел поводить по вдруг окрепшим щекам. Даже стакан чая успел выпить стоя. Вот Лида суматошилась, как в тех самых штампах, — бегала по квартире с тёплыми носками, с бутербродами, с термосом… И суматошилась Иринка, пробуя запихнуть ему в портфель «Приключения Шерлока Холмса».

Затем у авторов детективов, в их любимых штампах, бежали автомобили с сиренами и нервными синими огоньками…

Но Рябинин ехал с шофёром в тихой машине, которая шла осторожно — асфальт блестел микронной плёнкой льда и казался отполированным. Включённый подогреватель дышал сухим теплом, мотор гудел ровно, мягкое сиденье качало истомно… И Рябинину захотелось ехать и ехать, нигде не останавливаясь и никуда не прибывая…

Он усмехнулся. Штампы — выезды на место происшествия — сочинили не авторы детективов; жизнь их придумала. Только почему она, жизнь, не научила его принимать эти выезды спокойно, как ежедневную работу? А ведь ждал их в любую минуту и выезжал чаще, чем ходил с Лидой в кино. Тогда чего он боится? Нервного напряжения, бессонных ночей, табачного дыма, головных болей, изжоги от случайной пищи?.. Или боится того бессилья, когда не знаешь, где искать и кого искать, когда от своей никчёмности хочется всё бросить и нестись куда глаза глядят? Или волновался из-за оставленной работы — на три дня вперёд вызваны свидетели, назначена трудоёмкая экспертиза, сроки по двум делам кончаются?.. В воскресенье собрался с Лидой за город… На родительское собрание завтра приглашён… В конце концов, были у него привычки, пусть заурядные, но без которых его жизнь выцвела бы, — ощущать рядом Иринкино копошенье, слышать Лидину работу на кухне, рыться в книгах, непременно спать дома, принимать душ, пить перед сном чай…

Они ехали часа полтора — по городу, за городом. Поплутав безлюдными улицами посёлка, шофёр отыскал нужный дом по освещённым окнам и двум милицейским «газикам», уткнувшимся в калитку, как телята носами. Рябинин ступил на мёрзлую загородную почву.

Чёрное небо, хорошо здесь открытое, звёздно опрокинулось над посёлком. Рябинин вздохнул и нащупал закалиточную щеколду, стряхивая с себя истому, дорожные мысли и всякие опасения…

Петельников встретил его у порога и сразу повёл на кухню. Знакомая картина — участковый у двери, тихие понятые, нетерпеливые эксперты — придала Рябинину ту энергию, которая так нужна на месте происшествия. Он бросил на пол уже новый, почти не свой, почти не близорукий взгляд…

У кухонного стола лежала на полу женщина.

— Анна Матвеевна Слежевская, — чуть слышно сказал Петельников, словно боясь её разбудить. — Сорок три года, заведующая детским садом…

Рябинин бегло осмотрел кухню, вытащил бланк протокола и махнул рукой — работа началась. Он ползал по полу на коленях, мерил, высматривал, разговаривал с экспертами и слушал каждое слово Петельникова, информация которого сейчас была нужнее всего.

— В летнем домике сидит её муж, Слежевский Олег Семёнович, конструктор…

Кухня была стандартной, а следователи не любят стандартных вещей, ибо они обезличивают. Мебель, посуда, продукты, безделушки… Всё описать не хватит никаких протоколов. Что было тут всегда, а что взялось после преступления; что раньше стояло так, а после убийства встало этак?.. Пуговица в углу… Год ли она тут лежит, преступник ли её потерял? Скомканная газета… Хозяйка ли в ней мыло принесла, преступник ли своё орудие приволок?..

— У них двое взрослых ребят, восемнадцать лет и двадцать.

— Где они? — спросил Рябинин инспектора.

— Младший — здесь, старший — у приятеля в городе. Там и ночевал.

После описания позы трупа, одежды и всех примет тела судебно-медицинский эксперт сказал главное: убита одним ударом тупого орудия по голове. Рябинин, до сих пор избегавший смотреть в её лицо, теперь глянул — оно было чистым и спокойным, словно женщина ничего не знала об этом ударе. Да она, видимо, и не знала — мгновенная смерть.

— Там ещё есть работёнка. — Петельников кивнул на дверь.

Рябинин прошёл в спальню родителей и стал на пороге, удивлённый погромом. Одежда в шкафу сорвана с плечиков, бельё из комодных ящиков выброшено, кровать разворочена… Тут искали дико и спешно. Рябинин скинул ботинки, опустился на колени и вполз в комнату, увлекая за собой эксперта и Петельникова.

— Дети хорошие, ссор в доме не было, лучшая семья в посёлке…

Рябинин слушал эти слова без радости: отпала, не родившись, первая, самая близкая версия о ссоре в семье. Выходило, что убийца пришлый. Будь семья распущенной, искать преступника было бы легче — в её связях.

— Пьяницы, поселковые урки, освобождённые?.. — спросил Рябинин.

— Пока никаких намёков, — вздохнул Петельников.

Они перебрали всё бельё — простыню к простыне, наволочку к наволочке. Никаких следов. Рябинин не сомневался, что эксперт чужих отпечатков пальцев не найдёт. Что же искал преступник? В детективах искали документы, завещания, иконы, бабушкины бриллианты… В его практике почти всегда искали деньги, как бы памятуя об их всеобщей эквивалентности.

Рябинин обул ботинки и подошёл к окну. Запоры и стёкла не повреждены. На подоконнике зябли цветы — герань, кактусы и ещё какие-то с узкими листьями, отороченными фиолетовой опушкой. Странные цветы… Горшки просторные, земля чёрная, влаги много, а они еле стоят, будто суховей прошёл.

— С чего начнём? — спросил Петельников.

— Поезжай и допроси старшего сына, а я допрошу младшего…

2

Рябинин обошёл дом. Высокие потолки, большие окна, современная мебель… Почти городская квартира. Лишь воздух выдавал её загородное расположение — от двух печей шло ласковое тепло с чуть приметным запахом кирпича и берёзовых дров…

В просто обставленной комнатке сидел парнишка со вставшими, словно от ужаса, волосами. Следователь быстро захлопнул дверь — не мог с ним говорить, когда мать лежит на кухне. И он бродил по дому, перекидывался словами с участковым инспектором, беседовал с понятыми — пока санитарный транспорт не забрал труп. Тогда вошёл в комнатку насторожённо, как к тяжелобольному.

— Гена Слежевский?

Вместо ответа парнишка пригладил волосы, которые после тяжести ладони встали с новым ужасом. Рябинин сел напротив и легонько коснулся его плеча. Гена кивнул, не поднимая головы: мол, готов, спрашивайте.

— Я всё понимаю, — тихо начал Рябинин. — Но сейчас дорого время. Соберись с силами…

Гена опять кивнул, чуть твёрже, но головы так и не поднял.

Авторы загадочных детективов… Не они ли решили, что нет ничего труднее, чем поймать преступника, нет ничего труднее, чем расследовать уголовное преступление? Видимо, они, авторы, не сидели лицо в лицо с детьми и родителями, мужьями и жёнами убитых. Рябинин охотнее согласился бы преследовать вооружённого бандита, чем вот так, лицо в лицо.

— Гена, расскажи про этот день…

— Что? — обронил он на пол.

— Как прошёл, чем занимался…

— Обычно. Утром пошли с папой на электричку семь сорок.

— Вместе?

— Мы всегда ходим вместе. И в электричке ехали вместе.

— А мама?

— Осталась. Она уходит позже.

— А старший брат?

— Колька ночует эту неделю в городе у приятеля. Он ещё не знает…

— Кто её обнаружил?

— Я.

Он впервые глянул на следователя красными, уже высохшими, уже воспалёнными глазами. Может быть, оттого, что парнишка сидел в углу, что его глаза имели неестественный цвет, что волосы стояли вздыбленной шерстью, он показался зверьком, загнанным в безвыходную нору. Ненужная здесь жалость толкнулась в рябининскую грудь. Какого чёрта — он на работе, он на месте преступления! И не он своими вопросами загоняет мальчишку в угол — жизнь загнала, жизнь. Да нет, не жизнь… Преступник. А преступник, слава богу, ещё не наша жизнь.

— Гена, и что ты увидел?

— Замок наброшен, но не закрыт. Бывает, мама уходит к соседке. Прошёл на кухню. Стал руки мыть… Подумал, что мешок картошки лежит на полу… Оказалось…

— Во сколько ты пришёл? — торопливо перебил Рябинин.

— Около семи.

— А отец?

— Он приходит позже, примерно в восемь.

Ушёл около восьми утра и пришёл около семи вечера. А смерть, по словам эксперта, наступила часов в десять утра.

— Гена, у вас в семье… ссор не было? — спросил Рябинин на всякий случай.

— С кем?

— Между родителями, между Николаем и мамой…

— Нет.

— Гена, а враги у мамы были?

— Я не знаю.

— Она никогда не рассказывала?

— Не слыхал.

— В последние дни ничего не заметил?

— Что?

— Не была ли мама расстроена, не получала ли писем, не приходил ли кто…

— Нет.

— А что пропало?

— У меня ничего не пропало.

Рябинин начал писать протокол…

Любая смерть загадочна. Ему всегда казалось, что каждый умерший унёс с собой какую-то тайну, выведанную им у жизни, — уж во всяком случае унёс тайну смерти, которую испытал. Поэтому предки всегда представлялись Рябинину умнее современников. Любая смерть загадочна… Но погибший уносил две тайны — тайну свою и тайну убийцы.

— Гена, ты кого-нибудь подозреваешь?

— Кого мне подозревать…

— Приятелей непутёвых у тебя или у Николая нет?

— Конечно нет.

Рябинин встал и глянул на часы — утро, серое и предзимнее. Дом затих. Ушли теперь ненужные понятые, уехали теперь ненужные эксперты, разбежались по заданиям инспектора уголовного розыска…

— А почему ты не идёшь к отцу?

— Он хочет побыть один.

Следователь положил ему руку на плечо и легонько пожал. Без слов, вместо слов, которых он не мог придумать для этого вступающего в жизнь юноши, — в ту жизнь, за которую отвечали взрослые, в том числе и он, Рябинин.

На улице профырчала подошедшая машина. Рябинин вышел на крыльцо, столкнувшись с Петельниковым:

— Что?

— Допросил старшего сына. Отношения в семье были прекрасные, никого не подозревает, у самого полнейшее алиби.

— Где он?

— В машине.

— А кто ему сказал про убийство?

— Я.

От ноябрьского утренника Рябинин передёрнул плечами.

— Кому-то надо, — обиделся инспектор и пошёл в дом.

3

Рябинин огляделся…

Холодный воздух, приправленный печным дымком, помог ему сделать бездонный вдох. Непривычная тишина стекала с побелевшего неба. Яблони стояли без листьев коряво, стараясь пригнуть тёмные ветки к окостеневшей земле. Изморозь, лёгшая на колодец ночью, так и не сошла с моренных дождями досок, отчего они посветлели, как бетонные кольца под ними.

В глубине узловатых яблонь желтела потешная избушка, сложенная то ли из тонюсеньких сосновых брёвнышек, то ли из толстых жердей. Кургузая труба лила на крышу белёсый дымок; казалось, что дранка сохнет и курится от невидимого жара.

Рябинин пошёл к ней по дорожке, обсаженной какой-то высокой травой, теперь стоявшей воткнутыми пучками соломы…

За дверью обдало теплом и запахом, который вошёл в него глубоко и тревожно. Он огляделся, слегка растерявшись в этом запахе. Плита, сложенная из свежего кирпича… На ней кастрюля, чайник и чугунок, тёмный, словно его только что выкопали из древнеземельной толщи. Просторный стол, сколоченный из гладких плашек. Лавка, длинная и широкая, хоть спи на ней. Некрашеный пол, жёлтый, как сливочное масло. Сосновые стены, увешанные пучками зверобоя, мяты и полыни…

За столом сидел мужчина, опершись на локти. Казалось, что обвисшая фигура продавливает плашковую столешницу. Он поднял голову, но его взгляд лишь коснулся вошедшего.

— Я следователь прокуратуры, — неуверенно сказал Рябинин.

Слежевский не отозвался — глядел в сосновую стену, будто ждал, что брёвнышки раздвинутся и войдёт кто-то ещё. Но та, кого он ждал, больше никогда не войдёт в эту потешную избушку.

— Мне нужно вас допросить…

— Да-да, — засуетился Слежевский, но засуетился только одним голосом.

Рябинин сел к столу, расстегнул портфель и выложил папку, надеясь оживить Слежевского этими приготовлениями. Но тот лишь вздохнул.

— Расскажите, как всё произошло.

— Я уже говорил…

Рябинин иногда задумывался: не стал ли он равнодушным к чужому горю за своё следственное многолетие? Нет, не стал. Но как-то притерпелся — иначе было бы невозможно работать. Сейчас этому раздавленному горем Слежевскому прильнуть бы к утешителю, к сильной и доброй душе. А Рябинину нужны показания — немедленно, подробно, правдиво.

— Утром мы ушли с Геной на работу… Вместе. Вернулся я позже. Увидел… Что же рассказывать?

Он впервые глянул тёмными, слегка выпуклыми глазами прямо. Теперь взгляд отвёл следователь — в лице Слежевского столько было непереносимой муки, что Рябинин испугался. И понял, почему он, следователь, обязанный пулей лететь на место преступления, пока горячи следы, тянет время под любым предлогом; понял, почему эти места происшествий для него тяжелей всех допросов и очных ставок, — из-за потерпевших. Из-за их непереносимого горя.

— Какие у вас были отношения с женой?

— С Анной… Самые лучшие.

— Враги у неё были?

— Откуда же…

— Вы кого-нибудь подозреваете?

— Кого? Некого.

Рябинин задавал стандартные вопросы, принюхиваясь. Он разъял этот сложный запах, тронувший его у порога. Пахло детством — сосной, дымом, печкой, травами, варёной картошкой… Но откуда картошка? На плите кипел тёмный чугунок. Слежевский хочет есть?

— Сыну варю, — глухо сказал он, перехватив взгляд следователя.

— Ничего подозрительного не замечали?

— Где?

— На улице, в посёлке, в доме. — Рябинин и сам не знал где.

— Не замечал.

— Вчера к вам никто не заходил?

— Нет.

Рябинин снял очки и провёл по лбу сухой ладонью. Усталость и бессонье прятались где-то там, в черепе, и давили на глаза сверху.

— Вспомнил…

— Что? — Рябинин торопливо нацепил очки.

Слежевский глядел на него ожив. Правая рука скоро и нервно пробежалась по скромным усикам и легла на голову, на чёрные гладкие волосы, словно хотела удержать то, что там вспомнилось.

— Вчера приходил какой-то шофёр, предлагал дрова…

— Купили дрова?

— Нет. Тогда он попросил разменять двадцать пять рублей. Анна взяла у него бумажку, пошла в большую комнату, разменяла. Он и ушёл…

— Опишите шофёра.

— Среднего роста… В кепке… Я стоял в кухне и видел его издали.

— Во что он был одет?

— Не обратил внимания.

— Куртка, пальто, плащ?..

— Не видел.

— Что на ногах?

— Ну, такие мелочи…

— Опишите его голос.

— Господи, да я и не слышал. С Анной он говорил.

— Может быть, никакой он и не шофёр?

— Нет, машина урчала.

— Какой марки?

— Я на улицу не выходил.

На Рябинина вновь накатила неподъёмная усталость.

— Олег Семёнович, от вашей памяти зависит розыск преступника.

— Я понимаю. Но ничего, кроме среднего роста и кепки, не запомнил…

Мало: рост, кепочка и профессия. Немало: пол, рост, кепочка и профессия. Теперь была рабочая версия — убийство совершил водитель грузовика, мужчина, среднего роста, в кепке.

Рябинин дал подписать протокол и ушёл, ибо всегда понимал человека, которому хотелось побыть одному.

4

Оперативная группа поселилась в ставшем на ремонт поселковом клубе. Допрашивал Рябинин в комнате, где раньше творили любители природы, — на шкафах и на стенах бодались пни-олени, плясали чурки-медведи, топырились коряги-лешие… Инспектора заселили сцену, уставив её столами. Спали в танцевальном классе, рябининская раскладушка стояла у зеркальной стены, придуманной для тренировок балерин, — отвернувшись от всех, он видел в зеркале сразу всех. А в хозяйственной комнате пожилой милиционер круглосуточно кипятил чай и варил макароны.

Перед клубом роились грузовики — инспектора работали по версии «шофёр». Рябинин понимал всю невероятность их задачи. Машины города, машины области, машины из других областей… Сколько их: сотни, тысячи?

Но через сутки дверь в его природоведческую комнату распахнулась, потянуло бензином, зашаркали ноги и сперва вошёл парень среднего роста, без шапки, в куртке на меху и в русских сапогах. Петельников двигался сзади и как бы поддерживал его под локотки:

— Товарищ следователь, водитель Золоторубов доставлен.

Рябинин угрюмо посмотрел на официального инспектора — хоть бы предупредил, хоть бы намекнул. Но его угрюмый взгляд Петельников как-то отринул усталым самодовольством. Неужели отыскал?

— Садитесь, — предложил Рябинин, хватаясь за бланк протокола допроса.

Инспектор облюбовал высокий пенёк, стоявший на узловатых корневищах, как на гнутых ножках. Водитель сел к столу и поёжился, будто от следователя пахнуло льдом. Рябинин записал анкетные данные и внушительно посоветовал:

— Рассказывайте правду.

— Чего теперь скрывать?..

Тёмные волосы локонами ссыпались ему на плечи. Иногда он поправлял их неожиданно женским взмахом руки. Видимо, из-за этих волос и ходил без шапки. Как же он крутит баранку, лежит под машиной, меняет скаты?.. Вот таким женским взмахом руки?

— Меня деньги заманили, — сказал он через силу.

— Куда заманили? — не понял Рябинин.

— В дом Слежевских, — вставил инспектор.

Золоторубов быстро обернулся, но, видимо, решил, что эти слова бросил не человек, сидящий на пне, а висевшая над головой инспектора громадная круглая рожа из бересты с жёлтыми глазами-цветами-бессмертниками.

— Как заманили? — повторил Рябинин.

— Когда всё есть, то этого не замечаешь, а когда чего-нибудь нет, то это бросается в глаза…

— Чего же не было у вас?

— Стереосистемку хотел…

Легко сказанные лёгкие слова — «стереосистемку хотел» — охладили рябининскую надежду. И он ринулся к главному, позабыв про любимую им поступательность допроса:

— Сколько взяли денег?

— Пятьдесят рублей.

— Только-то?

— А что?

— Вы знали, что у неё есть деньги?

— Тут у всех есть деньги, — улыбнулся парень, женственно поправив локоны.

— Чем вы её ударили? — уже неуверенно спросил Рябинин.

— Кого ударил?

— Женщину.

— Почему это ударил? Взял свои полсотни и ушёл…

— Гражданин Золоторубов, вы подозреваетесь в убийстве гражданки Слежевской, — сурово изрёк Рябинин и поймал себя на том, что говорит не для водителя, не для себя, а для Петельникова, для измотанного инспектора, отыскавшего этого парня в сонме машин и шофёров.

Водитель, вскинувший было руку для своего изящного жеста, сбросил её на колени, как ненужную. Глаза, до сих пор угрюмые, но спокойные, ошалело забегали:

— Какое убийство? Вы что — дурака нашли?

— Золоторубов! — отчеканил инспектор со своего пенька. — Двадцатого ноября был тут?

— Я же говорю, был.

— Дрова предлагал?

— Предлагал.

— По улице Зелёной проезжал?

— Я тут по многим улицам ездил…

— В дом номер шестнадцать заходил?

— Да я во многие дома заходил!

— Золоторубов, а почему ты без шапки? — понизил голос инспектор.

— Чего… В кабине тепло.

— А где твоя шапка?

— В бардачке лежит.

— Что ты носишь?

— Кепку.

— Кепку, — повторил довольно инспектор, опять уступая допрос следователю.

Рябинин, не любивший и не понимавший математики, с годами стал испытывать перед ней покаянную робость — за её умение выразить хаос формулой. Даже человеческие отношения, даже психологию следствия… И со временем Рябинин намеревался вывести формулу допроса и снабдить ею всех следователей. Две константы для этой формулы он уже отыскал… Чтобы заставить человека говорить правду, необходимо знать, что он говорит неправду, и знать, почему он её говорит. Неправда, и почему неправда… Не зная первого, всегда будешь не уверен; не зная второго, не найдёшь пути к душе человека.

Почему водитель говорит неправду, было очевидно, — боится кары. А вот говорит ли он неправду? Это можно выведать только на допросе, потому что отпечатков пальцев не осталось и Слежевский его не запомнил.

— Золоторубов, а девятнадцатого был в посёлке? — спросил Рябинин, потому что Слежевский видел шофёра накануне.

— Не был. На ремонте стоял, в гараже скажут…

— Двадцатого ком/ продал дрова?

— Тётке из крайнего зелёного дома.

Рябинин через его голову глянул на инспектора — тот подтверждающе кивнул.

— Золоторубов, во сколько это было?

— Днём, часа в три.

Рябинин опять посмотрел на Петельникова, который кивнул так тяжело, словно ему заморозило шею. Но инспектор ещё раз кивнул, и в этом кивке было и осознание своей бесполезной работы, и усталость, и упрёк себе, и прощание… Он тихо вышел. Водитель обернулся — сзади стоял лишь голый пень да берестяная рожа улыбалась ртом-сучком.

— Говоришь, заманили деньги? — вспомнил Рябинин его выражение.

Золоторубов не ответил, набычившись и потеряв всю свою женственность. Дрова он продал в три часа дня, а Слежевскую убили в десять утра. Убил человека и полдня колесил по посёлку, предлагая дрова?

— А чтобы они тебя впредь не заманивали, за воровство ответишь.

5

Окна дома светились, но и оконце избёнки желтело. Рябинин пошёл на него по крепкой, уже окаменевшей дорожке. Задеваемая им трава позванивала далёким, почти неслышным звоном — так неотгаданно звенело в детстве.

Он распахнул дверь — в потешные избушки не стучат — и осторожно переступил высокий порог. Почти горячий воздух, ещё крепче настоянный на травах, сосне и варёной картошке, застелил очки паром. Рябинин снял их и помахал у колен, где воздух был прохладнее.

— Я знал, что вы придёте, — сказал Слежевский.

— Откуда?

— Стены шепнули, — не улыбнулся он.

Слежевский был в одной рубашке, чисто выбритый, розовый от обильного тепла, блестящие чёрные волосы зачёсаны гладко — словно пришёл в своё конструкторское бюро. Или ждал его, следователя? Ведь стены шепнули.

— Ничего не вспомнили?

— Нет. Вы разденьтесь, тут жарко…

Рябинин скинул своё пальтецо и сел на просторную и тёплую лавку. В бок ему сразу садануло жаром от печки-плиты. Гудел полуведёрный эмалированный чайник, набирая силу.

— Олег Семёнович, вы тут и живёте?

— Тут.

— А в доме кто?

— Ребята.

— В дом-то… пойдёте?

Он не ответил, прислушиваясь к подземному гулу. Чайник вскипел. Слежевский начал заваривать чай, делая это не спеша и обстоятельно. Вопрос свой Рябинин не повторил — глупости не повторяют.

— Пейте…

Бокастая фаянсовая чашка стала на скоблёную столешницу, на мысочки и овалы проступающих годовых колец. Без блюдца, оно для города. Как и конфеты, — Рябинин взял кусок колотого сахара и начал пить вприкуску.

— Жарко у вас, — сказал Рябинин, млея от тепла и чая.

— А мне холодно.

— Неужели?

— Сижу, будто прижатый спиной к леднику.

— Постарайтесь забыться, — глупо посоветовал Рябинин.

— Как?

— Не думайте о ней.

— Не могу.

— Думайте о детях, — опять неудачно подсказал следователь.

Он знал, что удачного тут ничего не скажешь. И всё-таки был один простой рецепт, противоположный его совету, — дать выговориться. Это больно, как промывание раны, зато быстрее затягивает.

— Расскажите мне о ней, — попросил Рябинин.

— О ком? — удивился Слежевский, уже привыкший не прикасаться к её имени.

— О жене.

— Об Анне… Не могу.

— Потому что были слишком счастливы?

— А что такое счастье?

Слежевский привстал и надвинулся на гостя через стол, через нетронутый свой чай, через пространство, разделяющее их до сих пор. Узкая прядь волос влажно упала на лоб, перечеркнув его чёрной полосой.

— Не знаю, — ждуще поощрил Рябинин.

— И никто не знает. Приборчика-то нет.

— Какого приборчика?

— Который показывал бы счастье. Ходить с подключённым. Как зашкалило, так кричи, чтобы остановилось мгновение.

Он осел на скамейку, глянув на следователя виновато. Рябинин отхлебнул чай — был в нём какой-то посторонний дух; видимо, пачка впитала богатые запахи избушки.

— Счастья нет, а есть счастливые, — негромко заметил Слежевский, касаясь чашки пугливыми пальцами.

— Это кто же?

— Кто умер внезапно. Анна счастливая. И есть несчастные, которые перед смертью долго мучаются. Вроде меня.

— Умирать никому не пора, — буркнул Рябинин.

Время лечит раны… Залечит ли оно душу Слежевского? Есть такие раны, которые времени не подвластны. И тогда оно, время, берёт эту незарубцованную душу в своё небытие, ибо нет у неё иного пути.

— А знаете, как мы познакомились? — спросил Слежевский, проясняясь лицом, до которого то далёкое время сумело дотянуться. — На улице поскользнулась и упала девушка. Я подбежал, помог ей встать. Чулок порван, на руке ссадина… Говорю, что до свадьбы всё заживёт. А она: нет, не заживёт. Удивляюсь: почему же? Оказывается, свадьба завтра.

Он задумался. Что-то вроде улыбки тронуло его усики. Рябинин не перебил её вопросом — может быть, только прошлое и осталось у этого человека.

— На свадьбу она не пошла, — почти гордо бросил он.

— Как не пошла?

Впервые за все их разговоры Слежевский глянул на следователя с проникающим любопытством: что перед ним, кто перед ним?

— Вы женщин знаете? — наконец спросил он.

Рябинин не был в этом уверен. Ему не нравилось деление психологии на женскую, молодёжную, старческую, профессиональную… Есть психология человека, а всё остальное лишь частные случаи человеческой психологии.

— Постольку-поскольку, — уклонился Рябинин от прямого ответа.

— Что предпочтёт женщина: любовь или замужество?

— Думаю, то и другое.

— А если нужно выбрать?

— Любовь. — Рябинин даже не задумался.

— Нет, замужество. Девяносто процентов женщин скорее согласится на замужество без любви, чем на любовь без замужества.

— Сомневаюсь…

— Семья для женщины дороже любви.

За сосновой стеной раскинулся стылый ноябрьский вечер с загородной темнотой и просторными ветрами. За сосновой стеной жил тихой жизнью уставший за день посёлок. Где-то далеко за сосновой стеной бегал Петельников. А он, следователь, разомлевший от близкой печки, сидел в духмяной избушке, пил с потерпевшим чай и говорил о любви.

— Что такое женская любовь? Это проекция инстинкта материнства на мужчину.

— А что же тогда мужская любовь? — заинтересовался Рябинин.

— Соответственно, инстинкт отцовства, его проекция на женщину.

— Но полно мужчин, с которыми этот инстинкт и рядом не лежал.

— Влюбляются мужчины только с разбуженным инстинктом отцовства.

— Кто и где его будит?

— В детстве, при общении с братишками и сестрёнками.

— Странная теория… У вас… был разбужен?

— Я вырос в многодетной семье.

Ни одну мысль, сколь бы она ни казалась странной, Рябинин не отвергал с лёту. Теория Слежевского была не такой уж странной. Всему главному человек научается в детстве. Может быть, и любви.

— А женский интеллект? — всё-таки усомнился Рябинин.

— Истинная женщина живёт не интеллектом, а инстинктом. Он ей подсказывает, что любовь вроде красивого шарика — сейчас в руке, сейчас улетел.

— Но вы сказали, что…

— Анна не послушалась инстинкта. Мы с ней пробродили весь день и почти всю ночь. И её свадьба не состоялась.

— Предпочла любовь, а не семью?

— Да. Но через три месяца я женился на ней.

— И всё-таки по любви, — заключил Рябинин.

— Думаете, это так важно?

— Жениться-то?

— По любви жениться, без любви… Да хоть по ненависти. Дело не в этом.

Рябинин хотел спросить, в чём же дело, но Слежевский встал и прильнул к окошку, маленькому, как телевизионный экран:

— По-моему, вас ищут…

6

В чужом месте, в лесном тихом посёлке, в холодном пустом клубе, похожем на заброшенную церковь, в странной комнате с мордами и рожами, в простенке за шкафом Рябинин вдруг встретил очень знакомого и домашнего человека — в простенке за шкафом висело длинное пожелтевшее зеркало. Знакомый и домашний человек грустно улыбнулся уже похудевшим лицом.

Молодость Рябинин провёл в разлуках. И они отпечатались в сознании свинцовыми вмятинами навсегда. Теперь стоило уехать из дому, как они, эти разлуки, непонятно сливались в одну бесконечную, непонятно съедали всё остальное время, что текло меж ними. Будто бы не было ни своего дома, ни Лиды, ни Иринки; будто бы опять он бесконечно скитается по городам и весям… Или уж так устроен человек, что последнее одиночество кажется самым одиноким, последнее горе — самым горьким, а последняя радость — самой радостной?

Инспектор спугнул его — Рябинин метнулся от зеркала, от того знакомого и домашнего человека, готового расхныкаться от встречи в простенке.

Петельников сел и вытянул ноги, наподдав стол. Его брюки, помаранные светлым суглинком, утратили былую стрельчатость. Рябинин поднял взгляд на инспекторское лицо — всё такое же чёткое, крепкое, энергичное… Нет, слегка поблёкло, как недопроявленная фотография. Пошли третьи сутки… Спит ли он? Или его тоже жжёт разлука?

— Я с похорон, — отозвался инспектор на щупающий взгляд следователя.

— Что там?

— Похоже, раскроем преступление.

— Ну…

— К гробу шли прощаться. Когда подошёл сторож поселкового магазина Ковбаса…

— Кто?

— Ковбаса, фамилия такая. Когда он подошёл, то одна местная дама тихонько сказала: «Вот он, убийца…»

— Какая местная дама?

— Киселёва Вера Гавриловна.

Рябинин нетерпеливо поправил очки, сразу позабыв и про одиночество, и про домашнего человека в простеночном зеркале. Инспектор, ждавший этого нетерпения, открыл дверь и ввёл Киселёву.

— Здрасьте, что за дела? Люди на поминки, а меня в милицию.

Но молодая женщина улыбалась крепкой, знающей себе цену улыбкой. Её высоченная причёска цвета огня с молоком была прикрыта светлым платочком, который лежал, как газетка на пружинистых кустах. Лицо, которое у неё тоже было симпатичным, терялось под этой вспышкой волос и как бы уже не имело значения.

— Поминок не будет, Вера Гавриловна, — сказал Рябинин, расстилая свой протокол.

— Как не будет?

— Муж не хочет.

— Переживает, бедняжка…

Она поправила волосы движением, в котором была отточенность, женственность и какая-то призывная широта.

— Вы знали погибшую?

— Мы тут в посёлке все друг друга знаем.

— Что можете сказать об их семье?

— Дай бог всем так жить. Покойница была золото, а муж серебро. Мне бы такого.

— А вы не замужем? — спросил Рябинин, стараясь, как всегда, допрос обернуть свободным разговором.

— Замужем, да толку-то что. Придёт с работы и сидит у телевизора, как Иуда.

— Как… Иуда?

— Ну этот… бог индийский.

— Будда, — подсказал инспектор.

— Ага. — Она обернулась.

Петельников сидел на пне бесстрастно, как тот самый Будда. Широко открытые, почти неживые глаза смотрели на Киселёву жутковато. Она скомкала улыбку и тревожно повернулась опять к следователю. Рябинин разглядел — инспектор боролся со сном.

— Вера Гавриловна, Ковбасу знаете?

— Какую колбасу?

— Ковбаса, фамилия мужчины.

— Впервые слышу. А кто такой?

— Сторож магазина.

— Не знаю.

— Как же не знаете…

— Нужен он мне, как архиерею третий позвонок, — уже огрызнулась Киселёва, напуганная инспектором.

Рябинин считал, что допрос ничем не должен прерываться. Ни магнитофоном, ни стенографией, ни другим человеком, ни телефонным звонком… Даже составлением протокола. Поэтому он старался всё запоминать и не тревожить вызванного записями. Только в крайнем случае, при многочасовых допросах, чиркал он украдкой свои иероглифы, которые лишь потом шли в строчку показаний.

Инспектор прервал допрос взглядом.

— Вера Гавриловна, на кладбище вы одного мужчину назвали убийцей…

— Я же тихонько.

— Но назвали?

— Назвала.

— Это и есть Ковбаса.

— Откуда же я знала, что он Колбаса, то есть Ковбаса…

Рябинин вздохнул легко: допрос споткнулся лишь на форме, на пустяке. И Петельников поборол сон, приготовившись к главному, — преступление должно быть вот-вот раскрыто.

— Вера Гавриловна, вы утверждаете, что Ковбаса убил Слежевскую?

— Утверждаю, — громко подтвердила она.

Рябинин и Петельников переглянулись с несдержанной радостью. Но глаза Киселёвой остались суровы — видимо, они сейчас видели преступника.

— Рассказывайте, Вера Гавриловна. — Рябинин даже поморщился от своего елейного голоса.

— Он к ней подошёл, замахнулся и убил одним жутким ударом по голове.

— Вы что… видели?

— Все же говорят, что одна рана на голове.

Сведения в посёлок просочились — от понятых, от родственников…

— Дальше, Вера Гавриловна, дальше, — не утерпел Рябинин.

— Что дальше?

— Откуда вы знаете, что Ковбаса убийца?

— Народ же видел! Людей на кладбище было — что на демонстрации. Весь посёлок пришёл.

Рябинин вдруг ощутил, что он тоже недосыпает. Ему тоже захотелось сесть на высокий пень, безвольно уставиться в стену и смотреть в неё, смотреть…

— Что видел народ, Вера Гавриловна?

— Этот мужик, Колбасин, подошёл к гробу и взмахнул рукой, вроде как замахнулся. У меня аж сердце заколодило.

— И что же?

— А вы не знаете? Вот так следователи! Лет семь назад случай был… Жили два брата, и вот одного задушили. А убийцу не найти. На похоронах-то второй брат стал прощаться, поцеловал покойника да руки на его шею и положил. Жена убитого без сознания свалилась. Этого братца тут же арестовали. И он признался. Испокон веков известно… Когда убийца видит погибшую жертву, то повторяет свои подлые движения.

— И всё?

— А чего ещё?

Где-то Рябинин видел формулу эмоций, выведенную психологами. Радости или печали случаются при несовпадении информации о своей потребности с информацией о своей возможности. Тогда он в этой формуле усомнился — уж больно она казалась простенькой. Похоже, что этот допрос убедил его… Их сильнейшая потребность в информации об убийце не совпала с информацией об их возможностях, а вернее, о возможностях гражданки Киселёвой.

— Подпишите протокол, — сказал Рябинин.

Уходя, она прощально оглядела комнату и весело поделилась:

— А у вас тут сплошные чучела…

Инспектор так и промолчал весь допрос. Он опять смотрел тем неживым взглядом, который испугал Киселёву.

— Может, проверим этого Ковбасу? — попробовал расколдовать его Рябинин.

— Все мужчины посёлка проверены. В день убийства гражданин Ковбаса спал после дежурства с девяти утра до семнадцати вечера.

7

Утром Рябинин сходил в детский сад и допросил почти всех работниц. Как там по-латыни… О мёртвых или хорошо, или ничего. Слежевскую хвалили — прекрасный организатор, справедливый человек, отзывчивая женщина… Мужа жалели — остался с двумя детьми. И ни намёка на след преступника.

Рябинин вернулся в клуб, никого не нашёл, перекусил макаронами и теперь брёл по озябшей улице. Под ногами похрустывали мелкие лужи, запечатанные белым ледком, который был расписан овальными полосами, как шлифованный агат.

Видимо, разговоры в детском саду как-то передались ногам, и Рябинин знал, что они несут его к дому Слежевского. К чужому горю. Почему оно трогает нас? Говорят, совесть, сострадание, гуманизм… А не проще ли, не трогает ли человека чужое горе потому, что он боится такой же участи для себя? Одиночество грозит каждому…

Рябинин вошёл в избушку удивлённо — её хозяин сидел за столом перед чашкой остывшего чая, будто и не вставал со вчерашнего дня.

— Вы бы прошлись, — сказал Рябинин.

— Я утром был на кладбище.

— Сходили бы на работу.

— Отпуск дали…

Следователь разделся и сел на свой уже обжитой кусок скамейки — боком к доменному жару плиты. Слежевский молча налил ему чаю. Рябинин начал пить с тихим удовольствием — сегодня чай попахивал мятой.

— Зачем вы ходите на кладбище? Зачем лишний раз травите себе душу?

— Мы прожили девятнадцать лет…

Рябинин вспомнил его слова:

— Вчера вы сказали, что любовь не важна…

— А вы знаете, что такое любовь? — почти насмешливо спросил он, видимо, и не рассчитывая на ответ. — Это когда рядом с тобой спит человек, а ты его видишь во сне. Да-да! Боишься расстаться с ним на время сна.

— Вы так… любили свою жену?

— Мы так любили друг друга. Есть дурацкая песня со словами: «Осторожно, любовь-любовь…» Мол, её надо оберегать. Да влюблённые горы могут своротить! По себе помню.

В его жарких словах что-то показалось Рябинину неточным. Да, «по себе помню». А почему не «по себе знаю»? Разве он говорит о далёком прошлом? Впрочем, у любви столько оттенков, сколько прожитых лет.

— Когда она уезжала, знаете, что я делал? Бежал с вокзала домой. Она была дома.

— Как дома? — не понял Рябинин.

— Вещи её дома, фотографии её, запах её…

Слежевский схватил погудывающий чайник и влил свежего кипятку в чашку следователя со странной силой — едкие брызги мелко блеснули на жёлтом дереве. Заварку он вливал после, уже спокойнее.

— Спросите меня, что я тогда делал?

Чуть выпуклые глаза Слежевского смотрели без тени иронии. Тонкие губы и почти впалые щёки были недвижно-крепки, лишь усики дрожали почти неприметным тиком.

— Ну, и что вы тогда делали? — улыбнулся Рябинин.

— Я был с Анной. Для меня тогда впервые открылась примитивнейшая тайна — счастье быть рядом с человеком. Не работать вместе, не общаться, не говорить… А просто ощущать его рядом и наслаждаться этим. «Что ты делал? Я был с близким человеком. Да, но что ты делал? Я был с близким человеком!» Вы меня понимаете?

Рябинин кивнул. Следователю нужно знать право и текущее законодательство, криминалистику и достижения современной науки, жизнь и свои профессиональные тонкости… Но прежде всего нужно знать человека. А уж как ты его познаешь — наукой ли, опытом, интуицией — твоё дело. Следствие — это человековедение. Поэтому Рябинин кивнул уверенно.

— Мы днями сидели друг с другом молча. Как два живых истукана. И нам было так хорошо, как никогда не бывало. Что же такое любовь? — в который раз спросил он.

Рябинин промолчал, догадавшись, что его ответы Слежевскому не очень и нужны.

— Любовь — это интуиция. Половое влечение плюс интуиция. Поэтому мы и молчали. Слова были ни к чему. Мы понимали друг друга даже без взглядов, без движений, без намёков…

Рябинин допил вторую чашку. Слежевский опять схватил чайник с непонятной силой, но теперь следователь увернулся от едких брызг.

— Вы согласны, что любовь— это интуиция?

— По-моему, любовь есть прежде всего доброта.

— Ах, доброта? — удивился Слежевский так, что Рябинин подумал про опасный чайник, слава богу, поставленный на плиту.

— Любовь есть безрасчётное добро, — убеждённо сказал Рябинин.

— Матери к детям. А у любовников расчёт есть. Вы забыли про секс.

— А что секс?

— Любовь связана с сексом.

— Насильник тоже со своей жертвой связан, — возразил следователь, почти инстинктивно защищая любовь от секса, хотя Слежевский эти понятия вроде бы не объединял.

Эту чашку Рябинин выпил, обжигаясь. Он заспешил, сам не зная куда. Впрочем, знал: его ждал Петельников, ждали инспектора.

— А что толку? — спросил кого-то Слежевский.

— В каком смысле?

— Я любил Анну безумно… Другие женились не любя. Другие живут, а я вот один.

— Вмешался случай, — буркнул Рябинин, вставая…

На улице ещё было светло. Нетерпеливый холод просквозил лёгкое пальто и добрался до тела, распаренного чаем и травяным жарким воздухом. Пройдясь, Рябинин вдруг понял, что никуда он не спешит. Зачем же давился прекрасным чаем, который смаковать бы и смаковать? Зачем ушёл, не дослушав про любовь?

Подумать. Он вышел на улицу подумать о любви. Нет, не о любви, а о том, почему думающий о любви человек бродит злостью, как закипающая вода в его чайнике? Ведь говорить о любви — что молиться: благость должна лечь на лицо и восторг. Почему же Слежевский?..

Следствие — это человековедение. Десять причин этой злости можно назвать, даже не раздумывая. Слежевский мог злиться, потому что пришлось открыть интимное незнакомому человеку… Мог злиться на убийцу… На бессилие следственных органов… На своё бессилие. Мог злиться… Чтобы не расплакаться — мог злостью слёзы душить.

8

Рябинин не умел спать в чужих местах. А некоторая цепь логических событий изъяла его робкий сон окончательно.

Петельников сказал милиционеру-повару, что пустые макароны надоели. Повар добыл тушёнку. На запах тушёнки сбежались все одичавшие коты. Из всех котов один, рыжий, как инспектор Леденцов, проник в клуб и зажил оперативной жизнью. Пребывая в клубе, спать он приходил на раскладушку Рябинина, верно посчитав, что следствие поспокойнее, чем уголовный розыск.

Стоило Рябинину уснуть, как здоровый кот тяжело прыгал на ноги. Рябинин просыпался. Потом кот мурлыкал на весь танцкласс, потом искал в одеяле удобную выемку, потом куда-то отлучался, потом опять прыгал сытым барсом на ноги… Рябинин не мог спать. Уходил кот рано, вслед за вставшим поваром.

Утро показалось ленивым. Рябинин отнёс эту всеобщую лень на счёт бессонницы и погоды — высокие клубные окна застелил непроглядный туман. Инспектора завтракали долго: Петельников рассуждал об итальянских макаронах спагетти и за этим рассуждением съел две миски русских; Леденцов взял вторую миску макарон под тем предлогом, что они лучше всяких спагетти; пожилой инспектор Фомин попросил вторую порцию из-за мяса, которое он выловил для рыжего кота. Повар же всем разъяснил, что дело не в спагетти и не в макаронах, а всё дело в тушёнке.

Когда попили чаю и разомлевшие инспектора столпились на сцене вольной массовкой, Рябинин забеспокоился. Никто никуда не спешил, никто никуда не бежал, словно преступник сидел у них в соседней комнате.

— Что? — почти бессмысленно спросил Рябинин сразу у всех.

— Живёт тут одна баба… — загадочно сообщил Петельников.

— Так…

— Баба эта Слежевской не родственница, не подруга, не соседка…

— Так…

— А второй день волнуется, плачет…

— Но почему «баба»?

— Потому что корову не доит, Сергей Георгиевич, — вставил Леденцов.

— Надо её немедленно допросить, — сказал Рябинин то, чего ждали инспектора.

Леденцов мгновенно прыгнул со сцены в тёмный зал и пропал меж рядов. Рябинин пошёл в свою весёлую комнату готовиться к допросу…

Видимо, инспектора чего-то недоговаривали. Женщина плачет… Для женских слёз есть десятки причин. Заболела, влюбилась, муж ушёл, дети не удались… Настроение плохое, душа болит, одиночество, из-за недоенной коровы. В конце концов, холодно, сумрачно, туман… Да когда и плакать, как не осенью?

За дверью прошуршало. Сгоняя сон, Рябинин потёр щёки ладонями и приготовился. Женщина вошла одна, оставив ждущих инспекторов за спиной, за дверью. Она положила на стол паспорт и присела, готовая вскочить и бежать из этого клуба.

— Зинаида Васильевна, вы работаете?

— Хозяйствую… Мне уж за шестьдесят.

— А кем работали?

— Аппаратчицей.

— Семья есть?

— Муж. Дети отдельно, в городе.

— А муж работает?

— Механиком, на лесопилке.

Тёмный платок обтягивал голову и щёки, как высушивал их. Бурая кожа, привыкшая к ветрам и слезам, блестела от солнца — ещё от того, от летнего. Усталые глаза, привыкшие к ветрам и слезам, ждали; и Рябинин не сомневался, что эти глаза, уставшие от неприятностей, и сейчас ждут их.

— Что у вас случилось, Зинаида Васильевна? — почти ласково спросил Рябинин.

— А что? Ничего.

И её лицо, привыкшее к правде, испугалось.

— Что-то произошло, — утвердил он тихонько.

— Почём вы знаете?

— Вижу.

— Так ведь у каждой бабы что-либо случается…

— У вас не что-либо. Корову-то почему не доите?

— Уже подоила, — вздохнула она.

И Рябинин подумал, что вот говори эта женщина неправду — и он не сможет ни укорить её, ни потребовать; не сможет, потому что необъяснимая жалость присосалась к его груди; потому что сам в жизни поработал и знал крутость физического труда, тяжелее которого ничего нет.

— Правду не скажете, Зинаида Васильевна? — просто спросил он.

— Врать-то грех…

— А вы верующая?

— Верующая не верующая, а иконку имею.

— Тогда врать грех, — улыбнулся он.

Она ещё с минуту посомневалась, и это сомнение легло на её лицо ясно, как у ребёнка.

— Не рой мужу яму, попадёшь туда вместе с ним…

— Зинаида Васильевна, вы сейчас не думайте о последствиях, а скажите правду.

— Убийство — большой грех…

— Большой, — убеждённо согласился он.

И женщина заплакала, окончательно поняв, что грех это большой. Рябинин ждал конца нужных ей теперь слёз, не перебивая их и не торопя. Она подняла отяжелевшее от горя лицо и сказала, как прыгнула в омут:

— Пишите. Аню Слежевскую мой пропойца убил.

— Ваш муж?

— Да, Пётр Петрович Усолкин.

— Откуда вы знаете?

— Сам открылся. Куликуй, говорит, Зина, теперь в одиночестве.

— А где он сейчас?

— В бегах.

Рябинин бросил приготовленный бланк протокола и ринулся к двери — инспектора там ждали своего часа. Следователь всё им выложил в двух словах, которые они дослушивали уже на ходу. По клубу, как по пустотной пещере, далеко рассыпался звук шагов да торопливые команды Петельникова.

Рябинин вернулся к протоколу. Зинаида Васильевна тихо плакала.

— Неправильно это… — всхлипнула она.

— Что неправильно?

— Ад и рай задуманы. Проще надо бы и справедливее. Честно прожил жизнь? Тогда живи себе дольше, заслужил. Подло прожил жизнь? Тогда помри, опять-таки заслужил. Не так?

— Так, — искренне согласился Рябинин.

9

Видимо, этот пьяница ждать милиции не станет. Какой-нибудь поезд уже несёт его по свободным просторам в такой уголок, где на первое время можно затеряться.

Обедать не хотелось. Рябинин вышел на воздух бездумно и побрёл по улице куда глаза глядят. Но какая-то цепочка, скорее всего логико-физиологическая, уже вела проторённым путём: есть не хотелось, была жажда, чаю бы, хорошего чаю…

Рябинин откинул свободную калитку и посмотрел в глубину сада. Защищённая от посторонних глаз теперь лишь сеточкой прутьев, избёнка желтела близко, вроде бы сразу за штакетником. Ему показалось, что ей чего-то не хватает. Крыльца, петуха на крыше, резных наличников?.. Ножек, ей не хватало курьих ножек…

Теперь Рябинин постучался. За некрашеной толстодосочной дверью тоже стукнуло. Рябинин счёл это ответом и вошёл.

Слежевский торопливо отодвинул скамью от стены. Столешница была присыпана сенцом. Стал крепче запах трав, словно их разворошили.

— Мяту вешал, — объяснил Слежевский. — Анна собирала…

— Вам надо как-то развеяться.

— Надо бы, — согласился Слежевский.

— Чуточку оптимизма, что ли…

Олег Семёнович усмехнулся одними усиками:

— Я никогда не был оптимистом.

— Наверное, зря.

— Знаете, на чём основан человеческий оптимизм? На легкомыслии. Жить так, будто болезней и смертей нет. Мол, чёрт с ними.

— А может, и верно — чёрт с ними? — почти радостно предложил Рябинин.

— Я жил не так…

И двинул чайник с кирпичного бока плиты на раскалённую середину. Для Рябинина это послужило сигналом — он снял пальто и буднично подсел к столу.

— А как вы жили?

— Тревожно, вроде одичавшего кота.

— Почему же?

— Боялся сглазить. Когда мне бывало очень хорошо… Вот только подумаю: господи, как хорошо! И тут же испугаюсь. Чур меня, чур!

Рябинин с ещё неосознанным удивлением посмотрел в лицо хозяина избушки, стараясь в осеннем свете поймать блеск его чуть выпуклых глаз. Этот ли человек два дня подряд рассказывал о клокочущем любовном счастье? Но Слежевский смотрел мимо — он прислушивался к гудению чайника.

Рябинин ведал беспричинную тревогу счастливых, напоминавшую о краткости всего сущего, о роке, о случайности… Но он ещё не знал таких людей, которые бы вняли этим намёкам, ибо счастье потому и счастье, что оно сильнее всех невзгод; в конце концов, счастье — это то хорошее, в котором захлебнулось всё плохое. А Слежевский жил вот тревожно. Как одичалый кот.

— Но у вас же была любовь, — напомнил Рябинин.

— Любовь всегда идёт рядом с болью.

— Любовь идёт рядом со счастьем.

— Приведу элементарный пример. Я чему-то радуюсь. А любимого человека возле меня нет, он не радуется. Поэтому я огорчаюсь. И таких огорчений на каждом шагу. То несовпадение мыслей, то несовпадение настроений, то несовпадение желаний… Тогда приходит обида, ревность, подозрения.

— Это уже не любовь.

— Любовь. Влюблённые ведь ранимы. И вот вам парадокс — любовь съедает радость жизни. Тогда зачем она?

— Вы говорите о молодости?

— Я говорю вообще, — уклонился Слежевский.

— В молодости всё преувеличивается. Мелкое огорчение, да на фоне любви, кажется болью.

Слежевский встал, открыл печку и подкинул четыре берёзовых полешка. Пряный дымок на минутку одолел все запахи, — Рябинин втянул его жадно, как городской человек, тоскующий по далёкому, но ещё не забытому.

— Вы говорили, что любовь — это доброта. Я тут думал… Допустим. Но ведь доброта зловредна, а?

— Как зловредна? — удивился Рябинин.

— Неразумная любовь-доброта портит человека.

— Зачем же неразумная?

— А где вы встречались с любовью разумной? Она потому и любовь, что неразумна. Вы замечали, какие хорошие дети у бесстрастных отцов? Замечали, какие обормотистые детки у любящих, так сказать, души не чаявших?

— Ну уж!

— Да я знаю семью… Работящий, добрейший и любящий мужик. А результат? Жена ни во что его не ставит. Дочь выросла бесхарактерной и болтается по мужьям. Собака-овчарка неспособна охранять — боится громкого окрика.

Рябинин не мог отвечать, не подумав. Но думать не было времени — ему казалось, что смысл сегодняшнего разговора заключён в скорости; нельзя было упускать ту силу, с которой заговорил Слежевский. Рябинин не знал, зачем ему понадобится эта уловленная сила.

— По-вашему, любовь портит человека?

— Именно, — даже обрадовался Олег Семёнович точному понимаю его мысли.

Но обрадовался и Рябинин, потому что об этом было думано и даже где-то записано. Что-то туманное… Любимый должен понимать величие любившего…

— А почему? — спросил Рябинин тоже с появившейся силой.

— Скажите, любовь двух людей одинакова?

— Одинакового ничего нет.

— Значит, кто-то любит сильней. Я уж не говорю, когда любит только один. Тогда у второго, который любит слабо или вообще не любит, прогрызается самомнение, спесь, эгоизм… И любовь обернулась злом.

— Но как, как?

— Тот, кого любят, подчиняет себе того, кто любит. Что, не верно?

Рябинин вздохнул облегчённо: неверная мысль, которую он не мог побороть, входила в него многодневной заботой.

— Не верно, Олег Семёнович. Любовь может испортить только душу плохую или незрелую.

— Такие души мы и любим. Женские, детские…

Они разом повернулись к печке — обиженный чайник бушевал.

Слежевский переставил его на кирпичи, но он ещё долго урчал и постанывал. Дух заварки, джинном выскочивший из чайника, мешался с мятой. Травяное сенцо было сметено со стола, появилась сахарница и чайная посуда.

У Рябинина зрел вопрос. И когда чай раскалённо забродил в чашке и привнёс свой букет на очки, на лицо, на дрогнувшие от нетерпения губы, он спросил:

— А кто у вас любил и кто был любим?

— Я любил, — чуть повышенным голосом отозвался Слежевский, будто следователь мог не поверить.

10

Инспектора ринулись в город, перекрыли вокзалы, отыскали близких и дальних родственников, устроили засады дома и на работе… Усолкин исчез, как и положено убийце.

Клуб заволокла церковная тишина. Рябинин слонялся по нему из помещения в помещение, словно что потерял…

В танцевальном классе спал повар, вставший в четыре утра. В коридоре рыжий кот звякал пустыми консервными банками. В зрительном зале от перепада температуры потрескивали стулья. По сцене, шелестя забытыми газетами, прокатывался осенний ветерок, падавший откуда-то сверху, со стропил. В кухне другой кот, чёрный, мистический, привалился к остывающему титану…

Рябинин забрёл в библиотеку — большую комнату, иссечённую тощими стеллажами. Он провёл рукой по запылённым корешкам и вытащил одну, случайную книгу. «Сто лет криминалистики» Ю. Торвальда… Та самая случайность, которая родится на пересечении закономерностей, — из тысячи книг следователю подвернулась книга по криминалистике. Он уже читал её. Описано множество громких уголовных процессов, за которыми когда-то следила вся Европа… А Рябинину книжка показалась неинтересной, потому что автор рассказывал про эти уголовные дела так, словно они состояли из одних лишь доказательств, экспертиз и научных заключений. Автор как бы вытащил из этих дел всю психологию — допросы, показания, борьбу характеров, интуицию, следственные ошибки… И пропал в них человек, и стали эти дела походить на лес без листьев.

Рябинин поставил книгу на место. Доказательства, экспертизы, научные заключения… А вот кто ответит, почему он, выехавший на расследование убийства, бездельно слоняется по пустующим комнатам?..

Где-то далеко, на том конце клуба, как на том конце земли, празднично хлопнула дверь и рассыпала по коридору напорный топот. Рябинин быстро пошёл на сцену.

По залу плыл Леденцов странным шагом — казалось, что он удерживает себя от желания встать на руки и так идти к следователю. Рябинин невольно подался навстречу.

— Сергей Георгиевич, пруха пошла!

— А теперь по-русски.

— Иду я мимо магазина, а некий гражданин лупцует воблой по голенищу.

Инспектор умолк, призывая следователя оценить невероятную информацию вскинутыми белёсыми бровями, вздыбленными красными волосами и вздёрнутым воротником салатного плаща.

— И что? — не оценил Рябинин.

— А некий гражданин достаёт пару бутылок пива…

— Очень интересно.

— Я подошёл…

— Угоститься?

— Он тоже так глупо подумал, Сергей Георгиевич.

— А зачем подошёл?

— Потому что гражданин с воблой походил на гражданина Усолкина, фотография которого лежит в кармане у моего сердца.

— Леденцов, не тяни.

— Ну, думаю, это есть плод моего воображения.

— А что оказалось?

— Тогда я, чтобы развеять этот плод, деликатно сказал ему: «Здравствуйте, Пётр Петрович!»

— И он послал тебя к Епишке есть коврижки.

— Сергей Георгиевич, он протянул мне руку.

Рябинин хотел спросить, где этот гражданин, протянувший руку, но увидел его в проходе — тот лениво шагал, сопровождаемый инспектором Фоминым. Они поднялись на сцену и, захватив своим движением следователя, прошли в комнату природы. Сев за стол, за чистый бланк протокола, Рябинин вдруг не почувствовал обычного нетерпения, словно перед ним не был человек, подозреваемый в убийстве. И Рябинин даже не захотел углубиться в себя и понять это внезапное равнодушие.

— Назовитесь, пожалуйста.

— Усолкин Пётр Петрович. Ежели сомневаетесь, то дома и паспорт есть. А что?

— Где вы были двадцатого ноября?

Но Усолкин не ответил — он улыбался берестяной роже так же широко, как и она ему. Жёлтые белки его глаз — от курения ли, от плодово-ягодных ли вин — блестели лежалой костью. Рябинин хотел повторить свой вопрос, но Усолкин непредвиденно взорвался:

— Козла ищете?

Сперва Рябинин подумал, что этот Усолкин относится к тем людям с низкой культурой, у которых реакция несоизмерима с поведением окружающих — за намёк они могут оскорбить, за пустяк ударить. Но белки его глаз, походившие на игрушечные бильярдные шарики, и запах кислого спирта объяснили, что Усолкин пьян. Официальный допрос был невозможен.

— Всё-таки где вы были двадцатого ноября?

— Насколько мне известно, я был на работе, — тщательно выговорил Усолкин.

— Кто это может подтвердить?

— Да вся смена.

Рябинин слышал весёлый стук ботинок — инспектора, бог весть каким способом прослышав о задержании подозреваемого, радостно сбегались в клуб.

— А вы тут не шурупы, — изрёк Усолкин.

— То есть?

— Не шурупите ни хрена. Живёте чужим умом, да и то задним.

— Вы уж объясните…

— Бабе моей поверили.

— А почему ей нельзя верить?

— Жизнь надо знать, парень. К примеру, в посёлке судачат про убийство Аньки Слежевской. А я шурупю, то есть шуруплю, поскольку выпить хочется. Иду к жёнке. Зинка, говорю, слыхала про убийство? Так это, говорю, я порешил Аньку. Посадят, мол, меня. Давай четвертной, попрощаемся, и куликуй тут одна.

— И не жалко? — спросил Рябинин, сдерживаясь.

— Кого?

— Жену.

— Зинку-то? Это не имеет роли.

Усолкин глянул на следователя нахально — его глаза были пусты, как окна в незаселённом доме. Рябинина вдруг прошила яркая, какая-то высвеченная мысль, не требующая никаких доказательств…

Боже, они ищут убийцу Слежевской… Вот он, убийца, рядом сидит, пьяный, неуязвимый. Допрашивай его, суди, наказывай. Только он убивал не Слежевскую — он ежедневно убивает свою жену и со временем добьёт-таки. А Рябинин, следователь прокуратуры, отпустит его домой, к той самой жене, смерть которой он сегодня же приблизит своими издевательствами.

— Товарищ Леденцов! — зло бросил Рябинин.

— Слушаю, Сергей Георгиевич.

— Гражданин Усолкин расхаживает по общественным местам в нетрезвом состоянии. Отправьте его в вытрезвитель.

11

Угрюмый Рябинин надумал прогуляться. Его ноги, в отличие от инспекторских, затекли бездельем. Но, выйдя из клуба, он ссутулился, встреченный природой срезу же, за порогом.

Посёлок утопила ноябрьская тьма. Казалось, что к редким освещённым окнам она стекалась поплотнее, намереваясь их занавесить. Где-то над головой костянисто пощёлкивали ветки высоких тополей. Ветер, как ледяная вода, хлестал отовсюду. Рябинин шёл, и ему казалось, что тьма и холод каким-то странным физическим способом соединились в новую субстанцию, вроде жидкого чёрного льда. Вот и хлещет, вот и хлещет.

А в забытой богом и людьми избушке сидит человек и думает о странностях любви…

Рябинин хотел взглянуть на часы, но только шевельнул рукой — не с его зрением рассмотреть стрелки при звёздном свете. Наверное, часов десять. Впрочем, можно пройти по той улице и кинуть взгляд на игрушечные окошки.

Что тянуло его туда? Жалость к хозяину избушки? Обожаемый Рябининым чай? Интерес к странной любви Слежевских? Или тянуло то, чего не знал и сам следователь?

Игрушечные окошки желтели далеко, как в поднебесном самолёте. Рябинин ещё раз конвульсивно дёрнул рукой с часами. Наверное, десять…

Теперь стучался он подольше. Но ответа, как всегда, не последовало. Рябинин вошёл.

Время тут остановилось. Он непроизвольно обежал взглядом стол, лавки и печь, выискивая хоть какое-то движение. Но время стояло тяжело и ощутимо. До сих пор он считал, что лишь счастью под силу остановить время. Счастливые часов не наблюдают… Остановись, мгновенье, ты прекрасно… Но вот горе остановило его скорее и надёжнее.

— Второй раз на дню пришёл, — улыбнулся Рябинин.

— Чаю хватит, — тоже вроде бы улыбнулся хозяин, автоматически двигая чайник к жару.

После пронизывающего холода пронизывающий жар разморил мгновенно. А впереди был чай, размаривающий посильнее любого жара.

— Древние говорили, что чай якобы укрепляет любовь, — сказал Рябинин, где-то далеко удивившись самому себе: когда и кому древние это сказали?..

— Как видите, чай я пью чайниками, — усмехнулся Слежевский.

— У вас любовь и была.

— У меня — да.

— А у неё?

— Моя любовь была сильнее.

— Отсюда что-нибудь последовало? — Рябинин имел в виду теорию Слежевского о губительности неравномерной любви.

— А когда мы женщин уравняли с мужчинами, отсюда что-нибудь последовало? — неожиданно вспыхнул Слежевский.

Рябинин замешкался с ответом, думая, к чему этот разговор. Олег Семёнович не вытерпел:

— Что оно дало, это равенство?

— Странный вопрос для человека с двумя высшими образованиями…

— Не ответ, не ответ.

— Хотя бы свободу в той же самой любви.

— Любовь не зависит от свободы. Ей душа нужна, душа.

— Но душе нужна свобода.

— А вы считаете, что если женщине дали свободу, то она научилась любить? Чепуха. Теперь у неё вместо любви свобода выбора. Всего лишь свобода выбора.

Противники они были не равные. Следователь допрашивал людей, работал с инспекторами, сочинял версии, думал о мотиве преступления… Слежевский размышлял только о любви да пил чай.

— Неужели вы считаете, — обрушивал он на Рябинина свои выношенные мысли, — что после этого равенства ничего не случилось?

— А что могло случиться?

— Мы же потеряли женщину, мать и семью.

— В старом их понимании.

— Ах, в старом… А что же в новом? Вместо доброй женщины, окружённой детьми, хлопотавшей на кухне и ждущей мужа, мы видим шныряющую разбитную бабёнку, походящую на нас, на мужиков. Деловая, в брюках, с сигаретой, нахальная… В общем, уравнённая.

— Да вы отсталый человек, — усмехнулся следователь.

Олег Семёнович не ответил, принявшись готовить чай. Рябинин следил за движением его рук и чашек и всё-таки не мог взять в толк, к чему затеялся этот разговор. От тоски? Слежевский убивал таким образом ненавистное ему теперь время? Так он боролся с одиночеством? Или вёл эту нервную беседу к ведомой ему цели?

— Ваши мысли… не добрые, — досказал Рябинин.

— При чём тут доброта?

— Вам хотелось бы женщину обездолить.

— Обездолить? Да они теперь спихивают мужчин и берут их роль на себя.

— Потому что роль мужчины интересней.

Об этом Рябинин догадался ещё подростком…

Как-то ему пришлось вместе с женщинами работать на прополке. Он месяц остервенело дёргал жёсткие шнурки стеблей из глинистой земли. Высох от солнца, «сколол руки и отупел от бесконечной работы. И тогда его, как единственного мужчину, как сильного, бросили ставить забор.

Он пилил, строгал, тесал… Он размечал, мерил, соображал… Пахло деревом пряно и загадочно. Щепки летели, как живые. Опилки припорошили траву золотцем. Гвозди шли в доски мягко, чуть не с одного удара. Забор рос на глазах сказочно.

Тогда вот Рябинин и усомнился, что женщины делают работу лёгкую, а мужчины — тяжёлую; тогда он догадался, что мужчина взял себе работу не тяжёлую, а интересную; тогда он догадался, что тяжёлая работа та, в которой нет творчества.

— Женщина стремится к мужской роли потому, что эта роль интереснее женской, — повторил Рябинин убеждённо.

— Да ведь есть биологические законы! На мужчин и на женщин нас разделила природа. Если хотите, активную роль мужчины в обществе определила его сексуальная роль. А всякие там амазонки — чепуха, зигзаг истории.

— Общество живёт не по биологическим законам, Олег Семёнович, а по социальным.

— А как же семья?

Слежевский отхлебнул яростный чай, не поморщившись. Тугая кожа на сухощавом лице не поддавалась ни печному жару, ни яростному чаю. Выпукловатые глаза поблёскивали почти кошачьим блеском. И Рябинин понял, чего ещё не хватало этой избушке, кроме курьих ножек, — кота, чёрного и блестящего кота, как и волосы хозяина.

— Что семья? — не понял Рябинин.

— Из-за этого равенства семьи разваливаются.

— Только из-за равенства?

— Женщина взяла на себя мужскую роль… А что остаётся мужчине? Ходить на работу? Тогда зачем ему семья? А к кому прижаться своей сильной мужской головой, чтобы набраться новой силы?

Рябинина коснулось запоздалое прозрение.

— Олег Семёнович, разве ваша жена ходила в брюках и курила сигареты?

Слежевский залпом, не поперхнувшись, выпил огненный чай.

— Она не ходила в брюках и не курила сигарет… Встретившись со ждущим взглядом следователя, он улыбнулся одними усиками и добавил:

— Но была не женщина, а самодержец.

Над посёлком пролетел бой полночных курантов — по улице кто-то прошёл с включённым транзистором. Уже поздно. Он поднялся под взглядом взвинченного Слежевского, готового проговорить всю ночь. Но Рябинину опять нужно было подумать — над словами о женщине-самодержце.

12

Всё живёт своими ритмами — Вселенная, человек, расследование преступления… На девятый день Рябинин почувствовал в работе оперативной группы валкую прохладцу, как в отлаженном механизме, который будет крутиться и на упавшем напряжении.

Макароны ели вяло, без добавок. Чаю пили мало, без шуток. Грязная посуда долго стояла на неубранном столе — повар смотрел на неё непонимающе. Старший инспектор Петельников прохаживался по сцене, у самой рампы, словно проговаривал беззвучный монолог. Хозяйственный Фомин чинил рубашку. Двое инспекторов сели играть в шахматы… Даже рыжий кот потерял интерес к тушёнке и бродил по зрительному залу, хлопая сиденьями.

Лишь не было Леденцова, которого послали на поминки, всё-таки устроенные Слежевским на девятый, положенный день.

Рябинин прошёл в свою комнату…

Следователю казалось, что перед ним есть невидимое зеркало, и он присматривается к самому себе, к той своей сущности, которая скрыта от посторонних глаз и от его глаз скрыта тоже. Почему он так вял на месте преступления, на самой жаркой точке следственной работы? Почему не спросит Петельникова, о чём его беззвучный монолог? Почему не даст заданий инспекторам? Почему сам не работает по разным версиям, как это предписано всеми инструкциями?..

То невидимое зеркало, которое отражённо заглядывало в его душу, могло бы высветить ответ на все вопросы. Но Рябинин не дал пути этому свету — как набросил на зеркало чёрное покрывало. Зачем? Пока он не знал. Может быть, не хотел опережать естественный ход событий.

Рябинин остановился у лешего, плясавшего на моховой кочке, — тело из полешка, голова из берёзовой чаги, ножки из сучков, нос из рогоза… Ему показалось, что лешевы травяные усы вздрогнули. Но вздрогнул весь клуб от мужского хохота и какой-то нервной энергии, захлестнувшей комнаты. Рябинин поспешил на сцену…

Леденцов стоял в дружном кольце инспекторов обескураженно — только он не смеялся.

— Чему радуемся? — спросил Рябинин.

Инспектора разомкнули круг, давая подход следователю. Леденцов пожал острыми плечами, как бы показывая, что за информацию он не отвечает.

— Нечистая, Сергей Георгиевич…

— Где?

— Я с поминок. Сидим поминаем, не чокаемся… Мне товарищ капитан разрешил рюмку выпить. Вдруг одна тётка и говорит: «Вот вы тут поминаете, после смерти пришли, а меня Аня самолично пригласила». На неё зашикали, но она стоит на своём: мол, Аня знала, что её убьют.

— Ну, а народ что?

— Все решили, что ей зов был.

— Какой зов?

— Ну, оттуда, из верхних сфер.

— А твоё мнение?

— Если оттуда звали… — начал было Леденцов.

— Я тебе сколько разрешил выпить? — перебил его Петельников.

— Рюмку, товарищ капитан.

— А ты сколько?

— Полторы, товарищ капитан.

— Где эта женщина? — вмешался Рябинин.

— Ещё на поминках.

— Сюда её, немедленно.

— Будем искать зов? — усмехнулся Петельников.

— Товарищ капитан, — предложил Фомин, — а не посадить ли инспектора Леденцова на место происшествия в засаду ловить зов?

Но Леденцова уже не было — он нёсся к дому Слежевских.

Мистический повод для вызова свидетеля не смутил Рябинина. Погибшей был зов… Её сознание вполне могло отразить действительность таким причудливым образом. В конце концов, почему бы не быть зову? Физическая энергия не исчезает. Почему же должна исчезнуть психическая? А если не исчезнет, то куда денется — не в космос же? Тогда будет она передаваться людям эмоциями, и может быть, даже мыслями умерших. И если кто-то не помог больному, то после смерти несчастного его освобождённая психическая энергия не коснётся ли равнодушного человека ответной болезнью? И не зовут ли люди богом эту самую освобождённую психическую энергию?..

Рябинин послушал бы зов Слежевской — были у него к убитой вопросы.

— Вадим, как ты насчёт этого зова?

— Как человек с нормальной психикой, — буркнул Петельников, не расположенный говорить о пустяках.

— Нормальное человечество веками интересуется этими зовами и тому подобным.

— Потому что у человечества на протяжении веков сидит в подкорке первобытный страх.

— У тебя не сидит?

— У меня нет подкорки, у меня одна корка, — улыбнулся инспектор.

— А во мне этот первобытный страх есть, — вздохнул Рябинин.

— Чего же ты боишься?

— Я не боюсь, а допускаю болезни, роковые случайности, неприятности, потери…

Их разговор был прерван Леденцовым, который вёл женщину, услужливо показывая ей путь на сцену. Она поднялась и оторопело повела глазами — столы, занавес, задник, толпа мужчин… Рябинин, смущённый разговором о потустороннем, не решился на официальный допрос и не повёл её в природоведческую комнату. О чём писать протокол — о зове?

— Садитесь, Вера Игнатьевна, — предложил Леденцов, уступая роль Петельникову.

Женщина села, скинула на плечи тёплый платок и расстегнула шубу — она была одета по-зимнему. Простое крупное лицо, задетое недоумением, казалось детским.

— Со Слежевской вы дружили? — спросил Петельников.

— Нет, но были в хороших отношениях.

— Она вам о себе рассказывала?

— Ну, рассказывала…

— Жаловалась на что-нибудь?

— Ей не на что было жаловаться.

Женщину смущали не вопросы инспектора, а круг стоявших молчаливых мужчин. Она обегала взглядом их лица, словно выбирая себе защитника. И выбрала — в очках, грустное, рябининское. И теперь на вопросы отвечала не' инспектору, а этому очкастому лицу.

— Слежевская в бога верила?

— Что вы… Общественница… Заведующая…

— А как же зов? — прямо спросил Петельников.

— При чём тут бог? — удивилась женщина тому, что он, Рябинин, в очках, а не понимает. — Это так, её предчувствие…

— Вера Игнатьевна, как она говорила про это предчувствие?

— Как… Говорила, убьют меня, Веруша. Убьют по голове. И просила, чтобы я обязательно пришла на поминки.

— А вы что?

— Господи, да убеждала её выкинуть эти глупости из головы.

— Всё сказали?

— А что ещё?

Теперь и Петельников глянул на следователя, показывая, что вопрос с потусторонним зовом ясен. И тогда Рябинин предал эту доверившуюся ему женщину ради поиска истины, ради оживления её памяти, и стал говорить то, что не думал:

— Вера Игнатьевна, вы же сказали неправду или сказали не всё…

— Как? — Она даже зашлась в глубоком непереводимом дыхании.

— Посудите сами. Летают космонавты, бурлят колбы, гудят синхрофазотроны… А вы нам про какой-то мистический зов.

— Я же её слова передаю…

— А сами-то верите в них?

— Верю! — с какой-то распалённой силой бросила она, обводя деревянные лица мужчин уже сердитым взглядом.

— Почему верите?

— Потому что она убийцу свою знала.

— Кто? — спросил Рябинин уже одновременно с Петельниковым.

— Мелентьевна.

Все бездыханно молчали, боясь спугнуть неожиданное признание. Наконец Рябинин тихо спросил:

— Кто она?

— Работала уборщицей в садике у Слежевской. Теперь живёт в городе…

Инспекторский дружный круг сразу ослабел и стал распадаться на отдельных людей. За окном почти одновременно завелись две машины. Рябинин поднялся, чтобы повести женщину в свою комнату для официального допроса. И тогда она тихонько сказала непонятную им в тот торопливый момент пословицу:

— Кричит на кошку, а думает на невестку…

13

Жизнь на глазах людей стала Рябинина тяготить.

Ел под насторожённым вниманием милиционера-повара, самострадающего от своих пересолов и переваров. Просыпался от взгляда Леденцова, немигающего, тоже рыжего, как и его шевелюра, — просто так ли он смотрел, опыт ли психологический ставил… Писал дневник, закрываясь плечом от любопытствующего Петельникова. Размышлял под надзорным интересом инспектора Фомина, который удивлялся, почему следователь полчаса сидит на раскладушке и ничего не делает; Рябинин не мог думать, когда на него смотрели, — ему казалось, что ловимая им мысль просвечивает.

Рябинин нахлобучил шляпу и выскочил на улицу. Там, остуженный осенью, он догадался, что слегка лицемерит, — не товарищи его тяготили, а Слежевский притягивал. Но какой силой? Рябинин усмехнулся — чаем. И тут он лицемерил. Слегка.

Куриные ножки у избы не выросли. И чёрный кот не сел у порога. Время, тут поселилось недвижное время…

Рябинин вошёл, как всегда, насторожённо. Слежевский шагнул к плите и переставил чайник. Тот загудел сразу, будто тоже ждал следователя.

— Говорят, чай нужно пить не из чашек, — сказал Рябинин, раздеваясь.

— А из чего?

— Из пиал.

— Какая разница.

— Говорят, вкусней…

Рябинин достал из кармана две пачки цейлонского чая и выложил на пока голый стол. Слежевский глянул на них равнодушно, снедаемый своими мыслями. Ели вопросы и Рябинина, поэтому он спросил прямо:

— Олег Семёнович, выходит, что с женой вы жили не так уж и хорошо?

— Кто вам сказал?

— Вы.

— Когда же?

— По вашей теории неравномерная любовь чревата. И вы назвали жену самодержцем. А это уж…

— Да, — подтвердил Слежевский вроде бы довольно.

И взялся за чай — приспело его время, как и время долгого разговора. Они сидели молча, выжидая, когда чашки остудятся до возможности прикоснуться к ним губами.

— Сколько написано книг, как любовь приходит… — обронил Слежевский глухо, будто утопил слова в чашке.

— Написано, — подтвердил следователь.

— А как уходит? Приходит она примитивно, сразу. Как у меня. А уходит-то ох как долго и сложно. Вроде рака со смертельным исходом.

— Неужели вы свою любовь не уберегли? — грустно удивился Рябинин, помнивший его жаркие слова.

— Потому что не законсервировал.

— Не совсем понял, — совсем не понял Рябинин.

— Любовь надо консервировать, — почти обрадовался Слежевский тому, что следователь этого не знает.

— Как консервировать?

— А спросите у хозяек, чем они сохраняют фрукты да ягоды. Сахаром, солью, уксусом…

— Любовь не фрукты, — неопределённо заметил Рябинин, так и не уловив его мысли.

— Любовь надо остановить, как время.

— Время пока ещё не останавливали…

— Расстаться. Чтобы сохранить любовь на всю жизнь, надо расстаться с любимым. Разлука вместо соли и уксуса. А если жить вместе, то любовь уйдёт, поверьте мне…

Поверить этому Рябинин не мог, потому что прожил с женой почти два десятка лет. Но ему была известна странная нелепица, о которой говорил Олег Семёнович: надо потерять, чтобы сохранить; отнятая любовь остаётся в душе вечной памятью, сохранённую любовь разъедает время.

— Есть женщины, которые живут без мужей, растят ребёнка, сами зарабатывают. И поэтому считают, что должны быть грубыми, дерзкими, сильными…

— Такой была ваша жена?

— Такой, — усмехнулся Слежевский. — Только прибавьте, что она руководила коллективом, вела в посёлке общественную работу и от природы имела боксёрский характер.

— Хотите сказать, что она руководила и семьёй?

— Руководила? — удивился Слежевский столь неточному слову. — Она сделала проще: подменила семейные отношения производственными. Командовала нами, как хороший директор.

— Может быть, это и неплохо, — подумал вслух Рябинин, сомневаясь в придуманном.

— Почему? — Слежевский спросил зло, разглядывая следователя поверх чашки.

— Порядок был…

— Порядок был. За счёт жизни. Мы обедали молча. Шли в кино молча. Спать ложились молча. Жили в рыбьем царстве. Почему? Потому что она работала. Была деятельной. Энергичной, чёрт возьми!

Он почти бросил чашку на стол — жёлтые брызги медовым веером окропили столешницу. Притихший Рябинин ждал, не понимая, почему её энергия вызывала немоту в семье.

— Человеческие отношения стали нам не нужны. Вместо них работа. Мы говорили только о делах. А обед, кино, любовь — это не дела. Чего же говорить?

— Вы что-то ей… объясняли?

— Что? Что семья не народная дружина, в которой она дежурит? Что нельзя человеческие отношения заменить работой? Что иногда неплохо бы и улыбнуться?

— И всё-таки говорили ей всё это?

— Она слушала, пробовала перемениться. И как, думаете? Работой. Вкусней готовила обед, рьянее убирала дом, чаще стирала… Всё это с лицом коменданта, у которого не хватило простыней. Тогда я смекнул — не может она иначе. Два мужика в семье, два.

Он перевёл дух. Вздохнул и Рябинин, хотя ничего не говорил, не запыхался и пребывал тут с единственной целью — отдохнуть. Почему же он устаёт в этой избушке сильнее, чем в шумном клубе?

— Как вас звать? — спросил вдруг Слежевский.

— Сергей Георгиевич.

— Мне не хватало… как бы сказать… её слабости. Дурь, Сергей Георгиевич?

— Нет, не дурь.

О женской слабости Рябинин думал не раз.

Сквозь путаную ткань любого уголовного преступления виделся, явно или затененно, лик женщины. Она любила или не любила, воспитывала или не воспитывала, облагораживала или не облагораживала… Она могла подвигнуть к вершине, но могла толкнуть и к яме. Поэтому Рябинину приходилось думать о женской силе и слабости.

Его отпугивала женщина, наделённая силой и энергией, Чем она отличается от мужчины — только биологией? Его смущала женщина безропотная, сколь бы ни была она красива и хороша. Что толку в её красоте, ничем не защищённой и ничего не несущей?

Но были женщины прекрасные, которых он полюбил бы всех, сколько их ни будь; женщины, в душах которых слилась беззащитность с высокими идеалами; женщины трепетные, где простота соприкасаема с мечтами, робость с гордостью, уступчивость с требовательностью; женщины, слабость которых защищена этими высокими идеалами…

Но, может быть, такие женщины и есть самые сильные?

— Вот вам ещё одно доказательство, что бога нет, — усмехнулся Слежевский далёкой усмешкой, путешествуя по каким-то закоулкам прошлого, — Зачем он соединил таких разных людей?

— Ну, а дальше? — Рябинина сейчас интересовал не бог.

— Я заметался, как запертый в квартире пёс.

— Почему заметались?

— От одиночества. Прожил несколько лет с человеком, вроде бы привык, вроде бы не чужой… А человек-то чужой. У' меня возникло странное чувство… Будто бы она уехала. Анна уехала, и вместо неё живёт какая-то женщина. А я скучаю по Анне. Представляете, скучаю по женщине, которая рядом?

Он смотрел удивлёнными глазами, определяя, удивляется ли следователь. Рябинин нетерпеливо ждал.

— И мне захотелось уехать, — почти выдохнул Слежевский.

— Куда?

— К Анне.

— Она ведь рядом.

— Я говорил… Мне казалось, что она уехала. Мне захотелось уехать от неё к ней. А?

— Дальше.

— Вы знаете, Сергей Георгиевич, что между любовью и ненавистью есть какая-то непонятная связь?

— Нет такой связи.

— Есть, есть. Её корни в инстинкте. Хищник ловит жертву свирепо. А потом играет с ней нежно. Перепад от ненависти к любви. Отсюда вышли и человеческие отношения. Вот почему любовь переходит в ненависть и наоборот.

— У вас… перешла? — Рябинина теперь интересовала не его философия, а ход его отношений с женой.

— Мы ненавидели друг друга много лет совместной жизни.

— Это в чём-то выражалось?

— В ежедневных скандалах самого вульгарного свойства.

— Ну, а дети? — вспомнил Рябинин, потому что Слежевский ничего о них не говорил.

— Дети? Младший разбил тарелку — восемнадцатилетний парень получает от матери оплеуху. Старший привёл девушку в гости — Анна её выгнала. А уж про свои муки и не говорю.

— Но ведь они дали показания…

— Я попросил: «Ребята, если скажете про скандалы, то меня заподозрят в убийстве…»

— А соседи, знакомые?..

Сергей Георгиевич; от людей наши собачьи отношения она скрывала с ловкостью хорошего шпиона. Ласкова со мной, заботлива, любяща…

— И никто не знал?

— Никто.

Сосновые бревёнца с травами поглотили его голос. В избушку ступила глухая тишина — лишь дрова потрескивали в плите. Забытый чай давно остыл. Бледный Слежевский пристально глядел в стол, пытаясь вычитать что-то для себя в его древесном узоре.

Сколько Рябинин выслушал за свою следственную работу семейных историй — сто, двести? Все разные, все интересные… Но чем-то похожие, как битые автомобили на свалке. Счастливые семьи к следователям не попадают. Но эти сто, эти двести… Он был убеждён, что семья жива поэзией. Как, впрочем, и человечество. Пропади поэзия, и семья опускается до уровня производства-потребления. Как и человечество.

— Вы не любили её, — сказал Рябинин.

— Она меня не любила.

— И она вас.

14

Рябинин давно пришёл, может быть, к главной своей заповеди: чаще всего ошибается тот следователь, который не верит людям. Их работа держалась на правдивых свидетелях, как дом на гранитном фундаменте. И стоило следователю из-за одного нечестного усомниться в честности всех, как он ступал на зыбкую почву непознаваемости, — тогда его ум, работоспособность и умение, какое бы они стройное здание ни воздвигли, крутились впустую; тогда все его версии, сколь бы они ни были остроумны и отработанны, рассыпались прахом. Следственная работа была частью жизни, а жизнь, несмотря на все её зигзаги, держалась в конечном счёте на честности.

Но ни один свидетель Рябинина не обманул — они лишь ошибались. Ни единого свидетеля Рябинин не заподозрил в нечестности — они лишь ошибались. И всё-таки десять дней работы прошли впустую…

Под окнами клуба зарычали машины — оперативная группа во главе с Петельниковым вернулась с задания. Брали Мелентьевну.

Первым в комнату следователя вошёл Фомин со странно отрешённым лицом, как бы показывая, что факт его появления ничего не значит. Вторым вошёл Петельников — на лице старшего инспектора розовело редкое для него смущение. Третьей вошла Мелентьевна — согбенная, маленькая старушка лет семидесяти, запелёнутая в платки и платочки. Она встала меж высоким Петельниковым и широким Фоминым, как горелый пень меж дубов. Рябинин улыбнулся.

Инспектора заботливо укрепили её на стуле и было пошли, но Рябинин их не отпустил. Позабыв про формальности, он спросил почти весело:

— Бабушка, убивала?

— Не, сынок, не убивала, — захихикала Мелентьевна. — Но ждала, что вы меня заграбастаете.

— Почему ждала?

— Так ведь Анька-покойница всем говорила, что я её угроблю.

— А почему она так говорила?

— Леший её знает.

— Почему подозревала именно вас?

— Мы, старики, народ невзаправдашний. На нас можно и напраслину.

— Какие у вас были отношения?

— Жили с ней, как два голубка между собой.

— Странно. И она вас считала будущей убийцей…

Инспектора даже не сели, а хмуро прислонились к стене, разглядывая чудеса природы. Они не сомневались, что этот разговор сейчас иссякнет. Старушка их не интересовала — инспектора знали, как ведут себя задержанные убийцы.

— Правда, пробегла меж нами чёрная кошка. Из-за помойки. Я ей сказала: если не будем выносить вёдра, то родители всех нас убьют.

— А Слежевская что?

— После этого и запустила слушок, что якобы я её будущая убивца.

— Бабушка, неужели вы с ней не объяснились на эту тему?

— Был разговор. Спросила её, мол, какая же я убивца… Говорит, прости, Мелентьевна. Но убьют меня по голове, и ты приходи помянуть душу мою.

— Откуда же она знала, что её убьют?

— Видать, ей ангел шепнул. Но сомнений у неё не было ни грамма. Убьют, говорит, скоро, и прям-то по голове.

Рябинин поёжился — не от холодного окна, не от ветра, свободно гулявшего по клубу, — поёжился от новой заботы. Убийцу они найдут… А вот узнают ли, как постигла Анна Слежевская свою последнюю минуту с такой определённостью?

Он составил короткий протокол и поблагодарил старушку за помощь.

— А у меня тоже вопросик, — засуетилась Мелентьевна.

— Да…

— Где б мне достать палочку дрожжей?

— Они помогут. — Рябинин кивнул на инспекторов, мстя им за выгодное равнодушие.

— Фомин, отвези гражданку в город, — велел Петельников.

— А дрожжи у него? — забеспокоилась Мелентьевна, заматываясь в платки.

— У него, у него, — заверил Рябинин.

Фомин вышел с озадаченным лицом и повёл старушку к повару.

Петельников лениво обошёл экспонаты. Его тоже привлёк леший, отплясывающий на моховой кочке. Потом инспектор стал приглядываться к чурке с глазами и зубами.

— Что будешь делать? — спросил Рябинин.

— Ничего.

— Как ничего?

— Ты же ничего не делаешь…

— Как это ничего не делаю? — фальшиво удивился Рябинин.

— Сергей, я знаю, как ты умеешь работать.

— Версии кончились, Вадим…

— Наша работа — коллективная.

— А я? Макароны ем со всеми…

Рожи и чудища замельтешили перед глазами, словно Рябинин увидел их из окна бегущего поезда. Но не поезд бежал, а забегал его взгляд, не зная, на чём остановиться. На пальто, — он остановился на пальто, которое можно накинуть на плечи, выскользнуть на холодную улицу и куда-нибудь идти и идти…

15

Рябинин знал о диалектической связи всего сущего на земле, о непостижимой способности одного переходить в другое — знал об этом не хуже Слежевского. Природа коловращалась, свободно играя атомами, камнями, планетами и мирами. И живым человеком играла, как песчинкой, повергая его в земной прах и земной прах обращая в человека. А уж это ли не крайности — жизнь и смерть. Но интеллект, интеллект… Он заступил пути столь свободному коловращению и ходу времени — сотворил седые пирамиды, тысячелетние города и мраморные статуи; изобрёл нержавеющую сталь, нетленную пластмассу и негниющий бетон; выдумал антикоррозийные покрытия, капитальный ремонт и несмываемые краски…

Интеллект заслонил людей от крайностей, тех самых, которые переходят друг в друга, и вывел человека из стада к цивилизации. Интеллект не согласился с крайностями — жизнью и смертью и попробовал развести их на как можно большее расстояние; он уже чего-то добился — довёл когда-то средний сорокалетний срок жизни до семидесяти…

Любовь и ненависть. Эти крайности Слежевский сближал инстинктом. У хищника к жертве двойственное чувство: азарт и ненависть к убегающей, ещё не пойманной добыче; любовь к пойманной — от предвкушения еды. Может быть, и так, — надо спросить у биологов…

Но Слежевский забыл про интеллект, про ум забыл, который царствует над инстинктом, как солнце над землёй, — это Рябинин знал, про это ему не нужно было спрашивать.

Он шёл по садовой тропе к избушке, замечая неуловимое изменение во всём и вроде бы ни в чём. Неожиданно заскрипели под ногами песчинки, до сегодняшнего дня беззвучные. Ветки яблонь потеряли зимнюю несгибаемость и глянулись мягко, влажно. Потемнела дранка на крыше, как намокла. Оттепель? Оттепель.

Распалённый мыслями об интеллекте, Рябинин шагнул через порог скоро, будто опаздывал.

— Я заварил цейлонский, — сказал Олег Семёнович.

— Что вы тут делаете без меня?

— Думаю.

— О чём?

— Всё о том же.

Рябинин разделся, уже превозмогая нетерпение. Он требовательно глянул в лицо Слежевского, поторапливая, но оно застелилось чайным паром. Цейлонский… Вкуса чая Рябинин не ощутил — всё от нетерпения.

— Рассказывайте дальше, Олег Семёнович.

— А дальше ничего, пустота.

— Но ведь отношения в семье стали невыносимы…

— Ну и что? К человеческим отношениям, Сергей Георгиевич, революционные подходы неприменимы. Мы прожили с ней много лет, общий дом, общие дети… Что делать? Развестись? Разделить дом? Махом переменить жизнь себе, ей, детям? Нет, ничего не надо делать. Положиться на эволюцию. Образуется.

Чай Олег Семёнович пил, как всегда, с тихой свирепостью. И Рябинин подумал, что нет, не образовалось.

— С детьми, с женой, с друзьями, Сергей Георгиевич, никаких революций. Только эволюция.

— И вы смирились со скандалами?

— Смирился. Только под моей кроватью стоял портфель.

— Какой портфель?

— Вместительный, аварийный. А в нём детектив, чистая рубашка, справочник конструктора и банок пять сгущённого молока.

— Ну, и бывали аварии?

— Да, уходил.

— Надолго?

— На несколько дней.

— На сколько же?

— Это зависело от количества банок сгущённого молока.

Рябинин улыбнулся. Но Слежевский даже усиками не дрогнул — сухая кожа щёк, ничуть не распаренная Цейлонским чаем, была барабанно туга.

— И куда уходили?

— К приятелю, однажды на работе жил три дня…

— Ну, а к другой женщине? — предположил Рябинин самый жизненный вариант.

— Уходил, — мрачно согласился Олег Семёнович.

— К кому, если не секрет?

— Зачем вам её знать, Сергей Георгиевич…

— Фамилия мне не нужна.

— Есть у нас плановичка… Знал, что ей нравлюсь. Она мне тоже нравилась. И ушёл, ничего дома не говоря. С аварийным портфелем. Накрыла она на радостях стол, что называется, скатерть-самобранку. Сидим, пьём шампанское, облучаем друг друга влюблёнными взглядами. А я жду.

— Чего ждёте?

— Того, что меня ударило, когда я впервые увидел Анну. Помните, упавшую?

Рябинин кивнул: как не помнить, если сидел он по вечерам на раскладушке и записывал эту семейную историю. И сам толком не знал зачем. Для времяпрепровождения, для повышения квалификации, для понимания человеческой психики, для памяти?.. Или впитывал чужое горе и втайне от самого себя молился на всякий случай — господи, помилуй от такого…

— Дождались?

— Сижу, как глиняный. Ничего не ударило, и даже сердце не стукнуло. Съели всё, выпили… Знаю, что пора её целовать. Ждёт она…

— И что же?

— А меня душит. Вот так, за горло!

— Кто душит, то есть что душит?

— Её шампанское зелёное. Поперёк горла буквально.

— Вероятно, плохое, — предположил Рябинин. — Несвежее.

У него бывало: посреди серьёзного разговора, посреди звонкого напряжения вырывалась вольная шутка. Потом насупленной мыслью он вернётся к ней и поищет её подземные истоки. Отчего она — от смешной роли Слежевского, от выспренности его слов или от чего-то такого, чего Рябинин не хотел и додумывать?

— Шампанское было свежим, — не улыбнулся Слежевский. — Несвежей стала моя душа.

— Что же дальше?

— Я встал и ушёл.

— А плановичка?

— Я оставил ей шесть банок сгущёнки.

Рябинин прицепился взглядом к усикам Слежевского — они вытянулись почти стрелочкой на плоских, застывших губах. Может быть, и у него шутки вырывались самовольно, как сквозняки из приоткрытой двери? Или шутка, придавленная разумом, не доходила до лица — её хватило только на брошенные слова?

— Вы знаете мой дом. Я его строил, прожил в нём почти всю сознательную жизнь, вырастил детей… Это мой дом. А из своего дома человек не должен уходить ни на какие пряники.

Он махом допил остывший чай и налил другого, горячего. И Рябинин подумал, что этим чаем Слежевский, видимо, питался — только в первый день здесь варилась картошка. Не потому ли кожа на щеках барабанно натянута?

— А если в доме нет жизни? — спросил Рябинин.

— Сергей Георгиевич, вы ничего не поняли.

— Не понял?

— Я же однолюб.

От резкого движения головы очки Рябинина почти взметнулись. Однолюб? А не… как называется человек наоборот однолюбу? Одноненавистник?

— Вы же несколько дней рассказываете, как ваша любовь перешла в ненависть…

— Не перешла, Сергей Георгиевич, а совместилась.

— Как совместилась?

— Любовь совместилась с ненавистью. Я её ненавидел, и я не мог без неё жить. Это трагедия, Сергей Георгиевич. А вы вчера сказали, что я Анну не любил…

Выговорившись, Слежевский спокойно отпил чай. Но оставившее его беспокойство как бы перекинулось на Рябинина, которому легче было понять перерождение любви в ненависть, чем их сумасшедшее совмещение.

— Вы любили не Анну, а свой дом.

— В моём доме была моя Анна.

— Ага, — вдруг злорадно сказал Рябинин. — Ваша, собственная.

— Вы не понимаете такой любви.

— Это не любовь, — повторил, как вчера, Рябинин.

— Сергей Георгиевич, подобная любовь описана классиками.

— А я и классикам не поверю.

16

Утром озябший кот ткнулся рыжей башкой в лицо, пробуя заползти под одеяло. Рябинин проснулся и уступил ему нагретое место.

Было уже девять часов — теперь вставали поздно. Холодный воздух свободно гулял по клубу. Рябинин побрился электробритвой, плеснул на щёки воду с мелким ледком и, не завтракая, вышел на улицу. Ему хотелось побыть одному и подумать о прозренных мыслях убитой; не хотелось встречать инспекторов в клубе и натыкаться на дом Слежевских в посёлке.

И он зашагал к лесу, на просторы…

Ночью выпал первый, жданный и всегда неожиданный снежок. Дорога была затянута туманом, который от низкого солнца стал розовым, — розовый летний туман на зимнем снегу. Редкие тёплые хлопья повисли и на елях, отчего хвоя контрастно потемнела до черноты. На светлой и худой берёзке, давно скинувшей листву, снег даже не зацепился — она стояла меж елей, как обнажённая женщина среди мужиков.

Рябинин ступал в снег, который таял под подошвой…

Могла ли Слежевская догадаться о своей смерти, не имея никаких фактов? Могла. Психологи давно знают о неосознанной переработке информации и предсознательных процессах в мозгу. Рябинин признавал бессознательное, отводя ему чёткое место — под сознанием; может быть, слишком маленькое место, но допустить его равенство с сознанием значило допустить, что человек есть наполовину зверь. Он не понимал иронического отношения к рефлексии, самонаблюдению, самоанализу… Не есть ли это самокопание желанием нашего сознания пробиться к своему подсознанию? И не пробилась ли к нему Слежевская?

Рябинин остановился у полянки, где бегали две собаки — взрослый лохматый пёс и овчарёнок-одногодок. Неуверенный снег они давно разметали своими лапами. Когда овчарёнок забывался и напрыгивал, здоровенный пёс свирепо цапал его зубами за холку. Подросток летел кубарем к пожилому мужчине и начинал визгливо покусывать хозяина за рукав куртки…

Слежевская могла догадаться о своей смерти при помощи интуиции, о которой люди ещё слишком мало знали. Да и что человек знал о себе хорошо?.. Учёные отвергали сверхчувственное восприятие только потому, что подходили к нему с каноническими знаниями, со старыми мерками, и были похожи на людей, полетевших в космос с зонтиками и в калошах. Но есть тайны, как бы всеми признанные. Ведь никого не удивляли редкие способности, скажем, к математике или к языкам; не удивляла необъяснимая сила искусства; не удивляло народное приятие снов, гаданий и примет; не удивляла странная энергия, возникающая у человека в минуты опасности или смерти; в конце концов, не удивляла та же самая интуиция…

Юный овчарёнок хватанул пса за нос. Расплата была мгновенной и болевой — побитый нахал припустил к хозяину и бросился грызть его рукав. Странно: чем больнее кусал его пёс, тем овчарёнок сильнее трепал хозяйскую куртку.

Рябинин перепрыгнул канаву, отделявшую поляну от дороги, и подошёл к мужчине.

— Скажите, почему он вас кусает?

— От злости на этого ньюфа.

— Почему же не кусает его?

— Боится, на меня переносит…

Рябинин смотрел на хозяина собаки, теряя чужое лицо в какой-то воспалённой мгле, словно меж ними лёг туман всего леса.

— Что с вами? — насторожился мужчина.

— Нет-нет, ничего…

Рябинин вышел на дорогу, где остатки розового тумана доедали остатки раннего снега.

Перенос. Как же он забыл про это странное психическое состояние? Как же он забыл про гениальную народную замету — сорвать зло на другом? Не понял сказанную Верой Игнатьевной, свидетельницей, пословицу «кричит на кошку, а думает на невестку»?

Частенько горе подступает неспешно, как бы давая человеческой душе приготовиться. Но душа не хочет его, бьётся душа, пытаясь стать неприметной и спрятаться. Не спрячешься. Тогда душа пробует отпихнуть горе, оттолкнуть его подальше. Но куда — в космос? Некуда. Мечется душа и смотрит на людей: почему горе у меня, почему не у них? А может быть, не у меня, а может быть, у них? У них, у них! И слабая душа захлёбывается от призрачной надежды, и у слабой души хватает лишь сил вытеснить плохое и впустить хорошее. Конечно, горе у них, у других…

Мимо проехал многотонный грузовик с сосновыми брёвнами. Рябинин вдохнул запах смолы, который за эту секундную встречу перебил все другие запахи — и выхлопного газа, и мокрой земли, и прелых листьев…

Анна Слежевская противилась семейному горю сколько могла. Чем хуже становилось в доме, тем больше она похвалялась хорошим мужем и детьми. И когда стало невмоготу, она бессознательно перенесла своё горе на других. На любого. На Мелентьевну, вовремя сказавшую слова о вёдрах и убийстве. Теперь Слежевская знала причину своего горя — Мелентьевна хочет её убить. И повторяла это, и убеждала себя. И стало ей легче, ибо для слабой души покой дороже правды.

Рябинин скоро подходил к посёлку. Его промокшие ноги горели от быстрой ходьбы. И вроде бы сырой носок стёр пятку.

Но в посёлке Рябинин притормозил свой ход. Ему захотелось поговорить с Верой Игнатьевной — она могла знать больше, чем сказала в клубе. И он никогда не избегал общения с человеком, который умел заглядывать в душу чуть глубже, чем все остальные.

Рябинин знал её адрес. Он отыскал зелёненький домик на улице Зелёной и увидел хозяйку, выходящую из калитки.

— Здравствуйте, Вера Игнатьевна.

— Здравствуйте.

Её лицо, озарённое удивлением, стало опять простодушным — как в клубе. Они пошли рядом в сторону магазина.

— Я хотел вас спросить… Верно ли, что Слежевские жили без скандалов?

— Это весь посёлок видел. Знаете, как они трогательно шли по улице? Как молодожёны.

— Да, — вздохнул Рябинин, сразу ощутив сырость носков и пронзительность талой воды.

— Но я думаю, что жили они ужасно, вдохнула и Вера Игнатьевна.

— Вы же только что сказали, что весь посёлок видел…

— Это я сказала от ума. А теперь говорю от сердца.

— Вера Игнатьевна, не могло же ваше сердце ни с того ни с сего… Ведь, наверное, были факты?

Она помялась и глянула на следователя искоса, решая, стоит ли говорить этому человеку то, что никак не шло у неё с языка.

— Был и факт…

— Какой?

— Цветы у них вяли на окнах.

Рябинин видел эти вялые цветы в день осмотра дома.

— Ну и что? — неуверенно спросил он.

— Анна их поливала, ухаживала, а они не росли. Когда в доме ругаются, то цветы чахнут. Вам смешно?

— Нет, — убеждённо ответил Рябинин.

Если от ругани чахнут люди, то почему бы от ругани не чахнуть цветам?

17

Впервые за время этого следствия Рябинин пропустил день и не побывал в избушке. Поэтому утром он бросил все дела, избежал всех вопросов, что-то буркнул Петельникову и в шляпе, севшей набекрень, воровато выскользнул из клуба. На улице, отцентрировав шляпу, он удивился — почему, отчего? Зачем таится? Что таить?

Известно, что расследование уголовного преступления есть непростой клубок психологической борьбы не только следователя с преступником, но и со свидетелями; и свидетелей с преступником; и следователя с инспектором; и инспектора со следователем; и преступника — со всеми. Но была и ещё одна странная борьба.

Следователь прокуратуры, юрист первого класса Сергей Георгиевич Рябинин, человек логичный, не верящий ничему без доказательств, бескомпромиссный, с укоряющими глазами — вот этот человек боролся с Серёжей Рябининым, с мягким парнем, у которого взъерошенные волосы, близоруко прищуренные глаза за сильными стёклами очков, неутверждающая речь, бесконечные сомнения и тихая жалость, приходящая часто и ненужно. Борьба этих двух людей не имела победителя и не имела конца. И расследование уголовного преступления заканчивалось, когда эти двое находили общий язык, сливались в единого, как и должны бы сливаться сердце с разумом в личности цельного человека…

Рябинину показалось, что в избушке что-то не так. Или слишком долго он тут не был, целый день? В избушке изменилось — холодный чайник стоял на далёком краю плиты, на тёплых боковых кирпичах. И Слежевский не сдвинул его на горячую середину.

— Долго вас не было, — буркнул он.

Рябинин тускло улыбнулся. Слежевский заскучал? Или его томило одиночество? Или пришлось день молчать, а ему нестерпимо хотелось выговориться? Но вулканическая мощь слов разрывает обычно преступника… Слежевский — потерпевший; Рябинин признал его потерпевшим.

— Как жизнь, Олег Семёнович?

— Шутите…

— Не забывайте про детей.

— В романах пишут о прекрасной смерти супругов. Умерли в один день… А если есть дети? Им-то каково потерять сразу обоих родителей?

— Ваши обоих не потеряли. — Рябинин поправил очки, вздыбя стёкла под таким углом, чтобы они усилили его зоркость до биноклевой.

— Не потеряли, — ответил Слежевский с невероятной тоской.

Рябинин вдруг подумал про обман и про обманы, которые ему всегда претили. И не только по моральным запретам — он страдал бы от брезгливости, если бы опустился до трусоватой лжи, именуемой обманом. Но была ложь почти святая, придуманная слабым человеком, — когда обманываешь самого себя. И Рябинин — не тот, не юрист первого класса — тоже бессознательно прибегал к ней, как и все смертные. Потому что… Потому что проще всего обмануть себя.

— Я не сплю, — сказал Слежевский.

— Почему? — зряшно спросил Рябинин.

Слежевский и не ответил.

— Сергей Георгиевич, бог есть?

— У каждого свой бог, — сказал Рябинин опять зряшно, потому что Слежевский мог спросить, какой бог у него, у следователя.

— Нужен общий.

— Зачем он вам, Олег Семёнович?

— Кто-то должен нас с Анной рассудить…

— Люди.

— Кто — вы?

— Я не могу.

— Почему же? Вы юрист… Фемида…

— Я не выслушал вторую сторону.

— А мне… не верите?

— Ваши факты… — начал было Рябинин.

Слежевский ринулся через стол — лёг грудью на столешницу, разбросал руки и вскинул голову. Как упавшая птица. Его воронёные волосы оказались так рядом, что в стёклах очков следователя потемнело.

— А я добавлю фактов! Если жена зовёт беременным мужиком, при детях, а?

— Да… — нашёл Рябинин самое нейтральное слово.

— А если спрашивает при детях, не потратил ли я недостающую трёшку на бабу?

— Да…

— А где я ночую, если приду после двенадцати? Дом закрыт на ключ, эта избушка на замок. Сплю на земле, в кустах смородины. А?

— Да…

— А когда возвращаюсь из командировки, то моя одежда обыскивается и просматривается, как у шпиона.

— Да…

— А если тарелка супа летит мне в лицо, при детях?

— Вы её ненавидите… даже мёртвую, — удивлённо перебил Рябинин его поток.

— Мёртвые — самые страшные. Им даже отомстить нельзя.

Слежевский оттолкнулся от стола и выпрямил сухощавое тело. Его чёрные глаза вдруг засветились кровавым непроходящим огнём, таким сильным — особенно правый глаз, — что от него окровавилась и правая щека. Рябинин беспомощно огляделся — что?.. Печка приоткрылась, бросая из щели адскую полоску.

— Олег Семёнович, вы говорили, что любви научились в детстве, в семье… А где вы научились ненависти?

— У Анны, — не задумался он.

— Чем вы её ударили? — буднично спросил Рябинин.

— Поленом.

— Когда же?

— Мы пошли с Геной… А я на минутку вернулся, забыл попросить денег на обед. И тогда…

— За что ударили?

— За всё.

— Так, внезапно?

— Она сказала, что деньги я истратил на баб. Не утерпел. Накопилось. Но убивать не хотел, честное слово!

— А беспорядок в комнате?

— Раскидал всё…

— Шофёра?

— Придумал. Хотел остаться с ребятами…

— Раньше ей угрожали?

— Да.

— Говорили, что ударите по голове, — утвердил Рябинин.

— Говорил. Ударю по голове и сам повешусь.

Слежевский деловито прикрыл дверцу плиты. Его глаза сразу потемнели. И, лишившись этого красного блеска, словно лишившись дикой силы, он мешком сел на лавку, схватил лицо руками, пригнулся чуть не под стол — и заплакал стонущим мужским плачем.

Рябинин смотрел на пучок мяты, стебли которой тихо колыхались от воспарявшего жара. Почему не стыдно на людях смеяться? Почему никто не скрывает радости? Но почему хоронят от стороннего глаза своё горе? И почему стыдятся принародных слёз? Разве не равны все человеческие состояния? Равны. Да нет, не равны — у горя больше прав идти на люди.

— Зря вы думаете, что я Анну теперь ненавижу. — Слежевский открыл перекошенное лицо.

— Да, теперь вы её жалеете, — согласился Рябинин.

— Нет, я её люблю…

— Мы любим того, кого нет рядом.

— Я ненавижу не Анну, а свою жизнь.

— Жизнь тут ни при чём. Она может быть прекрасной и может быть никчёмной — это как ею распорядиться.

Слежевский поднялся через силу, словно его набили дробью. Он подошёл к стене и взялся за пальто:

— Я собираюсь…

Рябинин кивнул рассеянно.

Зло… Он изучал и прослеживал по своим уголовным делам его мрачное зарождение где-нибудь в детстве, в неустойчивой психике, в искромсанной жизни. Рябинин знал, как это зло приходит на белый свет. Но куда оно девается? Улетает в космос? Тогда бы он потемнел тучами. Зарывается в землю? Тогда бы она не плодоносила. Переходит в продукцию? Тогда бы от этой продукции народ шарахался. Не рассеивается ли зло меж людей? Но от соприкосновения со злобой человек не становится злым, как и не глупеет от встречи с глупостью…

Очищается. Человечество самоочищается, как мировой океан.

Слежевский стоял у порога серым привидением и, видимо, прощался с избушкой.

Догадливая печка прогорела и затихла. Чайник, будто давно предупреждённый, сегодня вовсе не грелся. На стенах почти невидимо покачивались травы. Негромко треснуло пересохшее полено.

Попрощался с избушкой и Рябинин. Жизнь течёт во времени, которое распадается на куски и кусочки, оставляемые человеком на своём пути. И он тут оставил кусочек своей жизни — провёл несколько дней, выслушал исповедь убийцы и выпил много чашек вкусного чая.

— Олег Семёнович…

— Что? — испуганно отозвался Слежевский, уже к чему-то готовый.

— Цветы на окнах… поливались?

— Да, Анна их любила.

— Почему же они вяли?

— Я в них кипятку плеснул…

— Назло жене?

Слежевский не ответил. И Рябинин не переспросил.

18

Клуб походил на театр, уезжающий на гастроли.

Под окнами гудели прогреваемые моторы. Захлопали двери, и деревянно загрохало в разных углах здания. По зрительному залу загулял обнаглевший ветер. На полу забегали бумажки — эти вечные знаки переездов. Инспектора очищали сцену, разнося по комнатам табуретки и столы. В танцклассе Леденцов убирал раскладушки. Повар кому-то сдавал намытую и начищенную посуду.

Чёрный кот, мистический, как ему и положено, сразу пропал. А рыжий, чувствуя перемену в своей жизни к худшему, как бы потерял пространственную ориентацию и ошалело полез к потолку по занавесу. Фомин взял у повара недоеденную тушёнку и пошёл в посёлок искать сердобольную душу, которая приютила бы Рыжика.

Рябинин бродил по коридорам и комнатам. Теперь он прощался с клубом. Жизнь течёт во времени, которое распадается на куски и кусочки, оставляемые человеком на своём пути. С годами Рябинин всё острее чувствовал это течение и всё чаще прислушивался к его неумолимому шороху.

В коридоре он столкнулся с Петельниковым, и они пошли вместе.

— Преступник века отправлен в город, — сказал инспектор с усмешкой.

— А разве не преступник? — насторожился Рябинин.

— Что он — банк ограбил?

— Человека убил…

— Жену.

— Человека.

— Жену. Человека он никогда бы не убил и банка бы не ограбил.

— Как будто твой банк дороже человеческой жизни, — насупился Рябинин.

— Любой юрист тебе скажет, что ограбление банка более опасное преступление, чем убийство жены.

— А я не поверю любому юристу.

— Тогда загляни в кодекс.

— А я и кодексу не поверю, — уже разозлился Рябинин. — Для меня тот, кто не ценит чужую жизнь, есть самый опасный преступник.

Они спорили не только о юриспруденции. Та чёрная кошка, которая пробежала меж ними, была ещё где-то недалеко. Не тот ли мистический кот, который теперь исчез? Тогда не пора ли исчезнуть и этой размолвке?..

Они вышли на уже пустую сцену и остановились у рампы, как неразлучная пара артистов-сатириков — один высокий, красивый, строгий; другой маленький, мешковатый, в очках… Первый, Петельников, кашлянул в пустой зал, отозвавшийся простуженным эхом. Второй, Рябинин, поправил очки, которые мгновенно сползали, стоило чуть заволноваться.

— Я того… как бы это, вообще… — начал второй в духе жанра.

— Понятно, — перебил инспектор и улыбнулся своей широкоэкранной улыбкой, от которой млели девушки и мягчали бюрократы.

— Мне хотелось дать ему выговориться, — просто объяснил Рябинин.

— Думаешь, я не знал, что Слежевский убийца?

— Знал?

— С первого взгляда.

— Откуда же? — усомнился Рябинин.

— Убили её на кухне. Значит, впустила в дом своего человека…

— Не обязательно.

— Слежевский на работе был рассеян…

— Ну, это бывает.

— Не мог съесть столовского обеда…

— Мало ли почему.

— После работы купил бутылку водки, хотя не пьёт…

— Так.

— Ни разу не спросил, пойман ли преступник…

— Так.

— И к нему не ходят дети.

— Всё? — спросил Рябинин.

— Достаточно для подозрения.

— Ты забыл ещё одно.

— Что?

— У них на окнах вяли цветы.

Content

Станислав Родионов
Цветы на окнах

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18