Энн Грэнджер

«В дурном обществе»

Анджеле Арни — подруге и сестре по перу

Глава 1

С Алкашом Алби Смитом я познакомилась на красной металлической скамейке в главном зале вокзала Марилебон. Только не подумайте, что я привыкла вращаться в обществе таких, как Алкаш Алби. Поводом для вступления в разговор послужила чашка кофе.

В то утро я в полной мере испытала на себе капризы погоды. Вместо привычных джинсов нацепила легкомысленную мини-юбку и тончайшие колготки, не способные защитить даже от самого легкого ветерка. Что уж говорить о свирепом северном ветре, который как будто принесся прямо из Сибири и беспрепятственно завывал в просторном зале с высоченными потолками!

Я ждала поезд из Хай-Уикема, на котором должен был приехать Ганеш Пател. Как назло, в тот день все поезда опаздывали. Чтобы согреться, я купила кофе на лотке и села ждать. Кофе продавали в зеленых в белый горошек пластиковых стаканчиках, и он был обжигающе горячим. Вот почему я поставила стаканчик остывать на свободное сиденье рядом с собой. Подумать только, сколько неприятностей способен причинить один незначительный поступок! Если бы я держала свой стаканчик в руках… Если бы в тот день догадалась одеться потеплее… Если бы поезд не опаздывал… Но все сошлось одно к одному, а потом все получилось, как получилось… Поневоле поверишь в судьбу — или в закон подлости, кому как больше нравится.

Кстати, Ганеш — мой друг. Раньше его родители держали овощной магазинчик на углу улицы, где я незаконно жила в пустующем доме — сквоте. Местные власти решили реконструировать весь квартал. Поэтому нас выселили, а все дома на нашей улице снесли. Подхватив свои скудные пожитки, мы разбрелись в разные стороны, словно беженцы. Все мы подыскивали себе крышу над головой и мечтали о новой жизни. Я потеряла куда меньше, чем Пателы. Моя мечта — стать актрисой. Правда, пока у меня нет членской карточки актерского профсоюза, а выступать мне доводилось лишь в уличном театре. Жизнь в сквоте легкой не назовешь, но все же у меня там было какое-никакое жилье. После долгой, изнурительной и заранее обреченной на неудачу борьбы с местными властями нас лишили крова.

И все же другим пришлось еще хуже. Пателы потеряли магазин, которым они кормились, и квартиру над магазином, в которой они жили. Другими словами, они потеряли почти все. Им, конечно, заплатили компенсацию, но компенсация не всегда все окупает. Чем, к примеру, возместить много лет упорного, тяжелого труда? Чем возместить их планы и мечты о будущем?

В Лондоне Пателы не нашли другого подходящего места. Точнее, таких мест в столице сколько угодно, только Пателам они не по карману. Поэтому они перебрались в Хай-Уикем, где временно поселились в доме своей дочери Аши и ее мужа Джея, и начали подыскивать себе жилье. Вот почему в тот день я ждала Ганеша. Он ездил в Хай-Уикем навестить своих.

Ганеш не переехал в Хай-Уикем, потому что для него там не хватало места. Он переселился к своему дяде Хари и стал работать у него же. Работа на Хари обладала кое-какими преимуществами, но гораздо больше у нее было недостатков. Самым большим преимуществом оказалось то, что газетно-табачный магазинчик Хари находился буквально в двух шагах от моего нового жилища. Незадолго до того я как раз переселилась в Камден, где сняла квартиру в цокольном этаже. Сейчас я о ней расскажу. За переезд мне следует благодарить одного пожилого джентльмена по имени Аластер Монктон, для которого я выполнила одно поручение и проявила талант детектива. Кстати, без ложной скромности признаюсь, что с его поручением я справилась совсем не плохо.

То, что Ганеш оказался рядом, я сочла большой удачей. Ганеш мыслит прямо и четко. Иногда его прямолинейность меня раздражает, но в некоторых случаях подобный способ мышления очень полезен. Еще приятно сознавать, что он рядом. На Ганеша я всегда могу положиться; согласитесь, всем нам нужен человек, на которого можно положиться. Он тоже радовался, потому что торговать газетами и сигаретами — совсем не то, что продавать овощи. Не надо целыми днями таскать на себе тяжеленные мешки с картошкой и ящики с фруктами и овощами. И родители его остались довольны: сын при деле.

С другой стороны, дядюшку Хари можно назвать классическим неврастеником. Он мотает нервы другим, но больше всего — самому себе. Так, он считает всякого, кто входит в его магазин, потенциальным воришкой. Поэтому, как только покупатель выходит, Хари бросается пересчитывать батончики «Марс» и засахаренные орешки. Если кто-то кладет на прилавок выбранный журнал, дядя Хари долго и подозрительно перелистывает его, он должен убедиться, что покупатель не сунул внутрь другое издание. Еще он очень боится, что какой-нибудь подросток схватит с верхней полки журнал «для взрослых». Если приходится продать пачку сигарет и отвернуться за ней к витрине за кассой, Хари все время крутит головой, как филин, опасаясь, как бы покупатель не стащил что-нибудь с прилавка, пока он стоит к нему спиной.

В общем, более нервного и мнительного человека я в жизни не встречала. Хари страшно волнуется из-за всего, а не только из-за насущных дел, цен и тому подобного. Его беспокоят выщербленные плитки в тротуаре у его магазина, перегоревший уличный фонарь и отсутствие урн для мусора. Он переживает из-за своего здоровья, здоровья Ганеша, моего здоровья, чьего угодно здоровья… Однако больше всего он страшится всяких неприятных сюрпризов.

Для этого у него в самом деле есть основания. Ганеш рассказывал о неприятном опыте, который оставил в душе Хари отметину на всю жизнь. Как-то к нему в магазин зашел подросток и потребовал пачку сигарет. Парень был крупный, может, ему еще и не исполнилось шестнадцати, но выглядел он на все восемнадцать. Кроме того, как Хари потом пытался объяснить судье-магистрату, парень был из таких, что, если отказаться его обслуживать, он вполне мог отомстить: ночью вернуться с дружками и разбить витрину. В общем, Хари продал ему сигареты.

Через несколько секунд — Хари даже не успел убрать деньги в кассу — в магазин ворвалась тетка из какого-то агентства по торговым стандартам и стала вопить, что он продает сигареты несовершеннолетним. За теткой по пятам поспешал оператор с камерой и еще один тип с диктофоном. Оказывается, Хари случайно попал в телепередачу, чьи ведущие доказывают, что борются за права потребителей и защищают простых людей. Никто не подумал о том, что Хари самого необходимо защитить от нахального юнца, которому плевать на права других. Так неожиданно для самого себя Хари оказался отрицательным героем передачи, участвовать в которой вовсе не собирался. После той истории у него началось нервное расстройство; он до сих пор принимает кучу таблеток на травах, которые якобы помогают «справиться со стрессом».

Теперь Хари психует всякий раз, когда ему приходится продавать сигареты людям моложе пенсионного возраста. Правда, когда он отказывается продавать табачные изделия, психует еще больше, потому что страдает бизнес. Сейчас, впрочем, он больше всего переживает из-за другого. Машины, проезжающие по улице мимо его магазинчика, создают вибрации и тем самым расшатывают фундамент очень старого здания. А выхлопы загрязняют воздух, который попадает к нему в носовые пазухи. Кроме того, по недавнему распоряжению местных властей, на дороге у магазина нарисовали двойную сплошную, отчего все меньше покупателей тормозят у обочины, чтобы за чем-нибудь к нему забежать.

Уж на что Ганеш — человек практичный и уравновешенный, но даже он, работая рядом с дядей с утра до вечера, постепенно заражается его нервозностью. Если так будет продолжаться и дальше, скоро он тоже начнет принимать таблетки на травах. Поездки к родителям служили для него хоть какой-то передышкой — правда, ее нельзя назвать «мирной». Проблем у его родителей тоже хватает. Впрочем, иногда даже просто переключиться с одних проблем на другие бывает полезно, а при нашей теперешней жизни такой вариант — порой лучшее, на что можно надеяться.

Ожили дисплеи, повешенные у выходов на платформы; ожидающим сообщили, что поезда задерживаются еще на полчаса из-за поломки состава в Уэмбли. Я не собиралась торчать в продуваемом всеми ветрами зале еще целых тридцать минут — и так уже задубела от холода. Уж лучше прихватить кофе и поискать местечко потеплее. Потянувшись за своим стаканчиком, я вдруг сообразила, что уже не одна.

Сначала надо мной нависла чья-то тень; потом сильно потянуло перегаром. Подняв голову, я увидела старика; он стоял на расстоянии вытянутой руки и не сводил взгляда с моего кофе. Наверное, гадал, мой ли это кофе или его оставил какой-нибудь пассажир, который торопился на поезд. Он робко протянул руку и спросил:

— Твое, дорогуша?

Я сказала, что кофе мой, и решительно схватила стаканчик. Лицо старика разочарованно сморщилось, хотя оно и так было все в морщинах и складках, как у бульдога. На вид ему можно было дать лет шестьдесят пять, а то и больше; его длинные сальные патлы уже поседели, да и отросшая щетина на подбородке имела цвет перца с солью. На нем была рваная, грязная шинель, которая как-то не очень сочеталась с чистыми, почти новыми «вареными» джинсами. Наверное, он получил их в каком-нибудь благотворительном обществе, которое раздает одежду бездомным. Жаль, что вместе с джинсами ему не дали и обувь — те кроссовки, что были на нем, как говорится, просили каши. Одежда висела на старике мешком, отчего создавалось впечатление, что даже самый легкий ветерок способен был поднять его в воздух и швырнуть на эскалатор, спускающийся к поездам метро, откуда он, как я поняла, только что поднялся.

Мне стало его жаль. Отчасти из-за того, что мне хотелось от него поскорее избавиться, а отчасти из-за того, что я помнила: у меня и самой довольно часто не бывало денег даже на чашку кофе. Выудив из кармана монету в пятьдесят пенсов, я протянула ее старику и велела купить себе кофе.

Он просиял:

— Спасибо тебе большое, дорогуша!

Схватив деньги, он, к моему удивлению, в самом деле зашагал к лотку с кофе. Походка у него оказалась на удивление легкой. Я-то склонна была предположить, что он скорее отложит мою милостыню на бутылку, но день выдался холодным.

Знаю, не следовало обращать на него внимание, но когда я поступала благоразумно? Вскоре я убедилась в том, что мой поступок в самом деле отличался крайним безрассудством. Купив себе кофе, старик вернулся и, явно собираясь пообщаться, сел рядом со мной.

— Ты хорошая девушка, — сказал он. — Жалко, что таких, как ты, мало.

Такое я слышала впервые. Не помню, чтобы меня так великодушно и безоговорочно хвалили после того, как умерли папа и бабушка Варади. Мама ушла от нас, когда я была совсем маленькая, поэтому меня воспитывали отец и венгерская бабушка. О лучших родителях можно только мечтать, поэтому по маме я не скучала. Неприятности начались в тот день, когда я пошла в начальную школу. Я пролила флакон краски, которую нам раздали и в которую полагалось окунать пальцы. Суровая училка стояла надо мной, как великанша-людоедка из сказки, грозила мне пальцем и нараспев повторяла:

— Франческа Варади, сразу видно, ты будешь непослушной девочкой!

Должно быть, та училка была ведьмой, потому что ее пророчество сбылось. Я никогда не испытывала склонности угождать взрослым. Так все и покатилось под гору. Пределом моего падения стал день незадолго до моего шестнадцатилетия, когда меня исключили из дорогой частной школы.

Школа была дневная — то есть не интернат. В ней сталкивались представители различных социальных слоев: растущих предпринимателей и обедневшей интеллигенции. Две группы соперничали через дочерей. Одних учениц домой забирали стервозные блондинки-мамаши на дорогих машинах. За другими приезжали не следившие за собой толстухи в растянутых юбках. Их машины можно было назвать одним словом: развалюхи. Время от времени, если шел сильный дождь, кто-нибудь из первой группы, проезжая мимо автобусной остановки, на которой стояла я, опускал стекло и кричал во все горло:

— Садись, деточка, я подвезу тебя домой!

Тетки из второй группы никогда не предлагали подвезти меня и вообще вели себя так, словно я заразная.

Мне трудно их обвинять. Дело в том, что я не принадлежала ни к тем, ни к другим, и они просто не знали, как со мной себя вести. У меня не было ни мамаши в модном платье в обтяжку, ни мамаши в старом дождевике. Зато у меня была бабушка Варади, которая приходила на дни открытых дверей в старомодном черном бархатном платье и съехавшем набок парике. Меня считали «странной». В конце концов, я начала вести себя соответственно, да постепенно так и привыкла. Папа и бабушка экономили на чем только можно, чтобы платить за мое обучение в дорогой школе. Когда меня исключили, я жалела совсем не о школе. Было ужасно жаль папу и бабушку, которые стольким пожертвовали ради меня. Потом я жалела, что пришлось уйти с курса актерского мастерства в местном колледже, куда я поступила после исключения из школы. Мне казалось, что там я пришлась ко двору и была на своем месте. И все же оттуда пришлось уйти, как говорится, по не зависящим от меня обстоятельствам. Примерно через год после смерти папы умерла бабушка, и я стала бездомной. И все равно когда-нибудь я все-таки стану актрисой, вот увидите!

Вот почему даже похвала из уст старого алкоголика вроде моего случайного соседа показалась мне приятной. Как все мы падки на лесть!

Я ответила:

— Спасибо.

Старик пытался снять со стаканчика пластиковую крышку, но руки у него сильно тряслись, и я предупредила его, чтобы был осторожнее. Конечно, вряд ли он обжегся бы. Его пальцы давно потеряли чувствительность. Под толстым слоем грязи кое-где мелькали белые пятна — наверное, у него нарушено кровообращение. Темно-желтые ногти нуждались в стрижке.

— Ничего страшного, дорогуша, — ответил он. — Как тебя зовут?

— Фран, — ответила я.

— А я — Алберт Антони Смит, — не без гордости провозгласил мой новый знакомый. — Еще меня называют Алкаш Алби. Но хоть меня так и прозвали, это неправда. Клевета! Я люблю выпить, как все. Признайся, ты небось тоже не прочь пропустить стаканчик? — Он рыгнул, и меня окружило воспоминание о его последнем свидании с бутылкой.

Я поспешила отодвинуться на самый край красного сиденья и сказала: да, я иногда люблю выпить винца, но сейчас не тот случай, и, если он думает, что я угощу его спиртным, пусть не надеется. Кроме как на кофе, ему рассчитывать не на что.

Его морщинистое, заросшее щетиной лицо походило на сетку крупнопористой кожи, испещренной угрями, отчего создавалось впечатление, что он смотрит на тебя через вуаль в точечку — такие любили носить актрисы в фильмах сороковых годов. Так вот, старик страшно изумился и принялся пылко извиняться и уверять меня, что ничего подобного он не имел в виду.

Потом он шумно отхлебнул горячего кофе, и я поняла, что его слизистые тоже утратили способность различать горячее и холодное. Свой кофе я пила осторожно, мелкими глотками — он до сих пор был почти невыносимо горячим. Непонятно, зачем его продают таким раскаленным? Ведь знают, что пассажиры ждут поезда и у них совсем мало времени на то, чтобы выпить кофе.

— Я только что из метро, — продолжал мой сосед, подтвердив мою раннюю догадку. Он ткнул пальцем в сторону входа в метро, который располагался сбоку, у билетных касс. — Там тепло и уютно. В такое время года я почти все время провожу там, пока копы не выставляют меня вон. Подонки они бесчувственные, вот что! Вынуждают меня ночевать на улице, в подъезде и так далее, а там просто зверский холод!

Я могла бы с ним согласиться, потому что знала, о чем он говорит, но ничего не ответила, мне не хотелось его поощрять. Правда, спохватилась я поздно, и ему уже не требовалось поощрения.

Мой новый знакомый шумно высморкался и вытер нос рукавом.

— От холода грудь так и ломит!

— Не пробовали пойти в ночлежку Армии спасения? — спросила я.

— Никогда не сплю в ночлежках, только если нет другого выхода, — с достоинством ответил Алби. — У них там пунктик насчет ванн… А что хорошего в ванне? Смывается естественная смазка. — Он с шумом втянул в себя воздух, посопел, фыркнул и спросил:

— У тебя есть работа, дорогуша, или ты живешь на пособие?

— Сейчас у меня нет работы, — ответила я. — Была официанткой в одном кафе, но оно сгорело.

— Жаль, — посочувствовал он. — Небось кафе подожгли, чтобы получить страховку?

— Нет, просто забыли выключить жаровню на ночь.

— Жуть, — ответил он.

— Я хочу стать актрисой, — вдруг сказала я, сама не знаю почему. Может, для того, чтобы он перестал шмыгать носом.

— В Сохо в барах всегда требуются девушки. Они там и напитки разносят, и танцуют стриптиз. Говорят, неплохо зарабатывают.

— Я хочу стать актрисой, Алби! — возразила я. — Актрисой, а не стриптизершей! Ясно?

— Ну да, драматической актрисой! — с важным видом кивнул он. — Я знаю, что это такое. Я не невежда. «Быть или не быть, вот фишка в чем!»

— «Вот в чем вопрос», Алби! — Я и сама не знала, почему беседую с ним, но понимала, что под слоем грязи кроется добродушная общительность. И потому я как-то не могла приказать бедному старику проваливать.

— Я тоже когда-то выступал на подмостках. — Он откинулся на металлическую спинку и с мечтательным видом уставился на лоток с закусками.

Другие пассажиры предпочитали обходить нас стороной, и мы сидели в уютном уединении.

Я подумала, что старик еще не растерял навыков, раз ему удалось так легко раскрутить меня на чашку кофе. Но следующие его слова меня просто сразили.

— Я выступал в мюзик-холле, — продолжал он. — Теперь-то таких представлений, варьете, больше нет. Телевидение — вот что нас погубило. И все-таки мы чудесно выступали в варьете.

— Продолжайте, Алби. — Его слова удивили меня и по-настоящему заинтересовали. Бедняга! Оказывается, он — представитель творческой профессии… Его слова лишний раз доказывали, что нельзя судить человека по его внешнему виду. Выступал в варьете — а посмотрите на него сейчас! Господи, неужели и я когда-нибудь такой стану? Буду бездомной, совсем спятившей старухой, которая таскает все свое имущество в паре пакетов…

— У меня были пудели, — сказал он. — Пудели — они очень умные. Быстро всему обучаются. У меня три их было. Мими, Чау-Чау и Фифи. Исполняли разные трюки. Ты и представить себе не можешь, до чего они сообразительные! Играли в футбол, ходили на задних лапах, изображали мертвых. Мими возила Фифи в детской коляске, одетая как няня, в кружевном чепце, а на Фифи я надевал детский чепчик. Но самым умным из них все-таки был Чау-Чау. Он у меня считал и угадывал цифры. Бывало, я поднимаю карту с цифрой, а он лает нужное число раз. Конечно, мне приходилось подавать ему сигнал, но зрители-то этого не видели! Чау-Чау был самым лучшим моим псом, и учить его было одно удовольствие. Очень он уважал крепкое пиво. Бывало, готов был что угодно сделать ради кружечки пивка.

— Хотелось бы мне взглянуть на ваше представление, — искренне сказала я, но не спросила, отчего он перестал выступать. Если честно, мне и знать не хотелось. Может быть, просто спад спроса на варьете, но, скорее всего, все дело было в его пристрастии к спиртному. Наверное, Алби начал выходить на сцену пьяным, пару раз не мог выступать, подвел устроителей — и конец. Интересно, что случилось с Мими, Чау-Чау и Фифи.

Как будто прочитав мои мысли, он сказал:

— Когда я перестал выступать, я уже не мог их прокормить. Я и себя-то не мог прокормить, не то что их… Умные они были собачки. Их забрала одна женщина и обещала пристроить в новые семьи. Надеюсь, она хорошо их пристроила. Я просил ее, чтобы их взяли вместе. Они ведь привыкли друг к другу. Но, наверное, их все-таки разлучили. Кто ж захочет взять сразу трех собак? Они, наверное, очень тосковали.

Я подумала, что тосковали не только пудели.

Старик взял себя в руки — как мне показалось, с большим трудом.

— Ну а чем ты еще занимаешься? — спросил он. — Как подхалтуриваешь, как говорится у нас в профессии? — Он явно решил, что мы с ним коллеги, люди искусства.

— Помогаю другим искать разные вещи. Исполняю работу детектива — неофициально, конечно, — ответила я, стараясь не выглядеть самодовольной.

Старик поставил стаканчик на лавку и уставился на меня во все глаза:

— Выходит, ты вроде частного сыщика?

— Вроде, хотя и не по-настоящему. У меня нет конторы. Пришлось бы вести бухгалтерию, платить налоги и все такое. А я работаю неофициально. Без лицензии.

— И как… — очень медленно произнес он. Когда я позже вспоминала его слова, то сообразила, что он говорил очень серьезно. Мне бы тогда встать и убежать, но я сдуру не сообразила. — И как, получается?

— Да вроде неплохо, — ответила я, хотя меня и кольнула совесть, потому что до сих пор мне пришлось расследовать всего одно дело. Но оно мне замечательно удалось, поэтому проигрышей у меня не было ни одного, а ведь так про себя могут сказать немногие детективы, верно?

Мой новый знакомый довольно долго молчал, за что я была ему только благодарна. С перрона начали заходить люди, — значит, движение восстановилось. Должно быть, сломанный состав починили или отогнали на запасный путь.

— Когда ночуешь на улице, как я, приходится видеть много всякого.

— Что? — Я выглядывала в толпе пассажиров Ганеша и потому не расслышала, что говорил Алби.

Он охотно повторил и продолжал:

— Только я предпочитаю смотреть себе под ноги. Неприятности мне ни к чему. Как и всем, кто вынужден всю ночь проводить на улице. Они много всякого видят, только помалкивают. Особенно много всего видят мусорщики, которые объезжают рестораны и другие заведения. Им надо успеть до утра. Так вот, они много всякого замечают, только никогда ничего не рассказывают. Поэтому мусорщиков никто не беспокоит, а ведь только так они и могут спокойно работать, верно?

Старик уныло посмотрел на дно своей пустой чашки, но я не собиралась дарить ему еще пятьдесят пенсов. Я только что получила пособие, но оно, к сожалению, было слишком мало, и его не хватило бы на помощь Алби.

Как оказалось, Алби вовсе не рассчитывал на добавку. Его беспокоило нечто другое.

— Позавчера я кое-что видел и с тех пор никак не могу успокоиться. Я видел девушку. Славную девушку, не шлюху какую-нибудь. В джинсах и джинсовой курточке, а под курточкой такой вязаный свитер мешком. Волосы у нее были длинные, и она подвязывала их такой штукой… — Он поднял руку к голове и провел линию от уха до уха через затылок — наверное, пытался изобразить «ленту Алисы», плотно прилегавшую к голове.

Да, видела я такие штуки. Особое пристрастие к ним почему-то питали дочери толстух в растянутых юбках.

— Примерно твоего возраста, а может, на год-два моложе. В общем, нестарая. И хорошенькая. Бежала она во все лопатки. Хорошую скорость развила.

— Опаздывала на последний поезд, — лениво предположила я. Не знаю почему, может, потому, что мы сидели на вокзале.

— Да нет… я же говорю. Я стоял в портале церкви Святой Агаты… Знаешь церковь Святой Агаты?

Да, я знала церковь, о которой он говорил. Она расположена примерно в четверти мили от моего дома: из красного кирпича, в псевдоготическом стиле, с сеткой на окнах, защищавшей стекла от разных орудий, вроде камней или бутылок с «коктейлем Молотова». В наши дни храмы часто становятся объектами такого нежелательного внимания.

— Ни на какой поезд она не опаздывала. Убегала от двух парней. Только они ехали в машине, так что бежать было без толку. Они выкатили из-за угла и остановились прямо напротив того места, где стоял я. Из машины выскочили два типа и схватили девушку. Она вырывалась и кричала, но один из них заткнул ей рот рукой. Потом ее затолкали в машину и — вж-ж-ж! — укатили.

Рассказ старика обеспокоил меня; правда, оставалась надежда, что он все выдумал. Но уж очень правдоподобно выглядел его рассказ. Мне в голову сразу пришло объяснение — не слишком приятное, но вполне возможное.

— При церкви Святой Агаты есть приют для женщин, — сказала я. — Туда приходят жены, которых бьют мужья, и так далее. Возможно, она как раз вышла оттуда или направлялась туда, и ее схватил муж или приятель с дружком…

— Она совсем не похожа на тех несчастных женщин, которых лупят мужья, — возразил Алби. — Больше смахивала на студентку или школьницу из дорогой школы. Я все хорошо разглядел. Они стояли рядом со мной, но меня не видели. Я забился в угол, подальше от света. — Он помолчал. — А те типы действовали очень ловко. Настоящие головорезы. Никакой это был не муж и не приятель. Они точно знали, что им нужно. А в руке у одного я увидел тряпку…

— У кого? — Я все больше беспокоилась и злилась на себя. Если я и дальше буду так бурно реагировать на рассказы старых алкоголиков, скоро начну принимать те же таблетки, что и Хари!

— У одного из тех двух типов. Он прижал тряпку ей к лицу. От нее воняло, как в больнице. Я сразу почуял, хоть и стоял далеко. Девушка тут же перестала лягаться и чуть не упала. А тип сразу затолкал ее на заднее сиденье машины. Она обмякла и лежала там, как неживая. Я видел только ее плечо в шерстяном свитере. Они ее вырубили, дали чего-то нюхнуть.

— Алби, ты сообщил о том, что видел, куда следует?

— Конечно нет! — Он укоризненно покачал головой, как будто я предложила ему совершить непорядочный поступок. — По-твоему, мне не терпится отправиться на тот свет? А те два типа, если что, наверняка нашли бы меня — они такие. Я ведь свидетель. И физиономии их видел, и машину. Она была синяя, во всяком случае, мне так показалось. Уличные фонари не всегда светят ярко, так что… Настоящая развалюха, марки «Форд-Кортина». На одном крыле у нее белая царапина, как будто она столкнулась с белой машиной и осталась отметина. Понимаешь, что я имею в виду?

Я понимала, что он имеет в виду. А еще мысленно отметила про себя, что он наблюдательный: заметил столько важных подробностей. В целом его рассказ показался мне правдоподобным.

— Алби, получается, вы стали свидетелем тяжкого преступления! Той девушке может грозить серьезная опасность. Вам нужно…

— Фран!

Рассказ Алби настолько захватил меня, что я даже не заметила, как к нам подошел Ганеш. Он стоял передо мной, сунув руки в карманы своей черной кожаной куртки, и хмурился. Ветер трепал пряди его длинных черных волос. Ганеш вынул руку из кармана и, указав на Алби, спросил:

— Чего ему надо?

— А он кто такой? — буркнул Алби; я сразу поняла, что он обиделся. — Твой приятель?

— Да, я как раз ждала… — Продолжать я не стала.

Алби встал.

— Спасибо за кофе, дорогуша. — Он зашагал прочь, и я снова поразилась его легкой походке.

— Алби, погодите! — крикнула я.

Но он уже вышел через центральный вход на улицу.

— Фран, опомнись! — Я сразу поняла, что Ганеш вернулся из Хай-Уикема не в самом лучшем настроении. — Чего ради ты с ним болтала?

— Он живой очевидец! — воскликнула я, вскакивая с места.

— Очевидец чего? Как можно прожить, питаясь исключительно виски? — спросил Ганеш, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Ему не терпелось уйти отсюда.

— На его глазах похитили человека! — закричала я, и, только когда эти слова слетели с моих губ, я вдруг до конца осознала их смысл.

Ганеш молча уставился на меня. Придя в отчаяние, я воскликнула:

— Ган, он стал свидетелем похищения и рассказал обо всем только мне! Сомневаюсь, что он повторит свой рассказ кому-то еще!

Ганеш поставил на землю свою спортивную сумку и пылко взмахнул рукой.

— Фран, ну почему тебя всегда так и тянет к…?!

— К чему тянет? — рассеянно переспросила я, растерявшись от его злобы. Ганеш часто язвит и придирается, но обычно не теряет хладнокровия.

— К дурному обществу! — ответил он. — Ты ведь знаешь, от этого у тебя одни неприятности!

Глава 2

Прежде чем я продолжу, я должна объясниться. Вопреки всему, что вы, возможно, обо мне подумали, моя жизнь в то время была не такой уж плохой. По крайней мере, у меня имелась законная крыша над головой, что стало огромным шагом вперед по сравнению с моей предыдущей жизнью.

Перед тем как поселиться в моей теперешней квартире, я жила в так называемом временном жилье, великодушно предоставленном мне местными властями. Временное жилье являло собой убитую квартиру в полуразрушенном доме. Мне ее сдали ненадолго, потому что здание собирались снести. Оттуда уже съехали почти все жильцы; двери в квартиры были заколочены. Несмотря на это, в доме разграбили все, что только можно. Такие дома обожают наркоманы. В них они могут без помех жить так, как им заблагорассудится. Малолетки приходят туда нюхать клей.

Иногда в опустевших квартирах ночуют бездомные. Время от времени власти их выгоняют и снова забивают двери пустых квартир досками. На следующую ночь наркоши возвращаются. Борьба идет с переменным успехом. Время от времени оставшихся жильцов ждут другие развлечения: то кто-то решит покончить с собой и прыгает из окна верхнего этажа или с крыши, то по лестнице рыщет местный поджигатель Лесли, пытаясь устроить пожар.

В такие дома местные власти селили людей вроде меня, потому что другого жилья они и не могли предоставить, даже если бы и захотели, а им не очень-то и хотелось. В очереди на бесплатное жилье мы стояли в самом конце списка или вовсе нигде не значились; кроме того, мы находились в таком отчаянном положении, что готовы были закрывать глаза и на ужасные условия, и на опасность. То было мое второе временное жилье. Из первого пришлось съехать из-за вандалов. Вторая квартира оказалась даже безобразнее первой — я бы никогда не подумала, что в ней еще можно жить. Но ведь известно: как бы плохи ни были дела, все может стать еще хуже. Как говорится, нищие не выбирают. Хотя, по-моему, те, кто так говорит, сами живут в уютных домах.

И все же с подобными условиями можно мириться лишь ограниченное время. Я дошла до ручки и уже всерьез размышляла, не попросить ли у Лесли взаймы его спички. Мне отчаянно хотелось перемен. Но отказаться от этой квартиры я не имела права: тогда мои благодетели заявили бы, что я сама ухудшила свои жилищные условия и больше они не считают себя обязанными предоставлять мне жилье.

Если честно, тогда я была готова на все. Даже выясняла, не примут ли меня к себе обитатели еще одного сквота. И тут ко мне приехал Аластер Монктон…

При нашей последней встрече Аластер обещал чем-нибудь помочь мне. Я решила, что он просто вежливо выпроваживает меня, как бывает, когда тебе говорят: «Мы непременно как-нибудь пообедаем вместе», хотя ясно, что тебя в дальнейшем собираются избегать как чумы.

Но в случае Аластера все неожиданно окончилось благополучно; он как-никак джентльмен старой школы, человек слова и так далее и тому подобное. Кроме того, пока я ему помогала, меня едва не убили. После того, что случилось, он, видимо, считал себя моим должником. Короче говоря, у него имелась знакомая — некая Дафна Ноулз, которая жила в Камдене и всю жизнь до выхода на пенсию проработала в библиотеке. В ее доме, по словам Аластера, имелась дополнительная квартира в цокольном этаже, и она хотела сдать ее хорошему человеку.

Я заранее предвидела трудности. Как вы, наверное, уже поняли, очень немногие согласились бы считать меня «хорошим человеком», тем более — жить со мной под одной крышей. Мне представлялось, что пожилые бывшие библиотекарши, тем более знакомые Аластера, придирчиво выбирают себе друзей и еще придирчивее — будущих жильцов. Конечно, Аластер замолвил за меня словечко, но особенно я ни на что не рассчитывала.

И все же я решила раньше времени не волноваться из-за того, что она может обо мне подумать. Она ведь не собиралась селить меня в своем доме бесплатно. Прежде чем идти к ней, я должна была несколько упрочить свое финансовое положение. Ничего особенного не ожидая, я все же пошла в муниципальный отдел льгот. Если мне удастся убедить будущую хозяйку, что я в состоянии платить за жилье, полдела будет сделано… Хотя я понимала, что представления бедного Аластера и его знакомой о «разумной плате», скорее всего, расходятся с моими представлениями и значительно превышают мой бюджет. В то время я как раз переживала очередной период безработицы.

То утро в отделе льгот выдалось сравнительно спокойным. Передо мной в очереди было всего трое: студент, с головой ушедший в книгу, безработная танцовщица и человек с картонной коробкой на коленях. Коробка была перевязана бечевкой, и в ней были просверлены отверстия. Время от времени внутри кто-то скребся.

Первым к стойке подозвали студента; пока он беседовал с чиновницей, я поговорила с танцовщицей, которая потеряла работу из-за болезни. Поэтому ей нечем стало платить за квартиру и она получила извещение о том, что ей придется выезжать. Она охотно рассказала мне о своих многочисленных переломах, а потом спросила, стоит ли ей соглашаться на работу за границей, которую ей предложили.

— Бывает, что за границей предлагают не совсем танцы, — объяснила она. — Приезжаешь за океан, и выясняется: к тому, что от тебя ждут, ты совсем не готова!

Я посочувствовала ей от всей души. Нам, людям искусства, в самом деле нелегко заработать себе на жизнь, и все же посоветовала ей побольше разузнать о том, чем ей предстоит заниматься, а уже потом подписывать контракт.

Студент отошел от стойки в гневе. Настала очередь танцовщицы, и в приемной остались только я и человек с картонной коробкой. Время от времени он наклонялся над ней и что-то шептал в отверстие. Я не могла не спросить, что там у него, — в конце концов, я ведь тоже человек!

Мой сосед охотно развязал бечевку и откинул крышку. В коробке сидел большой белый ангорский кролик с красными глазами. Меня бы не удивило, если бы коробка оказалась совершенно пуста или там был старый сапог — на лондонских улицах встречаешь и не таких странных людей.

— Пришлось уйти из того места, где мы жили, — объяснил мой сосед. — Там запрещали держать животных. По-моему, это просто глупость! То есть… ведь кролик — не собака, верно? У Уинстона есть своя клетка и все, что полагается. Я содержу его в чистоте. От него не пахнет. Кошки хуже кроликов. Кошки всюду слоняются. Уинстон не такой. Но хозяин ничего не желал слушать. Он думает, если он позволит мне держать Уинстона, не успеет оглянуться, как придется разрешать и змей и других тварей, которым место в зоопарке. В общем, нам пришлось уйти. Понимаете, я не могу расстаться с Уинстоном. Кроме него, у меня никого нет.

Уинстон покрутил носом и, дрожа, свернулся клубком в своей коробке. Как и все кролики, выглядел он славным, но грустно было думать, что единственный друг этого человека — кролик. Когда меня одолевает самодовольство по поводу того, что я сама ни к кому не привязана, я вспоминаю по-настоящему одиноких людей — таких, как мой случайный знакомый с кроликом.

Хозяин кролика доверительно склонился ко мне; лицо у него сморщилось от волнения.

— Я никогда не оставляю его, если куда-то ухожу. Всегда ношу его с собой в коробке. Уинстон не возражает. Он уже привык. Сейчас я живу не один, а с соседями; я бы ни за что не доверил им Уинстона. Боюсь, вернувшись, узнать, что дети доставали Уинстона из клетки, выносили его на задний двор и натравливали на него собак ради потехи. Там живут собаки — очень хваткие. Им ничего не стоит разорвать малыша вроде Уинстона пополам. Конечно, если до этого кто-то не пустит его на котлеты.

Я искренне пожелала ему найти для них обоих более безопасное жилье.

После человека с кроликом настала моя очередь подойти к стойке.

Я объяснила, что мне предложили снять квартиру. Но, прежде чем сменить место жительства, мне нужно знать, на какую помощь я могу рассчитывать от муниципальных властей. В конце концов, сейчас я без работы.

После того как я ответила на все вопросы, которых оказалось много, — о моей биографии, о том, где находится квартира и какая она (чего я в то время еще не знала), — мне сообщили хорошую новость и плохую новость.

Хорошая новость заключалась в том, что я, судя по всему, имею право на максимальную субсидию. Но радоваться было рано. Оказывается, все зависело от того, какую сумму муниципальные власти сочтут «разумной платой», подходящей для меня, в том районе, где я намерена жить. Тут мы столкнулись с препятствием. Квартира, которую считала подходящей для меня сотрудница отдела субсидий, по размерам примерно совпадала с клеткой для Уинстона. Так как квартира Дафны наверняка была куда больше и располагалась в районе, где жилье сдавали крайне редко и потому домовладельцы назначали любую цену, какую они пожелают, субсидия, которую мне выделят, едва ли покроет квартирную плату. Разницу мне придется доплачивать самой.

— Или доплачивать, или искать себе жилье подешевле, — предложила чиновница, добродушно улыбаясь мне из-за стойки.

Большего я не ожидала и понимала, что не могу жаловаться. Мне казалось, что я напрасно потрачу время, даже если просто схожу посмотреть квартиру. И все же я пошла туда, считая себя обязанной навестить Дафну ради Аластера.

Должна сказать, первый взгляд подтвердил мои опасения. Я поняла, что вряд ли придусь в том районе ко двору. Он оказался удручающе респектабельным, особенно по сравнению с тем кварталом, где я жила раньше. Меня словно закинули на другую планету. Сам дом был высоким, узким и стоял в длинном ряду таких же домов с общей стеной — чистенькими, с недавно покрашенными дверьми и сверкающими, вымытыми окнами. Высокое крыльцо вело к парадной двери; еще один пролет вел вниз, в цокольный этаж. Вся улица казалась неестественно тихой. Некоторые домовладельцы выставили у своих дверей кусты в декоративных контейнерах.

Такое не рекомендовалось делать на балконах дома, куда меня временно поселили до того. И контейнер, и растение исчезли бы минут через пять. Скорее всего, их сбросили бы вниз, на голову жильцов нижних этажей. Да, я увидела на улице Дафны жизнь, но совсем не такую, к какой привыкла.

Меня поразила одна странность. На тротуаре через равные промежутки, напротив входа в каждый дом были вварены круглые бронзовые диски, похожие на люки небольших индивидуальных бомбоубежищ. Люк перед домом Дафны был не таким, как соседние, а из матового закаленного стекла, вроде потолочного отверстия в подземном общественном туалете. Зачем?

Прежде чем показаться на глаза хозяйке, я тихонько спустилась по ступенькам вниз и подошла к двери, ведущей в полуподвал. Вход был узким; часть его перегораживала стена между домом и тротуаром, возведенная, судя по всему, недавно. Цели такой перепланировки я не поняла и очень удивилась. В двери цоколя имелось окошко; посмотрев в него, я увидела довольно просторное помещение. Оно оказалось светлее, чем большинство квартир в полуподвалах. Дополнительный свет попадал туда из окна на противоположной стене — мне показалось, что оно выходит в сад. Комната была заставлена вполне приличной мебелью. Через полуоткрытую дверь я мельком разглядела кухонный уголок. Даже с первого взгляда стало ясно, что внутри чисто, что там недавно сделали ремонт и жить там мне бы очень хотелось. Интересно, почему такая славная квартирка до сих пор пустует?

Чем дальше, тем больше мне казалось, что мне не по карману жить в такой роскоши, пусть даже и с помощью муниципалитета. Наверное, Дафна Ноулз нажмет тревожную кнопку, как только меня увидит. Когда-нибудь я, может быть, найду работу с приличной зарплатой, смогу совершенно преобразить и себя, и свой образ жизни, но сейчас у меня нет ни денег, ни работы, и эта квартира мне совершенно недоступна.

И все-таки… не зря же я тащилась в такую даль! И Аластер наверняка спросит мисс Ноулз, приходила ли я смотреть квартиру… Поэтому я поднялась на крыльцо и позвонила.

Изнутри послышались быстрые шаги. Дверь открылась; на пороге стояла высокая и очень худая женщина с жесткими седыми волосами в спортивных штанах и свитере. На ногах у нее были пестрые вязаные домашние носки с мягкими кожаными подошвами. Я уже приготовилась к тому, что она скажет: «Убирайтесь, я не подаю милостыню!» Но вместо этого она весело поздоровалась:

— Здравствуйте!

— Меня зовут Фран Варади, — представилась я. — Меня прислал Аластер.

— Я так и поняла, — ответила Дафна. — Входите, пожалуйста.

Она закрыла за нами парадную дверь и довольно резво зашлепала вперед по коридору. Стараясь не отстать, я озиралась по пути.

То, что я увидела, лишь еще больше убедило меня, что у меня нет никакой надежды. Дом буквально дышал респектабельностью. Мебель старая, но в отличном состоянии и, скорее всего, ценная. То есть антикварная. Узкая лестница с резными деревянными перилами вела куда-то наверх, в невидимые чертоги. Стены на лестнице были увешаны репродукциями со старинными французскими модами. В доме пахло свежесваренным кофе, лавандовым воском и срезанными цветами.

Мы пришли в большую и светлую гостиную окнами в садик. Солнечные лучи высвечивали бесконечные ряды книг на полках. Ну да, ведь хозяйка — библиотекарь! На столе у окна стояла громоздкая старомодная механическая пишущая машинка. Из каретки торчал лист бумаги; рядом лежала стопка распечатанных листов. Похоже, я прервала ее работу. Возможно, это тоже настроит ее против меня.

Дафна Ноулз уселась в кресло-качалку на тростниковой раме, обитое ярко-зеленым кретоном в розовый цветочек, и жестом указала мне на диван. Я мгновенно утонула в мягких подушках, оказалась ниже хозяйки и поняла, что очутилась в невыгодном положении. Дафна, лучезарно улыбаясь, начала раскачиваться в своей качалке. Кресло протестующе поскрипывало.

— Значит, вы и есть девочка Аластера!

В первый ужасный миг мне показалось, что она все перепутала и приняла меня за внучку Аластера, которая умерла. Я с трудом наклонилась вперед и поспешно заговорила:

— Нет, я Фран, которую он…

— Да-да, знаю.

Дафна махнула на меня рукой, и я снова откинулась спиной на мягкие подушки. Надо сказать, встать с такого дивана гораздо труднее, чем сесть на него. Невозможно ни поставить ноги на пол, ни схватиться за что-нибудь руками. Нет точки опоры.

— То, что произошло, очень печально, но жизнь все-таки продолжается. Я верю в переселение душ. — Качалка скрипнула. Я поняла, почему Дафна предпочитает сидеть в ней, а не на диване или не в одном из двух таких же мягких, как диван, кресел.

— Один мой друг тоже в него верит, — ответила я.

Посерьезнев, Дафна подалась вперед и продолжала:

— Видите ли, труднее всех приходится не мертвым. Труднее всех приходится живым, которым надо как-то жить дальше после того, как они потеряли близкого человека. Я советовала Аластеру не беспокоиться за Терезу, но он воспринял случившееся очень тяжело. — Дафна вздохнула и оживилась: — Он сказал, вы хотите стать актрисой?

— Точнее, мечтаю, — добавила я уныло. — Все мы о чем-то мечтаем. Какое-то время я в самом деле ходила на курс актерского мастерства, но пришлось бросить.

— Ах да, — ответила она, покосившись на пишущую машинку. Я гадала, прилично ли спросить, над чем она работает. Но она, не дав мне заговорить, спросила:

— Хотите осмотреть квартиру?

Звякая связкой ключей, она вывела меня на крыльцо, и мы спустились в цокольный этаж.

— Как видите, — продолжала Дафна, — она совершенно отдельная, и в ней есть все, что нужно. Теперь туда не нужно ходить через мою квартиру. Ход заложили кирпичом. — Она отперла дверь, и мы вошли.

Кажется, она решила, что мне захочется осмотреться самостоятельно, потому что осталась на пороге и стала ждать.

Я увидела, что мебель состоит из соснового грубого стола и четырех стульев, а также большого старомодного дивана, обтянутого синим репсом. На низком журнальном столике стоял небольшой телевизор. На полу лежало новое коричневато-серое ковровое покрытие.

Толкнув дверь сбоку, я увидела небольшую ванную, где недавно поменяли сантехнику. Внимательно осмотрела крошечную кухоньку, которую мельком видела снаружи. Как и в комнате, в ней было окошко, впускавшее свет из сада. Пусть снаружи квартирка и ниже уровня тротуара, изнутри кажется, что я почти на первом этаже… Мне понравилось, что на кухоньке есть все необходимое: и изящная маленькая плита, и холодильник.

Должно быть, за такое жилье она запросит безумные деньги. Я была благодарна Аластеру, но он все же многого не понимал. Я знала, что такое жилье мне не по карману.

Из любопытства я вернулась к двери и спросила:

— А зачем возвели ту стенку?

— Там теперь проход в спальню. — Дафна повела меня к двери слева от подвального окошка. Открыла ее, и мы очутились в узком коридорчике, пройдя который попали в квадратную комнатку без окон. То есть без окон в обычном смысле слова. Свет проникал туда через круглое отверстие в потолке, и я поняла, что мы находимся под тротуаром. Эврика!

— Викторианский угольный погреб, — объяснила Дафна. — В наших домах имелись все тогдашние бытовые удобства. Уголь сгружали вниз по желобам, которые закрывались бронзовыми крышками — вы, наверное, обратили на них внимание, когда шли сюда. Прямо в погреб — и не нужно пускать угольщиков в дом. Большинство соседей по-прежнему используют погреба как хранилища для всякого хлама, но я и еще несколько человек сделали на их месте дополнительные комнатки в цокольном этаже. Вот зачем понадобился проход. Раньше попасть туда можно было только через люк с улицы.

Она включила свет. В комнате более или менее умещались сосновая кровать и платяной шкаф. Несмотря на уют, здесь я почувствовала приступ клаустрофобии. Неприятное чувство усиливалось от шарканья шагов над головой. Может, такая комната позволит поторговаться и немного сбить цену? Не всем понравится такая спальня.

— Через стекло ничего не видно, — заверила меня Дафна, наверное решив, что я молчу, потому что меня беспокоит окошко в потолке. — Да и мимо проходит совсем немного народу. Улица у нас очень тихая.

Настало время признания. Я понимала, что не имею права больше морочить хозяйке голову.

— Квартира очень милая, но мне она не по карману. Извините… Спасибо за то, что потратили на меня столько времени и все мне показали.

Дафна склонила голову набок и сразу стала похожа на высокую, тощую птицу.

— Если квартира вам в самом деле нравится и подходит вам, — деликатно ответила она, — мы можем договориться об условиях, которые подойдут нам обеим.

Сердце у меня екнуло. Я сурово приказала ему успокоиться и не начинать волноваться о том, чего не случится.

Дафна провела меня назад, в гостиную, и мы обе сели на синий диван, обитый репсом.

— Видимо, я должна кое-что вам объяснить, — сказала она. — Мне семьдесят один год.

Я выразила удивление; она не выглядела на свой возраст. Дафна только отмахнулась:

— Друзья и родные постоянно вмешиваются в мою жизнь — разумеется, из лучших побуждений. Например, им кажется, что я не должна жить совершенно одна. Не понимаю почему. Я в отличной физической форме и, по-моему, еще не совсем спятила. Но они все зудели и зудели, не давали мне покоя… Поэтому я сделала ремонт в цокольном этаже, расширила квартиру за счет бывшего угольного погреба и даже сделала отдельный вход. С ремонтом я не спешила. Сначала я вовсе не хотела ничего сдавать. Мне делается дурно при мысли, что в моем доме будет жить кто-то чужой, пусть даже в нижнюю квартиру ведет отдельный вход. Но в конце концов ремонтные работы закончились, и мои родственники тут же начали спрашивать, когда же я помещу объявление о сдаче квартиры.

Я ответила им, что никаких рекламных объявлений помещать не буду, а жильца к себе пущу только по рекомендации, причем хорошего человека. Все дружно начали присылать ко мне своих знакомых, но ни один из них не показался мне вполне симпатик, как говорят французы. Между нами совершенно не возникало взаимопонимания. Родственники пытались убедить меня, что взаимопонимание не играет никакой роли — ведь мне даже не придется общаться с жильцами. Но тогда какой смысл пускать в свой дом посторонних? Ведь идея состоит в том, чтобы в случае необходимости я могла быстро позвать кого-то на помощь. И уж если такая необходимость возникнет, вряд ли мне захочется звать на помощь людей, которые мне не нравятся, правда? Поэтому я под разными предлогами отказывала всем.

Дафна замолчала и бросила на меня тревожный взгляд, словно спрашивая, понимаю ли я ее. Я ее прекрасно понимала и так ей и сказала. Родственники и знакомые, пусть и из лучших побуждений, хотели урезать ее личную жизнь и ее независимость. Так как я сама больше всего на свете ценю свою независимость, я прекрасно понимала ее чувства и попыталась ей это объяснить.

Она просияла и энергично закивала:

— Так и думала, что вы поймете! Аластер нисколько не сомневался, что вы — именно то, что мне нужно, но я не спешила радоваться. Хотела подождать и увидеть вас своими глазами. По-моему, вы в самом деле симпатик. Поэтому, если квартирка вам понравилась, давайте договоримся. Вы будете платить столько, сколько сможете.

Я была не в том положении, чтобы отказываться. И потом, я понимала, что лучшего мне вообще никогда не предложат — возможно, за всю жизнь. Впрочем, кое-какие сомнения у меня все же зародились. Во-первых, бесплатный сыр бывает только в мышеловке. И не обязательно придется платить деньгами. Во-вторых, меня сильно смущала подземная спальня. Но обо всем этом можно было поволноваться и потом. Я сказала Дафне, что квартирка мне очень нравится.

— Конечно, старик видел похищение, — сказал Ганеш. — А еще розовых змей, гигантских панд и маленьких зеленых человечков, которые играют на скрипках.

Иногда с Ганешем трудно иметь дело, особенно когда он возвращается от родителей. С вокзала мы отправились прямиком на мою новую квартиру и всю дорогу ругались. Мы продолжали ругаться и дома, поедая подогретое пюре из чечевицы — дал. Только не подумайте, что его приготовила я. Еду привез Ганеш из Хай-Уикема в пластиковом контейнере. Историю Алкаша Алби пришлось повторить бесчисленное множество раз.

— Я верю ему, — сказала я. — Главным образом из-за подробностей. Например, о тряпке, пропитанной хлороформом или еще какой-то дрянью.

Ган отложил вилку.

— Да перестань, такое кто угодно может придумать!

— А еще лента, как у Алисы в Стране чудес…

— Что?

Я объяснила, что это такое.

— Он ведь мог описать девушку как угодно, но такую подробность вряд ли выдумаешь. Он видел ее! И потом, то, что он бродяга, вовсе не значит, что он лишен наблюдательности.

Ган отодвинул тарелку.

— Думаешь, я чего-то не знаю о том старике? Ты ошибаешься. Он вечно ошивается в нашей части города. Просто тебе раньше везло, и ты на него не натыкалась. Тебе повезло еще и в том, что ты познакомилась с ним в хороший день. Он часто проходит мимо магазина дяди Хари. Обычно он пьян в стельку, и чем он пьянее, тем агрессивнее. Ковыляет мимо, потрясая кулаком, пристает ко всем прохожим и угрожает их поколотить. Хари выбегает и закрывает дверь, чтобы он не вломился в магазин.

— Не знаю, зачем Хари вообще понадобилось заводить магазин, — язвительно заметила я. — Ведь он не доверяет никому из покупателей! Того и гляди, наживет себе язву желудка. Почему бы ему не заняться чем-нибудь другим — таким делом, которое не привлекает шпану? В нашем квартале, например, не хватает химчистки.

Ганеш просиял:

— Мы с тобой могли бы…

— Нет, Ган, не могли бы!

— Химчистка — дело хорошее!

— Не выношу запаха химикатов, — решительно возразила я.

Мы возобновили давний спор. Все мы о чем-то мечтаем, как я и сказала Дафне. Ган мечтает о том, чтобы мы с ним вместе открыли какое-нибудь небольшое предприятие. Но при мысли о том, что я буду привязана к месту, меня передергивает. Какая же это мечта? Я прекрасно понимаю, из-за чего так психует Хари. Если мы с Ганешем тоже откроем магазинчик или химчистку, я скоро стану, как Хари, глотать травяные пилюли и доработаюсь до раннего инфаркта. Одна мысль о том, что я буду к чему-то привязана, наполняет меня, как говорят психологи, сильными негативными переживаниями, иными словами, пугает до дрожи.

Сейчас у меня нет ни работы, ни семьи. Зато у меня была — и есть — независимость, которую я ценю все больше и больше, когда вижу, какую цену платят другие за то, что отказались от своей независимости. Вот почему мы так хорошо спелись с Дафной. Ну а если ничем не владеешь, в том тоже нет ничего плохого. Если ты ничем не владеешь, значит, ничто не владеет тобой. Теперь у меня есть приличное жилье, но, кроме крыши над головой, у меня нет больше ничего. Кроме, конечно, такого друга, как Ган, что дорогого стоит.

Но возьмем, к примеру, самого Ганеша. У него целая куча добрых, хороших, любящих родственников. И все они возлагают на него большие надежды. Чужие надежды — тяжелое бремя для любого человека. На меня никто никаких надежд не возлагает — точнее, уже не возлагает. Когда-то на меня возлагали надежды папа и бабушка Варади, но я их подвела. Мне очень стыдно, и я всю жизнь буду жалеть о том, что не оправдала их ожиданий, но поделать с этим уже ничего не могу. Прошлое изменить никому не дано. Можно лишь учиться на собственных ошибках, что тоже нелегко. «Учись на своих ошибках!» — говорят все с разной степенью самодовольства.

«Слушай, приятель! — хочется мне крикнуть, когда кто-то дает мне такой совет. — Мы ошибаемся, потому что мы люди. Мы плохо судим о человеческой натуре, легко поддаемся чужому влиянию, слишком добросердечны себе во вред или просто ленивы. И именно поэтому мы снова и снова наступаем на те же грабли!»

Наверное, можно сказать, что в конце концов повторение своих ошибок превращается в привычку, в образ жизни.

Не хочу сказать, что у меня нет никаких замыслов, надежд, ожиданий, что я ни о чем не мечтаю — называйте как хотите. Все у меня есть. Но до тех пор, пока я никому ничего не должна, кроме себя, Фран Варади, я никого, кроме себя, и не подведу. Мне нравится так жить!

Я встала, собрала тарелки и унесла в крохотную кухоньку. Я злилась, потому что уверяла, будто никто не возлагает на меня никаких надежд, и вдруг поняла, что, возможно, этим занимается Ганеш. Более того, похоже, что и Аластер возлагает на меня надежды. Оба они ожидают, что я так или иначе начну вести упорядоченный образ жизни. То есть включусь в общечеловеческие крысиные бега. А теперь появилась еще и Дафна. Если я не проявлю осмотрительности, скоро все они примутся на меня давить, и тогда мне придется уйти, уехать от них всех.

Но хватит обо мне. Не хочу, чтобы у меня развился психоз.

— Как поживают твои родители?! — крикнула я из кухни, наливая воду в чайник. — Удалось им найти жилье?

— Они осмотрели две квартиры. Сейчас Джей подсчитывает, какую из них они могут себе позволить.

Джей — бухгалтер. Зять-бухгалтер — приобретение очень полезное, и Пателы-старшие охотно прислушиваются к его советам. Однако голос у Ганеша звучал подавленно. Видимо, во всем остальном в Хай-Уикеме все идет далеко не так хорошо. Я вернулась в гостиную. Ган успел убрать со стола и теперь рассеянно слонялся по комнате, ставя всякие мелочи на место.

— Слушай, — сказала я, — они обязательно что-нибудь найдут.

— Ну да, найдут… Либо снимут дом в Хай-Уикеме и потребуют, чтобы я к ним перебрался и работал у них. Либо ничего не найдут, и мне придется остаться здесь с Хари.

— Почему ты не скажешь им, чего хочешь сам? — досадливо спросила я. — Ты ведь не можешь постоянно угождать всем!

Ганеш нахмурился.

— А пока, — отрывисто продолжала я, потому что не хотела, чтобы он хандрил, — как мы поступим с Алби?

Он медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы и круто развернулся кругом — в воздухе мелькнули его длинные черные волосы.

— Никак! Или отведем в полицию — пусть там повторит свой рассказ! Наверное, он уже ничего и не вспомнит. Мы даже не знаем, где он сейчас.

— Ты сам говорил, он постоянно ошивается в нашем квартале. Можно его найти. Он — личность заметная.

— Здесь я с тобой согласен! — Он ткнул в меня пальцем. — Фран, а еще на него совершенно нельзя положиться! Когда похитили… точнее, когда ты предполагаешь, что произошло то похищение?

— Совсем недавно.

— Но когда? — не сдавался Ган.

— Да не знаю я! Придется еще раз его спросить!

Вот почему всю вторую половину дня мы потратили на поиски Алкаша Алби Смита.

Надо ли говорить, что мы его не нашли? Сначала мы вернулись на вокзал Марилебон и стали расспрашивать об Алби служащих, таксистов, стоявших снаружи, и всех, кто, по нашим представлениям, мог находиться на вокзале раньше. Как ни странно, довольно многие сразу понимали, о ком идет речь. Видимо, Алби считался местной достопримечательностью. Но никто не знал, куда он девается, когда не слоняется по вокзалу Марилебон… и не грозит побить прохожих у магазинчика Хари.

— Вот видишь? — с облегчением спросил Ганеш. — Мы сделали все, что могли. Он, наверное, раздобыл себе бутылку, напился и где-нибудь спит. Увидишь его снова, тогда и спросишь. А сейчас мы совершенно ничего не можем поделать. Мне по-прежнему кажется, что он все выдумал. Ты ведь угостила его кофе. Показала слабину. Ему захотелось как-то с тобой расплатиться, вот он и выдумал интересную сказочку. Слушай, мне пора возвращаться в магазин, не то Хари будет волноваться.

— А когда он не волнуется? Надо сообщить в полицию.

— Фран, брось! Тебя вышвырнут из участка не дослушав. Ты ведь ничего не видела своими глазами. И про то, что Алби что-то видел, знаешь только с его слов. Будем смотреть правде в глаза: старик вряд ли покажется копам надежным свидетелем!

Спорить с Ганешем я не собиралась. Даже когда он в хорошем настроении, спорить с ним почти невозможно. Ганеш всегда рассуждает совершенно здраво. И чем разумнее он рассуждает, тем меньше мне хочется с ним соглашаться. Поэтому я его отпустила. Но не собиралась бросать начатое. Так легко я не сдаюсь! Надо хотя бы попытаться рассказать о случившемся. Поэтому я отправилась в полицейский участок.

Вопреки тому, что думают обо мне некоторые, я ничего не имею против наших доблестных стражей порядка. Правда, иногда кажется, что они имеют что-то против меня, но это их проблема. Наши отношения совсем испортились, когда у меня не было постоянного места жительства. Но даже сейчас, когда место жительства у меня имеется, со мной обращаются так, будто у меня богатое криминальное прошлое, чего на самом деле нет, могу добавить. Ган говорит: а чего я ожидала, если разгуливаю в дырявых джинсах и со стрижкой, которую, похоже, сделали газонокосилкой? Наверное, не помогает делу и моя вспыльчивость — ведь копы иногда бывают такими тупыми и непонятливыми! Я начинаю с ними спорить, а стражам порядка не нравится, когда с ними спорят… И все-таки, как правило, я полицейских не обижаю и надеюсь, что они не будут обижать меня.

Мой добровольный поход в полицейский участок оказался неправильным решением. Я сразу оказалась там не в своей стихии и, наверное, выглядела так, словно пришла сознаваться в том, что я — камденский убийца с бензопилой.

В участке царила тишина. За стойкой сидел пожилой дежурный сержант и пил чай из кружки, на которой было написано «Джордж». Чуть поодаль толстуха в красном плаще и черном берете жаловалась женщине-констеблю на соседа — как мне показалось, уже не в первый раз.

— Он нарочно разгуливает голым у меня на глазах! — говорила толстуха. — Каждый вечер подходит к окну!

— Мы навели справки, — ответила женщина-констебль. — Кроме вас, никто из соседей на него не жалуется, а он все отрицает.

— Каждый вечер! — не сдавалась толстуха. — И на нем нет ничего, кроме бейсболки!

Дежурный сержант, заметив, что я внимательно прислушиваюсь, поставил кружку и спросил:

— Да?

Я извинилась за рассеянность и сказала, что пришла дать показания.

— Вам к сержанту Хендерсону, — ответил дежурный. — Подождите вон там, посидите. Кстати, вы опоздали. Вы должны были явиться утром, ровно в десять.

— Почему я не могу дать показания вам? — удивилась я. Похоже, у сержанта сейчас не было других дел, кроме чаепития и, как я заметила, решения кроссворда.

— Все отпущенные условно-досрочно должны отмечаться каждый день, — ответил он, — у сержанта Хендерсона. Вами занимается он.

Я объяснила — очень сдержанно, учитывая, что он меня оскорбил, — что я пришла вовсе не отмечаться, а сообщить о преступлении.

— Что еще за преступление? — с подозрением спросил дежурный. — Кража? Безбилетный проезд?

— Ничего подобного. Дело куда серьезнее. — Он просветлел, и я быстро добавила: — Хотя я сама ничего не видела.

Мои последние слова все испортили. Сержант уже взял было ручку, но, услышав мои последние слова, положил ее и наморщил лоб. В моей душе крепло подозрение, что Ганеш был прав.

Я решила, что не дам ему перебить себя, и постаралась как можно быстрее передать ему рассказ Алби.

Женщина, которая явилась жаловаться на соседа, наконец проявила ко мне интерес. Она даже перестала спорить с женщиной-констеблем и всем телом развернулась ко мне.

Судя по виду дежурного сержанта, он сильно жалел, что ему еще далеко до пенсии.

— Так, давайте-ка уточним, — сказал он. — Какой-то старик, с которым вы случайно познакомились на вокзале, сообщил вам, что стал свидетелем похищения. Почему он сам не пришел в полицию?

— Потому что он живет на улице, — объяснила я, — и лишние неприятности ему ни к чему.

Сержант театрально закатил глаза:

— Живет на улице? Вот теперь мне все ясно! И как его зовут, вы, скорее всего, не знаете… Давайте посмотрим правде в глаза. Мы не можем открывать дело на основании того, что вы только что мне сообщили. Половина этих старых бродяг сумасшедшие. Мягко выражаясь, живут в своем мире. Потому что пьют все, что горит. На то, что они принимают внутрь, невозможно даже смотреть без рези в глазах. Мы с вами сразу же отравились бы. Они утратили всякую связь с реальной жизнью. И даже если в его словах есть доля истины, у всех таких старых пьяниц нелады со временем. Они говорят, например, что то или иное событие произошло вчера, а оказывается — сорок лет назад. Конечно, если вы знаете, как его зовут, мы попробуем разыскать его и все проверить.

В целом сержант, конечно, был прав. Но мне не верилось, что выпивка погубила Алкаша Алби, несмотря на его кличку. Я знала, что прикончило Алби как личность. Он выпал из обычного мира в тот день, когда ему пришлось расстаться с Фифи, Мими и Чау-Чау. Какая-то добрая женщина забрала собак и обещала найти для них новые семьи. Но с тех пор он каждый день гадает, что на самом деле случилось с его пуделями (к тому же один из них, скорее всего, был псом-алкоголиком).

— Вообще-то я знаю, как его зовут, — гордо ответила я, уверенная, что произведу на сержанта впечатление. — Алберт Антони Смит!

Да, мои слова действительно произвели на него сильное впечатление. Он выронил ручку и громко расхохотался:

— Что?! Старый Алкаш Алби угостил вас своей сказочкой? Ну надо же, я столько времени вас слушаю, а оказывается, речь идет о байках старого Алкаша! — Сержант доверительно склонился ко мне: — Слушайте, мы отлично знаем старика Алби. Трезвым он вообще не бывает. Его можно назвать только более или менее пьяным — зависит от градуса. Дорогуша, он никогда ничего не видел, вы уж мне поверьте!

— Когда он со мной говорил, он не был пьяным, — возразила я. — Он пил кофе.

— Значит, это случилось с ним в первый раз! Чтобы старый Алкаш Алби пил что-то негорючее?

— Я сама угостила его кофе, — не сдавалась я. — И знаю, что именно он пил. По-моему, он в самом деле видел то, о чем мне рассказал!

Сержант добродушно улыбнулся мне, как улыбаются дурачкам, всю жизнь пребывающим в блаженном неведении:

— Послушайте, дорогуша. Ему только кажется, будто он что-то видел. Он и вас убедил, что в самом деле что-то видел. Может, старик и сам верит в свою историю. Но Алби много чего видит, когда он в подпитии. Галлюцинации у него, ясно? Возможно, он и не был пьян, когда вы с ним говорили, но поверьте, в ту ночь, когда он, как он утверждает, видел похищение, он наверняка был пьян в стельку. Так что не волнуйтесь. Ничего не случилось.

— Вот так они говорят всегда! — обратилась ко мне толстуха тоном человека, который успел настрадаться от недоверия стражей порядка. — А я, между прочим, видела его так же ясно, как сейчас вас, и на нем ничего не было!

Женщина-констебль решительно сказала:

— Миссис Парриш, по-моему, вы ошибаетесь, вы приходите сюда уже в третий раз за неделю! Мы здесь, видите ли, очень заняты! Я переговорю с социальным работником.

— Вот видите, с кем нам приходится иметь дело? — хрипло прошептал мне сержант. — Она через день является сюда и жалуется на соседа. А все от одиночества!

Возможно, это меня и доконало: мысль о том, что меня ставят на одну доску с психопаткой, которая видит в каждом окне голых мужчин. Кроме того, в душе зародилось подозрение, что сержант прав насчет Алби.

Я почувствовала себя полной дурой, но попыталась сохранить хотя бы остатки гордости:

— Послушайте, я знаю только то, что он мне рассказал, и пришла сообщить об этом. Похищение — тяжкое преступление, ведь так? Ваш долг — все проверить! Во всяком случае, я веду себя как законопослушная гражданка и хочу, чтобы вы записали в журнал все, что я сообщила вам!

Кое-что о полицейских участках известно и мне. Дежурные обязаны записывать в особый журнал сведения обо всех происшествиях, о которых им сообщили.

Добродушная улыбка тут же исчезла с лица сержанта.

— Если бы вы знали, сколько нам приходится заниматься бумажной волокитой, вы бы не просили меня напрасно тратить драгоценное время и записывать бред Алкаша Алби!

Но я не уходила, и сержант вздохнул:

— Хорошо. Сделаю из себя посмешище. А вас как зовут?

Я сказала, как меня зовут, и продиктовала свой адрес.

— Вы хотя бы предположите, что такое могло случиться! — взмолилась я.

— Непременно, мадам! — насмешливо ответил он. — Обзвоню все газеты и передам, чтобы не занимали первую полосу… и так далее.

Я уже ушла, а толстуха все жаловалась на то, что к ней пристают эксгибиционисты. Второй регулярно досаждал ей на автобусной остановке…

Выйдя из участка, я испытывала злость, досаду, смущение — и теперь уже решимость довести дело до конца. Мне по-прежнему казалось, что Алби рассказал правду, и больше всего на свете хотелось доказать, что именно так все и было. Стыдно признаться, но порыв стереть с лица сержанта самодовольную ухмылочку оказался в тот миг гораздо более мощным стимулом для моего расследования, чем желание спасти невинную жертву похищения. О ней я тогда почти забыла. Не совсем забыла, но не она занимала мои мысли. Надеюсь, вы меня понимаете.

Подойдя к дому, я немного остыла и вспомнила, что кое-кому грозит серьезная опасность, и только я оказалась неравнодушной и испытываю потребность помочь этому кому-то. Пусть я и считаю себя свободной от всяких обязательств, это не значит, что у меня нет совести. Надо непременно разыскать Алби и заставить его повторить его рассказ. Может быть, его затуманенная голова выдаст еще какие-нибудь подробности. Чем больше времени пройдет после похищения, тем вероятнее, что он все забудет.

Надо же попытаться как-то помочь похищенной девушке. Но сейчас я понятия не имею, как разыскать очевидца, тем более непонятно, как освободить жертву. Ничего, будем разбираться с проблемами по мере их поступления.

Вечерело, ветер утих. Погода наладилась. Может быть, завтра будет уже не так хорошо. Мне хотелось бы бродить по улицам в хорошую погоду. Я вошла в квартиру. Лучшие детективы начинают расследование с чашки чаю.

Глава 3

В тот вечер Ганеш явился к половине девятого и забарабанил в мою дверь условным стуком.

— Хари все волновался, не украли ли деньги из кассы, и пересчитывал их целую вечность. Наконец-то все закончилось — до завтра. — Он ссутулился на синем репсовом диване и вытянул ноги в направлении к мерцающему экрану маленького телевизора. Вид у него был усталый.

Хари открывал магазин рано утром из-за газет, но закрывался ровно в восемь, обычно минута в минуту. Конечно, не закрывая магазин допоздна, можно заработать лившие деньги, зато возрастает риск неприятностей со стороны малолеток, которые сбиваются в шайки и бродят по кварталу, высматривая, что плохо лежит. Позже опасность исходит от хамоватых завсегдатаев пивных, которые нехотя расходятся по домам после закрытия. Для таких владельцы мелких магазинчиков — естественная добыча. Хари предпочитал не рисковать.

Либо из-за старости, либо оттого, что мы находились под землей, телевизор принимал плохо, изображение двоилось. Где-то на уровне локтя диктора колыхался его призрачный двойник. Ганеш как будто ничего не замечал. Может быть, просто смотрел на движущиеся фигуры, но ничего не видел.

— Хари меня допек, — сказал он. — Боюсь в скором времени совсем от него спятить. Сегодня заставил меня пересчитывать упаковки с мятными пастилками. Нет, я не хочу сказать, будто мятные пастилки не воруют. Шпана тащит все просто из принципа. Для половины из них это просто игра. Но таскать мешки с картошкой и то было легче!

Если Ганеш пришел к такому заключению, значит, он действительно на пределе.

— Картошку хотя бы никто не ворует…

Я рассказала ему, что побывала в полиции; видимо, но моему тону он догадался, какой я там имела успех.

Ганеш буркнул:

— А что я тебе говорил?

Его слова не утешили, а, наоборот, разозлили меня.

— Опускать руки я не собираюсь! Завтра же пойду искать Алби. Ведь где-то же он есть!

Ганеш встрепенулся:

— Фран, нельзя же заглядывать во все подъезды и расспрашивать алкашей и психов!

Я возразила: не все, кто спит на улице, сумасшедшие и маньяки. Было время — тогда мне пришлось особенно туго, — я сама ночевала под открытым небом.

Мне еще повезло, потому что спать на улице мне пришлось всего одну ночь. Тогда я была совсем юная; случилось это вскоре после того, как бабушку Варади забрали в дом престарелых. После папиной смерти она оставалась моей единственной родственницей; у нее я и жила. Но квартира, в которой мы жили, сдавалась на ее, а не на мое имя, и хозяин тут же выставил меня. Пришлось идти на улицу, со своими пожитками в рюкзаке. Думаю, на мою судьбу домовладельцу было наплевать.

Тогда стояло лето, и я думала — будучи невинной или глупой, это уж как хотите, — что спать на улице, возможно, не так плохо, если пойти в ближайший парк. До того, как покинуть дом, я незаметно для хозяина выбралась на задний двор и стащила кусок брезента из сарая, чтобы поставить палатку. Наверное, вообразила себя героиней из «Великолепной пятерки».[1]

Я совсем забыла, что по ночам парк запирают, и это была только первая трудность. Пришлось перелезать через ограду. Потом выяснилось, что не одна я такая умная. Все скамейки оказались заняты, и у каждого кустика имелся хозяин. На чье-то общество я тоже не рассчитывала.

Многие из тех, кто проводил ночи в парке, оказались нездоровыми во многих смыслах слова. До меня быстро дошло, какой опасности подвергаюсь, и я оставила мысль о палатке. Вместо этого я завернулась в свой брезент, как в доспехи, заползла в самую середину большой клумбы и провела ужасную бессонную ночь среди роз сорта «флорибунда». Я твердила себе: если кто-нибудь попробует напасть на меня, он не сможет приблизиться бесшумно, и я сразу все пойму.

На следующий день мне повезло. Я случайно встретила на улице знакомого, с которым мы вместе занимались на курсе актерского мастерства. Знакомый привел меня в сквот, где жил сам. Мне нашлось там местечко. Дом, который мы самовольно занимали, был предназначен к сносу. Стекла в окнах были выбиты, половицы сгнили, зато там было сухо и безопасно. Поверьте мне, никто из тех, кому не приходилось ночевать на улице, не может по-настоящему оценить, что такое «сухо» и «безопасно».

То был первый из многих сквотов, в которых мне довелось пожить. Я дала себе слово, что больше не повторю своей ошибки и не стану ночевать на улице. На ту ночевку в парке я смотрела как на низшую точку падения. По сравнению с ней все казалось не таким уж плохим, как бы туго мне ни приходилось. В общем, моя жизнь постепенно налаживалась.

Мы с Ганом немного поссорились из-за Алби. В конце концов он сказал:

— Слушай, старик ведь сам сказал тебе, что в холода он целыми днями торчит в метро, а сейчас как раз холодно. Так что вряд ли ты его найдешь — если только тебе не хочется с утра до ночи кататься в подземке.

— А может, он вернулся на вокзал. Пусть даже не на Марилебон, на какой-нибудь другой. Может, на Паддингтонский перебрался? Он ведь на линии Бейкерлоо. Если его вышвырнули из метро на вокзал Марилебон, ему достаточно было спуститься к поездам, проехать две остановки в северном направлении и снова попытать счастья.

— Прочесывай все вокзалы, если хочешь, но, если его там не будет, больше ничего не предпринимай до вечера. После работы я присоединюсь к тебе, и мы вместе обойдем все окрестные подъезды. Вечером мы его скорее найдем… Ну что, договорились?

На том мы и порешили. Ганеш успел немного развеселиться и предложил спуститься поужинать в закусочную, где подавали печеную картошку.

Закусочной заправлял считавший себя в Лондоне ссыльным шотландец по прозвищу Куряка Джимми. Кстати, картошка у него тоже была не местная, а кипрская. Если хотите узнать, за что Джимми получил свое прозвище, посмотрите на его оранжевые пальцы и ногти цвета красного дерева. Правда, надо отдать ему должное, при посетителях Джимми не курит. Он выходит в коридорчик, куда можно попасть из общего зала через узкую дверцу за прилавком.

Картошку в закусочной подают с начинкой по выбору, правда, выбор невелик: сыр, чили кон карне — то есть фарш с острым перцем и фасолью — и печеная фасоль, причем две последние начинки подозрительно похожи по вкусу. Несмотря на бесконечные разговоры о превосходной шотландской говядине, думаю, Джимми готовит чили кон карне, просто добавив в печеные бобы бульонный кубик и щепотку порошка карри.

В тот вечер, когда мы пришли, в зале сидел только один растерянный клиент; он уныло сгорбился над угловым столиком и педантично исследовал содержимое своей тарелки, разрезая печеную картофелину на маленькие бесформенные кучки пюре и бобов. Смотреть на него было все равно что следить за человеком, который боится проглотить счастливую серебряную монетку, запеченную в рождественском пироге. Возможно, он заказал картошку чили кон карне и сейчас искал мясо. Оптимист! Я мысленно пожелала ему удачи.

Джимми принял у нас заказ и взял деньги. Джимми всегда берет деньги вперед, до того, как вы увидите свою печеную картофелину. Потом он вручил нам карточку с номером, несмотря на отсутствие очереди, и велел садиться, куда мы хотим.

Мы выбрали один из нескольких засаленных столиков, я положила на столешницу карточку с номером, вытерла сиденье стула и села. Ган положил руки на стол, сдвинув карточку, и сказал:

— Я вот все думаю.

— О чем? — спросила я.

— Допустим, старик действительно видел похищение. Значит, кто-то пропал, так? Жертва, я имею в виду. Возможно, полиция еще не в курсе, но кто-то ведь знает, что девушка пропала! Ее должны хватиться.

— Продолжай… — кивнула я.

У нас было достаточно времени, чтобы все обсудить. Джимми скрылся в коридорчике, и сразу сквозь щель в пространство за прилавком повалили клубы сизого дыма. Я обрадовалась, что Ганеш сменил гнев на милость и наконец начал воспринимать Алби всерьез. Люблю, когда Ганеш подключается к решению той или иной задачи, потому что его рассуждения обычно оказываются разумными.

Так получилось и сейчас. Он прав. Домашняя девушка, которая живет в лоне любящей семьи, не может ни с того ни с сего взять и исчезнуть. Никто не заметит, если исчезну я, кроме Ганеша и, может быть, Дафны. Хотя Дафна, возможно, подумает, что я просто ушла. А если Ган уедет жить в Хай-Уикем, о моем исчезновении он узнает очень не скоро. Неприятная мысль! Фран Варади, девушка, по которой никто не скучает…

— Возможно, похитители сказали ее родным: не звоните копам, а то хуже будет. Родственники, может быть, надеются, что справятся сами.

В словах Ганеша, как всегда, имелось рациональное зерно. Возможно, именно поэтому дежурный сержант отнесся к моим словам так равнодушно. Если бы он знал, что на его участке похитили человека, рассказ Алби, независимо от того, кем он был, сильно всколыхнул бы их всех.

Звякнула микроволновка. Джимми, окруженный клубами дыма, вышел из коридорчика, похожий на инопланетянина в дешевом кино, достал картошку, подошел к нам и царственным жестом поставил перед нами тарелки.

Картофелины были настоящими великанами: пережаренными до светло-коричневого цвета насквозь, с пересохшей шкуркой, сморщенные, тускло мерцающие, как глаза у носорога. Сыр в моей начинке совсем расплавился и превратился в ярко-желтую клейкую лужицу; он залил и салат, который полагался на гарнир. Надо было заказать с бобами, как Ганеш.

— Вот, пожалуйста — кстати, я положил вам побольше салата, — указал Джимми.

Да уж, удружил так удружил. Два ломтика недозрелых помидоров и три ломтика увядшего огурца плавали в желтом сырном море вместе со сморщенным, прозрачным салатным листиком.

— И начинки положил двойную порцию! — с видом необычайной щедрости продолжал Джимми, как будто он — президент Франции и награждает нас орденами Почетного легиона.

Мы испуганно поблагодарили его, боясь, что такая щедрость неспроста. Так оно и оказалось.

Джимми облокотился о стол, обнажив ужасно волосатые предплечья, и обратился ко мне:

— Я все надеялся, что ты зайдешь, дорогуша. Ты ведь у нас актриса, так?

— Д-да… — ответила я. — Но пока не вступила в профсоюз.

— Для того, что я хочу тебе предложить, никакой профсоюз не нужен. У меня есть для тебя работенка!

Ганеш в виде шутки спросил:

— Ей что, придется одеться картошкой и бегать по улице, рекламируя вашу закусочную?

Я сразу пожалела, что он так сказал, потому что такой вариант не приходил в голову Джимми, зато задумался над ним сейчас. Он наморщил лоб.

— А знаешь, неплохая мысль! Может, в другой раз, а?

— Ну уж нет! — отрезала я. Даже за лишнюю порцию салата и сыра.

— В общем, твой дружок почти угадал. Хочешь стать моделью?

— Мне придется раздеваться? — спросила я, потому что, когда предлагают «стать моделью», обычно имеют в виду именно это. Нет, я вовсе не ханжа и не отличаюсь излишней стыдливостью, если речь идет о настоящем искусстве. Но раздеваться на крошечной сцене перед толпой пьяных зрителей, заскочивших по-быстрому пообедать, по-моему, все-таки не искусство. Я сказала Джимми: если он имеет в виду нечто в этом роде, может сразу забыть.

Он даже обиделся:

— Нет, нет, речь не обо мне. У меня есть один знакомый, молодой парень. Его зовут Ангус, и он художник. Он шотландец, как и я. Сейчас ему очень нужны наличные, и я взял его на работу. Он работает по утрам, моет зал, убирает со столов и все такое. Своим искусством он пока ничего не зарабатывает. Но настроен серьезно. И потом, он оч-чень талантливый. — Джимми кивнул и помолчал, давая нам усвоить сказанное.

Ганеш недоверчиво сдвинул брови и переключил внимание на еду.

Но Джимми сосредоточился на мне:

— Вот, понимаешь, в чем дело. Парню нужна натурщица, модель. Одна была, но она его подвела. Сломала ногу, бедняжка, и теперь лежит со стальной спицей в лодыжке. А он уже договорился насчет выставки и попал в затруднительное положение.

Я все понимала, но по-прежнему была полна подозрений и заметила, что кругом достаточно профессиональных натурщиц. Джимми ответил, что дело не только в этом. Мне придется не только сидеть на стуле и терпеть, чтобы меня рисовали. Короче говоря, не соглашусь ли я зайти сюда завтра утром, часов в десять? Тогда Ангус как раз освободится; он уже закончит мыть полы и все сам мне объяснит. Он же, Джимми, со своей стороны, положа руку на сердце может обещать мне, что все абсолютно законно и за работу мне заплатят.

Мне нужны были и работа, и деньги, поэтому я согласилась прийти в десять утра и познакомиться с талантливым художником. И все же я настояла на том, что ничего не обещаю. Мне и раньше предлагали кое-что сделать за плату. И потом, если Ангус сейчас вынужден мыть полы в закусочной у Джимми, вряд ли у него много лишних денег и, следовательно, возможностей платить натурщицам.

— Не соглашайся! — посоветовал Ганеш, когда Джимми вернулся за прилавок.

Совет был хорош, но, как всегда, если Ганеш советовал мне чего-то не делать, я поступала наоборот.

Мы не спеша отправились домой — ко мне домой то есть. Было половина одиннадцатого, и в пивные набились пьяницы, которые спешили выпить последнюю пинту до одиннадцати, когда закрывались все местные пабы. В «Розе» в конце улицы все окна были открыты, несмотря на холодную ночь; надо было выпустить дым и пар произведенный толпой выпивох.

«Роза» — подлинный кусочек старого Лондона, сохранившийся почти в первозданном виде. Здание снаружи и изнутри выложено коричневой плиткой, теперь здесь уже не было земляного пола, посыпанного опилками, зато атмосфера сохранилась та же — откровенно дешевая и низкопробная. Все остальные питейные заведения в округе облагородили, и теперь в них ходит «чистая публика», «всякие хлюпики» или «одни гомосеки». Мнение зависит от того, кто вы такой — агент по недвижимости или завсегдатай «Розы».

Старая пивная полна жизни. В ту ночь там исполняли живую музыку. Либо что-то пошло не так со звуком, либо группа оказалась хуже обычного. Между взрывами хохота, неодобрительным ревом и — время от времени — звоном бьющегося стекла из зала доносились нестройные вопли и фальшивые гитарные аккорды. В общем, в «Розе» все шло как обычно. Как ни странно, серьезных неприятностей «Роза» никому не доставляет. Владелец нанял барменами двух боксеров-профессионалов, которые бдительно следят за порядком. Женщин за стойку «Розы» не допускают.

Кроме того, в «Розе» не подают никакой еды — разве что соленые орешки или картофельные чипсы. У них честное питейное заведение, а вовсе не какой-то вшивый ресторан, как любит объяснять владелец, если какой-нибудь случайно забредший чужак попросит меню. Предвкушая ночной исход несытых, но пьяных завсегдатаев, на позицию к пивной уже выдвинулся автобуфет, хозяин которого предлагал хот-доги. В нашу сторону неслись клубы едкого дыма. Рядом со своей передвижной закусочной владелец поместил плакат, гласивший: «Три хот-дога по цене двух! Идеальная цена!»

Лично я считаю, что завсегдатаям «Розы» к тому времени, как они выходят на то, что считается здесь свежим воздухом, такая высшая математика уже не под силу.

— Эй, Дилип, привет! — окликнул Ганеш владельца автобуфета. — Как дела?

Торговец хот-догами выпрямился. Самым примечательным в нем было квадратное телосложение — в ширину такой же, как в высоту, крепкий, как кирпичная стена, с моржовыми усами.

— Вот, видите? — спросил он, указывая на плакат.

Мы, как положено, восхитились его деловой сметкой. Ганеш робко поинтересовался:

— С чего вдруг распродажа?

— Пусть думают, что кое-что получают даром, — ответил Дилип. — В наши дни только так и можно делать дела!

Они с Ганешем принялись обсуждать общий спад экономики, какой бы ни была его природа. Словно иллюстрируя их рассуждения, к автобуфету подошли две малолетние проститутки. Вид у обеих был довольно унылый; видимо, клиент не шел. Одна щеголяла в красных легинсах в обтяжку — не слишком удачный выбор, потому что ноги у нее были костлявые, а бедра не отличались от лодыжек. Привлекательными они были не более чем две спички. На ее напарнице была короткая юбка, ее ноги в кружевных колготках служили разительным контрастом с ногами девицы в красных легинсах: они раздувались на икрах и сужались к непропорционально узким лодыжкам, напоминая две перевернутые пивные бутылки. Наряд девицы дополняла серебристая куртка. Навскидку я дала бы девчонке в красных легинсах лет тринадцать, а ее подружке — четырнадцать.

Они устроились у стены; девчонка в красных легинсах достала карманное зеркальце и начала разглядывать прыщик на подбородке.

— Ты только посмотри! — захныкала она. — Они прям как знают, когда я выхожу на работу!

— Попробуй замажь той зеленой замазкой, — посоветовала Серебряная Куртка.

— Да кто меня снимет с зеленой-то рожей? — обиделась ее напарница.

— Да ладно тебе, это основа, только зеленая. Намажься сверху, как обычно, и ничего зеленого не будет, когда закончишь.

— Врешь! — возразила прыщавая по-прежнему недоверчиво.

Я могла бы кое-что рассказать им обеим о сценическом гриме, но Серебряная Куртка бросила на меня озадаченный взгляд. Наверное, решила, что я тоже промышляю их ремеслом и составляю конкуренцию.

Я отошла подальше от них — и от придушенных звуков, издаваемых группой в баре. Чуть в стороне стояли припаркованные машины. Может быть, они принадлежали жильцам верхних этажей над ближайшими магазинами, а может, завсегдатаям «Розы». Вдруг я заметила старую «кортину» с длинной белой царапиной на крыле и подошла к ней.

Таких машин, наверное, целая куча. Но только не в нашем квартале… Я нагнулась, заглянула в салон через окошко и встретилась с выпученными глазами кота Гарфилда на шторке. Пригнувшись ниже, чтобы не смотреть в его протянутые лапы, я разглядела нечто вроде отверстия на том месте, где положено было находиться автомагнитоле. Ничего необычного для большого города. Дворники, антенны, хромированные эмблемы, магнитолы… отсутствие, а вовсе не наличие таких предметов роскоши считается обычным, если вы оставите машину без присмотра.

Несмотря на то что машину можно было назвать развалюхой и ее как будто уже ограбили, наклейка на стекле предупреждала, что в машине установлена охранная сигнализация. Видимо, на одного Гарфилда владельцы не полагались.

Я, правда, знала, что не все наклейки настоящие. Интересно, что будет, если подергать дверцу… Я робко потянулась к ней.

— Фран! — окликнул меня Ганеш. — Зачем ты слоняешься вокруг этой раздолбанной тачки?

Я поманила его к себе. Не говоря ни слова, указала на машину. Когда до него дошло, что означают марка и царапина, я добавила:

— И цвет подходящий.

Ган окинул «кортину» скептическим взглядом.

— Скорее всего, ее владелец живет где-нибудь здесь. — Он показал на окна верхних этажей ближайших к нам зданий. — А тебе когда-нибудь приходило в голову, что, если она все время здесь стоит, Алби мог ее просто запомнить? Когда ему понадобилось описать машину для сказочки, которую он тебе рассказал, он выбрал ее. Это не значит, что на ней уехали похитители.

Но у меня в душе крепла уверенность. Уверенность в том, что машина именно та.

— Ган, это она. Та машина, которую мы ищем.

— Нет, — решительно возразил Ганеш. — Мы ее вовсе не ищем! Ты — может быть. Я — определенно нет.

Мне не хотелось сдаваться.

— Твой приятель Дилип постоянно здесь работает? Если да и если машина принадлежит завсегдатаю, он наверняка тоже ее запомнил. Иди и спроси его!

Ганеш сунул руки в карманы и обреченно зашагал к автобуфету. Дилип успел скрыться в фургоне и готовился к ночному наплыву покупателей. Они обменялись несколькими словами, и Ганеш вернулся:

— Дилип ее не помнит.

— Значит, ее хозяин сейчас в пивной. Давай выясним, кто он!

Ветер усиливался. Он теребил длинные черные волосы Ганеша и стучал по плакату Дилипа, который упал надписью вниз на тротуар.

Гаи нагнулся и поднял плакат. Он установил его между бортом фургона и бордюром, чтобы не падал, и подошел ко мне:

— Что думаешь делать? Проболтаемся здесь до закрытия? Возможно, мы напрасно потратим время, а сейчас холодает.

Я отметила угрожающие нотки в его голосе.

— Если ты не боишься, есть более быстрый способ выманить его оттуда.

— С ума сошла? — Ган пришел в ужас. — Что мы скажем, когда он выбежит из пивной с парой приятелей и обвинит нас в том, что мы пытались взломать его тачку?

— Мы скажем, что увидели, как по улице убегают малолетние хулиганы. Мы просто стояли у фургона с сосисками и болтали с Дилипом. Мы ничего не замечали, пока не услышали шум, а потом увидели шпану.

— Нет! — решительно возразил Ганеш.

Все-таки наклейка оказалась не фальшивой! Развалюха в самом деле стояла на сигнализации, и она сработала, да еще как! Но я не предусмотрела одного. Из-за шума и грохота в пивной воя сигнализации никто не услышал. В результате никто не вышел, чтобы выключить проклятую штуковину.

Зато в окнах квартир ближайших домов стал зажигаться свет. Вскоре разъяренные жильцы, одетые, полуодетые и совсем раздетые, принялись вопить, чтобы кто-нибудь выключил поскорее этот чертов вой.

— Ты все начала, — сказал Ган. — Что теперь будем делать?

Дилип, стоявший за прилавком своего автобуфета, посоветовал:

— Бегите отсюда, и как можно быстрее. На вашем месте я бы так и поступил. Я скажу им, что машину пытались вскрыть малолетки.

Но я понимала, что другой такой возможности у нас не будет. Велела Ганешу подождать, а сама решительно толкнула дверь «Розы».

Зал плавал в клубах сизого дыма; кислорода здесь не было совсем. Стоя на пороге, я не видела стойки. И невыносимо воняло смесью пивного перегара, табака, дешевого лосьона после бритья и пота. Я некоторое время постояла у входа, хватая ртом воздух и вытирая слезящиеся глаза.

Смутно, сквозь густую завесу дыма, я разглядела приподнятую сцену на противоположном конце зала. Там-то и расположилась группа. К счастью, они как раз закончили играть и разбирали аппаратуру. Стены пожелтели от никотина, а тюлевые занавески (да-да, тюлевые, и пусть никто не говорит, что владельцы «Розы» не умеют ценить прекрасное!) давно стали серовато-коричневыми. Ковровое покрытие настолько выцвело, что невозможно было определить, какого оно было цвета и какой на нем раньше был узор. На полу валялись смятые окурки; ковровое покрытие украшало столько прожженных дыр, что хозяева, наверное, перестали обращать на них внимание.

Я бочком пробралась к стойке и попыталась привлечь к себе внимание одного из двух мускулистых барменов — безрезультатно. Оба спешили побыстрее исполнить последние перед закрытием заказы, а я находилась в конце очереди. И потом, в «Розе» не любили, когда женщины подходили к стойке. Здесь уважают традиции. В зале вообще находилось сравнительно мало женщин, да и те немногие были настроены воинственно и хрипло кричали, чтобы их услышали.

На уроках сценической речи первым делом учат не орать. Главное — яркое звучание. На курсе актерского мастерства ставят дыхание, учат искать опору в теле, дышать с помощью диафрагмы… Каждое слово должно быть слышно в последнем ряду галерки.

— Кто хозяин синей «кортины» с царапиной на крыле? — пропела я в лучших традициях шекспировских трагедий. Генри Ирвинг[2] бы мною гордился.

Все получилось. Наступила короткая пауза. Все повернулись в мою сторону. Лица в дыму казались мне размытыми пятнами. Один из барменов спросил:

— В чем дело, дорогуша?

Дело не в том, что он меня расслышал. Он не мог поверить, что услышал меня — особенно учитывая мою комплекцию: моя голова едва доставала до барной стойки.

Я повторила вопрос нормальным голосом, добавив:

— Вокруг нее ошивается какая-то шпана.

В доказательство моих слов снова взвыла сигнализация. Теперь, в наступившей тишине, ее услышали все.

— Мерв! — крикнул кто-то. — А это, случайно, не твоя тачка?

Толпа заволновалась и расступилась, как воды Красного моря перед израильтянами. Ко мне двинулась какая-то мощная фигура, и я сразу показалась себе маленькой христианкой, которая очутилась лицом к лицу с очень крупным и очень голодным львом.

Мерв был высоким, мускулистым блондином, похожим на кусок свиного сала. Такие, как он, считают обязательным в любую погоду ходить в майке без рукавов, демонстрируя мускулистые руки, от запястий до плеч покрытые татуировками. Татуировки на одной руке выдавали его интерес к гробам, черепам и кинжалам. На другой я увидела старомодную пушку и слово «Канониры», наколотое прописными буквами. Я сразу поняла: если Мерв и способен на преданность, в чем я сомневалась, его сердце безраздельно принадлежало футбольному клубу «Арсенал». Его почти белые волосы были подстрижены чуть-чуть не под ноль. Круглые глаза имели цвет шифера. Брови и ресницы полностью отсутствовали… Но больше всего меня обеспокоило вовсе не выражение его глаз, а полное его отсутствие. В двух стеклянных шариках и то больше жизни. Я сразу поняла, что столкнулась с настоящим зомби.

Впрочем, зомби оказался говорящим.

— Что там с моей тачкой? — буркнул он.

— Какие-то малолетки… — Голос у меня сел. — Хотели, наверное, угнать и покататься…

Он отпихнул меня в сторону и зашагал к выходу. Споткнувшись, я отлетела к стойке и довольно сильно ударилась. Толпа снова сомкнула ряды. Бармены снова принялись энергично разливать пиво, а группа на сцене продолжила собирать инструменты. Я затрусила к выходу, чтобы посмотреть, что там происходит.

Ганеш стоял рядом с Дилипом за прилавком автобуфета; они дружно готовили хот-доги для малолетних «ночных бабочек». Сигнализация наконец умолкла, Мерв, стоя у машины, обменивался оскорблениями с обитателем одной из квартир.

— Ах ты…! — заорал жилец, захлопывая окно.

Мерв, по-прежнему не обращая на меня внимания, решительной походкой направился к автобуфету. Руки у него были полусогнуты, кулаки сжаты.

— Вы их видели? — хрипло осведомился он.

— Нет, приятель, мы заняты были, — ответил Ганеш. — Хот-дог хочешь? Купи два, один получишь бесплатно. То есть всего получится три, — пояснил он.

Ответом ему послужил стеклянный взгляд.

— Значит, вы никого не видели… никаких малолеток?!

Мерв оказался не таким тупым, как выглядел. Он был подозрительным.

Помощь пришла неожиданно. Малолетняя «ночная бабочка» в серебряной куртке сказала:

— Я видела малолеток. Они нам уже попадались. Угоняют машины, чтобы покататься. Они всегда здесь промышляют. Жильцы уже написали жалобу, чтобы их поймали. — Она посмотрела на Мерва в упор: — Ты один или с другом? Мы с подружкой знаем один классный ночной клуб.

Мерв издал теперь уже знакомое рычание и вернулся в паб.

— Ну и ладно, он мне все равно не понравился, — сказала Серебряная Куртка.

Ее напарница в красных легинсах откусила кусок хот-дога и ловко поймала каплю горчицы длинным, как у ящерицы, языком.

— Мне он показался настоящим психом, — призналась она.

Ганеш выпрыгнул из задней дверцы фургона.

— Ну что, довольна? — спросил он. — Теперь нам можно уходить?

Глава 4

В ту ночь мне отчего-то не спалось. Я все время думала о Мерве, о его разбитой тачке, о старом Алби и обо всем остальном. От столкновения с барной стойкой у меня остался синяк под левой лопаткой; теперь у меня перед Мервом должок. Синяк подхлестывал мою решимость, но не помогал разобраться с мыслями.

Возникла и другая трудность. Как выяснилось, подземная спальня без окон мне в самом деле не подходила. Как я ни старалась, не могла в ней расслабиться. Обстановка там была неестественной, и я никак не могла к ней привыкнуть. И потом, хоть я и оставила дверь открытой, там мне казалось очень душно. Я держала дверь открытой не только из-за духоты. Мне не хотелось думать, что я заперта.

Я ворочалась с боку на бок, смотрела в темноту и перебирала мало связанные между собой кусочки информации, оказавшиеся в моем распоряжении. Как в калейдоскопе, который был у меня в детстве: всякий раз, как я встряхивала разрозненные факты, они образовывали совершенно другую картинку. Общего между этими картинками было только одно: они все были зловещими, запутанными — и не выдерживали критики. В голову не приходила ни одна простая, логичная и безупречная версия. Я бежала по следу, не видя ни единой вехи.

Время от времени у меня над головой слышались шаги; они гулко отражались от стен моей комнатки. Мне все больше казалось, будто меня похоронили заживо. Завтра, решила я, постелю себе на диване в гостиной. Сегодня я последнюю ночь сплю в этой гробнице! Я тихонько бормотала себе под нос, как мантру:

Спать ложась, прошу тебя:

Господи, храни меня.

И если я умру во сне,

Господь, возьми меня к себе.

Детская молитва на ночь все упрощала, так сказать, возвращала к истокам. Одни и те же слова снова и снова повторялись в моей больной голове. Тем не менее во мне крепло сознание того, что я угодила в ловушку и нахожусь в опасности. Мысли путались, как разноцветные стеклышки в калейдоскопе. Я боялась, что и сны у меня будут такие же запутанные. Но, несмотря ни на что, я все-таки задремала.

Проснулась я внезапно; мне показалось, что стены и потолок давят на меня. Начался приступ клаустрофобии, и он был сильнее, чем прежде. Не знаю, сколько было времени — скорее всего, уже после полуночи. Несмотря на поздний час, кто-то ходил наверху, у меня над головой.

Шаги прохожих я слышала весь вечер, но сейчас все было по-другому. Ноги, которые шаркали надо мной, как будто не стремились уйти. Постепенно я поймала медленный, размеренный ритм шагов. Через равные промежутки времени тот, кто прогуливался над моей головой, останавливался. Сначала мне даже показалось, что это туда-сюда ходит полицейский. Но полицейские уже не патрулируют улицы пешком, как раньше. Они ездят на машинах по двое.

Мужчина у меня над головой снова начал двигаться. Я поняла, что он мужчина, потому что его шаги были слишком тяжелыми для женщины; к тому же мужчины по-другому ставят ноги. Он походил еще немного и снова остановился, на сей раз прямо у меня над головой, над толстым матовым стеклом люка.

Конечно, мысль о том, что он не может меня видеть, так же как я не могла видеть его, немного успокаивала. И все же я знала, что он там, наверху, а он — в чем я не сомневалась — знал, что я внизу, в моей подземной норе.

Я села в кровати, спустила ноги на пол и стала ждать. Дверь спальни была сетчатой, так что задохнуться я не могла, но я не ощущала ни малейшего движения воздуха. В спальне было тепло и душно. И тихо. Так тихо, что, если бы я так не нервничала, могла предположить, что мой ночной гость ушел. Но я знала, что это не так. Знала, потому что слышала его мысли.

Однажды я побывала на любительском концерте, участие в котором принимал телепат. Я тоже принимала участие в концерте. Выступала барабанщицей в составе девичьей рок-группы. Признаюсь, я не очень хорошо играю на ударных, но и мои напарницы не слишком блистали в игре на гитаре. Одним словом, мы выступили ужасно. Зато телепат был хорош. Мы знали, что все подстроено, по-другому и быть не могло, но никто из нас не мог понять, в чем фокус, а телепат, естественно, не говорил. Если бы я тогда своими глазами не видела чуда, я бы не верила в телепатию. Впрочем, я в нее и не верила до той минуты, пока, сидя на кровати и прислушиваясь, не услышала эхо у себя в голове. Присутствие неизвестного у меня над головой захватило меня. Мне даже показалось, что я слышу его дыхание, хотя это было невозможно. В общем, на некоторое время наши с ним мысли как будто соприкоснулись.

Холодный пот ручейком потек у меня по спине. Включить лампу я не смела от страха, что свет просочится через матовое стекло. Сидя совершенно неподвижно, я заставляла себя придумывать разумные объяснения происходящему и понимала, что хватаюсь за соломинки. Какой-то прохожий остановился, чтобы закурить, внушала себе я. Вполне возможно, он не просто невинный прохожий, а грабитель, взломщик. Осматривает дом и соображает, как можно сюда проникнуть. Надо поднять шум, пусть поймет, что кто-то не спит и догадывается о его намерениях.

Последнее, впрочем, я сразу же отвергла.

«Нет, он никакой не грабитель, — бойко возразил внутренний голос. — Он ищет тебя, Фран. Хочет выяснить, где ты живешь. Хочет узнать о тебе все. Он присматривается и составляет на тебя досье».

У меня над головой снова послышались шаги. Они удалялись. Ночной гость шел быстрее, как будто выяснил все, что ему хотелось узнать, и остался доволен своей разведкой. Потом все стихло. Он ушел. Я знала, что он ушел насовсем и уже не вернется — во всяком случае, сегодня ночью. Я снова осталась одна.

Я с наслаждением выдохнула — оказывается, я долго задерживала дыхание и даже не замечала этого. Встала, вышла в кухоньку, налила себе чаю и включила весь свет в квартирке.

Телевизор я тоже включила, чтобы не было так одиноко. Мне недоставало человеческих голосов. В два часа ночи телевизор работал замечательно; ну кто бы мог подумать? Изображение не двоилось, на экране не шел «снег». Показывали старый черно-белый фильм. Присев на диван и грея руки о кружку с чаем, я постаралась успокоиться.

Действие происходило в средневековой деревушке, жители которой охотились за ведьмой. В последних кадрах красавицу ведьму спасал ее неожиданно вернувшийся возлюбленный-крестоносец. Очевидно, фильм снимали в режиме строгой экономии, потому что статистов задействовали очень мало. Безработных актеров вроде меня целая куча; каждый из нас охотно пожертвовал бы чем угодно, лишь бы получить возможность мелькнуть на экране в толпе народу и — может быть — погрозить в камеру кулаком. Я же узнавала одни и те же знакомые лица — то под шлемами, которые, похоже, наскоро соорудили из жестяных тазиков, то в крестьянской одежде, то в кольчугах.

Фильм немного отвлек меня. Но потом он закончился, и мои страхи вернулись. Если вы молодая женщина и живете одна, как я, всегда есть опасность, что за вами начнет охотиться навязчивый ухажер. Он выслеживает вас, незаметно провожает до дома, выясняет, где вы живете. Иногда дальше этого дело не заходит. Назойливому поклоннику надоедает вас подкарауливать, и он отправляется на поиски другой жертвы. Бывает, что приставалу кто-то спугнет.

Если ко мне наведывался простой назойливый поклонник, я еще как-нибудь справлюсь. Но мне не давала покоя другая мысль: что ночной гость как-то связан с Алби. Если так, логика подсказывает, что ночной гость — Мерв, во что мне не очень-то верилось. Я ведь видела, как ходит Мерв. Вспомнила, как он направляется размашистой походкой к фургончику Дилипа. Мерв носит кроссовки. Тот, кто приходил навестить меня, был в более прочных ботинках на толстой подошве. С другой стороны, Мерв вряд ли пил в «Розе» один; да ведь и Алби говорил, что девушку похищали двое. Выходит, ночной гость — тот, второй?

Ганеш предупреждал меня, что не стоит входить в паб, но искушение было слишком велико, и я не устояла. Может быть, моя поспешность возбудила подозрения и спутник Мерва решил меня выследить?

Тут мои и без того перепутанные мысли свились в тугой клубок, выдавая самые разные неприятные предположения. Что, если те двое, которые на глазах у Алби похитили девушку, поняли, что за ними наблюдали? Как только они увезли девушку в тайник, они вернулись, собираясь заткнуть свидетелю рот. Не найдя его, они, как мы с Ганом, возможно, отправились его искать… Допустим, подельник Мерва следил за Алби в то роковое утро, когда мы со стариком познакомились на вокзале Марилебон. Приятель Мерва собирался подстеречь старика, но его планы расстроились из-за того, что Алби присел и заговорил со мной. Потом к нам присоединился Ганеш. Должно быть, преследователь решил, что трое — слишком много, и ушел, собираясь подождать другого случая, когда Алби можно будет застать одного. Но перед тем, как он ушел, у него хватило времени хорошенько рассмотреть меня. И вчера, когда я так опрометчиво вломилась в «Розу», он меня узнал… Если дело обстоит именно так, значит, мне грозит серьезная опасность.

Я проклинала себя за неосторожность. Можно сколько угодно повторять, что я не могла ничего знать заранее, но мне надо было все хорошенько обдумать. А я разыскала Мерва и тем самым навлекла на себя подозрения и в самом деле стала пешкой в игре. До сих пор мне казалось, что, передав рассказ Алби полицейским, я сделала все, что могла, как законопослушная гражданка. Но только не сейчас. По ночным улицам бродит полупьяный старик, который хранит в своей затуманенной голове опасное воспоминание. Своей информацией он поделился со мной, и кто-то нас заметил.

К тому времени я уже широко зевала и клевала носом. На улице начало светать. Серый рассвет прогнал не только мрак. Он развеял и мои страхи, превратил их в нелепые страшные сны. Наверное, все дело в том, что вчера в мою картошку переложили сыра. Может быть, я совершенно неправильно все истолковала.

— Фран, — сказала я себе вслух, — твоя проблема в том, что у тебя слишком богатая фантазия!

Я вернулась в постель. Когда сквозь люк над головой забрезжил дневной свет, даже в подземной спальне казалось не так уж плохо. К утру зловещий ночной гость превратился в человека, который остановился закурить. «Кортина», припаркованная возле «Розы», была совпадением. Рассказ Алби можно объяснить как его пьяные фантазии. Я даже решила обвинить во всем железную дорогу. Из-за холода мне пришлось ждать в здании вокзала, и потому я невольно прислушалась к бессвязному бреду старого алкаша и возвела на его рассуждениях настоящий карточный домик.

Я не могла позволить себе спать допоздна, потому что мне надо было идти к Джимми знакомиться с художником Ангусом. Около восьми я с трудом разлепила глаза, встала и начала собираться: вымыла голову, что не заняло много времени, потому что я очень коротко стригусь, и надела уютные старые джинсы. Потом решила, что, раз уж я буду натурщицей, мне стоит принарядиться. Поэтому я достала бирюзовую шелковую блузку и темно-синий клетчатый индийский жилет. И то и другое я откопала в палатке с почти новыми вещами на камденском блошином рынке сразу после того, как переехала на новую квартиру. Я зевнула и понадеялась, что кофе у Джимми меня разбудит.

Итак, я почти подготовилась к новому дню и уже собиралась выйти, когда в дверь вдруг позвонили. К гостям я точно не была готова. Во-первых, обычно у меня не бывает гостей, кроме Ганеша и иногда Дафны. Для Ганеша было еще рано, да и для Дафны, пожалуй, рановато. Она знала, что я люблю поздно вставать. А посылок мне никто не присылал.

Я подошла к окну рядом с дверью и выглянула наружу. У моей двери топтался какой-то мужчина, повернувшись ко мне спиной. Его куртка желто-зеленого цвета, выложенная решеткой из белых квадратиков, показалась мне незнакомой. Но крепкое сложение ее обладателя и коротко стриженные рыжеватые волосы включили в голове сигнал тревоги. Пока я пыталась сообразить, кто ко мне пожаловал, утренний гость обернулся. Либо у него глаза были на затылке, либо он просто понял, что я разглядываю его в окошко. Он положил ладони на внешний карниз и уставился на меня через стекло.

Так, лицом к лицу, я уже не могла его ни с кем перепутать. Оказывается, мне решил нанести визит мой старый противник, сержант Парри.

— Можно войти? — громко спросил он. Слова приглушались стеклом и гулким эхом, отдававшимся от стен полуподвала.

Сердце у меня екнуло. Я понятия не имела, что ему надо и зачем он рыщет в наших краях. Несомненно, это я очень скоро узнаю…

— Сюрприз! — объявил он, когда я открыла дверь, и злорадно ухмыльнулся.

— Здрасте, — произнесла я, надеясь, что мне удалось немного сбить с него спесь. — А я как раз собиралась уходить.

— Фран, я к тебе ненадолго, — солгал Парри.

— Для вас я мисс Варади, — напомнила я. — И обращайтесь ко мне на «вы». Ну ладно, входите.

Сержант Парри бодро вошел и тут же, как у себя дома, устроился на диване.

— Ну что, мисс Варади, может, у вас найдется для меня чашка чаю?

— Нет. Чего вы хотите? — буркнула я. — Кстати, что вы здесь делаете?

— В данный момент расследую одно дело с местными коллегами, — ответил он. — И вот оказалось, что вы совсем недавно у них побывали. Мне стало любопытно. Чтобы Фран Варади добровольно пошла в полицию? Это стоит выяснить.

Я поняла: он прочел журнал происшествий и увидел запись. Мне, как всегда, не повезло. И понадобилось ему именно сейчас почтить местное отделение своим неприятным присутствием! Он по-прежнему пытался отрастить усы — и по-прежнему безуспешно.

— Спросите обо всем дежурного сержанта, — посоветовала я. — Он вам все расскажет.

Парри покачал головой:

— Нет, уж лучше вы сами.

Говорил он не столько поощрительно, сколько угрожающе. Мы с ним никогда не были друзьями; впрочем, сомневаюсь, что у него вообще есть друзья. Бабушка Варади назвала бы его мерзким и подозрительным извращенцем. К тому же Парри совершенно не умел себя вести… И вкуса у него тоже нет, мстительно подумала я, бросив взгляд на его куртку. На шее у него красовался недавний порез от бритвы. Рыжие волосы очень часто сочетаются с тонкой, нежной кожей. Но похоже, его кожа чувствительна только к мылу, в других отношениях он толстокожий, как слон. Сержант Парри — вовсе не человек нового типа. Он старорежимный любитель поиздеваться над другими, вооруженный полицейским жетоном. Сейчас он расположился на моем диване и злится на меня, потому что я отказала ему в чае. Спасибо, что хоть явился при свете и позвонил в дверь. Парри предпочитает вламываться к кому-то в дом, а не рыскать снаружи. Нет в нем никакой тонкости.

Пересказав ему все, что услышала от Алби, я понадеялась, что сержант, удовлетворившись, встанет и уйдет. Плохо же я его знала! Парри не удовлетворит ничто, кроме сознания, что он одержал над вами верх, предпочтительно в садистской манере.

Я уже говорила, что отношусь так не ко всем полицейским. О большинстве не могу сказать вообще ничего. Просто я не люблю Парри, а он, в свою очередь, не любит меня. Но мы с ним хотя бы понимаем друг друга.

Он выслушал меня молча, неодобрительно опустив вниз уголки губ под жидкими рыжеватыми усиками.

— И вы всерьез восприняли его бред? — спросил он наконец, когда я замолчала.

— Да, именно поэтому я пошла в участок и обо всем сообщила. Правда, ничего хорошего из этого не вышло. Не удивляюсь, что у нас наблюдается такой рост преступности. Честные граждане тратят время и силы и сообщают стражам порядка о тяжком преступлении — подумать только, человека похитили на улице! Но никто не воспринимает их рассказ всерьез!

Еще не закончив говорить, я поняла, что ошибаюсь. Видимо, от недосыпа и удивления при виде Парри я на время лишилась способности мыслить здраво. Правда, как говорится, ударила меня в лицо. Парри не стал бы напрасно тратить на меня время, если бы кто-то не воспринял мой рассказ всерьез.

Вряд ли полицейские так забеспокоились из-за меня. В обычное время они не стали бы слушать ничего из того, что я им говорю. Судя по всему, Парри явился ко мне не просто так. Мой рассказ подтверждал нечто уже известное им.

Я откинулась на спинку кресла и улыбнулась Парри. От изумления он даже дернулся, доставив мне дополнительное удовольствие.

— Произошло похищение, — сказала я. — Алби прав. Я права. И только вы, стражи порядка, почему-то помалкиваете!

Выходит, они все так тщательно скрывали, что даже дежурный сержант из местного отделения был не в курсе. В уголовном розыске обожают скрытность.

Парри пришлось привыкать к тому, что я перехватила инициативу. Он решил потянуть время.

— Ну ладно, дорогуша, заварите-ка нам чайку!

Несмотря на ласковые слова, в его голосе звенели властные и покровительственные нотки. Подавив естественный порыв возмутиться и выгнать его взашей, я встала. Ладно, так и быть, налью ему чаю. Все равно я выиграла одно очко; пусть думает, что тоже одержал маленькую победу. И потом, я приносила небольшую жертву во имя более важного дела. Мне хотелось немного умаслить Парри. Может быть, напившись чаю, он размякнет и расскажет мне чуть больше, чем собирался.

— Для начала, — сказал он, когда я вернулась в гостиную, протянула ему кружку и Парри шумно отхлебнул глоток, — вы все неправильно поняли. Никакого похищения не было.

— Ну да, конечно, не было, — согласилась я.

— Фран, не умничай! — Парри поставил кружку. — Со мной этот номер не пройдет. Язык у тебя подвешен хорошо, и ты за словом в карман не лезешь. Твои рассуждения даже производят впечатление кое на кого, но только не на меня, как тебе отлично известно. Я не для того пришел, чтобы рассказывать тебе, что на нашем участке произошло похищение… Так что учти: никакого похищения не было. Ясно?

— Ясно, сержант, — кротко ответила я.

Он бросил на меня подозрительный взгляд.

— Но если… я только предполагаю, понятно? Если похищение все же было… — Парри замолчал, но, поскольку я ничего не сказала, он вынужден был продолжать: — Его расследованием очень осторожно и профессионально должна заниматься полиция. Мы знаем, как обращаться с похитителями. Владеем методикой, если хочешь. Фран, лишняя огласка в таком деле ни к чему. И нам совсем не нужно, чтобы ты путалась у нас под ногами и много болтала.

Одно дело — угостить чаем сержанта, который заявился ко мне в гости. И совсем другое — позволять ему оскорблять меня в моем же доме. Я не собиралась спускать ему хамства.

— Я ни о чем не болтаю! — холодно возразила я. — Как, впрочем, и у вас нет оснований оскорблять меня, чем вы, по-моему, сейчас занимаетесь. Я добропорядочная гражданка, и ваша фамильярность по отношению ко мне совершенно неуместна! — Мои слова ему явно не понравились, но я продолжала: — Кстати, раз уж все, о чем мы говорим, случилось чисто гипотетически, вы сказали то же самое Алби Смиту? Вы велели ему помалкивать о том, что он видел?

Сержант сразу успокоился:

— Алкаш Алби Смит — старый пьяница, который почти все время пребывает в бессознательном состоянии, а в остальное время бредит. — Ротовое отверстие Парри скривилось — должно быть, он считает, что изобразил улыбку. — Никто не станет слушать его болтовню!

— Зато меня, возможно, послушают? — продолжила я за него. — Бросьте, сержант! Кому и что я скажу? И кто станет меня слушать?

— Откуда мне знать? — ответил он с кислым видом. — У тебя странная особенность попадать в такие места, до которых тебе не должно быть никакого дела. Ты почему-то внушаешь доверие таким людям, которые по-хорошему и слушать тебя не должны. Фран, не путайся у нас под ногами. Такими делами положено заниматься полиции, а если будешь нам мешать, произойдет настоящая катастрофа. Я не шучу. На карту поставлена жизнь человека. Так что забудь обо всем, что ты услышала, хорошо? Если не послушаешь меня, тебя ждут большие неприятности.

Неприятности окружают меня, можно сказать, постоянно, как Алби пьяный угар. Угрозы Парри меня не взволновали. Зато обеспокоило то, что он так легко списывал Алби со счетов.

— Алби — свидетель, очевидец, — сказала я. — Вы беседовали с ним? Надо его допросить, причем срочно!

Парри замялся.

— Мы как раз его ищем. Он залег на дно, возможно, отсыпается после очередного запоя. Но мы его найдем и выясним, в самом ли деле он видел что-то подозрительное… хотя, по-моему, он все выдумал, пока находился в подпитии.

— Так могут подумать не все! — отрезала я. — Кому-то захочется убедиться наверняка — просто на всякий случай. Кому-то, возможно, захочется заткнуть ему рот.

— Брось, не надо! Никто не станет беспокоиться из-за старого пьяницы. — Парри поставил кружку и встал. — А славная у тебя квартирка, Фран. Лучше, чем трущобы, в которых ты жила, когда мы виделись в прошлый раз. Выходит, встаешь на ноги?

— Нет, — ответила я. — Мне помог один знакомый.

— Да, знаю, — хмыкнул сержант. — Аластер Монктон. Теперь ты понимаешь, о чем я толкую? Ты как-то убалтываешь людей, которые обычно не общаются с такими отбросами, как ты и твои дружки. Ты втираешься к ним в доверие, но как — будь я проклят, если понимаю! Вот и к почтенной даме, домовладелице, как-то подольстилась… — Он ткнул пальцем в потолок. — Да-да, не удивляйся, я уже побеседовал с ней. Она считает тебя славной девушкой. Точнее, она назвала тебя «изобретательной». Я бы назвал тебя по-другому, но не захотел развеивать ее иллюзии. И даже славный старикан вроде Монктона… — Сержант поцокал языком и покачал головой.

Я показала ему на дверь и сухо велела:

— Убирайтесь!

— Не кипятись, Фран. Но запомни: я не хочу приходить к тебе и еще раз предупреждать насчет этого дела. Тебе ясно? Ясно или нет?

— В следующий раз, как захотите прийти, не забудьте захватить ордер, — ответила я. — И обращайтесь ко мне на «вы». Больше мне сказать нечего. Вам ясно или нет?

— Что ж, хорошо, приду с ордером. Но запомни… запомните, Фран, только попробуйте путаться у нас под ногами, и я обвиню вас в том, что вы препятствуете работе полиции.

Он нисколько не изменился после нашей последней встречи. По-прежнему оставался невоспитанным чурбаном. Но дураком он не был. И то, что именно его назначили расследовать похищение, стало свидетельством моего обычного невезения.

Из-за гостя я опоздала в закусочную Джимми на деловую встречу. Пришлось бежать. Я все больше кипела от злости и волновалась. Злилась я и на Парри, который завел меня с утра пораньше, и на себя — за то, что позволила ему себя завести.

На улицах было мало народу, только женщины с капризными малышами и всегдашние бродяги. Я прошла мимо магазинчика Хари и заглянула внутрь, надеясь увидеть Ганеша. Его там не было, зато был Хари. Он заметил меня, поэтому пришлось зайти и спросить, как у него дела, а также выслушать подробный отчет о его последних невзгодах.

— Ганеш поехал на оптовый склад, — сообщил Хари под конец. — По-моему, оптовики меня надувают. — Его личико, изборожденное морщинами, сжалось от огорчения.

Я заверила его, что это маловероятно, хотя понятия не имела, надувают его оптовики или нет. Даже если и так, продолжала я, Ганеш с ними разберется.

— Ганеша очень трудно одурачить, — вполне искренне заключила я.

Как оказалось, именно это Хари и надеялся услышать; мои слова подбодрили его. Он пылко закивал и сказал:

— Да, да, дорогая моя, вы совершенно правы!

Потом он предложил мне чаю.

— Извините, я опаздываю на встречу, — сказала я и поспешила уйти.

К Джимми я добралась в одиннадцатом часу; закусочная уже была открыта. Несколько человек сидели за столиками и пили кофе. Обычно в закусочной не бывает много народу до обеденного перерыва. Джимми облокотился о стойку и беседовал о футболе с низкорослым, коренастым, веснушчатым молодым человеком с рыжими волосами. У его ног стояла большая картонная папка, перетянутая лентой. Я догадалась, что это и есть Ангус.

Джимми первым меня заметил.

— А вот и она, — сказал он своему собеседнику. Потом окликнул меня: — Подсаживайся, дорогуша! Сейчас приготовлю тебе и нашему Микеланджело по чашке кофе!

Ангус шагнул мне навстречу, протягивая руку. На нем были старые джинсы и темно-синяя футболка с эмблемой сборной Шотландии.

— Здрасте. — Он смерил меня оценивающим взглядом из-под полуприщуренных век, как будто буквально снимал мерку, что чуточку меня смутило. Я понадеялась, что в похоронном бюро он не подрабатывает. — Спасибо, что пришли.

Акцент у него оказался мягче, чем у Джимми. Наверное, несмотря на молодость, он все же уехал из Шотландии довольно давно. Я пожала ему руку и извинилась за опоздание. От меня не укрылась прекрасная физическая форма Ангуса. Может быть, он усиленно качается, а может, он скульптор и его творчество включает в себя необходимость перетаскивать с места на место тяжеленные каменные глыбы.

В то время как рыжий цвет волос и острое личико делали Парри похожим на хищного лиса, Ангус с его круглым лицом, вздернутым носом и гривой медных кудряшек напоминал дружелюбного льва. Глаза у него были ярко-голубые. После того как он, так сказать, снял с меня мерку, в них появилось немного задумчивое выражение; я решила, что оно для него характерно. В конце концов, до того, как местные власти снесли квартал на Джубили-стрит, я жила в коммуне творчески мыслящих художников и привыкла общаться с людьми искусства. Такой взгляд, как у Ангуса, был мне прекрасно знаком. Он означал, что человек думает о высоком и считает себя непризнанным гением. Кроме того, обычно у обладателей такого взгляда нет денег. Однако Ангус не терял надежды воплотить свои таланты в жизнь. В его планы входила я. Он не стал напрасно тратить драгоценное время и сразу перешел к делу.

— Ничего страшного, — ответил он, отметая мои извинения. — Джимми вам все объяснил, да?

Джимми как раз принес нам кофе и ответил за себя:

— Только в общих чертах. Я подумал, ты лучше все расскажешь ей сам.

Он зашаркал прочь и скрылся за дверью в коридорчике в свое убежище. Через несколько секунд из щели потянуло сизым дымом.

— Ладно. — Ангус небрежно отодвинул в сторону свою чашку, отчего содержимое выплеснулось в блюдце. — Речь идет о фестивале искусств под девизом «Спасем наш мир». Фестиваль состоится в следующую субботу в нашем районном досуговом центре.

Я вынуждена была признать, что не уделяла особого внимания предстоящему событию, хотя и вспомнила, что мне на глаза попадались листовки с объявлением о фестивале.

— Да-да, он самый! — быстро кивнул Ангус. — Местных художников попросили внести свой вклад в дело охраны окружающей среды. Каждому разрешено представить по одной своей работе. Тема — исчезающие природные богатства. Так вот, сначала я собирался изваять башню из разнообразных предметов, представляющих естественный мир, которому угрожает опасность. Потом до меня дошло, что на башню не обратят внимания. Простая башня — это скучно. А я хочу, чтобы снимок моего творения появился хотя бы в местном «Камден джорнал».

Он замолчал и о чем-то задумался. Я мелкими глотками пила кофе.

— Будет чудесно, — продолжал Ангус, — если к фестивалю проявят интерес общенациональные газеты, в чем я сомневаюсь. Или местное телевидение… — Он тряхнул своей гривой и тяжело вздохнул. — Хотя это тоже вряд ли. Короче говоря, я хочу, чтобы мое произведение привлекло к себе внимание. Потом я подумал: ведь естественный мир означает жизнь, верно? В общем, я решил представить на выставке живую скульптуру. Выставка продлится всего один день; моя скульптура призвана символизировать недолговечность природных богатств, которые мы уничтожаем и потребляем с губительной скоростью. Так что, как видите, помимо возможности представить мою работу на суд публики у нас есть шанс внести свой вклад в хорошее дело.

На этом смелом заявлении он замолчал и выжидательно посмотрел на меня. Что ж, я, в общем, не ожидала, что его работу выставят в галерее Тейт.[3] Я поняла, что он ждет от меня какого-то замечания, и поспешила заверить его, что общая идея мне нравится. Но, робко продолжала я, хотя живые скульптуры прекрасно себя зарекомендовали повсюду, например в галерее Хейворд[4], я вовсе не уверена в том, что они будут пользоваться успехом в нашем местном досуговом центре.

— Скорее всего, живая скульптура там привлечет внимание местной шпаны и алкашей, — продолжала я, — и бедной натурщице придется очень несладко. На такое я не согласна.

Поскольку я определенно должна была послужить основой для живой скульптуры, мне хотелось вначале подробно обсудить именно такие практические детали. Художники, которые думают только о том, как спасти мир и создать шедевр, способный привлечь к нему внимание средств массовой информации, как правило, не забивают себе голову подобными мелочами. Но я не собиралась стоять целый день в выставочном зале как мишень для насмешек и непристойных предложений. Мне не очень-то хотелось, чтобы малолетние хулиганы украдкой стреляли в меня из рогатки или плевали жеваной бумагой.

— На выставке вам абсолютно ничто не угрожает! — пылко заверил меня Ангус. — Организаторы специально наняли швейцарами боксеров-профессионалов. Они сразу выведут вон хулиганов. Я тоже буду рядом и, если что, сумею вас защитить. Мне и самому не хочется, чтобы мое творение, то есть вы, пострадало.

Хотя его слова мне и не льстили, я немного успокоилась. Окинув Ангуса придирчивым взглядом, я поняла, что хулиганы вряд ли захотят с ним связываться.

Он понял, что я готова сдаться.

— Давайте я вам покажу! — попросил он. — Вы ахнете!

Он развязал ленту на своей картонной папке и, развернув ее ко мне, немного встревоженно пояснил:

— Вот! Я решил посвятить скульптуру теме уничтожения девственных лесов. — Он пытливо посмотрел мне в глаза, ожидая моего отклика.

По правде говоря, эскиз скульптуры очень напоминал перегруженную рождественскую елку. Человеческое тело, на основе которого мыслилась скульптура, практически скрылось под гирляндами зелени, вьющимися лианами и птичьими гнездами, сделанными, как я надеялась, из материи. Меня и в самом деле не грела мысль о том, что меня превратят в эдвардианскую воскресную шляпку в полный рост. Но специалистом по дизайну был Ангус, а я — всего лишь натурщицей. И я решила не критиковать его замысел, а сосредоточиться на практических проблемах.

— Чем вы закрепите на мне все эти украшения? — Мне представлялось что-то болезненное, например булавки или, что еще хуже, мгновенный клей.

— Вы наденете специальное трико темно-зеленого цвета. Оно очень прочное и совершенно непрозрачное. А остальное я перед открытием быстренько пришью к вашему костюму.

Быстренько пришьет? Какой рукастый парень! Надо будет с ним подружиться: полезное знакомство.

— Как я столько времени простою в одной позе? То есть я, конечно, сумею продержаться, но через какое-то время у меня все тело занемеет.

— Ничего страшного. Вот что я придумал.

Ангус убрал эскиз дерева и достал другой, живо напомнивший мне какое-то средневековое орудие пытки. Оно представляло собой большое стальное кольцо, похожее на баскетбольное, только без сетки и закрепленное сбоку, с отверстием с одной стороны.

— Вы будете стоять вот здесь, — объяснил Ангус. — В этом каркасе. Кольцо будет поддерживать вас в области талии и поясницы; кроме того, на него можно опираться правой рукой. В принципе ваш вес оно должно выдержать. Как только я пришью все материалы, листву и так далее, зрители кольца не увидят — точнее, оно будет почти незаметно.

Что ж, пока все неплохо. Но оставался еще один важный вопрос.

— Я не верблюд.

— У вас будут технические перерывы, — серьезно пообещал он.

— Ясно… а не надо ли мне вначале потренироваться? Чтобы привыкнуть к ощущениям и весу костюма?

Ангус закрыл папку; вид у него сделался немного смущенный.

— К сожалению, репетиции отпадают. Мне и так пришлось внести в проект несколько изменений. Очень трудно, знаете ли, раздобыть все нужные материалы. Кроме того, многие… м-м-м… детали придется покупать непосредственно перед выставкой, чтобы не испортились и не завяли. Думаю, все будет нормально. Вы придете в центр пораньше, наденете трико и встанете в кольцо. Потом я прикреплю к вам все остальные детали — точнее, к вашему трико. — Ангус наклонился ко мне и взмолился: — Пожалуйста, скажите, что вы согласны! Девушка, которая должна была выступать, сломала ногу, и ей пришлось отказаться. Я уверен, что все получится замечательно!

Разумеется, я бы и так не отказалась. Я ведь будущая актриса, которой предложили роль, пусть и статистки. Мне предстоит выступить перед живой аудиторией! Если нам крупно повезет, местная пресса напечатает снимок, а значит, мое лицо — и мое имя — появятся в газете рядом с именем Ангуса.

— Хорошо, — сказала я.

Его голубые глаза замерцали, он облегченно вздохнул.

— Тридцать фунтов — идет? Больше я предложить не могу; по-моему, плата справедливая.

Выступать на публике — да еще и за деньги!

— Договорились, — сказала я ему.

— Что ж, отлично. Увидимся в субботу в здании центра в полдевятого, хорошо? У нас будет время, чтобы все прикрепить. Публику начнут пускать в половине одиннадцатого. Выставка закрывается в половине пятого.

Шесть часов законной работы! Наверное, неплохо. И все же мне почему-то не хотелось рассказывать о выставке Ганешу — если он, конечно, не спросит меня прямо. О таком ему лучше все же не знать.

Мысли мои уплыли в сторону от искусства. Я надеялась, что вечером Ганеш не откажется от задуманной нами экспедиции по дальнейшим поискам Алби.

— У вас немного встревоженный вид, — заботливо заметил Ангус. — Не волнуйтесь, все будет хорошо!

Вот так они всегда говорят.

Глава 5

В половине девятого вечера я пришла к магазину Хари, где мы договорились встретиться с Ганешем. В лицо мне брызгал мелкий дождик; я надеялась, что хуже не будет и нас не ждет ливень. И все же из предосторожности надела черную кожаную куртку.

Магазин был закрыт; окна не горели. Я все равно прижалась носом к стеклу: иногда кто-нибудь в подсобке проводит инвентаризацию или раскладывает товары по полкам. Но внутри никого не оказалось. Я перешла к соседней двери, откуда можно попасть в квартиру на втором этаже, и уже собиралась нажать кнопку звонка, когда дверь вдруг распахнулась изнутри и вышел Ганеш. Захлопывая дверь, он на ходу обернулся через плечо и крикнул:

— Пока!

Увидев его, я вздохнула с облегчением. После короткого дневного разговора с Хари я была готова к тому, что подозрения насчет оптовиков заставят их до полуночи засидеться над бухгалтерскими книгами. И раньше не раз случалось, что Хари в последнюю минуту находил какие-то дела и задерживал Ганеша, а мне приходилось слоняться на улице и обмениваться добродушными шутками с проходящими мимо местными сексуальными маньяками.

Я открыла рот, собираясь спросить, как прошла поездка на оптовый склад, но, заметив выражение его лица, поняла, что лучше промолчать, поэтому просто сказала:

— Привет. Ты готов?

— Куда сначала? — спросил он, застегивая куртку до подбородка и испуганно косясь на окна эркера во втором этаже. Видимо, боялся, что окно откроется, Хари высунется и позовет его назад. — Пошли скорее! — добавил он, не дав мне времени ответить.

Ему не пришлось меня уговаривать. Мы быстро зашагали прочь от магазина. По пустой улице, ничем не сдерживаемый, несся порывистый ветер; он нес мусор и предвещал сильный дождь. В такую погоду двигаться куда лучше, чем стоять на месте. И ведь еще не зима, на дворе только сентябрь, и сейчас в самом деле не время для такого ненастья! Кроме того, на нашу экспедицию влиял и другой фактор: сокращение светового дня. Начинало темнеть. Ган сунул руки в карманы куртки, и мы зашагали к «Розе».

— Просто на всякий случай, — пояснила я. — Проверить, там ли Мерв. Если он замешан в том деле, мне хотелось бы знать, где он.

— Фран, если мы будем все время там болтаться, он начнет нас подозревать, — буркнул Ганеш, опустив подбородок в поднятый воротник куртки.

— Там же паб! Вокруг пабов всегда кто-нибудь болтается. И вообще, я не думаю, что он такой наблюдательный. Меня он вряд ли запомнил. Я просто какая-то девчонка, которую он толкнул на барную стойку.

— Не надо тебе было туда ходить. — Ган покачал головой, несомненно уловив в моем голосе мстительные нотки. — А чего ты ожидала? Кстати, ты ходила в…

Он собирался спросить о художнике — приятеле Джимми, а мне пока не хотелось про него рассказывать.

Я поспешила перебить его:

— Кстати, ко мне приходило в гости чудовище из черной лагуны. Сержант Парри заскакивал.

Ганеш остановился и с недоверчивым видом посмотрел на меня:

— Чего он хотел?

Я подробно рассказала ему о визите Парри. Ганеш задумался, плотно сжав губы.

— Что ж, возможно, ты и права. Может быть, он не случайно забежал к тебе и предупредил. — Он помолчал. — Ведь возможно, сержант явился из-за него, да?

— Да, — согласилась я. — Возможно.

Дальше мы шли в задумчивом молчании. Я думала: Парри по-своему оказал мне добрую услугу. Из-за него Ганеш на время забыл о моей подработке натурщицей. Но только на время. Потом он все равно вспомнит.

Несмотря на то что было еще сравнительно рано, бездомные уже занимали свои места, занимались попрошайничеством или укладывались на ночь, укрываясь всеми возможными покрывалами, какие у них имелись. Мы останавливались и наводили справки у всех, кого встречали по пути к «Розе». Отвечали нам либо неприкрытыми оскорблениями, либо вопросом:

— Мелочь есть?

На вопрос об Алби они неизменно отвечали:

— А кто это?

Или:

— Никогда о таком не слыхал.

В общем, начало оказалось не самым удачным.

У «Розы» мы тоже не задержались, чему Ган был только рад. Мы не заметили рядом с пабом развалюхи «кортины» с поцарапанным крылом, а в общем зале не оказалось Мерва.

Сегодня никакая рок-группа не терзала слуха завсегдатаев пивной. Зато их терпение подвергалось другому испытанию: на сцене выступал живой комик. Молодой, очень нервный, он от волнения едва держался на ногах на крошечной сцене. Видимо, он неправильно оценил будущую аудиторию, потому что подготовил совершенно неподходящий материал. Он выступал с остроумными сатирическими скетчами. А публике в «Розе» требовались соленые анекдоты, причем чем грубее, тем лучше. Правда, пока завсегдатаи пребывали в сравнительно неплохом настроении и не обращали на комика внимания. Позже, когда их терпение лопнет, его начнут освистывать. Владелец «Розы» бросал на комика тревожные взгляды. Я понимала: в любой миг испуганного молодого человека попросят сократить и без того короткое представление и уходить, пока он цел. Интересно, заплатили ему или нет? Мне почему-то казалось, что нет. Мне стало его жаль; скорее всего, он начинающий безработный артист, как и я, который только мечтает вступить в профсоюз.

— Пошли отсюда, — сказал Ганеш, угадав мое настроение, — пока в него не начали швырять бутылки.

Мы снова пустились в путь. Я, конечно, понимала, что трясти за плечо человека, который собрался спать в спальном мешке или под кучей тряпья и газет, невежливо, если не сказать больше. Но вскоре выяснилось, что мы еще и сильно рискуем. Когда на улице трясешь спящего за плечо, обычно тебе отвечают ударом кулака. Кроме того, мы забыли о том, что многие бездомные часто держат для самозащиты собак. Близкое знакомство с крупным и очень недружелюбным доберманом напомнило нам об этом. Зверюга предпочла броситься на Гана, а не на меня — к моему, но не к его облегчению. Гану удалось отделаться порванными джинсами, но после этого случая он с особым трепетом относился к наличию поблизости собак. Так, он кричал: «Собака!» — задолго до того, как мы подходили к спящему и я различала рядом с ним животное.

Безопаснее всего было отойти подальше от очередного подъезда или темной аллеи и выкрикнуть вопрос издалека. Как ни прискорбно, люди, ночующие на улицах, не любят, когда их о чем-то спрашивают, особенно друг о друге. Впрочем, их нелюбовь к болтливости вполне понятна. Наши вежливые расспросы о местонахождении Алби ни к чему не привели. Нам по-прежнему чаще всего отвечали:

— Никогда о таком не слыхал!

За этим следовало менее вежливое:

— Проваливай отсюда на…! — или что-то вроде того.

Часто в нас плевали, а обитатель одного темного подъезда швырнул в нас пустой пивной банкой. Она пролетела в непосредственной близости от моей головы, с лязгом упала на тротуар и шумно откатилась в сточную канаву.

— Могло быть и хуже, — заметила я, стараясь во всем видеть положительную сторону. Ганеш с самого начала не испытывал восторга по поводу нашей экспедиции; и его энтузиазм еще поубавился после встречи с собакой. Я должна была поднять ему настроение. — Ведь он мог кинуть в нас и стеклянной бутылкой!

— А мог и ножом пырнуть, — заметил Ганеш, который, в отличие от меня, всегда готовился к худшему. Он постепенно начал отставать, предоставляя мне первой подходить к каждому очередному подъезду. — Или об этом ты не подумала?

О ноже я действительно не подумала раньше — но задумалась после его слов.

К следующему очевидному месту обитания бездомных я подходила с большей осторожностью. Это был узкий проулок, выложенный черно-белой плиткой в шахматном порядке. Плитка вела к дверям какой-то конторы. Там царила кромешная тьма, несмотря на уличный фонарь. Он припадочно мигал над самой моей головой, отбрасывая тусклый желтый свет на мокрый тротуар. В дальнем конце подъезда что-то было — я различила там движение. Зашуршала бумага.

— Эй! — крикнула я. — Есть кто живой? Извините, что помешала, но я ищу одного человека…

Ответа не последовало. Шорох прекратился, а потом возобновился с удвоенной силой. Что-то заскребло по плитке, отчего волосы у меня на затылке встали дыбом. Мимо проехала машина, и лучи фар упали в темный углубленный портал. Я успела заметить фигурку на задних лапах, которая крутила носом в мою сторону. В свете фар сверкнули злобные глазки-бусинки.

Я отпрянула, тихо вскрикнув от ужаса, и врезалась в Ганеша, который охнул и спросил:

— Что там такое?

— Крыса… — прошептала я, хватая его за руку.

Пришлось признать, что о крысах я тоже заранее не подумала. Вот вам еще одна причина делить ложе с собакой, когда ночуешь на улицах. Крысы не любят собак.

А я не люблю крыс. Уж лучше иметь дело с бродягой, с собакой или без, с бутылкой или ножом и в любом состоянии рассудка или вовсе умалишенным, чем с крысой.

— Давай пропустим тот переулок, — предложила я.

После неприятной встречи я стала бдительнее следить за крысами, чем Ганеш — за подхалимствующими собаками. Грызунов мне приходилось видеть не однажды. Пара крыс копошилась вокруг пластикового мусорного пакета, в котором они прогрызли дыру. А потом я разглядела настоящее чудовище — огромная крыса, сидевшая на наружном карнизе, ее голый хвост свисал на кирпичную кладку. Ужаснувшись, я приняла важное решение. Отныне, как бы жарко ни было, я буду закрывать все окна в своей квартире!

Все это время мы неуклонно приближались к церкви Святой Агаты, где Алби, по его же словам, время от времени ночевал. Хотя дождь усилился и ночь обещала стать неприятной, я еще не готова была сдаться.

Ганеш не разделял моего оптимизма.

— Что-то мне уже надоело, — сказал он. — И я есть хочу. — Длинные черные волосы от дождя прилипли к его лицу; он внимательно разглядывал дыру, проделанную в его штанине доберманом.

Но я очень надеялась, что нам удастся найти Алби у церкви Святой Агаты. Расспросы по пути могли помочь нам лишь случайно, на самом деле я не ожидала получить от кого-то полезные сведения.

— Надо проверить церковь, — сказала я. — Посмотрим — и все. Потом, обещаю, пойдем куда-нибудь перекусить.

— Ладно, — буркнул Ганеш.

Я ласково предложила, чтобы он, если хочет, шел домой. Ганеш заметил, что для него «домой» значит возвращение в квартиру дяди Хари над магазином. Судя по тому, как он общался с Хари после возвращения с оптового склада, я поняла, что он лучше какое-то время отдохнет от общества дяди, даже если ради этого придется и дальше прочесывать вместе со мной ближайшие улицы, рисковать жизнью и здоровьем и беспокоить тех, кого и так уже сильно побеспокоила жизнь.

— Вот увидишь, самое меньшее, чем твоя затея нам грозит, — у нас заведутся блохи! — заключил он.

Я часто бываю благодарна Ганешу за то, что он рядом, но иногда задаюсь вопросом, в самом ли деле мне нужна именно такая поддержка.

Церковь Святой Агаты расположена в тихом спальном квартале — во всяком случае, там тихо по ночам. От обилия освещения квартал не страдал. Псевдоготическое сооружение чернело на фоне неба и казалось декорацией к старому фильму, который я смотрела накануне ночью: сплошные башенки, стрельчатые арки, ажурная резьба, наполовину скрытая в тени. Деревья, высаженные вдоль фасада, мешали как следует рассмотреть крытую паперть. Один из уличных фонарей не горел. От тротуара храм отделяла металлическая ограда. В ограде имелись ворота, сейчас запертые на цепь и навесной замок.

— Вот и хорошо, — с облегчением произнес Ганеш, подергав цепь и явно собираясь возвращаться.

— Ты что, шутишь? — удивилась я. — Для людей, которые привыкли ночевать на улице, такое место — настоящий рай. Туда наверняка как-нибудь можно пролезть.

Лазейку мы нашли совсем недалеко; она оказалась спрятана за пышно разросшимся кустом буддлеи. Кто-то заботливо выломал из ограды два прута. Мы пролезли внутрь и подошли к крытой паперти. Она выдавалась вперед футов на восемь и была не огорожена. Когда мы поднялись, я оглянулась на дорогу, стараясь понять, что мог увидеть Алби, когда наблюдал за похищением. Оказалось, что он мог увидеть немного — из-за деревьев, мешавших обзору. Мной снова овладело сомнение. Может быть, это все же был бред алкоголика?

Ганеш прошептал:

— Там кто-то есть…

Я тоже поняла, что внутри кто-то есть, стоило мне просунуть голову под арку. Едкий запах немытого тела, грязных тряпок, перегара и никотина составляли вместе такую адскую смесь, что резало глаза. От Алби так плохо не пахло. Правда, я не видела Алби после вокзала Марилебон и понятия не имела, чем он занимался после нашей встречи. Судя по всему, у него начался длительный запой.

Я робко окликнула:

— Алби, это вы?

В темноте что-то пошевелилось, шурша, словно гигантская крыса, которую мы встретили раньше, и во мне проснулись прежние страхи.

— Это Фран, — чуть громче продолжала я. — Фран, частный детектив!

— Кто? — недоверчиво переспросил Ганеш.

— И актриса! — добавила я, решив во что бы то ни стало напомнить Алби о себе. — Мы с вами познакомились на вокзале!

— Знаю ли я эту женщину? — задал себе Ганеш риторический вопрос. — Частный детектив и звезда сцены и экрана? Фран, которую знаю я, обычно сидит без работы, правда, иногда подрабатывает официанткой или пакует посылки…

— И моего друга вы, может быть, помните, — продолжала я, обращаясь в темноту. — Он тоже был на вокзале! — Обернувшись к Ганешу, я добавила: — Слово «друг» имеет множество самых разных значений!

Изнутри послышался хриплый кашель.

— Убирайтесь… — произнес дрожащий старческий голос. — У меня собака… большая… и у нее бешенство.

— Голос не похож на Алби, — шепнула я.

— Нет у него собаки, — заявил опытный Ганеш. — Иначе она бы сейчас уже кинулась на нас.

Я рискнула сделать еще шаг вперед. Глаза постепенно привыкали к полумраку, и я уже различала очертания здешнего обитателя, сжавшегося в клубок в дальнем углу, у самых дверей.

— У меня ничего нет! — продолжал дрожащий старческий голос; к прежнему амбре примешивался еще один отчетливый запах — запах страха. — Оставьте меня в покое! Неужели вы хотите меня обидеть?

— Конечно нет, клянусь! Пожалуйста, не бойтесь. Я хочу только поговорить… — начала я.

— Вы не вышвырнете меня отсюда? — захныкал мой собеседник. Боялся он уже меньше и был готов защищать свое место ночлега. — Дождь идет, опять у меня начнется бронхит! — Он сильно закашлялся, и мне показалось, что бронхит у него уже есть.

Не надо ему было здесь спать, да и никому из тех, с кем мы общались, не следовало ночевать на улице.

— Если вы болеете, — сказала я, — может, мы отведем вас в приют?

— Никуда я не пойду! — возмутился мой невидимый собеседник. — Вы что же, из этих, из добровольцев, что ли? Армия спасения или как вас там… Так вот, идите и бейте в свои дурацкие бубны где-нибудь еще! — От возмущения он снова сипло раскашлялся. Я быстро отступила, потому что вокруг летала слюна. Наконец приступ утих, и он, бурля, как остывающий вулкан, буркнул: — Раньше-то я зарабатывал, и неплохо…

— Я ищу, — громко сказала я, надеясь преодолеть завесу тумана, застилавшего его мозги, — Алкаша Алби Смита. Вы его знаете?

— Нет… — прохрипел он.

— Да ладно, бросьте, он вечно где-то здесь околачивается. Если вы тоже приходите сюда ночевать, вы наверняка с ним сталкивались. Я его друг. Хочу кое-что передать Алби. У меня к нему очень важное дело!

Ган, осторожно поднявшийся на крыльцо следом за мной, сунул мне в руку пару монет.

— Сколько тут? — прошептала я.

— Пара гиней. Давай спроси его. Если он ничего не знает, мы сразу уйдем, ясно? Боюсь, если мы пробудем здесь еще чуть-чуть, меня вырвет. И у него, наверное, штук десять заразных болезней!

— Кто тот парень? — прохрипел старик, снова пугаясь при виде Ганеша. — Если он из Армии спасения, почему он не в форме?

Я поспешно вытолкала Ганеша наружу.

— За ценные сведения об Алби я заплачу, идет? Если расскажете мне о нем, получите гинею, а то и две!

Куча в углу зашевелилась, и меня снова окутала волна вони. Я зажала нос рукой и отступила.

— Оставайтесь, где вы есть, и говорите, — поспешно продолжала я.

Откуда-то из кучи тряпок и полумрака высунулась рука ладонью кверху. Наверное, такие же руки у запеленатых мумий.

— Давай сюда две гинеи!

Я положила в усохшую ладонь монету в один фунт.

— Если что-то знаете, получите вторую.

Старик зажал монету в кулаке и снова скрылся в темноте.

— Бывает, — буркнул он, — попадаются шутники. Подают жетоны для игровых автоматов!

Я ждала, пока он убедится, что монета настоящая.

— Я уже неделю его не видел, а то и больше, — вдруг сказал мой собеседник. — Ну да, я его знаю. Мы с ним давно знакомы. Сегодня пришел сюда, думал, он здесь. Но его не было. Вот я и расположился его подождать. Потому что он обычно приходит сюда рано или поздно, понимаете? Здесь он ночует.

Это я знала и без него. Неделю… Интересно, насколько хорошо у старика с чувством времени.

— Когда вы видели Алби в последний раз, он ничего такого не говорил? Например, что видел, как при нем на улице, ночью случилось что-то необычное…

— Ничего здесь не случается, дорогуша. При церкви имеется приют для уличных женщин. Вот там то и дело что-то происходит. Да, не самое лучшее соседство!

Он, очевидно, имел в виду приют для женщин, которых бьют мужья. Мне показалось, что все разговоры так или иначе сводятся к этому месту.

— Алби не говорил, что видел что-то необычное возле приюта?

— Нет… нет, он ничего такого не замечал. Как и все мы. Чем меньше видишь, тем лучше спишь.

Но Алби кое-что увидел, и я боялась, что из-за этого он в самом деле попал в беду. Поняв, что больше ничего из старика не вытянешь, я отдала ему вторую монету.

— Спасибо, дорогуша, — сказал он и снова чихнул.

— Довольна? — спросил Ганеш, когда я спустилась к нему.

Разозлившись, я брякнула:

— Это не то слово!

Ганеш замолчал, и я добавила:

— Извини, ты понимаешь, что я имею в виду!

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — ответил он. — Но ты, Фран, тут ничего поделать не можешь.

Мы снова зашагали по улице. По сравнению с жуткой вонью на паперти мне показалось, что воздух в нашем квартале очень свежий и чистый… Интересно, почему крытую паперть не закроют от бездомных? Может быть, боятся, что ее взломают, и подсчитали, что дешевле позволять бродягам спать на паперти, чем допускать, чтобы они вламывались в саму церковь в поисках пристанища. Сейчас уже наступила ночь, но дождь, который добавлял свежести, ослаб. Свет уличных фонарей отражался в лужах и мокром асфальте. Ноги наши гулко ступали по тротуарной плитке. Мимо проехала одинокая машина, обдав тротуар брызгами из лужи. Как и сказал старик, здесь ничего не происходит. Район приличный, по ночам люди запирают двери и носу не высовывают из домов. Во всяком случае, пешком не ходят.

И все же на улице кто-то был. Ганеш тронул меня за локоть и показал вперед.

Из-за угла вывернула расхристанная фигура и зашлепала по лужам нам навстречу. На фигуре была шинель не по размеру, полы которой развевались и громко хлопали на ходу, как крылья у летучей мыши.

Я ахнула:

— Алби!

Тогда-то все и случилось.

Из-за того же угла выехала машина и с визгом затормозила рядом с одинокой фигурой. Из машины выпрыгнули двое. Один высокий, второй чуть ниже, оба в чем-то черном и в вязаных шапках, надвинутых на самые уши. Они схватили пешехода и поволокли его к машине. Жертва бурно протестовала; по голосу я узнала в нем Алби. Он извивался, лягался, пытаясь вырваться из рук похитителей, но его уже почти подтащили к открытой дверце. Через несколько секунд он бы скрылся в салоне машины.

Мы с Ганешем ожили одновременно и дружно заорали:

— Эй!

Мы бросились бежать, размахивая руками и вопя первое, что приходило в голову, — лишь бы шуму было побольше. Крик — тоже оружие. Если не можешь сделать ничего другого, кричи. Крики сбивают с толку, пугают, но самое главное — привлекают внимание посторонних.

Два головореза у машины остановились и посмотрели на нас. Несмотря на слабое освещение и на то, что их лиц почти не было видно, я почти не сомневалась, что высокий был Мервом. На самом деле мы с Ганом никак не могли бы им помешать, кем бы они ни были, но именно в тот миг кто-то на втором этаже отодвинул занавеску, чтобы взглянуть, что происходит, и на тротуар упал луч света.

Несостоявшиеся похитители выпустили Алби, вскочили в машину и с визгом шин укатили. Запахло паленой резиной. Мне удалось получше разглядеть машину, когда ее занесло на повороте и она скрылась за углом.

— Это «кортина» Мерва, — прошептала я.

— Не знаю, какой у них там мотор, — заметил Ганеш. — Либо его форсировали до неузнаваемости, либо заменили. С заводского конвейера тачка с таким мотором не сходила, уж тут можешь мне поверить!

Луч света погас, когда жилец второго этажа задернул занавески, не желая быть свидетелем.

Мы с Ганешем переключили внимание на Алби. Тот прислонился к ближайшему фонарному столбу, кашляя и тяжело дыша.

— Как вы себя чувствуете? — заботливо спросил Ганеш.

Ответом ему послужило неразборчивое бульканье. Затем Алби замахал руками, наверное изображая, что не может говорить.

Мы стали ждать. Наконец бедный старик отдышался.

— Видели? — прокаркал он с возмущением. — Видели, что пытались сделать эти придурки?

— Да, мы все видели. Алби, вы помните меня? — Я вгляделась в его лицо, которое странно мерцало в свете фонаря над его головой.

Он, видимо, что-то вспомнил.

— Дорогая моя, конечно помню! Вы — актриса.

— А по выходным — частный детектив, — добавил Ганеш, как мне показалось, не без злорадства.

— Вот именно, помню! — кивнул Алби. — Спасибо, дорогая, что закричала и спугнула тех двоих! — Он кивнул Ганешу: — И тебе спасибо, сынок.

Я чуть отошла и шепнула Гану:

— И что нам с ним делать?

— Ты меня спрашиваешь? Ничего, — ответил Ганеш.

— Нельзя же бросить его на улице! Ты сам видел, что случилось. Они вернутся и снова попробуют его похитить.

Алби рылся в кармане шинели с встревоженным видом.

— По-моему, эти гады разбили…

— Что? — спросила я.

— Бутылку. У меня есть бутылка. Хорошая вещь. — Он достал пол-литровую бутылку виски «Беллз» и внимательно осмотрел ее. — Нет, целая! — Он ласково, как младенца, прижал ее к груди.

— Алби, вам нужно беспокоиться не за бутылку спиртного! — сухо ответила я. — Я… мы… всюду вас ищем. Я только что побывала в церкви. Там спит какой-то ваш знакомый. Он тоже вас искал.

Алби кивнул:

— Наверное, Джонти. Так и думал, что сегодня он объявится. Я как раз собирался поделиться с ним. А вы не хотите по глоточку? — гостеприимно предложил он.

— Нет! — дружно и раздраженно ответили мы.

— Ну, как хотите. — Алби снова сунул бутылку в карман.

— Алби, — начала я, — помните, что вы мне рассказывали? Вы видели, как два каких-то типа похитили девушку. Может быть, даже те двое. — Я указала на дорогу в ту сторону, куда уехала машина похитителей.

Алби отвел глаза в сторону:

— Может, я чего и говорил… Не помню уже.

— Нет, помните! — Я не собиралась его упускать — ведь на то, чтобы найти его, мы положили столько трудов. — Алби, по-моему, вы в самом деле видели похищение. И жертву… ту девушку… разыскивает полиция. Вам надо пойти вместе со мной и рассказать…

— В участок я не сунусь! — перебил меня Алби.

— Обещаю, я пойду с вами. Вы очень важный свидетель, а после того, что произошло сегодня, вам, возможно, грозит опасность. Те двое, видимо, знают о вас. Полицейские поместят вас в безопасное место…

— Только не за решетку! — Алби покачал головой. — Эти молодые сопляки полицейские не дают просто переночевать в камере, как делали копы в прежние времена. Было время, когда камера считалась неплохим укрытием в холодную ночь. Достаточно было всего лишь обругать старушку или разбить бутылку на улице. После этого оставалось только сидеть на тротуаре и ждать, когда тебя заберут. Потом тебя приводили в теплую камеру, а утром кормили сытным завтраком. Все равно что служба такси. Теперь тебе просто велят проваливать, и еще повезет, если не дадут пяткой в лоб.

— Вас отвезут не в камеру, в приют.

— Терпеть не могу приютов! — тут же ответил он. — Из-за ванн. Они там помешались на ваннах. — Он похлопал меня по плечу. — Ты хорошая девушка, я уже говорил. Ты очень красивая и к тому же умная. Жаль, что я уже не выступаю — охотно взял бы тебя к себе. Ты когда-нибудь работала со зверями? Ты бы сразу обучилась. Мы бы сшили тебе костюм — ничего вызывающего, просто яркий, чтобы бросался в глаза. Зрители бы тебя полюбили. — Голос его стал печальным. — И собаки тебя бы полюбили. Они, особенно пудели, хорошо разбираются в человеческой натуре.

Алби достал из кармана бутылку, отвернул колпачок и приложил горлышко к губам.

— Слушай, Ганеш, — прошептала я, — он сильно рискует! Его нельзя здесь оставлять! И потом, если мы его отпустим, еще раз найти его удастся через сто лет, если вообще удастся. Я хочу, чтобы Парри выслушал его рассказ.

— Тогда веди его к себе домой, — сухо предложил Ганеш, — раз тебе так хочется. А утром вместе с ним отправляйся к Парри.

У всего есть пределы. Я не смогла бы справляться с Алби целых двенадцать часов. И уж конечно, не справилась бы с ним после того, как он допьет остатки виски. И потом, хотя от него не воняет, как от Джонти, розами он тоже не благоухает. После него придется всю квартиру поливать дезинфицирующим раствором.

— Не могу! — вскинулась я. — Что я буду с ним делать, когда виски доберется до его мозгов? И потом, надо же и с Дафной считаться. Если она узнает, что я привела Алкаша Алби к себе, ее удар хватит. И она меня выгонит. — Вдруг в голову мне пришла одна мысль. — А может, отвести его в гаражи за магазином? Ведь там у Хари есть бокс. Пусть Алби сегодня там переночует!

— Фран, даже не думай! Ты ведь знаешь Хари!

Алби, оказывается, прислушивался к нам внимательнее, чем мне казалось.

— Очень мило, что вы так обо мне беспокоитесь, — с величественным видом произнес он. — Но у меня, как говорится, уже есть планы на сегодняшний вечер. Ничего со мной не случится. Сегодня эти типы уже не вернутся.

Я вздохнула:

— Алби, послушайте меня. Я хочу, чтобы вы убрались подальше от церкви. Я вовсе не так уверена, что те два головореза не вернутся. Если хотите, возьмите с собой и Джонти — мне все равно. Главное, уходите как можно дальше от церкви Святой Агаты. Вы меня поняли? Раз мы вычислили, что вернее всего найдем вас здесь, значит, и наши друзья на «кортине» пришли к тому же выводу. Давайте встретимся утром на том месте, где мы с вами виделись в прошлый раз, на вокзале Марилебон, идет? У кофейного лотка. Я приду рано, около восьми. Придете? Это очень важно. — Я схватила его за руку. — Алби, обещайте!

— Дорогая моя, — улыбнулся он, — вам я обещаю что угодно. С женщинами я податлив, как воск.

— Алби, прошу вас!

— А ради такой славной девушки чего бы я не сделал? Хорошо, дорогая. Я приду рано, как вы сказали. — Он поднес мою руку к губам и чмокнул — хвала небесам, не коснувшись губами моей руки.

Мы с Ганешем смотрели, как он бредет по улице, явно собираясь поделиться виски с Джонти. Я надеялась, что они не начнут пить, пока не отойдут от церкви. И все же у меня зародились кое-какие сомнения. Их я тоже не могла винить. Виски по крайней мере на несколько часов скрашивало им существование. На их месте я бы, наверное, тоже пристрастилась к бутылке. Интересно, где Алби добыл виски? Стащил или купил? А если купил, то на какие деньги? Правда, алкоголикам всегда удается раздобыть себе любимый напиток.

— Может, завтра он и придет на вокзал, — сказал Ганеш, — но я бы на него не рассчитывал. Фран, все как я и думал. Говорить с ним бесполезно. А сейчас тебе придется поверить старому пьянице на слово. Больше ты ничего поделать не можешь.

— Ты же видел, что случилось! Ты тоже наверняка узнал «кортину». И теперь не можешь обвинять меня в том, что я напрасно волнуюсь! — с горечью возразила я.

Глава 6

В ту ночь я добралась до дома совершенно без сил, но мне, как ни странно, не хотелось спать. Меня все время мучило воспоминание о шагах над головой.

Я улеглась на диване перед телевизором, думая, что бездумное ночное шоу или даже серьезная политическая дискуссия меня отвлекут. Странно, но без некоторых вещей обходишься много лет и совершенно по ним не скучаешь. А потом неожиданно тебе дают то, чего у тебя долго не было, и вот ты уже начинаешь гадать, как же ты обходилась без этого до сих пор. То же самое можно сказать обо мне и о телевизоре.

В последнем сквоте, где я жила, телевизора не было, правда, там не было и электричества. Его отключили местные власти, и не потому, что мы не хотели платить по счетам, а потому, что они хотели выкурить нас оттуда.

Потом я поселилась в цокольном этаже у Дафны, где в углу гостиной стоял маленький телевизор с расплывчатым изображением и прерывистым звуком, и попала на крючок. Я знаю, что смотреть телевизор — значит напрасно терять время. Но кроме всего прочего, телевизор помогает убить время, а когда у тебя нет работы, он составляет тебе хоть какую-то компанию, болтает обо всяких мелочах и показывает бесконечные картинки, радующие глаз. Прекрасно понимаю, почему многие старики, особенно одинокие, утром, едва проснувшись, включают ящик и не выключают его, пока не ложатся спать.

Но сегодня я только смотрела в темный экран. Мне не хватало ни желания, ни сил включить его, даже ради обычной тяги к кино.

Ничего удивительного, что я устала как собака. День был долгий, накануне я не выспалась, рано встала, а день начался с неожиданного визита сержанта Парри. Потом мы договаривались с Ангусом насчет следующей субботы, а вечером мы с Ганешем бродили по улицам в поисках Алби, да еще и спасали его от Мерва с приятелем.

Я волновалась за Алби. Куда он пошел после того, как мы расстались? Придет ли он вовремя завтра утром? А еще по здравом размышлении у меня возникли некоторые сомнения насчет безумного арт-проекта Ангуса. Одно хорошо: что я не успела рассказать об этом Ганешу. Помимо всего прочего, в голову то и дело лезли мысли о крысах. В голове у меня все перепуталось. Похоже, у меня начиналась самая настоящая паническая атака.

— Прекрати, Фран! — приказала я себе вслух.

Расставшись с Алби, мы с Ганешем отправились в пиццерию, поэтому голодной я не была. Зато мне хотелось пить, но заваривать чай оказалось выше моих сил. Я с трудом заставила себя подняться, приковыляла в кухоньку и выпила два стакана воды. Потом я пошла в подземную спальню, сняла с кровати одеяло и подушку, притащила их в гостиную и бросила на диван. Короткий поход в ванную, чтобы почистить зубы, — и я рухнула на свое ложе, до ушей накрывшись одеялом.

Как я ни устала, все же какое-то время пролежала тихо, гадая, не вернется ли мой вчерашний ночной гость. Сначала я вздрагивала, заслышав шаги, а в ту ночь, как нарочно, все как будто сговорились ходить через нашу улицу. Шло время, поток пешеходов иссяк. Стало только хуже. Теперь каждый раз это мог быть он. Все, кто шел медленно, играли у меня на нервах. Я всякий раз подскакивала, садилась, готовая… сама не знаю к чему.

Но никто не останавливался и даже не замедлял шагов у дома. Позже всего на машине приехали соседи; их фары осветили наш фасад, словно лучи прожекторов. Они — судя по звукам, их приехала целая куча, может, у них были гости — с трудом высыпали на тротуар. Послышались голоса: визгливые, пьяные женские, хриплые мужские. Они были исполнены пьяного добродушия, которое позже сменится чем-то другим. Они хихикали, хохотали и ругались, пока кто-то, спотыкаясь, долго тыкался ключом в замок. Наконец они тоже ушли в дом, хлопнув напоследок дверью. Я осталась наедине с собой, своими фантазиями и вездесущим далеким гулом лондонского транспорта.

Я начала злиться на ночного гостя. Как он посмел лишить меня заслуженного сна? «Если уж собираешься прийти, приди!» — мысленно воззвала я к нему. Но он не оказал мне такой любезности. Наконец я приказала себе забыть о странном госте, отложить его в сторону, как недочитанную книгу, и спать. По крайней мере, внушала я себе, я сейчас не в спальне, похожей на гроб. Здесь, в гостиной, я в большей безопасности. Конечно, ни в какой безопасности я не была, но мне так казалось.

Когда я наконец заснула, то вырубилась полностью. Спала я без сновидений, несмотря ни на какие обстоятельства. Для снов я слишком устала. Просто чудо, что мой старый будильник все же разбудил меня в семь. Думая о том, что я, наверное, спятила, раз назначила так рано свидание Алби, я кое-как ковыляла по квартире, собираясь на встречу, оделась и отправилась на вокзал Марилебон.

Я вскочила в автобус, который довез меня до места без пробок, и в десять минут девятого уже стояла у кофейного лотка. Если Алби оказался точнее меня, он уже на месте. Но я не думала, что он меня опередил.

Оглядевшись, я поняла, что совсем забыла, как много народу бывает на вокзалах в такое время. В зал то и дело заваливали толпы с перронов — жители пригородов, работавшие в столице, выходили из электричек и пробегали мимо. Я вглядывалась в море хмурых, насупленных лиц. Зал ожидания казался растревоженным муравейником. Пассажиры спешили к главному выходу или к пересадке на метро. Разглядеть кого-то в такой толпе, пусть даже и Алби, обладателя довольно приметной внешности, будет трудно. Я купила себе кофе и села, как в прошлый раз, на металлическое сиденье. У меня возникло стойкое чувство дежавю.

Со своего места я могла наблюдать за выходом из метро слева; прямо передо мной стоял кофейный лоток. Через турникеты проходили офисные служащие. На стене висело объявление, что эскалатор сломан и предстоит спускаться на 121 ступеньку. То-то они, наверное, радуются! Подобные зрелища способны излечить от тоски по постоянной работе — поверьте, иногда она охватывает даже меня.

Из метро поднимался поток поменьше; они проходили через турникет в здание вокзала, и никто из них даже отдаленно не напоминал Алби. Я начала гадать, послушал ли он моего совета убраться подальше от церкви Святой Агаты. Скорее всего, он меня не послушал. Они с Джонти сразу приступили к виски, а когда выпили пол-литра, им было уже все равно, стоять или лежать.

Сиденье казалось все тверже, как будто у меня на ягодицах не осталось мяса и я сидела на металле голыми костями. Я выпила стаканчик кофе, потом купила еще один. Толпа приезжих из пригородов поредела. Наконец скрылись и последние. Чуть позже жителей пригорода, спешащих на работу, сменили совсем другие пассажиры. Не рабочие, а покупатели и те, кто по каким-то причинам приехал в столицу на целый день. Им не нужно было давиться в ранних электричках, они могли воспользоваться более дешевыми билетами. Шел уже одиннадцатый час. Просидев на вокзале два с половиной часа, я поняла, что Алби не придет. Наверное, я с самого начала это подозревала. Я встала и размяла затекшие ноги.

Черт побери! Скорее всего, он даже и не вспомнил, о чем мы с ним договорились! Где-то отсыпается… Я гнала прочь опасения, что его задержало что-то другое. Что я была за дура! Как можно о чем-то договариваться с человеком вроде Алкаша Алби Смита! Придется нам сегодня снова поискать его. Представляю, в какой восторг придет Ганеш!

Я пошла домой. Мне нечем было заесть кофе, а время уже близилось к обеду. Я решила поджарить себе тост на своей кухоньке и прикидывала, стоит ли приготовить омлет из двух яиц, что для меня равносильно приобщению к высокой кулинарии, как вдруг мысли мои нарушил звонок в дверь. Потом кто-то замолотил в парадную дверь кулаками.

Снаружи послышались торопливые шаги; когда я вышла из кухоньки в гостиную, в окошке показалось лицо, и по стеклу постучала рука. Я услышала, как меня окликнули по имени. Это был Парри.

— Убирайтесь! — закричала я.

— Пустите… меня! — произнес он одними губами.

— Покажите ордер!

— Мне… нужно… с вами… поговорить!

Я отперла дверь, и он вошел без приглашения.

— Я как раз готовлю обед, — буркнула я.

В подтверждение из кухни донесся запах пригорелого тоста. Я поспешила в кухню и достала из тостера два горелых квадратика хлеба. Чертыхаясь, я выкинула их в мусор.

Парри вышел в кухню следом за мной.

— Давайте я лучше сам займусь тостами, — предложил он. — А вы пока сварите нам кофе.

Его предложение помочь, а также вежливое обращение на «вы» больше чем что-либо другое убедило меня в том, что он принес плохую новость. Он мог явиться ко мне только из-за двух человек. Из-за Ганеша или Алби.

Я спросила:

— Что-то случилось с Ганом? — потому что в конечном счете Ган значил для меня гораздо больше. Мне стало холодно, и сердце екнуло от страха.

— Нет, — ответил Парри, не поворачиваясь ко мне. — Насколько мне известно, ваш приятель-индус по-прежнему торгует в магазинчике шоколадками и журналами для девочек. Что вам сделать к тосту?

Очевидно, он не собирался сразу огорошивать меня. Но раз с Ганешем ничего не случилось, плохая новость могла и подождать пять минут. Мне очень нужны были эти пять минут. Из-за чего бы ни пришел Парри, я хотела заранее подготовиться.

— Яйца всмятку, — заказала я. Если мужчина любит готовить — что ж, я только за.

Поваром Парри оказался никудышным, но кто я такая, чтобы осуждать его? Я села за стол и перекусила, а он снова расположился у меня на диване, как у себя дома. Он пил кофе и курил, причем даже не спросил у меня разрешения. Доев тост с яйцами, я взяла кружку и развернулась на стуле к нему лицом.

— Ну ладно, — сказала я, — выкладывайте.

Он смял окурок в блюдце, которое нашел в кухне и использовал в качестве пепельницы. Он слишком уж по-хозяйски вел себя в моей квартире, но я так волновалась, что даже не стала делать ему выговор.

— Мне очень жаль, Фран, — сказал он. — Речь о вашем приятеле Алби Смите. Сегодня утром, в половине седьмого, труп старика выудили из канала. Какой-то любитель бега трусцой заметил его с берега.

Можно, оказывается, испытать шок, даже не удивившись. Страх, изводивший меня с тех пор, как Алби не появился на вокзале Марилебон, никуда не исчез. И вот оказалось, что мои опасения подтвердились. Но даже то, что я была до некоторой степени готова к такому исходу, не защитило меня от ужаса и смятения. Я молча воззрилась на Парри, не в силах подобрать нужные слова. Думать я могла только об одном: пока я ждала старика, сидя на вокзале, труп Алби доставали из воды, укладывали на бечевник…[5] Его обступили полицейские, которых он так не любил…

Я знала: не будь Парри уверен в своих словах, он бы ничего мне не сказал, и все же я выждала несколько секунд, чтобы свыкнуться с ужасной вестью. С большим трудом я спросила:

— Его точно опознали? — Мой голос звучал неестественно: он показался мне чужим.

— Да. — Парри неопределенно махнул в сторону стола. — Я подумал: прежде чем я вам скажу, вам надо поесть. Знаю, вы питали слабость к старику. Но будем смотреть правде в глаза, он все равно был не жилец. Может быть, ему и лучше там, где он сейчас, а?

Я могла бы возразить, но мне не хватало силы духа спорить. Парри, для разнообразия ставший почти нормальным, пытался меня утешить. Но он совершал ошибку, свойственную людям, чья жизнь связана с ипотекой, машинами и двумя — четырьмя детьми.

Жизнь для них похожа на анкету с квадратиками, в которых надо ставить галочки или крестики, в зависимости от обстоятельств. Поставьте побольше галочек — и вы в порядке. Слишком много крестиков — у вас много трудностей. Такие люди считают, что все мы стремимся к одному и тому же — к тому, что в обществе потребления считается совершенно необходимым для счастья и благополучия. А как насчет способности видеть надежду и радость в мелочах? Некоторые при виде меня скажут, что моя жизнь почти ничего не стоит. Так говорят об инвалидах, психически неполноценных или старых пьяницах вроде Алби. Нет, я не говорю, что образ жизни Алби не нуждался в некотором исправлении. Но в последний раз, когда я его видела, он направлялся к церкви с пол-литровой бутылкой виски «Беллз» и перспективой встретить друга Джонти. Он показался мне совершенно счастливым человеком. Правда, он только что счастливо избежал беды, из которой его спасли мы с Ганом, но быстро забыл об опасности. И очень жаль! Если бы он сильнее испугался или если бы мысль о бутылке не затуманила его мозги и не вытеснила что-то более важное, возможно, он сейчас был бы жив.

Я неосторожно брякнула:

— Зря он все-таки болтался у церкви.

— Что-что?!

Клянусь, у Парри задрожали уши и кончик носа.

Мне пришлось рассказать ему о вчерашнем вечере и о наших приключениях.

— Я уговаривала его вместе со мной пойти к вам, — сказала я в завершение. — Учтите, я вовсе не путалась у вас под ногами, а хотела вам помочь.

Наверное, тон у меня сделался вызывающим, потому что Парри нахмурился и ответил:

— Мы тоже искали старого дурня! Хотя у нас туго с кадрами, я все-таки послал констебля проверить вокзалы Марилебон и Паддингтон и все станции метро между тем районом и Оксфорд-Серкус. Я даже сам сходил к старой церкви, той самой, откуда он, по его словам, видел похищение. Его там не оказалось. Правда, на паперти ночевал другой бездомный старик; воняло от него на три квартала вокруг. Но он оказался не Алби и сбежал, как только увидел меня. Даже самые тяжелые психи все же распознают полицейских!

— Наверное, — буркнула я, — все дело в том, что вас ничего не стоит раскусить! Вы пришли к церкви слишком рано. Алби явился позже, как и двое типов, которые его искали. Алби, как он и говорил, наблюдал за похищением, стоя у дверей церкви Святой Агаты. Наверное, похитители что-то заподозрили, поняли, что их видели, и вернулись, собираясь заткнуть свидетелю рот. Я почти уверена, что узнала одного из них. Его зовут Мерв, этакий блондин-здоровяк. Судя по татуировкам, он фанат «Арсенала». Мерв регулярно бывает в пабе «Роза» и водит синюю машину марки «Форд-Кортина» с царапиной на крыле. Алби видел, как в ту самую «кортину» засунули девушку, — а я вчера ночью видела, как в ту же машину пытались запихнуть Алби.

— Вчера ночью нам сообщили о сгоревшей «кортине», — немного задумчиво ответил Парри. — У парка. В четыре утра туда вызвали пожарных. Не было признаков того, что в машине кто-то находился. Пожарные решили, что, возможно, машину угнали подростки, покатались, а потом подожгли ее.

— Мерв и его дружок знают, что мы с Ганешем видели машину, — как можно сдержаннее продолжала я. — Видимо, поэтому они от нее избавились.

Парри по-прежнему хотелось поспорить.

— Если вы правы и они вернулись за нашим свидетелем, почему они не оставили труп в машине перед тем, как подожгли ее? Таким образом они бы вовсе от него избавились; осталось бы несколько обугленных костей, и все.

Я покачала головой. Не приходится удивляться, что в нашем городе такой высокий уровень преступности!

— Если бы пожарные нашли в машине обугленный труп, полицейские сразу попробовали бы его опознать, — ответила я. — Если бы все же установили, что в машине находился труп Алби — а Мерв не мог быть уверен, что полиция не установила бы этого, — то вы пожелали бы узнать, какого черта Алби забыл в машине. Они хотели, чтобы Алби умер, но пытались представить дело как несчастный случай. К сожалению для них, раньше их видели мы с Ганом, когда они пытались похитить Алби с улицы.

Парри уставился на меня своими налитыми кровью глазами.

— Верно, — сказал он. — Они знают, что их видели вы, — и они тоже вас видели.

После его слов я прикусила язык. Точно, они нас видели. Возможно, они даже начнут искать нас с Ганешем. Я вспомнила, как распсиховалась две ночи назад. Чуть с ума не сошла от страха. Какой-то случайный прохожий заставил меня выдумывать самые страшные варианты развития событий. Теперь же велика вероятность, что за мной в самом деле охотятся два головореза из плоти и крови. Я мельком подумала, стоит ли рассказывать Парри о человеке, который стоял над моей головой, когда я лежала в своей спальне-темнице. Но рассказывать было нечего. Никаких фактов. Полицейские любят факты, хотя, когда им излагаешь факты, они, как в случае с Алби, пытаются поскорее от тебя отделаться.

Я мрачно воззрилась на Парри, а он закурил еще одну сигарету. Его рассказ страшно огорчил меня, и зрелище Парри, сидящего у меня, как дома, стало последней соломинкой.

От огорчения я вышла из себя и заорала:

— Если бы вы лучше работали, вы бы успели найти Алби раньше тех двух типов и он сейчас был бы жив! Я все утро просидела на вокзале Марилебон, ждала, что он придет! И все из-за вас! Чтобы он мог повторить свой рассказ! В чем дело? Вы разве не хотите найти похищенную, кем бы она ни была?

— Фран, перестаньте, будьте благоразумны! — льстиво ответил Парри. — Мы прорабатываем все версии. Вы поступили совершенно правильно, придя в полицию и передав нашим сотрудникам рассказ Алби. Но, даже если бы мы нашли его, нам пришлось бы с большой долей сомнения отнестись к любым его показаниям. Надеюсь, вы понимаете, что присяжные не слишком хорошо встретили бы такого свидетеля. Мы с самого начала знали, что его нельзя будет вызвать в качестве свидетеля, и, даже если он опознает похитителей, любой адвокат не оставит от него мокрого места! Мы надеялись только на одно: что он поможет нам выйти на след, да и то под большим вопросом. Слушайте, мозги у него были всмятку, как те яйца, что я вам сварил.

Сравнение оказалось не слишком удачным, и меня в буквальном смысле замутило.

— И все же он был вашим свидетелем! Понимаю, вам на него наплевать. Но в отличие от вас Мерв и его напарник очень даже заинтересовались бедным стариком! Они продолжали искать его, наконец нашли и убили!

Парри подался вперед; его лисье личико заострилось.

— Фран, вы твердите одно и то же. Помолчите минутку. Вы обвиняете двух людей в убийстве, но ведь на самом деле вы не знаете, что именно случилось после того, как вы расстались с Алби. Не забывайте, у него была бутылка! Он собирался напиться до бесчувствия. Попробуйте хотя бы в виде версии подумать о том, что он напился и, поскользнувшись, сам упал в воду. Старик утонул, Фран, и, несмотря ни на какие предшествующие обстоятельства, скорее всего, он обошелся без посторонней помощи. Понимаете? Упал и не смог выбраться. Фран, нет никаких улик, которые указывали бы на обратное. Все свидетельствует о смерти от несчастного случая.

— Да что он там делал, у канала?! — рявкнула я. — Мы с ним расстались у церкви! — Меня кольнула совесть, и я вспомнила, как уговаривала старика перебраться в другое место. Может, он и перебрался — бечевник у канала показался ему безопаснее. — Кто-нибудь видел, как он тонул? — спросила я.

— Никто не слышал ни плеска, ни крика, — нехотя ответил Парри. — Что неудивительно в такой ранний час! Но погодите… Мы еще опрашиваем всех, кто мог что-то видеть.

— А вы видели его труп? Вы видели Алби в воде? — Я не могла поверить, что он относится ко всему так хладнокровно. Они потеряли единственного свидетеля, и теперь к похищению добавилось еще и убийство. А Парри хватает тупости и цинизма объявить, что Алби лучше там, где он сейчас!

— Нет. Я приехал на место уже после того, как тело вытащили из воды. Насколько я понял со слов очевидцев, когда его нашли, он плавал на поверхности лицом вниз, а в кармане у него была пустая бутылка из-под виски. — Парри посмотрел мне в глаза, желая убедиться, что до меня дошло.

Я откинулась на спинку стула и спросила:

— А где Джонти?

— Какой Джонти?! — Он снова насторожился.

— Старик, с которым Алби собирался поделиться выпивкой. Старик, который сбежал от вас! Слушайте, они собирались на двоих распить пол-литра виски. Значит, на каждого пришлось бы всего по двести пятьдесят, а этого недостаточно, чтобы Алби в беспамятстве упал в канал!

Парри покачал головой:

— Нет, он выпил целый литр. На нем была старая шинель, в какой он ходил всегда. Видимо, он свалился в воду, и шинель потянула его на дно. Фран, у него в кармане нашли пустую литровую бутылку. Я видел ее собственными глазами.

— Нет, ее видела я! — торжествующе возразила я. — Видела вчера вечером. Он даже предлагал мне глоточек. Пол-литровая бутылка виски «Беллз»! Пол-литра, сержант! Если мне не верите, спросите у Ганеша Патела. Если в его кармане утром оказалась литровая бутылка, значит, кто-то сунул ее туда. Кстати, зачем Алби засовывать в карман пустую бутылку? Выпив содержимое, он бы наверняка ее выкинул. Все подстроено! — Я язвительно добавила: — Уж я-то думала, вы сразу сумеете отличить подставу от несчастного случая!

Парри мои слова не понравились. Губы у него плотно сжались, а глазки злобно буравили меня, но он молчал. Я его уела. Он не мог не заметить вопиющего несоответствия.

— На теле старика не обнаружено никаких следов насилия, — упрямо возразил он.

— А вы чего ожидали? — возразила я. — Алби сразу сказал, что они не любители. Я видела, как они запихивали его в тачку. Еще бы чуть-чуть, и они его увезли, хотя он вопил и лягался. Два тяжеловеса-профессионала! Они выследили его, дождались, пока вокруг не будет свидетелей, и решили с ним покончить. Они первые его нашли.

Неожиданно при последних словах голос мой дрогнул, и я с ужасом поняла, что сейчас расплачусь. Мне помогла только решимость не показывать Парри свою слабость.

— Они подстерегли его у церкви, — продолжала я, — и дали ему еще бутылку виски. Может, сначала куда-нибудь его увезли. Заставили его выпить, что, наверное, было нетрудно. Гораздо труднее было бы не дать ему выпить. Когда старик напился и вырубился, его запихнули в машину, увезли к каналу и утопили. Машина стала для них обузой, потому что ее легко можно было узнать, поэтому они отогнали ее к парку и подожгли.

Сигарета Парри превратилась в столбик пепла, который внезапно упал на диван. Он вздрогнул, выругался и вороватым движением смел пепел на пол.

— Вы сказали, что Алби собирался встретиться со стариком, которого видел я, с тем, от которого воняло, как будто он уже месяц как умер…

— Его зовут Джонти. Не удивляюсь, что он убежал от вас. Он всех боится. Он бы не справился с нападавшими. Надеюсь, его они не поймали!

Сержант Парри некоторое время задумчиво грыз ноготь, а потом тяжело вздохнул:

— Хотите сказать, что мне придется гоняться еще за одним старым бездельником? Ну ладно, вы видели его лучше, чем я. Можете подробно описать его внешность? Мне он показался движущейся кучей лохмотьев. Вы знаете его фамилию или где он болтается в течение дня?

— Понятия не имею, — призналась я. — Лица его я не видела, только руку; она иссохшая, как у скелета… — Вдруг кое-что пришло мне в голову. — Он бормотал, что когда-то неплохо зарабатывал, — вспомнила я. — Тогда мне показалось, что он просто болтает, но…

— Скорее всего, он неплохо зарабатывал попрошайничеством, — перебил меня Парри, — но потом вонь стала отпугивать людей!

— Я как раз собиралась сказать другое: может быть, он выступал в варьете, как Алби. Может быть, поэтому они и дружили.

Парри задумался и пожал плечами.

— Вряд ли мы найдем его, — сказал он, и что-то в его голосе заставило меня вздрогнуть.

Джонти либо сбежал насовсем и больше не вернется в эту часть Лондона, либо Мерв с дружками избавились и от Джонти, только в другом месте. Очередной старый бродяга умер в подъезде дома. Что тут такого?

Парри встал.

— Говорите, блондина зовут Мерв и он часто бывает в «Розе»?

— Совершенно верно. Тамошние завсегдатаи его знают. Когда я спросила насчет машины, его сразу позвали.

Парри мерил меня задумчивым взглядом.

— Вы и ваш друг… как его — Пател? Так вот, держитесь подальше от той пивной, ясно? Более того, Фран, начиная с сегодняшнего дня вообще держитесь подальше от того дела. Не забывайте о двух похитителях, в вас, мисс Варади, есть нечто такое, что не позволяет вас забыть!

Я следила, как его ноги постепенно поднимаются по ступенькам. Потом я тоже поднялась наверх навестить Дафну.

— Мне просто хотелось с кем-то поговорить, — объяснила я.

Дафна вгляделась в мое лицо и сказала:

— Дорогая моя, вы пережили сильное потрясение. Вам нужен глоточек бренди.

До этой минуты я и не понимала, что мое лицо выдает мое состояние. К бренди я отнеслась благосклонно, хотя обычно не пью. Я бессвязно попросила прощения за то, что побеспокоила ее. Большая, старомодная пишущая машинка, за которой надо сидеть выпрямив спину, как собака, которая «служит», по-прежнему стояла на столе, а сбоку от нее лежала стоика, как мне показалось, свежеотпечатанных листов.

Дафна пылко покачала головой:

— Не извиняйтесь, пожалуйста! Что случилось?

Я не могла рассказать ей всего, поэтому ограничилась следующим:

— Умер один мой знакомый старик. Его звали Алби Смит. Он был просто старым бродягой, но раньше, много лет назад, выступал в варьете с дрессированными пуделями. Он… — Я помолчала. — Какой-то любитель бега трусцой увидел его в канале и вызвал полицию.

— Ах ты, господи! — Дафна наклонилась вперед, положив ладони на костлявые колени. Сегодня на ней были другие домашние носки, связанные вручную.

— Помню, много лет назад, — сказала она, — я видела дрессированных собачек… кажется, они выступали в Королевском театре в Портсмуте. Они показались мне очень умными. Одна из них возила другую в колясочке.

— Может быть, вы видели именно Алби, — сказала я.

Но имени дрессировщика Дафна, конечно, не помнила, да и вообще Алби, скорее всего, выступал под псевдонимом.

— Почему он свалился в канал? — спросила Дафна.

— Полицейские считают, что он был пьян. То есть он, наверное, и был пьян.

Как он напился — вопрос другой, и Дафны он не касался.

Зато касался меня. Я должна была убедиться, что Алби проведет предыдущую ночь в безопасном месте. По крайней мере, я могла бы пойти вместе с ним к Джонти, а потом проводить обоих стариков в надежное убежище, где они могли бы вдали от посторонних глаз напиться до бесчувствия.

— О чем вы сейчас думаете? — спросила Дафна.

— Вчера ночью я видела его. Предлагала отвести его в приют, но он и слышать не желал…

— Там могло не оказаться свободного места, — заметила Дафна. — И если он сам не желал идти, вы не могли его заставить.

Я очень обрадовалась, услышав слова утешения.

— Как по-вашему, — спросила я, — у пуделей есть душа?

Задавая такой вопрос кому угодно, кроме Дафны, я бы чувствовала себя полной дурой. Моя же хозяйка и глазом не моргнула. Немного подумала и ответила:

— Не знаю. Да и никто не знает, правда?

— Сержант Парри, который приходил сообщить мне о смерти Алби, сказал: где бы Алби сейчас ни находился, ему там лучше, чем здесь.

— Ах, — вздохнула Дафна, — мы и этого не знаем. То, что он был бродягой, еще не значит, что он предпочел бы быть именно там, а не здесь — где бы это «там» ни находилось. С другой стороны, нет никаких оснований полагать, что сейчас ему плохо. Почему ему должно быть плохо? Лично я верю в переселение душ. Если я права, у Алби есть надежда начать все сначала. С другой стороны, если есть загробная жизнь, мне кажется логичным, что в загробной жизни все устроено гораздо лучше, чем здесь, у нас. Возможно, здесь ему и не было места, но там — на небесах или где-то еще — непременно должно найтись. По-моему, загробная жизнь такая, какой мы себе ее представляем. В случае вашего знакомого нечто вроде всегда открытой теплой ночлежки с неограниченным количеством коек.

— Надеюсь, там его не заставляют принимать ванну, — вздохнула я.

— Грязное тело не обязательно означает нечистую душу! — Дафна негромко кашлянула. — Я вовсе не претендую на авторство афоризма. Этому меня научили в воскресной школе сто лет назад. Помню, мы пели: «Ваши души будут чище штукатурки на стене!» Впрочем, не уверена, что правильно запомнила слова. Но мы так пели.

— Мне хочется думать, — сказала я, — что у всех нас есть душа, и у животных тоже. Где бы Алби сейчас ни находился, надеюсь, что Чау-Чау, Мими и Фифи тоже с ним, что они снова вместе.

— Почему бы и нет? — согласилась Дафна. — Если мы не можем быть в чем-то уверены, это еще не значит, что она не существует. Просто у нас нет доказательств.

«В точку!» — подумала я. Я не знала точно, что случилось с Алби, но это не значило, что мои подозрения неверны. Мне нужны были только доказательства. Парри ошибался, в корне ошибался, считая, что я так легко сдамся. Неужели он думает, что я отступлюсь только потому, что он велел мне не путаться у них под ногами? Да ни за что на свете! Может, он думает, что я испугаюсь Мерва и его дружка? Ни в коем случае, даже наоборот. Теперь у меня с Мервом свои счеты.

Я поблагодарила Дафну за то, что она выслушала меня, и за бренди, и сказала, что мне уже лучше.

— Приходите, когда захотите, — ответила она и, когда я уже уходила, нерешительно спросила: — Фран, вы ведь не сделаете ничего опрометчивого?

Она понимала меня гораздо лучше, чем мне казалось. Ее слова дали мне пищу для раздумий.

Я пошла к каналу. Мне необходимо было туда пойти.

Труп Алби, конечно, давно увезли. О нем напоминал лишь обрывок сине-белой ленты, которой огородили участок бечевника — «место происшествия». И обрывок-то крошечный…

Грязь и поросль клочковатой травы сбоку от бетонной дорожки усыпали сигаретные окурки и конфетные обертки. Все кругом было в следах полицейских ботинок. Когда я пришла на канал, там никого не было — ни стражей порядка, ни обычных тамошних обитателей, надо сказать, довольно зловещих. Я обрадовалась одиночеству, потому что собиралась совершить небольшую церемонию и не хотела делать это при свидетелях. Я аккуратно положила на влажную примятую траву принесенный с собой букет гвоздик. Конечно, я понимала: скорее всего, следующий же человек, пришедший сюда после меня, украдет мое подношение, но мне хотелось поступить правильно и как полагается отметить место кончины Алби, пусть всего на несколько минут. Я отошла, как делают официальные лица, возложив венки у Сенотафа[6], и немного постояла, склонив голову и прочитав про себя короткую молитву за Алби.

Когда я завершила мой краткий акт поминовения, мне показалось, что я все же не одна. Быстро вскинула голову, думая, что кто-то следит за мной сверху, с крутого берега, или неслышно подошел по дорожке, или даже стоит на палубе одного из плавучих домов, пришвартованных неподалеку.

Но нет, поблизости никого не оказалось. По поверхности воды плавал всякий мусор: от макулатуры до использованных презервативов. Вода плескалась в борта барж; они покачивались и скрипели. Но я ощущала покалывание между лопатками, как бывает, когда кто-то за тобой следит. Может, призрак Алби? Но призрак Алби наверняка хорошо ко мне относится, а я, стоя на берегу, вдруг почувствовала тревогу. Внутренний голос подсказывал, что где-то рядом затаился враг.

Ощущение пропало, когда послышался стрекот и в конце дорожки в мою сторону покатил велосипедист. На нем были защитный шлем, большие очки, шорты-велосипедки и фуфайка. Чтобы пропустить его, мне пришлось вскарабкаться на откос, едва не наступив на цветы. Невежда проехал мимо, даже не кивнув в знак благодарности, даже не замедлив скорости. И все же я обрадовалась, увидев его, потому что мне приятно было сознавать, что рядом есть хотя бы одно живое существо.

Вопреки мнению Парри, мне казалось, что даже ранним утром на канале наверняка кто-то был. Здесь свой особый мир; правда, его обитатели предпочитают темноту и уединение. Но если здесь кто-то и был и что-то видел, то держит язык за зубами. Все как говорил Алби. Те, кто передвигается по улицам ночью, многое видят и слышат, но почти ничего об этом не рассказывают. Таков один из законов здешнего выживания.

Но Алби кое-что увидел и, нарушив все правила, поделился со мной. Он мне доверился, потому что мы оба страстно мечтали о театре: он — потому что потерял свою жизнь, а я — потому что сцена постоянно маячила передо мной, как мираж, который растворяется всякий раз, когда к нему приближаешься и протягиваешь руку.

Алби мне доверился, и я не собиралась его подводить.

Глава 7

В начале пятого я отправилась домой, соображая, с чего начать. Мне казалось, что разумно вести следствие с двух концов. Во-первых, Джонти — если мне удастся еще раз его найти, а во-вторых, приют для женщин при церкви Святой Агаты.

Приют уже не один раз всплывал в рассказах очевидцев. Чем больше я о нем думала, тем больше мне казалось, что он имеет какое-то отношение к делу. Более того, церковь Святой Агаты тоже играла во всем произошедшем важную роль. Туда можно наведаться по пути домой — достаточно сделать лишь небольшой крюк… Я повернула в ту сторону.

Днем псевдоготическое строение уже не напоминало декорацию к какому-нибудь «Дому ужасов». Ворота в ограде, окружавшей церковь, оказались открыты нараспашку. Поднявшись на крытую паперть, я увидела, что там успели прибрать. Пахло супермощным дезинфицирующим раствором. Церковная дверь тоже была открыта; изнутри доносилось жужжание пылесоса. Я просунула голову внутрь.

Я никогда не бывала в церкви Святой Агаты, но могла с большей или меньшей степенью уверенности предсказать, что там увижу. Обстановка оказалась типичной для поздневикторианского периода: дубовые скамьи и столбики с деревянными табличками, на которых написаны номера церковных гимнов, а также бронзовые памятные таблички местных героев. Кругом было множество цветов; они были разложены свободными композициями или собраны в букеты и украшали всевозможные архитектурные выступы и карнизы. Судя по всему, недавно здесь проходило венчание или отпевание. На скамье у прохода стояла пожилая женщина с банкой полироли в руке; она энергично начищала тряпкой одну из бронзовых табличек. Чуть дальше, у алтаря, еще одна женщина возила туда-сюда старый пылесос. Обе с головой ушли в работу и не замечали ничего вокруг. Я вошла, направилась к полировщице и шумно откашлялась.

Она обернулась и посмотрела на меня сверху вниз.

— Здравствуйте, — сказала она. — Чем я могу вам помочь?

Я извинилась за то, что помешала, и сказала, что у меня всего два вопроса, которые не отнимут у нее много времени.

Она как будто даже обрадовалась возможности ненадолго прервать работу и поболтать и тяжело, отдуваясь, спрыгнула со скамьи. Она уже начинала толстеть, и лазать туда-сюда ей было тяжело. Ее напарница в алтаре выключила пылесос и пыталась вытащить из него битком набитый одноразовый бумажный мешок.

— Сегодня по графику наша с Мьюриел очередь прибирать, — объяснила женщина, начищавшая табличку. — Меня зовут Валия Прескотт. Мой муж — старший звонарь. Если вам нужен приходской священник, к сожалению, сейчас его нет. На доске объявлений есть экстренный номер. Если хотите договориться о крещении или венчании, к сожалению, они не считаются экстренными случаями, вам придется подождать до завтра, когда он здесь будет. — Валия задохнулась и ненадолго замолчала, пытаясь отдышаться.

К сожалению, имена не обладают способностью стариться вместе с их обладателями. Наверное, странно будет, когда меня и в восемьдесят лет будут звать Франческой. Может быть, в течение жизни надо дать человеку право менять свое имя — превращаться в Мод, Дорис или Мьюриел, как женщина с пылесосом. Для меня имя Валия ассоциировалось с какой-нибудь юной прекрасной нимфой, которая бегает по лесу, прикрывая наготу лишь собственными длинными волосами. Но моей новой знакомой Валии было уже за шестьдесят; на голове у нее были тугие седые кудряшки, и она носила оранжевый свитер ручной вязки, который совершенно не сочетался с ее румяным лицом. Ни одно из сведений, которые она мне так любезно сообщила, не оказалось мне полезным. Я радостно кивнула, показывая, что все поняла, а потом объяснила, зачем пришла.

— Меня зовут Фран Варади. Я ищу одного пожилого бездомного, который вчера ночью мог спать на вашей паперти. Его зовут Джонти.

Сначала Валия пришла в недоумение, так как мой вопрос оказался неординарным, но потом ее румяное добродушное лицо помрачнело.

— Ну да, вчера ночью здесь точно кто-то ночевал! В два часа дня, когда мы с Мьюриел пришли на дежурство, запах еще не выветрился. Трудно убирать в таком большом помещении; о том, чтобы приглашать уборщиков за плату, не может быть и речи. Вот почему в Союзе матерей придумали график дежурств. Я не против — люблю чистить бронзу.

Она самодовольно глянула на свою работу. Табличка была установлена в память «врача нашего прихода» и отдавала дань его почтению «к своему христианскому долгу и долгу целителя». Скорбящие пациенты лишились его внимания в 1894 году. Памятная табличка целителя сверкала, как золото, свидетельствуя об усилиях Валии. Я похвалила ее, и она засияла почти так же ярко.

— Вообще я ни от какой работы не отказываюсь, но всему есть предел; тяжелее всего убирать на паперти. Правда, самое плохое мне убирать не пришлось. Сегодня утром это сделал Бен, наш смотритель. Вонь там стояла такая, что пришлось извести целое ведерко «Джейза» и как следует выскрести. А все наш священник, понимаете ли.

К счастью, мне удалось более или менее понять, что она имела в виду.

— Вы хотите сказать, что священник позволяет бездомным ночевать на паперти?

— Не то чтобы позволяет, но и не выгоняет их. Раньше у нас была наружная сетчатая дверь, но вандалы ее выломали. А нынешний священник считает, что мы не должны отказывать бездомным в убежище, даже если ради этого приходится пускать их по ночам на паперть. Конечно, хочется проявить милосердие… — Валия глубоко вздохнула, и ее мощная грудь раздулась, как спасательный пояс. — Но всему есть предел! Нашему-то преподобному не приходится самому за ними убирать. Иногда… даже передать не могу, что после них остается.

— Значит, вашего смотрителя зовут Бен, — сказала я. — Он сейчас здесь?

Валия рассеянно прищурилась:

— Может, и здесь. Скорее всего, он сейчас в котельной — следит за печью. У нас с ней забот хватает. Она очень старая. Котельная в подвале, туда отдельный вход. Как выйдете, поверните направо и идите вдоль стены, увидите дверь и спускайтесь вниз.

Поблагодарив Валию, я отправилась искать смотрителя Бена. Если именно он сегодня утром прибирал на паперти, возможно, он видел или нашел что-то способное навести меня на след. Важно понять, что произошло здесь вчера ночью.

Я шагала вдоль стены церкви. Между храмом и оградой насадили живую изгородь, за которой не слишком хорошо следили. Возможно, когда-то здесь был сад. Кто-то, может быть даже Бен, косил траву, но сами кусты давно разрослись и потеряли всякую форму. Когда я подошла к одному кусту, из-за него послышался металлический лязг, и, к моему удивлению, я увидела Мьюриел, фею с пылесосом. Она держала в руках пустой бумажный мешок. Видимо, дежурные уборщицы в церкви Святой Агаты из экономии использовали одноразовые бумажные мешки по нескольку раз. Она заметила меня и, остановившись, прижала бумажный мешок к своей плоской груди.

— Извините, — сказала я. — Ищу котельную. Валия сказала, она где-то здесь.

— Ах, — с облегчением вздохнула Мьюриел. — Да, вон там. — Она быстро просеменила мимо меня и скрылась за дверями.

Теперь я увидела, что кусты маскировали не только ряд мусорных баков, но и ступеньки, ведущие вниз. Интересно, есть ли в церкви Святой Агаты настоящая подземная часовня? Наверное, нет, но, возможно, раньше в ней были погреба, в одном из которых теперь устроили котельную.

У мусорных баков я остановилась. Если Бен или кто-то еще что-нибудь нашел, скорее всего, находку выкинули именно сюда. Я робко сдвинула крышку ближнего ко мне контейнера. Сверху лежал слой серой пыли, пуха и неразличимых ошметков. Несомненно, содержимое пылесоса Мьюриел. Я воззрилась на них.

— Что вы тут ищете?

Голос послышался сзади, мужской, хриплый и подозрительный. Я круто развернулась.

Передо мной стоял пожилой краснолицый крепыш в мятой, засаленной кепке и синем комбинезоне. В руке крепыш держал сложенную бульварную газету.

— Вы Бен? — спросила я.

— Он самый. А вы кто такая? — Голос у него сиплый, с присвистом; на его красном лице проступили багровые прожилки.

Я объяснила, кто я, чего хочу, и добавила, что Валия направила меня к нему.

Бен презрительно фыркнул, пройдя мимо меня, отпер дверь, ведущую в котельную, шагнул вниз, но дверь оставил открытой, и я решила, что мне можно последовать за ним.

Я спустилась и поняла, что очутилась в персональном святилище Бена. Почти все пространство занимала печь, старинное и пугающе ржавое чудовище. На оставшемся месте стояли стол, а на нем котелок, деревянный кухонный стул и небольшой керосиновый обогреватель. Свою газету Бен постелил на стол, а сверху выложил пачку сигарет и коробок спичек. Жестом он показал, что я могу сесть.

— Вы откуда — из благотворительного общества, а? — доброжелательно поинтересовался он.

— Нет, я… по личному делу. Бен, вам приходится видеть бездомных, которые ночуют на паперти, или они всегда уходят до того, как вы выходите на работу?

Он достал сигарету из пачки и закурил. Тряся одновременно головой и спичкой, чтобы загасить огонек, он ответил:

— Да нет, я их почти никогда не вижу. Они убираются раньше, потому что знают, я им помогу пинком под зад.

Вот вам и милосердие священнослужителя. Ясно, что подчиненные не разделяли его воззрений.

— А не знаете ли вы, случайно, старика, довольно вонючего, по имени Джонти? Или другого, немного почище, которого зовут Алби Смит? По-моему, Алби регулярно ночевал здесь.

— Журналистка? — спросил Бен, не отвечая на мой вопрос.

— Нет, я не журналистка. Я же говорила, что пришла по личному делу.

Бен приуныл, и я сообразила: наверное, журналисты щедро платят за интервью. Но денег у меня при себе не было. Оставалось только ждать.

— Сегодня утром воняло ужасно, — заметил Бен. Мне показалось, что он не стал хуже ко мне относиться из-за того, что я не предложила ему денег. Я решила, что попытка не пытка. — Жалко, я не видел, кто там так навонял. Уж я бы схватил засранца и заставил его самого убирать за собой! Бог знает что они там вчера вытворяли.

Бог, возможно, и знал, а я только пыталась все выяснить.

— После них что-нибудь осталось, например одежда или одеяла?

— Только лохмотья. Я сжег их в печи. — Бен ткнул пальцем в печь. — Не особенно оно горело. Но если я нахожу что-нибудь горючее, то засовываю в печь. Все топливо.

Я робко спросила:

— А нельзя достать оттуда то, что осталось?

Он бросил на меня изумленный взгляд:

— Мне что, больше делать нечего, как доставать барахло из печки, только чтобы вас позабавить?

Я покосилась на стол, на газету и сигареты. Бен нахмурился, потому что понял намек:

— У меня перекур.

— Бен, когда вы уходите домой? То есть… во сколько вы обычно закрываетесь?

Он показал на потолок:

— Наши дамы заканчивают уборку около пяти, а я запираю все в шесть. Не имею права оставлять храм открытым. Иногда, правда, преподобный просит открыть храм вечером, но он предупреждает меня заранее. Конечно, у него есть свои ключи. — Бен подошел к столу, повернулся ко мне и воскликнул: — Да на что вам эти лохмотья?

— Просто хочу на них взглянуть… может, узнаю.

Бен с шумом выдохнул воздух, показав гнилые пеньки зубов. Потом достал длинный металлический прут с крюком на конце. Встревожившись, я подумала было, что он собирается выставить меня прочь. Но он сунул крюк в отверстие печи и потянул на себя. Распахнулась круглая металлическая дверца. Бен сунул полезный крюк внутрь и принялся рыться в пепле. Потом он выпрямился и обернулся ко мне. С крюка свисал грязный, рваный кусок габардина, который когда-то был плащом.

— Ну вот. Все, что не сгорело. Довольны? — Он удивленно поднял брови. — Там был еще обрывок одеяла. Поискать?

Для меня это ничего не значило. Я покачала головой. Бен снова сунул свой прут с крюком в печь. Захлопнул дверцу и постучал прутом по металлическому чудовищу. Оно отозвалось гулким пещерным ревом.

— Труба забилась, — пояснил он. — Ее всю надо менять.

— И все? — спросила я. — Больше вы ничего не нашли?

— Только то, чего и можно было ожидать, — ответил Бен. — Бутылку из-под виски. Эти старые алкаши живут на одном спиртном. Как бы плохо им ни было, им всегда удается раздобыть себе выпивку. Бутылка и еще пачка из-под сигарет. Пачку я бросил в печь, а бутылку — в мусорный бак, вон там, снаружи.

Скрестив пальцы на удачу и боясь дышать, я спросила:

— А она еще там? Можно на нее взглянуть?

— Конечно, она еще там. Ведь мусор еще не вывозили, так? Смотрите сколько хотите. Я только об одном прошу: уберите потом за собой. Не разбрасывайте мусор.

— Который бак? — Я вспомнила, что их три.

Бен нахмурился:

— По-моему, последний. В который вы только что заглядывали.

Я еще раз поблагодарила смотрителя-истопника и оставила его наслаждаться газетой, а сама поднялась по ступенькам, вышла на улицу и направилась к мусорным бакам за кустами.

Я сняла крышку с того бака, о котором говорил Бен, и вгляделась в серую массу. Очень не хотелось погружать туда руки. Мне явно не хватало полезного инструмента вроде кочерги Бена. Я вернулась в подвал. Бен, читавший футбольную полосу, сердито вскинул на меня голову:

— Ну а теперь чего вам нужно? Нет, кочергу не дам. Она мне самому нужна.

— Вы же сейчас ею не пользуетесь, — заметила я.

— Ага, а если вы с ней сбежите, я уже никогда не буду ею пользоваться, ясно?

Я поклялась, что не уйду, не вернув ему инструмент. Бен взял кочергу и посмотрел на нее так, словно она была золотая, потом нехотя протянул мне. Он держал ее на вытянутых руках, словно жезл, и торжественно передал мне. Наверное, для него кочерга и была своего рода символом власти.

Я снова поднялась наверх и принялась рыть кочергой канавки в мусоре. Сначала мне попадались только конфетные фантики и прочий бумажный мусор. Но наконец, после многих старательных попыток, кочерга звякнула о стекло, и показалось горлышко бутылки. Я осторожно вытянула ее — пустая пол-литровая бутылка из-под виски «Беллз».

Я снова накрыла бак крышкой и спустилась в котельную. Бен, который, очевидно, прочитывал газету с конца к началу, успел перейти от спортивных новостей к политическим скандалам на второй полосе. Я поставила кочергу рядом с печью и поблагодарила его за доброту.

Он сурово взглянул на свое имущество, проверяя, не испортила ли я его. Я протянула ему бутылку из-под виски:

— Вы эту бутылку нашли?

— Точно, эту. — Он кивнул и сразу утратил к ней интерес. Перевернул последнюю полосу газеты, дойдя, таким образом, до начала. Почти всю первую полосу занимала фотография грешника-политика об руку с длинноногой красоткой. Бен, цыкнув зубом, внимательно рассмотрел фотографию и вынес свой вердикт:

— Что ж, желаю ему удачи! Я за него не голосовал!

— Вы не возражаете, если я ее заберу? — спросила я.

— Что? Пустую бутылку-то? На кой она мне? Ну вы и странная!

— Да, — просто ответила я. — Не найдется ли у вас бумаги, в которую можно ее завернуть? — Мне не хотелось идти по улице с пустой бутылкой. У меня тоже есть свои принципы.

Бен решил, что я шучу. Хихикая, встал и начал рыться в черном пластиковом пакете для мусора в углу. Достал оттуда мятый и грязный пластиковый пакет.

— Вот, берите. Они тут везде валяются, а я подбираю — вдруг да пригодятся.

— Спасибо, — сказала я.

— Только больше не возвращайтесь, — добродушно напутствовал он меня на прощание.

Я вышла с пакетом, в котором лежала пустая бутылка из-под виски «Беллз». Как ни противно было снова иметь дело с Парри, но ему нужно сообщить об улике. Она подтверждала то, что я ему говорила: вчера ночью на крыльце Алби выпил именно пол-литра «Беллз», а не литр другого виски.

Конечно, бутылка — никакая не улика, если на ней нет отпечатков пальцев Алби. Мне стало не по себе, когда я подумала, где сейчас тело Алби. Лежит в морге? Проведут ли вскрытие? Наверное. Вскрытие всегда проводят в случае смерти при подозрительных обстоятельствах. Патологоанатом наверняка подтвердит, что смерть наступила от утопления, и мы ни на шаг не продвинемся вперед. Я посмотрела на пакет, в котором лежала бутылка. За нее мог хвататься Джонти, а после того — Бен и, наконец, я. Правда, доставая бутылку из мусора, я старалась до нее не дотрагиваться. В баке бутылка, к сожалению, соприкасалась с другим мусором, да и у Бена лапищи как лопаты. Если там и были отпечатки, они давно смазаны или стерты.

Неожиданно для себя я поняла, что направляюсь вовсе не к себе домой. Ноги несли меня в противоположную сторону, к приюту Святой Агаты.

Снаружи приют был похож на тихий, почтенный дом, вроде того, в котором жила Дафна. И стоял он на такой же тихой улочке. Единственным признаком того, что здесь часто случались всякие происшествия, служила деревянная доска, временно прибитая к нижней створке окна слева от входной двери. Доской заменили выбитое стекло. Ну и еще крошечная, почти незаметная надпись рядом с дверным звонком: «Приют для женщин». Я поднялась на крыльцо и стала думать, что сказать, чтобы мне поверили. В голову ничего не приходило, но я все же позвонила и доверилась удаче и вдохновению.

Дверь открыла женщина с настороженным выражением на худом лице. Волосы у нее были подстрижены старомодно, под пажа, и выкрашены в невероятно рыжий цвет — в природе таких не бывает. Я пришла к выводу, что на ней дешевый парик.

— Входите, — без предисловий велела она, и я очутилась в узкой прихожей, пропахшей вареной капустой.

Откуда-то сзади, из-за полуоткрытой двери, слышался звон посуды, как будто кто-то накрывал на стол к ужину. Наверху плакал ребенок. Внезапный шквал пронзительных голосов вдруг прервался, как только захлопнули дверь. Атмосфера в приюте была ощутимо напряженной. Сначала я удивилась, что женщина впустила меня, не задавая вопросов, но потом поняла: наверное, они просто не любят надолго открывать входную дверь. Я вспомнила заколоченное окно и слова старика Джонти о том, что здесь то и дело что-то происходит.

— Вам, наверное, нужно переночевать? — полупрезрительно-полупокорно спросила женщина. Взгляд ее упал на мой пакет. — Здесь все ваши пожитки? Что ж, это даже хорошо, у нас очень мало места для хранения.

Смутившись, я объяснила: на самом деле переночевать мне не нужно, я пришла только затем, чтобы задать пару вопросов.

Ее худое лицо покраснело.

— Ох, ради всего святого! — отрезала она. — Если хотите написать статью, могли бы хоть позвонить заранее! И вообще, нам лишний шум ни к чему. К нам и так приходит больше народу, чем мы в состоянии принять!

Вот уже во второй раз за день меня по ошибке приняли за журналистку. Я объяснила, что не отношусь к представителям прессы.

— Так чего же вы хотите? — Женщина с каждой секундой все больше настораживалась.

Я принялась с ходу сочинять:

— Один старик рассказал, что видел, как отсюда увезли девушку. И я хочу спросить, не пропал ли кто из ваших… — я не знала, как назвать женщин, которые приходили сюда, — постоялиц.

Женщина в парике плотно сжала губы:

— Мы не обсуждаем наших дел с посторонними, не рассказываем о прошлом женщин и не даем ни имен, ни подробностей, по которым их можно опознать. Они приходят сюда, зная, что их выслушают с сочувствием и сохранят полнейшую анонимность. Я не знаю, кто вы такая, но не сомневаюсь, что у вас нет законных оснований находиться здесь. Пожалуйста, уходите!

Она прошла мимо меня и открыла парадную дверь.

— Послушайте, — взмолилась я, — может быть, та девушка собиралась прийти к вам, но так и не дошла, потому что ее похитили по дороге? Возможно, вы ее не знаете, зато она знала о вас! Где бы она ни была, ей по-прежнему требуется ваша помощь!

— Если вы сейчас же не уйдете, — ответила женщина, — я позову на помощь, чтобы вас отсюда выставили.

Я поняла, что она не шутит, и ушла.

По пути домой я размышляла о том, что все сделала неправильно. После того как меня выставили из приюта, мне труднее будет еще раз попасть туда. С другой стороны, мегера, с которой я разговаривала, не может быть всегда на дежурстве. Если я вернусь завтра в другое время, скажем утром, есть надежда, что дверь мне откроет кто-нибудь другой. Если, конечно, сегодняшняя дежурная не предупредит своих напарниц обо мне. И все же крошечная надежда оставалась.

Я повернула на свою улицу. Который час, я не знала, но запахи еды в приюте напомнили моему желудку, что я ничего не ела после того, как Парри сварил мне яйца всмятку к обеду.

Я поспешила к себе в квартиру. Постепенно сгущались сумерки; наступило странное время, когда кажется, что все предметы растворяются в окружающем пространстве. Из-за плохого освещения и из-за того, что все мои мысли были о еде, я не сразу заметила, что напротив дома Дафны стоит большая машина, спрятанная за искривленным, больным деревом и почти невидимая в сумерках.

Опомнилась я, когда хлопнула дверца. Навстречу мне шагнул высокий здоровяк в светло-сером костюме и темном галстуке.

Я бросила отчаянный взгляд на ступеньки, ведущие ко мне в полуподвал. Никак не успеть добраться до них и ворваться в дом. Здоровяк меня перехватит!

— Мисс Варади? — спросил он ровным голосом без всякого выражения.

Мне предоставили выбор. Я могла бы ответить «нет», что было бессмысленным, потому что он наверняка знал, как я выгляжу. Я пискнула: «Да?» — и покосилась на окна Дафны, питая слабую надежду, что она смотрит на улицу. Но я ее не увидела.

— С вами хочет поговорить мистер Сабо, — сказал здоровяк, кивая в сторону припаркованной машины.

Я тоже посмотрела на нее. Окна у машины оказались затемненными.

— Не знаю никакого мистера Сабо, — ответила я.

— Он в машине. — Голос у здоровяка сделался слегка укоризненным. — Ему пришлось долго ждать. Вы сегодня поздно, мисс Варади!

— Слушайте, должно быть, произошла какая-то ошибка… — начала я. Но больше ничего сказать не успела. Здоровяк взял меня под локоть — не грубо, но крепко — и, мягко подталкивая, повел через дорогу.

Задняя пассажирская дверца открылась; в салоне зажегся свет. Но я все равно не видела лица человека, сидевшего на заднем сиденье, потому что он расположился в углу и откинулся на спинку. Зато я услышала его голос:

— Мисс Варади? Прошу вас, не бойтесь. Меня зовут Винсент Сабо. Кажется, я знал вашего отца.

Голос был высоким, манерным, каким-то стародевичьим. Так не начинают разговор с совершенно незнакомым человеком.

Глава 8

Когда я была маленькой, меня, как и всех детей, учили никогда не садиться в машину к незнакомым людям. Потом мне, правда, несколько раз пришлось голосовать на дороге, и я нарушала это правило, но все равно выбор всегда оставался за мной. Я сама решала, садиться в ту или иную машину или нет. В тот день, если бы мне дано было выбирать, я бы ни за что не села в машину с затемненными стеклами. Я бы не позволила человеку с таким голосом подвозить меня. Тем не менее не успела я оглянуться, как уже сидела на заднем сиденье шикарной машины Сабо. Я разрывалась между желанием понять, позволят ли мне когда-нибудь выйти из этой машины, и любопытством — до того не терпелось взглянуть в лицо владельцу голоса.

Шофер к нам не присоединился. Он болтался где-то снаружи, наверное следил, чтобы нам не помешали. Сабо попросил его оставить свет в салоне включенным, чтобы мы не сидели в полумраке, когда захлопнется дверца. Теперь мы глазели друг на друга в относительно интимной обстановке.

Мне не дали времени заранее представить, как выглядит мой собеседник, но, если бы даже время было, я бы ни за что не угадала. Он оказался коротышкой с круглой головой и венчиком седых кудрей, обрамляющих плешь на макушке. На бледном, озабоченном лице выделялись тревожные глаза — голубые или серые, я точно не разглядела. Выглядел он не страшнее регулировщика на улице. Я начала догадываться, зачем ему понадобился такой шофер. Если у тебя самого нет мускулатуры, приходится ее нанимать.

Тщедушную внешность Сабо еще больше подчеркивала одежда: дорогая, стильная, но слишком большая для него. Пальто сидело на нем как палатка; ворот рубашки значительно отставал от шеи. Что-то всколыхнулось у меня в памяти при виде его тонкой шеи, но я не могла понять, кого он мне напоминает. Разве что белую мышь. Когда он наклонился вперед, пальто зашуршало. Из рукава показалась маленькая, как у женщины, ручка. Он похлопал меня по плечу.

— Не бойтесь, моя дорогая, — повторил он.

Руки у него в самом деле смахивали на женские, а ногти оказались очень чистыми и холеными. Похлопав меня по плечу, он сразу отстранился, но меня все равно передернуло от его прикосновения. Я сразу поняла, что он любит трогать. Среди таких, как он, бывают покровительственные типы и бывают откровенные хамы, но для меня это почти одно и то же. И тем и другим не терпится наложить на вас свои грабли.

Наверное, Сабо сообразил, что сделал неверный ход. Он как-то неопределенно дернулся и поспешил спрятать ручку в широком рукаве пальто. Потом крепко скрестил руки на груди, на манер китайского мандарина, словно демонстрируя, что держит себя под контролем. Я гадала, что еще спрятано у него в рукаве — во всех смыслах слова.

Он нервно повторил:

— Я ведь не шутил, когда сказал, что знал вашего отца.

— Мой отец умер, — ответила я, постаравшись подпустить в голос как можно больше льда, и отодвинулась в самый угол, как можно дальше от него. Пусть знает, что я не оставила незамеченным его прикосновение и его поза матери настоятельницы меня не обманет.

На вид ему можно было дать лет пятьдесят — отцу было бы примерно столько же, если бы он сейчас был жив, точнее, сорок семь. Хотя Сабо ничем не напоминал моего отца-крепыша, его внешность определенно выдавала уроженца Центральной Европы. Сабо — очень распространенная венгерская фамилия, такая же, как Смит в Англии; я решила, что он, возможно, все же говорит правду.

— Я очень горевал, когда узнал, что Бонди умер, — продолжал он.

Моего отца звали Стефан, но бабушка Варади всегда называла его Бонди. На моей памяти отца больше никто так не называл. Услышав от Сабо уменьшительное имя отца, я поняла, что он, скорее всего, действительно знал моего отца. И все же я сказала:

— А он о вас никогда не упоминал.

— Да и с чего бы? — Сабо сложил пальцы домиком. Рукава его пальто по-прежнему закрывали кисти до половины. — Тогда мы с ним были мальчишками. Погодите, сейчас вспомню… Сколько нам было лет — десять, одиннадцать? Играли в местной католической футбольной команде для мальчиков. Как летит время! Потом мои родители переехали в Манчестер и забрали меня с собой. Мы с Бонди потеряли друг друга. Я всегда жалел об этом. Несколько лет мы с ним были близкими друзьями. Счастливые деньки… — Он вздохнул.

Я задумалась, чем он может заниматься. Что бы ни случилось после того, как они с моим отцом потеряли друг друга из виду, Сабо, похоже, удалось сколотить приличный капиталец — в отличие от папы. Точнее, время от времени папе улыбалась удача, но деньги у него надолго не задерживались.

Считается, что венгры — хорошие предприниматели. Они предприимчивы, трудолюбивы, способны. Вот почему венгров так охотно принимают в качестве иммигрантов. Как говорит пословица, венгр — это человек, который входит через турникет за тобой, а выходит впереди тебя. Наверное, Сабо — ходячее тому подтверждение.

Мой отец был исключением, которое только подтверждало правило. Он всегда застревал в дверях и ходил по кругу, всегда куда-то стремясь, но никогда не попадая.

— Вы сейчас думаете обо мне, — заметил Сабо, — думаете, как я вас нашел и что я здесь делаю. Точнее, что мне от вас нужно.

— Да. — Уверена я была только в одном: что этот Винни не просто охотится за девушками. Конечно, я все же могла ошибаться. С другой стороны, он все время был так ужасно вежлив и выглядел таким озабоченным, так старался ничем меня не обидеть. В самом деле, что ему от меня нужно?

— Ну конечно! — Сабо кивнул. — Извините, что… не смог начать наше знакомство не таким тревожным образом. Но, раз уж так вышло, позвольте мне объясниться.

Я уже совсем вжалась в угол. Наверное, при сильном желании я могла бы распахнуть дверцу и выскочить на тротуар, а если бы шофер попытался меня схватить, я бы подняла крик. Но мне хотелось послушать, что скажет Винсент Сабо, друг детства моего отца, который сам себя сделал. В конце концов, ему, наверное, пришлось затратить немало трудов, чтобы разыскать меня.

— Вы не возражаете, если мы поговорим в машине? — спросил он.

Я не стала напоминать ему о том, что меня с самого начала ни о чем не спросили. Но Винсент Сабо озабоченно смотрел на меня, как будто мой ответ имел какое-то значение.

— Продолжайте, — кивнула я.

В конце концов, возможно, я кое-что выясню. Ведь не зря же он караулил меня у дома. За всем этим что-то кроется. И потом, как говорила наша соседка миссис Уорран, когда папа еще был жив, чему быть — того не миновать. Я слышала, как она внушала это бабушке после того, как ушла мама. Позже, когда умер папа, она то же самое повторяла и мне. Тогда меня отталкивала ее мрачноватая готовность мириться с ударами судьбы, которая казалась мне хуже отчаяния. Меня и до сих пор раздражает подобная философия, но иногда, как сейчас, она как нельзя лучше подходит к случаю.

— Видите ли, — продолжал Сабо, — я ценю невмешательство в свою личную жизнь. Меня можно назвать человеком закрытым… так сказать, повернутым внутрь, к своей семье. Не люблю обсуждать свои дела публично; мне неприятно думать, что меня обсуждают за моей спиной. Подобные мысли удручают меня. Поверьте, наша встреча далась мне очень нелегко. Надеюсь, теперь вы понимаете, почему я предпочитаю беседовать здесь, и поймете меня правильно.

Я молчала. Он тоже замолчал, как будто ждал, когда я что-нибудь скажу. Поняв, что я ничего не скажу, он потер маленькие ручки и начал снова — в отрывистой манере, стаккато, рублеными фразами.

— Дело, о котором я намерен с вами поговорить, в высшей степени деликатное и щекотливое. Ох, если бы вы только представили… вот видите, я даже не знаю, с чего начать. Мне ведь придется обо всем вам рассказать. И, конечно, я не должен, не имею права посвящать в свою тайну ни вас, ни кого-то другого… Правда, когда я узнал, что вы — дочка Бонди… я подумал: тогда это совсем другое дело. Как будто я обратился бы к нему. Бонди был моим близким другом.

— Извините, — перебила его я, раздражаясь от постоянного упоминания папиного имени, — но я в самом деле не припомню, чтобы отец когда-либо упоминал ваше имя.

— Да и с чего бы? — На миг Сабо показался мне еще более подавленным, если только такое возможно. — Жизнь развела нас с ним в разные стороны. — Неожиданно он повеселел и заговорил гораздо увереннее:

— Ах, какое было время! Ваш папа считался настоящим сорванцом. Вечно лез в драку с мальчишками постарше, и ему больше всех доставалось. Но он не учился на своих ошибках. — Сабо хрипло хихикнул, как будто давно уже разучился смеяться. Неожиданно все его веселье куда-то пропало. — Да, ему бы не помешало учиться на своих ошибках, но он никогда ничему не учился. Не всегда хорошо идти прямо на врагов, размахивая кулаками. — Он постучал себя по лбу наманикюренным ногтем: — Вот чем надо пользоваться!

Что-что, а это я успела усвоить. Если бы я с детства не приучилась жить своими мозгами, просто не выжила бы. Мой труп, скорее всего, выловили бы из канала, как труп Алби. И я была бы вся проспиртована или обколота… Пока мне хватает ума держаться подальше от неприятностей. И не моя вина, если неприятности сами меня находят.

Я посмотрела на человечка, сидящего в противоположном углу сиденья. Интересно, не потому ли Винни приучился пользоваться мозгами, что не был создан для крутых забав? Коротышки в детстве иногда заводят себе друзей среди здоровяков, которые их защищают. Так спутники вращаются вокруг больших планет… Может быть, именно такой была природа детской дружбы между им и моим отцом? Может, папа защищал его от дворовых хулиганов? Кстати, насчет футбола он, может быть, и не врет. Иногда мозгляки вроде Сабо умеют шустро бегать по футбольному полю и управляться с мячом, несмотря на вопиюще неспортивное сложение.

— Я приехал из-за… дела такого ужасного, что оно, и я не преувеличиваю, перевернуло мою жизнь с ног на голову, — серьезно продолжал Сабо. — Дорогая моя, понимаю, вы в замешательстве. Я вас смущаю. Может быть, будет лучше, если я расскажу все с самого начала, в том порядке, как все произошло. Вы скоро поймете, почему я хочу… почему мне так нужно… с вами поговорить.

Тон его изменился. Теперь он приступил к главному, ради чего приехал ко мне, и заговорил быстро и связно. Я вздохнула с облегчением — от его отрывистых, рубленых фраз у меня мурашки бежали по коже. Даже невольно начала гадать, не находится ли он под действием какого-то наркотика.

— Как я уже говорил, родители увезли меня из Лондона в Манчестер. — Сабо снова как будто немного повеселел; видимо, тот переезд изменил его жизнь к лучшему. — Я начал торговать гобеленовыми и драпировочными тканями — оптовой торговлей, не розничной. Поставлял мебельные ткани на фабрики. Очень прибыльное дело — точнее, было прибыльным до спада. Рост жилищного строительства оказался мне на руку. Всем вдруг захотелось покупать новые дома, и каждый новый дом заполнялся красивой новой мебелью и шторами.

Вспомнив о своих успехах, он снова приободрился.

— О вашем папе я не забыл, — продолжал он. — Даже если он, как вы предполагаете, забыл меня! Нет, я вспомнил его и, когда дела пошли на лад, написал ему, предложил перебраться ко мне на север и присоединиться ко мне. Он наотрез отказался. Сообщил, что не испытывает склонности к такой сфере деятельности. После этого мы с ним больше не общались. Понятия не имею, чем он занимался потом. — Сабо вопросительно поднял брови и помолчал, предоставляя мне удовлетворить его любопытство.

— Дела у него шли не очень хорошо, — нехотя призналась я. — Хотя иногда бывали полосы везения.

Сабо пожал плечами:

— Да, что-то в таком роде я и подозревал. Если бы он присоединился ко мне, я бы им руководил. Бонди же всегда предпочитал самостоятельность, но оставался… сумасбродом. Так вот, довольно долго наши дела шли в гору, а потом началась полоса неудач. Спад на рынке недвижимости задел меня, как и многих, связанных с этой отраслью. Ковры, отделочные краски, сантехническое оборудование… в общем, пострадали все. Так сказать, круги по воде. Если акции идут вниз, кто захочет покупать новую мягкую мебель? Но я к тому времени уже сколотил небольшой капиталец. Кроме того, мои ткани неплохо шли на экспорт. Особенно на Ближний Восток.

Сабо снова жеманно хихикнул, намекая на то, что и он не прочь пошутить.

— Во многих гаремах висят мои ткани! Они обожают бархат.

— Замечательно, — рассеянно заметила я.

— Кроме того, я действовал и в других направлениях бизнеса, — продолжал Сабо. — Как говорится, нельзя складывать все яйца в одну корзину.

Он не объяснил, в каких еще направлениях бизнеса действовал, а я не спросила.

Говорил он то оживленно и бойко, то отрывисто, с большими паузами. Его манеры, как и состояние его психики, начали меня беспокоить. Либо он переживает невыносимый стресс, либо откровенно спятил. Во всяком случае, иметь дело с таким человеком не слишком приятно.

— Я был женат двенадцать лет; считаю себя счастливым, потому что мне необычайно повезло в браке. Когда мы с моей женой познакомились, она была вдовой. У нее был ребенок от первого брака, девочка. Лорен тогда исполнилось шесть лет. Женщине трудно в одиночку воспитывать ребенка, особенно в современном мире, — серьезно заключил он, слегка подаваясь вперед и словно подчеркивая очередную мудрую мысль.

Я невольно подумала о том, что совсем недалеко от нас — что называется, на расстоянии вытянутой руки — можно найти с полдюжины матерей-одиночек, которые могли бы просветить его насчет того, как тяжело растить ребенка в одиночку. Но этот жеманный коротышка, который упивался своим успехом, похоже, считал, что сделал настоящее открытие.

— Я удочерил Лорен и воспитывал ее, как свою родную дочь, — продолжал он, слегка выделив последние слова. — И я горжусь ею, как гордился бы любой отец. Я старался ради нее, как мог. Хорошая школа, уроки танцев, уроки риторики, курсы кулинарии… — не без гордости перечислял он.

Я чуть не ответила ему, что тоже училась в дорогой частной школе и брала уроки актерского мастерства, но ни к чему хорошему это не привело, но промолчала.

— Обязанности по отношению к Лорен удвоились после того, как умерла моя жена. — Его голубые глаза остановились на моем лице и стали ждать моей реакции. — У нее был рак. — Глаза его увлажнились, и у меня неожиданно что-то екнуло в груди. Я надеялась, что он не разревется. Бедняга! Может быть, он так похудел после того, как заболела и умерла его жена. Наверное, поэтому кажется, что пальто на нем с чужого плеча. — После смерти жены я почувствовал двойную ответственность по отношению к Лорен. Я должен был стать ей и отцом, и матерью. Ради своей покойной супруги я обязан был заботиться о ней и делать так, чтобы она ни в чем не нуждалась. Поверьте, я в самом деле старался, чтобы девочка ни в чем не испытывала недостатка. Как я уже говорил, у нее было все — все, что можно купить за деньги. Я об этом позаботился. Ей достаточно было попросить, и она получала все, что хотела. — Сабо снова наклонился ко мне; я поняла, что наклоны заменяют для него прикосновения. Он уже понял, что мне не нравится, когда он хлопает меня по руке, но ничего не мог с собой поделать и пытался хотя бы имитировать физический контакт.

Ну ладно, допустим, я ему поверила. Но я не выдавала своих чувств и пыталась понять, к чему он клонит. Если он заранее подготовился к разговору со мной, а он определенно подготовился, он наверняка знал, что моему отцу тоже пришлось заботиться обо мне, когда мама от нас ушла. Сабо сделал ставку на сочувствие, думая, что я пойму его трудности и усилия, которые он предпринимал, чтобы справиться с ними.

Наверное, он в самом деле делал для приемной дочери все, что мог. Но я не уверена, что потакание всем капризам — лучший способ воспитания. И потом, умел ли он по-настоящему слушать Лорен, как мой папа слушал меня? Знал ли он, о чем она мечтает? Но, может быть, я предвзято к нему отношусь и он просто обожествляет приемную дочь.

Как будто прочитав мои мысли, он пылко воскликнул:

— Она славная девочка, настоящая красавица с добрым характером!

Что ж, даже в нашем жестоком мире должны еще оставаться отдельные образчики женского идеала. Может быть, он держал свою Лорен запертой в высокой башне, как Рапунцель. Лорен, сказал он, было шесть лет в то время, когда ее мать вышла за Сабо, и их брак длился двенадцать лет. Я не знала, давно ли умерла его жена.

— Сколько лет Лорен сейчас?

— Девятнадцать, — ответил он. — Так что она немного моложе вас.

Значит, Сабо знал, что мне двадцать один год. Наверное, он составил на меня целое досье.

Он глубоко вздохнул, как будто сам удивленный своей вспышкой, и снова забился в угол.

— Я добился успеха. Успех возбуждает у некоторых зависть и ненависть, — продолжал он. — Это неизбежно. Я могу с этим смириться. К сожалению, деньги привлекают и внимание другого сорта. — Голос его снова стал тонким и жеманным. — То, что я сейчас вам скажу, нельзя никому пересказывать, понимаете? Не сплетничайте с друзьями.

— Вы уверены, что хотите поделиться со мной? — спросила я, так как Сабо снова разволновался — у него даже желваки на скулах заходили ходуном.

— Откровенно говоря, не особенно. Но я столкнулся с необычной и неожиданной бедой. Мою дочь похитили.

Он замолчал и снова стал ждать моего ответа.

Его слова прозвучали достаточно резко и были рассчитаны на то, чтобы поразить воображение. Но я не могла притворяться удивленной. Так я и знала, что кого-то похитили! И теперь, когда у жертвы похищения наконец появилось имя, я, можно сказать, испытала облегчение. Я сказала, что мне очень жаль.

— Жаль?! — воскликнул Сабо, прицепившись к моему последнему слову, и покачал головой. — Вы и понятия не имеете, что я пережил. Ах, всем кажется, будто они прекрасно знают, что такое похищение! Но когда такое случается с тобой, когда у тебя забирают того, кого ты любишь, о ком заботишься, кого ты видел с раннего детства, кто на твоих глазах превращался из девочки в очаровательную женщину… — Сабо передернуло. — Ведь я не знаю, где она, хорошо ей или плохо, больно ли ей, кто ее похититель, в каких условиях ее содержат, что за люди ее караулят… — Он замолчал и снова дернулся. Я испугалась, что у него сейчас начнется нервный срыв, но он быстро продолжил: — Ну да, что за люди? Разумеется, я догадываюсь, что они за люди. На такое способны только самые порочные, бездушные подонки, у которых напрочь отмерли все человеческие чувства!

Поняв, что он ждет от меня ответной реплики, я заметила:

— У них нет оснований причинять ей вред.

— Да ведь похитители рассуждают совсем не так, как мы с вами. То, что произошло, хуже, чем смерть, — тихо возразил Сабо. — Умершего близкого можно оплакивать, а его тело похоронить. Я не знаю, увижу я Лорен живой или мне вернут ее труп. Или ничего не вернут. Возможно, я так ничего и не узнаю. По крайней мере, они продолжают мне писать. Пока с ними есть хоть какая-то связь, я еще могу надеяться.

— Они назначили выкуп?

Сабо кивнул:

— Да. Прислали записку с требованием выкупа на заоблачную сумму. Я состоятельный человек, но не миллионер. Может быть, со временем мне и удалось бы собрать столько, сколько они хотят, но, даже если бы и удалось, нет никакой гарантии, что Лорен вернут мне живой и невредимой. Я не дурак. До тех пор, пока я не плачу, Лорен им нужна. Она их страховка и одновременно заложница. Мы знаем, что она в их руках, и потому у нас связаны руки. Но, как только похитители получат деньги, она больше не будет им нужна. Она станет для них обузой и, хуже того, слабым звеном в их защите. Они примут все меры предосторожности к тому, чтобы она не сумела их опознать. Возможно, ей надели повязку на глаза или держат в темноте. Она растеряна, напугана. И все-таки она могла слышать голос, различила какой-то характерный запах, расслышала необычные звуки на улице за окном, сумеет, если понадобится, отыскать дом, в котором ее держат… все это может привести к последующему аресту похитителей. После того как они получат выкуп, их уже ничто не стесняет. И озабочены они будут только одним: своей безопасностью.

Я, как могла, старалась уследить за ходом мыслей Сабо и сделать хоть какие-то выводы. На мысль меня навело очередное изменение его интонации. Если вначале он больше говорил «я», то теперь в основном говорил «мы».

— Вы побывали в полиции, — уверенно заявила я.

— Я сразу понял, что у меня нет другого выхода и я обязан обратиться в органы правопорядка! — пылко ответил Сабо. — Они ведь профессионалы, умеют находить похищенных людей! У них свои методы. Первым делом они распорядились, чтобы о похищении ничего не сообщали в новостях. Несмотря на то что я не привык исполнять чужие приказы, я точно следовал их распоряжениям в переговорах с похитителями. Тем временем сотрудники полиции пытались определить, куда увезли мою девочку. После того как они зашли в тупик, я начал терять терпение. Представляете, как я волнуюсь? Невозможно предугадать, что сделают твари, которые удерживают мою дочь. Моя вера в полицию слабеет с каждым днем. Более того, мне кажется, они сами запутались и знают о том, что делать, не больше, чем, например, вы, если бы я поручил вам найти Лорен.

Я подумала, что он недооценивает мою изобретательность, но сейчас было не то время, чтобы спорить. Я кивнула.

Похоже, мой кивок поощрил его. Он заговорил решительнее:

— По-моему, настало время действовать активнее. Насколько я понял со слов сержанта Парри, вы беседовали с одним пожилым бродягой, который утверждал, будто видел, как девушку, но описанию похожую на Лорен, похитили с улицы?

Так вот в чем дело! Вот откуда Сабо узнал обо мне и вот почему я очутилась в его машине и вынуждена слушать его. Меня сдал Парри!

— Совершенно верно, — ответила я. — И если вы до меня успели повидаться с Парри, то, наверное, знаете, что труп старика сегодня утром нашли в канале Гранд-Юнион. Парри уверяет, что нет никаких улик, указывающих на насильственную смерть. По его словам, смерть стала результатом несчастного случая. Я с ним не согласна.

— Я уже пообщался и с сержантом Парри, и с его начальством. Как и вы, я тоже не считаю, что смерть старика была случайной. И если те подонки убили старика, почему они не могут убить мою дочь? Я больше не могу позволить себе сидеть сложа руки и наблюдать за бездействием властей! Перескажите мне то, что поведал вам бродяга, только точно, слово в слово!

Я послушно пересказала слова Алби, но умолчала о том, что видела своими глазами. Сабо слушал меня внимательно; вид у него сделался недовольный. Он забарабанил бледными пальцами по коленям своих дорогих шерстяных брюк.

— Как выглядели похитители? — спросил он. — Старик описал их внешность?

Сабо ловко загнал меня в угол; я поняла, что он, выражаясь шахматными терминами, поставил мне «вилку». Если я отвечу на все его вопросы, скорее всего, я навлеку на себя гнев Парри. Если нет, на меня разозлится сам Сабо. Пусть у него и безобидный вид, но я догадывалась: он привык во всем настаивать на своем. Разумеется, и о мускулистом шофере я не забыла.

— Скажите, а полицейским известно, что вы решили со мной побеседовать? — спросила я.

— Естественно, — довольно высокомерно ответил Сабо. — Услышав венгерскую фамилию, я сразу насторожился и спросил полицейских, что им о вас известно. Похоже, сержант Парри довольно подробно изучил вашу биографию. Я сообщил ему, что вы — почти наверняка дочь моего друга детства Стефана Варади и что я разыщу вас хотя бы из вежливости, если не по другому поводу. — Он мстительно хмыкнул. — Подозреваю, полицейским не понравились мои слова. Но, поскольку им самим до сих пор так и не удалось добиться успеха, они поняли, что не имеют права спорить со мной. Я ведь бизнесмен и умею вести переговоры. И знаю, как надо блефовать!

Мне показалось, что Сабо вот-вот злорадно добавит: «Так что вот тебе!»

— Ну ладно, — сказала я. — Внешность похитителей он не запомнил, зато хорошо разглядел их машину. — Я передала ему приметы «кортины» и добавила, что похожую машину сожгли вчера ночью у парка.

— Ну а люди? — Сабо едва не подпрыгивал на сиденье от возбуждения. — Может быть, старик их и не разглядел, но, насколько я понимаю, вы выяснили, как выглядит по крайней мере один из них?

Мысленно я сказала все, что думаю про сержанта Парри. Что он затеял? Зачем натравил на меня Сабо? Я не знала, сколько ему можно рассказать. С другой стороны, если бы полицейские не хотели, чтобы Винни меня допрашивал, Парри следовало держать рот на замке. Интересно, зачем Парри меня подставил? Возможно, Сабо просто трудно отказать. А может, сержант решил, что я что-то от него утаиваю и Винни расскажу больше, чем копам?

— По-моему, одного из них я видела, — сказала я. — Очень высокий и крепкий блондин, такой качок — сплошные мускулы и татуировки. Рожа противная. Несимпатичный.

Сабо подался вперед:

— Татуировки? Что за татуировки? Вы их разглядели?

— Он болеет за «Канониров», — ответила я. — То есть за футбольный клуб «Арсенал». Вытатуировал их название на одном предплечье.

— Вы рассказали об этом полиции?

— Конечно рассказала, — язвительно ответила я. — Такие вещи я от копов не утаиваю!

Я могла бы утаить, если бы решила, что так будет лучше, но мне хотелось, чтобы Сабо считал меня законопослушной. Не хотелось внушать ему, что меня можно использовать каким бы то ни было образом, раз Парри оказался ни на что не годен.

Мой новый знакомый порылся в нагрудном кармане, извлек оттуда серебряную визитницу и серебряную ручку. Из визитницы он достал визитную карточку и ручкой приписал на обратной стороне номер телефона. Карточку он протянул мне.

— По этому номеру меня всегда можно застать, — сказал он. — Если снова увидите того типа, пожалуйста, сразу же свяжитесь со мной, понимаете? Мне все равно, сообщите вы о нем в полицию или нет. Главное — сразу звоните мне. Или, если наткнетесь на что-нибудь еще или что-нибудь вспомните, пусть даже вам это покажется не важным, — что-нибудь из того, что говорил старик. Немедленно звоните мне, понимаете?

— Понимаю, — ответила я, убирая карточку в карман. Я не сказала, что сделаю, как он велит, но он решил, что я согласилась. Он совершил ошибку.

Визитницу и ручку Сабо убрал и достал бумажник.

— Послушайте, дорогая моя, надеюсь, вы не поймете меня неправильно. Очевидно, вам живется трудно после смерти отца. Я знаю, если бы все было наоборот и в нужде очутилась моя дочь, Бонди постарался бы позаботиться о ней. Я хочу вам помочь. Если бы я раньше узнал о вашем существовании, я бы давно предложил вам помощь.

— В этом нет необходимости, — сухо ответила я. — Я справляюсь.

— Пожалуйста! — взмолился он. — Я ведь не милостыню предлагаю! Я понимаю, что вы такая же гордая, как и ваш отец, но посмотрите на дело по-другому. Позвольте мне заплатить вам за ваше драгоценное время, которое вы потратили на меня сегодня вечером. Вы проявили ангельское терпение, что я очень ценю. Позвольте еще раз попросить у вас прощения за то, что, возможно, напугал вас. Матсону, моему шоферу, недостает… скажем, такта. Так что… вы заслужили некоторую компенсацию!

Он достал несколько двадцатифунтовых банкнотов и помахал ими, как фокусник, который приглашает зрителей выбрать карту — любую. Все банкноты были хрустящими, новенькими. Меня так и подмывало спросить: «Только что напечатали?» Впрочем, я вовремя сообразила, что сейчас Сабо не до шуток. И потом, если бы деньги были фальшивыми, он бы не стал лично передавать их мне из рук в руки.

Банкнотов оказалось пять.

— Сто фунтов, — подчеркнул Сабо, вглядываясь мне в лицо в полумраке. — Как вам кажется, это достаточная сумма?

Возможно, среди вас найдутся моралисты, которым покажется, что я должна была отказаться. Но я взяла деньги, потому что, посмотрим правде в глаза, Винсент Сабо действительно отнял у меня время и вначале страшно напугал. К тому же он действительно не любил, когда ему отказывают. Ну и потом я в то время сидела на мели, а он, похоже, действительно знал папу.

— И вы не забудете о нашем уговоре? — спросил он.

Насколько я помнила, мы с ним ни о чем не договаривались, но ответ мог быть только один.

— Нет, мистер Сабо, — кротко ответила я, засовывая деньги в карман.

Он улыбнулся, кивнул и чуть снова не похлопал меня по руке, но вовремя вспомнил, что я этого не люблю.

— Знаете, мне сейчас кажется, будто удалось наконец хоть чем-то помочь Лорен. Иметь дело с полицейскими очень неприятно — им кажется, что они самые умные и больше всех знают, в чем я начал сильно сомневаться. Мне очень помог разговор с вами. Даже оттого, что я вам все рассказал, стало как-то легче на душе. Позвольте вас поблагодарить от всего сердца. Вы хорошая девочка. И очень похожи на своего отца. Так и знал, что поступлю правильно, если разыщу дочку Бонди.

Я собиралась лучезарно улыбнуться ему в ответ, но к горлу подступил ком. Последним называл меня хорошей девочкой бедный старина Алби.

— Теперь мне можно идти? — спросила я.

— Конечно! — ужаснулся Сабо и постучал в затемненное стекло. — Я так надолго задержал вас, простите меня…

Дверца открылась, и шофер, стоя на тротуаре, протянул руку, чтобы помочь даме выйти.

Уже почти выйдя из машины, я допустила ошибку. Меня одолело любопытство, я обернулась и спросила:

— Почему Лорен гуляла ночью одна у церкви Святой Агаты?

Не знаю, услышал Сабо вопрос или нет. Шофер, который до этого почтительно поддерживал меня, крепко сжал мне плечо и вытолкал на тротуар. Машина с затемненными стеклами унеслась прочь, а я стояла и потирала предплечье.

Синяк на плече от Мерва и синяки на предплечье от шофера Сабо… Да, я определенно попала в дурное общество!

Глава 9

Ганеш пришел в тот вечер с целым пакетом еды, купленной в ресторанчике навынос, и бутылкой вина. Я обрадовалась, что мы никуда не пойдем ужинать, не в последнюю очередь из-за Джимми. Мне не хотелось появляться в его закусочной до тех пор, пока не пройдет фестиваль. Был четверг, значит, оставался всего день до моего дебюта в роли живого произведения искусства. Я до сих пор ничего не рассказала Ганешу — и не собиралась.

Поэтому, когда он спросил, как у меня дела, я сосредоточилась на Алби, церкви Святой Агаты и тщательно отредактированной версии моего разговора с Сабо.

— Жалко старика, — сказал Ганеш, — пусть он был всего лишь противным старым пьяницей. Мне бы хотелось, чтобы тех двух головорезов арестовали. Но, Фран, пусть их ловит полиция. Ты должна немедленно передать Парри ту бутылку из-под виски. Я ее помню. То есть помню, что у Алби точно была пол-литровая бутылка «Беллз».

— Очень кстати, — кивнула я. — Можешь сказать это Парри, подтвердить мои показания.

Но Ганеш уже нахмурился. Мысли его устремились в другое русло.

— Как по-твоему, этот Сабо в самом деле знал твоих предков?

— Да. Вряд ли он стал бы уверять, что знал моего отца, если бы он его не знал; кроме того, похоже, ему все о нем известно. Правда, папа никогда о нем не упоминал, но, если подумать, с чего бы? Винни сидел у себя в Манчестере, торговал тканями и наживал себе состояние на кретоне и жатом ситце. Папа же оставался здесь и принимал одно за другим неверные деловые решения. Может быть, он даже пожалел, что не принял предложения Винни, когда у него была такая возможность. Правда, я не знаю, что имел в виду Сабо, когда приглашал папу к себе в Манчестер. Почему-то мне не кажется, что он собирался сделать его своим компаньоном. Возможно, дело могло кончиться тем, что папе пришлось бы возить по городу своего друга детства, с которым они вместе играли в футбол, и носить шоферскую куртку, как Матсон. Догадываюсь, что именно поэтому он и отказался!

— По-моему, он тот еще фрукт, — заметил Ганеш.

Я не удивилась. Ганеш отзывается так практически обо всех.

— Кто, Сабо? Нелепый коротышка. Сразу заметно, что голова на плечах у него есть и хватка крепкая. Кроме того, он очень любил свою жену и, конечно, любит девочку, Лорен. Не знаю, но мне вдруг пришло в голову…

— Продолжай! — велел Ганеш, когда я смущенно замолчала.

Я неуклюже попыталась выразить словами то, о чем думала уже некоторое время.

— Ну, слушай. Так вот, мне вдруг пришло в голову, что Винни, возможно, женился на вдове с ребенком не просто так, а по расчету. Не хочу сказать, что он не обожал их обеих, но ведь он наверняка женился не сгоряча, вначале хорошенько все взвесил. Его супруга была вдовой с ребенком. Судя по тому, что никаких других детей Сабо не упоминал, общих детей у них не было. Он все равно что… ну, скажем, купил турпакет. Так сказать, «все включено». Там точно знаешь, что получаешь.

— Ха! — с чувством произнес Ганеш. — Аша и Джей ездили в выходные на море и купили полный турпакет. Вернулись с пищевым отравлением!

— Риск, конечно, есть, как и в любом деловом предприятии! Я хочу сказать другое: Винни сделал оптимальный выбор. Мне почему-то не кажется, что он пользуется особым успехом у представительниц слабого пола. И вот как все славно получилось: молодой женщине с ребенком нужны были надежный муж и уютный дом. Все это ей предоставил Винни, которому нужна была семья. Все как нельзя кстати. Оба получили что хотели.

Ганеш не удовлетворился моим объяснением. Не переставая жевать и тыча в меня лепешкой нан, он неразборчиво произнес:

— И все равно не понимаю, зачем ему являться сюда и донимать тебя. Конечно, он дошел до ручки, но… не пойми меня неправильно… беседуя с тобой, он ведь просто хватался за соломинки.

— По-моему, ко мне он обратился только после того, как понял, чья я дочь. Сабо устал ждать, пока полицейские вытащат для него каштаны из огня. Вполне понятно, он хочет, чтобы Лорен нашлась, причем нашлась быстро. И он привык все делать сам, по-своему и всем распоряжаться. Более того, здесь он как будто в изоляции. Он ведь живет в Манчестере. Из Лондона он уехал еще в детстве. Он никого здесь не знает. Вряд ли он считает такие условия благоприятными и вряд ли может что-то тут поделать. И вдруг он обнаруживает меня, дочь Бонди. Я для него почти родня!

— Я понимаю его чувства, но он может испортить всю игру, — по-прежнему неодобрительно заметил Ганеш, выкладывая мне в тарелку остатки курицы из контейнера. Очень мило с его стороны, что он догадался принести мне мяса. Сам он вегетарианец. — Но объясни, как, откуда он узнал, что ты — дочь его друга? То есть… почему вдруг Парри послал его к тебе?

— Ха! — мрачно ответила я. — Разве ты не знаешь, что собой представляет сержант Парри? Ему хватило нахальства отправить Сабо ко мне! Интересно, чего ждал от меня Парри? Что я расскажу Винни то, что утаила от полиции? Может, Парри думает, что я что-то от него скрываю? Я уже рассказала им все, что мне известно, и вот как они разумно — в кавычках — распорядились моими сведениями!

Некоторое время мы ели молча. Ганеш погрузился в раздумья, и я не мешала ему, потому что обычно он здорово умеет раскладывать все по полочкам и особенно здорово находит слабые звенья в чьих-то доводах — особенно в моих.

— Мне кажется, — сказал он наконец, — что ты совершенно неправильно все истолковываешь. То есть ты смотришь на вещи со своей точки зрения, тогда как тебе надо ненадолго встать на место сержанта Парри. Я хочу сказать вот что: по-моему, Парри вовсе не считает, будто ты что-то от него скрываешь. Наоборот, ему кажется, что о чем-то умалчивает Сабо. Я не хочу сказать, что Сабо — жулик. Возможно, он просто действует на грани законности. Ну а рассказывать копам подробности обо всех своих делишках ему не хочется, верно? По крайней мере, у него наверняка есть деньги за границей и он не хочет, чтобы о них пронюхали налоговые органы.

— По его словам, он ценит невмешательство в свою личную жизнь, — вспомнила я.

— Вот именно. Он, наверное, предпочитает не высовываться, чтобы полиция и другие представители власти к нему не приставали. Кто мы такие, чтобы обвинять его? Достаточно помнить, что случилось с дядей Хари. И вот сейчас похитили его дочку, Лорен. Сабо волей-неволей пришлось раскрыться и позволить копам топтаться по его драгоценной личной жизни. Но дальше, чем необходимо, он их пускать не намерен. Так сказать, не пускает дальше прихожей и не предлагает чаю. Полицейским хотелось бы больше узнать о Сабо; их интересует предыстория. Почему дочь Сабо сейчас заперта в каком-нибудь платяном шкафу, а пара головорезов пытается выжать деньги из любящего папаши. С твоей помощью Парри рассчитывает узнать о Сабо побольше. Ему кажется, что Сабо пытается его одурачить. Ему, конечно, хочется, чтобы дочь нашлась, но он бизнесмен и привык во всем искать выгоду для себя. С одной стороны, он хочет вернуть Лорен, но, с другой стороны, стремится рассказать как можно меньше. Парри вовсе не пользуется Сабо для того, чтобы что-то из тебя вытрясти. Он, наоборот, хочет с твоей помощью вытрясти что-то из Сабо.

— Бедная девушка, — сказала я. — Как будто ей мало забот, тут еще Сабо и Парри затеяли какие-то идиотские игры вместо того, чтобы объединить усилия. Надеюсь, ей сейчас не очень плохо. Должно быть, она испугана до смерти.

Некоторое время мы помолчали, оба представляя, в каком ужасном положении очутилась Лорен. Некоторые похитители, если верить сообщениям средств массовой информации, держат похищенных в средневековой грязи, запирают их в душных шкафах, как только что напомнил Ганеш, или, еще хуже, заталкивают в жуткие подземные темницы, похожие на гробы. Ничего удивительного, что Сабо вне себя от волнения. Даже если девочку вернут в целости, что можно сказать о ее психическом состоянии?

Я постаралась прогнать из головы страшные мысли. Лорен они не помогут, а мы сейчас должны сосредоточиться на одном: попытаться ее выручить. Вот что самое главное.

Мне показалось, что слова Гана не лишены смысла. Я ведь неплохо знала Парри и понимала, что он не послал бы Винни ко мне, не имея в виду какой-нибудь подлости. Ему все равно, что я до смерти перепугалась, когда какой-то громила сунул меня в машину с затемненными стеклами и мне пришлось беседовать с человеком, которого я ни разу раньше не видела, но которому почему-то все обо мне известно.

Ну погоди, сержант Парри! Ты еще не знаешь, с кем имеешь дело. В Хендоне, в полицейском колледже, тебя такому не учили! А может, и учили. Если подумать, Парри ведь не дурак. Ему нравится всех запугивать, но с Сабо такой номер не прошел бы. Вот Парри и решил зайти с другой стороны. Парни в синей форме любят действовать окольными путями.

— Ну и подонок этот Парри! — пылко произнесла я.

— Что правда, то правда, — согласился Ганеш. — И еще он на тебя глаз положил.

Его слова так удивили меня, что я выронила пластиковую вилку и чуть не подавилась.

— Ты что, спятил?

— Нет. Просто я тоже мужчина и к тому же не слепой. При виде тебя у него появляется блеск в глазах. Теперь он знает, где ты, и вернется.

— Спасибо, что предупредил, — кисло сказала я.

— Если надо будет спасать твою честь, ты только свистни. — Он радостно захихикал.

— Учти, я и сама умею за себя постоять! — отрезала я. — Парри? Парри?! Чтобы Парри рыскал в моей спальне, воняя лосьоном после бритья и похотью? Да пусть меня лучше расстреляют!

— Что ж, раньше говорили, что бывает участь хуже смерти! — сказал Ганеш и снова так расхохотался, что подавился орехами кешью.

Пришлось хлопать его по спине до тех пор, пока он не закричал, что я сломала ему позвоночник.

В ту ночь мой ночной гость вернулся.

Перед тем как лечь спать, мне удалось убедить себя, что две ночи назад я все придумала. Все дело в закрытой спальне без окон, внушала себе я. Теперь, когда я перебралась спать в гостиную, мне в голову уже не полезут всякие ужасы. Лежа в подземной комнатке и прислушиваясь к шагам над головой, любой начнет выдумывать страшные сказочки. Так поздний пешеход, который по пути домой остановился выкурить сигаретку, превратился в моем воображении в страшного монстра из готического романа.

В общем, ночной гость продемонстрировал, что я не права. Он вернулся. Даже осмелился подойти поближе. Он спустился по ступенькам, ведущим в мой цокольный этаж, и встал у окна. Квартиру он не видел, потому что я задернула занавеску и потушила свет.

Я проснулась, как от толчка; у меня засосало под ложечкой — от страха, а не от несварения желудка. Должно быть, я даже во сне расслышала его приближение. Теперь, сидя на диване, укутанная в одеяло, я увидела его.

Точнее, я увидела силуэт за окошком, слегка искаженный из-за складок занавески. Фонарь на улице у дома светил вниз, и я хорошо рассмотрела его фигуру. Он оказался невысоким — значит, точно не Мерв. Фигура приземистая, плотная; в ней мне почудилось что-то знакомое. Он тихо и неподвижно постоял у окошка пару секунд, а потом отошел. Я услышала его тяжелые шаги, когда он поднимался по ступенькам, и поняла, что на нем тяжелые ботинки. Потом он, должно быть, обошел дом с другой стороны. Спустя какое-то время вдали взревел мотор мотоцикла. Но там находилась большая улица, где шум транспорта не утихал ни днем ни ночью, поэтому я решила, что два этих события не обязательно связаны между собой.

Я пошла в кухню, достала из холодильника бутылку вина, принесенную Ганешем, и допила ее. Расхрабрившись, я пожалела, что мне не хватило присутствия духа выскочить из кровати, раздернуть занавески и посмотреть на него — лицом к лицу. Десять к одному, я бы его спугнула. Он извращенец, который любит подсматривать в чужие окна. Ловит кайф от своих идиотских фантазий. Не любит смотреть жертве в лицо!

Жертве? Я перевернула бутылку, но в ней ничего не осталось. Неужели я и правда жертва? Если да, то что ему от меня надо? Возможно, он просто псих. Бывают такие — шляются по ночам и заглядывают в чужие окна, оживляя в памяти старые сказки об оборотнях и вампирах. Правда, сейчас не Средние века, и таких, как он, принято считать просто психами. Чего же ему все-таки надо?

Я принялась размышлять на заданную тему. Возможно, он — насильник. Полуподвальные квартиры печально знамениты тем, что популярны у взломщиков. Но у меня есть цепочка на двери и щеколды на окнах.

А может, он — грабитель? Неужели решил, что мою квартиру стоит ограбить? Надо будет на всякий случай предупредить Дафну. Возможно, он решил, что у нее имеются какие-то ценности или деньги. И все же мне не хотелось напрасно пугать ее. Если вора интересует весь дом, зачем спускаться в цокольный этаж с отдельным входом? Если единственный объект его внимания — я, зачем беспокоить бедную Дафну?

Интересно, догадался ли он, что я его заметила? Понял ли он сегодня, что я проснулась и разглядела его силуэт за занавеской? Он не постучал в окно, пробуя его открыть. Так какого дьявола ему нужно? Напугать меня? Неужели у него такая цель?

Я подняла пустую бутылку, словно салютуя ему.

— Ты добился своего, приятель, — сказала я. — Я испугалась.

Можно сказать Ганешу. Но Ганеш взбесится. Можно сказать Парри… Ну уж нет, я еще не так низко пала!

Я с головой укрылась одеялом, но почти не спала.

Наконец рассвело, и я забылась беспокойным сном. Снова проснувшись в половине седьмого, я соскочила с дивана. Я не могла себе позволить напрасно тратить дневной свет. Особенно сейчас. Время определенно работало против меня — вместе с другими обстоятельствами, которые тоже не слишком мне благоприятствовали.

Если добавить ко всему Тень, которая слоняется вокруг моего дома по ночам, то мне явно пора переезжать. Но я хотя бы знала, с чего начинать поиски. Приняла душ, натянула джинсы, свитер и отправилась в приют для женщин при церкви Святой Агаты.

Не могу сказать, что чувствовала себя особенно бодрой. Но, едва отойдя от квартиры, окунувшись в нормальную, повседневную суету города, я начала верить, что как-нибудь выкручусь. Кроме того, в кармане у меня лежали сто фунтов от Сабо, а деньги определенно облегчают жизнь. Ганешу я о деньгах не сказала, так как знала, что он, скорее всего, меня не одобрит. Скажет, что мне не следовало их брать. Объяснит, что я своим поступком приняла на себя безоговорочные обязательства перед Сабо, на что Винни и рассчитывал. Но я буду играть по своим правилам!

Сегодня возле приюта кипела жизнь. Видимо, уже после меня у них побывали другие гости. В отличие от моего ночного маньяка этот не удовлетворился лишь тем, что вздыхал у них под дверью. Он выбил ее целиком, и теперь она стояла, прислоненная к стене. Плотники меняли деревянную филенку. Кроме того, бритоголовый стекольщик с татуировкой на затылке в виде паутины вставлял в окно разбитое стекло. Надолго ли? Наверное, косметический ремонт в приюте Святой Агаты — занятие постоянное, как покраска знаменитого моста Ферт-Бридж, который соединяет Эдинбург с северо-восточной частью Шотландии. Как считается, покраска моста продолжалась непрерывно с тех пор, как мост был построен в 1890 году.

На тротуаре стоял транзистор, откуда гремела поп-музыка; в сочетании с грохотом молотка, скрежетом пилы и громкими разговорами рабочих, которые обсуждали недавний футбольный матч, получился настоящий бедлам.

Так как пройти мимо плотников я не могла, пришлось остановиться рядом и крикнуть:

— Простите!

— Да не за что, дорогуша, — отозвался плотник помоложе в лиловом комбинезоне — бугристые мускулы, ощутимый запах пота и грязноватые светлые локоны, перевязанные обрывком ленты.

— Не перестает надеяться, — подмигнув, заметил его пожилой напарник. — Тебе надо сюда пройти, да?

Да, соображал он быстро! Я в самом деле поднялась на крыльцо — значит, скорее всего, хотела попасть в приют.

— Что стряслось? — участливо спросил Лиловый Комбинезон. — Твой старик съездил тебе по уху?

— Я только навещаю подругу, — объяснила я, надеясь, что он заткнется, и бочком-бочком пробралась мимо них.

Музыка умолкла; послышалось бормотание ведущего. Бритоголовый стекольщик очень немелодично запел, сообщая миру, что обожает выдувать пузыри.

— Тебе там не понравится, — доверительно сообщил мне пожилой плотник. — Там одни психованные дамочки.

— А я бы не возражал, — вздохнул Лиловый Комбинезон.

— Он вообще сексуально озабоченный! — прокричал с подоконника болельщик команды «Уэст-Хэм».

Лиловый Комбинезон спорить не стал.

— А кто не озабоченный? — философски заметил он.

Я оставила их за беседой; мне удалось протиснуться в прихожую.

Дверь в столовую оказалась закрыта, как и дверь слева от меня. Зато дверь справа с надписью «Канцелярия» была приоткрыта; оттуда доносился стук пишущей машинки. Я просунула голову внутрь.

Как я и надеялась, сегодня утром дракониха в рыжем парике сменилась. За столом сидела женщина добродушная, но простоватая, в шелковой блузке, обвислой юбке и… ну да, с лентой на голове, которая плотно охватывала выцветшие светлые волосы. Увидев ее, я мигом сообразила, как лучше себя вести. Не зря же я получила хорошее образование! Правда, до сих пор еще не сумела им выгодно воспользоваться, но это не важно.

— Ужасно неприятно вас беспокоить… — начала я, застенчиво улыбаясь.

— Что вы, что вы! — бодро ответила женщина. — Пожалуйста, входите и садитесь. Секундочку, сейчас уберу… — Она смела со стула груду бумаг. — К сожалению, сегодня утром у нас тут настоящий бедлам.

— Ох да, — выпалила я. — Видела, что там произошло. Ужас!

— Не о чем беспокоиться, — заверила меня женщина. — Всего лишь небольшие неприятности. — Она понизила голос: — Очень громкая у них музыка!

Я села, сдвинув колени вместе, как меня учили.

— Я пришла сюда потому, что ужасно волнуюсь за свою подругу… за школьную подругу. После школы мы с ней виделись нечасто, но недавно случайно столкнулись на улице. Пошли вместе выпить кофе и разговорились, вы меня понимаете?

Женщина улыбалась и кивала, но смотрела настороженно.

Я вздохнула и затараторила:

— Мне показалось, что она не очень довольна жизнью. У нее появились проблемы с мужчиной, о которых ей не хотелось говорить. Но самое главное, что вскоре после нашей встречи она пропала. Я расспрашивала о ней всех общих знакомых, но ее никто не видел. Пробовала искать ее во всех местах, где она могла бы появиться, но безрезультатно. Вот почему я пришла к вам. Ее зовут Лорен Сабо. У нее длинные светлые волосы; в последний раз, когда я ее видела, на ней были джинсы, мешковатый свитер и лента, как у вас.

— Ах ты господи! — вздохнула моя собеседница. — Как вы понимаете, мы никому не говорим, как зовут наших постоялиц, и не рассказываем о них. Не имеем права. У нас ведь все основано на взаимном доверии…

— О да! — Я горячо закивала. — То есть я никаких подробностей у вас и не спрашиваю! Просто немного успокоюсь, если узнаю, что моя подруга побывала у вас и что ей ничто не грозит.

— Что ж… я понимаю вашу озабоченность. Но дело в том, что…

В дверь постучали, и в кабинет просунул голову Лиловый Комбинезон.

— Вы в курсе, что у вас рама перекошена? — громко осведомился он.

Я про себя выругалась и попробовала телепатическим способом внушить ему, чтобы он убирался и как-нибудь сам починил искривленную раму. В конце концов, кто плотник — он или женщина-администратор? Но телепатия до него не дошла.

— Придется дверь подпилить, а то ничего не получится. Согласны?

Администратор забеспокоилась:

— Сейчас посмотрю! — Она повернулась ко мне: — Подождите меня, пожалуйста! Но… м-м-м… только не здесь. Сюда, прошу вас!

Она провела меня мимо Лилового Комбинезона. Тот по-свойски подмигнул мне и спросил:

— Ну как, дорогуша, все в порядке?

— Да, спасибо! — сухо ответила за меня моя спутница. Пройдя по коридору, она распахнула дверь столовой. — Вы не возражаете? — Она жестом велела мне войти. — Я сейчас вернусь! — обещала она и закрыла меня.

В столовой пахло протухшей водой, в которой варились овощи, и прогорклым жиром, смешанным с неприятным химическим ароматом, который производители дешевых моющих средств называют «лимонным». Я села за стол, гадая, что у здешних постоялиц сегодня на ужин, и радуясь, что мне самой не придется этим питаться.

Услышав скрип, я повернула голову. Дверь медленно приоткрылась. Я стала ждать. С той стороны послышался шорох; потом в столовую вошла девочка.

— Привет! — поздоровалась я.

— Что ты здесь делаешь? — подозрительно спросило дитя.

— Мне велели здесь подождать, — ответила я совершенную правду.

Мне показалось, что мое объяснение удовлетворило девочку, потому что она вошла и закрыла за собой дверь. На вид ей можно было дать лет девять; жесткие каштановые волосы стояли дыбом над круглым настороженным личиком. Девочка была одета в джинсовое платье-сарафан без рукавов, которое было ей велико, спущенные грязновато-белые носки и черные спортивные тапочки на резиновой подошве. Она вскарабкалась на стул во главе стола, положила локти на изрезанную столешницу и внимательно оглядела меня.

— У тебя синяков нет, — укоризненно заметила она, как будто я не сдала какой-то экзамен.

— Нет, есть, — возразила я. — Один на спине, а другой на плече. — Я закатала рукав, чтобы показать следы от пальцев шофера Сабо.

Видимо, мои травмы показались девочке недостаточно тяжелыми. Она презрительно фыркнула:

— Ерунда! Вот у моей мамы рука в гипсе. Ее сломал Гэри, мамин приятель.

— Очень жаль, — сказала я. — Как тебя зовут? Меня — Фран.

— Меня зовут Саманта, — с достоинством ответила девочка. — Меня назвали в честь Саманты Фокс.

— Красивое имя. Значит, вы с мамой попали сюда из-за маминого приятеля?

— Он мне никогда не нравился, этот Гэри, — призналась Саманта. — Мне нравился тот, который был до него. Его звали Гас. Он умел щелкать пальцами, вот так… — Девочка попыталась щелкнуть пальчиками, но, к ее огорчению, у нее ничего не вышло. — Жалко, что мама не осталась с Гасом. У него и работа была, и все такое.

Судя по всему, передо мной сидела будущая ведущая «колонки психолога» в бульварной газете. А может, она и права. Умение щелкать пальцами — уже своего рода достижение. В конце концов, не у всех так получается! Приплюсуйте постоянную работу, и я склонна согласиться, что мама Саманты поступила неразумно, уйдя от Гаса к свирепому тунеядцу Гэри.

Потом я вспомнила быстрый разговор между рабочими. Наверное, Гэри неотразим, как поп-идол, и, когда не избивает спутницу жизни до полусмерти, считается душой общества. Бедняге Гасу до такого далеко. В самом деле, какие у него достоинства? Сидит себе вечер за вечером у телевизора и щелкает пальцами, а потом идет на боковую, потому что ему каждое утро рано вставать на работу.

Я надеялась на одно: что Саманта все это запомнит, когда станет старше. Или, точнее, подрастет — потому что для своего возраста она повидала очень многое.

— Что ты здесь делаешь? — с хитрецой повторила Саманта. Я не была достаточно избита, чтобы в самом деле искать здесь убежища. Значит, явилась по другому делу.

Я покосилась на дверь. У женщины-администратора ушло много времени на то, чтобы урегулировать проблемы с плотниками, но это, возможно, мне даже на руку.

— Я ищу одну подругу, — сказала я. — Саманта, ты здесь давно?

— Довольно давно, — рассеянно ответила девочка. — Мы и раньше здесь бывали, много раз. Не знаю, сколько пробудем сейчас.

— Мою подругу, — продолжала я, — зовут Лорен.

— А ее здесь больше нет, — тут же ответила Саманта.

Я чуть не подпрыгнула на стуле. Значит, Лорен все же здесь была! Правда, такое имя носит не одна девушка.

Я робко сказала:

— У моей подруги длинные светлые волосы и такая лента, как у Алисы… то есть как у сегодняшней женщины-администратора.

— Ее зовут Мириам, — сообщила моя новая знакомая. — Ну да, у Лорен тоже была такая лента. Я тоже такую хочу, — добавила она, и взгляд ее сделался задумчивым. — Как по-твоему, у меня волосы уже достаточно отросли?

— По-моему, да, — ответила я. — Когда Лорен ушла?

— Не знаю, — рассеянно ответила Саманта.

— Она долго у вас прожила?

Саманта нахмурилась:

— А она здесь и не жила. Не ночевала. Она приходила помогать…

Дверь открылась, и вошла Мириам. Увидев Саманту, она замерла на месте и ахнула, но быстро взяла себя в руки.

— Саманта! — воскликнула она. — Что ты здесь делаешь? Тебя повсюду ищет мама. Ну-ка, дорогая, бегом к ней!

Саманта слезла со стула.

— До свидания, — вежливо сказала она мне и пробежала мимо Мириам в прихожую. Оттуда я услышала, как она так же вежливо с кем-то здоровается: — Здравствуйте. Что вы здесь делаете? Сюда мужчинам нельзя! Вы — чей-то приятель?

— Нет, — ответил знакомый голос. — Я полицейский.

— А, вы из этих, — разочарованно протянула моя маленькая подружка. Даже у меня не получилось бы лучше.

Глава 10

Когда я училась на курсе актерского мастерства, нам внушали, что самое главное — правильно выйти на сцену и правильно с нее уйти. Очень важно правильно появиться, но правильно уйти еще важнее. Знаменитая шекспировская ремарка «Убегает, преследуемый медведем» из «Зимней сказки» — наглядное тому доказательство. Но в конечном счете, не хвастаясь, могу признаться, что наш с сержантом Парри выход из приюта Святой Агаты оказался очень эффектным. Выступай мы в театре, зрители от напряжения сдвинулись бы на самые краешки кресел — никакого медведя не надо!

Едва заметив, как я мирно болтаю с подружкой Самантой, Парри вихрем ворвался в столовую. Настроение у него было еще хуже обычного.

— Уберите отсюда ребенка! — приказал он, кстати, совершенно без всякой необходимости.

Бедная малышка Саманта уже и сама знала, когда ей пора скрыться. Она проворно выбежала в коридор и взлетела вверх по лестнице — подальше от его гнева.

— Итак, Фран! — обратился ко мне сержант. — Надо было догадаться, что это вы. Вы ведь уже уходите?

— Я еще не закончила здесь свои дела, — с достоинством ответила я. Нельзя опускаться до уровня собеседника. Этому меня учили еще в школе. Настоящая леди ведет себя хладнокровно и уравновешенно, что бы ни случилось. Настоящая леди не опустится до вульгарной перебранки, даже с сотрудниками полиции.

Женщина в растянутой юбке, которая, видимо, прошла такую же подготовку, только в ее случае с лучшим результатом, так же неодобрительно отнеслась к манерам сержанта. Она стояла у двери, прямая как палка, и грудь ее колыхалась, потому что она неодобрительно что-то квохтала — как будто сама только что не позвонила ему и не попросила приехать. Достаточно было взглянуть на нее один раз, и все делалось ясно.

— Все свои дела вы уже закончили! — рявкнул Парри.

— Ничего подобного! — возразила я. Просто не смогла удержаться.

Я забыла, что у Парри напрочь отсутствует чувство юмора. Он схватил меня за локоть, как рекомендуется в инструкции по производству ареста. Затем заломил мне руку за спину и вывел мимо доносчицы в коридор, а оттуда — к выходу. Протиснувшись в дыру, на месте которой должна была быть дверь, мы вышли на крыльцо, словно сиамские близнецы, вот тут-то и началась настоящая потеха.

Все трое рабочих, должно быть, сразу поняли, что Парри — полицейский, едва он приехал. По-моему, больше всего копов в штатском выдает их целеустремленная походка. Кроме того, ни один нормальный человек, кроме копа в штатском, не появится днем в такой идиотской спортивной куртке, как у Парри. Рабочие заранее подготовились к нашему выходу.

— Эй! Что тебе надо от барышни? — агрессивно осведомился Лиловый Комбинезон, преграждая нам путь.

Его пожилой напарник сурово спросил:

— Приятель, а ордер у тебя имеется?

Бритоголовый стекольщик спрыгнул со своей стремянки в радостном предвкушении драки. Я заметила, что он еще и сунул стамеску в задний карман, что меня встревожило. Живо представила, как придется своим телом загораживать проклятого Парри, спасая ему жизнь. Картинка не внушила мне особой радости.

Парри побагровел до кончиков усов и рявкнул:

— Прошу всех разойтись!

Все трое не сдвинулись с места.

— Что она натворила? — поинтересовался Лиловый Комбинезон. — Вы ее что, в участок тащите? Да полегче, не то сломаешь ей плечо! Поищи себе противника своего размера!

Стекольщик только что не подпрыгивал на одном месте и не вскрикивал: «Меня, меня!» — а выражение его лица свидетельствовало о готовности подраться.

— Дама не арестована! — проворчал Парри. — Но я привлеку вас всех к ответу, если вы и дальше будете чинить препятствия сотруднику полиции при исполнении!

— Ух ты! — резким фальцетом воскликнул стекольщик и притопнул ногой в ботинке «Док Мартенс». — Он начинает сердиться!

— С дороги! — приказал Парри, который стал почти таким же лиловым, как комбинезон молодого плотника.

— Ты подумай, какой командир нашелся! — восхитился стекольщик. Очевидно, издевательство над стражами порядка считалось у него особо тонким видом искусства.

Пожилой плотник оказался доморощенным законником.

— Если она не совершила никакого преступления, она не обязана с вами идти, — заметил он и повернулся ко мне: — Ничего не говори, дорогуша, поняла? Скажи только, что требуешь адвоката. И проследи, чтобы тебе дали хорошего, а не какого-нибудь старого дурака-пенсионера, которого они держат для таких случаев. Если у тебя нет знакомого адвоката, рекомендую мистера Эфтимакиса с Доллис-Хилл. Позвони ему и передай, что его рекомендовал Гарри Портер.

— Если не уберетесь с дороги, вам самому скоро понадобится адвокат! — рявкнул Парри. — Девушка не арестована! Я провожаю ее домой!

Он тут же пожалел о своей несдержанности.

— Ага! — хором воскликнули все трое моих рыцарей-защитников с разной степенью грубости.

Стекольщик ухмыльнулся и спросил:

— Хочешь показать ей свои наручники, да?

— Еще одно слово, — задыхаясь, ответил Парри, — и вы арестованы!

— Неужели прямо всех нас арестуешь? — с интересом спросил Лиловый Комбинезон, разглядывая припаркованную у обочины машину. — Интересно, как ты запихнешь всех нас в свою раздолбанную тачку? В тесноте, да не в обиде, да?

— Если придется, — с самым серьезным видом ответил Парри, — я вызову подкрепление, и вы не успеете оглянуться, как окажетесь в участке!

Настало время мне немного остудить пыл собравшихся.

— Ребята, спасибо вам за поддержку, — сказала я. — Но мы с сержантом старые знакомые. Я как-нибудь справлюсь. Не скучайте, идет?

Они нехотя расступились, давая нам пройти. Пожилой плотник напоследок повторил свой совет позвонить мистеру Эфтимакису на Доллис-Хилл.

— Приятно сознавать, что рыцари в Англии еще не вымерли! — заметила я, когда Парри вдавил педаль газа в пол и мы на бешеной скорости помчались прочь от приюта.

— Паршивцы чертовы! — буркнул Парри, вцепившись в руль так, что побелели костяшки пальцев.

— Они не паршивцы, а британские квалифицированные рабочие! — вступилась я за своих новых друзей. Мне показалось, что я обязана отплатить им добром за добро.

— Квалифицированные рабочие, как же! Футбольные фанаты, вот они кто! Чем бы они ни занимались в будни, утром в субботу они уже ошиваются на стадионах, а потом громят магазины и сбрасывают друг друга с поездов! Я этих паршивцев знаю!

— Они просто хотели меня защитить, — умиротворяюще ответила я, потому что испугалась, что Парри сейчас прямо за рулем хватит удар. Шея у него раздулась и выпирала из воротничка, а глаза вылезли из орбит.

Парри покосился на меня налитым кровью глазом:

— Как ни странно, мисс Варади, я тоже хочу вас защитить!

Жаль, что он так сказал; до его слов я не слишком тревожилась из-за его неожиданного появления в приюте. Я не сомневалась, что легко справлюсь с ним, и втайне была довольна, что он не захотел побеседовать со мной в приютской столовой, потому что у меня появлялось больше времени придумать благовидный предлог для объяснения, почему я там оказалась. Но теперь я вспомнила дурацкое замечание Ганеша, что Парри положил на меня глаз, и самообладание совершенно покинуло меня.

— Куда мы едем? — дрожащим голосом спросила я.

— Куда я и сказал. К вам домой. Там мы с вами немного поболтаем.

— Буду не против, если мы поедем в участок. Если хотите, попозже я сама туда приду и отвечу на все ваши вопросы.

Он смерил меня озадаченно-раздраженным взглядом:

— Что такое вдруг стряслось?

— Ничего! — неубедительно ответила я.

Сержант Парри всегда склонен подозревать худшее, поэтому он осведомился:

— Что там у вас такое? Что вы не хотите мне показывать?

— Ничего! Я ведь уже сказала.

— Значит, едем к вам, идет?

И мы поехали ко мне.

Когда мы вышли из машины, я сделала последнюю попытку помешать ему проникнуть ко мне в квартиру… Могу признаться, что даже у генерала Кастера было больше шансов.

— Мы можем побеседовать и здесь! — начала я на тротуаре, небрежно прислонившись к изгороди, как дешевая проститутка.

— Еще чего! Поговорим у вас дома, с глазу на глаз.

Именно беседовать с Парри с глазу на глаз мне и не хотелось! Поэтому я сменила тактику.

— Если хотите мне что-то сказать, говорите здесь! — вскричала я, хватаясь одной рукой за металлические перила, а другую прижимая к стене дома. Тем самым я преградила ему путь на ступеньки, ведущие в цокольный этаж.

— Вы точно что-то прячете! — Он мрачно навис надо мной.

У нас над головой распахнулось окно, и показалась голова Дафны.

— Фран! Что с вами? Этот человек к вам пристает?

— Все в порядке, Дафна, спасибо! — крикнула я в ответ. — Я сама с ним справлюсь.

— Если надо, я вам помогу! — ответила моя хозяйка. — Кто этот странный субъект?

— Полицейский. Простите меня, пожалуйста.

— Фран, милая, вы уверены, что он полицейский? Потребуйте, чтобы он показал вам удостоверение. Сейчас развелось много мошенников, которые работают на доверии. Они вечно прикидываются полицейскими или служащими электрической компании, которые пришли снять показания счетчика. Почему он не в форме? Почему так странно одет?

— Я в штатском, мадам! — проворчал Парри и помахал своим удостоверением. — Если помните, позавчера я уже приходил к вам! Сержант Парри…

— Ах да, и правда. Я не надела очки. Вот теперь припоминаю вашу куртку. Что-то случилось?

— Нет, мадам, просто мне нужно кое-что проверить.

— Тогда проверяйте, пожалуйста, потише! — приказала она и захлопнула окно.

— Просто здорово! — проворчала я. — Из-за вас меня вышвырнут из квартиры. Ладно уж, спускайтесь, если надо.

Я зашагала вперед и отперла дверь. Парри прошел мимо меня и сразу проследовал в гостиную, осматриваясь и выпучив глаза, которые стали похожи на бильярдные шары.

Не заметив ничего подозрительного, он круто развернулся ко мне:

— Ну ладно, так во что мы теперь играем? Что вы еще затеяли, а? Почему спрашивали в приюте о Лорен Сабо? Что вам о ней известно?

— Только то, что рассказал мне Винсент Сабо после того, как вы столь любезно рассказали ему обо мне. В том числе вы дали ему мой адрес, — сухо ответила я.

Мои слова немного выбили его из равновесия, но ненадолго.

— Что ж, Сабо — человек вполне почтенный, так? Разъезжает по городу в «роллс-ройсе», с шофером и так далее. Мне показалось, вам приятно будет для разнообразия пообщаться с приличным человеком из общества… И потом, он сказал, что знал вашего папу.

— Может, и знал. Правда, отец никогда о нем не упоминал.

Парри снова без разрешения плюхнулся на диван.

— Значит, он к вам приехал, так? А я все думал, объявится он или нет. Он не терял времени даром. И что он вам сказал?

— У нас с ним состоялся конфиденциальный разговор, — ответила я. — Вас он не касается. Но, если хотите что-нибудь написать в своем рапорте, напишите следующее: я не люблю, когда меня используют.

— Только не прикидывайтесь невинной овечкой! Вы ведь сами обожаете совать нос в чужие дела. Что вам сказал Сабо?

Я тоже села. В конце концов, я ведь у себя дома!

— Он сказал, что его приемную дочь похитили, а полиция, похоже, зашла в тупик, что ему совсем не нравится. Мы условились, что я сразу позвоню ему, если что-нибудь узнаю. Ему я рассказала более или менее то же самое, что раньше говорила вам.

Парри принялся задумчиво кусать кончики своих жидких усов.

— Зачем вы ходили в приют?

— Сама не знаю, — призналась я. — Наверное, потому, что, когда я спросила Винни, не оттуда ли она шла, когда ее похитили, его ручная горилла вышвырнула меня из машины.

— Она там помогала, — буркнул Парри. — Она из тех богатеньких девушек, которым нечем заняться, поэтому они вечно лезут всем помогать и делать добрые дела. Таким девочкам не нужно зарабатывать себе на жизнь. Папочки назначают им щедрое содержание.

— Почему Сабо так не хотел, чтобы я об этом узнала? — озадаченно спросила я.

— Он не одобрял ее занятия. Она бегала в приют тайком, у него за спиной. У меня сложилось впечатление, что он — человек властный и любит, чтобы все было, как хочет он. С другой стороны, он, наверное, боялся, что, если она будет вращаться не в том обществе, с ней случится что-нибудь плохое. Может, влюбится в какого-нибудь длинноволосого очкарика в сандалиях на босу ногу… В этакого охотника за богатым приданым. Откуда мне знать? Он ведь богач! Богачи обычно психуют из-за таких вещей. Дочка для него — зеница ока. Его жена умерла. Она — все, что у него осталось. Вот он и волнуется.

Я подумала: мы все-таки прошли большой путь по сравнению с нашей первой встречей, когда Парри сидел на диване, обращался ко мне на ты и притворялся, будто никакого похищения не было, а бедный старый Алби ничего не видел. Так я ему и сказала.

Парри хватило порядочности смутиться.

— Ну да… тогда я еще надеялся, что вы не станете путаться у нас под ногами. Надо было лучше вас знать! Помалкивайте насчет всего, это ясно?

— Когда вы велели работникам приюта, чтобы они позвонили, если кто-нибудь явится и начнет расспрашивать насчет Лорен Сабо… вы имели в виду меня?

— Никого я не имел в виду, — ответил Парри. — Это стандартная просьба в таких случаях. — Вот так они говорят всегда, когда им не хочется отвечать.

— А может, вы надеялись, что Лорен Сабо начнет интересоваться кто-то другой? У нее был приятель? — Неожиданно меня поразила новая мысль. — Говорите, Винни боялся, что она познакомится с кем-нибудь неподходящим. Она познакомилась?

— Мы проверили эту версию, но так ничего и не выяснили. — Парри мрачно подергал себя за рукав куртки. — Молодой человек у нее вроде имеется — такой молодой аристократишка. Служит в семейной фирме. Видимо, родственники вынуждены были поручить ему хоть какое-то дело. Строго между нами, ему не хватит мозгов даже на то, чтобы устроить кукольную вечеринку. Во всяком случае, на ту ночь, когда ее похитили, у него алиби.

— Ну конечно! — воскликнула я, стараясь не раздражаться. — У него в любом случае было бы алиби. Он ведь не похитил ее лично. Как его зовут и где я могу его найти?

— Даже не думайте! — отрезал Парри.

— Хорошо, — ответила я, чтобы он не слишком волновался. — А вы не пробовали поискать Мерва? Найти его, наверное, не так трудно.

— У нас есть его приметы, которые сообщили вы, — ответил сержант. — Дайте нам время. Мы его найдем. Но не обязательно сумеем доказать, что он прикончил старика.

— Конечно, куда вам! Мы с Ганешем видели, как Мерв с дружком пытались похитить Алби!

— Ну да, вы так говорите, но ваших показаний недостаточно, — с досадой произнес Парри. — Дело было среди ночи. Все закончилось за несколько секунд. Вы можете описать второго человека?

К сожалению, я не могла. Мерва я узнала, но, если вспомнить, в каких условиях произошла встреча, о его напарнике могла лишь сказать, что он ниже ростом, шире в плечах и либо темноволосый, либо на нем была темная шерстяная шапка. Так я и сказала Парри.

— Вот видите! — воскликнул сержант. — Я не могу арестовать человека на основании таких неясных примет. Получится ошибочное опознание. — Он пожал плечами. — У нас будут лишь ваши слова и слова Патела против его слов. — Он сердито сгорбился на краю дивана, сгибая и разгибая кулаки, поросшие длинными рыжими волосами, как у орангутана.

В голову мне пришла одна мысль.

— Если хотите выяснить, о чем мы с Сабо беседовали, спросите самого Сабо. Или он с вами не разговаривает? Признавайтесь, зачем вы все-таки подослали его ко мне?

Парри почесал подбородок. Порез уже проходил, но, если он все время будет так скрестись, кожа опять лопнет. Вот и, хорошо — это послужит ему уроком. Я надеялась, что он будет ходить весь в струпьях, как библейские грешники.

— Вы почти ровесница его дочери. Сабо знал вашего отца. Возможно, вам он мог сказать что-то… что упустил в разговоре с нами.

— Я на два года старше его дочери. По-моему, вряд ли Сабо придет в голову ставить меня на одну доску со своей Лорен. Ее он до сих пор, как мог, ограждал от мерзостей жизни, а меня подкараулил у дома, подослал ко мне своего шофера-головореза и засыпал неприятными вопросами… — Вдруг я вспомнила кое-что еще. — У вас есть при себе ее фотография… фотография Лорен?

— Похищенной? А как же! — Парри порылся в бумажнике и достал два снимка. Первый был любительским. На нем девушка с длинными светлыми волосами сидела, судя по всему, за столиком уличного кафе. Декорацией ей служил крупный европейский город, возможно Париж. Во всяком случае, этикетка на бутылке с газировкой была на французском языке. Девушка облокотилась о столешницу и смотрела в камеру с холодным, вызывающим выражением. Она была настоящей красоткой.

Второй снимок явно делали в студии. Вернее, это был не один снимок, а несколько кадров: фотограф снимает клиента в разных позах, а потом предлагает выбрать, что ему больше нравится. Ради такого случая Лорен получше причесалась и подкрасилась. Но куда больше меня поразила перемена в выражении лица. В кафе она смотрела в камеру надменно и уверенно. На всех кадрах, снятых в студии, вид у нее был затравленный и злой. Ее явно снимали против ее воли. Интересно, кто фотографировал ее в парижском кафе. При взгляде на Лорен мне сделалось не по себе. До этого момента она была просто именем; кроме того, я помнила ее схематичные приметы, услышанные от Алби. Теперь она стала настоящей, я знала, как она выглядит. Ее где-то держат узницей. Она испугана; ей грозит опасность. Я вернула оба снимка Парри. Он убрал их в бумажник.

— Итак, Фран, — продолжал он, — что еще вы мне расскажете? Воспользуйтесь удобным случаем. Сокрытие улик — уголовное преступление.

Я встала, взяла пустую бутылку из-под виски «Беллз» и поставила перед ним на журнальный столик.

— Что это? — Глаза у сержанта снова налились кровью.

— Я собиралась принести ее вам, понятно? Вы, так же как и я, знаете, что Алби на самом деле видел, как похищали Лорен, а вот… — я указала на бутылку, — доказательство, что он свалился в канал не без посторонней помощи!

— Никакое это не доказательство, — возразил Парри.

Я, конечно, не ожидала от сержанта благодарности, но его слова меня разозлили.

— Ничего удивительного, что Сабо недоволен вами! — рявкнула я. — Вы потеряли одного свидетеля, а теперь получили вещественное доказательство, но не знаете, что с ним делать! Неужели с бутылки нельзя снять отпечатки пальцев?

— Я лишний раз убедился, что вы нахальная, дерзкая девчонка, — ответил сержант. — Помню, когда вы жили в сквоте вместе с другими отбросами общества… Так вот, даже тогда вы держались крайне высокомерно, думали, что все должны вас слушаться. Так вот, со мной у вас этот номер не пройдет! Вы, мисс Варади, ступили на скользкий путь! Говорите, что собирались отдать нам бутылку, а сами из кожи вон лезли, лишь бы не пустить меня к себе домой!

— Не из-за бутылки, — возразила я. — А потому, что…

Но я не могла признаться, что все дело в словах Ганеша — якобы Парри испытывает ко мне вожделение. Я понятия не имела, откуда у Гана такие мысли. Если сержант в самом деле положил на меня глаз, он демонстрирует свои нежные чувства довольно странным образом. Поэтому я кротко завершила фразу, цитируя Сабо:

— А потому, что я ценю невмешательство в свою личную жизнь. Здесь мой дом. Я не хочу, чтобы вы входили ко мне, как к себе.

— Поверьте, — язвительно ответил Парри, — я прихожу к вам без особого удовольствия. Думаете, мне больше делать нечего? Я человек занятой и расследую тяжкое преступление. Фран, не злите меня. Если будете злить, я вас арестую. Ясно?

— Да что вы говорите? — тут же вскинулась я. — А тогда я подам на вас официальную жалобу за то, что вы подослали ко мне Сабо!

Парри наградил меня холодной улыбкой:

— Только попробуйте, Фран, и я напомню, что вы не сразу отдали нам вещественное доказательство — бутылку. Кроме того, я не умолчу и о том, что вы ходили в приют и создали всем массу хлопот…

Я открыла было рот, собираясь возразить: массу хлопот всем доставил он, а не я.

Но сержант опередил меня:

— Так что не путайтесь у меня под ногами, ясно? Тогда мы с вами сможем остаться друзьями.

— Мы с вами не друзья, — холодно напомнила я.

Ответом мне послужила еще одна мерзкая, как у горгульи, гримаса:

— Бросьте, Фран! По-моему, мы с вами неплохо ладим!

— Это вам только так кажется! — ледяным тоном возразила я.

— Как хотите. Значит, бутылку я забираю. Пакет у вас найдется?

Я дала ему пластиковый пакет Бена. Парри встал.

— Так что поищите себе другое занятие, а слежку предоставьте профессионалам. Скоро выходные. Съездите куда-нибудь, развлекитесь. Поезжайте в Маргейт, подышите морским воздухом.

— Кстати, напомнили, — оживилась я. — В выходные у меня работа. Я буду натурщицей у художника.

Рыжие брови Парри взлетели вверх до линии роста волос.

— Что?! Голышом будете выступать?

Как он ни был простодушен, я поспешила его разочаровать:

— Нет! В костюме.

— Что за костюм? — с интересом спросил Парри. Его ограниченный разум наверняка вообразил красоток топлесс, у которых самое главное спрятано в незастегнутых джинсах, спущенных практически до уровня промежности.

— Костюм дерева, — ответила я. — Я буду символизировать амазонские джунгли, которым грозит опасность.

Сержант расхохотался и довольно эффектно удалился со сцены, что-то мурлыча о разговорах с деревьями на удивление приятным баритоном.

Я очень устала, поэтому приняла ванну, чтобы смыть с себя все воспоминания о контактах со стражем порядка. От горячей воды зеркало в ванной запотело. Я написала на нем: «НЕНАВИЖУ ПАРРИ», чтобы можно было помедитировать, лежа в ванне. Но влага начала стекать вниз, и вскоре моя надпись стала нечитаемой. Бывают дни, когда ничего не удается!

Глава 11

Долгое отмокание в горячей воде, поджаренный на гриле бутерброд с сыром и три чашки кофе наконец помогли мне забыть о недавнем визите Парри. Единственный луч света, проникавший в окошко полуподвала, подсказал, что сейчас примерно час дня. Мне захотелось выйти и немного встряхнуться. Мозги у меня снова заработали. Как говорится, «не получилось с первого раза — вызывай поддержку с воздуха». Благодаря Парри я выяснила, что у Лорен имеется постоянный приятель. Первым делом надо осторожно узнать, известно ли о нем Сабо и какие чувства он испытывает по этому поводу.

Надев чистые джинсы, лучшую шелковую блузку и стеганый жилет, я взбежала по ступенькам и позвонила в дверь Дафны.

Должно быть, она заметила, как я поднимаюсь, потому что открыла почти сразу же.

— Дорогая моя, вы не пострадали? Что там все-таки у вас случилось? — затаив дыхание, спросила она.

— Извините, пожалуйста, что побеспокоила вас… — начала я.

— Вам совершенно не нужно было подниматься и извиняться! — перебила она и бросила на меня укоризненный взгляд. — Если это был тот же самый полицейский, который приходил ко мне позавчера, по-моему, он неотесанный болван!

— Он в самом деле неотесанный, — кивнула я. — Но он ничего не может с собой поделать. Можно от вас позвонить?

— Пожалуйста! — Она махнула в сторону телефонного аппарата и снова уселась за свою рукопись — груда напечатанных на машинке листов все росла.

Мне было очень интересно, о чем же ее будущая книга, но спросить ее я постеснялась.

Я набрала номер, который дал мне Сабо. Через миг его высокий испуганный голосок спросил:

— Алло? Да?

— Мистер Сабо? Говорит Франческа Варади.

— Вы снова видели татуированного человека? — Он аж дрожал от нетерпения; я представила, как он стоит, прижав мобильный телефон к уху.

На заднем плане послышался какой-то шорох, и Сабо, слегка понизив голос и, видимо, обернувшись, приказал:

— Да, да, там и оставьте!

Я решила, что он сидит в номере дорогого отеля и ему только что принесли обед в номер. Мне стало его жалко. Несмотря ни на что, он ничего не может поделать, только дергаться и ждать. Но сочувствию мешала мысль о том, что он хотя бы дергается и ждет в полном комфорте.

Пришлось его разочаровать.

— К сожалению, нет, я его не видела. Зато я все время думаю. Вот интересно, кто-нибудь расспросил друзей Лорен?

— А что? — испуганно и слегка раздраженно спросил он, словно злясь на меня за то, что я посеяла в нем ложную надежду.

Стараясь не злить его еще больше, я осторожно продолжала:

— Допустим, она заметила, что за ней кто-то следит, что ее кто-то преследует…

Сабо перебил меня:

— Если бы она заметила, что ее кто-то преследует, она бы непременно рассказала об этом!

— Я имею в виду нечто не столь очевидное, как назойливый преследователь. Предположим, она заметила, что на улице ей часто попадается один и тот же человек — так часто, что встречи не могут быть случайными, и все же недостаточно часто, чтобы сообщать об этом в полицию. Если бы кто-то в самом деле подошел к ней или заговорил на улице, как бы она отреагировала? Возможно, вам она тоже ничего не говорила, не желая вас беспокоить или думая, что вы сочтете ее страхи необоснованными. Зато она могла поделиться своими подозрениями с другом…

Пауза.

— Полицейские уже наводили справки, — сухо ответил Сабо. — Естественно, они побеседовали со всеми ее близкими друзьями…

— Ох уж эти полицейские… — Я не докончила фразу.

Сабо клюнул и сразу оттаял:

— Ну да! Возможно, ее друзья недостаточно внимательно слушали ее. Даже если она говорила о чем-то таком, самое важное ускользнуло от их внимания. А может быть, друзья Лорен сочли ее страхи необоснованными и ничего не стали рассказывать полицейским.

— Или, наоборот, они сочли ее рассказ неприятным, — не сдавалась я. — Поверьте, иногда женщине очень неприятно признаваться в том, что к ней пристают.

— Поверю вам на слово. — Он снова напрягся. Может быть, решил, что я намекаю на его собственную скрытность в общении с полицией. Мне надо было вести себя осторожно, чтобы не выдать Парри.

Про себя обругав сержанта, я продолжала:

— Меня интересует, был ли у вашей дочери постоянный приятель — желательно лондонец…

— Не вижу связи. — Голос Сабо стал ледяным. — Насколько я понимаю, вы считаете, что она могла поделиться своими сомнениями с Джереми. Но Джереми сразу же передал бы все мне. Он прекрасно понимает, что я хочу знать все, что огорчает мою дочь!

— А может, она сама попросила его ничего вам не говорить?

— Джереми — в высшей степени надежный молодой человек, — ответил он, очевидно не догадываясь, что сам он вкладывает в эти слова совершенно другой смысл, чем, возможно, вкладывала Лорен. — У меня нет причин сомневаться в его искренности. Он очень привязан к Лорен и непременно настоял бы, чтобы она немедленно обратилась в полицию, если бы возник хотя бы намек на какую-то угрозу.

Я ничего не сказала, позволив ему подумать.

— Отлично, — сказал наконец Сабо. — Я позвоню ему и велю ждать вас. Для меня самое главное — чтобы моя дочь вернулась домой живой и невредимой. Ради этого я готов на все… — Голос у него сорвался и задрожал. — Вы не представляете, как давит на всех нас неопределенность, на меня и на Джереми, каково нам сидеть и ждать… Я сейчас же ему позвоню.

Меньше всего мне хотелось появляться у Джереми в качестве ставленницы Сабо.

— Нет! — поспешно сказала я. — Не надо! Будет гораздо лучше, если я зайду к нему как будто случайно и скажу, что уже давно нигде не могу найти Лорен. Что мы с ней договорились вместе пообедать или еще что-нибудь, а она так и не пришла. Вы правильно сказали, надо действовать как бы между прочим.

Важно было внушить Сабо, будто в основе всего лежит его замысел. Все получилось. Хотя я все равно ожидала, что он будет спорить, он почти сразу сдался, без лишней суеты согласился с моим предложением, назвал мне фамилию Джереми и объяснил, где найти его фирму. Справиться с ним оказалось плевым делом.

Я положила трубку, оставила рядом с телефоном монету в пятьдесят пенсов, поблагодарила Дафну и ушла.

Галерея «Тайс» помещалась в большом здании, в узком переулке в районе Новой Бонд-стрит. Судя по виду переулка, изначально его проложили для того, чтобы обеспечить дополнительный проход в здание. Черный ход, откуда удобно выносить мусор. Со временем переулок несколько облагородился; даже мусорные баки оттуда убрали. И все равно его невозможно отыскать, если не знать, где он. Судя по всему, обитатели переулка занимались темными делишками и не хотели привлекать к себе внимание случайных прохожих. Скорее всего, войти в здание можно было только по предварительной рекомендации. Подозрительная контора! Скорее всего, как говорится, они там занимались «экспортом-импортом».

При более пристальном рассмотрении мои подозрения подтвердились. Даже обладая самой буйной фантазией, невозможно было представить «Тайс» местом, где торгуют картинами или проводят выставки. Руководство сидело на верхнем этаже, куда пришлось взбираться по крутой, узкой лесенке. Название было выбито на небольшой, но прекрасно отполированной табличке на внешней двери рядом с кнопкой звонка. Я позвонила, и замок открылся, недовольно щелкнув. Я немного удивилась. Здешние обитатели даже не подумали спросить, кто пришел.

Правда, войдя, я сразу заметила над лестницей камеру, глазок которой был направлен на дверь. Значит, здешние обитатели просто видят посетителей. Они наблюдали за тем, как я поднимаюсь на крыльцо, смотрю на табличку и решаю — позвонить или не позвонить. Мне это не понравилось, и я вошла в самом воинственном настроении.

Я очутилась в приемной, большой квадратной комнате, где господствовал белый цвет — как в больничной палате. Белые стены, белые кожаные кресла, светло-бежевый ковер… Единственными яркими пятнами служили высокое зеленое растение в белом кашпо и темно-синий офисный костюм секретарши. Напротив нее на стене висел монитор, на котором отображалось все, что снимала камера. На ее столе со стеклянной столешницей я увидела изящную деревянную табличку, на которой золотыми буквами было выгравировано: «Джейн Страттон». Что и говорить, в таком месте приятно работать. Должно быть, в самом деле приятно, когда твое имя выбито золотом и стоит на столе перед тобой, чтобы все видели, как тебя зовут. Мисс или миссис Страттон встала, собираясь преградить мне дорогу. Меня тут явно не ждал теплый прием.

— Да? — спросила она.

Она напомнила мне афганскую борзую — такая же длинная, тощая и породистая. Ее узкое лицо было безупречно накрашено; длинные светлые волосы уложены крупными локонами, закрепленными толстым слоем лака. Видимо, ее внешность призвана была сражать неподготовленных посетителей наповал, но все портило полное отсутствие теплоты и обаяния. Глаза у нее были словно два лазера.

Не обращая внимания на ледяной прием, я бодро спросила, могу ли я видеть мистера Копперфилда.

— У вас назначена с ним встреча? — недоверчиво осведомилась секретарша.

— Нет, я по личному делу. Я приятельница Лорен Сабо.

Поколебавшись, она нажала кнопку интеркома и сообщила обо мне. Искаженного, квакающего ответа я не поняла.

— Садитесь, пожалуйста, — сказала мне мисс Страттон чуть приветливее. — Мистер Копперфилд скоро выйдет к вам.

Я присела на белое кожаное кресло и стала озираться по сторонам, гадая, при чем здесь живопись. А еще я гадала, начнет ли Копперфилд допрашивать меня здесь же, или меня проводят в какое-нибудь внутреннее святилище. Все зависело от того, хочет ли он, чтобы ледышка-секретарша нас подслушивала. Потом я сообразила, что она ведь все равно, если захочет, сможет подслушать весь разговор по интеркому.

Напротив ее стола я увидела две двери; таблички не было ни на одной. Единственный образчик изобразительного искусства стоял возле меня на небольшом постаменте. Он представлял собой мраморный бюст херувима и, по-моему, больше подходил бы не продавцу картин, а мастерской каменотеса. Бюст был на удивление уродливым. Толстые щеки херувима свисали до плеч, а розовые губы были поджаты, как будто он собирался играть на трубе, но кто-то в последний миг отобрал у него музыкальный инструмент. В результате создавалось впечатление, что херувим корчит рожу входной двери.

Я не поставила бы такой бюст у себя дома. Правда, он едва ли был мне по карману, даже если бы я и захотела им обладать. Такой вульгарной вещи, как ярлычка с ценой, на бюсте не было.

Поймав на себе взгляд Снежной королевы, я кивнула на херувима и спросила:

— Сколько?

— Полторы тысячи, — ответила она и самодовольно ухмыльнулась, заметив, как я от изумления разинула рот.

Она вернулась к работе — забегала по клавишам алыми когтями. На телефонном аппарате у ее локтя вдруг загорелась красная лампочка. Она не обратила на нее внимания. Через несколько секунд лампочка погасла. Интересно, не означает ли она, что кто-то звонит по внешней линии.

Без предупреждения одна из двух одинаковых дверей, ведущих во внутренние помещения, открылась, и в приемную явилась грузная фигура.

— Мисс Варади? — Мужчина решительно двинулся ко мне: поблескивали стекла очков, рука протянута. — Джереми Копперфилд. Извините, что заставил вас ждать. Проходите, пожалуйста. Хотите чаю или кофе?

Секретарша на миг перестала стучать по клавишам и бросила на меня угрожающий взгляд.

— Нет, спасибо, — ответила я. — Я не отниму у вас много времени.

Следом за Копперфилдом я прошла в его кабинет, сильно напоминавший приемную по цветовой гамме и общей обстановке. Он предложил мне сесть в одно из вездесущих белых кожаных кресел, а сам уселся в бежевое кожаное кресло руководителя со стальными подлокотниками. Сложив вместе кончики пальцев, он немного покачался в нем, не переставая разглядывать меня поверх очков.

Пытаясь отогнать впечатление, будто я случайно забрела в частную психиатрическую лечебницу и беседую с дорогим врачом-психиатром, я заставила себя усесться поудобнее и тоже уставилась на него. Пока мы вежливо, но враждебно разглядывали друг друга, в кабинете царило молчание.

Приятелю Лорен оказалось лет двадцать восемь, и у него явно начиналось ожирение. Если он не сбросит вес сейчас, уже никогда его не сбросит. Живот угрожающе выпирал из брюк. Нижняя челюсть утопала в подушке из нескольких подбородков; розовые, недовольно поджатые губы чем-то напоминали губы херувима и казались слишком маленькими. Меня сразу поразило, что он как-то не выражал должного огорчения, хотя должен был страдать. Но, может быть, он просто неплохо умел скрывать свои чувства.

Он первый нарушил молчание:

— Что-то не помню, чтобы Лорен когда-либо упоминала при мне ваше имя.

Он наконец перестал крутиться на кресле, положил руки на стальные подлокотники и вскинул голову, так что его глаза по-прежнему в упор смотрели на меня, но теперь уже не поверх очков, а из-за очков. Стекла в них были толстыми, и из-за этого создавалось впечатление, что у него поросячьи глазки. В общем, Копперфилд был явно не в моем вкусе; и про себя я гадала, что в нем нашла Лорен.

На всякий случай я повторила ему историю, которую уже рассказывала в приюте.

— Мы с ней давно не виделись и вдруг случайно столкнулись на улице. Договорились встретиться, но она так и не пришла. Когда мы с ней виделись в последний раз, мне показалось, что она из-за чего-то тревожится, и я волновалась за нее. Я уже давно пытаюсь с ней связаться, но не могу ее найти.

За толстенными линзами мигнули глаза, и он заговорил, словно продолжая предыдущую фразу:

— Поэтому я принял меры предосторожности и позвонил ее отцу. Он попросил меня принять вас и побеседовать с вами. Вы ведь понимаете: есть вероятность, что ее где-то удерживают против ее воли, и в деле замешана полиция. Надеюсь, вам ясно, что дело крайне деликатное и не должно становиться достоянием гласности.

Значит, он в самом деле звонил по городской линии. Вот вам и уговор с Сабо! А я-то думала, что мне удалось убедить его. Он оставил меня в дураках. Правда, мне пришлось признать: без предупреждения Сабо Копперфилд вряд ли согласился бы побеседовать со мной.

— Ладно, — отмахнулась я и продолжала: — Я знаю все обстоятельства дела, и, поверьте, мне очень жаль. Представляю, как вам сейчас тяжело.

— Да, — кивнул он.

По-моему, если ему и было тяжело, он не показывал виду — во всяком случае, при мне. Из любопытства я спросила:

— Вы с Лорен давно встречаетесь?

Копперфилд снова поморгал.

— Мы с ней знакомы уже несколько лет, — ответил он, поджав пухлые губки. Он сделался так похож на мраморного херувима из приемной, что мне стоило больших трудов не расхохотаться.

— Мистер Сабо тоже занимается произведениями искусства? — вскользь спросила я. — Я думала, он производит гобеленные ткани.

Копперфилд сделал вид, будто не слышал вопроса, но посмотрел на меня неодобрительно. Судя по всему, мой интерес он счел совершенно неприличным. Хуже того, он заподозрил, что я над ним насмехаюсь. Он с самого начала не был обо мне высокого мнения. Я же все больше убеждалась в том, что сидящий напротив мужчина — совсем не любовь всей жизни Лорен Сабо. Скорее, он ее Малколм Тринг.

Здесь я должна объясниться. Очевидно, Сабо сам выбрал дочери подходящего жениха. Джереми смотрел на жизнь его глазами, и на него можно было положиться; при первых признаках неприятностей он обо всем докладывал приемному отцу Лорен. Правда, если бы я напрямую спросила Сабо, он бы возмутился и заявил, что его выбор пал на Копперфилда совсем не поэтому. Он бы перечислил мне целый список добродетелей Джереми. В том списке не нашлось бы места личному обаянию; наверное, Сабо не считал отсутствие обаяния недостатком. Или, наоборот, он полагал обаяние качеством совершенно ненужным.

Так вот оно все и происходит. Любящие родственники оценивают будущих спутников жизни своих детей по совершенно иным критериям, чем сами дети. Сейчас я расскажу про Малколма Тринга.

Малколм ненадолго появился в моей жизни, когда мне исполнилось четырнадцать лет, и все потому, что бабушка Варади любила играть в карты. Она вступила в клуб любителей виста и там познакомилась с такой же фанатичкой игры, состоятельной вдовой по имени Эмма Тринг. Вскоре выяснилось, что у миссис Тринг есть внук, некий Малколм.

— Очень славный мальчик, — с воодушевлением рассказывала мне как-то вечером бабушка Варади, разливая по тарелкам суп-гуляш. — Он всего на год старше тебя, ему пятнадцать, и он очень хорошо учится в школе. Регулярно провожает бабушку в вист-клуб — такой добрый! Немногие его сверстники пожертвовали бы ради бабушки свободным временем. Он всегда вежливый и такой воспитанный! У его родителей своя фабрика на Хай-стрит. Они производят сосновую мебель. Со слов Эммы я поняла, что они преуспевают. Боже мой, какие у нее красивые жемчуга!

Бабушка сделала театральную паузу, положила половник в супницу и прошептала:

— И он — единственный ребенок!

— Я хочу стать актрисой, — тут же возразила я, правильно угадав, куда она клонит. — А сосновую мебель терпеть не могу.

— Актеры живут впроголодь, — заметила бабушка — и как в воду глядела. — А своя фабрика — дело надежное. Там всегда можно пересидеть трудные времена!

— Ну да, особенно на их сосновой мебели! — хихикнула я и получила половником по руке — за то, что не отнеслась к ее словам всерьез. Но как я могла не хихикать, узнав слоган фирмы: «Мебель Тринг — ваша опора»?

Зато бабушка отнеслась ко всему очень серьезно. В конце концов она заставила меня сопровождать ее в вист-клуб, чтобы познакомить с Малколмом Трингом. Нужно ли говорить, что он мне страшно не понравился? Если бы меня заставили выйти за него, я бы сошла с ума. Кстати, жемчуга его бабушки вовсе не произвели на меня сильного впечатления. Они показались мне поддельными. К тому времени я уже немного разбиралась в сценическом реквизите.

Малколм, надо признаться, ответил мне взаимностью. У нас с ним возникла нелюбовь с первого взгляда. Бабушки Тринг и Варади устроили еще одну встречу, а потом — вот удача! — Малколм лег в больницу удалять аденоиды, и все само собой сошло на нет.

По-моему, бабушка Варади так и не простила меня. Она не смягчилась даже через полтора года, когда мебельная фабрика Трингов сгорела дотла. Об этом даже написали в «Стандард». Полиция заподозрила поджог. Так что, может быть, все и к лучшему. Я сразу догадалась, что жемчуга бабушки Тринг были поддельными.

Джереми, похоже, нравился родственникам будущей невесты. Он производил впечатление надежного молодого человека — совсем как Малколм Тринг. Несомненно, торговля мраморными херувимами процветала. Такие бюсты должны стоять в каждом приличном доме. Может быть, Сабо видел в Джереми Копперфилде себя самого, только моложе. Джереми наверняка обеспечит Лорен красивый большой дом и щедрую сумму на мелкие расходы. Джереми не будет гулять на стороне и не станет спрашивать, на что Лорен тратит деньги. У него дело всегда будет на первом месте, а женщины даже не на втором. Я готова была предположить, что Джереми Копперфилд — единственный ребенок в семье.

Видимо, скептическое выражение моего лица раздражало Копперфилда. Он вспыхнул и громко сказал:

— Мы собирались объявить о нашей помолвке!

Говоря «мы», он явно имел в виду себя самого и будущего тестя. Я как-то сомневалась, что Лорен была с ними совершенно согласна.

— Тогда вы наверняка хотите ее найти, — ласково предположила я.

Румянец на его щеках стал прямо-таки свекольным.

— Мисс Варади, любое другое предположение я счел бы оскорбительным для себя!

— Я тоже хочу ее найти, — продолжала я, не обращая внимания на то, что он пыхтел как паровоз. Я пришла не для того, чтобы слушать угрозы Копперфилда. Я пришла по делу.

Должно быть, он все понял по моему голосу. Деловой подход в любом случае вызывал его уважение. Во всяком случае, он отбросил всякое притворство. Выпрямился в кресле, скрестил на груди пухлые руки и сухо спросил:

— Вам-то что за дело до Лорен? Вы ведь не знаете ее лично. Сабо вам платит?

Возможно, сам Сабо именно так и считал. Но я нет.

— Да, Лорен я не знаю, — ответила я, — зато я знала одного старика, чей труп вчера рано утром выловили из канала.

Пронзительные глазки Копперфилда сверкнули за стеклами очков.

— Он имеет какое-то отношение к тому, что случилось с Лорен?

— По-моему, да.

— Буду вам очень признателен, если вы объяснитесь, — сказал Копперфилд.

— Постараюсь. Похоже, Лорен похитили на глазах у того старика. Похитители догадались, что он их видел, и подстроили так, что его смерть стали считать несчастным случаем.

После долгого молчания Копперфилд осторожно, словно шел по словесному минному полю, проговорил:

— Вы предполагаете, что его убили. Это очень серьезное обвинение. А что считает полиция?

— Вот их и спросите, — парировала я.

— И спрошу, уж вы мне поверьте. — Он опустил свои пухлые руки и забарабанил пальцами по подлокотникам кресла. — Мисс Варади, вы считаете, что мне известно нечто неведомое полиции или, раз уж на то пошло, Винсенту Сабо?

Я вздохнула:

— Вот что пришло мне в голову. Возможно, недавно, незадолго до похищения, Лорен говорила вам, что с ней происходит что-то странное или необычное. Может быть, у вас или у нее появились новые знакомые? Может, вы побывали в каких-то местах, которые прежде не посещали? Может, кто-нибудь под тем или иным предлогом пытался навести о ней справки?

— Как вы сейчас? — Щеки его дрогнули в язвительной улыбке.

— Ну да, как я сейчас. Так что-то было?

— Если бы она о чем-то таком мне и рассказала, — ответил Копперфилд, — я бы немедленно сообщил обо всем в полицию.

Настала пора немного его встряхнуть.

— Вам известно, — с невинным видом спросила я, — что Лорен регулярно работала волонтером в приюте для женщин, ставших жертвами домашнего насилия? Приют находится буквально в двух шагах от того места, где ее похитили.

Я ошиблась, предположив, что Копперфилда взволнуют мои слова. Вид у него сделался раздраженный, но не удивленный.

— Насколько я понимаю, эту версию полицейские уже отработали. Буду с вами откровенен, мисс Варади. Подобных занятий я не одобряю, хотя, конечно, намерение помогать людям вполне похвально. Суть в том, что, когда молодой женщине предстоит в один прекрасный день стать наследницей… ну, не совсем сказочного богатства, но значительной суммы денег, ей приходится смириться и с риском, неизбежным для всех, кто обладает деньгами. Она становится целью для всевозможных нахлебников, которые рассказывают сказки о тяжелой жизни, для непризнанных гениев и прочих подонков общества всех мастей. Конечно, родные и друзья всеми силами стараются оградить наследницу от дурного влияния, но она должна и сама ограждать себя…

Я знал, что Лорен часто ходит в тот приют, и пытался ее разубедить. Атмосфера в таких местах крайне нездоровая; там она якшалась со всяким сбродом. Можно было предполагать, что рано или поздно кто-то из тех, кто там обитает, попробует воспользоваться своим положением.

Разумеется, я не смогла смолчать. Подскочив от возмущения, я напомнила сытенькому, богатенькому бездельнику, что в приют приходят несчастные женщины, пострадавшие от дурного, жестокого обращения. Они приходят туда вовсе не от нечего делать. Они, по большей части, спасают свою жизнь. Называть их «сбродом» совершенно неприлично. Я потребовала, чтобы Копперфилд взял свои слова обратно.

— Наоборот, — возразил он. — То, что вы только что сказали, лишь подтверждает мою точку зрения. Женщины оказываются в таких местах после того, как становятся жертвами насилия. Они сами выбирают себе спутников жизни, которые их бьют. Следовательно, все, кто общается с такими женщинами, рано или поздно становятся жертвами мужчин, склонных к насилию.

Я вспомнила разбитое окно и высаженную дверь в приюте и нехотя признала, что в его словах есть доля здравого смысла.

— Значит, — сказала я, — вы считаете, что похитители узнали о Лорен в приюте и выследили ее?

— Я считаю, что такое вполне вероятно, понимаете? По-моему, полицейские со мной согласны. Слушайте, мисс Варади… — Копперфилд покосился на дорогие с виду часы. — Я уделил вам много времени и, откровенно говоря, не понимаю зачем. Я не могу сказать вам ничего такого, чего вы не могли бы узнать от стражей порядка. Более того, подозреваю, что полицейские, узнав о нашем с вами разговоре, будут очень недовольны.

Он ясно дал понять, что не намерен больше тратить на меня свое драгоценное время и я могу выметаться. Я встала и приготовилась уходить, но у меня остался последний вопрос.

— Скажите, вон тот херувим… — я указала на дверь, ведущую в приемную, — в самом деле стоит полторы тысячи?

— Херувим? — На его лице появилось недоуменное выражение. — А, вы имеете в виду зефира! Да, славная вещица. Тонкая работа. Итальянское Возрождение; происхождение доказано. Его спасли из развалин загородной виллы на озере Гарда в конце Второй мировой войны.

Я подозревала, что слово «спасли» — эвфемизм.

— Военный трофей? — спросила я.

— Конечно нет! — Копперфилд сжал полные губы в тонкую линию. Кожа в уголках рта побелела от злости. — До свидания, мисс Варади! — подытожил он, распахивая передо мной дверь.

В приемной дожидался курьер в мотоциклетной форме. Я не услышала, как он вошел, из-за звуконепроницаемой двери. Кожаная куртка, металлический шлем с затемненным защитным козырьком, высокие ботинки — видение космической эры, он казался здесь еще более неуместным, чем я. Правда, курьер-то пришел сюда по настоящему делу, а не изображал из себя частного детектива.

Снежная королева вручила ему пакет.

— Хорошо! — буркнул курьер и неуклюже зашагал прочь, неодобрительно, как мне показалось, покосившись на меня. Если он и удивился моему присутствию, виду он не показал. Может быть, он даже и не обратил на меня внимания. Человек, который весь день вынужден проводить в лондонских пробках, не слишком беспокоится о чем-то помимо необходимости не упасть.

Секретарша наградила меня ледяным взглядом, который лишь усугубил равнодушие курьера.

— Мистер Сабо ждет вас внизу, — сообщила она и вернулась к своей работе, полностью стерев меня со своего мысленного экрана.

Винни Сабо стоял на крыльце, укрытый от сквозняков, гулявших в переулке. Может быть, он одновременно хотел избавиться от любопытных взглядов случайных прохожих, которые могли бросить взгляд в узкий переулок и задаться вопросом, зачем он тут прячется.

— Здрасте, — сухо поздоровалась я, потому что злилась на него.

Мы неуклюже, гуськом, выбрались из переулка. Я шла первой. Курьер уже свернул на широкую улицу, оседлал свой мотоцикл и с ревом понесся прочь. Я не заметила поблизости ни шикарной машины Сабо, ни его мускулистого водителя, но не удивилась. В центре довольно трудно припарковаться. Может быть, Сабо благоразумно поймал такси. Он выбрался из переулка и с несчастным видом остановился на тротуаре. На нем по-прежнему было огромное пальто; сегодня казалось, что оно ему еще больше велико, чем в прошлый раз в машине. Его ручки едва высовывались из рукавов, а полы пальто чуть ли не подметали тротуар.

Он вгляделся в меня взглядом Крота из «Ветра в ивах».

— Вы видели Джереми? Он… Что-нибудь удалось узнать?

— Нет, — ответила я. — Правда, он заранее знал, кто я такая и зачем к нему пришла. Мне казалось, мы с вами договорились, что я представлюсь подругой Лорен?

— Но он мне сам позвонил, — взволнованно возразил Сабо. — Я не мог не сказать ему про вас!

— Если бы вы не сказали, возможно, я вытянула бы из него побольше, — ответила я, по-прежнему испытывая досаду.

— Тогда он и вовсе не стал бы с вами разговаривать, — защищался Сабо. — Он ведь вначале решил, что вы — посланец от похитителей.

Надо признаться, такое объяснение мне и в голову не пришло!

— Ладно, не важно, — вздохнула я. — Возможно, он бы мне все равно не поверил. Он ничего не знает. Не думаю, что Лорен поделилась бы с ним своими тревогами.

— Она и правда едва ли захотела бы беспокоить бедного Джереми. Он так ей предан! — Мы шагали в ногу, и последние слова Сабо произнес доверительно, семеня рядом.

Я не стала с ним спорить. Я бы удивилась, узнав, что Лорен вообще о чем-то разговаривала с Джереми.

Мы дошли до угла и расстались, сухо попрощавшись. Я обещала позвонить Винни, если что-нибудь узнаю, но по выражению его лица стало ясно: он больше не возлагает на меня особых надежд. Он ждал от меня новых сведений, но вообще связался со мной от безысходности. И пусть я не оправдала его ожиданий, он, собственно, на многое и не надеялся.

Сабо зашагал в сторону Мейфэра — маленькая подавленная фигурка в слишком большом пальто, которая трусит посередине тротуара. Его окружала атмосфера одиночества и потери, и я поняла, что не давало мне покоя всякий раз, как я смотрела на Сабо. Он по-своему напомнил мне Алби, заблудшую душу, лишившуюся смысла жизни, с разбитым сердцем.

Я зашагала в другую сторону, спеша в метро и домой.

Очутившись дома, я поняла, что больше почти ничего не смогу сделать. Но про Джонти я не забыла. Понимая, что не смогу усидеть на месте, я отправилась его искать, правда, без особых надежд.

Не найдя следов Джонти, я совсем не удивилась. Только понадеялась, что с бедным стариком ничего не случилось и он загрязняет собой окружающую среду где-нибудь в другом, более безопасном для него месте. Я сама не знала, стоит ли сейчас идти в магазинчик Хари и советоваться с Ганом. Потом я вспомнила, что завтра выставка, в которой я в буквальном смысле принимаю участие. Лучше всего избегать Ганеша до тех пор, пока все не закончится.

Страдая от серьезных сомнений относительно всей затеи, я пошла в закусочную к Куряке Джимми. Вопреки всему, я надеялась, что мне скажут: Ангуса неожиданно вызвали домой, в Шотландию, и обещанная выставка не состоится. Внезапно даже ожидание тридцати фунтов не показалось мне достойной компенсацией за то, что придется целый день изображать из себя идиотку.

Глава 12

Конечно, у моей надежды было мало шансов на успех. Они развеялись, едва я вошла в закусочную. Очевидно, Ангус побывал утром у Джимми — мыл пол и так далее. По словам Джимми, он психологически ко всему подготовился, только все время психовал, как бы не завяли овощи.

— Парень ни о чем не может говорить, кроме завтрашнего дня, так он волнуется, — сообщил Джимми. — Думает, что завтра — его большой шанс. Он на тебя рассчитывает, дорогуша. Как и мы все, понимаешь? Уж мы покажем старому врагу!

Он добродушно улыбнулся мне. Видимо, я так или иначе стала объектом чаяний всех шотландцев, во всяком случае проживающих в нашем квартале. Но кое-что сказанное им показалось мне зловещим.

— Овощи? — тупо переспросила я.

— Ну да, он собирается прикрепить их на твой дурацкий костюм. Хочешь чаю или кофе — за счет заведения? Сегодня можешь пить сколько захочешь! Вон, смотри, я повесил объявление: «Бездонная чашка»!

Он показал на стену у себя за спиной: над микроволновкой висел плакат с дымящейся кофейной чашкой и надписью: «Специальное предложение! Бездонная чашка! Всего один вечер! Платите за первую чашку — добавка за наш счет!»

Я с удовольствием пила чай и размышляла над тем, как Ангус собирается прикрепить пару фунтов разных овощей к тонкому трико. Мой костюм обязательно порвется! Оставалась надежда, что Джимми его не так понял. В любом случае не думаю, что мы получаем овощи из джунглей Амазонки.

Джимми ненадолго отошел от меня, чтобы обслужить других посетителей. Кафе постепенно заполнялось народом; начинался час пик. Неужели из-за его «специального предложения»?

— Вечер пятницы, — объяснил Джимми, вернувшись ко мне. — У многих зарплата, и потом, начинаются выходные!

Он начал с бешеной скоростью резать огурец. Нож зловеще мелькал у самых его пальцев, не отрезая их лишь чудом.

— А ты, случайно, не свободна остаток вечера? — Джимми ссыпал ломтики огурца в миску и потянулся за зеленовато-оранжевыми помидорами. — Знаю, завтра у тебя тяжелый день, но сама видишь, я просто с ног сбиваюсь. Кассирша не вышла на смену. Ты не согласишься мне помочь? Я буду стоять на кассе и принимать заказы, а ты последишь за картошкой. Это нетрудно. Салата я наготовил много, видишь? — Он махнул ножом перед самым моим носом. — Ты только раскладывай вначале понемногу на тарелки. Тогда тебе останется только сунуть картошку в микроволновку. Когда она приготовится, положи начинку. У нас новая появилась — тунец с кукурузой, очень хорошо расходится. Я уже все смешал заранее вон в той миске.

Я проследила за направлением, указанным кончиком его ножа, и увидела огромную пластиковую миску, полную неаппетитной бежево-желтой бурды.

— Вот и все! И положишь себе в карман несколько фунтиков, — с притворной скромностью заключил Джимми.

Почему бы и нет? Сегодня я все равно уже ничем не могла помочь Лорен и решила: пусть здесь и не ресторан высокой кухни, работа поможет мне хоть ненадолго забыть о завтрашнем дне.

— Идет, — сказала я.

— Форма висит на вешалке в коридоре, — сказал Джимми. — И не перекладывай сыра!

В десять вечера я ушла от Джимми совершенно без сил. Весь вечер поток посетителей не иссякал, к радости Джимми и моему отчаянию. Доставая горячую картошку, я постоянно обжигала пальцы. Ну а объявление о «бездонной чашке» обернулось настоящим кошмаром. Завсегдатаи, не привыкшие к тому, что у Джимми им что-то предлагают бесплатно, увидели в акции вызов для себя. Они то и дело возвращались и протягивали пустые чашки, решив воспользоваться предложением в полном объеме. Кофеварка шипела, бурлила и бешено плевалась; емкость с чаем пересохла. Зато после закрытия я получила десятку и полфунта оставшегося тертого сыра, который Джимми ссыпал в вымытую коробочку из-под маргарина.

— Сделай себе гренки с сыром к ужину, — великодушно предложил он. — Сэкономь несколько пенни.

— Может быть, завтра, — ответила я.

Еда временно потеряла для меня свою привлекательность. Картошку мне больше никогда в жизни не хотелось видеть. Запах плавленого сыра, подпаленной картофельной кожуры и печеных бобов, казалось, прилип ко мне навсегда даже после того, как я стянула с себя вискозный комбинезон, который Джимми называл «формой». Должно быть, и волосы мои тоже всем этим пропахли. Зато, если Ангус завтра заплатит, как обещал, конец недели у меня с финансовой точки зрения будет вполне обеспечен.

Пока я жонглировала горячей картошкой и раскладывала по тарелкам печеные бобы, на улице прошел дождь. В свете уличных фонарей поблескивали лужи на тротуаре. На улице было сравнительно мало народу и машин тоже немного, но, отходя от закусочной, я услышала, как невдалеке, у меня за спиной, с ревом и кашлем завелся мотоцикл. Радуясь прохладному, влажному ветерку, который овевал лицо, я почти не обратила на мотоцикл внимания.

С низким ревом мотоцикл поравнялся со мной. Ехал он небыстро — тут-то я и поняла, что происходит что-то странное. Почти все байкеры поспешили бы разогнаться на пустой улице. Я вспомнила, что совсем недавно уже слышала рев мотоцикла вдали — после второго визита моего ночного гостя.

Очень не хотелось, чтобы мне мерещились разные ужасы всякий раз, как я высовываю нос за дверь. И все же на всякий случай я решила пойти домой другой дорогой. Я повернула за угол и оставила позади ярко освещенную улицу с пабами, кафе и оснащенными сигнализацией витринами.

Теперь я шагала по пустынным улицам, застроенным жилыми домами. Жильцы задернули занавески и заперли двери, отгораживаясь от ночи и ее опасностей. Единственным свидетельством того, что дома все же были обитаемыми, служило слабое, фосфоресцирующее мерцание телеэкранов на жалюзи. Мои шаги гулким эхом отдавались в пустынном переулке. Я перестала радоваться прохладе и задрожала, когда шею прохватило холодным сквозняком. Ветер подхватывал замасленные бумажные пакеты из-под жареной рыбы с картошкой и пустые контейнеры из фольги и нес их по мостовой. Они пролетали мимо меня, грохоча и дребезжа по неровным плиткам. Время от времени что-нибудь пришлепывалось к моим ногам. Я подняла воротник, сунула руки в карманы, в одном из которых лежала коробочка с сыром, и, опустив голову, прибавила шагу.

Мотоциклетный рев сзади нарушил тихое одиночество, словно дикий зверь, выпущенный на свободу. Если бы я остановилась и развернулась к нему лицом, мне была бы крышка. Инстинкт заставил меня сначала отскочить, а уж потом оглянуться. Я запрыгнула на крыльцо чужого дома, когда мотоцикл пронесся мимо по тротуару. Поток воздуха едва не сбил меня с ног. Мотоциклист низко пригнулся на сиденье; бесформенная фигура в темном шлеме.

— Маньяк! — завопила я ему вслед. — Ты что делаешь?!

Коробочка с сыром выпала из моего кармана и шлепнулась на тротуар.

Вопрос мой оказался и глупым, и ненужным. Он явно собирался меня сбить. Не сбавляя скорости, он доехал до конца улицы. Я отчаянно замолотила в дверь у себя за спиной, понимая, что все бесполезно. Ни один нормальный обыватель, услышав снаружи шум, не откроет дверь среди ночи.

Я спрыгнула с крыльца и побежала назад, к большой улице. Мотоциклист за моей спиной развернулся; взревел мотор — он приготовился возвращаться. Я поняла, что не успею добежать до освещенной и безопасной улицы. Увидев поворот, я нырнула в него. Мотоцикл пронесся мимо. Он двигался быстрее меня, зато уступал мне в мобильности. Ему надо было замедлить ход и снова развернуться, чтобы совершить третью попытку, которая наверняка увенчается успехом.

У меня не оставалось иного выхода — пришлось бежать. И времени на то, чтобы подумать, куда я несусь, тоже не было. Знала я одно: надо найти укрытие. Я снова завернула за угол и очутилась на более широкой, но хуже освещенной улице. К тому же она была застроена вовсе не жилыми домами. На одной ее стороне стояло всего одно большое здание; судя по общему плану, когда-то в нем размещался склад. Несмотря на это, облупившаяся вывеска объявляла о сдаче в аренду «просторного помещения под офис». Судя по всему, объявление провисело здесь уже много времени. Здание было погружено в полный мрак; окна смотрели на меня слепыми глазницами. Ничто не говорило о наличии охранников или хотя бы сторожа, который мог бы помочь мне в моей беде.

Другая сторона улицы была огорожена металлической оградой и кустами. Как ни странно, здесь вообще не чувствовалось никакой жизни. Места хуже я выбрать не могла.

Так как офисное здание не представляло для меня никакого интереса, лишь сплошную стену и окна первого этажа, забранные железными решетками, я перебежала к ограде. Я неслась вдоль ряда металлических столбиков, надеясь заметить просвет или хотя бы место с погнутыми пиками, где можно было перелезть, и нашла дыру! Я юркнула в нее почти в тот миг, когда фары мотоцикла вырвались из-за угла.

Я надеялась, что сумею спрятаться в кустах, но в спешке просчиталась. За проемом находились ступеньки, ведущие вниз. Я споткнулась, упала и полетела вниз, упав лицом в грязь. Я получила несколько ушибов, исцарапала руки, но у меня не было времени волноваться из-за травм. Я заползла в ближайшие кусты и затаилась. Сердце глухо колотилось в груди, а дышала я так громко, что мне казалось: тот, кто охотится за мной, непременно услышит мое сопение. Мотоцикл, фырча, медленно катил по улице. Он искал меня. Наверняка заметит дыру и поймет, что я пролезла в нее.

Мотоцикл проехал мимо. Не заметил дыру? Я осторожно высунула голову и впервые заметила, где я нахожусь. Лицо мне овевал свежий бриз. Плескалась вода, где-то поблизости поскрипывали деревянные снасти. Мои ноздри уловили пряный запах дегтя, ила, трюмной воды. Знакомый запах! Вскоре я поняла, где нахожусь: на берегу канала, недалеко от того места, где из воды вытащили труп бедного Алби. Я осторожно поднялась на ноги и огляделась. Чуть поодаль находился мост, а футах в пятнадцати от меня были пришвартованы два плавучих дома, переделанные из бывших барж. Я побежала к ним и громко вскрикнула, напоровшись ногой на какой-то твердый предмет, торчащий из земли.

Нагнувшись, я разглядела металлическое кольцо, вваренное в глыбу бетона. К кольцу был прикреплен моток веревки. Видимо, баржа, которую веревка должна была удерживать, ушла с места швартовки.

Я выругала себя. Надо же так по-дурацки выдать себя! Остановившись, я навострила уши, гадая, где мой преследователь. Где-то вдалеке послышался слабый рев мотоцикла. Потом, почти в противоположном конце бечевника, на котором стояла я, вспыхнул яркий луч света. Он осветил воду, часть берега и бечевник. Угрожающе кашлял мотор. Мой преследователь караулил меня с другой стороны.

Боже правый! Сердце у меня подскочило куда-то в горло. Он, значит, заметил дыру, понял, куда я убежала, и приехал к берегу с другой стороны. Сейчас он меня настигнет!

Мне надо было как-то от него избавиться. Он играл со мной, как кошка с мышкой; когда ему надоест, игра мгновенно закончится. Я бросила взгляд на ушибленную ногу и увидела моток веревки. Схватила его и бросилась в заросли кустов и крапивы на берегу, волоча веревку за собой. Постаралась натянуть ее потуже, а конец обвязала вокруг какого-то пня, потом осторожно высунула голову.

Мой преследователь по-прежнему ждал на том конце тропинки. Свет он коварно выключил. Но я знала, что он там и следит за движениями в тени или очертаниями фигуры в слабом свете. Вдруг я вспомнила велосипедиста, который пронесся мимо меня, когда я возлагала цветы к месту гибели Алби. Правда, не ясно, был ли то посторонний человек, или он оказался в том месте не случайно. Как известно, убийцы часто возвращаются на место преступления. Но если сегодня за мной гнался тот же самый человек, он наверняка знал эти места как свои пять пальцев. Знал все обходные пути, знал ширину бечевника, все неровности почвы и так далее. Здесь он играл на своем поле. А я — на чужом.

Поэтому я решила еще подыграть ему, выйдя на открытое место. Убедившись, что он меня заметил, я развернулась и побежала в ту сторону, откуда пришла.

Он заметил меня. Ликующе взревел мотор. Снова зажегся яркий луч света. Он бросился ко мне — и к веревке, натянутой в нескольких дюймах над землей.

Не знаю, заметил он ее до того, как наткнулся на нее, или нет. Сзади послышался оглушительный грохот, мотор взревел в последний раз и смолк. Почти сразу же послышался плеск мощной волны; вода из канала выплеснулась на бечевник, замочив мне ноги. Я как раз добралась до ступенек, ведущих наверх, на дорогу. На верхней ступеньке я оглянулась.

Моего преследователя не было видно ни на тропинке, ни в накатившей на берег воде. Потом на поверхности канала показалась голова, за ней — руки. Барахтаясь в воде, он поднял крик, зовя на помощь. На одном из плавучих домов зажегся свет; кто-то открыл люк. На палубу вышла фигура и посветила на воду фонарем. Вскоре в луче света показался мой мотоциклист без мотоцикла.

Владелец плавучего дома крикнул:

— Что здесь происходит, дьявол вас раздери?

Я взбежала по ступенькам наверх, на дорогу.

Почти не помню, как мне удалось добраться до дому. Только когда я, спотыкаясь, спустилась в свой цокольный этаж и вошла к себе в квартиру, начала кое-как собираться с мыслями.

Прежде всего необходимо было оказать себе первую помощь. Я пошла в ванную и посмотрелась в зеркало. Оказалось, что при падении я порезала подбородок, и теперь он был весь в крови. Кожа на обеих ладонях оказалась содрана; в раны набился песок. Я с трудом, извиваясь, сняла куртку. Локтем включила холодную воду и до тех пор держала содранные ладони под водой, пока не смыла весь песок. Ссадины щипало, как будто меня укусило миллион ос. Я намазалась антисептическим кремом, постанывая и ругаясь, потому что совершенная трусиха, когда дело доходит до какого бы то ни было лечения.

Джинсы у меня тоже порвались, зато они спасли мне колени — иначе пришлось бы обрабатывать еще и их. Большой палец на ноге покраснел и раздулся от удара о швартовочное кольцо. Я надеялась, что не сломала его.

Но главное — я была жива!

Как и он, мой преследователь. Наверное, сейчас его уже вытащили из канала. Он лишился мотоцикла. Что ж, это послужит ему хорошим уроком! Я пыталась радоваться тому, что он не утонул и его смерть не будет на моей совести. Но, по правде говоря, совесть меня нисколько не мучила. Ему повезло больше, чем Алби. Если он все-таки имеет отношение к смерти Алби, значит, справедливость в его случае НЕ восторжествовала. Ему следовало утонуть.

Я приковыляла на кухню и вскипятила чайник. Обычно я пью чай и кофе без сахара, но считается, что сладкое полезно при шоке, поэтому я положила в растворимый кофе две ложки. Ушла в гостиную, уселась на диван, накинув на плечи одеяло, и стала пить горячую коричневую жидкость. Большой палец ноги ужасно дергало в шлепанцах, а руки по-прежнему горели огнем.

Кто он? И почему покушался на мою жизнь? Возможно, он был пьяный или обкуренный… Нет, для пьяницы или наркомана он слишком хорошо управлялся с мотоциклом. Возможно, принял меня за кого-то другого… Тоже нет, он ведь ждал меня у закусочной Джимми, вспомнила я, и тронулся с места сразу же, как только я оттуда вышла.

Значит, он специально охотился за мной. Видимо, он имеет отношение либо к похищению Лорен, либо к убийству Алби, либо и к тому и к другому, если, конечно, два этих события связаны, в чем я была почти уверена. Может, за мной гнался Мерв? Раз он остался без машины, вполне мог пересесть на мотоцикл.

Вдруг я вспомнила, что совсем недавно видела одного мотоциклиста — курьера в галерее «Тайс». Совпадение? Вряд ли… Правда, я никак не могла утверждать, что это был один и тот же человек, и убеждала себя не делать скоропалительных выводов.

— Что ж, как бы там ни было, ты их здорово растормошила, — сказала я себе вслух в слабой попытке утешиться.

А они здорово растормошили меня. Не похоже, что они сдадутся. Скорее всего, они предпримут еще одну попытку.

Как ни противно было обращаться в полицию и как ни мала была моя вера в стражей порядка, я поняла, что обязана обо всем рассказать.

Допив кофе, я нехотя встала с дивана, нашла еще одни джинсы и с трудом заставила себя выйти из квартиры. На улице я чувствовала себя совсем не спокойно, но знала, что Дафна ложится довольно поздно. В окошке второго этажа еще горел свет. Я быстро взбежала на крыльцо и позвонила в дверь. Потом открыла крышку над щелью для писем и заглянула в прихожую. Через пару минут в ней зажегся свет.

— Фран? — Дафна вгляделась в меня, не снимая цепочки. — Секундочку! — Дверь снова захлопнулась, звякнула цепочка. Дверь снова открылась — нешироко, только чтобы я могла протиснуться внутрь.

Дафна была закутана в старый халат, а ее седая челка была накручена на металлические бигуди. Она сразу пресекла мои попытки извиниться, взяла меня за руку и повела прямо в свою теплую, уютную кухню, где включила кофеварку и достала бутылку бренди.

— Что случилось, дорогая? — В ее глазах читалась забота; в слабом освещении кухонной подсветки алюминиевые бигуди у нее на лбу сверкали, как серебряная тиара.

Я рассказала, что едва не стала жертвой дорожного происшествия — на меня наехал мотоцикл. И теперь мне надо сообщить о произошедшем в полицию.

— Я сама туда позвоню, — решительно объявила Дафна. — У вас ужасный порез на подбородке. Может быть, придется наложить швы.

От одной мысли о швах мне стало дурно.

— Ничего, само заживет, — торопливо ответила я. — А с полицейскими я лучше поговорю сама. Понимаете, им ведь будут нужны подробности.

Дафна бросила на меня красноречивый взгляд, свидетельствовавший о том, что она не слишком верит в «дорожное происшествие».

Полицейский из дежурной части, куда я позвонила, равнодушно велел мне не волноваться. Утром ко мне пришлют сотрудника, который снимет с меня показания. Я сказала, что утром работаю, и выдвинула встречное предложение: чтобы они сегодня же передали о происшествии сержанту Парри.

— Он сегодня выходной, — неодобрительно ответили мне.

— Слушайте! — рявкнула я. — Меня пытались убить! Немедленно звоните Парри! Передайте, что мне нужна защита!

Если бы вечер у меня выдался не такой стрессовый, я бы ни за что не сказала насчет защиты. Можно сказать, сама напросилась на неприятности.

Несколько минут я посидела у Дафны, а потом отправилась назад, к себе. В квартире было промозгло, и я зажгла газовый обогреватель. Спать как-то не хотелось. Мне не верилось, что я способна заснуть. Но утром мне предстояло идти в местный досуговый центр и целый день изображать там дерево. Я надеялась, что завтра не засну в каркасе, который соорудил для моей поддержки Ангус.

У дома затормозила машина, хлопнула дверца, по ступенькам затопали торопливые шаги. Кто-то позвонил в дверь.

Я похолодела от страха. Неужели тот, кто охотился за мной? Теперь он вышел из тени и нападает в открытую. Может, решил попробовать взять меня в моем же доме?

— Фран! — В дверь бухнули кулаком. — Как вы там?

Парри прискакал спасать меня, как рыцарь на белом коне, услышав первый же вопль расстроенной девицы. Я внушила себе, что я — идиотка, и открыла дверь.

Парри ворвался в мою квартиру, облаченный в пропотевший спортивный костюм.

— Что с вами, Фран? Черт побери, что у вас с лицом? Что вообще происходит?

— Я не думала, что вы примчитесь ко мне домой, — призналась я.

— Мне передали, что вы просили меня приехать. Вы просили защиты. Я был в спортивном клубе. К счастью, у меня с собой оказался мобильник. Иначе вы могли бы и не застать меня.

Как бы я тогда радовалась! Не переставая говорить, он выдвинул себе стул и теперь озабоченно смотрел на меня.

— Ужасный порез! Его нужно зашить.

Я сделала вид, что не слышала предложения, и рассказала, что случилось. На сей раз я не умолчала и о визитах ночного гостя. Под конец я заявила, что уверена: он и мой байкер-убийца — одно и то же лицо.

По мере того как я говорила, Парри все больше краснел. Когда я закончила, он вскинул обе руки вверх.

— Я вас не понимаю! — зарычал он. — Вы ведь не слабоумная. Вы хорошо соображаете. Только действуете по-идиотски. Разве я не запретил вам путаться у нас под ногами?! Почему вы не сказали, что ночью у вашей квартиры кто-то ошивался? За кого вы его приняли — за Санта-Клауса, что ли? Думаете, он собирался довольствоваться только прогулками у вашего дома при луне? Рано или поздно он вломился бы к вам в квартиру! Все извращенцы одинаковы!

Я сообщила Парри, что сейчас не в том настроении, чтобы выслушивать выговоры.

— Более того, — добавила я, — я договорилась с Сабо и навестила Копперфилда; раз уж он не возражал, то у вас и вовсе нет оснований меня грызть.

Парри подался вперед; его бледно-голубые глаза зажглись праведным гневом.

— Да неужели? Позвольте вам напомнить, что следствие ведет полиция, а дело весьма щекотливого свойства! Чего вы с Сабо, собственно, добиваетесь? Чтобы его дочурку Лорен убили? Закопали где-нибудь в лесу? Расчленили труп на куски и разложили по черным пластиковым пакетам для мусора? А может, вы ждете, что ее достанут из канала, как старика Алби?

— Не валяйте дурака! — отрезала я.

— Уж кто бы говорил, — парировал он. — Только не думайте, будто ваш визит к Копперфилду ничему не навредил! Из-за него у вас и так достаточно неприятностей, верно? За вами гнался по улицам псих на мотоцикле. Вы все равно что играете со смертью!

Мы с Парри мрачно воззрились друг на друга. Я решила, что ничего не выиграю, если буду продолжать этот спор.

— Что там с Копперфилдом? — спросила я. — Мне он не понравился. Показалось, что он нисколько не огорчен исчезновением Лорен.

— Вы хотите сказать, — вызывающе ответил Парри, — что он не пожелал говорить о ней с вами. А это совсем не одно и то же!

— И все-таки что с ним не так? — не сдавалась я. — Он не был со мной откровенен. Может, вам стоит навести справки о его прошлом? Кстати, какими произведениями искусства он торгует? Судя по всему, он работает себе в убыток!

Парри жевал кончики своих жидких усишек, обдумывая, что мне можно рассказать — и можно ли вообще. Он сидел у самого газового обогревателя; его спортивный костюм просох, и в моей квартире отчетливо запахло потом. Наконец он решился:

— Учтите, это строго между нами. Он есть в ПБД.

— Что? — Парри так небрежно произнес аббревиатуру, что я вначале не поняла, что он имеет в виду.

— Полицейская база данных, — терпеливо объяснил Парри. — Ее центр находится в Хендоне.

Уже интересно!

— Хотите сказать, что у него есть судимость? — ахнула я и вскочила, забыв о больной ноге и обо всех моих царапинах и ссадинах. Организм тут же напомнил мне обо всем, и я, охнув, поспешила сесть.

Парри деликатно кашлянул, прикрыв рот рукой, как будто я сказала что-то неприличное.

— Ну, едва ли это можно назвать судимостью. Несколько лет назад им заинтересовались наши сотрудники из отдела по борьбе с торговлей поддельными произведениями искусства и антиквариата. Они подстроили ложную сделку с сомнительными экспортными лицензиями. Тогда для допроса вызывали многих антикваров, в том числе и Копперфилда. Он отделался условным сроком. Суд учел, что раньше он не совершал преступлений — точнее, если совершал, то не попадался — и не привлекался к уголовной ответственности… В общем, решили, что он стал пешкой в руках людей поумнее себя. А поскольку Копперфилд — первостатейный, первосортный идиот, умнее его практически все остальное человечество! Худшее, что можно о нем сказать, — он оказался не слишком разборчивым в своих деловых знакомствах. Больше жертва, чем грешница, как сказала дева.

Парри издал хриплый звук, который, наверное, считал смехом.

— Ну а что касается его фирмы, пока он находился под следствием, торговля пережила то, что называется временным спадом. У него начались финансовые трудности, но он как-то выкарабкался. В конце концов, в наши дни многие бизнесмены не в ладах с законом, и им от этого ни тепло ни холодно. Теперь Копперфилд старается вести дела безупречно, хотя поговаривают, что он задолжал банкам кучу денег.

Я задумалась.

— А Сабо? — спросила я. — Он в самом деле так богат, как думают похитители?

— Наверняка, — ответил Парри и хихикнул. — Должно быть, похитители точно знают, сколько он стоит, потому что… — Он осекся, поняв, что сказал лишнее.

— Продолжайте, — попросила я. — Все равно вы уже почти все сказали. Заканчивайте, раз начали.

— Что ж… — замялся Парри. — В первой записке похитители потребовали весьма скромную сумму. Но потом, спустя несколько дней, прислали вторую записку. Их аппетиты резко возросли. Сабо жалеет, что не заплатил сразу. Видите, боится, что чем дольше они будут держать у себя его дочку, тем больше ему придется за нее выложить. И хотя нам страшно не хватает людей, приходится следить еще и за ним. Важно убедиться, что он не заключит с похитителями сделку у нас за спиной.

— Так вы поэтому подослали его ко мне? — Меня посетила мысль, которая до сих пор показалась бы мне невероятной, но вдруг стала выглядеть весьма правдоподобно. — Слушайте! — возмущенно продолжала я. — Неужели вы решили, что он может использовать меня в роли посредницы?

— Ему так или иначе придется кем-то воспользоваться, — ответил Парри и вызывающе, и агрессивно. — Возможно, он решил, что вы лучше других подходите для такой роли.

— Так знайте, он не… Он мне ничего подобного не предлагал! — выпалила я. — А если бы и предложил, я бы отказалась!

— Если он вам предложит нечто подобное, вы немедленно сообщите обо всем мне, — заявил Парри. — Мне или моим коллегам, которые работают по делу. Сразу же, не откладывая, не пытаясь умничать и самой за кем-то следить.

— Какая милая постановка! — воскликнула я. — Больше никто никому не доверяет. Сабо не доверяет полиции и похитителям. Вы не доверяете ему. Я не верю ни вам, ни Винни, ни похитителям, ни Джереми Копперфилду, никому! А кстати, нашли вы Мерва? Есть у него мотоцикл?

— Мы нашли его. — Парри с самодовольным видом скрестил руки на груди. — На ту ночь, когда старик свалился в канал, у него алиби. Он смотрел телевизор с кучей приятелей. Футбол, международный матч. Все его друзья клянутся, что он был с ними. Они запаслись несколькими ящиками пива и не выходили из квартиры. Кстати, а почему вы мне-то не доверяете?

— Алиби?! — Я не верила собственным ушам.

— Совершенно верно. И он во всех подробностях помнит тот матч. И не только те отрывки, которые передавали в повторе на следующий день. У него четыре свидетеля, которые подтверждают, что он там был, а их слова чего-то да стоят.

— Я его видела… мы с Ганешем оба его видели… когда он пытался похитить Алби с улицы! Кроме Мерва, там был еще его приятель! — возразила я.

— Плохое освещение, ночь, усталость… Фран, вы не можете присягнуть, что там был именно Мерв.

— Как это — не могу? А как же его машина? Ведь в ту ночь у парка сгорела его «кортина», так?

— Да. Но он говорит, что ее угнали раньше подростки, любители покататься. Они и раньше крутились вокруг его машины. — Глаза у Парри сверкнули. — Говорит, что как-то вечером тихо-мирно выпивал в «Розе», когда вдруг туда влетела молодая женщина и предупредила, что у его машины крутились какие-то малолетние хулиганы, которые сбежали после того, как сработала сигнализация. Он подробно описал внешность той молодой женщины: короткая стрижка, каштановые волосы, сама маленькая, тощая, а голос громкий, как сирена! Она ошивалась снаружи и болтала с парочкой парней-азиатов, которые торговали фастфудом с лотка. Может, она вам знакома?

— Представления не имею. Хотите, чтобы я дала вам официальные показания насчет сегодняшнего нападения, или нет?

— Что ж, давайте. У меня с собой ничего нет, я ведь приехал прямо из клуба. У вас найдется лист бумаги?

Выдав ему бумагу и ручку, я снова пересказала все, что случилось. Парри записал мои слова, а я расписалась.

— Большое спасибо, мадам, — официально поблагодарил Парри.

— Не за что. Спасибо, что приехали. Теперь можете идти. Ничего со мной не случится.

— Я как раз собирался предложить, — сказал Парри, — переночевать сегодня у вас на стуле. Защитить вас, как вы и просили.

— В этом нет никакой необходимости! — сообщила ему я.

Парри сразу как-то приуныл. Даже усы у него поникли.

— Вы ведь сами просили меня приехать!

— Поправочка. Я просила передать вам, что меня пытались убить. А это не одно и то же.

— Но вы просили защиты, — не сдавался сержант, цепляясь за свои надежды.

Я грубо оборвала его:

— Мне будет вполне достаточно, если патрульная машина, которая объезжает наш квартал, пару раз заедет на нашу улицу. Или сотрудник полиции в форме один раз в день будет проверять, жива ли я.

— Как по-вашему, у нас много свободных сотрудников? — сразу ощетинился Парри. — Даже не надейтесь!

— Тогда, может, переселите меня в безопасное место, снимете номер в отеле? — предложила я.

— Да кем вы себя возомнили? — спросил он. — Главной свидетельницей по делу государственной важности? И думать забудьте.

В конце концов он проверил запоры у меня на окнах, дверной замок, цепочку и объявил, что я в безопасности.

— Фран, купите себе телефон. Свой мобильник я вам оставить не могу. Он мне самому нужен. Вот что вам необходимо, так это мобильник. Самая необходимая вещь для всех одиноких женщин!

Я обещала подумать о мобильнике. К этому времени было почти час ночи, и я наконец убедила сержанта ехать домой.

Его визит хотя бы помог мне преодолеть бессонницу от усталости. Я рухнула на диван. Забыв о своих травмах, я заснула буквально мертвым сном.

Глава 13

На следующее утро, как и просил Ангус, я явилась в досуговый центр пораньше. Довольно много времени у меня ушло на то, чтобы замазать порез на подбородке. Пришлось вспомнить навыки гримирования. Голову я вымыла и знала, что выгляжу нормально, а не как человек, который всего несколько часов назад бежал как угорелый, спасая свою шкурку. Несмотря ни на что, я сильно волновалась, внутренний голос, словно маленький Мефистофель, все время нашептывал: «Эй! Тебе лучше быть где угодно, только не там! Может, возьмешь да и убежишь?»

Но я не из тех, кто нарушает данное слово. Ангус рассчитывал на меня. Если я его подведу, меня замучает совесть. Кроме того, я больше никогда не смогу питаться у Джимми печеной картошкой. Правда, последнее соображение больше стимулировало отступить, чем остаться. Я велела искусителю замолчать и огляделась по сторонам.

Хорошо, что я была не одна. Со всех сторон к досуговому центру подходили люди. Под плакатом, провозглашающим «Искусство за чистый и безопасный мир», художники всех жанров подходили к дверям со своими творениями. Мимо меня с трудом протолкался какой-то мозгляк с аккуратно подстриженной бородкой. На его тощей шейке красовался затейливо повязанный красный платок. Мозгляк крепко, как партнершу в танго, прижимал к груди скульптуру из металлолома.

— Фран! Фран! Идите сюда! — услышала я голос Ангуса и одновременно заметила машущую руку.

Он сидел между открытыми дверцами старого ржавого фургона «форд-транзит» и пил молоко из картонного пакета. Когда я подошла, он поставил пакет на пол.

— Завтракаю, — объяснил он. — Спасибо, что пришли вовремя. Знаете, у нас есть надежда на победу. Я посмотрел почти все остальные экспонаты. Бездарная, унылая халтура. Мы от них камня на камне не оставим!

Изо всех сил стараясь разделить его воодушевление, я заглянула в фургон поверх его плеча и промямлила:

— Джимми что-то говорил насчет овощей…

Насколько я видела, фургон был завален разного рода листьями. Из пакета супермаркета «Теско» торчали листья ананаса.

— Овощей? — изумился Ангус. — Нет, Джимми все не так понял. Речь идет о фруктах!

— Вот как… — Я решила, что фрукты все же лучше, чем овощи. — А где та штука… ну, каркас?

— Его уже внесли. — Ангус встал. — Что ж, берите вот этот и этот пакеты… — Он сунул мне в руки еще один пакет. — А я понесу лианы.

В зале царил хаос. Распорядительница с пронзительным голосом, в длинной красной юбке и жакете в стиле пэчворк раздавала приказы всем, кто ее слушал, хотя большинство не обращало на нее внимания. Она прижимала к плоской груди пачку карточек.

— Все стенды размечены мелом на полу! — надрывалась она. — Новенькие, пожалуйста, возьмите у меня номер! — Она подняла пачку карт вверх, но никто даже не шелохнулся.

— Редж, они все делают неправильно! — воззвала распорядительница к мрачному типу средних лет, стоявшему рядом.

— Пусть сами разбираются, — посоветовал Редж.

— Но ведь сейчас начнется полная неразбериха! Редж, сделай что-нибудь!

Мимо нас, пыхтя, прошли две девушки; они тащили зловещего вида холст, весь в ярко-зеленых и красных пятнах.

— Идите и получите номер! — умоляла распорядительница.

Девушки, как и все остальные, не обратили на нее внимания и затрусили в дальнюю часть зала.

Распорядительница поймала мой взгляд и уныло спросила:

— Вы уже получили номер?

Я объяснила, что я — не участник выставки, а экспонат.

— Вам все равно положен номер, — упрямо заявила она.

Ко мне бочком подошел Редж и заглянул в мои пакеты из супермаркета «Теско».

— Чтоб мне провалиться! Ты что, дорогуша, обед с собой прихватила?

Услышав, что все это будет надето на меня, а не съедено, он хихикнул:

— Ну и ну! Прямо какая-то Кармен Миранда![7]

Я вспомнила, что Ангус что-то говорил о боксерах-профессионалах, которые должны были выгонять хулиганов. Очевидно, устроителям пришлось довольствоваться Реджем. Ему было уже за пятьдесят, и он явно набрал лишний вес. Когда-то у него, возможно, и была хорошая фигура, но теперь он стал толстым в области талии. Я робко спросила, будут ли на выставке охранники.

— Профессиональные вышибалы стоят дорого, — ответил Редж. — Да они и не понадобятся, ведь выставка пройдет днем.

— Здесь фестиваль искусств, — добавила распорядительница в красной юбке. — Тяжеловесы в дверях отпугнут посетителей, и тогда к нам никто не придет!

Что ж, в чем-то она права: не стоит шокировать публику. Но новость отнюдь не успокоила мои и без того натянутые нервы.

Появился Ангус с кучей зелени в руках.

— Мы вон там, справа, — сообщил он мне.

— Ваш номер! — пронзительно закричала на него распорядительница.

— Не волнуйтесь, я его уже взял, — ответил Ангус.

— Значит, вы единственный, кто это сделал! — взвизгнула она и сунула пачку карточек Реджу. — Продолжай, а я выпью кофе. У меня голова раскалывается!

Мы с Ангусом подошли к очерченному на полу квадрату, где уже стоял каркас, напоминавший орудие пытки из старинного замка. Рядом с нами расположился мозгляк в красном платке, которого я заметила перед входом; он успел установить в своем квадрате скульптуру из металлолома.

Поправив верхушку своего творения, он отошел на шаг и прищурился:

— Как по-вашему, прямо?

Принимая во внимание характер экспоната, трудно было сказать, прямо стоит скульптура или криво. Я сказала, что, по-моему, стоит она более или менее прямо.

— Наш мир свелся к груде мусора, вот суть нашего образа жизни, — сообщил мне творец. — И тем самым мы урезаем самих себя, сводим нашу жизнь к накоплению мусора. Мусор на входе — мусор на выходе.

Вот почему он соорудил фигуру из металлолома, поняла я. Мозгляк бросил пламенный взгляд на каркас, созданный Ангусом для моей поддержки.

— Вижу, ваш друг — минималист, — заметил он. — Голая спираль, представляющая духовные метания человека. То ли стремиться вверх, к небесам, то ли вниз, в ад… Я прав?

От ответа меня избавили две девушки со зловещим холстом. Они подошли к нам с самым воинственным видом и обратились к мозгляку:

— Эй! Вы заняли наше место! — Одна из девиц помахала перед его носом карточкой с номером.

— Найдите себе другое, — парировал мозгляк.

— Сами найдите!

— Не могу. Его уже кто-то занял!

— Редж! — во все горло завопила девица. — Скажи этому придурку, что он занял наше место!

Мой девиз — избегать чужих драк. Очевидцу всегда достается больше всех. Я повернулась к Ангусу:

— Где мой костюм?

Он протянул мне еще один пластиковый пакет. Я заглянула в него. В пакете лежало трико, выкрашенное в симпатичный болотный цвет. Впрочем, на вид оно казалось вполне прочным.

— Переодеваться придется в женском туалете, — словно извиняясь, продолжал Ангус. — Но если вы принесете свою одежду сюда, я до конца выставки запру ее в фургоне.

Чуть позже я осторожно выбралась из туалета, облаченная в зеленое трико. Напрасно я волновалась — на меня никто не обратил внимания. Все были очень заняты — спорили из-за мест и расставляли экспонаты. Распорядительница в красной юбке носилась туда-сюда и истерично вопила. То и дело слышалось:

— Нет, нет! Так нельзя! — И чуть позже: — Редж, ну сделай же что-нибудь!

Пришлось признать, что на выставке в самом деле царила волнующая атмосфера. Так всегда бывает в последние минуты перед открытием. Общее волнение заразило и меня; я немного воспрянула духом.

Тем не менее началось все не очень гладко, потому что мы с Ангусом серьезно поспорили из-за ананаса. К моему ужасу, оказалось, что он хочет водрузить ананас мне на голову и закрепить его проволочной короной. Я отказалась даже думать о таком.

— Слушайте, — сказал Ангус, начавший злиться, — я художник, а вы — натурщица, ясно? Мы ничего не добьемся, если вы будете ко всему придираться. Вы ведь согласились мне помочь!

— Я охотно буду позировать со всем остальным, только не с такой штукой, да еще на голове! Я уже слышала одну шутку насчет шляпки Кармен Миранды, и мне хватило. Если будете настаивать, останетесь вообще без натурщицы.

— Но ведь тогда все произведение пострадает! — возражал он.

— Ваше произведение точно пострадает, если я откажусь участвовать. Ангус, ананас меня просто прикончит. И потом, это немодно. Даже не думайте!

Он сердито возразил, что ананас стоил целое состояние. Я посоветовала ему подарить или продать ананас Джимми.

— Он порежет его на кусочки, смешает с творогом, и получится чудная начинка для печеной картошки.

Нехотя он уступил. Дальше все устроилось каким-то чудом, и к половине одиннадцатого, когда открылись двери для посетителей, мы были почти готовы. Каркас, правда, оказался довольно жестким, но не был и откровенно неудобным. Ангус, то и дело сверяясь с эскизом, прикрепил ко мне всю зелень и цветы, а также несколько больших, красиво расписанных вручную бумажных бабочек и птичек. Редж подошел поближе и стал наблюдать. Судя по всему, наша скульптура произвела на него неизгладимое впечатление.

Ангус расположил меня лицом к фигуре из металлолома. Мне показалось, что к концу выставки мы с этой фигурой подружимся.

Наконец Редж распахнул двери. Атмосфера в зале дрожала от вибраций художнических нервов, которые натянулись, как скрипичные струны. Первыми выставку посетили близкие друзья и родные участников. Они сжимали в руках каталоги, розданные им организаторами. Вдобавок все считали своим долгом остановиться перед работой «своего» художника и громко выразить свое восхищение. Затем они переходили к другим экспонатам, которые так же громко объявляли «дрянью» и «мазней».

Перед нашим квадратом все умолкали. Я точно не знала из-за чего. То ли их охватывал благоговейный восторг, то ли дело было в Ангусе, его мускулистой фигуре и футболке с эмблемой сборной Шотландии. Наверное, никто не рисковал критиковать работу такого мощного мастера. Зато уж и оттянулись все на фигуре из металлолома!

Мозгляк скоро побелел от гнева.

— Обыватели! — вопил он. — Культурные кретины!

Через какое-то время подтянулась основная масса зрителей. Сначала их было немного; некоторые тащили сумки с субботними покупками. Но всех как будто притягивало к нашему квадрату. Ангус оказался прав насчет живой скульптуры. Она, то есть я, стала объектом пристального внимания со стороны посетителей выставки.

Должно быть, обо мне поползли слухи, потому что народ повалил на выставку толпой и все скапливались в нашем углу, где вскоре стало очень тесно. Я сосредоточилась на том, чтобы не шевелиться, и вскоре поняла, как должны себя чувствовать стражи Букингемского дворца.

До моего слуха долетали комментарии:

— Наверное, она все-таки живая. Видишь — моргает.

— Бедняжка, у нее же руки-ноги онемели!

Я услышала и более загадочное замечание:

— Наверное, она к такому привыкла.

Защелкали фотокамеры. Ангус был на седьмом небе.

Даже мозгляк оживился, возможно рассчитывая, что на снимки заодно попадет и его скульптура.

С часу до двух выставка закрывалась на обед. Ангус помог мне вылезти из каркаса и снял некоторые детали, пришитые не так крепко.

— Насчет ананаса вы были правы, — великодушно сказал он.

— Конечно! — ответила я.

Я побежала в туалет, где с трудом сняла с себя трико и откликнулась на зов природы. В туалете стоял стул. Сидя на нем, в лифчике и трусиках, я выпила чашку кофе и съела сэндвич, который прислал мне Ангус через распорядительницу в красной юбке.

— Все идет просто замечательно! — с воодушевлением сообщила она. — А вы, по-моему, очень смелая. — Она склонилась надо мной. — Надеюсь, вы не простудитесь? В зале тепло, мы включили отопление.

Я обещала, что не простужусь. Более того, в трико и со всеми украшениями в зале мне было очень тепло. Распорядительница повторила, что я очень смелая и она сама ни за что на свете на такое не согласилась бы.

Мне пришлось вернуться на место задолго до двух, чтобы Ангус успел снова пришить ко мне листья и лианы. После обеда поток зрителей несколько поредел. Люди предпочитали проводить субботу в других местах. Так или иначе, в половине пятого выставка закрывалась. В три пятнадцать я уже начала думать, что все прошло удачно, как вдруг почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд.

К зевакам я уже успела привыкнуть, но этот взгляд оказался таким пытливым, что у меня по коже побежали мурашки. Хуже того, в нем было что-то знакомое и угрожающее. Он порождал тот самый страх, который я испытывала в своей подземной спальне. Мой ночной гость — наверняка он!

По спине у меня потек пот; он стекал в липкое трико, как будто кто-то проводил по позвоночнику пальцем. Я едва заметно скосила глаза.

Они стояли рядом, бок о бок — Мерв и его приятель. Мерв, высокий и бледный, равнодушно жевал резинку. Но Мерв меня уже не волновал. Куда больше меня интересовал другой. Я впервые увидела его лицо, не закрытое ни шлемом с затемненным козырьком, ни занавеской, ни толстым матовым стеклом. Я увидела великана-людоеда прямо и ясно.

С первого взгляда он как будто не внушал больших опасений: низкорослый, приземистый, с оливковой кожей, лысоватый. Да, именно он топтался тогда у меня за дверью. И именно его мы с Ганешем видели в ту ночь, когда спасли Алби от похищения.

Он все время пытался чем-то прикрыть голову — то шляпой, то шлемом. То ли из тщеславия, то ли из-за лысины, благодаря которой его было легко опознать. Лысину запомнит даже самый рассеянный свидетель.

В ту ночь мы помешали им похитить Алби, но позже они все-таки добрались до старика. Едва взглянув на спутника Мерва, я поняла: Алби убил он.

Мне казалось, что при виде его во мне поднимется ненависть, но почему-то ненависти я не испытала. Лысина сбивала меня с толку; она служила напоминанием о человеческой хрупкости. Не знаю, каким я ожидала увидеть напарника Мерва. Он же оказался самым обыкновенным, даже скучным. И все же, как говорят, у каждого имеется отличительная черта. У этого типа отличительной чертой были глаза. Огромные, как на старинных картинах, и чуть-чуть навыкате. Темно-карие, почти черные, они как будто состояли не из радужной оболочки и зрачка, а представляли собой огромные темные светящиеся диски, окруженные белком.

Я узнала его, и он понял, что я его узнала. Когда я встретилась со взглядом его неестественно огромных карих глаз, они смеялись надо мной, как и капризно изогнутые полные губы. Я прекрасно поняла, что он хотел мне сказать. «Ну и напугал я тебя, подруга! Теперь ты видишь меня лицом к лицу. По-прежнему боишься?»

Конечно, я боялась. Обычные головорезы простодушны. А этот был настоящим психом. Как я и предполагала, Мерв испытывал ко мне интерес чисто профессиональный. Я спутала его планы, и он готов был убрать меня с дороги, как любое другое препятствие, живое или неживое. Для него это разницы не составляло.

Зато его напарник испытывал ко мне другой, личностный интерес. Начать с того, что я лишила его ценного имущества — мотоцикла, а вместе с мотоциклом, как я подозревала, и работы курьера. И даже если нет, он все равно относился ко мне не так, как Мерв. Ему доставляло удовольствие рыскать возле моей квартиры или преследовать меня на мотоцикле. И сейчас ему доставляло удовольствие глазеть на меня. Он ловил кайф от моего страха.

Как бы там ни было, я ни на миг не предположила, что кто-либо из них — ценитель современного искусства. Такие, как они, не станут добровольно жертвовать субботним днем, который они, как правило, проводили на стадионе, если у них не было более срочных дел. Пришлось с прискорбием признать, что теперешнее их срочное дело заключалось в том, чтобы найти меня. Ну вот, они меня нашли.

Не знаю, как они меня выследили. Возможно, Джимми, желая прорекламировать работу Ангуса, болтал о выставке направо и налево. Его слова, к сожалению, дошли до ушей Мерва. Мерв тоже поймал мой взгляд, ненадолго перестал жевать и мерзко ухмыльнулся. Его плешивый напарник продолжал пялиться на мой нелепый костюм, выкатив глаза с похотливым интересом. Он откровенно расхохотался, заметив, как меня передернуло. Бежать я не могла. Самой себе я напоминала бабочку, которую насадили на булавку. Очень неприятный образ! Я живо представила себе того типа в детстве. Он наверняка отрывал крылья у живых насекомых, привязывал консервные банки к хвостам собак и приставал к соседским девочкам. Славный малый, нечего сказать!

— Ангус! — прошипела я как можно громче.

Но Ангус был занят. Он объяснял, что именно я олицетворяю, группе заинтересованных лиц, состоящей из двух пожилых женщин и девушки с младенцем в коляске. Плешивый маньяк укоризненно покачал головой. Мерв снова принялся жевать резинку; он тупо смотрел на меня, как будто никак не мог взять в толк, какого черта я тут делаю и почему так вырядилась. Что тут скажешь! Я и сама себе удивлялась.

Когда любители искусства перешли к фигуре из металлолома, я снова попыталась привлечь к себе внимание Ангуса.

На сей раз он услышал мой хриплый шепот и подошел ко мне:

— В чем дело, Фран? Неужели вам опять надо в туалет? Вы не можете потерпеть до конца? Осталось всего сорок пять минут.

— Звоните в полицию, — придушенным голосом велела я. Голос с трудом вырывался из моего горла.

— Что? — Он приставил ухо к моим губам.

Мерв с дружком двинулись прочь.

— Позвоните в полицию. Попросите позвать сержанта Парри. Передайте, что Мерв и… и еще один человек приходили сюда и видели меня.

— А до четырех подождать нельзя? Вы же видите, сколько у нас посетителей! Мне не хочется уходить со стенда.

— Нет! — Я наконец обрела дар речи, только он вырвался в виде хриплого карканья. Скульптор по металлолому с удивлением и тревогой покосился на нас. Может, подумал, что Ангус нечаянно кольнул меня булавкой. — Звоните немедленно! — приказала я. — Где-то здесь должен быть телефон.

Пришли еще несколько человек и остановились возле меня.

— Извините… — робко обратился один из них к Ангусу.

— Я позвоню через минуту, когда появится возможность! — торопливо пообещал мне Ангус.

Больше я ничего не могла поделать. Я уже не видела ни Мерва, ни его напарника. Мое поле зрения оказалось ограниченным, поэтому я не знала, по-прежнему они в досуговом центре или уже вышли на улицу. Может быть, услышали, как я просила позвонить в полицию, и предпочли исчезнуть. Во всяком случае, я на это надеялась.

В последние десять минут нахлынули новые посетители. Ангус был все время занят и не отходил от меня — во всяком случае, не так надолго, чтобы успеть позвонить. Потом публика чудесным образом рассосалась. Больше к нам никто не подходил. К моему огромному облегчению, я нигде не заметила ни Мерва, ни его зловещего напарника.

В половине пятого или чуть позже Редж закрыл двери.

Распорядительница в красной юбке захлопала в ладоши и завопила:

— Все молодцы!

Все дружно издали вздох облегчения. Стали поздравлять друг друга, а в нескольких случаях осыпать обвинениями. Две девушки с холстом перед самым закрытием успели из-за чего-то поссориться. Мозгляк достал фляжку и, перед тем как сделать глоток, отсалютовал своему творению из металлолома. Я сама спрыгнула с пьедестала.

— Отдавайте одежду! — приказала я громким шепотом, срывая с себя бумажных птиц и полоски зелени.

— Эй! — возмутился Ангус. — Вы помнете цветы! Погодите, я сам!

— Потом отцепите. Мне нужно поскорее снять этот костюм. Быстрее несите мою одежду, слышите?

— Все в порядке, — сказал он, начиная что-то соображать. — Те два типа ушли. Они убрались отсюда уже очень давно. Не знаю, что они здесь делали. Обычные головорезы, наверное, надеялись бесплатно поглазеть на голых девочек. К сожалению, в полицию я не позвонил, у меня просто не было времени. Предполагалось, что всяких психов будет выставлять Редж. Но это не важно. Они ведь не причинили никаких неприятностей. Неужели вы их знаете?

— Поверьте, — сказала я, — они способны создать очень крупные неприятности. Ангус, мне нужно немедленно убраться отсюда!

Наконец до него дошло, что дело в самом деле срочное. Лоб его пошел морщинами от неподдельной тревоги.

— Извините, Фран, я не понял, что вы в самом деле волнуетесь из-за них. Я думал, вы просто боитесь извращенцев. Сейчас принесу вашу одежду из фургона, — пообещал он. — Подождите!

Вернувшись в туалет, я в рекордный срок переоделась в свою одежду и вышла оттуда с трико в руках, по-прежнему украшенным птицами и листьями. В коридоре никого не было. Из зала доносились громкий скрежет и глухие удары — это художники разбирали экспонаты. Я зашагала вперед, собираясь первым делом вернуть Ангусу трико — ведь он наверняка волнуется за него, — а потом добраться до ближайшего телефона.

Краем глаза я заметила, как открылась дверь мужского туалета напротив, но не обратила на это внимания. Как выяснилось, я совершила большую ошибку, но осознать все у меня не было времени. За моей спиной зашаркали шаги, и тут же кто-то набросил мне на голову и плечи пахнущий плесенью кусок ткани.

Я выронила трико и попыталась одновременно позвать на помощь и освободиться. Но крики приглушала плотная материя, а руки мне крепко прижали к бокам. Потом меня связали толстой веревкой или поясом — ловко, как курицу, которую собираются положить в духовку, закинули на плечи и потащили прочь. Мои похитители передвигались очень быстро, и я могла оказать влияние на происходящее не больше, чем один из экспонатов в выставочном зале. Мне еще хватило времени подумать, что я и сама не так давно изображала экспонат, причем довольно успешно.

Я поняла, что из зала мы вышли. Тот, кто меня нес, принялся спускаться по ступенькам; послышался шум машин. Без предупреждения меня бросили на что-то жесткое. Сильно ударившись о металл, я охнула от боли. Хлопнули дверцы. Взревел мотор. Мой мир, где бы он ни находился, закружился, корчась и дребезжа. Меня швырнули в фургон и куда-то увезли.

Глава 14

В таких обстоятельствах непросто было сохранять способность соображать, но я старалась как могла.

В голову пришла мрачная мысль: никто не обратил никакого внимания на то, что меня похитили, даже если кто-то и заметил, как меня зашвырнули в фургон. Все были заняты собственными ценными произведениями искусства, всем хотелось поскорее разобрать их и без повреждений вынести из выставочного зала. На автостоянку тащили всевозможные предметы самых странных форм и размеров, и человеческая фигура, закутанная в мешок, едва ли привлекла чье-то внимание хотя бы на миг.

Правда, Ангус начнет волноваться, поняв, что меня нет. Он пойдет искать меня — и свое трико. Я выронила его на пол, когда похитители меня схватили; если только им не хватило ума забрать трико с собой, оно по-прежнему валяется там, где упало, и Ангус его найдет.

Он должен догадаться, что трико валяется на полу не просто так, и вспомнит о моей просьбе позвонить в полицию. Если повезет, он уже это сделал. Поможет мне его звонок или нет — вопрос спорный. Лорен Сабо похитили две недели назад. Полиция охотилась за преступниками, но пока не нашла их.

Я подумывала, не стоит ли подкатиться к задним дверцам фургона и пинком ноги открыть их. В детективных сериалах похищенные так и поступают. Поверьте мне, в жизни все не так просто, как в кино. Я пыталась кататься и ерзать, но быстро поняла, что не могу двигаться в нужную сторону.

Я обильно вспотела, во рту у меня пересохло от жажды и страха. Дышать становилось все труднее. Вонючая материя плотно прилегала к лицу; ворсинки забились в нос и в рот. Поскольку бороться не было смысла и я лишь больше уставала, пришлось сосредоточиться на том, чтобы не задохнуться и сохранить силы, они понадобятся, когда мы приедем на место. Да, там мне очень пригодятся силы — конечно, если мои похитители не сбросят меня ночью с ближайшего моста. Они уже выказали склонность избавляться от неудобных личностей таким образом. Об этом варианте я старалась не думать.

Я не знала, сколько времени прошло после моего похищения. В моем положении минуты казались часами. Во всяком случае, у меня сложилось впечатление, что в своей мобильной тюрьме я нахожусь довольно долго. Впрочем, учитывая лондонские пробки, это не обязательно означало, что меня увезли очень далеко. Насколько я понимала, около трети пути мы простояли в пробке. Я была уверена, что мы по-прежнему в Лондоне и, возможно, не больше чем в паре миль от того места, откуда отъехали. У Мерва и его напарника сильны первобытные инстинкты. Они предпочитают не отходить далеко от своей территории, где им известны все переулки и норы. И где достаточно звякнуть по телефону другу, который чем-то тебе обязан, и он обеспечит тебе железное алиби, как они это уже продемонстрировали в ту ночь, когда умер Алби.

Наконец мы совсем остановились. Снова хлопнули дверцы кабины. Послышались шаги. Хотя я по-прежнему ничего не видела, стало чуть светлее. Открылись дверцы фургона. Меня схватили и бесцеремонно, очень быстро, как и раньше, понесли в какое-то здание.

Теперь похитители держались свободнее; со мной обращались хуже, чем пара пьяных грузчиков — с раздолбанным пианино из пивной. Не понижая голосов, они спорили, куда меня поместить. Голос, принадлежащий Мерву, предложил отнести меня наверх. Второй был против, объясняя тем, что меня трудно будет заносить. Судя по всему, проворчал он, лифт не работает. Более того, для такой костлявой коровы вешу я на удивление много. Он прямо отказался тащить меня дальше. Меня грубо поставили на ноги и продолжали спорить. Прислушавшись, я поняла, что приятель Мерва откликался на имя Баз.

Для меня все это означало: там, где мы сейчас находимся, мои похитители чувствуют себя в полной безопасности. Никто их не видит, не слышит, и они могут свободно разгуливать по всему зданию, выбирать, куда меня нести, и орать друг на друга сколько душе угодно. В конце концов они решили, что я, если меня поддерживать, смогу подняться наверх и своими ногами.

Меня толкнули вперед и приказали подниматься. Не знаю, пробовали ли вы когда-нибудь подниматься по лестнице с руками, привязанными к бокам и мешком на голове. Предложите как-нибудь такую игру на вечеринке, если хотите избавиться от друзей. Я то и дело спотыкалась и два раза падала лицом вниз, сильно вывихнув обе лодыжки и разбив лоб о ступеньку. Даже Мерву и Базу как будто полегчало, когда мы добрались до следующего пролета. Там уже и Мерв не заикнулся о том, чтобы подняться еще выше.

Все происходящее подсказало, что мы находимся в каком-то большом или, по крайней мере, высоком здании. Их голоса гулко отдавались от стен, и это говорило о том, что помещения пустые; скорее всего, мы находились в брошенном многоквартирном доме или, возможно, брошенном офисном здании, которое так и не удалось сдать в аренду. Таких мест сколько угодно; небольшие промышленные здания с выцветшими вывесками «Сдается» можно увидеть по всему Лондону.

Мы снова двинулись вперед. Открылась дверь.

— Туда, — приказал Мерв, как будто я что-то видела.

Я двинулась вперед. Сзади ко мне подвинули стул и приказали:

— Садись!

Я села. Послышался шорох; скрипнула дверь. Один из них вышел. Второй немного постоял у моего стула, а потом наклонился и прошептал мне на ухо:

— Я скоро вернусь, дорогая!

Я не сомневалась, что он вернется. Но сейчас он, хвала небесам, тоже ушел. Они вместе что-то забормотали вдали — как я поняла, в прихожей или в коридоре.

Я навострила уши, но они говорили тихо, а мешок еще больше приглушал слова. Баз ненадолго повысил голос:

— Эта маленькая корова угробила мой мотоцикл!

Мерв обругал его.

— …за все получит! — снова Баз. Похоже, он не мог дождаться, когда начнется потеха. Не слишком приятная потеха кое для кого, то есть для меня.

Мерв снова что-то буркнул в ответ, и Баз нехотя сдался, как ворчащий вулкан. Не слишком приятно было думать, что тип вроде Мерва — моя единственная защита от База, в чью голову могут прийти неизвестно какие извращенные идеи.

Послышался грохот и скрежет, и сердце у меня ушло в пятки. Они что, возвращаются? Нет, хлопнула дверь, в замке повернулся ключ. Я смутно расслышала звук удаляющихся шагов, а потом наступила тишина.

Скоро мое облегчение оттого, что они ушли, заслонилось мрачным осознанием: у меня очень мало времени на то, чтобы выбраться отсюда, хотя я даже не знаю, где нахожусь. Запеленатая, словно мумия египетского фараона, я ничего не могла поделать, поэтому моя первая задача заключалась в том, чтобы освободиться от веревок. Не считая того, что я ничего не видела, не могла нормально дышать и шевелить руками, тряпка, которой мне закутали голову, ужасно воняла. Уж не знаю, где она валялась до того, как ее напялили на меня.

Мне удалось с трудом передвинуть одну руку вперед. Сделав глубокий вдох и стараясь не обращать внимания на боль в ребрах, я рывком высвободила ее, потом поддела изнутри свой головной убор, стащила его с головы и вздохнула с облегчением. Так дышать стало легче, но ненамного, уж очень спертым был воздух.

Комната, в которой я находилась, утопала в полумраке, но я разглядела, что меня закутали в старую занавеску, синюю и грязную, очень грязную. Руки к бокам мне примотали кожаным ремнем. Вскоре я сумела развязать его и высвободить вторую руку. Отпихнув ногой грязную тряпку, я огляделась.

Хотя у меня не было времени радоваться, я поняла, что верно угадала, в какое место меня привезли: брошенное офисное здание. На голых стенах остались дыры — от сорванных полок. Единственная мебель состояла из стула, на который меня усадили — старого стула машинистки с пенополиуретановой набивкой, торчащей из спинки, да металлического шкафчика для документов с солидной вмятиной в торце. Пол был затянут вытертым и грязным ковровым покрытием и усыпан обрывками бумаги. Застоявшийся воздух хранил воспоминания о прошлой жизни: пахло табачным дымом, жидким кофе из автомата, машинным маслом. Сравнительно недавний вклад внесли мыши.

Внешних окон в комнате не было. Свет проникал сюда через стеклянную фрамугу над дверью из коридора. Я подошла к выключателю и щелкнула, но ничего не изменилось. Подергала дверную ручку, хотя и слышала, как в замке повернулся ключ, когда они уходили. Я не знала, долго ли будут отсутствовать Мерв и Баз, но догадывалась, что недолго. Они заперли меня здесь, а сами пошли решать, что со мной делать. А может, отправились за очередными приказами к своему главарю. Интересно, кто он? Неужели Копперфилд?

Не важно, решила я, позже выясню. А пока мне надо отсюда выбраться. Я задрала голову и оглядела пыльную стеклянную фрамугу. Она оказалась откидной.

Встав на стул, я все равно не дотянулась до нее. Тогда взгляд мой упал на шкафчик для документов. Передвинуть его к двери оказалось непросто; тяжеленный шкафчик с трудом передвигался по ковролину. Я утешала себя тем, что ковролин зато приглушает скрежет, который был бы слышен во всем здании, если бы мне пришлось двигать шкаф по голому полу. Взмокнув от усилий и тяжело дыша, я наконец поставила его в нужное место и вскарабкалась на него.

Теперь я дотягивалась до фрамуги и до шпингалета, который находился внутри. Хотя его и заело оттого, что фрамугу давно не открывали, мне все же удалось его отодвинуть. Я дернула фрамугу, и она со скрипом поднялась вверх. Я поставила ее на стопор. Получившееся отверстие было узким, но это был единственный выход. К счастью, я была худенькой, или, как изящно выразился Баз, костлявой.

Правда, мне пришлось снять фрамугу со стопора, потому что с ним отверстие оставалось слишком уж узким. Схватившись за раму двери обеими руками, я подтянулась и, стараясь как-то зацепиться левой ногой, одновременно перекинула правую на другую сторону.

Пока все неплохо. Пусть с трудом и со скрипом, но я двигалась вперед. Дальше было хуже. Опасно раскачиваясь, я должна была перекинуть через раму правую ногу и в то же время извернуться так, чтобы спрыгнуть в коридор ногами вниз и не остаться без головы, которую, если упадет, как гильотина, могла отсечь сверху фрамуга.

Все получилось почти гладко. Но в последний миг вспотевшие ладони соскользнули по металлической раме. Я не сумела удержаться и рухнула на пол в коридоре. Ударилась подбородком и носом о дверь и с грохотом приземлилась на твердый плиточный пол. Если бы на курсе актерского мастерства меня не научили правильно падать, я бы почти наверняка что-нибудь сломала. А так я лишь сильно ударилась. В голове звенело; челюсть и переносица ныли, как будто меня лягнул бешеный мул. Порез на подбородке, который я заработала, спасаясь от байкера База, открылся снова, и из него пошла кровь. Оказалось, что из носа тоже идет кровь. Я надеялась, что он не сломан.

Фрамуга упала на место с металлическим лязгом, который гулким эхом отдался в коридоре. Я понимала, что не имею права медлить, и все же проверила все двери в коридоре. За ними были пустые кабинеты.

Стерев кровь рукавом, я поспешила к лестнице в дальнем конце коридора. Видимо, когда-то здесь был склад, который позже переделали под офисное здание, наставив дешевых внутренних перегородок. На месте когда-то просторного зала образовались клетушки. Вот почему здесь нет окон!

Здесь мерзко пахло сыростью, пылью, крошащейся штукатуркой и насекомыми. Мерзость запустения! Ясное дело, здание было огромным; его построили в те времена, когда об удобстве работников никто и не помышлял. И даже позднейшие переделки ничего, по сути, не изменили. Здание во всех смыслах устарело. Достаточно было взглянуть на толстенные трубы отопления, которые тянулись по стенам, как гигантская паутина. Наверное, отопление провели, когда склад переоборудовали под кабинеты. Трубы были такими огромными, что вполне могли бы обслуживать какой-нибудь завод.

Зато во внешней стене имелись окна — хорошо, что их не стали закладывать кирпичом. Сквозь ближайшее ко мне окно в коридор и на щедро расписанную граффити лестницу попадал свет. Вглядевшись в грязное, закопченное стекло, я увидела, что окно выходит на заброшенный двор и высокие ворота, закрытые на цепь и навесной замок. Во дворе стояли странные кирпичные постройки без крыши, очень похожие на старомодные уличные нужники. Наверное, визиты в них в добрые старые времена строго ограничивались.

Я подергала оконную щеколду, но ее замазали краской, и она застряла намертво. Даже если бы я смогла открыть окно, я бы не рискнула прыгнуть вниз, здесь было высоко. Наряду со многими другими недостатками это место в случае пожара превращалось в настоящую ловушку и наверняка не соответствовало никаким современным требованиям противопожарной безопасности. Неудивительно, что его забросили.

Я стала гадать, сколько подо мной этажей. По меньшей мере один, потому что лестница шла и наверх, и вниз. Я не знала, на что решиться. Инстинкт самосохранения требовал, чтобы я немедленно спускалась вниз и искала выход. Но в голову пришло другое.

Если Мерв и Баз устроили здесь нечто вроде своего убежища, куда они привезли меня, не боясь, что меня найдут, может быть, сюда же они раньше доставили и Лорен? Другой возможности все выяснить у меня просто не будет. На неопределенный срок помещение в моем распоряжении. Надо проверить, не здесь ли еще одна узница.

Я осторожно вскарабкалась по лестнице на верхний этаж; тут мне показалось, что в тишине слышны приглушенные голоса. Неужели я не одна? Я остановилась и даже приготовилась бежать. Потом голоса прервались взрывом музыки и визгом шин. Где-то в этом, очевидно заброшенном, здании работал телевизор!

Мне стало ясно, что если я и дальше буду бесцельно блуждать по всем этажам, то запросто могу наткнуться на Мерва и База, которые решили отдохнуть от трудов праведных и выпить чайку. Но игра стоила свеч. На этом этаже комнаты были расположены примерно так же, как и на нижнем. Двери с обеих сторон открывались в унылые, пустые помещения. Но за одной дверью оказался туалет, и на полочке над раковиной я увидела туалетные принадлежности, в том числе мыло, крем для рук и зубную пасту.

В дальнем конце коридора, напротив меня, была дверь с узкой панелью из армированного стекла. Дверь была закрыта, но я сразу поняла, что телевизор работает именно там.

Я осторожно побрела по коридору. К счастью, тот, кто смотрел телик, любил включать звук на всю громкость. Визг шин и бешеная музыка зазвучали громче, йогом к ним добавились выстрелы. Зритель или зрители не слышали меня.

Добравшись до двери, я остановилась, обдумывая свой следующий шаг. Я не могла просто открыть дверь, не зная, что за ней. Возможно, я даже не сумею ее открыть. Ключа в замке не было.

Я приложила глаз к полоске стекла. Смотреть мешала проволочная сетка, вставленная между стеклянными панелями. Я осторожно подышала на стекло и потерла. Образовалось более прозрачное пятно.

Первым делом я увидела экран телевизора. Он быстро-быстро пульсировал; музыка просто оглушала. Фильм приближался к концу: на экране я увидела нагромождение разбитых автомобилей и бегущие во все стороны фигуры. По экрану поползли титры.

Послышался скрежет, как будто по полу двигали стул; к моему глазку двинулась тень. Телеэкран кто-то заслонил. Я увидела джинсы. Человек нагнулся и выключил телик. Это не Мерв и не Баз, в последнем я была уверена. Слишком маленькая и хрупкая фигура. Определенно женская.

Шум утих; женщина выпрямилась и повернулась к двери. Я вовремя нырнула вниз, прежде чем она заметила мой силуэт за стеклом.

За дверью определенно была «она». Правда, я видела ее лишь мельком, но этого мне хватило. Я увидела Лорен Сабо.

Я отошла от двери и стала думать, что делать. Бежать отсюда и позвонить Парри? Разумно. Но если Мерв и Баз вернутся и обнаружат, что меня нет, они сразу же перевезут куда-нибудь Лорен. Вывод: надо забрать ее с собой.

До меня снова донесся шорох ее шагов, и я приложила глаз к стеклу. Теперь я видела только ее, и ничего другого. Я была почти уверена, что в комнате она одна.

Я подняла руку, постучала по стеклу и негромко, но отчетливо позвала:

— Лорен!

Из-за двери послышался удивленный вскрик. Она снова показалась за стеклом и бросилась к двери. Длинные волосы развевались за плечами. Увидев ее лицо, я сразу все поняла. Ее лицо выражало ужас, удивление и гнев — но не облегчение, не надежду и не радость оттого, что ее нашли, оттого, что пришел друг.

У меня не осталось времени сказать себе, какая я была дура, но я сразу все поняла. Дверь рывком распахнулась изнутри. Да, Фран, уныло сказала я себе, дверь-то была не заперта. Ты — первоклассная идиотка! Хотя бы подергала ручку перед тем, как звать ее по имени!

Она стояла на пороге, раскрасневшись от гнева, и бросала на меня яростные взгляды. Я ответила ей тем же.

Она заговорила первой:

— Как ты ухитрилась выйти?

Я преодолела столько трудностей не для того, чтобы отвечать на дурацкие вопросы. Вопросов у меня самой накопилось предостаточно. Молча я бросилась на нее, обхватила за талию и толкнула в комнату. Она растянулась на полу, но быстро перекатилась на бок и дернула меня за ногу. Я лягнула ее, и она выпустила меня, ругаясь так, как не ругаются приличные девушки.

Дверь за моей спиной захлопнулась с громким щелчком; обернувшись, я заметила, что ключ вставлен в замок изнутри. Я повернула его и вынула из замочной скважины. Лорен попробовала его отобрать, но я засунула его под рубашку, где он, как и положено, попал мне в бюстгальтер.

— Ладно, Лорен, — сказала я, тяжело дыша. — По-моему, нам обеим лучше пока побыть здесь, а ты давай расскажи, что происходит!

— Глупая корова! — рявкнула она. — Отдай ключ! Ты сама не понимаешь, во что ввязалась!

— Мне казалось, что я спасаю тебя, — ответила я. — А оказывается, все совсем наоборот и ты никакая не жертва похищения?

Она ненадолго замялась, а потом нехотя ответила:

— Мерв сказал, что они взяли девчонку, которая все время ошивалась вокруг них и путала все их карты. Он сказал, что ты крепко связана и сидишь внизу.

— Это послужит тебе хорошим уроком, — парировала я, — верить словам придурков вроде Мерва. А теперь объясни, что здесь вообще происходит!

Она заморгала и покраснела.

— Тебе не надо было вмешиваться, и сейчас не суй нос не в свое дело! Оно тебя не касается. Ты тут ни при чем!

— Извини, — возразила я, — меня схватили, связали, запихали в фургон и привезли сюда, как мешок с картошкой, затолкали в грязный брошенный кабинет, заперли и бросили. Так что я очень даже при чем!

— Сама виновата! — закричала она, но тут же сообразила, что так она ничего не добьется и, наверное, лучше меня не злить. — Ты сама виновата, — повторила она несколько хладнокровнее. — Нам пришлось так поступить, чтобы ненадолго заткнуть тебе рот. Никто не сделает тебе ничего плохого. Мы отпустим тебя сразу, как… как только все разрешится. А сейчас ты должна остаться здесь, иначе ты все испортишь, как ты не понимаешь?

Голос ее окреп, стал более пылким.

— Слушай, мне здесь пришлось чертовски плохо! Ты ведь не думаешь, что мне было легко? Я имею в виду — после того, как меня похитили на улице… Ты понятия не имеешь, что произошло на самом деле! Скольких трудов мне стоит справляться с этими двумя придурками, Мервом и Базом! Почти невозможно добиться, чтобы они делали то, что мне надо. Даже сейчас я по-прежнему не могу им доверять! Помимо всего прочего, они ни черта не умеют! Все… все висит на волоске! Если все пойдет не так, нам обеим грозит настоящая опасность, и тебе, и мне!

Все это было очень хорошо и интересно, но не в тему.

— Если ты говоришь правду, то сейчас ты выйдешь отсюда вместе со мной, — предложила я.

— Не могу! — взвыла Лорен, в отчаянии вскидывая руки вверх. — Я все объясню, если хочешь. Надеюсь, когда ты поймешь, в чем дело, ты сама придешь к выводу, что не должна вмешиваться!

Она неподдельно расстроилась. Я не знала, в чем дело, но в ее голосе слышалась такая тоска, что я невольно усомнилась, правильно ли поступаю.

— У тебя пять минут на то, чтобы убедить меня, — осторожно ответила я. — А потом я ухожу отсюда, с тобой или без тебя. Только говори быстрее. Не вздумай нарочно тянуть время, пока не вернулись твои мускулистые дружки!

— Ладно, ладно! — быстро обещала она. — Дело вот в чем…

Глава 15

Лорен заговорила с явным облегчением, что раздосадовало меня. Она ведь вначале сама предложила объясниться как бы нехотя, хотя я ни на чем не настаивала. Видимо, она пыталась убедить меня в том, что мне удалось одержать над ней верх. Слишком поздно я сообразила, что все наоборот: именно этого она и добивалась. Я проиграла, наорав на нее. Она заставила меня заткнуться и слушать. Теперь она может вертеть мной как хочет.

Я с горечью сказала себе, что радость и гордость Винни — не наивная, милая девочка, какой он ее считал. Она быстро соображала и явно доказала, что умнее меня. Последняя мысль терзала меня, потому что, будем откровенны, я считала себя очень умной и опытной и не думала, что меня легко обвести вокруг пальца. И все же я проглотила наживку, крючок, леску и поплавок.

Конечно, я понимала, что вовсе не обязана слушать Лорен. Особенно после вырвавшейся у нее жалобы на Мерва и База, которых трудно уговорить действовать по ее указке. Она явно ставила меня на одну доску с двумя головорезами, что мне совсем не понравилось.

Должно быть, упрямое выражение моего лица насторожило ее.

— Слушай, давай присядем, — доверительно предложила она. — Какой смысл стоять и орать друг на друга?

За много лет я приучилась доверять внутреннему голосу в суждении о людях, и это правило до сих пор сохраняло мне жизнь. Внутренний голос требовал не верить Лорен Сабо. Внутренний голос требовал бежать отсюда как можно скорее.

Но у меня накопилось столько вопросов, до сих пор остававшихся без ответов, что мне в самом деле захотелось послушать, что она скажет. Во-первых, должна быть по-настоящему серьезная причина, почему она сидит здесь и смотрит ящик, когда ей достаточно лишь отпереть дверь изнутри и выйти. Алби в самом деле видел, как ее похитили. Несколько секунд назад она по-настоящему была расстроена. Если я не выслушаю ее, могу пропустить что-то жизненно важное. Впервые в жизни я приказала внутреннему голосу заткнуться на минуту и села.

Она предложила мне старомодный деревянный кухонный стул, сама же устроилась в старом плетеном кресле, судя по всему добытом на помойке. Зато оно было гораздо удобнее. Она привольно раскинулась в нем, положив руки на грязные подлокотники. Выглядела она довольной собой, как боксер, который знает, что выиграл первый раунд и предвкушает, как вскоре прикончит своего противника.

В голове у меня вовсю заливался сигнал тревоги, который говорил, что эта якобы невинная жертва похищения — на самом деле ловкая манипуляторша, которая умеет добиваться своего. Но почему-то, несмотря ни на что, я сидела на месте и ждала, когда она заговорит. Я злилась на себя, но в голове мелькнула мысль: с ее стороны очень невежливо занимать единственное удобное кресло.

Раздражение мешает думать. Я заставила себя забыть обо всем и с полпинка включила мозги. И сразу же сообразила, что меня беспокоит вовсе не ее невоспитанность.

Что-то в самом кресле и ее самодовольном выражении оказалось в высшей степени подозрительным. Она не только физически заставила меня находиться там, где она хочет, она сама физически находилась там, где хотела быть — в скрипучем старом кресле. Я не могла понять, почему кресло для нее так важно, и мне еще больше стало не по себе.

Я быстро огляделась. Окно было такое же, как и в коридоре, большое и старомодное. Мысленно представив себе план этажа, я решила, что, раз из того окна в коридоре открывался вид на внутренний двор и нужники, это должно выходить на фасад здания.

Обстановка в комнате оказалась скудной. Переносной телевизор на деревянном ящике. Раскладушка, накрытая мятым одеялом, подушка. Кресло и стул, на котором сидела я. Пластмассовый столик на шатких ножках — такие, которые ставят на постель лежачего больного или прихватывают на пикник. На столике бумажная тарелка и пустой контейнер из фольги. От них пахло китайской едой. К тому же к подносу прилипли сухие рисовые зерна. Рядом валялась старая алюминиевая вилка, которую, судя по всему, не мыли несколько дней. Настоящая дыра! Я не понимала, почему она не уходит отсюда и чего ждет.

— Все из-за денег? — задала я первый очевидный вопрос. — Разве отец недостаточно дает тебе? Зачем понадобилось обманом вытягивать из него больше?

Ее личико сразу ожесточилось, и она отрезала:

— Он мне не отец, а отчим! А это разные вещи.

— Но ты ведь носишь его фамилию.

— Мне ее дали, хотела я того или нет. Он удочерил меня после того, как женился на моей матери. Он удочерил меня вовсе не потому, что любил меня. А потому, что это давало ему власть над мамой.

Я осторожно сказала:

— Я виделась с Винсентом Сабо. Кажется, в детстве он дружил с моим отцом.

В ее глазах мелькнуло удивление. Она ненадолго задумалась, прикидывая, как можно воспользоваться новыми сведениями. Не найдя им применения, она пока что убрала их куда-то в свой архив.

— Как мило! — грубо бросила она и спросила: — Ну и что ты подумала о нем, моем приемном папочке, когда увидела его?

Прежде чем ответить, я задумалась. Вспомнила маленького человечка в одежде, словно купленной навырост, в огромной машине, которую водит здоровяк шофер. Как будто ребенок для игры нарядился взрослым и тяжело шаркает ногами в слишком больших для него туфлях, с трудом волоча обеими руками отцовский портфель. И все же глупо было бы считать такого успешного дельца простым игроком. Что-то в нем настораживало. По правде говоря, я и во время первой встречи с Сабо, и во время встречи с его приемной дочерью так и не поняла, что о нем думать. Живо вспомнила лишь его неподдельное страдание, когда он заговорил о тех ужасах, которым подвергают его дочь. Дочь, которая, похоже, совершенно равнодушна к его чувствам.

Я осторожно ответила:

— Лорен, он очень огорчен из-за того, что случилось. Представляет всякие ужасы. Думает, что ты напугана, голодаешь, что тебя заперли в шкафу или еще что-нибудь… Даже что ты умерла.

— Вот и хорошо, — мстительно ответила она. — Пусть попотеет.

— Почему? — простодушно спросила я.

Она оторвала руки от плетеного кресла и положила их на бедра.

— Тебе нужно понять, — начала она, — что Винсент Сабо — обыкновенный домашний тиран, который обожал избивать жену. Он умеет втираться в доверие, если хочет, и ловко прячет улики. И тем не менее он мерзкий, жестокий садист, маленькое чудовище!

— Приют для женщин! — неожиданно до меня дошло. — Вот почему ты там помогала!

— Конечно. Мы с мамой даже жили там пару недель, когда мне было восемь лет. Она убежала в Лондон, потому что думала, что там он нас не найдет. Но от Винсента Сабо не так легко отделаться. Он выследил нас и уговорил маму вернуться к нему. Обещал, что изменится, и много чего еще наплел. Он не изменился. С месяц вел себя нормально, а потом все началось снова. Понимаешь, его это заводило. Без этого он не мог заниматься сексом. Сначала ему непременно нужно было избить женщину… Он получал от этого кайф.

— Тебя он тоже бил? — спросила я.

Лорен покачала головой; длинные волосы упали на лицо. Она подняла правую руку, чтобы отбросить волосы назад; когда рука упала снова, она очутилась между бедром и подлокотником кресла.

— Он понимал, что этого мама уже не потерпит. Да ему и не нужно было бить меня. Он пользовался мной, чтобы давить на маму по-другому. Он отправлял меня в дорогие школы, на уроки балета, фортепиано. Купил мне пони. У нас был большой, красивый, уютный дом. Ему достаточно было сказать маме, что, если она уйдет и заберет меня, я стану нищенкой, потому что всего этого лишусь. Мама хотела для меня только самого лучшего, и он убедил ее, что ничего страшного не происходит. Что дом, пропитанный ненавистью и страхом, не становится от этого менее желанным.

Лорен тихо и злобно продолжала:

— Не суди мою мать строго! Ей самой не нужны были материальные блага; она терпела ради меня. Когда она познакомилась с Сабо, ей было действительно плохо. Она потеряла все и была на грани отчаяния. Она даже боялась, что не сумеет прокормить меня и ей придется отдать меня в приют. Он появился, словно ответ на ее молитвы, и вначале казался нормальным. Не принцем на белом коне, конечно, но славным человеком, который предлагает ей уютный дом и безопасность для нас обеих…

Как же мама жестоко ошиблась! Сабо оказался вовсе не славным. И безопасности не получилось — во всяком случае, от страха. Только уютный дом оказался настоящим. Мама цеплялась за него, хранила его, если хочешь, от крушения последних надежд.

Взгляд Лорен сделался рассеянным. Она углубилась в воспоминания.

— Я пыталась внушить ей: все, чего я хочу, — увидеть, как она освободится от него и будет счастлива. А она всякий раз отвечала одно: я не понимаю, как мне важно получить хорошее образование, вращаться в хорошем обществе, обзаводиться хорошими друзьями, знакомиться со славными парнями. Она пыталась делать хорошую мину при плохой игре. Если я что-то получала в результате этой мерзкой сделки, значит, она не полностью проиграла.

Лорен презрительно фыркнула и продолжала:

— Эти славные мальчики и их славные родители убежали бы куда подальше, если бы узнали правду о нашей так называемой семье! Мама была не дурой, но она тяжело болела и беспокоилась о будущем. Она понимала, что скоро умрет и оставит меня. Если она оставит меня с Винни, мне, по крайней мере, будет удобно. «Я не доживу до старости, Лорен» — так она выражалась.

Я осмелилась вмешаться:

— Но ведь она убегала от него — по крайней мере, один раз.

— Да. В глубине души она понимала, что должна бежать. Наверное, она сама не знала, что ей делать. Она попала в ловушку и не знала, как из нее выбраться. У Винни на руках были все козыри. А она вроде как привыкла принимать то, что он ей сдавал. Не могу этого объяснить. Так бывает. Так бывает сплошь и рядом.

— Я понимаю, хочешь верь, хочешь не верь, — ответила я. — Но после того, как твоя мать умерла, ты могла уйти из дома Сабо.

Лорен ответила мне с вымученной, кривой улыбкой:

— Конечно могла. Если бы я ушла, Винни все сошло бы с рук, все эти долгие годы, в течение которых страдала моя мать. Так вот, имей в виду, я уже давно решила для себя, что он так легко не отделается! Я так или иначе заставлю его заплатить. Я не знала как, но понимала, что рано или поздно ему отомщу. Поэтому я оставалась дома и выжидала удобного случая.

Она пожала плечами.

— Самое смешное, после маминой смерти Винни начал меня бояться. У меня определенно появилось преимущество. Может быть, его мучает совесть из-за мамы. Я начала добровольно помогать в приюте, чтобы он знал: я ничего не забыла. Мне даже не нужно было ничего ему говорить. Работая в приюте для женщин, я как будто тыкала его носом в прошлые грехи. Ему страшно не нравилось, что я там работаю, но помешать мне он не мог. Он боялся отпускать меня и боялся меня саму, когда я была дома. По-моему, мы с ним поменялись ролями. Он не может без меня обойтись, хотя, когда я рядом, он словно ходит по раскаленным углям. — Неожиданно она хихикнула.

— А Копперфилд? — спросила я, вскользь отметив ее самодовольство.

— А что Копперфилд? — Лорен удивленно подняла брови и посмотрела на меня в упор. — Он марионетка Винни. Я тянула время… Неужели ты думаешь, что я всерьез собиралась выйти за Джереми? Не может быть!

— У меня сразу возникли определенные сомнения, — призналась я. — Ладно, теперь рассказывай о похищении.

— Похищение — не моя идея, — быстро ответила Лорен. — Оно было… на самом деле. Все задумали два идиота, Мерв и Баз. Баз служит курьером, развозит товары на мотоцикле. Иногда он принимает заказы и от фирмы Джереми. Баз увидел меня в кабинете у Джереми и, наверное, ошибочно решил, что мы с ним помолвлены. Тогда он стал наводить обо мне справки…

Здесь я не могла не перебить ее и не заметить, что Базу, похоже, вообще нравится выслеживать людей и наводить о них справки. Заметив слегка озадаченный взгляд Лорен, я поспешила объяснить: у База вошло в привычку ошиваться возле моей квартиры среди ночи.

— Опасный тип, — продолжала я. — Он не просто громила, как Мерв. Что-то в нем такое есть, отчего мурашки бегут по коже.

— Он псих, — отрезала Лорен, как будто ее слова все объясняли. — Психи любят прятаться и выслеживать… — продолжала она, объясняя мне, дурочке, истинную суть зверя. — Ловят кайф от всяких глупостей. — Она постучала себя по лбу. — Да, он такой. Правда, ко мне он не проявлял никакой склонности… — Она замолчала и окинула меня оценивающим взглядом. — Интересно, почему он положил глаз на тебя?

Я объяснила, что вообще люблю откровенность, но не больше ее понимаю, почему Баз проявил интерес ко мне. Пусть радуется, что она ему не подошла.

— Только не говори, что я в его вкусе, — добавила я.

Как выяснилось, Лорен сексуальными предпочтениями База не интересовалась.

— Да ладно, какая разница? — Она пожала плечами и отрывисто продолжала: — Баз решил, что здесь можно без труда срубить деньжат. Поэтому они с Мервом и придумали меня похитить. Напали на меня на улице, у церкви Святой Агаты! — Вспомнив, что с ней было, Лорен как-то осунулась и словно постарела. — Усыпили меня какой-то дрянью и привезли сюда… подонки!

— Да, они ловко умеют хватать людей на улице, — кивнула я. — Знаю. Так когда же поменялись правила игры?

— Когда они при мне начали говорить о деньгах и мечтать о том, как шикарно заживут, когда получат выкуп — сумму они назначили просто смехотворную! — Лорен презрительно покачала головой. — Представляешь, они ничего не знали! Понятия не имели, сколько на самом деле могут здесь заработать! Они думали, что им хватит на то, чтобы… — Лорен принялась передразнивать речь двух похитителей, — «купить крутую тачку, новый прикид, подцепить пару птичек»… — Она снова заговорила нормальным голосом: — Ну и какое-то время напиваться в стельку. Вот так. Выкуп как раз для них… Как говорится, кто чего достоин! Тогда я им сказала: «Слушайте, ребята, у вас есть два пути. Можете и дальше делать все по-своему. Тогда вам придется удерживать меня здесь против моей воли, и я гарантирую вам кучу неприятностей и отниму у вас массу свободного времени. А в конце концов, да и то если повезет, вы получите крошечный выкуп. Есть другой вариант. Будем действовать заодно. Тогда вам не придется охранять меня, потому что я сама никуда не уйду. Мы попросим больше, гораздо больше, и поделим все на троих». Я примерно сказала им, сколько мы можем вытянуть из Винни. Видела бы ты их рожи — Мерва и того, второго идиота! Они застыли на месте как громом пораженные. Стояли здесь, в этой комнате, и пялились на меня, как будто я — сошедшая с небес святая и отпускаю им грехи. Ну а дальше все оказалось очень легко. Они поступили так, как я предложила. Простодушные типы.

— На тот случай, если у тебя сложилось неверное впечатление, — холодно заметила я, — предупреждаю: я простодушием не отличаюсь.

Лорен подалась вперед:

— Знаю! Слушай, свою долю выкупа я передам женскому приюту. Им очень нужны наличные, и я сделаю анонимный взнос, как только Винни заплатит. Теперь ты понимаешь, почему не должна раскачивать лодку? Деньги у Винни есть. У него целая куча в офшорах, на счетах в швейцарских банках… где их только нет!

Не переставая смотреть на Лорен, я лихорадочно соображала. Если она говорит правду — а мне казалось, что она говорит правду, — Сабо почти наверняка заплатит. Жалеть его не стоит. И все же мне стало не по себе — главным образом, из-за самой Лорен, из-за ее постоянной напряженности и глубокой ненависти к отчиму, которую она лелеяла много лет. Должно быть, ненависть все эти годы разъедала ей душу. Почему-то мне показалось, что, даже отомстив, она не успокоится. Видимо, месть отчиму стала для нее одержимостью. Она так зациклилась на мести, что все остальное утратило для нее смысл.

Я начала:

— Допустим, все получится, твой план сработает…

— Получится, — перебила меня Лорен, — если ты все не испортишь!

— Хорошо, будем считать, что все идет по твоему плану. Что потом?

Она недоуменно прищурилась, а потом сухо осведомилась:

— Что значит «потом»?

Я поняла, что оказалась права. Она ничего не додумала до конца.

— Что ты станешь делать потом? — пояснила я. — Просто вернешься домой?

Она пожала плечами:

— Какая разница?

— Большая! — возразила я. — Может быть, ты, отомстив Сабо, примиришься с ним? Так сказать, решишь, что вы квиты?

Лорен посмотрела на меня в упор. Лицо ее горело ненавистью.

— Квиты? Ты что, спятила? Конечно, я никогда его не прощу!

— Я не сказала, что ты его простишь, — заметила я. — Такого я бы от тебя и не ждала. Неужели ты собираешься мстить ему до конца своих дней? Если да, ты тем самым заранее обрекаешь себя на поражение. Думая о мести Винсенту Сабо, ты пускаешь свою жизнь под откос. По-моему, это не очень умно.

Лорен выразительно и сжато объяснила, что мое мнение о ней ее не интересует. Она мстит Сабо не ради себя, а ради матери.

— Лорен, твоя мать умерла. Она много лет жила в аду и терпела издевательства только по одной причине: чтобы предоставить тебе шанс вести нормальную жизнь, как она ее понимала. А ты своим поступком сводишь на нет все ее жертвы!

— Заткнись! — тихо и холодно приказала она.

Я попробовала зайти с другой стороны. Рассказала, как моя мать бросила нас, когда мне было семь лет. Призналась, что мне до сих пор больно, когда я об этом думаю. Поэтому я научилась не думать об этом.

— Ты должна оставить прошлое в прошлом, — сказала я, — иначе ты ничего не добьешься.

Лорен велела мне перестать читать ей мораль. Я пожала плечами. Так и быть, перестану. Какое мне, собственно, дело до Лорен и ее отчима? И потом, кто я такая, чтобы учить других жить? Моя жизнь до сих пор не служила образцом замечательного успеха. Но я хотя бы не тащу на себе груз старых обид. Не стану притворяться, я тоже не святая и много чего помню. Мы все этим грешим в той или иной степени. Но я стараюсь как могу, чтобы прошлое не испортило мне будущее!

Вдруг я подумала: а все-таки Лорен кое в чем добилась своего. Ее пылкая одержимость на время заразила и меня. Как и она, я думала сейчас только о ней. Лорен даже меня заставила решать ее личные проблемы. А между тем есть одно важное обстоятельство, о котором я чуть не забыла. Для Лорен оно не играет никакой роли, в отличие от меня. А ведь я очутилась здесь не только из-за нее. Сюда я попала в первую очередь из-за другого человека, у которого нет защитников, кроме меня. И если его голос не будет услышан — с моей помощью, — значит, его жертва оказалась совершенно напрасной.

— А как же Алби? — спросила я.

Мне показалось, вопрос ее озадачил. Она недоуменно наморщила лоб и состроила удивленную мину:

— Кто он такой?

— Бродяга, который видел, как тебя похищали. Он уже умер, что очень удобно. Единственный свидетель…

Лорен посмотрела на меня, как на сумасшедшую:

— Никто ничего не видел. На улице никого не было!

Я объяснила, что Алби спрятался на паперти.

Она задумалась, а потом презрительно пожала плечами:

— Я не видела никакого бродяги. И ничего о нем не знаю. Какое это имеет значение? Я имею в виду — ведь он все равно уже умер…

Я не выдержала:

— Какое это имеет значение? Еще какое! Если он умер, то из-за тебя, точнее, из-за того, что видел тебя!

Лицо ее снова ожесточилось. Она была красивой девушкой, но когда становилась такой, то казалась сварливой и вздорной. На ней были джинсы, пуловер и джинсовая куртка — видимо, та же самая одежда, что и в ту ночь, когда Алби стал свидетелем похищения. Недоставало только ленты для волос, как у Алисы в Стране чудес.

От обвинительных ноток в моем голосе ей стало не по себе. Она выпалила:

— Слушай, если то, что ты говоришь, — правда, мне жаль, что он умер, и так далее. Но я понятия не имею, правду ли ты говоришь, а старого бродяги в жизни не видела!

— А это, случайно, не ты подослала Мерва и База разобраться с ним? — спросила я. Сейчас я так злилась на нее, что готова была обвинить ее в чем угодно.

— Я никого и никуда не подсылала! — закричала она и даже подалась вперед от избытка чувств, но тут же снова откинулась на спинку плетеного кресла.

— Правильно! — отрезала я. — А ну, вставай, немедленно!

Лорен осталась сидеть на месте, еще глубже вдвинувшись в кресло и вызывающе схватившись за подлокотники.

— Зачем?

— Затем, что я тебе велю! — Я бросилась к ней и вздернула ее на ноги.

Сложены мы были примерно одинаково, но ей никогда не приходилось драться, спасая свою честь и жизнь. В отличие от меня Лорен Сабо не жила на улице. Я выволокла ее из кресла, швырнула на пол и наступила ботинком ей на шею.

— Пусти! — зарычала она, извиваясь на полу. Она схватила меня за ногу, но я сильнее надавила ей на горло, и она передумала.

— Мне всего лишь хочется взглянуть, что там спрятано у тебя в кресле, — объяснила я. — Ты слишком старалась, чтобы я ничего не заметила!

И что бы вы подумали? Там оказался мобильный телефон, засунутый между мягким сиденьем и подлокотником. Я схватила его и помахала перед ее носом:

— Линия управления твоими тяжеловесами?

Лорен лежала на полу и грязно ругалась, брызгая слюной. Я вытянула антенну и набрала 999.

Лорен извернулась и ударила меня ногой. Я потеряла равновесие и упала в кресло. Она бросилась на меня; я оттолкнула ее ногами. Она приземлилась на пятую точку. Волосы у нее растрепались, глаза горели. Наверное, если бы ее воля, она разорвала бы меня пополам. На всякий случай я встала из кресла и отошла от нее подальше.

Услышав голос диспетчера, я попросила соединить меня с полицией. Воспользовавшись тем, что я на миг отвлеклась, Лорен тут же кинулась на меня с воплем:

— Не-ет!

Шаткий столик, у которого мы стояли, от ее наскока перевернулся. На пол полетели бумажная тарелка и вилка. Я успела схватить вилку на долю секунды раньше, чем она, и сделала шаг назад, а вилку выставила на уровне ее колена. Я готова была пустить свое оружие в ход.

— Я насчет похищения Сабо! — тяжело дыша, сказала я в трубку. — Меня зовут Фран Варади, и я нашла Лорен Сабо. Мы находимся в брошенном офисном здании…

Черт побери, я ведь не знала, где находится здание! Я подбежала к окну, по-прежнему выставив перед собой вилку и краем глаза следя за Лорен. Она стояла, тяжело дыша, и выжидала удобного случая напасть. Мне удалось бросить из окна лишь быстрый взгляд.

То, что я увидела, меня потрясло. Дорога, ограды, кусты и… канал. Боже мой, ведь я пробегала мимо этого места в ту ночь, когда Баз гнался за мной на мотоцикле! Может быть, Лорен тогда как раз стояла у окна в затемненной комнате и наблюдала за тем, как я спасаю свою жизнь. При этой мысли тут же испарились все колебания и предположения, основанные на том, что мы с ней, возможно, на одной стороне.

— Здание… заброшенный склад на берегу канала Гранд-Юнион. Внутри он переделан под офисы, но снаружи вид у него викторианский. В двух-трех кварталах от…

Лорен набросилась на меня, вопя, как ведьма-банши. Молниеносным движением она выхватила у меня вилку и вцепилась в телефон. Я вынуждена была отпустить мобильник. Трубка полетела в окно, разбила стекло и упала на асфальт.

Тяжело дыша, мы смотрели друг на друга.

— Сука поганая! — прошипела Лорен. Лицо ее перекосилось от гнева, и она сразу стала очень некрасивой. — Ты все испортила!

— Не надо было трогать Алби! — парировала я. — На Сабо мне плевать, как и на тебя, кстати. Но кому-то надо позаботиться об Алби, и, похоже, кроме меня, заступиться за него некому.

— Я не знаю ничего о твоем гребаном Алби! — завопила она. — Ты все время бормочешь о нем, а мне плевать, кто бы он ни был! А теперь вот что: я ухожу отсюда! Отдавай ключ! — Она протянула руку. — Если не отдашь, — она мерзко улыбнулась, — значит, ты удерживаешь меня здесь против моей воли!

Пришлось признать, что ее наглость никуда не девалась. Но последние слова Лорен окончательно убедили меня в том, что на самом деле она ничего не знала об Алби. Может быть, два головореза решили разобраться со стариком по собственной инициативе. Я молча сунула руку в лифчик, достала ключ и протянула ей.

Она выхватила его со злорадной улыбкой и бросилась к двери. Но, когда она поворачивала ключ в замке, я спросила:

— Лорен, куда ты? Тебе некуда идти. До сих пор полицейские специально никому не рассказывали о похищении, опасаясь за твою жизнь. Теперь все изменилось; тебя будут искать открыто. Твое лицо замелькает на всех телеэкранах страны. Как ты думаешь, долго тебе удастся прятаться? — Я показала на окно. — Кто-нибудь узнает тебя и сдаст в течение ближайших суток. Скорее всего, Сабо назначит награду…

Она застыла на месте, а потом снова развернулась ко мне лицом, и я невольно восхитилась ее рассудительности и присутствию духа.

— А ведь верно, — довольно спокойно сказала она, — ты права. Ну что ж, тогда я останусь здесь, и, когда полицейские приедут, у них будет только мое слово против твоего. А мне всего лишь нужно сказать, что ключ был вставлен в замок снаружи, а похитители меня здесь заперли.

— На твоем месте я бы не была такой самоуверенной, — возразила я. — Не только я знаю, что ключ был вставлен изнутри, а ты могла выйти отсюда, когда захочешь. То же самое подтвердят Мерв и Баз, когда их схватят — а их обязательно схватят.

— Они могут говорить что захотят. — Лорен безмятежно улыбнулась. — Как и ты. Ну и ладно, расскажи им о ключе, не важно. Жертвы похищения или заложники испытывают сильный шок и начинают отождествлять себя со своими мучителями. У меня перед глазами был живой пример: Винни и мама. Кстати, такая ситуация подробно описана в литературе. Называется «стокгольмский синдром». Заложники начинают испытывать сочувствие к захватчикам, оправдывать их действия и в конечном счете отождествлять себя с ними… Включается механизм психологической защиты, понимаешь? Полицейским я скажу, что боялась бежать, а потом мне так промыли мозги, что мне уже не хотелось совершать никаких самостоятельных действий.

Какими бы дикими ни казались мне ее доводы, я почти не сомневалась в том, что она выкрутится. Лорен Сабо умна и привыкла манипулировать людьми. Из нее почти наверняка вышла бы неплохая актриса. Никто не поверит словам Мерва или База. Парри, возможно, поверит мне, но в суде любой умный адвокат за несколько минут заставит присяжных усомниться в надежности моих показаний. Итак, все как будто играло на руку Лорен. Но вдруг я сообразила, что кое о чем мы с ней обе не подумали.

С самого начала мне подспудно не давала покоя одна мысль. Не верилось, что Мерв и Баз сами придумали такой сложный план. А потом на удивление быстро поддались на убеждения Лорен, безропотно подчинились ей и стали выполнять ее распоряжения. Кроме того, даже если парочка головорезов в самом деле задумала похищение ради выкупа, почему они потом от него отказались? И почему вначале они так мало запросили? Может, потому, что выкуп назначили не они? Или вообще не догадывались ни о каком выкупе… Им заплатили за конкретные действия, но всем руководил кто-то другой!

Все стало настолько очевидно, что я чуть не улыбнулась. Мерву и Базу заплатили наличными за то, чтобы они похитили Лорен и держали здесь. Настоящим выкупом никто с ними делиться не собирался. И вдруг Лорен выдвинула встречное предложение… Да, все складывается!

— Лорен, — сказала я, — все будет не так просто!

— Это еще почему? — презрительно фыркнула она.

Я сжато пересказала ей свои доводы:

— Тебе казалось, что ты на коне, потому что общалась только с Мервом и Базом. Ты радовалась, что подчинила их себе. И все-таки пораскинь мозгами. За похищением стоит кто-то другой.

Впервые на моих глазах ее уверенность в себе пошатнулась. Тогда я привела решающий довод:

— Лорен, открой глаза! Достаточно одного взгляда на Мерва и База, и сразу становится понятно, что они — обыкновенные пешки. Они с радостью выполняют приказы тех, кто умнее их. Они даже тебя охотно послушались! Ими двигала только одна мысль: что они получат деньги. Тебя похитили по приказу неизвестного, который все и задумал. За выполненную работу неизвестный заплатил Мерву и Базу огромную, по их меркам, сумму. Но им заплатили за конкретное дело. Делиться с ними выкупом никто не собирался. Ты ведь сама сказала: Мерв и Баз обалдели, когда поняли, сколько можно вытряхнуть из Сабо.

Потом ты предложила им назначить другую сумму выкупа и поделить ее на троих. Тогда они решили обмануть того, кто их нанял. Главарь, задумавший похищение, по-прежнему считает, что ты сидишь здесь связанная с мешком на голове. Скорее всего, главарь боится лично приезжать сюда и проверять, как обстоят дела. Он не хочет подставляться, и потому ему приходится верить Мерву и Базу на слово. Мерв говорит, что тебя держат взаперти, и главарь вынужден принимать его слова за чистую монету.

Чем дальше я говорила, тем больше, судя по выражению ее лица, Лорен лишалась уверенности.

— Кто же главарь? — прошептала она.

— Может, Копперфилд? — предположила я. — Он в последнее время много задолжал банкам.

Лорен затрясла головой:

— Нет, даже не думай! Джереми никак не может быть главарем. Он ужасно боится снова испортить себе репутацию. Пару лет назад у него были неприятности с законом: тогда он принял участие в нескольких сомнительных предприятиях. Отделался условным сроком, но испугался на всю жизнь. Он хочет и дальше торговать произведениями искусства и антиквариатом, и еще одно пятно на репутации ему не по карману. Нет, Джереми бы и близко не подошел ни к какому преступлению! Его прошибает пот, стоит ему заметить полицейского в форме. И потом, — решительно продолжала она, — ему на такое не хватит ни организаторских способностей, ни мозгов. Нет, он тут ни при чем…

Ответить я не успела; с улицы послышался рокот моторов подъезжающих машин. Мы обе поспешили к окну, чтобы выглянуть на улицу.

— Полицейские уже нашли нас! — недоверчиво воскликнула Лорен.

Хотелось бы мне, чтобы она оказалась права. Но к нам приехали не полицейские. Впереди ехала легковушка, а за ней тащился старый фургон.

У ограды обе машины остановились. Из кабины фургона выпрыгнули Мерв и Баз. Они подошли к водительской дверце легковушки. При их приближении водитель опустил стекло. Два головореза пригнули голову. Начался оживленный разговор.

— О чем они говорят? — шепотом спросила Лорен, и мне впервые показалось, что она боится.

— Твои приятели получают последние ценные указания, — ответила я.

Мерв и Баз по-прежнему стояли у окошка.

— Уточняют подробности.

— Что ты имеешь в виду? — Она растеряла всю самоуверенность и с беспомощным видом посмотрела на меня.

— Двойная игра, — пояснила я. — Теперь, Лорен, они предали и тебя. Ты подсказала им, как получить целую кучу денег, но такой план им не по силам. В одиночку не справиться. Подумав, они решили, что небольшая сумма наличными надежнее. Главное, потом от них уже ничего не потребуется. Пусть кто-нибудь еще пыхтит, вымогая выкуп, устраивая обмен и так далее. Такие дела им не по зубам. Возможно, они сообразили: даже если они и получат по-настоящему крупную сумму, им никак не удастся отмыть эти деньги. Через несколько часов весь город будет знать о том, что они неожиданно разбогатели, и кто-нибудь из их дружков непременно сообщит в полицию.

Лорен нахмурилась.

— Как? — возразила она, но без прежнего задора.

Не время было давать ей подробный обзор криминального мира. Я раздраженно ответила:

— Лорен, на тот случай, если ты не в курсе, у всех полицейских есть свои осведомители. Если у Мерва и База вдруг появятся большие деньги, кто-нибудь обязательно их сдаст. Так что они пошли к своему первому хозяину с хорошо подретушированной версией недавних событий. В общем, кинули тебя, плюнули на твой гениальный план и получают приказы от прежнего хозяина.

Лорен как завороженная смотрела на стоящую внизу машину и на склонившиеся к ней фигуры. Она сунула палец в рот и принялась грызть ноготь.

— Значит, тот, кто за ними стоит, сейчас там, внизу? — промямлила она. — В самом деле он там, внизу, в машине?

— Можешь не сомневаться! — безжалостно ответила я. — Он-то думал, что Мерв и Баз у него в руках, но теперь заподозрил неладное. Главарь не знает, можно ли и дальше доверять этим двум крысам. Да, он внизу, в машине, приехал лично проверить, что здесь творится, и убедиться, что Мерв и Баз выполнят работу, ради которой их наняли.

— К-какую работу? — дрожащим голосом спросила Лорен.

У меня не было причин скрывать от нее правду.

— Все так запуталось, что теперь они, по-моему, не могут оставить нас в живых. Они приехали сюда, чтобы минимизировать ущерб. Не забудь, они считают, что я сижу связанная в комнате на нижнем этаже. Главарь думает, что ты заперта здесь, наверху. И никто из них не подозревает, что я успела позвонить в полицию.

Главарь, наверное, просто рассвирепел, когда узнал, что вместо одной заложницы у него теперь две! Но он по-прежнему верит, что может вытрясти из Сабо деньги. Он не догадывается, что двое его подручных вступили с тобой в сговор у него за спиной… — Я позволила себе злорадно улыбнуться. — Кстати, вряд ли он что-нибудь узнает, если вы с ним не встретитесь. Так что теперь Мерву и Базу придется позаботиться о том, чтобы ты не увидела главаря.

С точки зрения мистера Неизвестного, мы с тобой — слишком большая обуза. Все трое хотят навсегда от нас избавиться. И хотя доводы у них разные, в одном они сходятся…

Мерв и Баз выпрямились и зашагали к зданию, в котором находились мы. Лорен крепко схватила меня за руку.

— Но кто он? — в отчаянии прошептала она. — И… ты ведь не думаешь, что он приказал им убить нас!

— Почему бы и нет? Они ведь убили Алби.

Неожиданно водительская дверца легковушки распахнулась. Мелькнула прядь длинных светлых волос — водитель высунулся и окликнул Мерва и База. Они вернулись к машине и снова принялись совещаться. Через какое-то время два головореза закивали и снова направились к зданию. Водитель вышел из машины и остановился у дверцы, глядя им вслед.

— Ну и ну, — сказала я. — Оказывается, за всем стоит вовсе не «он», а «она».

Лорен ахнула:

— Это же Джейн Страттон! Секретарша Джереми…

Глава 16

Как только Лорен узнала Джейн Страттон, она мигом пришла в себя и забыла о страхе. К ней вернулись властность и уверенность в себе.

— Ах ты, дрянь! — закричала она, глядя в окно. — Ну, погоди, сука, я до тебя доберусь!

— Скорее всего, тебе не дадут такой возможности, — сухо напомнила я. — Судя по тому, как развиваются события, Мерв и Баз успеют добраться до нас первыми, если мы не выберемся отсюда! Уж Баз, во всяком случае, ждет не дождется встречи с нами. Бежим!

Я бросилась к двери; Лорен осталась у окна и продолжала осыпать оскорблениями Снежную королеву, стоящую внизу и пребывающую в блаженном неведении о том, что за ней наблюдают. Можете себе представить? Я тоже выглянула на улицу, желая понять, что там происходит. Страттон изящно оперлась о капот и ждала, когда два головореза вернутся и доложат, что с нами покончено.

— Она тебя не слышит, идиотка! — рявкнула я и схватила Лорен за запястье. Можно было, конечно, бросить ее, но, раз уж я с таким трудом нашла дуреху, глупо было бы сейчас ее потерять. Я потащила ее прочь от окна; мы вышли из комнаты и побежали по коридору.

Лорен кипела от злости. Несмотря ни на что, она больше всего злилась из-за подлости по отношению к себе.

— Невероятно! Я должна была догадаться… давно должна была догадаться! Знаешь, она наверняка собиралась охмурить Джереми еще до того, как появилась я. Думала, что станет миссис Копперфилд, ну надо же! И ведь не то чтобы она на него запала — ей, наверное, казалось, что она способна руководить фирмой лучше, чем он…

Мы добежали до конца коридора и понеслись вверх по лестнице. С нижнего этажа донесся хриплый крик и взрыв непристойных выражений: Мерв и Баз обнаружили, что одной из заложниц нет там, где они ее оставили. Особенно неистовствовал Баз, лишившись предвкушаемой потехи. Мне не нужно было других стимулов для того, чтобы не попасться ему на глаза. Поскольку спуститься вниз мы не могли, пришлось бежать наверх. Судя по всему, над нами был еще один этаж; туда мы и направились.

— Он бросил ее ради меня, потому что думал, что, женившись на мне, сможет наложить лапы на деньги Сабо! — тяжело дыша, объясняла Лорен, топая за мной по лестнице. — А она решила утереть ему нос и вытянуть из Сабо деньги…

— Может, заткнешься хоть на минутку! — отдуваясь, проговорила я, когда мы, спотыкаясь, выбрались на верхнюю площадку. — Подумай лучше о том, где нам сейчас спрятаться!

Мне самой показалось, что наше дело безнадежное. Расположение комнат на этом этаже было точно таким же, как и на нижних: коридор, поделенный на крошечные, тесные клетушки без окон. Здесь не могло быть надежного укрытия, куда не добрались бы мстительные Мерв и Баз. Судя по воплям и топоту, они поднялись на тот этаж, с которого мы только что ушли, и теперь в любую минуту обнаружат, что Лорен тоже пропала.

Я увидела надпись на стене, сделанную масляной краской: «Пожарный выход». Нарисованная рядом стрелка указывала наверх. Узкая железная лесенка в самом деле вела еще выше. Понимая, что ничего другого нам не остается, я бросилась к лесенке. Лорен не отставала.

Запасный выход оказался закрыт стальной решеткой.

— Помоги! — задыхаясь, велела я.

Мы вдвоем навалились на решетку, и нам удалось отодвинуть ржавую щеколду. Решетка со скрипом открылась наружу. Мы шагнули за порог, и в лица нам ударил порыв ледяного ветра. Мы очутились на крыше.

До тех пор, пока мы не выбрались на открытое место, я не догадывалась, как уже поздно. День быстро угасал; над горизонтом висела серая пелена. К счастью, крыша оказалась плоской. По периметру шел парапет высотой до талии. Запасный выход был утоплен в бетонной будке, похожей на домик. Кроме нее, на крыше находилось лишь еще одно похожее сооружение — запертая будка, скорее всего выход из недействующей шахты лифта. Кроме того, металлические колпаки через равные промежутки закрывали вентиляционные шахты. В полумраке они казались странно похожими на гигантские грибы. Здесь вовсю задувал ветер и было очень холодно. Я понимала, что отсюда можно как-то спуститься вниз. Иначе выход не назвали бы пожарным.

Я побежала вдоль парапета и наконец разглядела в одном месте металлические перекладины. Спускаться по ним можно было ухватившись за полукруглые перекладины, приваренные к стене. Я перегнулась через парапет.

Злобный ветер взлохматил мне волосы и швырнул в лицо. Мир неприятно закачался из стороны в сторону. Я ненадолго зажмурилась, а потом снова открыла глаза. Металлические перекладины этажом ниже оканчивались площадкой. Самые верхние перекладины окружало подобие металлической клетки, которая якобы защищала от падения. Впрочем, выглядела клетка не слишком надежно. Скорее всего, ее эффект был чисто психологический. Ниже, насколько я видела, не было даже такой примитивной защиты. Зато от площадки этажом ниже отходила уже более нормальная металлическая пожарная лестница; она шла пролетами с этажа на этаж. Спустившись по ней, можно было попасть в темный переулок с торца здания.

Мне стало тошно при мысли о том, что придется спускаться, но еще тошнее было представить, что со мной будет, если я попаду в лапы База. Болты, прикреплявшие верхние перекладины к парапету, совсем заржавели; вокруг них на бетоне расплывались оранжевые пятна. Я потрясла опоры для рук, и мне показалось, что они нас выдержат. Точно это будет известно, когда мы их испытаем. Я махнула рукой Лорен.

— Черта с два! — воскликнула она. — Я туда не полезу.

— Как хочешь, — ответила я. Ее общество мне к тому времени уже изрядно надоело. — Тогда оставайся на месте и жди. Мерв тебя сбросит с крыши, и ты окажешься внизу гораздо быстрее меня.

— Почему бы и нет? — ответила она. — Слушай… — Она указала на клетку. — По-моему, эта конструкция и кошку не выдержит!

— Пусть она и кажется ненадежной, это все-таки лестница. Нам, главное, нужно добраться вон до той площадки. Дальше все пойдет нормально.

— Площадка и пожарная лестница тоже как-то не внушают доверия, — буркнула Лорен.

Если честно, мне пожарная лестница тоже доверия не внушала, и чем дольше я стояла на крыше и спорила с Лорен, тем меньше меня радовало то, что предстояло сделать. Я поняла: либо надо лезть вниз прямо сейчас, либо я струшу.

Я ухватилась за перекладины, стараясь смотреть только на бетонную стену перед собой, и перелезла через парапет. Подошвы коснулись верхней перекладины. Она показалась мне тонкой и непрочной, я качалась на ней, как на доске качелей, вцепившись руками в опоры и стараясь не упасть. Ветер завывал все сильнее; на лестнице было даже холоднее, чем на крыше. Я задохнулась, задышала и ртом и носом. Возникло ужасное чувство, будто меня подвесили в космосе. На долю секунды я застыла, не в силах пошевелиться. Мне не хотелось смотреть вниз, но от взгляда в сторону я удержаться не смогла.

Жаль, что я туда посмотрела! То, что я увидела, лишь ухудшило дело. Мне на глаза попалось место пересечения переулка с дорогой. Там, под уличным фонарем, туда-сюда расхаживала Джейн Страттон, то и дело поглядывая на часы. Наверное, гадала, почему два болвана-головореза так долго не возвращаются. Если она вскинет голову, даже при слабом освещении наверняка заметит меня, висящую на торцевой стене.

— Ш-ш-ш! — прошипела Лорен. Я подняла голову. Она перегнулась через парапет и глазела на меня. — Что ты там застряла? — сварливо спросила она. — Я не могу спускаться, пока ты там.

Я с трудом сдержалась и не напомнила ей, что она ведь отказывалась спускаться по лестнице. Вместо этого я сообщила, что отсюда видно Джейн Страттон.

— Так что постарайся не топать и не орать! — предупредила я, надеясь, что могу на нее положиться и она не поддастся желанию громко выкрикивать оскорбления. Не сказать ей о Джейн я не могла.

Постаравшись на некоторое время забыть о Лорен Сабо, я принялась спускаться вниз — медленно и осторожно. Сердце колотилось очень часто, меня мутило, ладони вспотели, но мои ноги каким-то чудом наконец коснулись площадки.

Перекладины угрожающе зашатались и заскрипели. Лорен спускалась следом за мной. Надо сказать, справлялась она сравнительно неплохо.

— Что дальше? — спросила она, присоединившись ко мне.

— Спускаемся, — ответила я. — Пожалуйста, молчи и старайся не трясти перекладины, иначе Страттон нас услышит.

Джейн сейчас как раз стояла спиной к переулку, что было нам на руку. Только я обрадовалась, как сверху донеслись голоса. Мерв и Баз выбрались на крышу.

Они наверняка скоро найдут верхние перекладины и увидят нас! Я бросила взгляд на окно, возле которого мы стояли, но оно открывалось только изнутри.

— Ради всего святого, двигайся! — Лорен больно ткнула меня в спину. — Чего ты застряла?

Пожалуй, с нее бы сталось столкнуть меня с площадки. Не желая стоять с ней рядом, я начала спускаться по металлической пожарной лестнице.

Вскоре мы обе очутились на еще одной площадке, но дальше удача, которая до сих пор худо-бедно нам сопутствовала, отвернулась от нас. Сверху в сумерках мы не разглядели, что целая секция пожарной лестницы отломана — четыре ступеньки. Расстояние до нижней площадки было большим; и думать нечего, ухватившись рукой за верхнюю площадку, спуститься на нижнюю.

— Придется прыгать, — сказала я. — Отсюда на нижнюю площадку.

— Ты первая, — велела Лорен, мгновенно демонстрируя свое главное достоинство — прежде всего заботиться о себе. Я поняла: даже если нам каким-то чудом удастся спастись, я никогда не смогу почувствовать симпатию к этой девушке.

Я села на площадку, болтая ногами в воздухе, и попыталась прикинуть, как попасть вниз. Из-за отсутствия нормального освещения все казалось странным. Дыра как будто колыхалась, меняя размеры и очертания; металлическая площадка внизу то приближалась ко мне, то уходила вниз. Я не видела, в каком она состоянии. Возможно — даже если мне удастся не промахнуться и приземлиться точно на нижнюю площадку, — я проломлю ржавую конструкцию своим весом и вся лестница вместе со мной рухнет вниз.

Более того, прыжок окажется очень шумным и преследователи наверняка нас заметят.

Я оглянулась через плечо и посмотрела туда, где переулок выходил на дорогу. Чем там занята Джейн Страттон? Она по-прежнему шагала туда-сюда, явно нервничая. Ее светлые волосы поблескивали при свете фонаря. Этакая современная Лили Марлен… И вдруг она повела себя очень странно, опрометью кинулась бежать прочь от переулка. Светлая грива развевалась у нее за спиной.

Через несколько секунд взревели моторы; темный переулок осветили мощные фары. Машина Джейн Страттон пронеслась мимо на огромной скорости, но, как только она скрылась с глаз, послышался визг тормозов. Что-то заставило ее снова вылезти из машины. Она повернула в переулок и понеслась к зданию. Несмотря на высоченные шпильки, бежала она довольно резво. За ней гнались дюжие фигуры в форме; они тяжело топали своими сапогами огромного размера.

— Нам не придется прыгать! — с облегчением сообщила я Лорен. — Приехала полиция, хвала небесам!

Нечасто от меня можно услышать такое при виде парней в синей форме!

— Как раз вовремя! — проворчала Лорен, большая любительница портить всем настроение.

С нашего продуваемого ветром насеста, где мы скорчились, как два лишенных гнезд орла, мы наблюдали, как внизу туда-сюда носятся фигуры. Вот из здания вышли двое полицейских, которые скрутили База. Когда его заталкивали в машину, он выкрутил шею и посмотрел в нашу сторону. Несмотря на то что он был далеко и сумерки уже совсем сгустились, мне показалось, что я разглядела его выпуклые темные глаза.

— База взяли, — сказала я Лорен, не в силах скрыть облегчения. — Надеюсь, его упрячут очень надолго!

Я не добавила, что, если им все-таки не удастся упрягать База за решетку на долгий срок, а в суде иногда случаются и более странные вещи, мне придется сменить квартиру. А может быть, и вообще уехать за границу. Я с нетерпением ждала, когда из здания так же выведут Мерва, с заломленными за спину руками, но, хотя внизу и наверху слышался топот, из дверей долго никто не выходил. Потом я краем глаза уловила какое-то движение справа. Задний двор отделяла от переулка ограда. К моему удивлению, я заметила на ограде мужскую фигуру. Он сидел верхом, болтая ногами. Потом перекинул обе ноги на ту сторону и спрыгнул.

— Эй! — в отчаянии завопила я. — Эй! Держите его! — Я подергала ближайшую ко мне перекладину в надежде привлечь к себе внимание. — Эй вы там! Он уходит!

— Ты что делаешь? — Пальцы Лорен вцепились мне в руку, как тиски. — Прекрати сейчас же! Смотри, болты совсем расшатались! Совсем спятила?

— Там Мерв! — задыхаясь, проговорила я.

Она выпустила меня и посмотрела в ту сторону, куда я показывала. Он не побежал прочь, а перебрался на ту сторону и скрылся в узком проеме между двумя домами. Крысы умеют прятаться; Мерв нашел свое укрытие.

Я выругалась от бессилия. А Лорен все ныла, что я подвергла нас обеих большой опасности, расшатывая и без того непрочную лестницу.

— Все в порядке, нам больше не обязательно здесь торчать! — раздраженно ответила я. — Полезли наверх!

— Я не могу, — возразила она. — Даже спускаться по тем ржавым перекладинам можно было с трудом. Теперь ты еще больше их расшатала. Уже темно, я ничего не вижу.

— У нас нет другого выхода! — прикрикнула я. — А ну, давай поднимайся!

— Не ори на меня! — надменно ответила она.

— Не орать на тебя? Если ты не заткнешься, я сейчас столкну тебя отсюда! — закричала я.

— Эй вы! — окликнул нас сверху мужской голос.

Нас осветил луч фонаря. Мы задрали голову. Над парапетом показалась знакомая голова с торчащими волосами, которые казались бесцветными в сумерках, и с жидкими усиками.

— Фран, ради всего святого! — окликнул меня Парри. — Как вы туда спустились?

Если бы на площадке застряла только я, мне бы просто велели подниматься. Но, когда они поняли, что со мной похищенная наследница Сабо, какой они, скорее всего, ее считали, все изменилось. Они стали совещаться; кто-то предложил вызвать пожарную бригаду с поворотной лестницей.

Мне не хотелось торчать на лестнице еще четверть часа, дожидаясь приезда бравых пожарных. Я сказала Лорен, что она может оставаться, если хочет, а я поднимаюсь наверх.

— Я не останусь тут одна, — возмутилась она и тут же оттолкнула меня с дороги и ловко, как индийский факир по канату, полезла наверх.

На верхних перекладинах ее заботливо подхватили полицейские и помогли перелезть через парапет.

Потом все исчезли и унесли с собой фонарики, а меня оставили одну — в темноте, на шаткой лестнице.

— Эй! — крикнула я. — А я как же?

Вернулся Парри. Он передал фонарь констеблю в форме, который, пока я ползла наверх, светил мне, слепя глаза. Когда я добралась до верхней перекладины, Парри схватил меня за запястья и бесцеремонно вытянул на крышу.

— Вы упустили Мерва! — задыхаясь, воскликнула я, как только ноги мои коснулись плоской крыши. — Он убежал вон там, скрылся между теми домами! — Я показала на щель, в которой скрылся Мерв, теперь едва заметную в полумраке.

Парри выругался, оставил меня и побежал к своим подчиненным, на ходу выкрикивая приказы. У меня началась реакция. Ноги задрожали, меня замутило. Я села, прислонившись спиной к парапету, и положила голову на согнутые колени.

Через несколько минут рядом загремели тяжелые шаги.

— Что с вами, Фран? Надеюсь, вас не вырвет?

Я задрала голову и увидела склоненное надо мной лицо Парри. Мне удалось слабо проговорить:

— Нет, не вырвет… Как вы ухитрились упустить его?

— Должно быть, он спрятался в подвале, за трубами. А потом незаметно выбрался на улицу. Но не волнуйтесь, мы обязательно его возьмем! — Он сел рядом со мной на корточки и продолжал: — Кстати, ваш дружок-шотландец позвонил нам — ну, тот, художник. Сказал, что, по его мнению, вас похитили.

— Так и есть, меня в самом деле похитили, — ответила я. — Связали, замотали голову, привезли сюда и заперли в комнате…

— Ну, сейчас-то вы в порядке, — перебил меня Парри. — Похоже, они вас не обидели… Даже одежду оставили.

Не в первый раз логика Парри ускользала от моего понимания. Более того, его слова были крайне оскорбительными, но, по крайней мере, излечили меня от временной слабости.

— Одежду? — рявкнула я. — При чем здесь одежда?!

— Ваш Роберт Бернс сообщил, что нашел на полу ваш костюм. Он решил, что вас похитили в одних трусах. — Парри ухмыльнулся. — Ну ничего, может, в следующий раз повезет, да?

— Да замолчите вы! — простонала я. — Мне и без вас плохо!

Парри посерьезнел:

— Да… Вас что, били по лицу?

А я и забыла о следах крови!

— Ударилась о дверь, — объяснила я, — когда вылезала через фрамугу.

— Это на вас похоже, — кивнул Парри. — Вы никогда не учитесь на своих ошибках!

Я посмотрела ему через плечо в дальний конец крыши. Лорен окружили полицейские и врачи. На нее изливали тонны нежности и заботы. Мне стало обидно. Меня не утешал ни один человек, даже сержант Парри. Пусть хотя бы похлопал сочувственно по плечу…

— Кстати, — сказала я. — Вам следует кое-что знать насчет Лорен Сабо…

Тут Лорен подняла голову и увидела, как мы с Парри переговариваемся у парапета. Посмотрев на меня в упор, она вдруг пошатнулась и очень правдоподобно лишилась чувств.

Конечно, все сразу переполошились, стали вызывать скорую помощь и так далее.

— Бедняжка, — заметил Парри, вскакивая на ноги. — Как она настрадалась!

Пока я не стала его разубеждать. Мне уже приходилось видеть сценические обмороки; Лорен справилась совсем неплохо. Но, чтобы выпутаться, ей придется применить все свои таланты!

Глава 17

Лорен увезли в карете скорой помощи в больницу для осмотра. Меня увезли в участок и велели дать показания.

Пришел инспектор — тощий, бледный. Мне показалось, он на что-то обижен. Судя по всему, на то, что его дернули на работу в выходной. Судя по пятну томатного соуса на галстуке, он приехал прямо из-за стола. Видимо, в своем невезении и начинающемся несварении желудка он обвинял меня. Я-то по глупости вообразила, что он… да и все они… обрадуются, поздравят меня и поблагодарят за то, что я выполнила их работу.

Вместо этого меня усадили на жесткий стул, угостили чашкой отвратительного чая и велели изложить мои приключения на диктофон.

В менее чем удобной обстановке кабинета для допросов я рассказала им все. Ничего не упустила. К нам присоединилась женщина-констебль. Инспектор достал из кармана упаковку желудочных пастилок и стал их жевать. Кроме того, он несколько раз раздраженно вздыхал, но не произнес ни одного слова. Даже Парри перебил меня всего два раза. Женщина-констебль, правда, нетерпеливо ерзала на стуле, слушая мой рассказ, но Парри утихомирил ее одним взглядом. К тому времени, как я закончила, все выглядели одинаково угрюмо, и до меня наконец дошло: я вовсе не героиня. Все наоборот. Я здорово им напортила.

Я сделала то, чего они терпеть не могут. Представила дело с совершенно иной точки зрения. Следовательно, их ждет куча канцелярской работы.

Инспектор поднялся, сунул в карман тюбик с пастилками, отряхнул брюки и объявил, что передает все дело в руки сержанта. Мне он сухо кивнул с порога, правда не глядя в глаза.

С его уходом обстановка в кабинете немного изменилась, правда, не в лучшую сторону. Может быть, старший по званию ушел, не желая ничего знать о том, как его подчиненные будут извращать мои показания? Впрочем, ему, наверное, просто не терпелось вернуться домой к десерту.

Парри поднял голову на засиженную мухами лампу дневного света под потолком и принялся задумчиво жевать концы усиков. Женщина-констебль наконец обрела дар речи и спросила, не хочу ли я что-то изменить в своих показаниях или добавить к ним. Я ответила: нет, не хочу. Я все сказала.

— Промотайте-ка назад, — распорядился Парри.

Констебль послушно нажала кнопку, и мы прослушали еще раз мой рассказ. Мне показалось, что я говорила достаточно внятно. Более того, учитывая мое состояние, по моим представлениям, я справилась очень даже неплохо.

— Значит, вы во всем совершенно уверены? — уточнил Парри.

— Да, сержант, — ответила я, — совершенно уверена. Если нужно, я выступлю на суде и дам показания под присягой.

Они по-прежнему не смотрели мне в глаза; более того, стали еще уклончивее. Мне предложили еще чашку чаю и туманно намекнули на то, что, возможно, нам придется встретиться еще раз.

Я успела налиться чаем до краев, устала и хотела одного: попасть домой. Придя в особенно плохое настроение, я так им и сказала и добавила: если они распечатают мои показания, я их подпишу.

Сержант с констеблем переглянулись. Констебль выключила диктофон. Парри с серьезным видом наклонился вперед.

— Послушайте, Фран, — сказал он. — Вы выдвинули очень серьезные обвинения. Ради бога, если у вас есть хоть малейшие сомнения, смягчите свои показания сейчас, до того, как что-нибудь подпишете. Вы же не хотите, чтобы ваши показания в суде расценили вымыслом, который невозможно подтвердить!

— Поймите, — вторила ему констебль, — едва ли вы можете ожидать, что мисс Сабо подтвердит ваши слова о ее причастности. Вы, по сути, обвиняете ее в сговоре с целью вымогательства денег у собственного отца.

— Я ее не обвиняю, — возразила я. — Она сама мне все рассказала.

Женщина-констебль неприязненно поморщилась:

— Она сделала признание при свидетелях?

— Никакого признания она не делала, как вы выражаетесь. Она рассказала мне обо всем, потому что пыталась привлечь меня на свою сторону. Кстати, Сабо ей отчим, а не отец. Если вы не заметили, Лорен сообщила, что Сабо много лет избивал ее мать. Один раз им даже пришлось спасаться от него в приюте. Кстати, это легко проверить. В приюте должны были сохраниться записи. — Я все больше раздражалась. Так почему-то происходит всегда, если мне приходится иметь дело с полицией.

— Мы все проверим, — мрачно пообещал Парри. — Но Сабо вряд ли понравится то, что происходит.

Мне было совершенно не важно, как Сабо отнесется к моему рассказу. Если Лорен говорила правду, значит, он получил по заслугам за свои грехи и ему не на что жаловаться. Как аукнется, так и откликнется…

— Знаете, вы создаете для девушки массу неприятностей, — обвиняющим тоном заявила сотрудница полиции.

— И для нас тоже, — вставил Парри, для которого личные интересы всегда стояли на первом месте.

Меня одолели сомнения. Может быть, в самом деле оставить Лорен в покое? В конце концов, она и ее покойная мать и без того достаточно страдали… Многого от меня не требуется, на что недвусмысленно намекали мои собеседники. Может, пойти им навстречу?

Мне всего-то и надо извиняющимся тоном промямлить: наверное, я все неправильно поняла. И все сразу вздохнут с облегчением. Именно этого добивались от меня сержант Парри и женщина-констебль со стальным взглядом. Инспектор с несварением желудка тоже будет очень доволен. Будь я на месте Лорен, поступила бы я так, как она? Разве у нее нет права заставить Сабо страдать? Ему я ничего не должна…

С другой стороны, возразила я своему сердобольному внутреннему голосу, я ничего не должна и Лорен. Если бы ей удалось одолеть меня в схватке за мобильный телефон, вряд ли мы сейчас были бы живы. Кстати, она ведь знала, что Мерв и Баз заперли меня, связанную, этажом ниже! И ей не хватило порядочности хотя бы спуститься и проверить, дышу я или нет. Дрянная эгоистка! Хотела нажиться нечестным путем, вот пусть теперь и расплачивается.

И полиции я потакать не собиралась. Они тоже хороши — давят на меня, чтобы я изменила показания, зная, что я устала и нахожусь в состоянии шока. Никаким правосудием здесь и не пахнет — для них важнее всего избежать неудобства для себя!

Но я крепко схватила правосудие за хвост и не собиралась его отпускать. Был еще один вопрос, который значил для меня гораздо больше, чем все, что мы обсуждали до сих пор. Я не забыла, как небрежно Лорен отмахнулась от бедного Алби. Я от него не отмахивалась и не собиралась допускать, чтобы полицейские о нем забыли.

— Слушайте, — сказала я, — я сыта по горло всей семейкой Сабо. Я рассказала вам все, что знаю, а уж вы разбирайтесь с ними сами, как хотите. Вы получили Лорен Сабо живую и невредимую. Ее папаше не пришлось платить выкуп. Можете приписать всю славу себе. По-моему, вы так или иначе это сделаете и даже не подумаете поделиться со мной! Но мне плевать. Больше меня заботит память о несчастном Алби.

Парри нахмурился: женщина-констебль недоуменно прищурилась и даже перелистала документы на столе, словно пытаясь вспомнить, о ком я говорю. Это раздосадовало меня больше всего остального. Как я и боялась, они просто забыли о бедном старике!

— Да, меня беспокоит память о покойном Алберте Антони Смите! — громко сказала я. — Жертве убийства, которого вы выловили из канала.

— Алкаш Алби? — Парри встревоженно захлопал жидкими рыжеватыми ресницами. — Надеюсь, вы не собираетесь обвинить Лорен Сабо в том, что она подослала к свидетелю наемных убийц?

— Нет, ее — нет, — устало ответила я. — Это сделала Страттон. Лорен Сабо ничего не знала об Алкаше Алби, и у нее не было причин приказывать своим подручным избавиться от него. Страттон предпочла не рисковать и устранить свидетеля. Хотите узнать мое мнение о том, как было дело?

Судя по их виду, они не особенно хотели выслушивать мое мнение, но я уже настроилась выложить им все, что думаю.

— Вы сообщили Сабо, что похищение произошло на глазах у свидетеля, бездомного старика. Свидетель рассказал мне о том, что видел. Сабо поспешил выяснить, что мне известно. Но, помимо этого, он сообщил Копперфилду, что полиция ищет одного бродягу — думаю, вы охарактеризовали его именно так. Копперфилд в свою очередь поделился услышанным со своей секретаршей. Возможно, при этом она гладила его по руке и что-то ласково ворковала. Ну а потом Копперфилд держал ее в курсе всех последних достижений полиции — или, точнее, их отсутствия.

Парри помрачнел. Впрочем, он прекрасно понимал, что сам виноват. Незачем было подсылать ко мне Сабо! В общем, сержант меня не перебивал.

— Имейте в виду, — добавила я, — возможно, Мерв с Базом сами решили избавиться от Алби. Но по-моему, им все-таки приказала это сделать Страттон.

Парри задумался, а потом сказал:

— Фран, предоставьте дело нам. Поверьте, что бы вы там ни думали, мы не забыли о несчастном старике. Но для того чтобы продолжать, нам нужны не только ваши версии. Пока мы не можем доказать, что кто-либо из тех двоих был у той церкви.

— Значит, убийство так и сойдет им с рук? — спросила я, все больше раздражаясь. — Они прикончили беднягу Алби и выйдут сухими из воды!

— Ну хоть немного поверьте в нас, — попросила женщина-констебль.

Но я давно утратила веру в стражей порядка.

— Я хочу домой, — сказала я.

Домой меня отвезли в полицейской машине. Хотя было уже очень поздно, меня ждали и Дафна, и Ганеш. Они сидели на теплой, уютной кухне у Дафны, где восхитительно пахло кофе.

Меня они встретили с облегчением — правда, у Ганеша облегчение смешивалось с неодобрением. Он сразу заявил:

— Если бы ты сказала мне, что собираешься стать натурщицей для того сумасшедшего художника, я бы постарался тебя отговорить!

— Знаю, — ответила я. — Поэтому я тебе ничего и не сказала.

Я рухнула в кресло, и Дафна взяла бразды правления в свои руки.

— Не ругайте ее, — приказала она Ганешу. — Ей сейчас нужно совсем другое: поесть горячего и как следует выспаться.

Дафна налила мне горячего супа, отрезала кусок теплого хлеба с хрустящей корочкой и в довершение всего сварила горячий пунш.

Жадно поедая суп, я рассказала им обо всем, что со мной случилось на выставке, в заброшенном здании, на пожарной лестнице и в полицейском участке.

Дафна неодобрительно цокнула языком:

— Та девушка создала массу хлопот многим людям, и, судя по всему, совершенно напрасно! Подумать только, она могла свободно уйти оттуда! Если вы спросите меня…

Дафна — поборница справедливости. Она попыталась хоть как-то оправдать поступок Лорен. Припомнила и ее трудное детство, и желание добыть деньги для приюта. Несомненно, она действовала из лучших побуждений, но средства для достижения своей цели выбрала не те… Словом, она привела все доводы, которые узнала из моего рассказа.

— Если вы спросите меня, — сказала она под конец, — бедная девушка сильно заблуждается и нуждается в исправлении.

Я пожелала удачи тому наивному герою, который попытается исправить Лорен Сабо.

Вдруг Ганеш заявил:

— Лорен просто не может быть хорошей.

Мы обе изумленно посмотрели на него.

— Откуда ей знать, что значит быть хорошей? — продолжал он. — Когда ее мать вышла за Сабо, она была совсем маленькой. С тех пор она видела только насилие и предательство, не только в собственном доме, но и в приюте — она ведь слушала рассказы женщин, которые туда попадали.

— И все-таки, — нехотя возразила я, потому что мне не хотелось защищать никого из участников этого запутанного дела, — мне показалось, что Сабо к ней искренне привязан. Он чуть не расплакался, когда вспомнил, что его приемная дочь находится в руках похитителей!

— Люди плачут по самым разным поводам, — возразил Ганеш. — В половине случаев они плачут потому, что жалеют себя. Откуда ты знаешь, что Сабо тогда не жалел себя?

Дафна деликатно откашлялась и сказала:

— Мне вспомнилась Элизабет Баррет… Возможно, вы видели спектакль или фильм «Барреты с Уимпол-стрит» — он был очень популярен. Элизабет Баррет была поэтессой и вышла замуж за Роберта Браунинга.

— Я знаю, — ответила я. — Извините, Дафна, я не вижу здесь связи. Как-то не представляю себе Лорен лежащей на диване и сочиняющей стихи.

Дафна наклонилась вперед:

— Но ведь и Элизабет не нужно было все время лежать на диване, пока она жила в родительском доме, верно? Она не была инвалидом. Это отец, желая удержать ее дома, убедил ее, что у нее слабое здоровье. По всем меркам он чудовищно обращался со своими детьми. И все же, если бы его попросили сказать что-нибудь в свою защиту, он наверняка заявил бы, что его поступки были продиктованы любовью.

— Не знаю я никаких ваших Барретов, — сказал Ганеш. — Зато знаю, что в семьях, где все по-настоящему плохо, все часто клянутся, что у них все отлично. Про такое каждый день можно прочесть в газете. Жены жестоких убийц уверяют, что их спутники жизни были образцовыми мужьями и отцами. Ох уж мне эти родственники! — с чувством продолжал Ганеш. — Никто их не понимает, если не принадлежит к ним.

Я слушала его доводы, но меня нисколько не трогали. Сейчас я была не в том настроении, чтобы вести философские споры. У меня был очень трудный, хлопотливый день, а от пунша и супа мне захотелось спать. На кухне было очень тепло. Усталость взяла надо мной верх.

— Знаете, — промямлила я, — в разговоре с Парри я сказала, что в этом деле никто никому не доверял. Я была права. Даже Страттон не знала, что два головореза-идиота за ее спиной договорились с жертвой похищения.

— Идите-ка спать, — решительно объявила Дафна. — Утро вечера мудренее.

— Неужели сейчас так поздно? — Ганеш взглянул на часы и вскочил с затравленным выражением. — Я должен идти! Хари наверняка уже запер дверь, и мне придется вытаскивать его из постели, чтобы он меня впустил! Так что всего я не услышу.

— Можешь вздремнуть у меня до утра, — предложила я, — и вернуться, когда он откроет магазин.

— У меня тоже найдется запасная кровать, — предложила Дафна.

— Нет, спасибо, — ответил Ганеш. — Иначе Хари начнет трезвонить в Хай-Уикем, и мой отец приедет в Лондон с первым поездом.

Ладно, пусть разбирается со своей родней сам. Не в первый раз я порадовалась тому, что у меня никого нет, и закрыла лицо руками. Я понимала, что пора уходить, но от усталости не могла сдвинуться с места.

— Не расстраивайтесь, дорогая! — заверила меня Дафна, проводив Ганеша. — По-моему, вы вели себя героически.

Я поблагодарила ее, но сказала, что чувствую себя неудачницей.

— У меня была только одна цель: добиться справедливости для Алби. Ну и еще я хотела найти пропавшую девушку. И ведь я нашла ее! Но справедливости для Алби как не было, так и нет! И главное, они упустили Мерва.

Дафна вздохнула и села рядом со мной за стол.

— Фран, все как-нибудь образуется. Дайте полиции шанс. Они ведь только что вернули девушку. Не сомневаюсь, они проведут следствие очень тщательно. — Уже не с такой уверенностью она продолжала: — Они непременно выяснят, что случилось с вашим знакомым, Алби.

— Полицейским нужны доказательства, а их нет, — ответила я и с трудом встала, потому что боялась, что если не уйду сейчас же, то засну прямо за столом. Я извинилась за то, что доставила Дафне столько хлопот, и поблагодарила за суп.

— Чушь! — отмахнулась Дафна. — Я очень рада, что вы живы, и это главное. Вы уверены, что сегодня не хотите переночевать у меня? Если надо, я мигом постелю…

— Спасибо, но ведь мне только и надо, что спуститься на несколько ступенек вниз! — напомнила я.

Она проводила меня к выходу и распахнула парадную дверь. В прихожую ворвался порыв холодного воздуха, стряхнув с меня пелену усталости. Улица купалась в тусклом свете фонарей и была пуста… нет!

Она не была пуста. Напротив, на тротуаре, мы увидели необычайное зрелище.

К нам двигались две фигуры. Двигались они как-то беспорядочно, как если бы спорили друг с другом. В более высоком, который тащил второго, я сразу узнала Ганеша. Его спутник, ниже ростом, что-то ворчал и двигался как-то боком, по-паучьи. Его было почти не видно под кучей тряпья, перевязанной посередине бечевкой. На голове у спутника Ганеша был вязаный шлем «балаклава», а к груди он прижимал какой-то сверток. Парочка приблизилась к крыльцу.

— Фран! — взволнованно закричал Ганеш. — Я нашел его! То есть он сам нашел меня! Он ждал меня у магазина!

Движущаяся куча тряпья вышла из-за спины Ганеша, и на нее упал свет из прихожей Дафны.

— Боже правый! — прошептала Дафна, когда в ноздри нам ударила струя вони.

Так могло пахнуть только от одного человека.

— Джонти! — вскричала я. — Я… мы думали, что вы умерли!

— Умер? — Он презрительно фыркнул, чихнул, откашлялся и сплюнул на землю.

Ганеш издал испуганный вскрик и поспешно отскочил.

— Если я еще не помер, — прохрипел Джонти, — то только потому, что я везунчик. Я выбрался, да. Бежал, как в жизни не бегал! Они возились со стариной Алби, потому и не успели меня схватить. Я сбежал и вот до сих пор держусь.

Он поднялся на ступеньку, ближе к нам, по-прежнему прижимая к себе мешок со своими разномастными пожитками. Дафна поспешно отступила.

Джонти посмотрел на меня. Я впервые увидела его лицо. В грязном вязаном шлеме оно напоминало обезьянье — все в глубоких морщинах, с седыми бакенбардами. Маленькие, налитые кровью глазки свирепо буравили меня. Говорил он, брызжа слюной; судя по всему, зубов у него во рту почти не осталось.

— Давай скажи ей! — велел стоящий сзади Ганеш. — Объясни, почему ты вернулся!

Джонти покосился на него со смесью удивления и неодобрения на лице.

— Конечно, я вернулся, как только можно стало. Ведь он, Алби, был моим приятелем. Я не мог ему помочь. Не мог ничего сделать, чтобы спасти его, но я хочу, чтобы с ним поступили по справедливости. Ради его памяти… вроде так. — Он оторвал одну руку от свертка и ткнул в меня желтым, прокуренным пальцем: — Ты благодетель человечества, вот ты кто. Ну, делаешь кому-то добро. Иди и передай копам то, что я сказал ему! — Джонти через плечо показал большим пальцем на Ганеша.

— Да, я знаю, что вы мне сказали! — пылко воскликнул Ганеш. — Но я хочу, чтобы вы сами рассказали все Фран!

— Ну, тогда ладно. — Джонти снова откашлялся; я с ужасом ждала, что он снова сплюнет. Но он, оглядевшись по сторонам, видимо, решил, что здесь не место, и просто начал: — Когда в ту ночь вы нашли меня на крыльце, я сказал вам, что жду, когда объявится старый Алби, так? Я в самом деле ждал его. И он появился — чуток попозже, уже после вас. Принес бутылку виски. Пол-литра «Беллз». Он сказал, что видел вас обоих и вы хотели, чтобы он назавтра пошел с вами в полицию. Вы хотели, чтобы он рассказал, что видел — о том, как на улице похитили девушку. Он сказал, что договорился встретиться с барышней на вокзале Марилебон. Сказал, что вот он… — Джонти снова ткнул пальцем в сторону Ганеша, — что тот парень работает в магазинчике, где торгуют газетами, у светофора, недалеко от закусочной с печеной картошкой. Ну и вот, когда я решил, что все улеглось и больше те два типа меня не ищут, туда я и отправился.

— Он ждал меня, — подхватил Ганеш. — В подъезде рядом с магазином. Выскочил, когда я проходил мимо… Я глазам своим не поверил!

— Джонти, — прошептала я, чувствуя, что усталость совершенно прошла, — вы утверждаете, что видели, как те двое мужчин увозили Алби? Можете вспомнить, как они выглядели… можете их опознать?

— Да ведь я это вам и толкую, верно? — Джонти раздосадовала моя непонятливость. — Конечно, я хорошо разглядел тех двух типов. Ну да, они схватили старину Алби у меня на глазах. Один — такой здоровяк, весь бледный, волосы белые. Как ходячий кусок сала. Второй ростом пониже и такой чернявый, в кожаной куртке, какую носят мотоциклисты. Они подъехали в старой «кортине». Видно, не рассчитывали, что Алби будет не один. Алби стал вырываться и кричать. Они вдвоем с трудом справились с ним. Пока они запихивали его в машину, я смотался. Помню ли я их? Да я их никогда не забуду!

Я готова была расцеловать Джонти, но не стала — из-за запаха. Но могла бы.

Мы не собирались повторять с Джонти ту же ошибку, которую совершили с Алби. Теперь, когда он сам пришел к нам, мы не хотели его отпускать. Вот почему мы снова отправились в полицейский участок.

Там нам не слишком обрадовались. Дежурные крутили носом и жаловались на ужасную вонь. Но когда нам удалось втолковать им, в чем дело, они сразу засуетились.

Когда я наконец снова вернулась к себе домой, было час ночи. Я упала на диван и проспала до следующего полудня.

Глава 18

Разбудил меня звонок в дверь. Я вздрогнула и не сразу сообразила, где я, потом высунула голову из-под одеяла, покосилась на будильник и увидела, что уже час дня.

Кто-то стоял за окошком и стучал в стекло. Я надеялась, что ко мне пришел не Парри. Я не могла себя заставить иметь дело с полицией, даже если мне пришли сообщить, что схватили Мерва. Одну ужасную секунду я подумала: вдруг ко мне все-таки явился Мерв, пылающий жаждой мести? Но вряд ли он стал бы вежливо стучать. Скорее он бы разбил окно кирпичом. Приковыляв к окну, я увидела Ганеша, который подавал мне знаки.

Я впустила его. Он принес пластиковый пакет; когда он поставил его на пол, внутри что-то звякнуло.

— Забежал посмотреть, как ты, — пояснил он. — В мой обеденный перерыв, — с видом мученика добавил он.

Я сказала, что чувствую себя отлично. Только голова побаливает и есть хочется.

Ганеш достал из пакета большую плитку молочного шоколада.

— Это прислал Хари — он очень рад, что ты жива. — Сумку он подпихнул ногой. — А я достал это из морозилки. Полдюжины упаковок холодного чая. Тебе полезно. Я поставлю их к тебе в холодильник.

Я слышала, как он грохочет в кухне и возле холодильника. Вернувшись, он объявил:

— У тебя есть только банка томатного супа и кусок черствого хлеба! Если хочешь, могу подогреть суп и сделать тебе тост.

Я попросила его похозяйничать у меня в кухне, пока я приму душ. Чуть позже, разделив пополам суп, который мы запивали холодным чаем и заедали на десерт квадратиками молочного шоколада, мы сидели за столом. Ганеш сообщил, что о моем героизме уже известно всему кварталу.

— Хари постарался, — усмехнулся он. — Так что теперь ты — местная знаменитость!

— Вот Парри-то обрадуется, — заметила я. — Ты, наверное, не в курсе — взяли они Мерва?

— Нет, но возьмут. Его здесь все знают — он местный хулиган. Далеко не уйдет. Такие, как он, любят ошиваться на своей территории. — Ганеш уверенно кивнул и отломил еще дольку шоколада. — Не успеешь оглянуться, как его арестуют.

Я радовалась уверенности Ганеша, но будь я на месте Мерва, постаралась бы убраться как можно дальше от Лондона. Затерявшись в сером криминальном мире любого большого города, Мерв может оставаться на свободе бесконечно долго… Не слишком приятная мысль!

— Подумать только, я сдала им всю шайку на блюдечке, — с горечью проговорила я, — а копы все равно ухитрились одного упустить!

— Они должны тебя наградить, — промямлил Ганеш, жуя шоколад. — Ведь они всем тебе обязаны!

Я положила ложку.

— Слушай, я хочу на несколько часов обо всем забыть, ладно? Мне и так придется несладко, когда дело попадет в суд. Своего я все-таки добилась. Я хотела найти Лорен — и я ее нашла. Я хотела, чтобы по отношению к Алби восторжествовала справедливость. Если повезет, теперь получится и это, ведь Джонти объявился.

Ганеш хлопнул себя по лбу, как будто вспомнил что-то важное.

— К нам в магазин заходил твой шотландец… Ну, непризнанный гений, — сказал он. — Просил тебе передать… — Ганеш сунул руку в карман и достал конверт из оберточной бумаги.

В конверте лежало двадцать фунтов и записка, в которой Ангус обещал заплатить оставшиеся десять, когда они у него появятся.

— Учти, это имеет юридическую силу, — сказал Ганеш, читавший записку вверх ногами. — Вроде долговой расписки. Пусть платит! Ты свои деньги честно заработала.

— Он заплатит, — кивнула я. — Парень честный.

— А ты слишком доверчива, — нравоучительным тоном заметил Ган.

— Я? Я никогда больше никому не буду доверять. Особенно после того, через что мне пришлось пройти. Но Ангус мне заплатит. Если нет, я достану Куряку Джимми, и Джимми заставит его заплатить.

— Знаешь, — сказал Ганеш, — я в самом деле не советую тебе больше заниматься чем-то подобным. По-моему, работать натурщицей не очень прилично.

Я объяснила, что все было более чем прилично. Но больше я свои услуги предлагать Ангусу не намерена. И не потому, что вдруг стала ханжой или хочу вначале получить плату за первый опыт. Я не сомневалась, что Ангус мне заплатит; просто страшно было даже представить, что он придумает в следующий раз.

Беззаботно заявив Ганешу о том, что мне хочется на время обо всем забыть, я немного покривила душой. Я понимала, что очень скоро, когда Страттон и ее сообщников будут судить, мне предстоит давать показания. А еще я кожей чувствовала, что меня ждет еще одна встреча с Винни Сабо. Конечно, мы с ним так или иначе увидимся в суде, но он вряд ли захочет так долго ждать. К тому времени, как дело попадет в суд, будет уже поздно. Он объявится раньше. И все равно я не ожидала, что он появится так скоро.

Он явился в тот же день, почти сразу после ухода Ганеша. В половине третьего я стояла в кухне и мыла суповые миски, когда в мою дверь снова позвонили. Я осторожно посмотрела в окошко, боясь, что уж на этот раз точно явился Парри, но увидела Сабо, который переминался с ноги на ногу перед моей дверью. Мне показалось, что я бы все-таки предпочла Парри.

Здоровяка шофера я не заметила. Наверное, он ждал неподалеку, у машины. Я открыла дверь.

Сабо ворвался внутрь, потирая руки. Венчик его волос стоял дыбом, как нимб, вокруг лысой макушки.

— Моя дорогая! — преувеличенно заботливо вскричал он. — Как вы себя чувствуете?

Я ответила, что чувствую себя хорошо.

Сабо по-прежнему переминался с ноги на ногу и неуверенно озирался по сторонам:

— Вы одна? Я надеялся, что мы поговорим с глазу на глаз…

Я ответила, что одна, и вежливо предложила ему присесть. Его суета действовала мне на нервы.

Сабо сел на краешек моего синего дивана и показался совсем уж карликом. Я впервые заметила, что и ноги у него были крошечными, как у женщины; они были обуты в начищенные до зеркального блеска черные туфли с острыми носками и явно со скрытыми каблуками. Судя по всему, сшиты на заказ и очень дорогие.

Моему гостю было так не по себе, что мне пришлось самой начать беседу.

— Как Лорен? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал нейтрально.

— Ах… постепенно приходит в себя. Для нее произошедшее стало ужасным испытанием… — Он поморгал глазами. — Насчет условий, в которых ее содержали… в которых вы ее нашли. Я, конечно, несказанно благодарен вам за то, что вы нашли ее! Не могу выразить, насколько я вам благодарен. Но… видите ли… мне кажется, что произошло недоразумение. Я имею в виду…

— Вот как? — холодно спросила я, догадываясь, что сейчас последует.

— Все вполне объяснимо, — затараторил Сабо. — Вчера вам пришлось много пережить, и когда полицейские наконец приехали в то здание, где держали вас, вы не в состоянии были мыслить здраво. Возможно, в результате вы что-то не так поняли.

— Я была не в состоянии мыслить здраво? — возмущенно перебила его я. — Да я вернула вам вашу драгоценную Лорен!

Сабо вскинул вверх обе руки ладонями наружу:

— Дорогая, дорогая! Я ни в чем вас не обвиняю! Нет-нет, я не считаю вас в чем-то виноватой, поверьте мне, пожалуйста! Никоим образом я не осуждаю вас, ни в малейшей степени! Без вас я бы не получил мою девочку. Простите меня, если я неудачно выразился. Начну сначала. Позвольте мне все изложить по-другому. Да, вам силы духа не занимать. Но Лорен… Она ведь долго пробыла в заточении на милости тех подонков и в результате была смущена и напугана. Она могла сказать вам кое-что… одним словом, не совсем правильно.

— Имеете в виду — насчет того, что им с матерью пришлось спасаться в приюте? — уточнила я.

Уголки его губ напряглись; лицо побелело.

— Бедная девочка сама не знала, что говорила; можете считать, что она бредила. Ее ведь похитили, вырвали из привычных условий… С ней плохо обращались, она голодала. Вы не должны обращать внимания ни на ту историю, ни на остальное, что она, возможно, сказала относительно ее отношений с двумя негодяями, которые держали ее в заточении.

— Слушайте, — не выдержала я, — вам надо выяснять отношения с ней, а не со мной.

— Но ведь только от вас полиция слышала эти… эту нелепую историю! Они изводят меня неприятными вопросами, что для человека в моем положении весьма неудобно. Вам в самом деле не следовало повторять полицейским то, что наговорила моя бедная девочка. Во всяком случае, не посоветовавшись вначале со мной. И самое главное, вы, как мне кажется, ошибаетесь в одной очень важной подробности. В ваших показаниях я заметил одну явную ошибку, которую необходимо безотлагательно исправить.

— Какую ошибку? — спросила я.

— Ключ! Вы сказали, что ключ от комнаты, в которой держали мою девочку, был вставлен в замок изнутри. Но совершенно очевидно, что он был снаружи и вы, повернув его, отперли дверь — и нашли ее.

— Нет, — ответила я. — Лорен открыла дверь изнутри и, если угодно, сама нашла меня.

Сабо перестал дергаться и холодно, негромко сказал:

— Это невозможно.

— Мне очень жаль, — возразила я, хотя мне снова стало его жаль. Ему трудно было смириться с унижением после того, как правда выплыла наружу. Не то чтобы у меня были причины по-настоящему жалеть его, но все мы время от времени совершаем поступки, которых потом стыдимся. Допустим, и Винни стыдится — правда, в последнее мне верилось с трудом. И все же мне казалось, что и он достоин хотя бы толики жалости.

— Вы ошиблись, — продолжал он так же тихо и холодно. — Вы ударились головой. По словам Лорен, когда она вас увидела, у вас все лицо было в крови.

— Я ударилась о дверь носом и подбородком, — возразила я. — Сотрясения мозга у меня нет, если вы это имеете в виду. Я отлично помню, что именно я видела, что делала и что сказала мне Лорен.

Сабо выпрямился и, глядя на меня своими серыми глазками-камешками, ровным тоном произнес:

— Я хочу, чтобы вы изменили свои показания.

Я возразила, что не могу этого сделать, даже если захочу. Я уже подписала протокол.

— Полицейские проявили халатность, — ответил Сабо. — Прежде чем допрашивать вас, они должны были показать вас врачу. Несмотря на вашу уверенность, мне кажется, что у вас все же сотрясение мозга и вы многое путаете. Да, так и есть. Все вполне очевидно. Никто не станет вас ни в чем упрекать, если вы вернетесь в участок и скажете, что все еще раз обдумали и хотите уточнить свои показания. Если нужно, я пришлю врача, который подтвердит, что вчера ночью вы получили черепно-мозговую травму и, следовательно, ваши показания не могут быть доказательством на суде. Полицейские даже не имели нрава допрашивать вас до того, как…

— До того, как вы решили поболтать со мной? — перебила его я.

— До того, — невозмутимо продолжал Сабо, — как вы не выспались хорошенько и у вас не появилось время все как следует обдумать.

Голос его окреп.

— Я не могу допустить, чтобы обо мне поползли нелепые слухи. По меньшей мере ваши обвинения можно назвать надуманными и странными. В худшем случае это клевета. Я не могу этого позволить. Я известный бизнесмен. У меня есть друзья не только в Манчестере, но и среди всех производителей гобеленовых тканей. Меня уважают. У меня есть влияние, связи в местном правительстве — а там сидят важные люди. Если ваши слова станут достоянием гласности, они причинят мне вред, большой вред. Я лишусь своего положения, уважения… Мне конец!

Он тяжело дышал, голос у него дрожал. Глаза наполнились слезами. Смахнув их, он продолжал, наклонившись ко мне:

— Пора положить конец домыслам. Я приехал к вам, чтобы все прекратить, и я положу этому конец! — Помимо слез, глаза его блестели от пугающей целеустремленности.

Я с трудом удержалась, чтобы не сжаться; мне удалось выдержать его почти маниакальный взгляд. Теперь я сама себе удивлялась. Неужели всего несколько минут назад мне вдруг стало его жалко? Он просит, чтобы я дала ложные показания. Не для того, чтобы оградить Лорен от обвинения в сговоре, призванном сбить со следа полицию или вытянуть деньги из приемного отца… Нет, он боялся за себя, за свою репутацию, за положение в обществе, за деловые связи, за уютные маленькие сделки с влиятельными друзьями и за свою самооценку!

— Даже не думайте, — отрезала я. — Оказывается, Ганеш прав. На Лорен вам наплевать. Вы заботитесь только о себе. Хотите держать ее при себе, дома, где сможете следить за ней и дальше. А может, выдадите за Копперфилда, что почти так же безопасно для вас. Вы ей не доверяете и боитесь ее. Вы настоящий домашний тиран, жалкий маленький садист!

Рот у него перекосился. Слезы моментально высохли. Мне даже показалось, что он хочет меня ударить. Но Сабо, видимо, решил зайти с другой стороны, прибегнуть к способу, который в прошлом неизменно приводил его к желаемому результату.

Он сунул руку в нагрудный карман и шелковым голосом произнес:

— Если ваша несговорчивость связана с деньгами…

— Нет, не с деньгами! — отрезала я.

Сабо тут же замахал руками и поспешил перефразировать свое предложение:

— Я хотел сказать, что собирался предложить вознаграждение тому, кто наведет нас на след Лорен. Я бы непременно так и поступил, если бы полиция не запретила мне предавать дело огласке. Вы наверняка знаете, что награду назначают довольно часто, что вполне объяснимо. А вы более чем достойны награды. Сумма довольно значительная.

Возможно, он способен купить справку от лучшего врача, но меня ему не купить!

— Есть и другие ценности, помимо денег, — сказала я.

Рука его упала.

— Например? — Губы его презрительно дернулись. — Мне казалось, что в вашем положении деньги играют главную роль. Что же еще?

— Честь, — ответила я. — Честь, мистер Сабо. Мой отец понимал, что такое честь. Он был честным, благородным человеком. Вот почему, хотя, возможно, вы с ним действительно были знакомы в детстве, я не верю, что он с вами дружил.

Он беззвучно открывал и закрывал рот. В глазах его мелькнула такая ярость, что я подумала: он вот-вот бросится на меня. Я даже стала озираться по сторонам в поисках подходящего оружия, которое могло бы его сдержать. Но Сабо просто встал.

— Вижу, вы истинная дочь своего отца, — грубо заявил он, отбросив всякое притворство. — Бонди иногда бывал настоящим дураком.

Он развернулся и ушел, а я смотрела ему вслед, понимая, что нажила себе врага. К сожалению, тут уж ничего не поделаешь. Невозможно пройти по жизни, не наступив на несколько больных мозолей. Я надеялась, что как следует оттоптала мозоли Винни Сабо, спрятанные в туфельках, начищенных до зеркального блеска.

Несколько следующих дней прошли без событий, чему я была только рада. Впрочем, эти дни были очень оживленными. В Хай-Уикеме назревал очередной семейный скандал; Ганешу пришлось ехать туда и успокаивать родственников. Поэтому мне пришлось помогать Хари в его магазинчике. В его глазах я по-прежнему была овеяна славой; Хари ужасно обрадовался, когда я согласилась поработать у него. Он рассказывал обо мне всем, кто заходил к нему. Его неумеренные похвалы ужасно смущали меня. Конечно, расхваливая меня, он и о себе не забывал. Местные жители толпой валили в его магазин, чтобы поглазеть на меня, и заодно прикупали что-нибудь ненужное.

Хари ужасно жалел, когда наступил последний день моей работы. В восемь часов, после закрытия, он пригласил меня к себе на чашку чая и принялся подробно, со вкусом, рассказывать мне о своих многочисленных хворях. Хари оживлялся, когда говорил о болезнях. Я пришла к выводу, что это для него своего рода хобби. Наверное, Ганеш не слишком поощряет подобные разговоры, но во мне Хари обрел благодарного слушателя, поэтому я получила полный отчет о том случае, когда он упал с лестницы, расставляя товары на верхней полке, и сломал два ребра. Бедный Хари, похоже, обладает способностью притягивать к себе несчастья.

Я ушла от него почти в девять. Время было непонятное — сумерки, но еще не совсем стемнело. В такой час зрение иногда подводит: кажется, что еще светло и почти все видно, а это не так. Когда я повернула на свою улицу, мне показалось, что я заметила какое-то движение у соседней двери. Людей на улице было сравнительно немного, но сейчас кое-кто возвращался с работы. В общем, я не стала глазеть на соседний дом. И все же в моей голове, видимо, прозвенел тревожный звоночек, потому что я остановилась на верхней ступеньке лестницы, ведущей в мою квартиру, и огляделась по сторонам.

Обычно я не глядя сбегала вниз, поступи я как всегда, мне пришлось бы плохо. А может быть, на меня как-то повлиял полный трагических подробностей рассказ Хари о падении с лестницы. В общем, шагала я осторожнее чем обычно.

И все равно я чуть не упала, зацепившись за что-то, потеряла равновесие, и целую ужасную секунду мне казалось, что сейчас упаду с лестницы лицом на бетонный пол. Мне с трудом удалось ухватиться за перила. Вцепившись в них обеими руками, я нашарила точку опоры. Хотя фонари на улице горели, в моем подвальчике было совсем темно. Нагнувшись, я нащупала пальцами проволоку, натянутую над второй ступенькой. Умно! Поскольку совсем недавно я подстроила такую же ловушку Базу на берегу канала, недолго гадала, кто решил мне отомстить. Мерв по-прежнему ошивался поблизости. Ганеш снова оказался прав. Несмотря на то что его искали, на своей территории Мерв чувствовал себя в большей безопасности. Я бросила взгляд на улицу. Может, он до сих пор прячется у соседнего дома? Хочет позлорадствовать? Нет, скорее всего, опять улизнул, пока я разматывала проволоку…

Я поднялась на крыльцо и позвонила Дафне:

— Не волнуйтесь, пожалуйста, но мне нужно позвонить в полицию.

На сей раз они примчались почти сразу же. Парри, правда, не было; похоже, у него был выходной. Но те стражи порядка, которые ко мне приехали, знали и обо мне, и о Мерве. Они обыскали всю улицу, но Мерв успел смыться. Один из них вернулся к машине и передал приметы Мерва по рации, а второй тщательно осмотрел мою квартиру и только потом позволил мне в нее войти.

Дав нам понять, что он по-прежнему рядом и способен к активным действиям, Мерв свалял большого дурака. Стражи порядка поняли, что Мерв прячется где-то поблизости. После того как один из приехавших ко мне полицейских отдал нужные распоряжения, к дому матери Мерва послали наряд.

Трудно было представить, что у Мерва имеется любящая мамаша. Судя по всему, он и раньше отсиживался в ее доме. Полицейские уже наведывались к ней, но она заявила, что знать ничего не знает. Но теперь стражи порядка вернулись с ордером и, естественно, нашли сыночка. Он собирал вещички с явным намерением слинять. Но полиция нагрянула до того, как он успел сбежать, и Мерв попал в ловушку.

Милая старая мамочка забаррикадировала парадную дверь, а сама высунулась в окно верхнего этажа и осыпала полицейских оскорблениями и предметами кухонной утвари, пытаясь отвлечь их внимание на себя и дать своему чудесному мальчику уйти черным ходом. Но полицейские уже ждали его, так что мамочка напрасно пожертвовала своими антипригарными сковородками.

Позже Джонти опознал Мерва и База. Поняв, что их видели, негодяи быстро раскололись. Каждый из них обвинял во всем другого, а вместе они дружно обвиняли Джейн Страттон.

Ко мне снова наведался Парри. Он сообщил, что полицейские провели обыск в квартире Страттон, которую он назвал «настоящим будуаром». Самое сильное впечатление на него произвели шелковые простыни и белые пушистые ковры на полу.

Кроме того, обыскали и жилище База. Я не удивилась, узнав, что он обитал в единственной грязной комнатке, заваленной до потолка коробками из-под дешевой еды и женским нижним бельем.

— Трусики, — произнес Парри со смаком. — Сотни пар! Должно быть, он воровал их с веревок, на которых сушится белье. Нам пришлось раздобыть множество коробок, в которые их запихали; они заняли весь салон патрульной машины! Мы не можем предъявить ему обвинение в краже, так как не можем доказать, что он их украл. Ни одна дама не жаловалась на потерю трусиков, и вряд ли кто-нибудь явится их опознать. У вас ничего не пропадало из белья, а? — Сержант с надеждой поднял лисьи брови.

Я сказала ему, что у меня нет веревки для сушки белья — во всяком случае, на улице, — и наивно спросила:

— Зачем ему столько?

— Он их коллекционирует, — ответил Парри. — Ну, как, бывает, коллекционируют кукол в национальных костюмах или старые футбольные программки. А он коллекционирует дамские трусики.

Кажется, сержанту такое хобби казалось вполне нормальным; его слова многое поведали мне не только о Базе, но и о самом Парри.

По-моему, никто не удивился, когда Лорен Сабо в результате не предъявили никаких обвинений. Винни нанял врача, крупного специалиста, который, получив солидный гонорар, объявил, что за время, проведенное в обществе похитителей, разум у бедной девушки слегка помутился. Согласно официальной версии, злодеи внушили ей, что действуют из благородных побуждений, и она во всем с ними согласилась. В заточении она жила словно в страшном сне… Сабо отправил ее в дорогую швейцарскую клинику для восстановления здоровья; на суде она не выступала. Адвокат лишь зачитал ее показания. Надеюсь, она не забыла прихватить с собой в Швейцарию горные лыжи.

Насколько мне известно, Лорен и ее отчим по-прежнему живут одной семьей. Представляю, как Сабо пытается купить ее хорошее расположение и молчание бесконечными подарками. Он боится, что она уйдет, но и жить с ней в одном доме тоже опасается. Лорен молча кружит вокруг него, как акула, которая только и ждет, как бы броситься на него и разорвать в клочья, хотя злость и горечь разъедают ее саму изнутри. Для такого рода отношений даже придумали хороший термин: взаимоуничтожающие.

Я купила две «ленты Алисы», одну из черного бархата, а другую из розового атласа, положила их в упаковочный пакет, адресовала Саманте и отнесла в приют. К нему я подходила с осторожностью, помня об унижении, какое перенесла там в прошлый свой визит. Но на сей раз мне все улыбались, потому что весть о моей роли в спасении Лорен сделала меня своего рода местной знаменитостью. Я понимала, что моя слава скоротечна, но решила воспользоваться ею, пока можно. Мириам даже угостила меня кофе и показала вырезку из газеты, посвященную моим подвигам.

— Как приятно для разнообразия узнавать хорошие новости! — воскликнула она. — Хорошими новостями нас ведь не балуют…

Мириам сообщила, что Саманты и ее мамы сейчас в приюте нет, но обещала сохранить мой подарок до их возвращения.

— Потому что они непременно вернутся, — с тоскливой уверенностью подытожила она.

Ангус заплатил мне десять фунтов через две недели. Я не сомневалась, что он заплатит, сообщила об этом Ганешу и напомнила о своей уверенности в Ангусе. Ганеш упрямо возразил: Ангус из тех, кто с радостью отдаст тебе последнюю пятерку, а потом попытается занять у тебя последнюю десятку.

— Потрать деньги поскорее, — посоветовал он, — не то он возьмет их у тебя взаймы!

Из-за всех треволнений и из-за того, что я очутилась в центре громкого дела, мои фотографии, сделанные на фестивале искусств, попали не только в местные газеты, но даже в «Стандард» и в два общенациональных таблоида.

И все-таки, несмотря на то что я приобрела такую славу, работу натурщицы мне больше не предлагали. Насколько мне известно, никто не проявил интереса и к творчеству Ангуса. По утрам он по-прежнему моет пол в закусочной Куряки Джимми.

Мир еще не готов к встрече с нами.

Примечания

1

«Великолепная пятерка» — серия детективов для детей английской писательницы Энид Блайтон. Первая книга вышла в 1942 г., последняя — в 1963 г. Герои книг — четверо подростков и пес.

2

Ирвинг Джон Генри (1838–1905) — знаменитый английский трагик.

3

Галерея Тейт — художественный музей в Лондоне, самое крупное в мире собрание произведений английского искусства.

4

Галерея Хейворд — художественная галерея, расположенная в центре Саутбэнк в Лондоне, специализируется на работах современных мастеров.

5

Бечевник — сухопутная дорога вдоль берега водного пути (реки или канала), предназначенная для буксирования людьми или лошадьми судов на канате, называемом бечевой.

6

Сенотаф — обелиск в Лондоне, где ежегодно проходит официальная церемония возложения венков в память погибших во время двух мировых войн.

7

Кармен Миранда — бразильская и американская певица и актриса (1909–1955). В одном из мюзиклов выступала в шляпе из фруктов, прославившейся во всем мире.

Content

Энн Грэнджер
«В дурном обществе»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Примечания