Расулзаде Натиг

Душенька

Натиг Расулзаде

Душенька

Смерть его бродила поблизости в пошлой сиреневой курточке, а он и не подозревал, рассеянно каждый раз при встрече глядя ей в лицо. Каждый день почти и почти в одно и то же время он встречал молодого человека на одном и том же месте, на углу детской поликлиники и, не обращая на него особого внимания, проходил мимо ощущая едва уловимое неприятное чувство от его потерянного вида, расхлябанной, неуверенной походки, будто с каждым шагом парень решал для себя непростую задачу: туда ли он идет, и главное – от его безвкусной, пошлой курточки до того короткой, что создавалось впечатление, что она не его, украдена или выпрошена у человека гораздо более мелкого. И явно неприятна была аура, исходившая от парня, и у него появлялось почти физическое, противное ощущение, будто он пожевал вату, как однажды в детстве. И если бы не сиреневая куртка с умопомрачительной бахромой на рукавах от плеча до локтя, он бы вообще не обратил внимания на парня – обычный прохожий, неторопливо шагающий по улице, сонно и тупо глядя перед собой, который, может быть, переел за завтраком. И никто бы глядя на этого недотепу – а именно такое впечатление производил долговязый парень – не догадался бы, что в кармане своей похабной-распохабной сиреневой курточки он носит большой охотничий нож с великолепно отточенным светлым широким лезвием и тяжелой костяной рукояткой.

Душенька уже привыкал к виду ежедневно встречаемого в одно и то же время и на одном и том же месте парня, когда однажды во вторник, в поддень парень, придержав шаг, дождавшись, когда Душенька приблизится к нему, и сам, подойдя вплотную, неожиданно вытащил нож и всадил в грудь Душеньки чуть ли не по самую рукоять. Нужно было обладать сильной рукой, чтобы так глубоко всадить нож в разжиревшую грудь Душеньки и парень обладал, но сказывалось отсутствие опыта и присутствие волнения: он убежал так и оставив нож торчать из груди жертвы; лезвие вошло в левую грудь, но не нашло там сердца, к которому стремилось. Сердце у Душеньки находилось справа. В этом отношении он представлял собой феномен, но никаких неудобств от этого не испытывал, а в детстве, благодаря неугомонному и суетливому характеру своей покойной матери, был не раз обследован различными кардиологами, в один голос признавшими его вполне здоровым и даже здоровее здорового.

Душенька, не успев испугаться, испытал шок от удара. Потом до него дошло, что его убивают, что вот его ударили ножом, что нож торчит из его груди, а сквозь лезвие тонко сочится густая кровь, которую Душенька за свою жизнь еще никому не жертвовал и никогда не донорствовал. Трусливая мысль как молния ожгла сознание, он хотел крикнуть, позвать на помощь, позвать врача, но голоса не было, как в кошмарном сне. Он посмотрел вслед сиреневой куртке – парень, изменив походку бездельника на спринтерский забег исчезал за углом. Вот потемнело в глазах, вот, кажется, пошел дождь на улице, вот струйка крови цедится сквозь его пальцы на волю… Душенька поднялся по трем ступеням детской поликлиники, возле которой его убивали, вошел, толкнув дверь, до смерти напугав пожилую санитарку, истошно завопившую в глубь поликлиники, и глубь эта стала моментально рождать людей с перепуганными лицами, одного за другим. И когда она завопила, Душенька упал, потеряв сознание.

На этот раз Смерть, впервые покусившаяся на рыхлую, безалаберную жизнь Душеньки, видимо, из-за недостаточной изученности объекта, промахнулась, что с ней редко бывало. Он только почувствовал ее холодное, зловонное, как сибирский нужник дыхание, но тут она отошла, стала поодаль, словно выжидая и уставившись на него слепыми глазницами, а немного погодя и вовсе исчезла, очевидно поняв, что тут сегодня ловить нечего – добыча ускользнула. Он напряженно всматривался в жуткий оскал с ожидающим выражением и, наконец-то, перевел дыхание. Все это время ему, пребывающему в бессознательном состоянии, оказывали первую помощь в детской поликлинике: вытащили нож из груди (детский хирург), фонтан крови забивший при этом заставил слабонервную пожилую санитарку грохнуться в обморок, так что часть помогавших переключилась на нее, остановили кровь, обработали рану, перевязали (медсестры), одним словом – оказали квалифицированную первую помощь, к тому времени подоспела «скорая» и оказала вторую и окончательную, после чего, ему, пришедшему в чувство дали выпить сладкого чаю с разведенным медом, для восстановления сил и увезли. На носилках он все слабо вертел головой, желая убедиться, на самом ли деле она покинула его окончательно. И убедился. Смерть убралась.

Под мостом Мирабо тихо Сена течет

И уносит нашу любовь

Все-таки недельку пришлось Душеньке проваляться в больнице, и было время все обдумать, и основной вопрос был: почему именно он? Откуда взялся этот незадачливый убийца в жуткой куртке, с которым, как с глухонемым уже несколько дней бьется следователь, пытаясь хоть что-то выяснить? Ведь он, Душенька не знаменитость, убив которую можно прославиться, и денег при себе у него в день нападения не было, ну, самая малость, да и попытки ограбления не установлено, и месть тоже вроде бы исключается – Душенька впервые видел этого парня, то есть, мельком видел много раз, как обычного прохожего, как многих других прохожих на улице, но знаком не был, совсем не был знаком, он и следователю так сказал. Так почему же? Каковы мотивы?

В малозаселенной палате (ввиду резкого неофициального подорожания медицинского обслуживания вопреки объявлениям в фойе больницы о бесплатных услугах со стороны медперсонала) он невольно стал вспоминать всю свою сорокадевятилетнюю жизнь, благо делать больше было нечего.

Вот ему шесть лет. Они живут в маленькой полуподвальной квартирке с крупными толстыми решетками на уличных окнах. Он часто сидит на подоконнике и смотрит на тихую улицу, бедную событиями. Огромный платан перед их окнами раскинул свою густую крону, застя свет жильцам на втором этаже обильной листвой на тесно расположенных ветвях, на одной – примитивные качели: доска, привешенная на веревках. Часто между ним и соседскими детьми вспыхивали конфликты – кому и сколько кататься на этих качелях. Дети – два брата и их младшая сестра, его ровесница. Им было легче обижать его, хотя он и старался не давать себя в обиду, действуя больше хитростью, чем силой, ябедничал, стараясь оградить себя от расправы, но все равно оставался проигравшей стороной, и часто ком бессильной злобы вставал в горле, слезы закипали, готовые ринуться вниз по щекам под пытливыми, садистски-выжидательными взглядами вражеской стороны, уже улыбавшейся, уже злорадствующей (и даже девочка, и в особенности – она, что было особенно обидно), уже готовой праздновать победу. Тогда он бежал жаловаться их матери. Но каждый раз сталкивался с грубым нежеланием понять и необъективной защитой агрессоров. Тогда он бежал жаловаться своей матери, и как ни странно – результат был тот же. И все это происходило под хохот и улюлюкание врагов, заранее почему-то уверенных, что он ничего не добьется своим плаксивым ябедничанием. Его мать никогда не вмешивалась в детские конфликты, хорошо зная, как они в их богоспасаемом малокультурном пролетарском квартале легко перерастают во взрослые. Она хотела, чтобы сын научился стоять за себя, но примера не подавала. Злость душила его… В дальнейшем улица научила его надеяться только на самого себя, на свою изворотливость, хитрость, умение приспосабливаться и подставлять другого под удар: одним словом – выживать.

Потом школа. Почему это сейчас так назойливо вспоминается? В школе было два этапа, которые сделали его пребывание в ней невыносимым. Первый этап – до третьего класса, а именно до девяти лет, когда он писал в штаны стоило его хорошенько рассмешить. Одноклассники знали про это его позорное недержание и старались вовсю, чтобы он обмочился. Он очень страдал, стараясь скрыть следы своего преступления. Именно так он оценивал эту свою слабость. А дома ожидали его настоящий скандал и расправа – позор семьи, чтобы тебя разорвало, чтобы ты ослеп, чтобы тебя… и никому не приходило в голову сводить ребенка к врачу. А после седьмого класса начались новые проблемы: по всему лицу пошли ужасные прыщи. Пора влюбляться, любить, обожать своих юных подружек, но вот досада – прыщи. Его сторонились, ни одна девочка не воспринимала его всерьез, не допускала мысли, что в этого урода можно влюбиться. А он, натура темпераментная, влюбчивая, страдал, жестоко страдал, видя как его сверстники, одноклассники гуляют с девочками, встречают и провожают их домой. Много неприятностей, позора, горечи принесли ему эти два этапа проклятой школьной жизни. Так что он и вспоминать их обычно не желал.

Срываю вереск

Осень мертва

На земле – ты должна понять —

Мы не встретимся больше

Аромат увяданья

Шуршит трава

Но встречи я буду ждать

Джахангир М., которого друзья (если только предположить, что они у него были, что у такого человека вообще могут быть друзья) ласково прозвали Джаник, что означало примерно – Душенька (так и будем называть его, ибо соответствует характеру имя: умел втираться в доверие, да и вообще – втираться), так вот, Душенька долго и можно сказать бесполезно метался по жизни аж до самых до сорока девяти лет, пока не нашел себя (с помощью дяди) в качестве заведующего в одной отдаленной от центра города маленькой аптеке. Отдаленность и нежелание быть на виду всегда соответствовали характеру Душеньки, наверное, в силу того, что сам он был весьма недалеким, а не любил быть на виду, потому как дело, или дела, или скорее – делишки, которыми он занимался очень тяжело переносили посторонний взгляд. Занимаясь поначалу мелким маклерством и выдерживая конкуренцию среди хамов и деклассированных элементов, Душенька окреп и окаменел душой, сердце его затвердело, как прошлогодние экскременты на морозе, он научился зубами вырывать то, что ему было положено и еще больше то, что было не положено судьбой, то есть, против судьбы пер, сволочь. Окружал его, начиная с юности порочный круг мерзавцев и негодяев, так как другого круга он не заслуживал, и естественно получал то, что причитается мелким, мельчайшим, невидимым глазом микробам. Урывал, значит, понемногу то тут, то там, разумеется, чужое. Не возвращал долги, не раз в связи с этим невозвращением был бит, как собака (не породистая), и так на чужом куске и вырос. Но тут уже под пятьдесят Душеньке внезапно повезло: его дядю, младшего брата отца назначили начальником Управления городскими аптеками. Душенька тут же ожил, бросил мелкие дела, страшно полюбил дядю, который довольно прохладно относился к племяннику, после того как его старший брат бросил его на попечение матери, и решил навестить дядю, которого до этого редко вспоминал. Душенька ворвался к нему в новый кабинет, расцеловал слабо сопротивлявшегося дядю, поздравил, полебезил, подумал – а не поцеловать ли руку, благо, в кабинете они были одни, но решил, что это был бы все-таки перебор и не стал.

– Дорогой дядя! – завопил Душенька так, будто его топили в болоте и только дядя начальник мог его спасти, – Поздравляю! От души поздравляю! От всего сердца! – кричал он, пугая прибежавшую на крик из приемной секретаршу истерическими нотками закоренелого психопата, – Я так рад, так рад, так рад! – по мере повторения этой оды к радости, Душенька склонялся все ниже и ниже, так что можно было подумать, что он хочет стать на колени и прикоснуться губами к причинному месту дяди.

Одним словом, вышел он от дяди, как уже было сказано, заведующим отдаленной, но оттого еще более желанной (от глаз подальше) аптеки. Аптека же была рассчитана на одного продавца и одного – извините за выражение – заведующего. В тот же день, добравшись до своего рабочего места, Душенька уволил работника, который на его беду, оказался одного с заведующим пола, и заменил его на свою давнишнюю знакомую, чтобы тут же на работе без лишних хлопот облегчаться на ней, когда вздумается. Для этого была в аптеке отдельная комнатка, маленькая, полу-кабинет, полу-склад для лекарств. Что же касается лекарств, то есть товара, то Душенька, благодаря своему прыткому характеру и умению влезать в доверие, стал лихорадочно пополнять запасы в аптеке левыми лекарствами, то бишь, незаконными (каковой была и вся прожитая жизнь его), вышедшими из употребления, просроченными, приобретая их у таких же, как он сам проходимцев за гроши, а продавая по установленной цене, в чем и преуспел в довольно короткий срок и набил мошну так, как еще ни разу не набивал. Аптека, как уже дважды было упомянуто, находилась на отшибе, и жил на этом отшибе народ простой, наивный, доверчивый, как теперь говорят – малопродвинутый. А Душенька к тому же умел искусно заговаривать зубы и наводить тень на плетень, так что благодаря своему катастрофически общительному характеру и микробоподобному умению проникать во все щели, особенно дурнопахнущие, он вскоре вскружил головы больной части населения, стал другом народа, и нуждающиеся в лекарствах, глотая сильно просроченные пилюли, не могли нарадоваться на нового заведующего аптекой. Но это было не все. Махинации, по части которых Душенька был большой мастак, как в цепной реакции тащили за собой и провоцировали новые махинации, и все они служили одной святой цели – обогощаться любыми средствами, любой ценой, так что, вскоре Душенька, которого раньше как собаку (непородистую) колотили за хронический невозврат долгов, так обнаглел, что купил себе дорогую иномарку, ни много, ни мало – новенький «Лексус». Дорогое удовольствие. Конечно, можно было довольствоваться и какой-нибудь небольшой «Тойотой», но Душенька любил пустить пыль в глаза, был непомерно тщеславным. И уже не так часто как раньше пользовался услугами готовой к услугам своей подружки и одновременно подчиненной. Познакомился с дорогими проститутками, стал душиться дорогим одеколоном, хорошо питаться в дорогих ресторанах, словом все стало у него дорогим. На себя он денег не жалел. Хотя по – разному бывало. Бывало, что жалел. Человек, кто его поймет… Один раз такой, в другой раз – совсем наоборот, черт вас поймет, человеки. В последнее время ему доставляло особое удовольствие стращать и ругать подчиненную. Он находил в этом доселе неиспытанное (никто же ему до сих пор не подчинялся, наоборот – он бывал в подчинении) садистское наслаждение. Часто ругал он ее без видимой причины, подбираясь потихоньку к своей цели, и бедная женщина, боясь, что останется без работы и средств, не перечила, не оправдывалась, покорно сносила незаслуженную брань и по первому же приказу раздвигала ноги.

Но вскоре все переменилось и вдруг, резко, будто выключили свет среди ночи в комнате, где веселая компания выпивала и играла в карты.

Смерть бродила поблизости, и Душенька, как человек трусливый и дрожащий за свою жизнь, чувствовал это, смутно, туманно, неопределенно, но слабое чувство это порой сильно беспокоило, он подозрительно оглядывался на улице – никто его не преследует? Проверял еду в ресторанах, принюхивался – не отравлена ли? Никогда не пользовался общественными туалетами – не утопят ли в нужнике вдруг выросшие из-под земли убийцы? Но порой был рассеян и беспечен до идиотизма, ругался на улице с дворничихой, поднявшей пыль своей метлой и испачкавшей ему туфли, бранил водителей, когда переходил улицу за то, что они вовремя не останавливают на красный свет, ругал киоскера за нерасторопность, что он медленно достает газету, что Душенька хочет купить, ну и прочие глупости и нелепости…

Теперь о приятном. Много лет назад попала в руки Душеньки книжка стихов, кажется, переводы с французского. Или с английского?.. Нет, кажется, с французского… В общем, точно он не помнит, но это не важно. Автора он тоже забыл. Необычное какое-то имя… тоже неважно… Зато некоторые стихи крепко, на долгие годы врезались в память. Видимо, под настроение в то время пришлось. Видимо, и у Душеньки в те далекие годы не окаменевшая еще душа воспринимала прекрасное, трепетала и жаждала пронзительных строк.

Я в чьей памяти лэ и рондели

Услаждавшие слух королев

Песнь сирены про скалы и мели

Гимн рабов и печальный напев

Тех кто счастья в любви не имели

Правда, он не совсем понимал, что означают лэ и рондели и ориентировался больше на контекст – по-видимому, что-то вроде стихов или песен заграничных, а копаться в словарях в поисках слов не в его привычках было, да и словарей он никогда и в глаза не видел, и в гробу он их видал, но ласковая и грустная певучесть слов, искусно выстроенных в прекрасном переводе невольно пленяла, как пленяют красивые мелодии в сопровождении иностранных слов, которые не понимаешь, но понимаешь, что понимать их необязательно.

Как-то под утро, когда он неизвестно отчего всю ночь проворочался в постели и глаз не сомкнул (хотя беспокойных и даже спокойных мыслей у него и в помине не было) и под утро, наконец, угомонился и задремал, он увидел в коротком сне своем какого-то неизвестного типа в короткой куртке, что во сне просто прошел мимо него расхлябанной, странной походкой, будто правая нога тянула его направо, а левая – налево; эта удручающая несогласованность членов одного и того же тела, которые должны были быть согласованы, привлекла внимание Душеньки во сне, но все было видно как сквозь туман: ни черт лица, ни фигуры, ни даже как одет он нельзя было запомнить. Проснулся он тут же, как только парень завернул за угол детской поликлиники. Похлопал глазами. Поглядел в окно, за которым только начинался рассвет и подумал: «И зачем только он мне приснился, кто он такой, какого хрена залез в мой сон?» Но через несколько минут забыл про свой сон, даже не сон – фрагмент сна и пошел помочиться и принять душ.

Но с недавних пор стали посещать его необычные, жутковатые мысли. Вдруг среди бела дня среди делишек и вполне прагматичных, деловых, меркантильных размышлений он становился вдруг недвижим, как статуя, замирал, и тут приходили мысли о смерти, чего с ним раньше никогда не случалось. Как это человек прощается с жизнью, покидает землю? Навсегда? Навсегда! Лежит под влажной землей, полной червей и всякой гадости, под тяжелой могильной плитой, и никогда ему уже не выбраться наверх, к солнцу, не пройти по улицам, не посмотреть на женщин… Никогда. Это тебе не ночь проспать, а потом проснулся, почистил зубы и – вперед. Нет, тут то страшно, что – навсегда. Навсегда! Он перекатывал это слово, пробовал его на вкус, даже вслух произносил. Страшное, нелепое слово. Навсегда. Если б можно было временно, немного полежать, а потом вернуться домой, то конечно… Вроде бы умер, исполнил, то что обязан сделать каждый нормальный человек, выполнил свой долг, ну и хватит, пора вернуться… Это еще туда-сюда, а тут ведь что страшно? Страшно, что навсегда, и ничего больше не будет… Какое, оказывается, жуткое, мерзкое слово – навсегда. Неживое, застывшее, мумия, а не слово… камень, а не слово… Но вскоре Душенька приходил в себя, стряхивал с себя эти ненужные, липкие, бесполезные мысли и продолжал то, что делал всегда.

Все-таки избавился он от старой своей пассии, которая в результате ежедневных упреков, попреков и ругательств с его стороны и в самом деле почувствовала себя виноватой (без вины), но лишаться работы ей было нельзя – на руках больная мать и дочь-школьница, которых надо было кормить. Однако, на Душеньку не подействовали ни уговоры ее, ни слезы, ни укоры, ни напоминание о двух абортах, вредных для здоровья. Прогнал. Заставил написать заявление об увольнении и – адью!

– На что я жить буду, ты подумал, бессердечный ты человек! – возмущалась она, – У меня мать больная, кто ее прокормит?.. Ей лекарства нужны, да не такие, как у тебя, что ты заставлял меня продавать, настоящие, откуда мне деньги взять?

– Это твое дело, – невозмутимо отвечал он, – сейчас тысячи людей в твоем положении, безработные. Не ты одна.

– Подлец!

– От подлеца и слышу!

– Тварь! Пользовался мной, а теперь выбрасываешь, как половую тряпку…

– От твари и слышу!

На ее освободившееся место он взял новую знакомую с длинными ногами, рыжую. С большим ртом.

Покупатели засматривались на новенькую продавщицу в аптеке, издали напоминавшую кинозвезду. И стали чаще заходить в аптеку. И если б Душенька был бы повнимательнее к людям, он бы заметил среди них порой заходившего парня в сиреневой куртке, покупавшего в аптеке лекарства. Но Душенька был внимателен только к людям, от которых он мог что-то иметь, к нужным, необходимым ему людям, кого можно было использовать, а сосунков в курточках – как собак нерезаных, на что они сдались.

Однажды у своего нового знакомого, с которым его случайно и весьма неохотно познакомили на каком-то банкете, где, кстати, он встретил и своего дядю и куда Душенька с трудом просочился с целью завести нужные знакомства в среде высокопоставленных чиновников (да и новый знакомый, человек заметный и уважаемый, не очень охотно пригласил его в гости, а только после неимоверных усилий Душеньки, пустившего в ход все свое обаяние, чтобы произвести впечатление), он, гуляя с хозяином дома по его огромной двухэтажной квартире, увидел книжные полки, тесно и аккуратно уставленные различными – новыми и старыми, среди которых было немало раритетов – книгами, подошел к ним и с искусно подделанным восхищением произнес:

– О! У вас книги!

– Да, – шутливо-виновато развел руками хозяин дома, – Я, как видите, старомоден. Люблю почитать, поваляться на диване с книжкой в руках.

– Вот именно за это вас надо внести в красную книгу, как редкий, чудом выживший экземпляр читателя, – удачно сострил Душенька и видел, как хозяин расплылся в улыбке.

– Да, вы правы, – сказал хозяин, – сейчас очень мало людей интересуются книгами. Вот взять хотя бы моих сыновей, взрослые оболтусы…

– Дай Аллах им здоровья, – вовремя перебил Душенька.

– Спасибо, – учтиво ответил хозяин и продолжал, – Говорят – зачем нам книги, если есть интернет? Не могу убедить их что…

В этот момент зазвонил телефон в кармане у хозяина, и он резко оборвал себя, достал телефон, посмотрел номер.

– Извините, – сказал он, – вы пока ознакомьтесь, я сейчас буду… – обратился он к гостю с широким жестом, словно дарил, показывая на книжные полки, видимо, сгоряча неверно угадав в Душеньке книголюба, и торопливо вышел из кабинета с посерьезневшим лицом, плотно прикрыв за собой дверь.

Душенька остался один в кабинете, огляделся: огромный, дорогой письменный стол с заманчивыми, явно не запертыми ящиками, что сразу определил он опытным глазом любителя заглядывать в чужие ящики, дорогой компьютер на специальном столике… но… хозяин мог вернуться в любую минуту, и Душенька вынужден был прервать обзор чужого кабинета и, поскучнев, обратился к книжным полкам.

Когда он рассеянно просматривал корешки книг, зевая и почесывая нос, вдруг одна маленькая книжка привлекла его внимание, он посмотрел на корешок еще раз и ему захотелось снять эту книжку с полки, но он не знал, как к этому отнесется хозяин дома. На корешке стояло имя автора и название книги: Гийом Аполлинер «Мост Мирабо». И Душенька вдруг вспомнил стихи, что читал давным-давно в юности и которые произвели на него впечатление, так что некоторые строчки он помнил, может, не так точно, как написано в книжке, тем не менее, помнил до сих пор. Вошел хозяин.

– Ну как, одобряете мою библиотеку? – спросил он широко улыбаясь, показывая ряд кипенно белых зубов и, судя по ослепительной голливудской улыбке, зубы были намного моложе своего носителя, – Здесь много редких изданий.

После телефонного разговора хозяину дома явно прибавилось хорошего настроения. Душенька почувствовал это и решил воспользоваться моментом.

– Очень одобряю, – с энтузиазмом ответил он и робко указал пальцем на желанный корешок, – Можно мне взять у вас эту на время?

Тем самым он напрашивался еще на один визит, что было ему очень даже на руку, если дело выгорит. Хозяин именно так и понял его просьбу, хитро прищурился и сказал:

– Кто-то из великих – забыл кто – говорил: тому, кто берет на время чужие книги, надо отрубать руку, а тому, кто дает свои на время – надо отрубать обе руки, – и хозяин расхохотался, давая понять, что привел цитату в качестве шутки.

Тем не менее, в противоположность сказанному, он вытащил книжку и протянул Душеньке.

– У вас хороший вкус, – одобрил он, – Это редкий, прекрасный поэт.

Душенька в тот же вечер, придя домой, перелистал книжку, отыскивая застрявшие в памяти строчки, но найдя их, разочаровался. Он ждал большего. Не было того давнего, свежего юношеского ощущения, когда сердце замирало от прочитанных строк, вбирая в себя надолго волшебные слова. Он разочаровался. Он ждал встречи со своей юностью. А юность давно прошла. И теперь он другой, совсем другой человек.

«И что я в этом нашел такого необычного? – с досадой думал он, – Стихи как стихи, да и много темного, непонятного… Ерунда!»

Слова на этот раз, обманув ожидание, не вторглись в сердце, а скользили по краешку сознания, не принося абсолютно никакого удовольствия, никакого удовлетворения.

Кстати, об удовлетворении… Опять же в далекой юности он с относительно молодыми в ту пору родителями поехал в далекую горную деревушку навестить родственников и заодно отдохнуть от умопомрачительной летней жары в городе. Тогда еще не было кондиционеров и одуряющую жару мог разогнать только ветер, которого ждали с нетерпением и часто дожидались – все-таки Душенька с родителями жили в городе ветров. Но и ветер в летний зной бывал горячим, и июльская жара стояла невыносимая. А горная деревушка представляла собой райское место в смысле прохлады, но естественно лишена была городских удобств и комфорта… Душеньке шел тринадцатый год и его уже возбуждали сексуальные фантазии и дилетантские мечты, в которых принимали участие многие из виденных им женщин вплоть до учительниц в школе – он уже в ту пору был всеяден и мастурбацией занимался неутомимо. В деревушке дети, что приходились Душеньке то ли двоюродными, то ли троюродными братьями вознамерились пристрастить его к скотоложству, на собственном примере показывая, как это надо делать, в основном, с чужими ослицами, которых в тех местах было предостаточно. Душенька попробовал, но дал осечку: то ли не понравилось, то ли не понравилось то, что был под наблюдением, а хотелось интимности в этом дурно пахнущем стойле. В результате оказалось, что паскудные мальчишки просто хотели поиздеваться над городским своим чистеньким родственником, и тут же донесли взрослым, что Душенька производил совокупление с чужой, чужой – вот, что вызывало возмущение – ослицей. Чужое. Это было табу. Можно было сколько угодно сношаться со своим крупным и мелким рогатым и безрогим скотом, но чужое… Это все равно, что украсть. Душеньку пристыдили. И родители вынуждены были с позором уехать из деревни раньше предполагаемого срока. Но этот случай наверное тоже лег в основу того, что мальчик пристрастился к чужому. Вошел во вкус чужого, не наоборот произошло, когда казалось бы бесстыжий поступок должен был послужить уроком и отвадить, а совсем напротив – став взрослым он зарился на чужих жен и прелюбодействовал с ними открыто. А с кем не мог открыто, прелюбодействовал в душе своей. Как говорил и, говоря осуждал великий классик мировой литературы. За то был избиваем неоднократно и жестоко (не классик, конечно – Душенька), и один раз даже бросаем из окна, но процесс бросания не был доведен до своего логического завершения вследствие несвоевременного появления сотрудников правопорядка, которые и остановили такое злостное нарушение этого самого правопорядка (оттого, верно, что не знали, какого паразита и мерзавца собирались выбрасывать. Если б знали – не вмешивались бы).

Но жизненный опыт, в основном отрицательный, ничему Душеньку не учил. Он по-прежнему лебезил перед сильными, издевался над слабыми, нахально присваивал чужое, не возвращал долгов, мечтал о несбыточном, предавал приятелей, целовал задницы врагам, усыпляя их бдительность, и потом этой усыпленной бдительностью пользовался, садился меж двух стульев, бил баклуши, отлынивал от работы, откладывал на завтра то, что можно было сделать сегодня, секретничал, ябедничал, пакостничал, пачкун этакий…

Удивительно, что именно у такого человека, крепко стоявшего на ногах и умевшего приспосабливаться в любой ситуации и к любым внешним условиям, как хамелеон, зубами вырывавшего свое место под солнцем, именно у такого человека вдруг появилась какая-то необычная мания – ему казалось, что кто-то должен охотиться за ним. Он мысленно представлял образ охотника, живо видел его, до того живо, что однажды, проснувшись среди ночи, увидел его, заглядывавшего в окно и пристально глядящего прямо в его, Душенькины глаза. Он топливо протер эти самые глаза, в которые незнакомец, созданный его, в общем-то убогим воображением заглядывал, но это не дало результатов, лицо прилипло к мокрому стеклу за окном со стороны улицы, на которой шел дождь и не хотело исчезать. Панический страх охватил Душеньку, и он на минуту вернувшись в свое детство обмочил постель, но теперь поводом послужил не смех, а ужас, подобно стальному обручу сковавший все его тело. И лишь после того, как Душенька стал трезво соображать и вспомнил, что живет на девятом этаже и со стороны улицы у него нет балкона, лицо тут же исчезло. Утром

врач-психотерапевт, к которому тут же ночью подсказала обратиться трусливая мысль, посоветовал пока побольше бывать на свежем воздухе и активнее двигаться. Душенька купил велосипед и стал кататься по утрам по Приморскому бульвару.

Он вообще следил за своим здоровьем, устанавливал себе режим, вовремя и калорийно обедал, ужин отдавал врагу (но что это был за ужин, Господи-и-и! собачьи слезы, не ужин), сношался по вторникам, четвергам и субботам через час после принятия пищи, но с разными представителями женского пола; но даже поправляя психическое здоровье, катаясь на велосипеде и дыша морским воздухом, он не забывал о делах и делишках, тут же на ходу приобретая новых нужных знакомых среди высокопоставленных велосипедистов. Было, конечно, много шушеры и мелюзги, но следили за своим здоровьем и уважаемые велосипедисты, многого добившиеся в этой жизни. С ними Душенька старался заводить дружбу, осторожно, не слезая с велосипеда и из уважения чуть-чуть, на пол колеса отставая, выведывал, где и кем работает и довольно ли высокопоставлен данный велосипедист. Конечно, по-настоящему высокопоставленных здесь не водилось, те опасались показываться на людях, в общественных местах, так как знали, что таких, как Душенька немало и будут приставать, но то, что было вполне удовлетворяло Душеньку. Он, надо сказать, поверхностно нахватался во всех областях, как наши современные журналисты – от политики до музыки. Говорил со знанием дела о кино. Нет, наше современное кино хромает на обе ноги. Вздыхал с сожалением. Но зато какая у нас могучая школа живописи. Называл имена. А нашей народной музыке завидует весь мир. Вот литература тоже… оставляет желать лучшего. Все поэты у нас похожи один на другого, как близнецы, не отличишь, все на одно лицо. И потом – сколько же можно!? Поэтов, как собак нерезаных, такое впечатление, что половина страны пишет стихи, а другая половина поет на различных телевизионных каналах. С ним соглашались, сдержанно улыбались его ядовитым остротам, пудовым шуткам. Он входил во вкус. Говорил, говорил, нажимал на педали. Не отставал, голубчик, так что жертве не удавалось оторваться, или хотя бы увеличить дистанцию.

Таким образом он обделывал свои делишки. Процветал, как мог процветать такой духовный лилипут. Был весьма доволен собой, то есть – едой, одеждой, сексом, умением обворожить. Но какой-то безотчетный страх время от времени поднимал в нем голову, парализовал временно все его карьеристские способности. Он старался не поддаваться этому страху. Но старался плохо и ничего в результате не получалось – поддавался все же, потому что всю жизнь привык плыть по течению и по возможности без особого труда, не прикладая рук, как говорится. Или не так говорится? Ну, ладно, уже сказано. Страхи его, как говорится, доставали. Он становился, как говорится, заторможенным и терпел убытки. С опаской поглядывал на незнакомцев, останавливающихся на улице рядом с ним и не внушавших ему доверия. На бульваре старался не ездить на велосипеде слишком близко к парапету, чтобы его не сбросили в море. В ресторане тщательно проверял мясо, разрезая его на мелкие кусочки, чтобы обнаружить в нем маленькие граммофонные иголки, что легко и незаметно проглатываются, сами проскальзывают в горло. Уже никого из блядей не оставлял, как раньше на ночь в своей холостяцкой квартире, чтобы они не зарезали его во сне. Убрал режущие и колющие предметы под замок, чтобы сам себя не зарезал, если вдруг постигнет его временное помрачение рассудка. Запирал тщательно двери на три замка, толстую стальную задвижку и цепочку. Так он жил в последние месяцы, пока не встретил молодого человека в сиреневой курточке, и как ни странно, именно на него не обращал никакого внимания, хотя встречал почти ежедневно. Может, не замечал его Душенька из-за этой яркой, вызывающего вида куртки – один из многих юнцов, старающихся привлечь внимание и поэтому внимание от него и отскакивало, а воспринимался паренек всего лишь как сиреневое пятно движущееся мимо. А кто же будет бояться пятна? Тем более – сиреневого?

Приметив его разъезжающего в «Лексусе», напряглись маленькие, еще хилые новорожденные партии, старавшиеся начать издание своей газетенки и в связи с этим ищущие спонсоров. Душеньку заловили в самый неудобный для него момент – когда он самолично, не доверяя никому, выгружал из своей машины, возле своей аптеки два ящика дорогих давно просроченных со стертыми сроками на упаковках лекарств, предназначенных специально для олухов и ротозеев, не интересующихся сроками. Он перепугался так, что чуть не выронил из рук второй ящик, когда двое с двух сторон взяли его в оборот– сразу мелькнула мысль, что это инспекторы из министерства Здравоохранения. Но не угадал и сразу успокоился. Пригласил их в свой маленький кабинетик в глубине маленькой же, но оказавшейся весьма прибыльной аптеки, в тот самый кабинетик, где он на письменном столе перепихивался со своей длинноногой сотрудницей. Двое стали давить на него, доказывая, какие огромные преимущества приобретет Душенька, если станет членом их партии, втайне надеясь в его лице приобрести дойную корову для своей партии и, разумеется, своих карманов, но тут же напоролись на вопрос, приведший их в крайнее замешательство.

– А что я с этого буду иметь? – спросил невозмутимо Душенька.

Несколько секунд длилась пауза, во время которой двое соображали.

– Что вы с этого будете иметь? – спросил, наконец, один из них, будто проверяя, правильно ли расслышал.

– Да, – подтвердил Душенька, – Что буду иметь? – и потер пальцы друг о друга, давая понять, что имеет в виду материальные блага. Конкретнее – деньги.

Тут двое пустились в привычную для людей их породы демагогию о роли гражданина, о его обязанностях, о святом долге поддерживать справедливость в стране, где проживает данный гражданин. Но говорить им пришлось недолго, так как Душенька бесцеремонно их прервал:

– Обязанности обязанностями, но лично мне больше нравятся права. И знаете что? Мне работать надо. Вот клиенты уже пришли. Девушка одна не справляется. Приходите, когда нужны будут лекарства, для вас любое достану… по сходной цене.

Что ж, выходит ничего хорошего, доброго, возвышенного не было в душе Душеньки? А была ли сама душа, или растратилась в самом начале, когда он напускал в штаны под хохот и улюлюкание одноклассников, или, весь прыщавый бывал отвергнут девушками, в которых самозабвенно влюблялся самой чистой и нежной любовью? Или со стихами Аполлинера и закончился Душенька как человек, как личность? Трудно сказать. Порой чувствовал он, что-то нахлынет такое невыразимое, что больно в груди делалось, значит, все-таки было что-то там, что скулило и плакало, призывая на помощь слезы, чтобы дать понять, что не вовсе сгинула, пропала душа.

Интересный факт из биографии, который Душенька тщательно скрывал. Когда ему было двадцать лет, он попал в лечебницу для душевнобольных. Была глубокая депрессия, закончившаяся пошатнувшейся психикой, мать не справлялась с ним, врач посоветовал отправить парня в стационар. К тому времени отец бросил их, развелся с матерью Душеньки и отбыл с любовницей, на которой в дальнейшем женился, в неизвестном, извините за выражение, направлении. Мальчик, то есть, юноша, а точнее – уже молодой человек оставался на попечении матери. Знаменитый врач-психиатр Трахтенберг предрек парню, предварительно тщательно (соответственно гонорару) обследовав и изучив его, два пути, полярно противоположные и взаимоисключающие.

– Или этот мальчик прославит вас, – сказал он матери Душеньки, – или не будет вылезать из тюрем и психушек.

Мать тяжело вздохнула, словно предчувствовала, что сын изберет второй путь, но ошиблась, так же как и светило отечественной психиатрии – мальчик избрал третий путь, про который не упомянул радикально настроенный Трахтенберг. Но тогда в сумасшедшем доме, глядя, как больной сын жадно неразборчиво пожирает принесенную ей передачу, запихивая в рот одновременно котлету и пирожное, она горько посетовала:

– Ты всю жизнь мне испоганил… всю жизнь… Чтоб ты сдох.

Сын перестал жевать уставился на мать мутным взглядом удава, начавшего переваривать проглоченное и с набитым ртом сообщил.

– Тут вчера один повесился, – невнятно пробурчал он и зажевал с новой силой, – Не углядели… Шуму было!.. Шухер стоял до небес…

Она усталым, ничего не выражавшим взглядом поглядела на него, и хоть взгляд и на самом деле ничего не выражал, кроме крайней усталости и нельзя было ничего прочитать в нем, тем не менее, он прочитал и спросил, на этот раз предварительно тщательно прожевав и проглотив:

– Что, хочешь, чтобы я тоже повесился!? А!? Хочешь!? По глазам вижу – хочешь! Мечтаешь! Обуза я для тебя, да!?

Он начинал заводиться, закипать, стал кричать, размахивать руками, разбрасывать и бить посуду, принесенную матерью, на шум прибежал санитар с одним из больных, здоровенным парнем, добровольно помогавшим санитарам за небольшие подачки во время обеда. Душеньку скрутили и повели в палату. Одно пирожное осталось недоеденным и больной, помощник санитара, уволакивая Душеньку из помещения столовой, то и дело оглядывался на лакомый кусок.

Мать сидела некоторое время опустив голову, безвольно свесив руки, не имея сил плакать, не в силах подняться и уйти. Появился давешний больной детина и заискивающе глядя на нее, спросил, показывая на пирожное огромной лапой:

– Вы не будете это кушать?

Она покачала головой.

– Берите, – сказала тихо.

Он тут же схватил пирожное, запихнул в рот целиком и благодарно кивая ей, пятясь, пошел к дверям.

Но Душенька недолго пробыл в больнице, видимо, временное помрачение обошлось без рецидивов. Потом умерла мать. Он остался один. Было ему уже двадцать семь.

И стал он с тех пор усиленно приспосабливаться к жизни, которая его окружала и трепала, и окружая, трепала и мордовала и, мордуя, окружала. В науке приспосабливаться он оказался одаренным учеником. Он, конечно, поступил и окончил институт, получил диплом, и впоследствии, когда в его стране, ставшей независимой, стали больше обращать внимание на способности и меньше на дипломы и всякие там корочки, он как раз пришелся ко двору в обществе новой формации – способностей, нацеленных на выживание у него оказалось гораздо больше, чем знаний полученных в институте. Отправив диплом и свою специальность библиотечного работника к чертям собачьим и едрене фене одновременно (это было, конечно, пародоксально – человек прочитавший всего несколько книг до своих двадцати семи лет приобретает специальность библиотекаря. Но легче всего было поступить на этот факультет, потому и поступал), он стал скитаться по жизни и по профессиям. Впоследствии он перепробовал много профессий.

Работал официантом.

Насмотревшись и поднаторев в искусстве повара в ресторане, где он работал официантом, подкопал, поклеветал на повара, поинтриговал, наябедничал, и в результате занял его место, и надо сказать с делом справлялся, готовил неплохо, вполне терпимо и сносно для такого заштатного, занюханного ресторана, где он работал.

Далее: после того, как в котле с борщем нашли старый дырявый носок (возмездие за интриги и клевету) и Душеньку прогнали в шею, он устроился в другом ресторане, в другом конце города, но теперь уже не поваром, а вышибалой – ресторан был на уровень выше и приличнее первого – то есть, охраной. Но старался не доводить возникавшие среди посетителей инциденты до криминальной крайности, чтобы не пришлось применять физическую силу, которой у него было немного. Да и трусоват был и боялся, что вместо того, чтобы он вышвыривал буянов и хулиганов, как бы эти самые хулиганы его самого не вышвырнули и не поставили бы в смешное положение.

Далее: работал помощником капитана на прогулочном катере на приморском бульваре.

Далее: на том же бульваре работал смотрителем аттракционов.

Работал в цирке, кинотеатре, на ипподроме, в аэропорту, на стоянке автомобилей, завхозом в школе и прочее, прочее.

Но все эти работы были малоприбыльные, хоть он изо всех сил и старался вытянуть из своей неудобопроизносимого и низкооплачиваемого места, как можно больше и как можно чаще. Стоит ли говорить, как Душенька обрадовался, когда его родного дядю назначили на столь высокий пост директора Аптечного Управления. Не стоит. Потому что уже говорили.

Однажды ночью приснился ему город его детства, когда было Душеньке лет пять, и дом, где они жили, и городская баня, куда водил его отец раз в неделю по субботам купаться, и хлебный магазин, в котором продавали только хлеб и только двух сортов – белый и серый, и не было там никаких булочек, пирожных, печений, чем полны сегодня современные булочные и кондитерские. Тоскливое и в то же время светлое, чудесное чувство охватило его во сне, и он заплакал; две слезинки вытекли из закрытых глаз и поползли, скатились и пропали в прожорливой подушке, пожирательнице слез. Он проснулся и попытался вспомнить строки из единственного поэта, которого знал. Не получалось. Тогда он поднялся с постели, отыскал на обеденном столе среди газет и газетенок, страницы которых были усеяны примитивными полуразгаданными кроссвордами, тоненькую книжицу, что так и не вернул хозяину (пусть ему отрубают обе руки, – вспомнил он слова хозяина книжки), потому как возможности еще раз встретиться с ним Душеньке не представилось, видимо, тот своевременно навел справки и всячески избегал Душеньку, избегал встреч и телефонных разговоров с ним, заранее зная, что на этот раз разговор закончится какой-нибудь тяжеловесной, настойчивой просьбой. И даже пожертвовал книжкой из своей библиотеки, лишь бы не видеть больше этого настырного, прилипчивого, нахального субьекта. Душенька подержал книжку в руке, включил ночник у изголовья кровати, лег и стал читать все стихи подряд. Но вскоре сон сморил его, глаза закрылись и он, уже выходя из реальности этой осенней ночи и входя в сон, подумал мельком: какое это хорошее средство для сна – стихи.

В одно время в молодости (намного позже психиатрической больницы) пристрастился Душенька к вину. Да, было и такое в его разнообразной и разноцветной, как лоскутное одеяло жизни. Получал удовольствие от выпивки в веселой компании бездельников и прожигателей жизни и удовольствие это старался продлить. Но и тут себя не забывал. Точнее – свой карман, и выпивать старался за чужой счет. Пьяные приятели не возражали, пока у них этот счет еще держался, но покончив со своим счетом, настоятельно требовали, чтобы теперь Душенька соответствовал и дал бы им возможность продолжить то, что так хорошо было начато. В таких случаях Душенька безропотно и покорно выворачивал карманы и на стол или пол вываливались жалкие мятые мелкие купюры на которые, конечно, не разгуляешься. Хитрый Душенька никогда не брал с собой денег, идя выпивать, зная, что может пьяный потерять над собой контроль и потратить все деньги. Выворачивал карманы и показывал: вот, мол, граждане выпивающие и закусывающие – на нет и суда нет. Но суд был. Справедливый и скорый. Приятели обычно были новые и неиспытанные собутыльники, завсегдатаи дешевых забегаловок, и потому били охотно. Он и сам любил все дешевое, потому как не любил тратиться, в особенности – бессмысленно. На них ли, козлов и скотоложцев тратить кровные деньги?! И нежелание взаимного угощения обычно кончалось плачевно – поколачивали под пьяную руку. Умея зарабатывать, вернее присваивать и хапать деньги, не будучи бедным, особенно, когда начал работать в аптеке, он не любил тратить, собирал деньги, копил, прятал в тайниках в квартире, покупал золото и тоже прятал, но ни разу не полез в карман, чтобы уплатить в компаниях. Но возлияния вскоре прекратились. Как ножом отрезало. Хитрый Душенька понял, в какую пропасть может скатиться, если будет продолжать. Не любил он тратить даже на женщин. Подарки делал через силу, бледнея и подсчитывая убытки, постоянно торговался с проститутками и под конец старался на чем-нибудь да сэкономить.

– У тебя не найдется презерватива? – как бы невзначай, как бы забыв купить, спрашивал он у девицы.

Одним словом, хорошо и спокойно ему спалось, если в тот день он не тратил, а приобретал, и напав на золотую жилу, каковой оказалась маленькая аптека на окраине города, заселенного рабочим людом, он умело использовал и выколачивал из этой аптеки, как из дойной коровы-рекордсменки, все соки, зарабатывая прилично и умея оставаться в тени, вне подозрений, так что проверки что временами проводились со стороны Министерства здравоохранения, заканчивались для Душеньки очень и очень благоприятно. Еще и потому, что среди проверяющих инспекторов он завел себе дружков и доброжелателей, втерся им в доверие, одновременно подмазав (надо, никуда не денешься, иначе – хана!), и в итоге никогда Душеньку не могли застукать, поймать врасплох. Он был всегда начеку и даже информации, исходившие от верных людей проверял и перепроверял.

Потаскухи глаза

А сама как пантера красива

Тоскуя

Вспомнил я о сводящих с ума

Флорентийских её поцелуях

Что это? Почему время от времени подобное всплывает в памяти, в душе? Разве это ему нужно? Разве это не отвлекает от реальной жизни, от борьбы за существование? – спрашивал он себя.

Но это было. Давало себя знать и странным образом уживалось с прохиндейским характером Душеньки. Все естественным образом уживалось в нем. Он, глядя на фотографию матери, вспоминал её. Вспоминал её тяжелые годы, когда отец бросил их, а он, Душенька оказался в больнице, и матери пришлось так тяжело, что даже плакать она не могла себе позволить – надо было действовать, лечить сына, зарабатывать деньги, работать по дому, брать себе побольше учеников, готовить их для поступления в Вузы, чтобы заработать дополнительно к смехотворной зарплате учительницы литературы, надо было готовить обеды, отвозить в психиатрическую больницу, находившуюся в сорока километрах от города, а время было зимнее, гололед, холод… Надо было успевать везде. И теперь после её смерти, глядя на её фотографию, он грустил, тосковал по маме, остро ощущая свое сиротство, тосковал по маме, которой при жизни доставлял только горе и одни разочарования… Удушливый ком подступал к горлу. А после этого он поднимался, умывался, встряхивался и шел к приятелю, чтобы предложить ему участвовать в придуманной им афере, весьма опасной, заранее зная на каком этапе их сотрудничества обманет и облапошит приятеля, да так, что тот и не заподозрит подвоха со стороны Душеньки, честного и хрустально чистого Душеньки, которому доверял и будет доверять.

Так он жил. И теперь лежа в больнице и выздоравливая, вспоминал свою жизнь и единственного поэта, чьи стихи знал, и думал, что дальше так продолжаться не может, он должен измениться, но опять же думал, что не он должен что-то изменить, а что-то само по себе должно измениться.

Вот что-то и изменилось.

Пока Душенька лежал в больнице, вспоминал и думал о своей неправедной жизни, следователь наконец-то выколотил из парня в куртке признание. Парень вдруг перестал быть глухонемым, заплакал и стал сбивчиво рассказывать. Оказалось, что поддельные лекарства, что покупал он в аптеке у Душеньки послужили поводом для смерти его больной матери, это достоверно установил врач, относивший лекарства на экспертизу, но вмешиваться в криминал не захотел. Семнадцатилетний мальчик с неустойчивой психикой, выросший без отца и обожавший больную мать, за которой ухаживал последние три года и на выздоровление которой отчаянно надеялся, взял на себя ответственность, решив отомстить за убийство – именно так он расценивал поступок заведующего аптекой – своей матери. Немалую роль в этом решении парня сыграла и бывшая пассия Душеньки, которую он прогнал пинком под зад из своей жизни и которая поклялась отомстить неблагодарному бывшему любовнику, принародно и громко рассказывая о махинациях заведующего аптекой.

– От его лекарств люди помирают, вот что я вам скажу! – безаппеляционно заявляла она.

Долговязому парню можно было дать все двадцать, а то и больше. Он начал выслеживать Душеньку, разузнал, когда и по каким улицам тот проходит и стал охотиться на него, нерешительно проходя мимо, не смея поднять глаз на свою будущую жертву, неловко ощущая тяжесть огромного ножа в кармане куртки. И еще узнал следователь, что мать мальчика семнадцать лет назад его отец привез сюда в этот город из дальнего российского маленького городка. Обещал жениться, но как только она забеременела, бросил здесь в чужом для нее городе, где она никого не знала, в том числе и родных так называемого мужа и осталась совсем одна, без помощи, без денег.

Через неделю, когда Душеньку выписали из больницы, он, придя на работу, узнал от своей длинноногой сотрудницы, что приходила проверка и составили очень серьезный акт, а вчера приходил еще и следователь и обещал зайти в больницу, но на всякий случай оставил повестку в прокуратуру.

Итак, раскрылись все махинации Душеньки, его судили, и присудили два года колонии усиленного режима (и тут он сумел ускользнуть от крупного срока, грозившего ему, нашел нужных людей, адвокатов и т. д.) и вместе с ним судили еще троих его подельников из городского аптечного управления и одного чиновника среднего звена из министерства здравоохранения.

В колонии Душеньке, прямо скажем, было не по себе, нехорошо было, неуютно среди всякого сброда. Кстати, один из представителей этого сброда оказался давнишний Душенькин собутыльник и товарищ по забегаловкам, который Душеньку не узнал, очень опустился и, как выяснилось дважды лечился от алкоголизма. Но Душенька не горел желанием напомнить ему о себе. Какой от него, алкаша прок здесь, в зоне?. Он все-таки привык к нежному культурному обращению, сморкался в платок, а не как эти звери – пальцами. Курил дорогие сигареты и пил только шотландский виски (если исключить период шатания по забегаловкам). Из еды делал культ, любил красивую сервировку. Нож держал в правой руке, вилку – в левой. За обедом не чавкал и промокал губы белоснежной пахнущей розами салфеткой. А тут что? Хамство, грязь. Едят всякую дрянь, копаются в носу, беззастенчиво и громко рыгают и пускают ветры за столом во время обеда, потом грязными ногтями ковыряют в зубах, ну и все такое…

Он видел, что многие тут стали верующими, молились по пять раз в день, становились на намаз, поверяли Аллаху свои невзгоды и молили о прощении; Душенька с презрением смотрел на них, думал – вот на воле они не были такими богобоязненными, а тут как прижало, сразу вспомнили бога… Но не вмешивался. Пусть их молятся, кому мешают… Но бывали дни, когда становилось до того тяжело, что он и сам хотел обратиться к Аллаху, стать верующим и черпать силы в вере…

Однако, время летит, летит, хотя в неволе гораздо медленнее, чем хотелось бы, просто ползет, но как бы то ни было, все идет к своему завершению, а тут еще амнистия вышла, так что срок отсидки завершился гораздо быстрее, всего четырнадцать месяцев провел Душенька в колонии, но и этого было достаточно, чтобы он опустился, обрюзг, внешне огрубел и охамел. Теперь ему уже было все равно, в какой руке держать вилку, а в какой нож.

Он вышел. Но уже и речи не могло быть попроситься под крыло дяди, который из-за него получил страшный нагоняй от министра и чудом удержался на своем месте. Но случившееся послужило ему уроком (в отличие от его племянника, которому никакой жизненный опыт не служил уроком), и он строго-настрого запретил у себя в управлении пускать к нему этого типа.

– Знать его не хочу! – гремел он после министерской головомойки. – Нет у меня такого родственника. Кто впустит – того самого уволю к чертовой матери!

Так он грозил. И Душенька прознав про то, конечно, не решался побеспокоить грозного, но справедливого дядю, нет, сейчас нет. Может быть, потом когда-нибудь, когда все забудется. Но сейчас нет. Нельзя соваться даже с извинениями, будет хуже…
Теперь, выйдя на волю и оставшись без средств к существованию, которые были конфискованы, Душенька всерьез призадумался о жизни. Как быть дальше? И тут он вспомнил своего единственного любимого поэта. А не удариться ли нам в литературу, граждане? Да. Это идея, век воли не видать! Вон сколько тут поэтов ходят. В кого ни кинь – поэт, а то и поэт-песенник, да все такие откормленные, гладкие, довольные своей жизнью и своим поэтическим творчеством. Зарабатывают, наверное, неплохо. А работы – плюнуть и растереть. Велика важность – строчить стишки! А можно и на свадьбы ходить, любовные стишки там читать, тоже заработок… Что он, хуже этих? Вчера только понаехали, город засоряют, а уже по разным каналам выступают, травят стишочки, становятся знаменитыми… Да! Сейчас главное псевдоним себе придумать громкий, это у поэтов самое важное… Без псевдонима – никуда…
Под мостом Мирабо

Тихо Сена течет

И уносит нашу любовь

Галлюцинации, что являлись Душеньке в самые неподходящие моменты и тревожили воспоминаниями о сумасшедшем доме, сразу после ранения начисто исчезли, видимо, страх смерти, бродившей поблизости и въевшийся в душу Душеньки, исчезнув за ненадобностью, забрал с собой в небытие и галлюцинации, уже абсолютно ненужные. Теперь Душенька стал усиленно обдумывать новый путь, открывающийся ему. Первым делом набрал из библиотеки современных и не очень современных зарубежных поэтов, надеясь, что местный читатель-абориген еще не открыл для себя этих сладкоголосых мастеров заграничного пера. Обложившись чужими книгами, чужими строчками и идеями, а также своими бумагами и ручками, он стал выписывать то у одного, то у другого поэта удачные образы и сравнения и монтировать их, чуть изменяя, прихорашивая, как ему казалось. И в результате все равно что-то хоть и нелепое, но получалось. А мало ли нелепого пишется сегодня и без него, Душеньки? В искусстве монтажа чужих строчек он оказался весьма способным профессионалом. Строчка из одного автора, две – из другого, четверостишие видоизмененное – из третьего, вот и получился вольный стих, нерифмованный. Да и смысл, пожалуй, найдется, если хорошенько поискать. А если и нет смысла, то и так сойдет. Гораздо труднее ему было придумать поэтический псевдоним. Потому как тысячи поэтов уже себе понахватали, и осталось – всего ничего.

Он стал вгрызаться в избранное дело и вскоре нащупал лазейку к заработкам, небольшим, правда, но кое-что было, можно делать деньги на этом деле, но надо находить спонсоров и, найдя, доказывать, что талантлив, неповторим, что второго такого нет и что спонсор просчитается, если не протянет руку помощи одаренному Богом. Однако, это оказалось труднее, чем полагал Душенька. Среди богатеньких дураков не было. А если и были, то очень мало. Тогда он пронюхал, что легче поймать спонсора на журнал и решил издавать литературный журнал, а может даже литературно-политический. Как получится. И что вы думаете? Вскоре нашел и спонсоров, и опытных журнальных сотрудников, и помещение для редакции, и типографию, где согласились печатать его журнал по самой низкой цене, и распространителя, что обещал журнал этот продавать, распределяя по газетным киоскам и книжным магазинам. Одним словом, бизнес этот пришелся Душеньке по душе, и он стал зарабатывать, отыскивая со специалистами новые рынки сбыта в своей и соседних странах. Стихи он писать забросил, как несерьезное и неприбыльное по нашим временам занятие, но показал себя умелым организатором в средствах массовой информации. В общем – дело пошло, стал на ноги, ожил, повеселел, расцвел, пополнел и, показывая девицам легкого поведения ножевую рану на груди, рассказывал страшную историю о покушении на президента одной из восточных стран, приехавшего с визитом в нашу, когда он, Душенька бросился спасать президента а заодно и дружбу между нашими двумя народами и подставил грудь под нож опытного киллера.

– Видите, – говорил он, – На два миллиметра сюда – и пиздец – попал бы в сердце.

Девицы ахали и соглашались сбавить цену.
Ну, что? Пора кончать. В смысле – ставить точку. Убить его в самом начале не получилось, неувязочка вышла с правосторонним сердцем, да и как его убьешь? Эти Душеньки живучие, как крысы. Сейчас, говорят, изо всех сил старается добыть какой-нибудь ответственный пост и высокомерно обижается, если что-то ему не по ноздре, жалуется, что его не ценят, что ему до сих пор не дали почетного звания, хоть самого малого (чтобы можно было им прикрываться, когда делаешь незаконные деньги). Так что живет, находит себе кормушку и место под солнцем, как правило – чужое, старается процветать и процветает, вопреки справедливости, которая, между прочим, мало кому достается в этой жизни.
Белоструйных ручьев Ханаана

Брат сверкающий Млечный путь

За тобой к серебристым туманам

Плыть мы будем

О дай нам взглянуть

Мертвым оком на дальние страны

Content

Расулзаде Натиг Душенька

Натиг Расулзаде Душенька