Владимир Кириллович Малик

Князь Кий

И были три брата: один по имени Кий, другой — Щек и третий — Хорев, а сестра их — Лыбедь. Сидел Кий на горе, где ныне подъем Боричев, а Щек сидел на горе, которая ныне зовется Щековица, а Хорев на третьей горе, которая прозвалась по имени его Хоревицей. И построили город в честь старшего своего брата, и назвали его Киев. Был вокруг города лес и бор велик, и ловили там зверей, а были те мужи мудры и смыслены, и назывались они полянами, от них поляне и доныне в Киеве.

«Повесть временных лет»

(роман)

Братья

Четыре всадника в белых полотняных рубашках, держа в руках короткие копья, выскочили из густой зеленой рощи и помчались наперерез табуну сайгаков, что узкой звериной тропинкой поднимались после водопоя на крутой берег. Перепуганные животные на какое-то мгновение замерли. Куда убегать? Потом табун разделился. Задние прыгнули в воду и поплыли к противоположному берегу, а передние, как желтые вихри, помчались в степь. Но еще быстрее просвистели в воздухе острые копья. И каждый из них нашел свою жертву! Четыре сайгака упали на мягкую траву, забились в предсмертных судорогах. Истошный вскрик рассек полуденную тишину.

Один из всадников, старик, с длинным седым чубом, спрыгнул с коня, вытащил из кожаных ножен нож с широким лезвием.

— Не теряйте времени, отроки! Перережьте жилы — выпустите лишнюю кровь, чтобы не испортила мяса! Но смотрите — не повредите шкуры!

Отроки, двое из которых имели уже молодые рыжеватые бородки, тоже выхватили ножи, и каждый ринулся к своей добыче. Ловкий взмах — и из перерезанных шей струйками забила ярко-красная кровь. Ловцы вытерли о траву ножи, разделали добычу вместе. Старик стал ногой на сайгака, поднял вверх тяжелые узловатые руки. Седая грива длинных волос развевалась под дуновением легкого ветерка. Из-под корявых, тоже седых, бровей, которые резко выделялись на загоревшем морщинистом лбу, в небо глянули по-молодецки ясные глаза.

— О ясноликий Хоросе-Свитовите[1], и ты, грозный Перуне, вы слышите меня?… Это старейшина рода русов, что из племени полян, богобоязный Тур, обращается к вам… Благодарю вас, боги, за то, что вложили в мои руки силу, а в глаза — дальнозоркость! А еще благодарю за то, что наслали под мое копье и под копья моих сыновей, — Кия, Щека и Хорева — желанную добычу! Часть ее по праву принадлежит вам, боги, и вы получите требу[2], как только мы прибудем домой…

Тур еще раз проникновенно глянул на синее безоблачное небо, где ослепительно сияло солнце, и велел сыновьям собираться в обратную дорогу.

Братья переглянулись между собой, и вперед выступил Кий.

— Отче, добыча наша большая… Боги помогли нам, и мы, преисполненные гордостью, можем возвращаться назад. По-видимому, ни один ловец из нашего рода не сможет сегодня похвастаться таким успехом… Но, отче, не только по мясо и шкуры вышли мы в степь! Если б только из-за этого, то не надо было бы причинять себе столько хлопот. Имеем дома, хвала богам, и коней, и скот, и свиней, и овец, и разной птицы, достаточно! Забили бы овцу или быка — да и имели бы мясо… Нам хочется еще поскакать по степи, погонять зверье, пострелять из луков и размять застоявшихся скакунов. А на заутренне мы вернулись бы домой, отче. Позволь!..

— Позволь, отче, — повторили Щек и Хорев.

Старый Тур пристально глянул на сыновей. Теплая волна хлюпнула в сердце. Они стояли послушно, ожидая его ответа. Три красавца — будто три крепких молодых дубка! Такие похожие — и такие неодинаковые!.. Вот о десну[3] стоит Кий[4] — самый старший, надежда и гордость старейшины и всего рода. Как он похож на него, на отца своего! Высокий, статный, широкоплечий, загоревшее румяное лицо.

Откровенный взгляд голубых, как небо, глаз, всегда теплых и ласковых, и в гневе неколебимых и твердых, словно кремень. Над высоким чистым челом — тяжелая грива русых волос… Среди руссов почти все русые и светлоглазые. Недаром же говорят, что по-ромейски слово русс или росс означает красный, рыжий, светлый. Может, потому так и наша светловода Рось прозвана? И род наш — русь!.. Да нет у кого нет такого роскошного чуба, как у Кия. Это уже от покойной матери — Билыци. Белочки, как называл он когда-то ласково свою покойную жену… Сколько же это Кию лет? Вероятно, двадцать еще и один!. Уже немало! Женить парня пора. Но все не выберет себе девушку. За хозяйством, охотой и военными упражнениями никогда ему… Гай-гай, как бежит время! И не заметил, когда полсотни лет стукнуло. Еще немного — да и умирать пора. Мужчины редко доживают до такой старости. Разве очень посчастливится… А то все погибают молодыми: от болезней, на охоте, на войне…

Посредине — Щек. Он средний… Ох, этот Щек! Не парень, а огонь! Горячий, зажигательный, просто неистовый! Задень — так и вскинется! Никому не смолчит, даже отцу… Зато какой способный к пению, к музыке: запоет на Роси — эхо отзовется на Днепре. Лучше его никто не заигрывает на свирели и на гуслях. Без него ребята и девушки не раскладывают купальских очагов, не водят хоровод, не пускают венков по реке… А теперь он такой послушен! Склонил покорно хорошую кудрявую голову, которая блестит свежей бронзой, опустил наземь глаза. Но Тур знает: и сейчас в его прикрытых длинными ресницами зрачках скачут, язычки искр, шаловливые огоньки…

Потом отец переводит взгляд на наименьшего сына. Хореву семнадцать лет. У него еще вместо бороды — золотистый пушок. В припухлых губах — детская наивность, а в глазах, таких синих, как весенний ряст[5], - непостижимое удивление, будто он впервые увидел свет. Однако невзирая на молодость, он имеет сильные и умелые руки: кует железо и изготовляет из него серпы и ножи, наконечники для копий и стрел, тешет дерево, месит глину и вылепляет из нее горшки и миски. А стрела из его лука летит на несколько поприщ и там еще имеет силу пронзить сырую шкуру быка…

Сыновья!

Тур довольно жмурит глаза.

Кий сдержанно говорит:

— Сам, отче… Положим их на запасных коней — да и поедешь понемногу… А мы останемся на день или на два, — может, подстрелим еще что-либо. А потом вернемся домой, на наш Каменный Остров.

— Не легким будет старому отцу вот такой обратный путь — пробурчал притворно сердито Тур, но тут же его лицо прояснилось. — И уже чего не сделаешь для деток, — оставайтесь! Только не зарывайтесь далеко, чтобы не попали под стрелу гунна!

— Благодарим, отец, — поклонились сыновья. — За нас не беспокойся — не маленькие!

— Тогда собирайте же меня в дорогу.

Братья связали бечевками ноги сайгакам и, соединив их попарно, перебросили коням через спины, и Тур, не теряя времени, отправился на север.

Постояв на холме, пока отец спрятался за ближайшей рощей, братья повернули в противоположную сторону.

— Кий, ты обещал как-то показать нам гнездовище стрепетов и устроить ловлю на этих пугливых птиц, — обратился к старшему брату Хорев. — Так, может, поедем? А?

— Это не близко. Придется ночевать. Да, может, и не одну ночь!

— Ну, и что? — встрял в разговор Щек и тряхнул своим золотисто-рыжим чубом. — Разве впервые ночевать в степи?

— Поедем, брат, поедем! — стал уговаривать Хорев. — Это же так интересно!

Он смотрел на Кия по-детски умоляюще, и сердце старшего брата не выдержало.

— Ну, что же — поедем!

Ребята обрадовались и ударили коней.

— Но-о!

На следующий день, в полдень, преодолев неблизкий путь, они очутились в совсем диких местах.

Перед ними открывалась волновая равнина, на которой среди яркой зелени трав темнели островки рощ и перелесков. Впереди, напуганные фырканьем коней, срывались степные птицы. Иногда выскочет из-под куста заяц и, прижавши уши, быстро мчится прочь или в бурьянах промелькнет рыжий хвост лисы. Вдали проносились, как вихри, косяки тарпанов — диких коней.

Но эта дичь не привлекала внимания ловцов. Только тогда, когда далеко впереди вспорхнули несколько стрепетов и с тяжелым шумом полетели над землей, братья сняли из-за плеч луки и выхватили из колчанов стрелы. Стрепет — тяжелая красивая птица — всегда привлекательная добыча для охотника. Его нелегко подстрелить, потому что он умело прячется в густых бурьянах.

И издалека слышит опасность, и если кому повезет, тот лакомится вкусным жареным мясом.

На горе, среди кустов и высоких бурьянов, Кий дал знак остановиться.

— Здесь гнездовище стрепетов…

В то же мгновение фыркнул конь — и впереди сорвалась большая сытая птица. Против солнца ослепительно блеснули белые перья крыльев и такая же белая полоска вокруг темной шеи.

Одновременно вскинулись луки — полетели три стрелы. Брызнули веером перья. Стрепет клюнул клювом вниз и комом упал наземь.

Хорев соскочил с коня — поднял над головой добычу. Радостно засмеялся:

— Здорово! Моя стрела, братья! Я попал!

— Твоя, брат, — сказал, спешиваясь, Кий и улыбнулся, видя, как радуется Хорев. — А моя и Щекова, по воле богов, попала в чистое небо… Жалко стрел — не так много имеем.

— Я сейчас найду их, — воскликнул Хорев привязывая стрепета себе к седлу. — Они полетели вон за те кусты, к яру! Я мигом разыщу и принесу!

Он не мог скрыть радость от успеха, и ему хотелось сделать приятное, смущенным неудачей, братьям. Бросив повод своего коня Щеку, он побежал к корявым зарослям боярышника.

— Какой еще ребенок наш Хорев, — сказал задумчиво Кий. — Будем беречь его, Щеку, от злого глаза, недобрых духов и разной напасти!

— Пусть бережет его Световид, — согласился Щек. — А мы глаз с него не спустим!

Хорев исчез за кустами. А через какое-то время оттуда донесся его приглушенный и взволнованный голос:

— Кий, Щек, ко мне! Ко мне!

— О боги! Что там случилось? — воскликнул встревоженно Кий. — Неужели мы своим разговором наслали на парня злые силы?

Оба старших брата вместе ринулись вперед. Обдирая кожу о колючки, пробрались сквозь заросли боярышника, шиповника и хмеля и очутились над глубоким обрывом. Здесь увидели Хорева, который из-за куста смотрел вниз.

— Ну, что там? Чего звал?

Хорев повернул к ним побледневшее лицо.

— Посмотрите, чужестранцы!

И он острием копья показал в глубину темного оврага.

Гунны

В полночь из-за далекого, покрытого ночной мглой небосклона выкатился круглый красноватый месяц и скупо осветил страшное кровавое поле брани.

На широком холмистом поле, поросшем серебристым ковылем и остропахнущей терпкой полынью, темнели кучи мертвых тел, блуждали оседланные кони, которые потеряли своих хозяев, раздавались приглушенные стоны раненых, слышались проклятия и хрипы умирающих. Везде лежало беспорядочно разбросанное оружие — луки, копья, сабли, щиты, булавы, короткие крицы[6] и бронзовые мечи, их никто не собирал: побежденным было не до того, а победители, закончив битву поздно вечером, по-видимому, отложили это занятие до следующего дня.

Месяц медленно поднимался все выше и выше, безразличным мутным глазом поглядывая на то, что делается на земле.

Неожиданно из окутанной туманом степной балки вынырнул невысокий простоволосый отрок в белой вышитой рубашке, подпоясанный узким ременчатым поясом, и, крадучись начал приближаться к полю брани.

Здесь, на бугорке, он остановился, высунул из бурьяна, как суслик, вихрастую голову и осторожно огляделся вокруг.

Дозорных нигде не видно. Зато вдали, на пологом берегу неширокой реки, отрок увидел враждебное стойбище. Там горели костры, озаряя островерхие шатры и телеги с пожитками, ржали кони, ревели верблюды. Легкий ночной ветерок доносил сладковатый запах конины, которая варилась в казанах.

Отрок некоторое время выждав, а потом, опять нырнув в бурьян, крадучась начал перебираться от одной кучи тел к другой, где побежденные лежали вперемешку с победителями. Часто останавливался, заглядывал в искаженные смертью и болью лица погибших и раненных но, не найдя того, кого искал, переползал дальше.

Немало времени потратил он на эти поиски. Бросался то в одну сторону, то в другую. Месяц помогал ему — поднимался все выше и выше и светил все щедрее и щедрее. Но отрок в отчаянии только разводил руками — в какое лицо не заглянет, не тот, кого он ищет! Не тот.

В конечном итоге устав и отчаявшись, сел на землю и охватил голову горячими ладонями.

Сидел долго, не зная, на что отважиться. Не переворачивать же всех убитых, потому что их здесь сотни, если не тысячи.

Вдруг он услышал стон. Такой тихий, что мог бы потеряться среди многих других, если бы не показался парню очень знакомым и не пронизал сердце радостью и надеждой.

Отрок мигом подхватился и, забыв, что надо прятаться от враждебного дозора, ринулся к достаточно большой куче тел, откуда доносился тот стон. Быстро расбросал убитых, которые лежали сверху, и увидел немолодого уже воина в окровавленной рубашке.

— Отче! Князь! Ты? — вскрикнул радостно. — Живой? Слава Даждьбогу и Перуну! Слава Купаве и Велесу и всем богам — живой! Живой уличский князь Добромир! Живой отец мой!

— Боривой, сынок, помоги мне подняться.

Отрок помог и только теперь, когда отец сел, с ужасом увидел, что тот изнывает от ран: левая нога выше колена пронизана копьем, а в груди торчит гуннская стрела.

— Ожидай, отче! Я сейчас позову наших на помощь! — и Боривой, приложив ладони ко рту, закрякал дикой уткой.

В ответ тоже послышалось:

— Кря, кря, кря!..

— Идут… Дубок, Горицвет и Всеслав, — объяснил он. — А около коней остались мать и Цветанка. Вот и все, кому посчастливилось спастись. Братья мои, княжичи Богомил и Гордомысл, говорят, погибли. Горицвет видел, как гунны посекли их саблями. Стрый[7] Пирогаст и вуй [8] Братислав полегли тоже, — я нашел их мертвые тела, когда искал тебя. Все лучшие мужья наши положили головы — и Хранимир, и Стоян, и Русота, и Живослав, и Рябовол. Не ведаю, или и остался кто. Может лишь те, кому посчастливилось убежать в степь…

— Боже, боже, — прошептал отчаянно князь Добромир.

— Мы решили направиться к полянам. Но досадно нам стало при мысли, что завтра гунны, когда будут добивать наших раненых и делить добычу найдут уличского князя — живого или мертвого — и надругаются над ним. Вот почему — хвала богам — я здесь!

— Спасибо, сынок, — князь притянул отрока к себе и поцеловал в растрепанную голову. — Не знаю, как и дожил бы я до утра. А теперь — имею надежду.

К ним подошли три молодых воина. Крепкие, стройные. Около поясов, в кожаных чехлах, — короткие мечи, за спинами — щиты, луки и колчаны со стрелами, в руках — копья. Увидели князя, обрадовались:

— Живой наш князь! Живой! Слава богам!

Двое из них мигом скрестили копья — князь сел на них, обняв юношей за плечи. Те распрямились — быстро понесли его, переступая через раненых, обходя кучи мертвых.

В балке ждали две женщины с конями. Одна, старшая, лет сорока, а вторая была совсем молодая девушка.

Увидев князя, обе кинулись к нему.

— Ладо мое дорогое! Раненый! Тяжело? О, боже! — вскрикнула старшая и прижала его голову к своей груди. Увидела стрелу в ране — начала осторожно вытягивать. — Я сейчас, сейчас. Потерпи немножко, красное ладо мое!..

Она осторожно вытянула стрелу без наконечника, который остался в ране, сняла с головы полотняный платок — туго перевязала князя. Делала все ловко, с умением, ее крепкие пальцы нежно притрагивались к княжескому телу, будто боялись доставить лишнюю боль. Губы поджаты, суровы, в глазах — твердость и решительность. И только когда закончила, из них брызнули слезы.

Князь погладил жену по пушистым русым косам, обнял за плечи.

— Не плачь, Искронька. Ведь — живой. А раны — пустое. Заживут. Не скорби, княгиня. Выздоровею — соберу своих угличан[9]. Значительно позже тюрки назвали ее Буджаком, который тоже значит, — угол. Тогда, может, отсюда и происходит этноним «уличи», образованный из первобытного «угличи»?) и опять сойдусь с каганом Ернаком в поле, встану с ним на противоборство… И, может в следующий раз боги помогут мне. — Он говорил отрывисто, с натугой. Притянувши второй рукой дочку, поцеловал ее в голову. — И ты вытри слезы, Цветанка!.. Не надо плакать над живым. Поплачем над теми кого уже нет с нами и чьих дорогих голосов мы уже никогда не услышим, — над княжичами, над родовичами, над моими воями павшими.

Они обнялись и какую-то минуту находились в безутешном горе.

Тихо светил месяц, висело над ними синее звездное небо. Сюда, в глубокую балку, не долетали стоны раненых с поля брани, не доносились переклички вражеских дозорных, не доносился тысячеголосый гомон гуннского стойбища. Только надоедливое жужжание комаров, крик напуганной птицы и задумчивое квакание лягушек в небольшом, заросшем кувшинками озерце, нарушали степную тишину.

Наконец князь Добромир поднял голову:

— Достаточно! Трогаемся!

Ехать верхом он не мог, и его положили на крепкую попону привязанную между двумя конями. Боривой подал знак — и отряд беглецов тронулся в дальний неизвестный путь.

* * *

Сначала спустились балкой к широкой ложбинной долине, потом пологим склоном поднялись наверх и, определяя направление по звездам на север, повернули в ту сторону. Назад, на юг, во владение уличей, теперь хода им не было: там хозяевами стала гуннская орда.

Боривой прокладывал путь. За ним на поводу Дубок вел коней князя Добромира. Сразу за князем, готовые в каждую минуту придти ему на помощь, спешили княгиня Искра и княжна Цветанка. Позади, отстав на несколько шагов, прикрывали их Горицвет и Всеслав.

Небо было чистым, звездным. Месяц сыпал на землю холодные серебристые лучи, и от этого свежая роса на густом поникшем ковыле переливалась и сверкала.

Проехали мимо Кремневой горы, одинокой скалы, которая мрачно темнела на синем фоне неба по левую руку. Боривой поднялся на стременах — оглянулся. Ну, кажется, спаслись! Гуннское стойбище осталось далеко за холмами, поле боя — тоже. Теперь, не боясь топота копыт, можно пустить коней быстрее, чтобы за ночь, как можно дальше, отъехать от того страшного места.

Юный княжич немного успокоился и пустил коня рысью. Но он не мог отогнать грустных мыслей, которые черной тучей налегли ему на душу, острой болью пронизывали сердце. Снова и снова они возвращались к событиям последнего дня.

Уличи, что жили в степи, неподалеку от теплого моря, не ждали беды. Люди на буйных весенних травах выпасали скот, ловили в реках рыбу, радовались будущему урожаю, который обещал быть щедрым.

Но налетели, как черный вихрь, гунны. Нападение их было внезапеным, неожиданым. Князь Добромир сумел собрать лишь часть дружины. Силы оказались далеко не равными, и почти все его воины положили головы в кровавой сече.

Что теперь будет с улицкими женами, девушками, стариками и детьми? Что будет с землей уличей, их нивами, весями, степными и речными угодьями? Что будет с табунами коней, отарами овец и коз, поголовьем скота?

А что будет с ними — горсточкой беглецов? Куда ехать? Где приклонить голову? У кого просить защиты?…

Неясный шорох, который донесся из-за большого темного куста, прервал ход Боривоевых мыслей. Там промелькнула какая-то тень, послышался слабый мелодичный звук туго натянутой тетивы… Княжич порывисто пригнулся к гриве коня — и в то же мгновение над ним резко просвистела стрела, оперением черкнув по спине.

«Гуннский дозорный! Как далеко забрался в степь! Или же он здесь один»?

Боривой распрямился, выхватил из колчана стрелу, наложил на лук. Но неизвестный всадник, который, по-видимому, пристально следил за беглецами из-за куста, вскочил на коня и помчался в мерцающую ночную мглу. Пущеная вдогонку стрела не попала, и за какую-то минуту он исчез в затянутой туманом долине. Все переполошились.

— Надо догнать его! — вырвался вперед Всеслав. — Уничтожить! Иначе — горе будет нам!

Его остановила княгиня:

— Ради бога! Куда? Сейчас ночь — где ты его найдешь в темноте? А мы останемся одни…

Ее поддержал князь Добромир:

— Плохо, конечно, что нас обнаружили. Теперь гунны кинутся за нами. Но догонять беглеца бесполезно: вскоре он будет среди своих… А вы можете потеряться…

— Что же нам делать?

— Убегать!

— А может, погони не будет?

— Будет!.. Вы не знаете гуннов — им лишь бы охотиться… На дичь или на людей — все равно!.. Будут гнаться по следам и день, и два, пока не догонят или убедятся, что догнать не смогут…

— Тогда не будем тратить попусту время! В путь! — воскликнул Боривой. — Отец, ты выдержишь? Ведь поездка будет нелегкой!

— На меня в расчет не берите, — тихо ответил князь. — Лишь бы вы спаслись… А если боги захотят — спасусь и я…

Боривой, молча, подал знак рукой — и небольшой отряд, приминая конскими копытами густой бурьян, помчался на север, в противоположную от месяца сторону.

* * *

Убегали целую ночь и половину наступившего дня. Гнали коней изо всех сил, давая им и себе отдых только для того, чтобы из реки или ручья, которые попадались по пути, напиться воды. А когда солнце поднялось в зенит, увидели погоню.

Гуннов были шестеро. Шестеро против семи уличей. Дозорный, по-видимому, не добрался до стойбища, а натолкнулся на сторожевой разъезд и с ним кинулся преследовать беглецов. Но как это много — шестеро, если принять во внимание, что только трое из семи уличей — опытные взрослые воины! Потому что, чем могли помочь в бою, тяжело раненный князь, княгиня Искра и княжна Цветанка? Да и Боривой только-только начал по-настоящему осваивать военное ремесло.

Гунны издали закричали, замахали копьями, давая знать, что и они увидели беглецов и вот-вот догонят их. Острый глаз Боривоя даже заметил, как передний хищно оскалил зубы.

— Вперед! — и княжич поднял нагайку.

Измученные кони слушались нехотя и, понукаемые криками и ударами всадников, медленно переходили на рысь.

Теперь все зависело от них — выдержат гонки с конями преследователей или нет?

Боривой вырвался вперед и, зорко всматриваясь в даль выбирал направление. Обходил холмы, избегал крутых склонов, направлял беглецов по тропам, протоптанным дикими обладателями степи — рогатыми турами, буйногривыми тарпанами и тонконогими пугливыми сайгаками.

Гунны не отставали. Напротив, их кони оказались свежее и более выносливыми. Расстояние между беглецами и преследователями медленно сокращалось.

Видя это, князь Добромир проговорил:

— Оставьте меня! Я не хочу быть обузой для всех!.. Гунны задержатся около меня на некоторое время — и вы оторветесь от них! Тогда, может, спасетесь… Оставьте меня!

Боривой отрицательно покачал головой, крикнул на ходу:

— Что ты, отец! Как можно? Нет, нет, мы не покинем тебя!.. Если придется погибать, то погибнем все вместе! — и вдруг радостно прибавил:

— Вон впереди — яр! Туда! Мы спрячемся в нем! Там, в его узких и глубоких ущельях, нам будет легче защищаться от нападающих! Они не смогут окружить нас!

И он круто завернул к подножию горы, разрезанной пополам темной пропастью яра.

Ехать стало сразу тяжелее, потому что дорога пошла вверх. Взмыленные, запыхавшиеся кони замедлили бег. В устье яра под их копытами зачавкала топкая тина, зашелестела осока. Над яром с ржавой застоялой водой понависали ветви кустов — продирались сквозь него с силой.

Боривой и Горицвет, пропустивши всех, остановились под защитой лапчатого сплетения ветвей лощины. Осторожно выглянули — далеко ли гунны?

Те тоже остановились и озадачено смотрели на отвесные стены яра и зеленую пену зарослей в нем. Видно, боялись засады.

Горицвет сначала злорадно улыбнулся, потом сказал:

— Вы поедете дальше, а я останусь здесь. Клянусь Перуном, хоть один из них попробует моей стрелы!

— Погибнешь!

— Все может быть… Но кому-то же надо задержать их!

— Я тоже останусь с тобой!

— Нет, Боривой, ты не останешься… Твое место — во главе отряда! Спасай князя! — и Горицвет ударил коня Боривоя. — Прощай!

Когда Боривой исчез в чаще кустов, молодой воин слез с коня, взял в руки лук и стрелу — выглянул в степь. Гунны медленно приближались к яру.

Горицвет ждал. Пусть приближаются! Ближе! Ближе!.. Чтобы не ошибиться! Чтобы поразить хоть одного прямо в сердце!

Они осмотрительны — у каждого в руках тоже лук с наложенной на тетиву стрелой. Готовы каждое мгновение ответить выстрелом на выстрел.

Вот уже хорошо видны их лица — широкие, темные, обожженные солнцем, ветрами и огнями степных костров. Из-под островерхих войлочных колпаков на плечи спадают тонкие косички плотных черных волос. Один из них, видно, старший, потому что все учтиво прислушивались к его словам, щеки и нос повреждены оспой, а острый взгляд так и рыщет, так и стреляет, будто хочет заглянуть под плотный шатер кудрявых зарослей. Хорошо было бы избавиться от него, обезглавить враждебный отряд. Но он, будто чувствуя опасность, все время держится так, что его закрывают собой другие.

Горицвет натянул тетиву — прицелился. Стрела щелкнула, словно кнут, и ударила ближайшего гунна в грудь. Даже не вскрикнув, тот взмахнул руками и упал с коня наземь.

— Есть один! — радостно воскликнул Горицвет и потянулся к колчану еще за одной стрелой. — Боги помогают мне!

Но гунны тоже были опытными воинами. Заметив, где всколыхнулась веточка ивняка, они, сразу же, выпустили туда пять стрел, и те холодно и угрюмо пропели песню смерти. Две из них попали в храброго улицкого воя — одна в руку, вторая — в горло.

Как подсеченный колосок упал Горицвет навзничь в желтоватую остролистую осоку и, хотя был еще жив, не мог сделать малейшего движения. Только туманящимся взглядом смотрел вверх, где сквозь зеленые листья пробивался лоскуток голубого неба.

Потом кусты расступились — и к нему подъехало несколько всадников. Что-то быстро быстро заговорили между собой. Но он ничего не понимал. Лежал молча, бесстрашно наблюдая за тем, как один из них достал из ножен блестящую саблю и, наклонившись с коня, ударил ему прямо между глаз.

* * *

Тем временем Боривой вывел свой небольшой отряд из устья яра, где остался Горицвет, в его среднюю часть. Заросли здесь стали реже, более низкие, бурьян более плотный, зато вокруг возвышались желтые отвесные стены, поврежденные дырами, в которых гнездились быстрокрылые ласточки поднимались в небо острыми шпилями, а из глубоких темных обрывов веяло гнетущей прохладой.

В одном месте русло яра разветвилось на три почти одинаковых рукава. Беглецы заколебались. Куда повернуть?

Боривой задумался. Действительно, куда?

Повернешь налево — очутишься ближе к земле уличей, куда дорога им теперь заказана. Поедешь прямо — неизвестно, когда выберешься в степь, потому что с обеих сторон страшные глубокие овраги. Остается повернуть направо, потому что оттуда открывается прямой путь на север, где живут племена общего языка и общей веры.

Взяли вправо.

Ехали медленно, из последних сил. Кони едва держались на ногах, а люди — в седлах.

Боривой знал, что гунны недалеко. Горицвет их задержал. Но надолго ли? И он с тревогой и надеждой посматривал назад, не веря сам себе — неужели погоня отстала?

Поэтому резкий возглас Всеслава хотя и не был неожиданным, все же заставил его вздрогнуть.

— Гунны!

Он оглянулся. Пять всадников быстро догоняли их. Следовательно, Горицвет все-таки положил одного! Молодец! Да еще пять остались! Что делать? Где искать спасения? Не пройдет и минута, как нападающие приблизятся на полет стрелы!

Нужно было на что-то решиться. Каждое упущенное мгновение ускоряло фатальную развязку.

Боривой окинул взглядом хмурые стены яра, искривленные, покореженные деревца, которые притулились во впадинах, в трещинах и узеньких плоских выступах, острые шпили, что, как зубы дракона, смотрели в небо — и вдруг заметил на высоте десяти или пятнадцати локтей достаточно большой уступ, где могло свободно поместиться несколько людей, к нему вела крутая, едва заметная звериная тропинка.

На размышления уже не было времени.

— Туда! Наверх! — вскрикнул он. — Друзья, берите князя на руки! Коней оставляйте внизу! Будем защищаться до последнего!

Дубок и Всеслав понесли князя Добромира. Княгиня Искра и княжна Цветанка поднимались следом за ними. Боривой шагал позади, готовый выпустить стрелу в первого же преследователя, который осмелился бы догонять их.

Уступ над отвесной кручей был совсем небольшим, но достаточный, чтобы там расположилось несколько беглецов. Всеслав и Дубок положили князя под стену — и княгиня, и княжна сразу склонились над ним, пытаясь в какой-то степени уменьшить его страдания. А воины вернулись назад, к Боривою, и, загородив тропу щитами, приготовили луки и мечи для последнего решительного боя.

Поляне и уличи

Кий и Щек осторожно приблизились к густому кусту шиповника, где стоял Хорев, и глянули из кручи вниз.

На противоположной стороне яра, на небольшом плоском уступе, притаилось трое — один мужчина и две женщины. Мужчина лежал лицом вверх под самой стеной и старшая женщина поправляла ему на ноге окровавленную повязку. А младшая, собственно, отроковица, а не женщина, заломивши руки, с ужасом смотрела, как на узкой тропинке, которая вела к их хранилищу, простоволосый юноша, почти подросток, прикрываясь щитом и медленно отступая вверх, копьем отражался от трех гуннов, что с обнаженными саблями наседали на него.

В бурьяне, на дне яра, пронизанные стрелами, умирали два юноши соплеменники. Но умирали недаром: возле них корчились в предсмертных судорогах два гунна.

— Это, наверное, уличи! Или тиверцы! — вскрикнул Кий. — Тому юному смельчаку долго не продержаться! Поможем ему, братья! Спасем тех несчастных! Спешим!

Братья быстро прицелились, резко свистнули три стрелы — и два нападающих, будто наткнувшись на невидимую преграду упали и покатились вниз, на дно яра. А третий, что стоял ниже, вдруг выпустил из руки саблю и испугано оглянулся. Увидев на круче трех воинов с нацеленными на него луками, он упал на колени и запросил пощады.

— Не стреляйте! — приказал Кий братьям и, прыгнув с кручи, соскользнул по почти отвесной глинистой стене вниз.

Братья кинулись за ним.

Связав пленного и забрав оружие, все трое быстро поднялись наверх, где ни живые ни мертвые стояли, обнявшись и все еще не веря, что спасены, две женщины и отрок лет четырнадцати-пятнадцати. Однако они не совсем доверяли и своим спасителям, потому что зажали в руках копья.

— Не бойтесь нас! Мы поляне! Из рода руссов! — сказал Кий.

— Да? — подала голос старшая женщина, не опуская копья.

— Клянусь Световидом! Меня звать Кием, а моих братьев Щеком и Хоревом.

— Чего вам надо?

— Мы спасли вас, а теперь хотим помочь вам! Кто вы?

— Это улицкий князь Добромир, — показала старшая женщина на раненого, — я княгиня Искра, а это наши дети — Цветанка и Боривой.

Княгиня опустила копье и в изнеможении села около князя. Княжич и княжна тоже опустили оружие.

— День добрый, — поздоровались братья. — Благодарите богов, которые спасли вас!

— Доброго вам здоровья, милые отроки, — тихо отозвался раненный князь, силясь приподняться. — Спасибо вам за нас всех! Вы спасли несчастного улицкого князя и его семейство…

К нему наклонилась княжна:

— Отче, тебе трудно говорить!

Но он отрицательно покачал головой:

— Ничего, доченька…, ничего… Хотя мне и трудно, зато я знаю, что вы теперь спасены и будете жить!

— Ты также, отче.

— И я… конечно…

Последние слова князя прозвучали не убедительно. Кий мог бы поклясться, что он не верил в то, что будет жить. Вид у него был совсем плохим. Глаза болезненно блестели, на лбу выступили мелкие росинки пота, на губы упала черная тень, а грудь под окровавленной повязкой вздымалась часто и тяжело. Из полураскрытого рта со свистом вырывался воздух. По всему было видно, что души предков уже стоят над ним и зовут в далекое путешествие, из которого никто никогда не возвращался.

Было ему лет под пятьдесят. Лицо мужественно, отмечено несколькими старыми шрамами. В растрепанном вспотевшем чубе блестела седина. Тяжелые крепкие руки непрерывно шарили по траве, будто искали что-то, или судорожно сжимали древко меча, и из этого можно было понять, что мужчине очень больно и очень тяжело.

— Князь, что же случилось с племенем уличей? — спросил Кий, пораженный тем, что увидел.

Имя князя Добромира было ему хорошо известно. Да и кто не слышал о смелом князе уличей, которые поселились в степи? Слава о нем летела впереди быстрых стрел улицких воинов. Копыта Добромирового коня проторяли не раз путь в Дон против кочевников, которые огненными смерчами налетали на мирные поселения уличей, и на Дунай — против гуннов, которые после смерти Аттилы распались на отдельные племена и разбрелись кто куда.

Что же случилось с уличами теперь? Почему князь Добромир очутился здесь, вдалеке от своей земли, без воинов лишь с женою и детьми, тяжело раненный, почти при смерти?

Подобные чувства отразились на лицах Щека и Хорева.

Князь болезненно улыбнулся и, приодолевая слабость, промолвил:

— Не удивляйтесь, отроки. Как и всему на свете, славе человеческой есть свое начало и свой конец. Пришел и мой день. Вместе окончилась и слава, и могущество моего племени, а теперь, по-видимому, заканчивается и моя жизнь. Из-за Днестра, насылаемая нам за грехи, ворвалась гуннская орда Ернака и покатилась по земле уличей, сжигая на своем пути веси[10], вытаптывая посевы, убивая мужчин, а улицких жен и девушек угоняют в рабство, чтобы продать ромеям. Я едва успел собрать горстку воинов, как Ернак напал на нас около Кремневой горы… До вечера мы защишались стойко, не отступали ни на шаг, но гунны заполнили все поле, как галич, и окружили нас со всех сторон. Боги отреклись от нас, позволили врагам растоптать нашу силу. Мои воины упали мертвыми, а свободные и гордые уличи опять стали рабами гуннов, как и при жизни кровавого Аттилы…

Князь Добромир смолк и в изнеможении закрыл глаза. На губах у него показалась кровь. Цветанка вытерла ее рукавом своей сорочки.

— Ему нельзя так много говорить, — посмотрела она на Кия с осуждением, будто тот был виноват, что князь так разговорился.

— Я молчу, — сказал Кий и только теперь пристально посмотрел на девушку.

Их взгляды встретились.

Встретились ненадолго — на короткую минуту. Но им обоим показалось вдруг, что эта минута длилась долго-долго, целую вечность — такая она была неожиданно тревожна и радостна, волнующая-волнующая и счастливая. На это короткое мгновение для них вдруг исчезло все, что окружало их, — и раненный князь-отец, и изможденная княгиня-мать, и брат и пленный гунн, и брошеные на произвол судьбы кони, и весь белый мир. Один Световид своим золотым ликом заглядывал с голубого неба в их молодые сердца и будто звал, манил к себе в неизвестные, неизведанные дали.

«Какая необыкновенная девушка, — подумалось Кию. — Измученая тяжелой, опасной дорогой, напуганная преследованием смертельных врагов, с загоревшими, погрубевшими, потрескавшимися на жгучем солнце и степном ветре лицом, губами и руками, в разодранной окровавленной родительской кровью одежде — и все же такая неожиданно красивая!.. Глаза — как чистые воды Роси, когда в них отражается бездонная голубизна небес! Косы — густые и пышные, цвета спелой пшеницы. А станом — гибкая и стройная как молодая березка… И ли есть такая среди наших полянок»?!

Тем временем Цветанка думала почти то же:

«Вот мой спаситель! Если бы не он с братьями, отец и Боривой до сих пор лежали бы мертвые на дне этого чужого яра, а меня с мамой гунны увели бы в страшную противную неволю. Какой он сильный мужественный и хороший! Какой нежный, ласковый у него взгляд!.. О бессмертные боги, накажите меня за то, что я, вместо того, чтобы думать об умирающем отце, погибших в бою братьях и родных, о несчастной матери, думаю сейчас об этом чужом красивом воине»!

Они не перемолвились между собой ни одним словом, но немой язык взглядов сказал им больше, чем все слова на свете. Они оба поняли, что отныне не будет для них спокойствия, не будет счастья-радости, если не будут иметь возможности заглядывать друг другу в глаза, голубить друг друга ласковым влюбленным взглядом. Покраснев, Цветанка отвела взгляд в сторону.

А Кий сказал:

— Не будем медлить — надо, как можно быстрее, добраться до наших, на Рось. Там волхвы заговорят раненому кровь, положат на раны свою чудодейственную мазь, перевяжут — и, может, боги помогут князю выздороветь. Не последнее также дело — предупредить наши полянские роды об опасности. Если гунны осилили уличей, то захотят напасть и на другие племена. Заберется волк в кошару — всех ягнят выносит! — и обратился к братьям: — Помогите, братья, поднять князя!

Они отнесли Добромира вниз, и пока младшие братья устраивали его в плотной, крепко привязанной между седел попоне, Кий подошел к пленному гунну — развязал ему ноги.

Тот исподлобья посмотрел на юношу черными, как угольки, глазами, медленно поднялся.

— Как тебя звать? — спросил Кий. Гунн молчал.

Кий ткнул себя в грудь пальцем:

— Я Кий… Кий… А ты?

Гунн, кажется, понял, чего хочет от него этот рыжеволосый великан-славянин, и коротко крякнул, будто ворон:

— Крэк.

— Крэк?… Вот и хорошо, что ты начал понимать меня, — сказал Кий обрадовано. — Тогда может, ответишь, что задумал каган Ернах? Повернет он назад, в свое становище, или намеревается напасть и еще на кого-нибудь?

Крэк нахмурился и молчал. Его темное, густо побитое оспинами лицо было невозмутимо и непроницаемо, как каменная баба на степной могиле.

— Сколько у Ернака войска? Он пришел сюда один или вместе с другими гуннскими племенами?

Подошли Щек и Хорев, стали прислушиваться.

Крэк бездумно смотрел на молодого полянского воина, и в его узких черных глазах затаилась тревога, которую он напрасно пытался скрыть.

Щек схватил его за грудки — затряс.

— И отвечай же, степной беркут, когда тебя спрашивают!

Тот что-то буркнул по-гуннски и снова замолк.

— Не понимает по-нашему, — сказал Кий.

— Тогда чего с ним мучиться! Кончить — и все! — Щек решительно рубанул рукой.

Но Кий рассудил иначе.

— Кончить никогда не поздно… Нет, посадите его на коня — заберем с собой! Отец кое-что понимает по-гуннски — расспросит его, как следует.

* * *

Солнце свернуло с полудня и пекло немилосердно. Все были ужасно уставшими, хотели есть и пить, но Кий не позволил ни минуты отдыха: боялся, что гунны, узнав про исчезновение своих воинов, пошлют по их следу погоню. Выведя семью князя Добромира из яра и забрав своих коней, он избрал кратчайший путь в Рось через Высокую могилу и Черный лес.

Хотя всем было ясно, что надо спешить, ехали медленно. Смертельная усталость и жара отобрали и у людей, и у животных последние силы.

Над безлюдной степью нависла сонная тишина. Ни тучки на небе, ни дыхания ветерка. Только слышно, как лениво пересвистываются сурки и шелестит под конскими копытами седой ковыль.

Дорогу прокладывал Щек, а Кий с Хоревом держались позади пристально посматривая на далекий горизонт — не покажется ли где островерхий колпак гунна?

Но везде было спокойно. Мерцает в мареве синяя даль, парит в вышине темный орел, монотонно гудят над красными головками чертополоха почтенные мохнатые шмели.

Так ехали до вечера. А когда достигли Высокой могилы, Кий велел становиться на ночлег.

— Высокая могила. Здесь будем ночевать.

Князь Добромир, что всю дорогу, казалось, дремал в полузабытье, услышав это название, мгновенно встрепенулся, разлепил глаза, начал шевелиться в своей попоне, чтобы поднять голову.

— Высокая могила?. Покажите мне ее!. Положите так, чтобы было видно.

Выбрали место над ручьем, неподалеку от тенистой зеленой рощи. Коней стреножили и пустили пастись, князю Добромиру настелили из травы и бурьяна мягкую постель на бугорке, чтобы было видно Высокую могилу, и, напоив холодной водой, положили отдыхать. Такое же ложе приготовили и для женщин. Гунна привязали к дереву, чтобы не убежал. И только после этого братья взялись готовить ужин.

Пока Щек, Хорев и Боривой собирали сухой хворост и раскладывали костер, Кий общипав стрепета, посек его мечом на куски, нарвал какой-то благоухающей зелени и накопал съедобного корня — все это сложил в закопченный бронзовый котелок, который возил с собой около седла, и наполнил водой. Вскоре в котелке, подвешенном над огнем, забулькало, заклокотало — и из него пошел приятно-вкусный дух.

За какой-то час ужин был готов.

Кий достал из сумки хлеб — порезал на ломти, вынул несколько деревянных ложек.

— Князь, княгиня, угощайтесь. Цветанка Боривой, к еде!

Он сначала поставил котелок вблизи княжеского ложа, и князь, поев немного мясного бульона, отложил ложку.

— Спасибо. Не хочу больше. А вы подкрепляйтесь!.

Мясной бульон был очень вкусный. Нежное разваренное мясо так и таяло во рту, и изголодавшиеся княгиня, княжна и княжич, не обращали внимания на бравых полян, которые взяв себе по куску стрепетятины и по ломтю хлеба, уплетали вовсе не по-княжески.

Котелок быстро опустел.

Цветанка с благодарностью вскинула на Кия глаза. Опять не сказала ни слова. Только взглядом приголубила — будто дотронулась нежной рукой. И от того взгляда, как и там, в яру, в груди юноши прокатилась какая-то неизвестная до сих пор волнующая-сладкая и одновременно тревожная волна. С чего бы это?

Княгиня за всех поблагодарила, а Кий сказал:

— А теперь — спать! Отдыхайте, потому что, как только поднимется утренняя заря, я разбужу вас, и мы опять отправимся в путь!

Княгиня Искра из Цветанкою легли рядом с князем на мягкое душистое ложе из травы и бурьяна и мгновенно уснули. Щек, Хорев и Боривой уложились просто на земле, а Кий пригасил костер и сел на бугорке, вблизи князя, чтобы охранять их сон.

Князь долго не засыпал. Шевелился стонал, что-то тихо шептал и все не отрывал взгляда от Высокой могилы, которая мерцала в синей мгле.

Кий наклонился над ним, тихо спросил:

— Что тебе, княже? Болят раны?

Добромир слабо пошевельнул рукой.

— Болят. Аж пекут. Да еще сильнее болит сердце!..

— Почему?

— Видишь Высокую могилу?

— Вижу.

Кий глянул на гору, которая закрывала собой полнеба.

— Там, на ее вершине, сто лет тому назад был распят мой прадед.

— Твой прадед?

— Король венетов, или по-ромейскому, антов[11] — Бож. По-видимому, боги привели меня сегодня сюда, чтобы и я здесь скончался от враждебных ран.

Князь говорил с натугой, через силу.

— Король Бож! — воскликнул безгранично удивленный и пораженный Кий. Сколько он песен пересказов и сказок слышал о славном короле венетов — не сосчитать! И вдруг. Аж не верится! — Он действительно твой прадед?

— Так. Я Божич. Правнук его обездоленный.

Кий вскочил на ноги. Усталость мгновенно улетела, сон — как рукой сняло!

Невероятно! Подумать только! Далекое прошлое, о котором столько говорилось длинными зимними вечерами в теплых хижинах, при мерцающем огне лучины или восковой свечи вдруг приблизилось, веяло на тебя отзвуками давно отшумевшей жизни и стало перед глазами будто наяву. Оказывается, сказочный король Бож — вовсе не сказочен. Нить жизни от него тянется прямо к князю Добромиру, а потом — и к Цветанки. Цветанка — праправнучка Божа!

Кий почувствовал, что запутался и не может отличить — где сказка, а где действительность. И ему сделалось немного жутко, потому что показалось, что души умерших вдруг вернулись в этот мир, в котором он живет, и говорят, машут руками, что-то нашептывают, зовут к себе.

Все смешалось.

Гунны, король Бож, князь Добромир с женою и детьми, десятки каких-то других людей или их теней толпились около него. Степная лунная ночь с таинственными звуками и запахами, крик совы в роще под горой, давние пересказы, которые пришли из глубины прошлого. Все смешалось в его разыгравшемся воображении, все отзывалось в сердце.

Кий долго стоял у березы около ручья, который журчал внизу, между каменистыми скалами, вслушивался в шорохи ночи, смущенный, объятый тревожными думами.

Медленно погружался в сон небольшой лагерь беглецов, хрустели сочной травой стреноженные кони, упал в забвение князь Добромир, похрапывал привязанный к иве гунн Крэк.

А Кий стоял и смотрел, как вдали, за ручьем, темным привидением вздымается гора, прозваная Высокой могилой, как месяц поливает ее призрачно-серебристым холодным лучом. И ему вдруг показалось, что на ее вершине заколебались какие-то неясные тени, зазвучали далекие глухие голоса, замелькали, как белые лебеди, чьи-то неестественно длинные, протянутые вдаль руки.

Неужели это король Бож?

Слово про короля Божа

Славяне издавна жили по Днестру и по Бугу, по Роси и по Днепру, по Десне и по Припяти вплоть до Карпат и Вислы. И еще дальше вокруг. И никто не ведает, когда они сели на этой земле и откуда пришли. Потому что мир большой, и всегда кто-то откуда-то приходил.

И сеяли они, как и сейчас, пшеницу, рожь, просо, а еще — коноплю и лен. Сажали чеснок, лук, и репу, и капусту. В степи и на лесных опушках пасли табуны коней, отары овец, гурты скота, а в реках ловили мережами-сетями щуку, и судака, и стерлядь, и окуня, и линя, а неповоротливого усатого сома били ночью при свете факелов, острогами… В лесах, в дуплах древних вековых деревьев, водилось много пчел, — и кто не боялся опухнуть от их укусов, тот всегда имел мед.

Чтобы защититься зимой от стужи, летом — от ненастья, а ночью — от хищного зверя строили себе из дерева и глины достаточно большие дома, или хижины, и покрывали их соломой или камышом, а для животных ставили укрытия (хлев, овчарню, стойла).

Длинными зимними вечерами женщины при свете лучины пряли из конопли и льна пряжу, сучили шерсть и ткали полотно и сукно. Мужчины из кожи шили сапоги и лапти, из лыка плели легкие лапти, а из овчины, волчьих и медвежьих шкур шили кожухи. А еще делали оружие: луки, стрелы, копья, щиты, топоры. Умельцы вязали сети и мережи[12].

И было у них много родов и племен — поляне и деревляне, сиверы и вятичи-венеты, тиверцы и дулибы, волыняне и дреговичи, радимичи, и кривичи, и словены. Всех и не сосчитать. И наибольшим сильнейшим на то время было племя венетов. А в каждом роду — старейшина, которого, собравшись на вече, избирали среди самых сильных и самых мудрых мужей. А они из своей среды избирали князя.

И жили самоуправлением, поклоняясь богам и приносили им, как и в настоящее время, жертву — и Свитовиту-Дажбогу, и Перуну, и Сварогу, и Велесу, и Мокоше, и Роду, и лесовикам, и водяным, и домовым, и русалкам, и берегиням. А еще — рекам и озерам, горам и лесам, полям и пущам.

И был у них общий исконный покон[13] и единный язык.

Но как-то давно через славянскую землю, пролагая себе путь мечами, от холодного северного моря, которое зовется у местных жителей Балтом, или Болотом над Припятью и Днепром к теплому Ромейскому морю прорвалось воинственное племя готов и осело у берега того теплого моря. И начало оно учинять зло племенам и родам славянским, налетая неожиданно на веси и убивая мужей, а табуны и состояние их забирать себе.

И радовались от того, пели песни, красивые готские жены и девы, а славянские страдали в печалях и жалобах, оплакивая погибших.

И тогда собрались князья и великие мужья из всех племен языка славянского на вече и избрали князя венетов Божа, который соседствовал с пришлыми готами, королем. А неосведомленные ромеи и готы всех их вместе прозвали от того венетами, или, по-их, антами, и так они зовутся до сих пор.

И стал Бож править венетами.

Говорят, был он муж мудрый и опытный. Руки имел сильные и ловкие, а глаза, невзирая на старость, как у орла. Из лука бил на лету птицу, а копьем пронизывал тарпана или сайгака насквозь. Одевался просто, как и все — в белую полотняную рубашку и такие же полотняные штаны, заправленные в мягкие сапоги из кожи жеребенка. На голове имел седые волосы, которые буйной гривой спадали ему на плечи, а густая, тоже седая борода закрывала половину груди. Большой нос и высокий прочерченный морщинами лоб предоставлял ему сходство с царем степной птицы — орлом.

Таким был король Бож.

Начав править венетами, он прежде всего послал готскому королю Германариху дань — не стога хлеба, не табун коней или отару овец, не бочку меда или мех дорогого зверя из наших лесов. Послал он ему — меч!

Получил Германарих эту дань и очень разгневался потому, что понял — не хотят венеты быть под властью готской. И, собрав силу, ударил на них.

Бились день, бились второй. А на третий день заплакали, заголосили красивые готские жены и девы от страха большого. А воины ринулись убегать вплоть до моря.

И стали венеты свободными.

А готам пришлось жить трудно — в тесноте и голоде. И разделились они пополам. Одно племя, с Германарихом, осталось на старых местах — около Днепра и Днестра над морем. И начали эти готы прозываться остготами потому что сидели на восходе солнца. А вторые отошли на запад солнца, до Дуная, а там за горы Карпаты, — и от того прозвались вестготами.

Гордый был король Германарих — поражение жгло ему сердце огнем. И начал он собирать силы готские, чтобы так победить венетов, чтобы опять как и раньше, платили они дань и хлебом, и медом, и скотом, и мехом, и полотном.

Но имел он сто и десять лет, и не позволили ему боги осуществить задуманное.

Из-за моря, из краев далеких и неизвестных, внезапно, будто вихрь, налетело племя дикое и жестокое — гунны. И никто не знал, откуда оно взялось. Одни говорили — из краев северных, суровых, где никогда не показывается солнце, где господствуют ветры, мрак, холод, снег и туман. Вторые говорили — примчались они на своих лохматых выносливых конях из-за гор высоких, пустынь широких, морей глубоких и страшным наказанием свалились на здешние племена за грехи их, и согнали их с насиженных мест и рассеяли по миру.[14]

Низкорослые, темные лица, с маленькими глазенками, к тому же кривоногие, потому что сызмальства привыкли ездить верхом, гунны однако были широкими в плечах, крепкими и смелыми. У мужчин — ни усов, ни бороды, а если и росли у кого, то жидкие и мизерные. Зато чуба они никогда не подстригали, а заплетали, как женщины, в длинные косички. Летом одевались в рубашки из мышиных и сусличьих шкур, а зимой — в овечьи кожухи[15] шерстью внутрь и шерстью наружу. Такие кожухи не только хорошо грели, спасая от мороза и ветра, но и защищали от стрел, копий и мечей. Главное же — наводили ужас на противника, потому что казалось, что это не люди, а какие-то дикие звери взгромоздились на коней и мчатся вслепую, выпуская тучу стрел с белым лебединым оперением и костяными наконечниками.

И задрожали готы за Днепром. В первом же бою разбили их гунны, выгнали из ихних становищ, пригнули, как пригибает ветер ковыль. А Германариху попали копьем в правый бок, и остался бы он там, и погиб бы в том бою, если бы молодые готы не подхватили его на руки и не вырвали из кровавого водоворота.

Собрались разгромленные готские вожди на вече. Задумался старый Германарих. Что делать? Где искать спасения? Кто остановит гуннов? Идти за помощью к венетам? Просить Божа, чтобы созвал клич по несметным племенам и родам своих и стал совместно с готами против общего врага?

Крепко задумался Германарих. Мучает и жжет его рана от гуннского копья.

— Что будем делать, вельможи? — спросил готских вождей. — Есть у нас три возможности: первая — биться до конца и славно погибнуть, потому что победить гуннов мы не сможем; вторая — пойти к гуннам в подданство и стать их рабами; есть, наконец, третья возможность — объединиться с венетами и иметь надежду на победу!

Зашумело вече.

— Нет, нет, только не с венетами! Только не с Божем! — запротестовали вельможи, задетые за живое потерей венетской дани.

Поднялся молодой королевич Винитар, внук Германариха по брату.

— Если мы не можем победить гуннов, то сдаемся им и с их помощью разгромим ненавистных венетов! — воскликнул разгоряченно. — А потом, покорив себе их воинов, разгромим и гуннов! Потому что горько и нестерпимо будет свободному готу жить под властью чужестранцев!

— Правильно! Правильно! — заговорили вельможи. — Пусть Винитар едет к гуннам!

Еще ниже опустил голову старый Германарих и долго сидел молча. А потом сказал:

— Мне так много лет, что, кажется, прожил не одну жизнь, а две и прожил в славе и величии. Поэтому не хочу остаток дней своих провести в рабстве! Делайте, как знаете. А я умру свободным человеком!

С этими словами он вынул меч и пронзил себе сердце.

Долго стояли пораженные вельможи над мертвым владыкой. Потом, похоронив его, избрали королем Винитара, а он, чтобы утвердиться более крепко, тут же взял себе в жены правнучку Германариха Вадамерку, наипрекраснейшую среди прекрасных золотокосых готских дев.

Но не к счастью обручились они, не к счастью стали королями готскими.

Поехал Винитар с вельможами и молодой женой к гуннскому кагану Баламберу и сказал:

— О, большой каган, сила твоя неизмеримая! Разбил ты могучих аланов, погромил их союзников, победил и деда моего Германариха, которому не было равных среди королей! Кто же может теперь соперничать с тобой? Никто!. Я признаю твою власть и готов вместе с подвластными мне готами войти в твое государство!. Прими нас под свою могучую руку, каган!

Пока Винитар говорил, Баламбер не сводил взгляда с ясного красивого лица юной готской королевы. Когда Винитар закончил говорить, он сказал:

— Мудро ты мыслишь, рикс[16], мудрее, чем твой дед Германарих, который поднял на меня меч. Я принимаю твое племя под свою руку, и отныне оно будет платить гуннам ежегодную дань скотом, конями, рабами и золотом, а мне, кроме всего этого — еще и вашими красивыми девами. Такими, как твоя жена, — прибавил тише и опять прикипел взглядом к красавице Вадамерке.

Как от удара, вздрогнул Винитар. Страшная тревога сжала ему сердце и наполнила его сильной ненавистью, что вот-вот могла выплеснуться из него, как кипящая вода из котла.

Вельможи побледнели. Что сделает король? Одно неосторожное движение, одно неосторожное слово — и гунны посекут их, как глупых баранов!

Зловещая тишина повисла в каганском шатре.

Но вспомнил готский король, для чего он сюда пришел и склонил гордую голову в низком поклоне.

— Я согласен, мой государь, — тихо произнес, будто выдавил эти слова из себя.

Королева и вельможи поклонились также. С тех пор готы потеряли свою волю.

Гунны же пошли дальше на запад подчинять другие племена и добывать себе еду и одежду, потому что считали унизительным для себя пахать землю и сеять злаки, собирать их и молотить, присматривать и выращивать скотину, свиней, овец. «Ковыряться в земле и в грязи — то судьба ничтожных рабских племен, а не свободных и гордых гуннов», — говорили горделиво они.

А Винитар, увидев, что гунны далеко, решил завершить то, что когда-то задумал Германарих. Тайно от гуннов он собрал свои войска и напал на землю венетов.

Навстречу ему выступил Бож с сыновьями и вельможами и со всей венетскою ратью.

В первом бою венеты, ударив дружно, потеснили готов и заставили их убегать. Во втором бою Винитар тоже не одержал победы и решил действовать хитростью. Он понимал, что объединеные венетские племена ему не преодолеть. Но, как их разъединить?

Он сделал вид, что отступает. Снялись готы ночью со своих стойбищ и пошли на юг. Оставили на стойбище лишь одного старого больного гота Вурма, с которым Винитар имел перед отступлением длинный разговор.

Пришли венеты и нашли Вурма. Привезли его к Божу и венетским князьям. И стали те его спрашивать.

— Почему готский король отступил, старче?

— Он не отступил, а убежал, как последний трус, — ответил наученный Винитаром дед. — Сказал своим вельможам: «Сила венетов безмерна. Никогда нам не победить их. Дважды побили они нас поэтому испытывать судьбу в третий раз — настоящее безумие»! Поднял своих воинов по тревоге и пошел назад, в готские степи над морем.

Обрадовались венетские князья и, вопреки воле Божа, считая, что война закончилась, каждый со своим войском ушел домой. Остался один король Бож с дружиной, потому что земля его соседствовала с землей готов.

И тогда, узнав об этом от своих тайных соглядатаев, хитрый и коварный Винитар вернулся назад и в третий раз напал на венетов.

Сошлись два войска в поле и бились два дня, усеивая землю мертвыми телами. Звенели мечи, свистели стрелы, звенели копья, ржали кони и хрипели, умирая под их копытами, раненные воины.

Но венетов было теперь гораздо меньше, и на третий день Винитар поднял чашу кровавого вина за свою победу. Падали и падали храбрые венетские мужья, прихватывая на тот свет и врагов своих. И князь Бож с сыновьями бился наравне со всеми, и не один раз его меч обагривался готской кровью.

Увидел это Винитар и, переполненный ненавистью и слепым желанием мести, приказал своим телохранителям, которые были при нем, окружить венетского короля и взять в плен. Хлынули те словно стая черного воронья, и затмили собой кучку пораненных стрелами, посеченных мечами, но еще живых венетских воинов, вырвали у них оружие, связали веревками руки, привели к Винитару — поставили перед ним.

И так стояли: с одной стороны поредевшее готское войско со своим королем, а со второй — окровавленный король Бож с сыновьями и семьюдесятью вельможами-боярами.

Выехал вперед Винитар и, не слезая с коня, сказал:

— Почто бился со мной, княже? Почто не сдался сразу? Посмотри — скольких воинов готских погубил! А то же была моя опора и народ! С ними хотел разбить гуннов и опять стать свободным владетелем степей! А теперь что?

Посмотрел старый Бож сквозь кровавые слезы на трупы воинов венетских и готских, что лежали, обнявшись, как братья и ответил так:

— Глупый ты и неразумный, король! А если хотел сделать готов свободными, то должен был бы не с мечом идти к нам, а со словом мира и дружбы, как добрый сосед, чтобы вместе выступить против кочевников!.. А теперь — поздно: не пойдет народ венетский за тобой! И сам погибнешь от руки гунна, и племя твое рассеется среди других племен, как придорожный песок по степи — без следа, и злая твоя слава сгинет. И никто не пожалеет тобя!.. Жаль только, что и нашу силу подкосил ты на корню в преддверии страшного лихолетья. Покорили гунны вас, покорят теперь и нас!

Замолчал Бож и стоял, облитый кровью и поддерживаемый сыновьями, прямо и гордо, будто и не был побежден. Степной ветер-ветерок остужал его раны и забавлялся седыми волосами, — а они звенели, словно серебро. И сыновья его смотрели смело на победителя, и вельможи, и ни в чьих глазах не было страха.

Сжалось от страшных пророчеств сердце Винитара.

Он побледнел от гнева — закричал:

— Вот как ты говоришь, княже!.. Не молишь, не умоляешь, а угрожаешь!. Так знай же — не будет по-твоему! Победил я венетов — побежу[17] и гуннов! Но ты уже не увидишь этого, потому что умрешь лютой смертью! — И повернулся к своим дружинникам: — Распните князя вместе с сыновьями и вельможами его! Распните на высоких крестах и поставьте на горе, чтобы выдели венеты и ужасались!

Схватили готские воины князя Божа, его сыновей и вельмож-бояр — разпяли на крестах, поставили на высокой могиле, откуда была видна венетская земля, и так скончались они в нечеловеческих муках.

А Винитар?

Недолго утешался он неразумной победой. Узнал каган Баламбер, что готы без его разрешения напали на венетов и победили их, испугался усиления своего неверного союзника и велел передать ему: «Ты захотел для готов победы, а для себя — славы. Сегодня ты напал на венетов, а завтра, охваченный гордыней, нападешь на меня!. Но этого не будет! Иду на тебя — проучу высокомерного»!

И пошел на Винитара войной.

Сошлись они над рекой Днепром, которую готы называли Данапром, гунны — Гунниваром, то есть гуннскою рекой, а некоторые другие племена зовут по-своему — Ерраком.

Свирепо бились они день и второй. Гудела под конскими копытами земля, кровь лилась, как водица, наводя ужас на все готское войско, а воронье закрыло полнеба.

И увидел Баламбер Винитара, который рубился наравне со всеми, наложил стрелу на свой тугой лук, склеенный из крепкого дерева-вяза, и выстрелил ему прямо в голову.

Винитар упал мертвый под ноги своему коню.

И пустились готы наутек, охваченные паникой и ужасом. А гунны догоняли их и рубили острыми саблями, поражали копьями, вязали арканами и тянули, будто скотину, в рабство.

Победил Баламбер и взял себе в жены златокосую красавицу Вадамерку.

И исполнилось пророчество князя Божа. Винитар погиб, а его племя покорилось гуннам и бродит по миру, не находя себе нигде постоянного пристанища…

* * *

Красноватый месяц медленно заходил за Высокую могилу, и темная тень все шире и шире протягивалась над ночной степью. Кий долго смотрел, как кровавый круг месяца прятался за гору, и ему казалось, что там, на вершине, на самом вершине, шевелятся какие-то громадные фигуры. Может то тени, а может, на высоких столбах умирает распятый вместе с сыновьями и боярами король Бож? И, может, то не кровавое месячное сияние струится с неба, а их кровь стекает с горы в шумливый степной поток? Может, в той горе и до сих пор живет душа короля Божа?

Долго стоял Кий погрузившись в раздумья, пока месяц не спрятался за Высокой могилой и на землю не упала непроглядная тьма. Тогда он вздохнул, направился к лагерю и, убедившись, что все спят, а вокруг господствует мирная тишина, и сам прилег на душистую траву.

Но спал он чутко. Как только на востоке загорелась утренняя заря и в степи зашумели птицы, он поднялся, с удивлением посмотрел на Высокую могилу, пытаясь понять — видел он короля Божа наяву или все это привиделось ему во сне, и начал будить своих спутников.

Рось

Рось — река прародителей рода рось, или русь, который был в таком глубоком прошлом, что до него не достигает память самых старых людей. Род поселился по ее берегам и по берегам ее притоков — Росавы, Роськи, Роставицы, Молочной, Храброй и Проливы и размножился так, что стал настоящим племенем.

Иногда тихо, а иногда стремительно несет Рось по своему каменистому руслу чистые ясные воды. То здесь, то там над ней вздымаются высокие кручи, темнеют густые дубравы, шумят боры. В дубравах и борах бродят вепри, туры, олени, косули, волки, гнездятся птицы в дуплах древних деревьев, мирно гудят пчелиные рои. В самых густых чащах живут лесовики и души умерших предков — домовые. В водах реки кишмя кишит рыба — плотва, щука, лещ, сазан, окунь, судак, стерлядь, а в тихих заводях, в глубине темных, аж синих, ям плещутся русалки и водяные, что в лунные ночи выходят на зеленые береговые опушки водить свои хороводы.

Род русь — один из многих в племени полян. Полянские веси вольготно раскинулись на низинных террасах, на больших лесных прогалинах, удобных для земледелия. Ничем не защищеные от враждебных нападений, они расположились, словно грибы, возле рек и в пологих долинах около воды. Только жилище старейшины рода Тура на острове, который омывается бурными потоками порожистой в этом месте Роси.

Остров достаточно большой. Стоит он напротив течения могучим и высоким каменным челом, что на протяжении веков потрескалось и рассыпалось на большие и меньшие глыбы. А Рось, как разъяренный зверь, бьется о его подножие, скачет по камням, прорывается узкими щелями между скалами и мчится дальше, в темные водовороты. Здесь всегда, днем и ночью, летом и зимой, стоит безумолчный шум, а в солнечные часы в мелких водяных брызгах играет красочная радуга.

Вниз по течению остров медленно снижается, постепенно переходя в широкую плодородную равнину, засеяную разными злаками.

Здесь и раскинулся поселок Тура, прозванный Каменным Островом.

В полдень к южному берегу подъехало несколько всадников. Передний что-то крикнул через реку деду, который дремал у подъемного деревянного моста на солнцепёке, и тот обрадовался, замахав руками сразу начал опускать поднятую плотными конопляными веревками перекидную кладку. Всадники спешились и медленно, осторожно перебрались на остров. Навстречу им от поселка с лаем выскочило несколько псов. Потом появились люди.

Русоволосая девушка в длинной белой рубашке позвала:

— Отче, отче, Кий с ребятами вернулся!

Из большой хижины, которая стояла посередине поселка, вышел Тур, приложил руку ко лбу, напротив солнца, чтобы лучше разглядеть прибывших.

За ним на площади собрались родовичи — старшие и младшие, седые деды и стройные жилистые парни, сгорбленные бабушки и розовощекие девушки, подростки и совсем малые дети, которые только что поднялись на ноги. Высыпал весь род. Никто, иногда даже сам Тур не мог определить степень родства кое-кого из этих людей с семьей старейшины. Жили они здесь издавна, и к каждому из них все привыкли.

Девушка помчалась навстречу братьям.

— Что привезли из степи, ребята? Кий прижал девушку.

— Ничего, Лыбедька! Только гостей. Отдаем их в твои руки — присмотри за ними! — и показал на уставших исхудавших уличей. А потом прибавил: — Позови волхва Ракшу — пусть придет: раненого привезли!

Лыбедь побежала.

К приезжим подошел старейшина. Его обеспокоенный взгляд упал на незнакомых женщин и отрока, который едва держался от усталости на ногах, на взмыленных коней, на диковатого гунна со связанными руками и вдруг вгляделся к измученному лицу, которое выглянуло из походных нош.

— Князь Добромир? Откуда? Каким образом? — и, заметив, что тот едва дышет, повернулся к Кию. — Что с ним?

— Гунны разгромили уличей, отче. Тур вздрогнул.

— О милостивые боги!. Не может этого быть!

— Но это так, отче, — Кий пожал плечами. — Не прошло и недели, как это случилось. Почти вся дружина князя Добромира погибла. К счастью, княгиня, княжна и княжич спаслись.

— Какие же намерения гуннов?

— Одним богам это известно. Князь Добромир думает, что каган Ернак хочет возобновить гуннское государство. Из Мезии[18] он перебрался на левую сторону Дуная и, чтобы соединиться из акацырами, которые кочуют около моря, ударил на уличей, потому что они стояли на его пути. А когда две гуннские орды соединятся, то…

— Пойдут на нас?

— А кто им тогда воспрепятствует?

— Действительно, некому, — задумчиво сказал Тур. — Тиверцы, если до сих пор еще не разбиты, сами страшатся, как бы Ернак не пошел на них.

— Гуннские разъезды в ближайшие дни могут быть здесь и разнюхают, что мы не готовы к отпору. Может, поедем к князю Божедару и отвезем ему пленного?

— Отвезем. И пошли гонцов по всем полянским родам — пусть предупредят об опасности!

— Ладно, отче.

— Ну а теперь — давайте князя Добромира в дом. Но осторожно! Чтобы не навредить ему.

* * *

Волхв Ракша снял с плеча кожаную сумку, положил ее на скамью, в ногах князя Добромира, и сурово глянул на пеструю толпу, которая заполнила полхаты. Густые седые волосы, перевязанные через лоб шнуром, спадали ему на плечи и на спину, тяжелой копной всклокоченные на голове.

Всем стало страшно. Никто не хотел встретиться с пронзительным взглядом старика. Как знать, что у него в мыслях!

Передние попятились, напирая на тех, кто стоял около порога. Кто-то кому-то наступил на ногу, кто-то кого-то толкнул. Послышалось приглушенное ойканье.

— Идите отсюда прочь чада! — загудел сердито старик и замахал на людей руками. — Пусть останутся только Тур, Кий, княгиня и Лыбедь!

Толпа зашевелилась. Родовичи начали поспешно выходить на улицу. Одна Цветанка несмело подступила к волхву.

— Деду, а мне можно остаться? Это мой отец, — и взглядом показала на раненого.

— Отец? — Ракша погладил девушку заскорузлой ладонью по давно не расчесываемым косам. — Нет, отроковица, тебе тем более нельзя здесь быть. Иди погуляй немного!

Цветанка вышла.

Ракша вынул из маленьких круглых окошек тряпочные затычки, и в хату ворвался яркий солнечный свет. Приблизившись к князю Добромиру, долго всматривался в него, что-то, бормоча себе под нос.

Князь лежал на широкой скамье, застеленной шерстяным одеялом. Трудно дышал. На колдуна не обращал никакого внимания. Только раз открыл помутневшие глаза и пристально глянул на старика долгим пытливым взглядом, а потом опять закрыл веки.

Тем временем Ракша начал что-то припевать и притопывать ногами, обутыми в кожаные сморщенные лапти. Дальше пение усиливалось, а танец ускорялся. Волхв поднял вверх узловатые руки, посыпал голову, так что чуб сзади развеялся, как льняное волокно и вдруг пустился в быстрый танец. Кожаные лапти глухо затопали по смазанному глиной полу. В ритм танца из уст старого срывались какие-то малопонятные слова-заклинания, что, как удары бубнов, подстегивали его и вынуждали пританцовывать все быстрее и быстрее.

В его бормотанье слышались кое-где знакомые слова, но они смешивались с совсем незнакомыми, со странными возгласами, которые вызывали в сердцах присутствующих тревожную дрожь. Несколько раз повторялся один и тот же припев:

Черная смерть-моровица,

вражья язво-язвовица,

мертвая кривца-кривавица,

идите на воды,

на три броды,

идите к лесу,

к трилесу,

идите на луга,

на прилуки,

чур вам пек,

чур вам пек!

Вдруг волхв остановился, смолк, трудно переводя дух, потом взял сумку и начал вытаскивать разные колдовские принадлежности: кремень, огниво, трут, пучок какого-то сухого зелья, также, длинное шило и маленький закопченный горшок с отогнутыми наружу венцами, как в макитры.

Все это разложил на скамье.

Высек огонь, зажег зелье — от него по хижине пошел легкий приятный дух. Обкурив со всех сторон раненого, колдун бросил огарки в открытую печь в углу — и принялся снимать с улицкого князя плотные засохшие повязки. Ему кинулась помогать княгиня Искра.

Долго молча смотрел на рану в груди.

— Наконечник стрелы там?

— Там, — ответила княгиня.

— Гм, гм, плохо, — волхв побурчал под нос и глянул на Лыбедь. — Принеси, отроковица, кусок полотна и кувшин теплой воды. А вы, — обратился к мужчинам, — помогите мне вытянуть из раны подарок гуннского лучника. Держите князя крепко!

Тур и Кий, стиснув зубы, взяли князя Добромира за руки и за ноги. А Ракша осторожно окунул шило в рану.

Княгиня ойкнула и отвернулась. Кий почувствовал, как у него в руках встрепенулось, напряглось и замерло княжеское тело. Из раны пошла кровь.

— О, боже! — прошептал побледневшими устами князь Добромир.

Волхв ни на что не обращал внимания. Быстро подковырнул и вытянул небольшой наконечник гуннской стрелы.

— Есть! — и бросил в печь.

Тем временем Лыбедь принесла теплой воды и кусок отбеленного на солнце полотна. Волхв обмыл раны на груди и на ноге, смазал светло-коричневой мазью, которую зачерпывал из горшка просто пальцем, а потом туго перевязал их.

После этого еще немного пробормотав какие-то свои заклинания, во второй раз обкурил князя дымом благоухающего зелья и начал складывать свою знахарскую утварь в сумку.

На улице Кий спросил:

— Выздоровеет князь? Помогут ему твои лекарства, волхв?

— Не каждому мои лекарства могут помочь — ответил старик и, оглянувшись, умерил голос:- Не мази исцеляют, а боги! А они отвернулись от улицкого князя. Душа его уже готовится оставить тело и переселиться к предкам…

— И никакой надежды?

— Надо жертвой задобрить Световида… Тогда возможно…

Старый Ракша смолк и повернул в свою сторону, а Кий, потрясенный словами колдуна, остался стоять на месте. К нему подошла Цветанка, спросила тихо:

— Он умер?

У нее в глазах стояли слезы.

— Нет, живой.

Кию не хватило духа сказать девушке, что надежда на выздоровление князя совсем мала, если она вообще есть, и он смолк. Смотрел, как еще больше побледнело девичье лицо, а в глубоких темных зрачках затаился страх.

— Слышит мое сердце — умрет — прошептала Цветанка и заплакала.

Она стояла перед ним, уставшая тяжелой, опасной дорогой, разбитая горем. Руки и ноги в крови, поцарапаны колючими кустами и бурьяном, которых вдоволь росло по степному бездорожью. Густые косы спутались на голове, рубашка в нескольких местах разорвана.

— Не плачь, — Кий дотронулся до ее плеча. — Сегодня отнесем богам жертву, чтобы защитили его. А если случится хуже всего, ты не останешься одинокой. Мой род не даст тебе погибнуть. Я возьму тебя в жены, буду защищать тебя. Щек и Хорев будут помогать. Сестрица Лыбедь будет заботиться о тебе. Не плачь!

Девушка заплакала еще сильнее. Кий растерялся. Подошла Лыбедь.

— Чего она?

— Из-за отца убивается… Из-за князя, — и юноша, обрадовавшись приходу сестры, сказал:- Возьми ее, Лыбедко, искупай, переодень в чистую одежду, приголубь. Ну, сама знаешь, что нужно. Присмотри, как за родной… Иди!

* * *

Разговор Тура с Крэком не дал ничего нового. Тех несколько слов, которые еще остались в памяти старейшины от молодых лет, когда ему приходилось встречаться с гуннами, явно не хватало, чтобы понять что-либо. К тому же Крэк тоже не проявил ни малейшего желания понять, о чем его спрашивали. Сопел носом и молча смотрел из-под тяжелых век на светлоглазых молодых руссов и их сивочубого отца.

Тур плюнул в сердцах.

— Ничего не добьемся от этого чучела. Собирайте, ребята, младшую дружину! Пусть отроки садятся на коней и мчат от рода к роду от веси к веси! Пусть оповещают всех, чтобы держали наготове и копья, и луки, и мечи, и щиты, — гунны близко!. А мы сейчас принесем богам жертву, а завтра поедем к князю Божедару на Родень — отвезем пленного и расскажем об опасности.

— Ладно, отче, соберем, — ответил Кий и вернулся к Щеку. — Иди, брат, подай воинам знак тревоги! Пусть собираются у Свитовидовой скалы!

Щек тряхнул своим кудрявым чубом и, не перепутав ничего, отошел в сторону, заложил в рот четыре пальца, свистнул оглушительно. На его свист со всех сторон к нему поспешили отроки. Щек передал им приказ Кия, и они быстро помчались к окружающим поселкам.

— Сейчас будут, — сказал, вернувшись, Щек. — Ребята у меня — одна нога здесь, а вторая — там…

Тур одобрительно кивнул головой:

— А теперь вознесем жертву Свитовиду и всем богам, чтобы добрые были к князю Добромиру и его родным, чтобы защитили его от смерти, а всех нас — от кровожадных гуннов… Хорев, возьми в загоне овечку — принеси к жертвеннику! А между тем и младшая дружина соберется к Свитовидовой скале…

Хорев быстро пошел к загону, сплетенному из лозы и хвороста и обмазаному глиной. Через некоторое время он вынес оттуда на плечах молодую овечку и направился к водопаду, где среди густых зарослей виднелись серые каменные скалы.

Все пошли за ним.

Световид — высокий деревянный идол — стоял на возвышении, над скалами, откуда открывался хороший пейзаж на реку, на водопад и прибрежные леса и поля. Это был бог солнца — главный полянский бог. Ему приносили в жертву быков, коров, овец, свиней или какую-то другую домашнюю или дикую живность, а в дни беды и общего горя — также людей. Перед идолом темнел от пролитой крови круглый каменный жертвенник.

Родовичи встали перед Световидом.

Сюда уже собирались призванные Щеком воины из младшей дружины — подростки, которых Кий с братьями учил всему тому, что умели настоящие воины, их было еще не много, — только те, кто находился поблизости. Другие подходили. В белых полотняных штанах и рубашках, загорелые, вихрастые в лаптях или босые, они как-то незаметно, бесшумно выныривали из-за кустов и становились полукругом позади старших родовичей.

Старейшина снял с плеч Хорева овечку и положил на жертвенник. Наступив на нее ногой, поднял руки и громко произнес, пристально всматриваясь в желтый лик верховного божества:

— О всемогущий боже! Ты даешь всему сущему на земле свет и тепло, преодолеваешь мрак ночи и зимний холод, ты даешь жизнь людям и деревьям, зверенышам и птицам, рыбам и пресмыкающимся! Ты все можешь! Будь же милосердным, боже и защити князя Добромира от смерти, а нас — от всякой напасти! Мы принесли тебе жертву и молим, чтобы ты принял ее в знак нашей любви и почета к тебе, бог солнца и жизни!

С этими словами он вынул нож и одним ударом перерезал овечке горло. Ярко-красная кровь оросила сухие камни жертвенника.

Родовичи тоже воскликнули, простирая к идолу руки:

— Прими, боже, жертву! Защити нас от всяческой напасти, дурного глаза и злых духов!

Родовичи встали на колени — склонились в просительном поклоне перед идолом, вершителем судьбы человеческой и всего сущего на земле. И стояли так, пока жертвенная кровь не стала запекшейся и не высохла — знак того, что жертва принята.

Тем временем волхв Ракша, подняв к Световиду руки начал свой колдовской танец — все быстрее и быстрее. Седой чуб его развеялся на ветру, глаза пылали, как у человека, который накушался дурмана, а из уст срывалась молитва.

Наконец в изнеможении он опустился на колени рядом с родовичами и долго стоял так, что-то беззвучно шепча сухими, в синих прожилках губами.

Умилостививши невозмутимого идола, старейшина велел всем возвращаться назад, к веси, а сам с сыновьями и младшей дружиной отошел на край скалы, к обрыву, где клокотала вода.

Все встали вокруг.

— Чего нас призвали сюда? — спросил стройный белокурый отрок. — Только что собрался ставить мережи — как, слышу, свист. Я бросил их в воду — и бегом. Что случилось?

— Имей немного терпения, Ясень, — коротко ответил старейшина. — Вот все соберутся…

Ясень тряхнул выцветшими на солнце конопляными волосами, подстриженными под горшок, и просительно взглянул на Кия широко раскрытыми, доверчивыми, как у ребенка, глазами.

Кий улыбнулся и потрепал парня по растрепанной голове. Он любил отрока, который был одногодком Хорева, дружил с ним и, как все знали, поглядывал на Лыбедь. Даром, что на вид хрупкий. Молодой еще! Возмужает. Зато быстрый, смекалистый и ко всему способный! Никто из отроков не стреляет так метко из лука, не разведет более ловко костер в мокром осеннем лесу, не запечет пойманного в силок тетерева, как он. А пробежать без отдыха несколько поприщ, взять невидимый след и не сбиться из него — здесь Ясень всегда впереди других.

— Гунны близко, друзья! Разгромили уличей, поработили их. — сказал Кий. — Потому и собрали мы вас сюда. Не мешкайте, садитесь на коней, мчите от рода к роду — оповещайте росян об опасности! Пусть воины готовят оружие и ждут знака!. Часть из вас пойдет в степь нести сторожевую охрану.

— Когда же отправляться?

— Сразу! Медлить нельзя!

Кий обвел взглядом отроков. Хоть молодые еще, а сильные, ловкие, выносливые. Загоревшие лица, мускулистые руки, округлые крепкие плечи, густые чубы. Его дружина! Друзья! Настоящие воины уже! Самому молодому — четырнадцать лет, более старшим — Щеку, Хореву, Ясеню и всегда хмурому молчаливому Коню — по семнадцать, восемнадцать и девятнадцать. Он научил их стрелять из лука, метать копья, защищаться щитом, рубить и колоть мечом, ездить верхом, выслеживать врага и дичь, разводить летом и зимой, в дождь и в ветер костер, чтобы спечь лепешки, зажарить мясо или просушить мокрую одежду, ходить пешком от зари до зари без отдыха, а ночью — находить путь по звездам. А еще — собираться на первый призыв, переплывать реки, заговаривать кровь и перевязывать раны.

Даром, что молодые — каждый уже стоит взрослого опытного воина! А главное — преданны ему, как братья. Старейшине и князю не сделают того, что сделают по его приказу!

Все разделены на десятки, в каждом — десятник, боярин. А Щек, Хорев, Ясень и Конь — взрослые мужья, вельможи, старшие над сотнями.

Сначала была игра. Тур даже насмехался над этой затеей. Но когда увидел, как отроки метко стреляют, как бьют копьями в цель или, накрывшись овчинами спят в дождь и в снег в безлюдной степи, скоро убедился, что это далеко не игра, что они стали настоящими воинами, на которых можно положиться в трудную минуту.

Все они сейчас внимательно и преданно смотрели на Кия, ожидая приказа. И он им приказал коротко:

— Конь с тремя десятками — сторожить степь. Другие — от рода к роду с вестью о гуннах! На Росаву, на Красную, на Роську, на Стугну — вплоть до Ирпеня! Идите!

Родень

Третьего дня, в полдень, Тур с сыновьями и пленным гунном прибыли к Днепру, где впадает в него светловодная Рось, и поднялись на высокую гору, которая звалась Роднем. Около нее сидит княжеский род — родь.

С обеих сторон горы — обрывистые, почти отвесные стены яров. От Днепра — тоже. В более узком всего месте перешейка, который отделял гору от материка, — частокол и крепкие деревянные ворота. За ними — княжеская весь. А вдали — необозримые пространства левого берега, по которому на много поприщ тоже сидят полянские роды.

Был теплый солнечный день. Из Днепра веяло свежестью широких плесов, густыми ароматами камышей, осоки, ивняка и ольшаника. Из пологих, поросших темным грабом, кленами и лещиной яров несся веселый птичий щебет, а в чистом голубом небе величественно медленно парили надменные орлы.

— Как здесь красиво, отче! — воскликнул восторженно Кий. — Наш Каменный Остров всем нам нравится, а здесь еще лучше! Почему, отче, ты не поселился на берегу этой величественной реки? Почему твой брат, а наш дядя, Межамир, — на Днепре, а ты — на Роси?

Тур улыбнулся в бороду.

— И у нас не плохо. А когда бы собрать все хорошие места, что я перевидел за свою долгую жизнь, и сказать — выбери лучше всего, то я заколебался б. Так много их было! И на Дунае, и на крутобережном Рейне, и на тихой галльской реке Сене и в теплой солнечной Италии. Где только в молодости меня с князем Божедаром не носило!.. А вернулся таки на свою родную Рось — и не сожалею.

С этими словами он застучал копьем в ворота. Из-за них послышался старческий голос:

— Кто там? Князь Божедар отдыхает.

— Отворяй, Лось! Из Каменного Острова мы! Тура помнишь?

— Тура? Как не помнить!.. Полсвета обошли вместе!.. Каким ветром принесло тебя сюда, друже?… Заезжай!

Скрипнул деревянный засов — и ворота отворились. Высокий, седой, но крепкий еще на вид сторож широко раскинул руки.

— Туре! Друже! Ты так же молод, как и раньше! И годы тебя не берут. Только побелел еще больше.

Всадники спешились и зашли на двор.

Старые друзья расцеловались. Оказалось, что они не виделись несколько лет, и теперь с удивлением и радостью рассматривали друг друга.

— А это твои сыновья?

— Да, Лосю.

— Хорошие отроки. А это что за кикимора? — показал на пленного, который со связанными руками сидел на коне. — Неужели гунн?

— Самый настоящий.

— И откуда он здесь взялся?

— В степи опять объявились.

— С этим и к князю?

— Да, чтобы беды не было.

— Князь отдыхает, будить не буду. Позову вам княжичей, — сказал старый сторож и поковылял к одной из хат, которые стояли на круче. — А вы здесь располагайтесь.

От укрытий для скота прибежало несколько отроков — забрали коней и, поставив к коновязи, положили им по охапке травы, а в жолоб насыпали по полведерка овса.

Кий с братьями впервые приехал на Родень и теперь с интересом рассматривал все вокруг.

Здесь, как и на Каменном Острове, стояли десять или пятнадцать хат, обмазаных глиной и покрытых соломой. Среди них выделялись размером хоромы князя Божедара. Они были более просторные, более высокие, с хорошим крыльцом и большими, более круглыми окошками, которые, однако, как и везде, закрывались тряпочными затычками.

Над яром — строения для скота, коней и других домашних животных, а также клети-каморки. В этих строениях сейчас было пусто — и кони, и коровы, и свиньи, и овцы паслись на лугу. А каморки закрыты — в них хранилось княжеское добро, которое ему привозили, платя дань из ближних и далеких родов, — хлеб, мед, меха; полотна, овчины.

Из княжеских хором в сопровождении сторожа Лося вышло двое мужей. Один имел лет тридцать и был высок, рус, с подстриженной кудрявой бородкой. А второй — молодой, не старше Кия. Но было в нем что-то такое, что сразу привлекало к себе внимание, — невысокая, но крепкая фигура, черный плотный чуб, широкое смугловатое лицо с выступающими скулами и быстрые, пылкие, словно огонь, черные глаза, такие необычные для светлоглазых полян. Они так и впились в приезжих.

Старший издалека узнал Тура.

— Старейшина? Здоровый будь!.. Что привело тебя сюда? Ведь время княжеской дани еще не наступило!

Тур поздоровался — сначала со старшим, потом — с младшим.

— Здоровый будь, княжич Радогаст! Приветствую тебя, княжич Черный Вепрь!. Не дань привез я с сыновьями, а черное известие — гунны идут! Надо с князем поговорить. И пленного вот привезли!

Княжичи переглянулись, и Радогаст сказал:

— Пошли!

Они направились к княжеской хате.

Неширокие темные сени разделяли ее пополам. По левую руку — вытесаные топором липовые двери, по правую руку — такие же вторые. Радогаст завернул налево, а Черный Вепрь повел гостей направо. Там повытыкал окошки — и сквозь них внутрь брызнули яркие солнечные лучи.

Они осветили достаточно большое помещение, обмазанное белой глиной. Пол — деревянный, гладкий застеленный рогозой, аиром и свежей луговой травой. Под стенами — широкие скамьи, покрытые красочными покрывалами. На середине — такой же тесаный стол, под ромейскою скатертью. На стенах — оружие: луки, колчаны со стрелами, мечи, копья, боевые топоры, дубовая гуннская булава, два щита — один небольшой, круглый, обитый медной бляхою, второй — больше, вытянутый сплетен из лозы и обтянут сухой бычьей шкурой.

Не садились — ждали князя. Черный Вепрь встал около стола и молча рассматривал гостей. Молчал и старейшина Тур, уставший от неблизкой дорогой. Застыли в неподвижности его сыновья. А пленный сгорбился в углу и сквозь узенькие щелочки глаз бросал быстрые взгляды на полянских вельмож.

Из сеней послышалось глухое покашливание. Скрипнули двери — и в горницу вступил князь Божедар, когда-то, видно, крепкое, широкоплечее, высокое человечище, а теперь — костлявый, согнутый, истощенный болезнью дедушка в накинутом на плечи красном княжеском корзно[19]. Радогаст поддерживал его под руку.

Князь прищурился от яркого света.

— Так кто, говоришь, прибыл? Старейшина Тур? — он подслеповато повел своими выцветшими глазами. Потом, опознав старейшину рода руссов, радостно воскликнул: — Но и действительно — Тур!. Вот не ждал!.. Здоровый будь, болярин! Каким путем? Что привело тебя на Родень, да еще и с такими хорошими молодцами?

Они обнялись.

— С сыновьями, князь. С сыновьями.

— С сыновьями?… Это хорошо. Спасибо, что пожаловал. Позволь — обниму тебя еще раз! Потому что, скажу тебе, все реже навещают меня бывшие друзья, с которыми полсвета обошел. Одни погибли, вторые умерли, а третьих болячки одолели, как вот меня теперь, или старость пригнула к земле…

Они обнялись опять — седой, высохший князь и такой же седой, но еще крепкий, жилистый Тур.

— Ну, садитесь — рассказывайте, с чем приехали, — опустился на скамью князь. — Что-то хорошее или плохое?

— Плохое, князь.

— Ну?

— Гунны разгромили уличей князь. Князь Добромир умирает от ран у нас на Каменном Острове.

— О!

— Гуннские всадники преследовали его с семьей вплоть до Тикича. А оттуда, как известно, недалеко и к полянским родам.

— Пусть берегут нас боги! Это действительно страшные вести!. От Тикича до Роси — рукой подать. Но, может, у них нет намерения идти на нас? Что говорит князь Добромир?

— С его слов, князь, ясно, что гунны замыслили возобновить могущество своего государства, — вмешался в разговор Кий, — и первый свой удар направили против уличей.

— Пока сыновья Аттилы ссорились между собой и колотили друг друга, чтобы занять место отца, мы сидели себе спокойно — прибавил Тур. — А теперь, когда Еллак убит в бою, Денгизих умер, Кандак засел со своим племенем в Мезии, за Дунаем, а другие разбрелись кто куда, Ернак сплотил достаточно большие силы и нападает на соседей. Видно, хочет, как и его отец Аттила, подчинить их, обложить данью, сделать своими рабами.

— Похоже, что так.

— Мы привезли пленного гунна, князь, — отроки взяли в поле, когда спасали улицкого князя с семьей. Может, развязать ему язык? Он знает много.

Князь Божедар только теперь медленно скосил глаза на гунна и долго молча смотрел на него. Кию, который тем временем внимательно рассматривал князя, показалось, что у старика пробудилась при этом какая-то заинтересованность, будто вспыхнула в памяти искра давно отшумевшей жизни.

— Спроси, Черный Вепрь, как звать его и гуннского кагана, — обратился к младшему сыну князь.

Черный Вепрь быстро и громко заговорил по-гуннски. Услышав родной язык, гунн сначала таращился на молодого княжича, а потом что-то коротко ответил.

— Что он говорит? — спросил нетерпеливо князь.

— Он говорит, что его звать Крэком, а каганом у них действительно сын Аттилы Ернак.

— Ернак? Я его помню. Какие же его намерения?

Гунн нахохлился, втянул голову в плечи и, мрачно глядя исподлобья, бросил сквозь зубы несколько слов.

— Крэк отказывается отвечать на такие вопросы. Говорит: простому воину неизвестны намерения кагана, — опять перевел Черный Вепрь.

— Сколько же у Ернака воинов?

— Это знает один каган, — был короткий ответ.

— Куда пойдет каган после битвы с уличами?

— А это известно одному Тенгри-хану! — с вызовом ответил Крэк и криво улыбнулся уголками губ.

Князь Божедар разгневался.

— Низкий раб! Пес! Вот когда тебе засунут за пазуху тлеющую головешку, ты заговоришь иначе и все расскажешь! Подумай над этим, негодяй!.. Даю тебе на размышления одну ночь! — и приказал сыну: — Отдай его челяди — пусть посадят в яму.

Черный Вепрь повел пленного.

В горнице воцарилась тишина. Старый больной князь, опустив голову на грудь, молча сидел в раздумье. Его висохшие безжизненные руки неподвижно лежали на острых коленях, которые выпирали из-под корзна, нос заострился, глаза позападали, как у мертвеца, и только тяжелое, хриплое дыхание свидетельствовало, что в этом немощном теле еще тлеет жизнь.

Когда вернулся Черный Вепрь, князь обвел потухшим взглядом собравшихся и спросил:

— Что будем делать?

— Собрать весь полянский полк, князь, а в поле выслать сторожу из младшей дружины, чтобы стерегла гуннов, — твердо сказал Тур.

Черный Вепрь пренебрежительно хмыкнул.

— Гм, ты так говоришь, старейшина, будто враг уже стоит на берегу Роси.

Тур спокойно, с достоинством ответил:

— Я не знаю, княжич, где он в настоящее время стоит, и сторожа должна нам сказать об этом. Но когда гунны появятся на Роси, а мы заблаговременно не соберем рать, беда нам будет! — и, подумав, прибавил: — Не мешало бы нам послать гонцов к тиверцам, к бужанам, Волыни, деревлянам и сиверянам. Объединить бы наши силы — тогда и гунны были бы не страшны!

— Будто это так легко и просто сделать! — Черный Вепрь с вызовом посмотрел на гостей.

Тур удивленно двинул плечами и смолк. Сыновья нахмурились.

Здесь в разговор вмешался княжич Радогаст:

— Мне кажется, известие, привезенное руссами, такое важное, что легкомысленно отнестись к нему не следует!. Стоит ли сейчас посылать гонцов, как советует старейшина, не знаю. Надо подумать. А вот сторожу в поле пошлем немедленно! И всех полян оповестим об угрозе. Едва миновало двадцать или двадцать пять лет, как мы освободились от гуннов. Боюсь, как бы они не запрягли нас в иго опять. Мы не должны, сложа руки, ждать, пока на нас нападут! Надо ударить первыми!

Черный Вепрь хрипло засмеялся.

— Ха-ха, мой брат очень воинственен!. А с какими силами идти?… У уличей, думаю, воинов было не меньше, чем у нас, так как всем известно, какое это многолюдное племя. А где они сейчас? Рассеялись по степи, словно туман, легли костьми, а сам князь Добромир тоже собирается к пращурам.

— Что же ты советуешь? Не понимаю! — рассердился Радогаст. — То не веришь, что гунны близко, то сомневаешься, стоит ли приглашать на помощь соседей, то не желаешь посылать сторожу в степь. Что же, по-твоему, делать?

— Слать послов к Ернаку!

— Что-о?

— Да, слать послов к Ернаку! — твердо повторил Черный Вепрь. — И заверить его, что мы, как и при Аттиле, будем подчиняться гуннам и исправно платить дань!.

— У тебя боги отобрали ум, Вепрь! — Радогаст вскочил со скамьи. — В тебе заговорила гуннская кровь!. Тебе хочется подчиняться Ернаку? Ну, и подчиняйся, пожалуйста, но сам! А мы хотим оставаться свободными людьми!

Черный Вепрь вспыхнул, тоже вскочил на ноги и, как молодой задиристый петух, встал напротив брата. Черный чуб его встопорщился, широкие ноздри раздулись, а в глазах заблестели злые огоньки.

— Да, я гунн! Я внук великого Аттилы! Во мне заговорила, как ты говоришь, гуннская кровь! — он выбрасывал слова, как камни из пращи. — Ну, так и что?… Разве вместе с тем я не княжич полянский? Разве мое сердце меньше будет болеть, когда прольется больше полянской крови, чем гуннской?. Мне жалко и той и другой. Вот почему я хотел бы миром договориться со своим дядей Ернаком, чтобы поляне мирно, спокойно сидели на своих местах!

— И платили дань?

— Лучше тяжелая дань, чем легкая смерть!. Кроме этого, никто сейчас не может сказать, какая будет дань. Поэтому, думаю стоит переговорить с Ернаком. Может, он вовсе не собирается нападать на нас, и может, удовлетворится нашими заверениями, что мы, как и при Аттиле, войдем в гуннский союз!

— Ни за что! Только не в гуннский союз! Ты не ведаешь, что говоришь, Вепрь! — гневно воскликнул Радогаст и сжал перед своим лицом кулаки, как бы, защищаясь от брата.

Ссора, которая внезапно вспыхнула между княжичами, очень поразила Тура и его сыновей. Удивление, замешательство, боль и гнев попеременно отражались на их лицах. Ясно, что братьев от решительных действий сдерживает только присутствие старого отца. А умрет он — между ними сразу разгорится настоящая война. Что тогда будет с полянами?

Ссору прекратил князь.

— Достаточно вам! — повысил он голос. — Наслушался я вашего крика, теперь послушайте меня!.. Думаю, пока гунны не перешли Тикича, нам нечего бояться их нападения. А, чтобы не застали нас внезапно, пошлем в степь сторожу. Пусть отроки разомнут коней и постреляют немного дичи.

— Ладно, отче — склонили головы оба княжича, мгновенно смолкнув.

— Завтра хорошенько напугайте гунна, чтобы рассказал все, что знает… Надо развязать ему язык! По всему видно, знает он больше, чем говорит. А будет молчать — на кол его!.. Но, думаю, заговорит… Тогда расспросите все: и сколько войск у Ернака, и какие его намерения и что делается в степи…

— Ладно, отче, — опять покорно отозвались княжичи.

Князь Божедар обратился к Туру.

— Спасибо, друже, за важное известие… И за то, что своих молодцев привел ко мне… А мои к тебе тоже вскоре нагрянут… Угостишь?

— А чего же — угощу — приложил руку к груди старейшина. — Пусть приезжают — всем, что имею, привечу… На Купаву пусть приезжают — буду ждать…

Князь улыбнулся.

— Вот и хорошо, что на Купаву… Может, Черный Вепрь среди вашего рода облюбует себе какую девушку и привезет мне невестку?… Слышал я, что у тебя, кроме сыновей, еще и дочь есть, Тур, — почему бы нам и не породниться? Я буду рад, если женишь у себя этого лоботряса, а то совсем от рук отбивается парень!..

— И я буду рад породниться с тобой, князь, — говорил Тур. — Моя дочка Лыбедь — славная девушка: на весь род — красавица…

— Слышишь, Веприк? — Князь медленно поднял морщинистую высохшую руку и похлопал ею сына по предплечью. — Привезешь мне невестку?… Привези — хочу перед смертью увидеть…

— Ладно, отче, — покорно склонил свою черночубую голову Черный Вепрь. — Если девушка хорошая, почему и не привезти…

— Вот и хорошо, — обрадовался старый князь. — Договорились. А теперь — пировать! Солнце садится на запад — ужинать пора…

* * *

Пиршество князь Божедар велел справлять не в хате, а на высокой вершине Родни, поросшей мягкой зеленой муравой.

Здесь было просторно и вольготно. С трех сторон — стремительные кручи. В ярах под ними — густые заросли леса. О шую[20], на восток солнца раскинулся широкий могучий Днепр, а за ним, на той стороне, — бесконечные луга, зеленые боры и голубая даль. О десну[21] — струится, вливаясь в Днепр, спокойная сереброводная Рось. И теплое ласковое солнце щедро поливает эту непостижимую красоту своим животворным золотым лучом.

Жонки-родовички и служанки постелили на вершине красочный ромейский ковер, привезенный князем в молодости из похода, на большой оловяной тарелке, добытой аж в далекой Галлии, принесли жареное баранье мясо, в глубоких глиняных мисках — холодную похлебку из судака и стерляди, на деревянных досках-тарелках — свежий, еще теплый хлеб, а в корчагах — медвяную сыту. Для него были поданы тоже ромейские серебряные бокалы.

Когда все расселись вокруг ковра, княжич Радогаст на молчаливый знак отца наполнил бокалы сытой[22]. Князь поднял свой бокал вверх, повернулся лицом к соседней, более низкой вершине, где стояли идолы Световида и Рода — покровителей княжеского рода и торжественно произнес:

— О, великий и всемогущий Даждьбог! Ты владеешь небом и землей, повелеваешь огнем и громом, в руках своих держишь жизнь зверей и птиц, людей и целых племен! Молим тебя, боже, защитить нас от злых духов и нечистых сил, от черного мора и липкой лихоманки-трясовицы, от всевозможной напасти и недоброго наговора, а лучше всего — от хищного, кровожадного племени гуннов! Молим тебя, всемогущий боже! И тебя молим, Род, защитник наш, и приносим жертву!

Потом выплеснул из бокала в сторону идолов немного пива, взял кусок мяса, ломоть хлеба и бросил в яр.

— Прими, боже, жертву!

Все сделали то же самое и только после этого выпили сыту и начали есть.

Разговор не клеился. Старый больной князь устал, а Тур с сыновьями еще не опомнился после спора княжичей, ели молча и быстро — лишь бы насытиться.

Солнце медленно опускалось за темный лес и от Днепра повеяло вечерней прохладой.

Кий сидел напротив Черного Вепря и исподтишка наблюдал за ним.

Одногодок, по-видимому. Лет двадцать — не больше. Невысокого роста, широкий в плечах. Крепко посаженая на упитанной шее круглая голова с копной блестящих черных волос. Из-под выразительных темных бровей смотрят быстрые и пылкие, словно огонь, глаза. Был бы даже красивым, если бы не диковатый, хищный оскал белых зубов и не маленький, немного приплюснутый нос.

На кого он похож? На отца? Нет. На брата? Тоже нет. Следовательно, на мать?

Кий знал, что у князя было немало сыновей. Однако двое или трое погибли на войне, нескольких призвали к себе боги еще подростками. Осталось двое. И такие непохожие!

Ох, не дружно живут княжичи! Черная кошка пробежала между ними! Злой глаз замутил их сердца, а Див накликал, сглазил на беду обоих! Что будет с полянскими родами, когда умрет старый князь?

А скоро-скоро кто-то из них станет на место Божедара, потому что, по всему видно, тому не долго топтать тропу жизни… Кто же? Неужели Черный Вепрь?

Кий поймал себя на мысли, что ему не хотелось бы, чтобы этот горячий и высокомерный отрок вершил когда-нибудь судьбу всего племени… Чего захотел — подчиниться гуннам! Слать к ним послов! Платить дань! С какой бы это стати?… Нет, нет, полянам такого князя не нужно! Радогаст совсем другой. Умный, рассудительный, сдержанный и, видно по всему, твердый, решительный…

Течение его мыслей вдруг прервалось. К ним приближалась женщина с большой миской в руках. Не старая еще — лет сорока пяти. Одета не как служанка или пленница-рабыня — в одежду из грубого полотна, а в тонкую вышитую рубашку и красочную юбку. На голове — шелковый чепчик, из-под которого выглядывала тугая черная коса. К чепчику, около ушей, прикреплено по три больших золотых кольца, которые во время движения тихо позванивали.

Степенно подошла — поклонилась князю.

— На закуску… Сладенького… кушайте на здоровье, княжечку милый и гости дорогие! — и поставила на ковер миску с желтыми сотами, с которых стекали капли свежего душистого меда.

Голос ее был ласков, мелодичен, но в нем слышалось какое-то чужое, не полянское произношение. Да и сама она вовсе не похожа на русоволосых, светлоглазых полянок — плотная, крепкая с круглым загорелым лицом, черной, смолистой косой и такими же темными быстрыми глазами.

«Мать Черного Вепря»! — догадался Кий, сразу заметив сходство между этой женщиной и младшим княжичем.

Его догадку подтвердил князь, сказав:

— Спаси боже тебя, Чернета! Спасибо, княгиня, что принесла нам меда душистого — из лесов наших поршанских. А теперь иди и прикажи служанкам приготовить для гостей постели. Закусим — да и на отдых!

Гости поблагодарили тоже и княгиня Чернета ушла.

Пиршество длилось до заката солнца. А как только первые вечерние сумерки упали на землю, князь попрощался и, поддерживаемый Черным Вепрем, пошел спать, а Тур с сыновьями в сопровождении Радогаста направился к небольшой хате, предназначенной им для ночевки.

* * *

На Родень легла темная ночь. В ней утонули и окружающие дремучие леса, и глубокие овраги, и высокие шпили круч, и широкие днепровские плесы[23], и приземистые, покрытые почерневшим камышом хаты и строения княжеского поселка. Бог ночи Морок, сын Сварога и брат Даждьбога завладел и землей, и небом, и лесами, и водами, и всем живущим на земле до самого утра, пока золотоликий Световид не преодолеет своего хмурого брата и не брызнет огненным лучом на весь белый мир.

Беспокойно дремал уже, переворачиваясь с боку на бок, одряхлевший немощный князь Божедар. Сразу крепко заснул княжич Радогаст. Уснули уставшие от дальнего пути и перегруженые щедрым княжеским угощением гости — старейшина Тур с сыновьями.

Все заснуло вокруг.

Не спали только княгиня Чернета и ее сын — Черный Вепрь.

Сидели в темной хоромине на мягкой постели княгини и, прислушиваясь к лаю собак и ночным звукам, которые долетали из окружающих лесов, потихоньку разговаривали. Беседа их велась по-гуннски.

— Матушка, — сказал Черный Вепрь, — отец стал совсем слаб. Вот-вот умрет.

— Я сама вижу это, сынок, — ответила княгиня.

— Если князем полян изберут Радогаста, нам жизни здесь не будет. Ненавидит он нас!

— Как и мы его. Я не раз говорила тебе об этом, Вепрь, а ты все будто не понимал или не хотел понимать моих слов.

— Не мог же я так, ни с того ни с сего, убить брата. Да еще и при жизни отца.

— Зато он тебя сведет из мира, когда станет князем. Соперника не потерпит. И меня он ненавидит сильной ненавистью. Как только отец умрет, сожжет по обыкновению своего племени, вместе с покойником.

— Ужасно!

— А ты сколько раз возможность имел, чтобы избавиться от него, — и не решился: пожалел!

— Теперь не пожалею!

— Остерегайся, чтобы он не опередил тебя!

— Сегодня мы опять поссорились с ним. Поэтому я и пришел к тебе на совет.

— Чего же вы поссорились?

— Видишь, каган Ернак, твой брат, разбил уличей. Может, и на полян пойдет. Неизвестно только — когда. Поэтому я и посоветовал князю не ждать, пока он разгромит нас, а послать послов к кагану и заключить мир…

— Ты мудро посоветовал. Бесспорно, твой дядя Ернак пожелает иметь полянским князем тебя, а не Радогаста. Об этом уже позабочусь я!.. Что же твой брат?

— Набросился на меня, как разъяренный тур… Если бы это было не в присутствии князя и старейшины русинов с сыновьями, то дошло бы до мечей!

— Вот видишь… Он понимает, что главный его враг — ты. Мира между вами не будет никогда! Как только умрет князь, прольется кровь одного из вас!.. Поэтому надо опередить Радогаста!

— Как?

— Ернак не оставит своего племянника в беде. Но он не знает ничего ни о тебе, ни о твоем намерении войти с ним в союз. Поэтому надо послать к нему посланца. Вот только — кого? Нужен преданный человек!

— Ты хочешь сказать, что посланец должен быть тайный?

— Бесспорно. Никто, кроме нас двух, не должен здесь знать про него.

— Гм, — Черный Вепрь задумался. — Старейшина Тур привез пленного гунна Крэка. Князь приказал бросить его до утра в яму. Этот человек наилучшим образом подходит для этого!

Чернета сжала сыну руку.

— Тогда устрой ему побег! Только сделай так, чтобы на тебя не упало подозрение.

— Сделаю, мамочка.

— Приготовь ему доброго коня и пищу!

— Приготовлю. Одно сомнение имею — поверит ли каган Ернак?

— Поверит! Мы с Ернаком от одной матери. Нашим родовым знаком был кабаний клык. Ты и назван Черным Вепрем потому, что защитником нашего рода был Вепрь. Когда меня мой отец Аттила отдавал за твоего отца, то моя матушка дала мне оправленный в золото кабаний клык, чтобы он оборонял меня от болезней и всевозможных бед, — с этими словами Чернета сняла с шеи золотую цепочку с клыком и вложила в руку сына. — , Увидев его, мой брат, а твой дядя Ернак сразу догадается, от кого посланец, и поверит каждому его слову.

— Я так и сделаю мамочка. Но как я узнаю потом, что надумал каган?

— Договорись с Крэком, чтобы вернулся и известил тебя о его намерениях. Назначь ему время, место встречи.

— Разумненькая моя! — воскликнул Черный Вепрь радостно и, прильнув, поцеловал мать в голову.

* * *

Не спал в эту ночь также и гунн Крэк. Еще вечером ощупал всю яму и убедился, что без посторонней помощи выбраться из нее не сможет. Теперь он молча скорчился в углу и задумчиво пощипывал свою жиденькую бороду.

Иногда поднимал голову кверху и долго смотрел на кусочек темного неба, где мерцали мелкие, как мак, звездочки, и тогда из его пересохшего горла вырывался глухой болезненный стон, похожий на клекот степного беркута. Крэк знал, что это последняя в его жизни ночь, что утро принесет нестерпимые муки и смерть.

Вдруг его чуткое ухо уловило какой-то неясный шорох.

Он вскочил на ноги.

Шорох усилился, и через мгновение рядом с ним в яму опустилась упитанная сучковатая жердь. Потом донесся шепот:

— Крэк, вылезай! Я спасу тебя!

«О, великий Тенгри-хан, неужели ты услышал молитву и мольбу бедного ничтожного гунна и послал полянского княжича, чтобы он освободил меня из этой сырой холодной ямы? Ведь это голос Черного Вепря»!

— Ну же, вылезай! Быстрее! — неслось сверху.

Крэк еще раз в мыслях попросил Тенгри-хана спасти его и защитить от недобрых людей и злых духов, а потом ловко поднялся по жерди наверх. Там крепкая рука подхватила его и помогла встать на землю.

— Я княжич Черный Вепрь — послышался знакомый шепот. — Я внук Аттилы и племянник кагана Ернака…

— О, боги! — вырвалось у ошарашенного гунна.

— Я приготовил тебе наилучшего коня, сумку с пищей и оружие, чтобы было чем защищаться от хищных зверей или преследователей… Мчи прямо к кагану и вручи ему этот талисман, чтобы он догадался, чей ты посланец, — и Черный Вепрь вложил гунну в руку материн амулет. — Скажешь — от твоей сестры, полянской княгини Чернеты и твоего племянника, княжича Черного Вепря… Понял?

— Понял…

— Ты родился под счастливой звездой: я спас тебя от смерти, а каган Ернак наградит тебя за добрые вести.

— Что я должен пересказать кагану?

— Слушай внимательно!..

И Черный Вепрь, наклонившись к самому уху гунна, начал тихо, но настойчиво втемяшивать ему все, что он должен сказать Ернаку, а тот в знак согласия молча, не перебивая, кивал головой.

Гнев Перуна

Побег пленного выявили сразу после утреннего завтрака, когда к князю прибежал очень перепуганный челядник.

— Князь, убежал гунн! — воскликнул он.

Известие поразило всех, словно гром.

Князь помрачнел. Гневно затряслась его белая взъерошенная борода.

— Говори толком — как он сумел убежать? Где же был дворовый сторож?

Челядник растерянно пожал плечами.

— Вылез из ямы… А как — кто знает… Не иначе — нечистая сила помогла… Задушил сторожа Одлигу и затащил в конюшню… А там, в яслях, прикрыл соломой — едва нашли его… Вывел за ворота коня, так что ни один пес не гавкнул, — и только его и выдели!..

У старого князя отвисла нижняя челюсть — он не мог понять, как гунн вылез из ямы.

— Действительно, нечистая сила. Колдун какой-то! — прошептал со страхом.

— Отче, мы догоним его! — первым опомнился Черный Вепрь.

— Поздно, по-видимому, — князь сокрушенно покачал головою. — Далеко он уже! Не догонишь!.

— А все же погнаться можно, — подхватил и Радогаст. — Позволь, отче! У беглеца все может случиться: собьется с дороги, конь захромает или сам заболеет — вот и догоним!

— Ладно, езжайте- согласился князь. — И остерегайтесь, потому что тот нечистый дух может сглазить или обернуться вурдалаком…

— Мы заговор знаем, — сказал Радогаст. Тур с отроками тоже поднялся.

— Тогда и мы — в путь!.. Поможем княжичам… Никто лучше Кия не отыщет след… Прощай, князь! Бывай здоровый!.. Потому что мы уже из степи — догоним гунна или нет — повернем прямо домой…

— Езжайте — и пусть вам повезет! — тихо сказал князь и, обняв старейшину, прослезился. — Не знаю, увидимся ли мы еще раз, друже. Такой немощный стал я в последнее время.

— Увидимся! Еще потопчем немного траву, князь! — подбодрил его Тур, хотя, видел, как покачивается тот на тонких, словно палки, ногах, и сам не верил в то, что говорил.

— Э-э, где там! — махнул безнадежно рукой князь и уже сердито прибавил: — Идите! Не теряйте время!

Собирались недолго. Челядники оседлали коней, приторочили к седлам сумки с едой. Полтора десятка дружинников, которые тоже должны были ехать в погоню, уже стояли наготове у ворот. Щек и Хорев присоединились к ним.

Тем временем оба княжича и Тур с Кием пошли осматривать яму.

Яма была глубокая, старая, с поросшими травой и мхом краями. Вокруг нее лежали кучи мусора, сухого хвороста и соломы, в котором копались куры и рылись свиньи.

— Ничего мы здесь не найдем — рассердился Радогаст. — Одно ясно: без помощи нечистой силы гунн вылезти не мог!

— Действительно, без помощи лесовика, черта или какой-то другой нечистой силы из ямы не вылезешь, — согласился Чорный Вепрь. — Если только сам гунн не колдун или вурдалак…

Тем временем пока княжичи обменивались этими словами, Кий заглянул в яму. Глаз у него был цепок и остр. На мусорнике, где все истоптано, переворошенно и перерыто, найти что-то стоящее внимания не просто. А вот внизу…

На сыром глинистом дне ямы, покрытом плесенью и мхом, он сразу заметил небольшую свежую вмятину… Ого! Здесь что-то есть! Будто кто сильно стукнул заостренным колом… А сверху, над краем, обсыпанная земля… Значит…

— Думаю, здесь обошлось без нечистой силы… Гляньте на эти следы! Не свидетельствуют ли они о том, что гунн вылез по жерди, которую кто-то опустил ему в яму? — сказал задумчиво, а, глянув на кучу дров под навесом, вскрикнул: — И вот и она! Смотрите!

Крепкая длинная сучковатая жердь лежала сверху. На ее более толстом наискось срубленном конце желтели крупинки сухой глины.

Это было так неожиданно и вместе с тем так убедительно, что все некоторое время стояли молча. Радогаст хмурил рыжеватые брови и морщил лоб, пытаясь до конца понять обстоятельства, которые по-новому объясняли побег гунна. Тур восторженно смотрел на сына, чувствуя гордость за его ум и смекалку. А Черный Вепрь, бросив быстрый взгляд на следы, оставленные его ночным приключением, вдруг ударил себя кулаком в грудь и громко воскликнул:

— Пусть меня Перун убьет, если все было не так, как говорит Кий! Жердь в глине, на дне ямы след от ее острого конца, земля по краям обсыпана… Только кто же это мог сделать? Неужели кто-то из рабов? У нас есть несколько пленных акацирей — это дело их рук! Вернемся — допросим всех! А теперь не теряя зря время — в путь, в путь! Догоним негодяя — и он все расскажет!

Кий пристально всматривался в его лицо, пока он говорил, и ему показалось, что княжич чем-то смущен и пытается скрыть это смущение. Конечно, если бы не разговор, ничего Кий сейчас не заметил бы, а этот разговор застрял в его голове, как колючка в подошве, и теперь вынуждал относиться к княжичу предвзято. «Гм, неужели он помог гунну убежать? Неужели гуннская кровь так заговорила в нем, что он пошел на прямую измену своему племени? Может кажется мне только? Действительно, пленные акациры, родственники гуннов, могли помочь своему соплеменнику выбраться из ямы, а он уже сам и сторожа задушил, и коня вывел из конюшни…»

Однако Черный Вепрь был невозмутим. Ничего, кроме голоса, не выдавало его взволнованности, и Кий засомневался. «Черт его знает, — подумал он. — Не поймал — не говори, что вор!»

Здесь Черного Вепря поддержал Радогаст.

— Да, время не ждет — трогаемся!

Они быстро пошли к воротам, сели на коней — и небольшой отряд отправился в путь.

* * *

След легко нашли на влажном заиленном берегу Роси. Гунн вплавь перебрался через реку и некоторое время ехал по холмистому возвышению над Днепром, а потом начал забирать вправо и вскоре помчался прямо на юг.

Преследователи гнали коней, не жалея, без отдыха. След то терялся, то опять появлялся в густом степном разнотравье, ведя все дальше и дальше от обжитых поршанских краев. Остались позади зеленые дубравы и рощи, исчезли высокие шпили приднепровских круч, с которых открывалась даль на много поприщ вокруг. Зато началась седая от полыни и ковыля, немного холмистая равнина.

Незаметно выехали в степь.

— Так и к гуннам в лапы можно попасть, — ворчал Тур, вытирая вспотевший лоб.

Радогаст, который был старшим над отрядом, на это ничего не ответил. Ему очень хотелось поймать гунна, и он гнал и гнал коня так, что уже весь взмок от пота и бежал из последних сил.

В полдень они все-таки увидели беглеца. Далеко впереди появилась черная точка, что-то то выныривало на холм, то опять пряталось в долине.

— То Крэк! Мы догоним его! Вперед!

Всадники ударили уставших коней, и те ускорили бег. Ну же, быстрее! Быстрее! Устали, бедные! Уже взмокли спины, из груди вырывается не дыхание, а тяжелый болезненный хрип, но и коню Крэка тоже не легко, он сильный, выносливый, но всякой силе и выносливости есть предел!

Радогаст мчал впереди, за ним — Кий, Щек, Хорев, Черный Вепрь, немного отстали дружинники и совсем отстал старейшина Тур. Не те годы, чтобы гнаться за молодыми!

Крэк, видно, заметил погоню, потому что не останавливался ни на мгновение. Расстояние между ним и преследователями не изменялось, однако преимущество было на стороне последних. Преследователей много и кто-нибудь догонит его. Он это понимал. Спасти его могла только встреча с передовыми гуннскими разъездами.

Преследователи растянулись длинным рядом. У кого были более сильные кони, те вырвались вперед, другие все больше и больше отставали.

В безумном беге никто не заметил, как что-то в степи изменилось. Сначала подул прохладный ветер и перестало печь солнце, потому что его закрыла серая степная мгла. Потом на западе появилась туча, которая быстро росла и вскоре задернула полнеба.

Поляне забеспокоились. И Радогаст, и Черный Вепрь, и Кий, которые вырвались далеко вперед, с тревогой посматривали вверх. Неужели будет гроза?

Гром ударил внезапно — и прокатился эхом над потемневшей степью. Сердца людей задрожали — Перун гневается! Бог молнии и грома идет прямо на них и издалека подает свой грозный голос!

Когда сверкнула зарница и гром во второй раз прогромыхав над землей, Радогаст остановил коня соскочил на землю, встал на колени и протянул вверх руки.

— Перун гневается на нас! Мы прогневили его!

— Это наколдовал тот проклятый гунн! Мы не должны ехать дальше! Перун предостерегает нас от большой беды! — воскликнул Черный Вепрь.

У Кия тоже задрожало сердце. С Перуном не спорят и не шутят! Божий гнев каждое мгновение может упасть на голову того, кто провинился!

Подъехали дружинники, которые отстали.

В это время тучу осветила страшная зарница, и над головами насмерть перепуганных людей треснуло, ударило, громыхнуло так, что задрожала земля. Могучий гром заревел, как десять тысяч туров. Хлынул дождь. Холодные потоки, смешанные с градом, помчались по притихшей степи, примяли, спутали, вытоптали седой ковыль, который волновался под ветром.

Дружинники бросили коней, встали тоже на колени, протянули в мольбах к небу руки, их побледневшие губы зашептали молитвы.

— О, наияснейший Перун! Помилуй нас!

Радогаст непрерывно бил поклоны.

Дрожал Черный Вепрь. Тур тоже бил поклоны, мокрыми седыми волосами касаясь земли. Щек и Хорев прижались друг к другу и ладонями позатыкали уши, чтобы не слышать беспощадных ударов грома. Кий чувствовал, как от страха начинает холодеть под сердцем, но самообладания не терял. Увидев, как разбегаются напуганные кони, схватил поводья и крепко зажал в руке. Посерел от ужаса и Черный Вепрь. В его широко раскрытых глазах мелькали отблески ослепительных зарниц. Левой рукой он держал повод коня, а правую протянул к небу умоляя бога грозы утолить свой гнев.

Опять грохнуло, затрещало, застучало над головами. Дружинники простерлись ниц на земле, позатыкали руками уши и ждали неотвратимого наказания.

Ливень крепчал. Мир поблек, померк. Стало темно, как поздним вечером. В небе тарахтело, громыхало, трещало, бухало. Разгневанный Перун раз за разом прокатывался по небу в своей огненной колеснице и метал во все стороны божественные стрелы. Вздрагивала, колебалась земля, и, казалось, этому буйству и неистовству не будет конца.

Кони ржали, вздыбливались и тоже, как и люди, дрожали от страха. Все живое замерло — исчезли птицы, попрятались звери, притихли веселые шумные сверчки. Только огонь, вода и гром господствовали на небе и на земле.

Кий одной рукой держал поводья нескольких коней, а другой умолял Перуна умерить свой гнев.

Но в этот раз Перун почему-то гневался особенно сильно. Тучи сошлись с землей, и наступила такая темнота, будто Мрак насовсем поглотил Световида. Гром гремел без умолку, и видно было в свете зарниц, как по степи проносятся, догоняя друг друга, водяные вихри.

В это мгновение один из дружинников сорвался с места и с диким воплем быстро побежал к высокой степной могиле. Он то исчезал во мраке за сплошной завесой дождя, то опять появлялся, как призрак, в сине-ослепительной вспышке молний. Достигнув верха могилы, упал на колени, протянул к небу руки и застыл в молитве.

И тут небо вспыхнуло огнем. Страшный грохот всколыхнул землю. Извилистая стрела ударила в самый верх могилы.

Все попадали ниц в мокрый, прибитый и спутанный дождем и ветром ковыль. О, Перун, ты нашел свою жертву!

Так лежали долго. Гроза свирепствовала еще некоторое время, но силы ее медленно начали ослабевать. Насытившись жертвой, Перун ослабил вожжи своих буйногривых коней, изо всех сил крикнул на них и помчался над степью дальше — на восток.

Все реже и реже били зарницы, все глуше становились удары грома. На западе начал подниматься, проясняться край неба, тучи расплывались — и наконец блеснуло солнце.

Мокрые, напуганные, оглушенные, люди вскочили на ноги и протянули к небу окоченевшие руки.

— О, великий Световид, преславный Даждьбог. Ты показал нам свой золотой лик, ты вселил в наши сердца надежду и радость! Будь славен вовеки, Даждьбог!

Гроза отшумела — и в степи опять забурлила жизнь. Запела перепелка, вспорхнул в небо и завис в вышине серебряноголосый жаворонок, промчал на окраине табун быстроногих тарпанов.

Только мертвый дружинник лежал на вершине могилы, повернув к солнцу почерневшее лицо, и в его раскрытых глазах застыл ужас.

Его не трогали, оставив там, где настигла смерть, потому что он уже принадлежал не себе и не людям, а богу грома.

Напуганые, едва опомнившись от пережитого страха, княжичи дали знак садиться на коней и возвращаться домой. О преследовании гунна не было уже и разговора.

На полпути в Рось Тур с сыновьями попрощался с княжичами и повернул к Каменному Острову. Горячее солнце быстро высушило их одежду, овчины и торбы с пищей. А из сердец медленно выползал страх. Грозный Перун в этот раз обошел их своей карой…

Ночь над Россью

Ночь застала их в дороге. Как-то внезапно зачах и погас румяный красавец вечер, быстро сгущались сумерки, которые вскоре переросли в темноту, на небе высеялись мелкие мигающие звезды, а из широкой долины Роси на крутые холмы потянуло туманом и сырой прохладой.

Кий придержал коня.

— Где заночуем, отче? Завернем к какой-либо веси и попросимся на ночлег или разложим костер да и переночуем здесь до утра?

— Здесь переночуем! В степи! — поддержалии Щек и Хорев, которым не хотелось целую ночь тесниться в чужой переполненной детьми и взрослыми хижине.

Тур не противоречил.

— Ладно, переночуем здесь. Травы для коней вокруг вдоволь, сухого хвороста для костра тоже. Растелим кожухи да и задремаем.

Место для ночевки выбрали на возвышении, чтобы ветром сдувало мошкару и комаров. Тур стреножил коней и пустил пастись, Щек и Хорев принесли из леса по охапке сухого хвороста, а Кий высек огнь, раздул трут и развел костер.

Малиновые язычки пламени весело зазмеились по хворосту — и вверх с треском носились золотистые искры. От этого мрак ночи стал еще более густ.

Разложив с подветренной стороны старые кожухи, путники легли вповалку.

Кий заложил руки под голову и смотрел в небо. Ему не спалось. События последних дней тревожили душу.

Ему было двадцать и одно лето, а казалось, что живет испокон веков на этой безграничной, широкой земле, — такая длинная была жизнь, наполненная думами и созерцанием большого разнообразного мира, трудом с сохой в поле, в лесу, когда рубил на топливо дрова, или на охоте, выслеживая дичь. А еще не раз приходилось вместе со всеми отбивать набеги акациров, которые, прорвавшись сквозь заслоны уличей, налетали на полянские поселения, чтобы захватить табун коней, отару овец или пленных. Почему-то в бою считал, что он бессмертен, потому что не верилось, что и в него, как в других, которые падали рядом, может попасть акацирская стрела. И никогда не думал, что будет завтра, потому что знал — завтра будет так же, как и вчера. А теперь что-то изменилось. Страшное слово «гунны», вымолвленное князем Добромиром, наполнилось внезапно полностью ощутимым содержанием — тучей всадников, что согнувшись на своих небольших, но выносливых конях, могут налететь на Рось так же, как налетели они на поселение уличей, поубивать мужчин, женщин, детей, стариков, убить его… О гуннах среди полян издавна ходили страшные разговоры. Гуннами пугали детей, их сравнивали с нечистой силой — колдунами, водяными, чертями, которые только то и делают, что делают зло. Старые люди пережили от них немало плохого. Неужели теперь придется пережить и молодым?

Тревожился он и потому, что видел, каким старым, больным, немощным и беспомощным стал князь Божедар. Разве может он повести полян против врагов, если они появятся в степи? Или, может, поставит старшим над дружиной кого-то из сыновей? Но кого?

Хорошо было раньше. Старики рассказывают, что когда-то князя избирали на вече не на всю жизнь, а только на военный поход. Выбирали самого сильного, самого умного, самого смелого. А кончался поход — и опять жили все, как кто хотел. А теперь — на всю жизнь. Да и сыновья княжеские метят на отчее место. Достойны ли они?

Что будет с полянами? Сумеют ли отбить гуннов, если те однажды нападут на их поселения и угодья?

Мысли набегали одна на другую, как тучи в осенний день, и отгоняли сон. Потрескивал хворост в огне, хрумкали сочную траву кони и заливались со всех сторон невидимые в темноте сверчки — сюрр-сюрр-сюрр-сюрр!

Прямо над головой вдруг вспыхнула звезда, оставив после себя огненный след. Кий вздрогнул.

— Отче, спишь?

— Нет, — ответил Тур.

— Видел — звезда упала…

— Чья-то жизнь угасла.

— А где моя звезда, отче?

Щек и Хорев тоже не спали — приподняли головы, начали прислушиваться.

— Этого никто не незнает, сын, — Тур задумался. А потом прибавил: — Но она где-то там есть! И моли Сварога, чтобы крепко держал ее на небе. Тебе еще надо долго жить — молодой…

— А кажется, живу долго-долго. То ли из твоих рассказов, или из детских снов, хорошо помню, чего никогда не мог видеть — гуннов, Атиллу, готов, короля Божа…

Тур поднялся на руку, улыбнулся.

— Ты не можешь помнить Аттилу. Тебя еще и на свете не было, как боги наказали его свирепой смертью, не достойной воина, за грехи его и за грехи его племени… А тем более не можешь помнить готов и короля Божа. Только твой прапрадед, говорят, знал его…

— А это правда, что князь Добромир — правнук короля Божа, отче?

— Говорят, правда. по матери, которая была из племени венетов…

Тур смолк и надолго задумался. Щек и Хорев неподвижно лежали на теплых мягких овчинах, тоже о чем-то, думая, а Кий сидел возле них, поставив локти на колени, а ладонями подперев щеки, и вслушался в неясные шорохи, которыми полнилась ночная темнота и ему слышался глухой гул тысяч конских копыт, бряцанье мечей и резкий посвист стрел, крики гуннских, готских и венетских воинов, стоны раненных… Он вздохнул.

— Жалко князя Божа, отче… Кого же венеты избрали себе королем после его смерти?

— А никого… Те венетские роды и племена, которые сидели по эту сторону Днепра, по Бугу и Днестру, гунны покорили и заставили платить дань хлебом и мехом, а те, которые сидели в лесах по Припяти, притаились и затихли, будто их и на свете не было… По-видимому гунны о них и не знали или же просто не захотели трогать, потому что хлеб там на песках и болотах родился никудышный…

— Хитрые гунны — пахать не хотели, а к хлебу, видишь, привыкли быстро!

— Пахать они так и не научились. Для гуннов не было ничего лучшего, как жизнь на коне и в кибитке. Женщины и дети в лачуге на колесах, а он — верхом! Верхом едет, верхом ест, верхом пьет и даже порою спит, уцепившись за луку седла. На конях гунны охотятся, догоняя дичь в степи, а во время войны гуннской коннице никто не может противостоять: выстроившись клином, она, как острый топор, раскалывает врага пополам, крошит и рассеивает его. А если, наскоком, победить не в силах, то отступают назад и, не считая это позором для себя, без потерь убегают изо всех сил прочь.

— Ну, для венетов дань хлебом не такая уж и обременительная.

— Если бы только хлебом. А то еще и скотом, и медом, и мехом, и полотном. Но наибольшей бедой была дань людьми — набор отроков в гуннское войско.

— И ты ходил, отче?

— И я ходил. С князем Божедаром. Он тогда был молод, силен и смел.

Щек и Хорев аж вскочили.

— Следовательно, выходит, мать Черного Вепря настоящая гуннка?

— Не только гуннка, а дочь самого Аттилы. Аттила хитрый был. Чтобы более крепко привязать к себе союзных и подчиненных вождей, женил их на своих дочерях. А что жен у него, по гуннскому обычаю, было без счета то и дочерей имел много — всем князьям и королям хватало.

— Так вот почему княжич Радогаст назвал Вепря гунном, — задумчиво сказал Щек. — И почему тот тянется к Ернаку.

— Ну, тянется он к Ернаку не потому, что гунн, а потому, что хочет занять место отца своего, который вот-вот отправится в дорогу к праотцам, а Радогаст — у него на пути, — сказал Кий. — Поэтому, думаю, известие о Ернаке вселило в него какую-то надежду.

— А почему мы должны обязательно выбирать князем полянским кого-то из Божедаровичей? — спросил Хорев. — Мало ли достойных мужей среди других племен и родов? Ну, хотя бы наш отец Тур. Ведь племя наше, русь, не последнее среди союза племен полян, а может, и насильнейшее!

Старейшина усмехнулся в серебристую бороду.

— Потому-то, по-видимому, старейшины и не согласятся избрать меня или кого-нибудь из руссов, — побоятся, чтобы не заняли княжества навсегда… Да и старый я для этого… Поэтому должен уже подумывать о дальней дороге… Кроме того, Божедарово племя родь, наш ближайший родственник, тоже не согласится на смену князя. А его поддержат заднепровские роды, потому что покойная Радогастова мать оттуда… Э-э, все это не так просто!

— А по мне — пусть будет князем и Радогаст. Кажется, умный и смелый муж, — сказал Кий. — Страшно только, что между княжичами запылает раздор, — и как раз накануне войны с гуннами… Что тогда делать?

Тур нахмурил высокий, прочерченный морщинами лоб.

— Гунны сейчас не те, что при Аттиле. Не та у них сила. И все же нельзя быть легкомысленными. Ведь уличей разгромили? А почему?… Да потому, что Ернак решил бить нас поодиночке! Сегодня — уличей, завтра — полян, а там — бужан, древлян, и опять окажутся славянские роды под гуннской пятой!

— Где же выход, отче?

— Выход один — объединиться… С северянами, с древлянами…

— Как при Боже?

— Как при Боже… Тогда наверное разгромим гуннов.

— Но Божедар об этом не обмолвился ни одним словом…

— Должны сами.

— Как? Старейшина задумался.

— Вы знаете, что на краю полянской земли, в лесах на реке Почайне, остался жить с родом своим мой брат Межамир. Когда наши племена освободились от гуннского ига, почти все наши роды, которые убежали в леса, вернулись на Рось, а он остался… И, кажется, там ему неплохо… А живет он как раз в углу на стыке земель трех племен — древлян, северян и полян, и ему хорошо известно, что делается у соседей… Поэтому поедешь, Кий, к нему, — пусть шлет послов к князьям: древлянского на Припять и северянского — на Десну. Пусть просит у них военной помощи!

— А если гунны ударят раньше, чем придет помощь?

— Гадать не будем. Ударят раньше — будем сами обороняться… А может, и помощь как раз вовремя поспеет…

— Я согласен, отче, — сказал Кий. — Доберемся домой — сразу же помчусь к дяде Межамиру.

— Вот и ладно. А теперь, дети, спать!.. Гляньте на небо — уже Воз перевернулся колесами вверх! А мы все рассуждаем. И пусть вам снятся нестрашные сны!

— Гунны и Аттила, — улыбнулся Хорев.

— Чур-чур! — сплюнул Тур в сердцах, натягивая на себя кобеняк. — Мы пережили от них беды, а вас пусть они обойдут!

Аттила

Покорив готов и венетов, гунны двинулись на Дунай. Они не спешили. Останавливались там надолго, где тучное пастбище для их коней, где водилась дичь для охотников и вдоволь было топлива для бесчетных костров.

Покоренные племена аланов, готов, венетов, словенов, гепидов, даков поставляли им хлеб и мясо, одежду и меха. Гунны жрали, как не в себе, пили кислое кобылье молоко, размножались, словно саранча, и двигали, и двигали на Днестр, на Прут и на Дунай. Потом перевалили за горы Карпаты и очутились среди хороших, вольготных степей, которые им очень понравились, потому что напоминали им их родные пространства, но отличались богатством пастбищ для коней и теплыми, почти бесснежными зимами. По тому краю протекала река Тисса.

Там гунны остановились надолго.

Друг за другом менялись их каганы — Баламбер, Ульдин, Аспар, Ройлас, Руа. Было их, по-видимому, больше. Но чья память в силах удержать их необычные имена?…

Шло время, каганы менялись, а обычаи племени оставались такими же, как и раньше. Гунны нуждались в конях, жили в кибитках, лакомились пропаренной под седлом кониной, заплетали в косички свои длинные плотные чубы. Но самым любимейшим их занятием были войны и разбой. Нападали они на всех, кто жил поблизости, — на словенов, на швабов, на моравов, на гепидов, на даков. А чаще всего — на ромеев, которые звали себя греками и сидели на южном берегу Дуная вплоть до теплого моря.

Налетали ордой, словно вихрь, убивали людей, сжигали хижины, а скот, хлеб и все имущество забирали себе.

Многие племена, чтобы спастись от гибели, признавали их верховодство, платили дань и посылали своих воинов в их войско.

Ромеи же, народ могучий и гордый, не хотели подчиняться чужестранцам, или как они говорили, варварам. Поэтому строили крепости над Дунаем, ставили там войско. А часто платили гуннам золотом, чтобы те не нападали.

Так длилось до той поры, пока каганом не стал Аттила.

У кагана Руа не было сыновей, и после его смерти гуннами начали править два его племянника — Бледа и Аттила сыновья Мундзука, младшего брата Руа.

Бледа и Аттила были родными по отцу и чужими по матерям. Но не враждовали, как это часто бывает, а с детства жили в согласии и дружбе.

Мундзук, как и каган Руа, жил уже не как простой гунн — в кибитке, а в большой хорошей хате, такой, как у ромеев, и имел он, кроме этих двух сыновей-одногодков, еще много детей. Это был целое детское сборище, и ребята верховодили в нем.

Но однажды Мундзук привел белокурого, голубоглазого парнишку и сказал женам:

— Это гот, сын ромейского магистра конницы Гауденция из Доростола на Дунае, потому что вестготы служат ромеям. С Гауденцием мы заключили мир, а, чтобы ромейские федераты не напали на нас внезапно, взяли этого отрока заложником. Несколько лет жил он у князя союзных нам остготов Алариха, а теперь, когда он подрос, мы из Руа забрали его к себе, чтобы не убежал. Кормите его, берегите, как собственных детей, а Бледа и Аттила пусть стерегут. Большие уже!

И пошел. Жены друг за другом ушли тоже.

Двое подростков-гуннов с интересом рассматривали незнакомца, который был их ровесником и, нахмурившись, из-под рыжеватых бровей поглядывал на них.

— Ты действительно гот? — спросил Аттила — низенький, но крепкий парнишка с большой головой, широким скуластым лицом и маленькими черными глазками.

— Гот, — ответил тот.

— Как же тебя звать?

— Аэций. А тебя?

— Я Етил[24]. А это мой брат Бледа, — низенький показал рукой на такого же чернявого, но более высокого хлопчика. — Где ты научился по-гуннскому говорить?

— А я был пять лет заложником у гуннов — поэтому имел время. Король Аларих приставил ко мне старую женщину-гуннку, чтобы я научился по-вашему.

— А из лука стрелять умеешь?

— Умею.

— Но не так метко, как мы с Бледом, надеюсь. А ну, пойдем на улицу — постреляем! — он схватил колчан со стрелами и два лука.

Он был самонадеян, и в его резком голосе слышалась привычка приказывать.

Отроки вышли на двор, бросили жребий — кому за кем стрелять. Выпало — сначала Бледу, потом Аттиле, а в конце — Аэцию.

На старое толстое дерево повесили небольшой обруч — цель. Отмеряли полсотни шагов.

Бледа надел на левую руку кожаную перчатку, чтобы тугая тетива не ободрала кожу, наложил стрелу на лук.

Он был более хрупок, чем брат и более подвижен. От матери аланки он унаследовал прямой нос и хорошие грустные глаза, а еще — горячность, нетерпеливость.

Только две его стрелы попали в цель.

Аттила стрелял неспешно и метко: все пять стрел легли в круг. Он радостно засмеялся и с вызовом протянул луки молодому готу, заранее смакуя победу.

— Теперь — ты!

Аэций не спешил. Движения его были спокойны, неторопливы. Сначала он рассматривал стрелу — ровная ли, хорошо ли подогнан наконечник, не обломалось ли оперение. Потом медленно натянул тетиву, долго целился.

Одна за другой четыре стрелы попали в цель. И с каждым выстрелом все больше хмурилось темное лицо Аттилы. Еще один выстрел — и этот желточубый гот уравняется с ним!

Конечно, никто не знал какие мысли теснились в Аэциевой голове, какие чувства таились в его сердце. Видел ли он молнии в узких глазах будущего владыки гуннов? Чувствовал ли, какая гроза собирается над ним — попади он пятый раз?

По-видимому, видел и чувствовал, потому что был не по летам умный и наблюдательный. Длительное пребывание в плену, среди чужих людей, научило его осмотрительности и хитрости. А хитрость и осмотрительность, как известно, — оружие более слабых, подавленных, униженных…

Он долго целился — и, наконец, выстрелил.

Пятая стрела свистнула резко, словно кнут, и впилась в ствол дерева немного выше, над обручем.

Аттила радостно, с облегчением воскликнул:

— Не попал!.. Мой верх!.. Мой!.. — и прибавил снисходительно: — Но и ты замечательно стреляешь!. Не хотел бы я с тобой встретиться с глазу на глаз в бою!

После этого Аттила полюбил Аэция и три или четыре года, пока гот находился у гуннов, дружил с ним. Вместе ездили они на охоту, вместе учились гуннскому военному ремеслу, ходили со старшими на словенов или даков, когда те брались за оружие, чтобы освободиться от гуннского ига.

Аэций был сообразительный отрок и быстро перенимал все гуннское: и обычаи, и язык, и военное ремесло. Особенно — военное ремесло.

Если бы тогда знал Аттила будущее!.. Но не знал он, как и каждый смертный, будущего, и когда наступило время Аэцию возвращаться домой, он искренне сожалел о своем друге-готе…

Миновало много лет. Умер каган Руа, умер его брат Мундзук. И стали Бледа и Аттила каганами. Ходили с войском в походы, собирали дань с соседних племен… Разрасталось государство гуннов. От далекого Дона протянулось оно до Дуная, а за ним — еще на много дневных переходов. Вместе с тем разрасталась, как дрожжевое тесто в кадке, и тайная вражда между братьями каганами. Никому не хотелось делить власть на двух, каждому хотелось править самому… Бывшая юношеская дружба растаяла, испарилась, словно роса на солнце, а сердца их зато наполнились сильной ненавистью.

Но нелегко было им спихнуть друг друга. Каждый имел войско, имел своих лучших мужей, которые их поддерживали и оберегали, имел отдельные улусы, где жили их племена.

Кто же кого?

Хитрее и более ловким оказался Аттила.

Задумал он завлечь брата в ловушку. Для этого послал к Бледу посланца: «Собирай, брат, войско — повоюем ромейские города в Иллирике, получим себе славу, а воинам — добычи богатой»!

Согласился Бледа.

Переправились они через Дунай и осадили город Сингидун. Осаждали его неделю, осаждали вторую, а взять не смогли.

Тогда Аттила призвал Бледа к себе на совет, чтобы договориться, как им взять этот проклятый город.

Приехал Бледа со своими лучшими мужьями и зашел к Аттиле в шатер. Долго они там о чем-то говорили — на улицу долетали их голоса, раздавался приглушенный смех. И подумали вельможи Бледа и вельможи Аттилы, что между братьями наступил мир.

А между тем Аттила, разыгрывая из себя гостеприимного хозяина угощал Бледа наилучшими ромейскими винами и вкусными кушаньями. И когда тот хорошо опьянел, незаметно всыпал ему в бокал яд. Выпил Бледа — и тут же скончался.

Никто не подозревал никакой беды.

Но вдруг раздался отчаянный крик, откинулся тяжелый полог палатки — и к встревоженным лучшим мужьям выбежал Аттила. Стуча себя руками в грудь, он закричал:

— О, великий Тенгри-хан! О, гуннский народ! Закатился ясный месяц! Погасло золотое солнце! Умер великий каган Бледа — осиротил войско! Что я скажу, несчастный, его женам и детям? Как мне жить без моего любимого брата и друга, с которым я прошел бок о бок всю жизнь, о, великий Тенгри-хан!

Потрясенные лучшие мужья окаменели. Люди кагана Бледы не знали, что думать. Только что они слышали голос своего вождя — и вдруг этот голос умолк, оборвался. Только трое из них, самых смелых и самых преданных, выхватили сабли и с криком кинулись к Аттиле.

— Это измена! Ты убил его!

Но не ступили они и нескольких шагов, как телохранители Аттилы пронзили их копьями. Другие, видя, что Бледа ничем уже не поднимешь, а сила на стороне живого кагана, не сдвинулись с места.

Тогда Аттила подошел к ним и возложил каждому на шею тяжелую золотую цепь, которой ромейские императоры награждали своих лучших мужей за военные победы и храбрость. Потом сказал:

— Моего брата Бледу призвал к себе великий Тенгри-хан! Он теперь счастливый. А вы живы и должны думать о живом — о ваших женах и детях, о ваших племенах и табунах, о новых победах над чужестранцами и о военной добыче!. Отныне у гуннов есть один вождь — Аттила, и он поведет вас в далекие края, где богатств немерено, а никем не вытоптанные пастбища для ваших коней, где трава растет до колена! Там вы найдете все — и золото, и одежду, и юных жен, и славу!

И возвали запуганные и задобренные вельможи Бледа:

— Десять тысяч лет великому кагану Аттиле!

После этого Аттила вернулся к своему шатру и на руках вынес мертвого брата. Положил на щит. И подняли его вельможи и понесли вдоль войска, зовя:

— О преславные гуннские воины! Внезапная смерть от излишков вина поразила кагана Бледу! Посмотрите — ни одна капля крови не пролилась из него! Умер он сам. Десять тысяч лет великому кагану Аттиле, отцу всех гуннов!

Аттила же шел сразу за мертвым братом, а за ним — его лучшие мужья. И каждый острым ножом надрезал себе щеки, потому что по-гуннскому обычаю по умершему кагану следует плакать не слезами, а кровью.

И никто не поднял руку на убийцу. Никому не хотелось начинать братоубийственную войну, хотя многие подозревали Аттилу в убийстве.

Но кто это видел?

Сняв осаду Сингидуна, гунны похоронили Бледа в чистом поле, а Аттилу провозгласили верховным каганом, которому стали подчиняться все роды и союзные племена.

И с того времени Аттила сам владел огромным государством. Не один кровавый поход совершил он во все концы света, не одно племя согнал с насиженного места, не одну тысячу людей посек, распял, сжег и замучил. Черная слава шла впереди его боевого коня!

Но, видно, вопила о мести кровь безвинно убитых им людей и кровь брата Бледа, потому что недолго утешался и он властью, и богатством, и славой. Боги выбрали удобное время, нужных для этого людей и наказали его.

* * *

На свете много государств, и самой могучей и наиславнейшей является Ромейское государство. Раскинулось оно в теплых краях, за Дунаем, за высокими горами, на берегах синего моря. Живут в нем разные народы. И правят им два царя — один в далеком Риме от чего государство и называется Ромейским, а второй в Константинополе, которое за величие, богатство и великолепие прозывался еще Царьградом.

И вот тогда, когда Аттиле уже было лет двадцать пять или тридцать, у царьградского императора Констанция родилась дочь Гонория. Была она племянницей императоров Гонория и Аркадия и сестрой будущего императора Рима — Валентиниана.

Едва наполнилось ей лет семь или восемь, как ее брата Валентиниана посадили на престол в Риме, а ее из Царьграда привезли в далекую Италию и навечно поселили в хмурый замок, взяв от нее, еще малолетней неумной девочки, торжественный обет навсегда, до самой смерти, оставаться девой, не вступать в брак, чтобы ее дети не стали брату и его потомкам соперниками за царский трон.

Миновало немало лет. Выросла Гонория и стала красавицей, расцветшая, как пышная роза. Жила в достатке, в роскоши, немало что есть и пить и во что одеться. Но не радовалась от этого, потому что чувствовала себя несчастной, как последняя римская нищенка.

Хотелось ей свободы, счастья, хотелось большой светлой любви, а всего этого она была лишена. Поэтому и скучала, грустила — днем плакала, а по ночам мечтала о прекрасном принце, который однажды освободит ее из ненавистной тюрьмы и назовет женой.

Но принц не приходил, а годы проходили. И начала вянуть красота принцессы и гаснуть надежда.

И был у нее верный друг — старый слуга Гиацинт. Он любил девушку, как дочь, и пытался помогать ей, чем мог. Учил ее читать и писать, рассказывал о далеких, никогда не виденных ею краях, о высоких горах и быстрых реках о безграничных синих морях и крупных городах на их берегах, о несметных племенах, которые живут в ромейском царстве, и о варварах, которые своими нападениями поставили это царство на край гибели. А чаще всего рассказывал об Аттиле, который стал бичом божьим для ромеев и всего ромейского мира, о его походах и победах.

И спросила его однажды Гонория.

— Скажи мне, Гиацинт, справедливо ли сделал брат Валентиниан, заключив меня в заточение в этом противном дворце?

— Нет, несправедливо, — ответил тот. — Ты родилась свободной, как и все люди на земле, кроме рабов.

— Как же мне освободиться? Где взять такую силу, чтобы преодолела силу Валентиниана?

— В империи такой силы нет. Никто не отважится выступить против воли императора.

— А вне империи?

Служник смущенно глянул на девушку.

— Лишь Аттила мог бы это сделать, Гонория. Лишь Аттила. Но неужели ты решишься на такое? Неужели позовешь варвара, чтобы раззорил твою родину, чтобы брата лишил трона, а может, и жизни?

Не долго думала Гонория над ответом. Кровь отхлынула от ее лица, уста сделали гримасу от злости, а глаза запылали гневом.

— Разве могу я назвать родиной ту землю, которая обрекла слабую безвинную девушку на пожизненное заключение и нестерпимые муки? Разве могу я назвать братом человека, который поступил со мной так несправедливо? Разве есть у него хоть капля братской любви к своей несчастной сестре?

— Нет, нет.

— Тогда почему же я должна проявлять к нему сестринские чувства?

— Действительно, не должна.

— Я долго думала над тем, кто может меня освободить. Выходит, лишь Аттила. Для всех он страшен, для всех он — бич божий, для всего христианского мира — погубитель, а мне он дорог, потому что сильный. Потому что лишь он может вырвать меня из этих ненавистных хмурых каменных стен и дать мне волю!.. Я давно думала об этом, теперь ты подтвердил мою догадку.

— Но, Гонория, почему ты думаешь, что Аттила захочет ради одной девушки затевать войну с империей, идти с войском в чужую далекую сторону?

Гонория вспыхнула, гордо выпрямилась.

— Ты забываешь, Гиацинт, что я не простая девушка, а принцесса ромейская! Я принесу ему приданое — всю Западную империю![25]

— Прости, я, действительно, не подумал об этом. Но есть еще одна причина, которая должна удержать тебя от неосмотрительного шага.

— Какая?

— Аттила уже старый. И у него столько жен, сколько песка на морском берегу. Наконец, он гадок — низенький, головастый, безбородый. Неужели ты могла бы полюбить такого?

— Я хочу воли! — воскликнула Гонория с отчаяньем и заплакала.

Чувствительный слуга прослезился тоже.

— Бедная моя крошка! — погладил он ее нежную руку. — Если ты уже решилась на все, даже на замужество с Аттилой, то я согласен помочь тебе. Что я должен делать?

У Гонории радостно блестнули глаза. Она обняла преданного слугу, прошептала:

— Я никогда этого не забуду!. Возьми вот мой перстень — мчи с ним к Аттиле! Скажи ему, чтобы пришел и освободил меня. Я стану его женой, а всю Западную империю принесу в приданое. Скажи: не теряй зря времени — принцесса ждет!

С этими словами она сняла с руки перстень, дала, кроме того, деньги на дорогу, и Гиацинт, оседлав ночью коня, тайно покинул замок.

Долго или недолго длилось его опасное путешествие, но однажды он прибыл к Аттиле.

Вздрогнуло от радости сердце старого кагана, жадным огнем запылали его маленькие черные глазенки. Не владыкой дикой степной орды, а императором полсвета и мужем юной принцессы сразу представил себя. А представив, начал собирать войско.

* * *

Любимец Аттилы, старший его сын Еллак, который владел гуннскими племенами на огромном поприще от Волги до Дуная, привел тысячные отряды конницы. Прибыли другие сыновья со своими ордами. Собрались дружины готов, гепидов, даков, словенов, венетов и других подчиненных гуннам племен.

Все шествовали к Гуннограду — ставки Аттилы на реке Тиссе.

Привел полянскую дружину и молодой тогда князь Божедар. В марте месяце поднялся он на горы Карпаты, перевалил через хребет и над Тиссой добрался до столицы гуннов.

Давно миновало то время, когда каганы, как и простые гунны, жили в кибитках и юртах. Насмотревшись на ромейские поселки и города, на роскошные дома и дворцы, они и себе начали строить такие же, тем более, что пленных умельцев-мастеров всегда было достаточно.

Гунноград раскинулся на высоком ровном берегу Тиссы, которая несет свои мутные воды с Карпатских гор в Дунай.

Был ясный весенний день, когда поляне подошли к нему и еще издалека залюбовались его величием и красотой. Везде стояли красивые дома гуннских вельмож. А на холме, над рекой, возвышался пышный каганский дворец — с чудаковатыми пристройками и надстройками с разукрашенными крыльцами и большими блестящими окнами, с большим количеством вырезанных из дерева зверей и птиц, которые украшали его. Он был огражден высокими деревянными стенами, гладко выстроганные доски которых были пригнаны друг к другу так, что в щель не пролезло бы и тонкое лезвие ножа.

Этому жилью грозный каган отдавал преимущество перед всеми крепостями и городами, которые добывал силой, потому что, живя в роскоши, в то же время находился вблизи гуннских стойбищ и гуннского войска.

Сюда уже собрались гуннськие дружины со всех племен, подвластных Аттиле. Окружающая степь дымила тысячами костров, вздрагивала от крика воинов, топота конских копыт, рева верблюдов.

Аттила разделил эту силу на две части. С одной пошел сам левым берегом Дуная против его течения, а вторую во главе с Еллаком послал правым берегом — подчинять ромейские города и села.

Пошли и поляне, вопреки своей воле и своему желанию, — завоевывать гуннам новые земли, подчинять чужие племена, а ненасытному Аттиле добывать молодую жену и корону ромейского императора.

Шли они с Еллаком.

Стояла весна. Цвели сады. Свежей зеленью покрылись поля, и леса, и горы. Только там, где прошло гуннское войско, оставался страшный черный след. Земля стоптана, села разграбленны, крепкие крепости с каменными и земляными стенами взяты приступом и разрушены. И везде — трупы, трупы, трупы. Заслышав о приближении гуннов, ромеи бросали все на произвол судьбы и убегали куда глаза глядят.

Так Еллак прошел вплоть до истока Дуная и здесь соединился с Аттилой, который решил сначала покорить Галлию, где собиралось ромейское войско, а потом, на обратном пути, зайти в Италию, чтобы освободить Гонорию.

Как черная туча, двигались гунны по чужой стране. И везде пылало человеческое жилье и лилась кровь.

Наконец пришли к Каталонским полям, где протекает река Сена. И здесь Аттила остановился. Путь ему пересекли ромеи с вестготами и союзными племенами — аланами, которые от гуннов убежали из Северного Кавказа аж в Галлию[26], франками, саксонами, бургундцами, брионами и многими другими. И вели эту силу ромейский патриций Аэций, тот же Аэций, который в юности был заложником у гуннов и дружил с Аттилой, и король вестготов Теодорих с двумя сыновьями — Торисмундом и Теодерихом.

Узнав, что его противником является Аэций, Аттила так вспылил, что весь посинел, и у него из носа хлынула черная кровь. Волхвы заговорили ее, и каган поклялся Тенгри-ханом схватить Аэция и убить его.

Он прибег к хитрости — заслал послов к королю аланов Сангибану, чтобы тот переметнулся на его сторону. В страхе перед будущим Сангибан согласился. Однако ему не посчастливилось сделать этого.

Предупрежденые верными людьми, Аэций и Теодорих поставили аланов посредине между своими войсками и пристально стерегли аланского короля.

Тем временем Аттила узнал, что многие союзные вожди колеблются — биться им на стороне гуннов, которые покорили их, или перейти к ромеям и вестготам.

Впервые в жизни испугался вождь гуннов и приказал привести к себе волхвов-гадальщиков, чтобы предсказали будущее.

Стали те волхвовать — всматриваться, по своему обычаю, то во внутренности жертвенных животных, то в какие-то жилки на очищенных ножами костях. И все собравшиеся ждали, что они скажут.

— Ну? — не сдержался Аттила.

Смущенные волхвы переглянулись, и старший, возведя вверх руки, прорек:

— Великий каган, боги предвещают беду гуннам. Многих своих сыновей позовет к себе Тенгри-хан, заплачут гуннские жены на берегах быстробегущей Тиссы и тихого Дуная.

Аттила посерел.

— Ну, и все? В каждой битве бывают с обеих сторон большие потери. Кто же победит?

— Боги не говорят об этом. Но утешением для тебя и для всех нас будет то, что в следующей битве погибнет верховный вождь противоположной стороны и своей смертью затмит для своих торжество победы.

Долго молчал Аттила, погруженный в размышления, обеспокоенный грозным увещеванием. Тяжелые предчувствия угнетали ему сердце, омрачили чело. В конце концов он сказал:

— Короли, князья, вожди и старейшины! Не для того пришли мы сюда, на край света, чтобы отступить без боя! Я хочу гибели Аэция и добьюсь ее — во что-нибудь не стало! Хотя бы и ценой собственной жизни!.. Поэтому — начнем!

Расставил он свои силы так, что сам с гуннами очутился посередине огромного войска, какого не собирал, с тех пор, как солнце светит, ни один военный вождь, а на крыльях встали союзные племена — гепиды, остготы, бургундцы, турингцы, словены, венеты.

И тронулись гунны вперед, чтобы занять вершины холмов, которые отделяли их от врага. Но не успели пройти и половины пути, как войска Аэция и вестготского короля Теодориха ударили по их рядам. И откатились гунны, а ромеи заняли те вершины и укрепились там.

Тогда Аттила сказал своим соплеменникам, желая подбодрить их:

— Гунны! Вы победили огромное количество племен. Теперь к вашим ногам, если вы и здесь победите, упадет весь мир! Вы созданы Тенгри-ханом для войны, и ничто другое не привычно вам так, как война! Потому что нет ничего любимее храброму воину, чем своей рукой наносить удары врагу? Насыщать свой дух местью — это великий дар природы! Поэтому, быстроногие и легкорукие, нападем на врага, потому что всегда смелый тот, кто наносит удары первый!.. Презрейте и пренебрегите теми разноязычными племенами, которые встали сейчас против вас: защищаться общими силами — это признак страха!.. Смотрите! Еще до вашего натиска они уже боятся вас: ищут высоты, занимают курганы и в запоздалом раскаянии мечтают об укрытии в степи. Вам же известно, какие трусливые ромеи: им страшна не только первая рана, но и сама пыль, которая вздымается, когда они идут боевыми порядками и смыкают свой строй под укрытием щитов — черепахой!.. Пусть возвысится ваш дух, пусть в ваших сердцах закипит неистовство!.. Теперь, гунны вперед — пустите в ход ваше оружие! Кто будет ранен, пусть добивается смерти противника, а кто останется невредимый — пусть насытится кровью наших врагов!.. Тех, кто идет к победе, не поражают никакие стрелы, а кому суждено было умереть того смерть найдет и в теплой постели, под боком у жены!. Наконец, для чего судьба сделала гуннов победителями стольких племен? Разве не для того, чтобы после этого боя вы стали обладателями всего мира?… Я не сомневаюсь в последствиях битвы — вот поле, которое предвещает нашу славную победу! И я первый пущу стрелу во врага! А кто надеется отсидеться в уюте, когда Аттила бьется, тот может считать себя заранее похороненным!

С этими словами он поднялся на стременах, натянул лук и пустил во враждебную сторону стрелу.

И тогда, воодушевленные его словами, гунны хлынули в бой. За ними пошли и подчиненные им племена.

Началась битва — свирепая, ожесточенная, упорная. Полноводный ручей, который пересекал Каталонские поля, разлился в низких берегах от крови и превратился в бурный поток.

Аттила с лучшими гуннскими полками пытался расколоть ромейское войско и захватить Аэция. Но сбить ромеев с холмов не смог. Подвластные гуннам племена бились без запала, потому что никому не хотелось умирать за своих угнетателей. Все они медленно начали отступать.

Не остановило этого отступления даже принесенное вестником известие, что погиб верховный вождь противника.

Аттила неописуемо обрадовался. Аэций погиб! Бывший друг, который стал самым ненавистным врагом! Предсказание волхвов сбывается!

— Гунны, вперед! Вы слышите — Аэций погиб! Враждебное войско обезглавлено! Еще один натиск — и мы победим!

Он бросался от рода к роду, кричал, подбадривал, угрожал, заворачивал отступающих и шел впереди них в бой.

Но ничего не помогло — гунны отступали. Ко всему — налетела конница вестготов, расколола их строй и чуть не затоптала самого Аттилу. Он вынужден был убегать, как последний трус, и спасся только потому, что спрятался вместе с лучшими мужьями и телохранителями в лагере, сделанном из телег.

Всю ночь отбивал он натиск ромеев и вестготов, готовясь к наихудшему. Чтобы не попасть в руки врага, готов был сжечь себя, и для этого приказал посреди лагеря разложить из конских седел большой костер. Но до этого не дошло.

Ночная темнота все сгущалась и сгущалась — и битва медленно утихла.

А утром стало известно, что погиб не Аэций, а старый король Теодорих который во время атаки упал с коня и был растоптан своими же.

Аттила чуть ли не плакал: битва проиграна, и ненавистный Аэций живой!

Тем временем взошло солнце, развеялся туман — и все ужаснулись. Безграничное пространство сплошь покрыто трупами. Везде стонали раненые. Бродили в поисках не залитой кровью травы оседланные кони. Лежало разбросанное в беспорядке оружие — луки, стрелы, копья, мечи, щиты. Тяжелый дух смерти поднимался от земли к небу, нагоняя еще больший ужас на тех, кто остался живой.

* * *

Побежден, но не до конца разбит, Аттила снялся с Каталонских полей и пошел в Италию, чтобы получить Гонорию и хотя бы этим подсластить горечь поражения.

Однако и здесь его ожидало большое разочарование. Узнав о намерении сестры вступить в брак с вождем гуннов император Валентиниан поспешно отослал ее в Царьград к двоюродному брату — византийскому императору Феодосию. А тот быстренько подыскал ей жениха, какого-то незначительного вельможу, и выдал замуж.

Разозленный Аттила разорил Пол-Италии. Угрожал, кричал:

— Я возьму Рим! Сожгу его! Не оставлю камня на камне!

Римляне дрожали и готовились к наихудшему. К Аттиле поехал сам папа Лев — просить мира. Привез богатые подарки — и золото, и серебро, и самоцветы, и одежду… Но Аттила только мрачно глядел на все то богатство. Тогда слуги ввели девушку несказанной красоты.

— Прими, каган, вместо Гонории, — сказал папа. — Чтобы спасти Рим, эта девушка согласилась добровольно пойти за тебя. Посмотри — разве эта юная красавица не достойна десяти перезрелых тридцатилетних принцесс?

И Аттила и его вельможи аж рты разинули из удивления: такой красоты никто из них не видел сроду.

— Как тебя звать, дева? — спросил пораженный каган.

— Ильдика.

— Ильдика! Как мило и нежно!.. И ты действительно согласна пойти за меня замуж?

— Да, — ответила девушка. — Если ты оставишь в покое Рим и выведешь свои войска из Италии.

И она смело глянула на грозного владыку полсвета своими прекрасными голубыми глазами.

Заколдованный ее красотой, великодушием и жертвенностью, Аттила принял дары, заключил с папой мир — и вернулся с войском в свою Гуннию.

А там устроил шумную свадьбу.

На радостях он одарил всех королей, князей и вельмож, которые ходили с ним в поход, богатыми подарками. Кого золотом, кого серебром, кого дорогой ромейской одеждой и драгоценностями, а неженатым и вдовцам дал у жены своих незамужних дочерей. Полянский князь Божедар в то время вдовец, тоже получил в жены каганову дочь.

Для войска была забита тысяча быков. Пусть каждый ест, пьет и помнит тот день, когда женился Аттила.

Вельможи были приглашены во дворец. Там рекой лилось дорогое ромейское вино, ковшами черпали из бочек хмельную сыту сваренную из словенского меда, и готское бро, то есть пиво, сваренное также из словенского ячменя. Вдоволь было прохладного кумыса и гуннской бузы, которую гунны делают из пшена.

Все ели и пили вдоволь.

Свадьба длилась до позднего вечера. Раздавалась музыка, опьяневшие гости орали песни и танцевали так рьяно, что их крик, пение, гвалт и топот было слышно аж за Тиссой.

Сильнее всех веселился Аттила. Он сидел с Ильдикой под шелковым опахалом, которое держали над ними рабы, — радостный и помолодевший. Не пропустил ни одной чары, не отодвинул от себя ни одного блюда с вкусными кушаньями, а также пел и танцевал наравне с молодыми. Его сытое круглое лицо стало медно-красным, узкие глазенки блестели, а жидкая седая борода прилипла к вспотевшей морщинистой шее.

Вокруг него сидели его жены, сыновья, дочери, внуки и внучки. Среди сыновей выделялись любимцы кагана — Еллак, Денгизих, Емнетзур, Ултциндур и Ернак, которые сами уже были каганами в своих племенах и мечтали о верховной власти.

Они пришли сюда с женами и детьми и, сев между гуннскими вельможами, следили, чтобы всего было вдоволь.

Уставшие рабы и рабыни, слуги и служанки, едва успевали убирать опустевшую посуду и приносить новые блюда и напитки.

Наконец Аттила сказал:

— Достаточно! Мы с Ильдикой идем спать! А вы гуляйте! Пусть музыка и пение не утихают до самого утра!

Взяв молодую жену за руку, он с трудом поднялся и повел ее в своею опочивальню.

Всю ночь не утихала и свадебная пирушка. При свете свеч и факелов гостьи ели, пили, пели, пока не уснули там же, в каганском дворце, кто где примостился.

Взошло солнце. Сморенные слуги убрали загроможденные объедками столы, поставили на них чистые тарелки и бокалы, разлили из бочек в корчаги вина, пива, сыти и кумыса. Просыпались короли, князья и вельможи — и здесь же начинали похмеляться.

А каган не выходил из своей опочивальни.

Сначала никого это не обеспокоило: мол, отдыхает старик после чрезмерного веселья.

Но когда солнце, поднимаясь выше и выше, свернуло с обеда в сердца всех собравшихся закралась неясная тревога. Почему не выходит каган? Куда делась его молодая жена?

Первым кинулся к закрытым дверям Еллак. Загрохотал кулаком.

В ответ — молчание.

— Отец, открой! Никакого ответа.

Утих застольный гвалт. Прекратились разговоры. Онемел каганский дворец. Только у дверей опочивальни толпились перепуганные родственники кагана и слуги.

— Ломай двери!

Выбили двери. Толпа вкатилась в просторный покой. И все вдруг остановились, пораженные тем, что увидели.

Жуткая тишина зависла во дворце. Не стало Аттилы! Не стало того, кто на протяжении многих лет наводил ужас на целый мир! Кого все боялись и ненавидели, как бешеного пса! Кого в глаза называли «отцом гуннов» наиславнейшим и самым мудрым, а за глаза проклинали наихудшими словами и кому желали самой свирепой смерти!

Теперь он лежал неподвижно — такой маленький, плюгавый, ничтожный.

Однако его боялись и мертвого! И все со страхом смотрели на бездыханный труп.

А где же Ильдика? Где молодая жена кагана? Может, это она зарезала своего старого мужа?

Нет, всем было ясно, что Аттила умер сам. Из носа, когда он, переев и опьянев, лег на ложе лицом вверх, кровь полилась не наружу, а в горло и задушила его. А перепуганая Ильдика забилась в страхе, словно птичка, в угол и там, накрывшись ковром, проплакала и продрожала всю ночь.

Похороны состоялись на третий день.

Среди голой степи, в шелковом шатре, положили Аттилу, чтобы отдать ему последний долг. И наилучшие, самые достойные мужья гуннских родов ездили верхом вокруг этого шатра и, подняв вверх руки, выкрикивали: «О, великий король гуннов Аттила рожденный каганом Мундзуком, повелитель сильнейших племен! Ты, который с неслыханным до сих пор могуществом сам завладел скифскими и германскими царствами, который завоеванием городов наполнил большим страхом обе империи ромейского мира и, чтобы не было отдано и последнее на разграбление, принимал от них ежегодную дань! Ты, счастливо завершивши все это, скончался не от враждебной раны, не от коварства своих, а в радости и веселье, без чувства боли, когда твое племя находилось целым и невредимым на высоте славы и могущества! Кто же будет считать это кончиной, если некому отомстить за нее»?

При этом они резали себе щеки острыми ножами и, размазывая по лицу кровь, так оплакивали великого кагана.

Там же, неподалеку от шатра, на возвышении, была справлена похоронная тризна, которая превратилась, — не так от горя, как от радости — в величественный и шумный пир. Вино и мед лились рекой, больше, чем на свадьбе. Жалобные плачи заменялись веселыми песнями. И так сочетая в себе противоположные чувства, гунны, а с ними и вельможи подчиненных племен до самого вечера проявляли скорбь, смешанную с весельем.

А ночью, тайно от всех, сыновья кагана и гуннские вельможи похоронили Аттилу.

Тело Аттилы положили в три гроба — золотой, серебрянный и железный. Посреди степи, в ничем не примечательном месте, рабы выкопали глубокую яму и опустили в нее вместе с останками гуннского владыки награбленые им у других народов богатства — ценное оружие, золотые блюда и бокалы, золотой лук, золотой меч и золотой щит, украшенную самоцветами одежду, любимого коня кагана с серебряным седлом и серебряной уздечкой.

Когда все было закончено, сыновья Аттилы убили тех рабов, которые копали могилу, и бросили их также туда, чтобы служили своему господину на том свете.

Потом гуннские вельможи собственноручно забрасывали яму, и тысячи всадников с криком, потрясая оружием, промчались над ней затоптав ее на века вечные, так, что и следа никакого не осталось.

Осталась только страшная память о кровавых поступках этого человека и сильная ненависть между сыновьями, которые, как бешеные псы, сразу же, не отходя от свежей могилы, начали грызться за власть над гуннами.

* * *

На следующий день, после похорон, собрались сыновья Аттилы в родительском дворце на совет и сразу же перессорились. Каждый хотел стать великим каганом. Долго спорили они, доходя вплоть до оружия, и никак не могли избрать великого кагана и разделить между собой земли и племена, которые достались им в наследство от отца.

Тогда решили бросить жребий — тебе это, а тебе — вот!

Услышал о таком позорном перераспределении гордый король гепидов Ардарик, услышали другие короли, князья и вельможи — возмутились ужасно! Как? Разыгрывать нас, как жалких рабов? Нет, достаточно терпеть гуннское иго! Подняли свои войска, объединились и выступили против гуннов!

Испугались гунны, что потеряют все, и, прекратив дрязги, выступили навстречу. И сошлись за Дунаем, где течет река Недва…

Сеча была свирепой. Долго ни одной из сторон не везло перевесить противника: Ардарик, который встал во главе всех порабощенных племен, подбадривал своих союзников: «Кто хочет воли, тот не должен бояться смерти! Победа — на конце наших копий! Сегодня мы или станем свободными, или же погибнем достойно! Бойтесь одного — остаться рабами»!

А Еллак, старший среди братьев, любимец Аттилы, бросился в самую гущу боя, мечом, копьем, булавой и пращой прокладывая себе дорогу к победе и ведя за собой все гуннское войско. И стал бы он великим каганом, когда бы победил! Но не посчастливилось ему в бою. Брошеное чьей-то сильной рукой острое копье пронзило ему грудь и оборвало жизнь. Закричали в большом страхе гунны и побежали назад, оставив мертвыми на поле боя тридцать тысяч своих соплеменников. И навсегда потеряли господство над соседними племенами. Разделили сыновья Аттилы между собой недобитых, и каждый со своим родом пошел в свою сторону.

Так погибло, распалось кровавое царство гуннов, а покоренные ими племена копьем и мечом получили себе волю!

Межамир

От Каменного Острова на Роси к реке Почайны, где в густых исконных борах кончалась Полянская земля и за Ирпенем начиналась Древлянская, а за Днепром по Десне — Северянская, два дня конной езды. Однако посланые Туром Кий, Хорев и Ясень мчались изо всех сил и, меняя по поселкам, какие попадались на их пути, уставших коней на свежих, преодолели это расстояние за полтора суток.

Спешили к дяде Межамиру.

Кий не раз бывал на Стугни, и на Ирпени, и на Почайне, но и его, не говоря о молодых спутниках, опять поразила дикая величавость здешней природы. Все ему казалось интересным, необычным, не таким, как дома, на Роси. Какие могучие дубы! Какие стройные красавицы сосны! При стволе в три обхвата, они вздымаются вверх так высоко, что, кажется, подпирают верхушками небо! А какой густой-прегустой под ними подлесок! Переплетавшись с сухим буреломом и с буйными зарослями трав, он образовывал такие непролазные чащи, сквозь которые без топора или ножа-секача и продраться невозможно. Для дичи же здесь — приволье-раздолье! Не раз и не дважды натыкались ребята на стада гривастых зубров, которые спокойно выпасались на росянистых опушках. То здесь, то там мелькали среди кустов ветвистые рога лосей и оленей. Из оврагов долетал глухой медвежий рык. А зайцев, лис, косуль, барсуков, куниц, волков, бобров и другой мелкоты — и не сосчитать!

Едва заметная дорога по которой пробирались три всадника, сначала вывела их на заболоченную заводь какой-то небольшой, пересеченной бобровыми завалами реки, а потом — на высокий холм, поросший лесом. Холм внезапно закончился обрывистой кручей.

Здесь всадники остановились и спешились, не в силах вымолвить и слова от восхищения. Какое замечательное зрелище! Какая необозримая даль, какая ширь открылась перед ними!

Одних высота пугает, других окрыляет. Невзирая на усталость, Кий почувствовал как что-то радостное и прекрасное вдруг вошло в его сердце. Аж хотелось петь! Или — лететь!. Ему показалось, что отсюда видно полсвета — такая необозримо-просторная даль, пронизанная солнцем, протянулась в безграничность. Перед ним лежала прекрасно-странная страна, пересеченная реками, заводями, озерами и проливами, покрытая темно-зелеными лесами и буйными зелеными травами, украшенная цветами свежими красками, которых он ни разу не видел в степи, страна, которую можно создать в мечтах лишь в сказке или увидеть во сне.

Его младшие спутники тоже замерли от удивления и долго стояли молча, пораженные необыкновенностью, могуществом и красотой пейзажа, который открылся перед ними.

— Вот мы и приехали, — тихо сказал Кий и показал рукой на широкую долину. — Здесь живет наш стрый Межамир.

Ребята глянули вниз. Там, на ровном берегу небольшой полноводной реки Почайны, виднелся достаточно большой поселок. Над камышовыми крышами деревянных хижин извивались сизые дымы. За рекой, на поляне, пасся скот. У дощатой пристани, где покачивались на воде темные лодки, толпились люди. А еще дальше, за зелеными лугами и желтыми песками, сверкал против солнца широкими плесами Днепр.

— В хорошем месте живет наш дядя! — воскликнул Хорев. — Приволье которое! Не удивительно, что он не захотел после разгрома Аттилы возвращаться на Рось!

— Не удивительно, — согласился с братом Кий. — Действительно, здесь красиво!

Они еще некоторое время любовались роскошным пейзажем, который раскинулся на север, на восток и на юг, а потом, ведя коней на поводьях спустились крутой тропой вниз.

Поселок встретил их лаем собак и гомоном человеческих голосов, который несся от берега Почайны. Там, именно, причалили рыбацкие лодки, и к ним сошлись с корзинами и мехами все, кто оставался дома и нетерпеливо ждал улова, чтобы полакомиться жареным линем или вареной с укропом и луком ухой из стерляди.

Рыбаки выбрасывали рыбу на песчаный берег, здесь же старшие делили ее на «дымы», а женщины и дети, собрав в кошели и мехи, несли домой.

Заметив вооруженных чужестранцев, селяне мгновенно утихли. Вперед выступили мужчины. В настороженных глазах затаился вопрос: кто вы — друзья или враги? С чем прибыли?

Но прежде чем Кий успел объяснить, кто они, из группы вышел почтенный седобородый дед в длинной полотняной рубашке, подпоясанный узким ремешком, протянул заскорузлые узловатые руки и воскликнул:

— Ба, ба, ба! Кий, ты? Каким путем? — Это был старейшина Межамир.

— Да, дядя, это я, — ответил Кий. — А со мной — брат Хорев и мой друг Ясень.

Старик обнял ребят.

— Рад я, рад, что навестили меня. А что случилось на Роси, что вы мчали без отдыха? Вижу, коней загнали напрочь — едва шевелят, бедные, боками. Или, случайно, не приключилась какая беда с моим братом, с Туром?

Кий отрицательно покачал головой:

— Нет, отец, благодаря богам, живой-здоровый.

— Тогда. — и прикрикнув на женщин и детей: — Берите рыбу — и киш отсюда!

Когда женщины и дети, забрав рыбу, пошли прочь, а мужчины сгрудились около старейшины, Кий сказал:

— Гунны объявились в наших краях, стрый. Давно не слышно было. Лишь акациры иногда налетали небольшими силами, чтобы ограбить нас. А это — гунны Ернака. Уличей разбили, мы со дня на день тоже ожидаем нападения.

— Вот как!

Старейшина поскреб негнущимися пальцами седой чуб. Селяне, пораженные неожиданным известием, стояли молча. Из собственного опыта или по рассказам старших знали, каким тяжелым, ненавистным было гуннское иго. Да и до сего времени гуннские племена еще были достаточно крепки и воинственны и чувствовали себя хозяевами степи между Дунаем и Доном. И только свирепые дрязги и размолвки между их вождями, наследниками Аттилы, не позволяли им объединиться и опять стать той страшной злой силой, которая еще совсем недавно подчиняла себе все близлежащие земли и племена.

Старейшина Межамир первый нарушил тишину:

— Что же князь Божедар? Он знает об этом?

— Князь три недели присмерти. Что он может посоветовать? — Кий махнул рукой.

— А старейшина Тур?

— Отец послал нас к тебе стрый. Чтобы ты помог призвать на помощь наших соседей — северян и древлян. Он думает, что лишь вместе, объединившись, мы сможем дать отпор Ернаку. Если же будем выступать поодиночке, то всем нам беда будет!..

Межамир долго смотрел на Кия, морща высокое чело. Был он, видно, не очень быстрый в мыслях и поступках, но глаза светились умом и любознательностью. В конечном итоге сказал:

— Тур рассуждает разумно. Да и кому же, как ни ему знать гуннов и их обычаи — пришлось хлебнуть беды из гуннской чаши во время походов Аттилы!.. Бесспорно, нам надо объединиться!.. Преимущество Ернака в том, что все его войско — в одной куче, в одной руке! Куда захочет, туда и повернет, когда захочет, тогда и ударит!.. А мы разрознены. Сидим по своим поселкам и весях, тянем — один в луг, второй, — за упряжку! Поляне — себе, древляне — себе, а северяне притаились за широким Днепром по своим лесам, как медведи в берлогах, и мысли не имеют, что им кто-то может угрожать.

— Тогда, может они откажутся нам помочь?

— Увидим. Пошлю лучших мужей к князю древлян Ходоту — что он скажет. И к северянскому князю Гордомыслу…

— Это надо сделать как можно быстрее, дядя, а то боюсь, как бы не было поздно, — заспешил Кий.

Сегодня и пошлю. А вот какой ответ будет и смогут ли князья прибыть, если проявят согласие, того я не ведаю. Будем надеяться еще они проявят рассудительность и выступят без задержки в поход. И прибудут ко мне раньше, чем Ернак нападет на полян.

— Сколько же это времени займет?

— Недель три или четыре.

— Недель три или четыре! Так много! — воскликнул смущенно Кий. — Но Ернак не будет ждать! Идет речь о неделе или две. Если за это время не нападет, то, по-видимому, он вообще оставит такое намерение или и не имел его совсем.

— Не горячись! — остудил запал юноши рассудительный дядя Межамир. — Намерений Ернака, судя по твоему рассказу, не знает никто. Дросто мы должны готовиться к наихудшему. А в таком деле трезвый ум — это в первую очередь! Запомни себе это!.. Вот тебе хочется, чтобы Ходота и Гордомысл прибыли с войском за неделю. Ты бы даже хотел, чтобы завтра!.. А подумал, как это сделать? Нет?… Мои гонцы будут добираться до них три, а то и четыре дня, да и неизвестно, дома ли князья, или в отъезде. Потом, пока соберется вече, пока лучшие мужья посоветуются. Конечно! Без этого нельзя… На это уйдет не менее недели, если не больше. А собрать рать? Припасы? Дойти пешком или доплыть на лодках к нам, а потом в Рось?… На все это надо немало времени… Нет, раньше как за месяц полянам помощи не дождаться!

— Жаль!

— Однако, если уже древляне и северяне придут, то, думаю, Ернаку не просто будет бороться с объединенными силами наших племен! Вот тогда нам нужна будет умная голова! У Божедара была когда-то, но с годами и разум, и сила прочь испарились!

— Испарились, — согласился Кий.

— Поэтому и нам стоило бы собрать вече старейшин да и решить, кого бы поставить князем или хотя бы воеводой над полянами!

Селяне с тревогой прислушивались к их разговору. Ни Кий, ни Межамир не скрывали от родовичей свои слова и мысли. Род единый, все крепко связаны кровными узами и всем укладом жизни. Горе роду — горе каждому родовичу отдельно! Поэтому надо знать, что им угрожает! Каждый муж-воин может и имеет право присутствовать на вече и сказать на нем свое слово.

Этот неожиданный разговор, бесспорно, не вече. Но то, о чем здесь говорилось, было такое важное, так близко задевало за живое, что каждый понимал его значение. Речь шла о свободе или рабстве, о жизни или смерти всего племени. Поэтому селяне-родовичи, выслушав и Кия, и Межамира зашумели:

— Послать послов к древлянам и северянам!

— Я согласен поехать!

— И я!

— И я!

— Собрать вече старейшин! Избрать князя!

— Воеводу!

— Надо крепко подумать — кого!

Общий гомон, тревожные возгласы, взволнованные слова. Люди забыли о рыбе, о снастях, о лодках, о жгучем солнце, которое пекло их неприкрытые головы. Каждый предлагал то, что, по его мнению, нужно было бы сделать, чтобы отвернуть от полянских родов нежданную, неожиданную угрозу.

В конце концов Межамир поднял руку:

— Достаточно! Наговорились!.. Ребята с дороги — подкрепиться пора! А тогда уже и будем решать.

Толпа вмиг рассыпалась. Межамир обнял Кия за плечи и пошел с ним впереди.

Хата старейшины, старая, но просторная и, видно, теплая, построена из смолистых сосновых бревен и покрыта толстым слоем камыша, стояла там, где Глубочица впадает в Почайну, посреди широкого дворика, огражденного высоким густым плетнем. Во дворе — укрытия для скота, овощехранилище, зернохранилище, стог сена. Около колодца с рубленным срубом — большой обросший зеленым мхом желоб с водой, чтобы поить коней и скот. Над колодцем — журавль. За хатой — полого спускается в Почайну и Глубочицу засаженый репой, капустой, луком, чесноком и хмелем огород. А там дальше, внизу, над реками, протянулось пастбище с калиной, ивами и ольхой. На Почайне — стаи гусей и уток. Старик провел ребят за хату, где под ветвистой грушей стоял довольно большой стол на закопанных в землю столбиках. Около стола хозяйничали женщины — ставили глиняные тарелки с едой и деревянные жбаны с холодным взваром[27] и сытом, порезанный на ломти хлеб.

Межамир посадил племянников по правую руку от себя, Ясеня — по левую, сам сел на главном месте. Наполнил кружки шипучей сытой.

— За ваш приезд, племянники! За здоровье моего милого брата Тура! За весь наш род!

— И за погибель Ернака! — прибавил Кий.

— И за погибель Ернака! — качнул головой Межамир и осушил свою кружку.

Купала[28]

Черный Вепрь прибыл к Каменному Острову через неделю в сопровождении десяти дружинников. Кий встретил его на берегу Роси сам, потому что Тур с Лыбедью, младшими сыновьями и родовичами готовил для княжича угощение.

Ловко соскочив с коня, Черный Вепрь расстегнул на груди золотую фибулу сбросил с плеч красное княжеское корзно и, бросив его ближайшему дружиннику, пожал Кию руку.

Невзирая на дальний утомительный путь, был он бодрый и свежий. Ему подходила вышитая красной и черной нитью белая рубашка. Стройности придавали красочные из ромейской ткани, штаны, заправленные в сапоги из желтой кожи, и такой же кожаный пояс, украшенный не серебряными, как у Кия, а золотыми жестяными накладками. К поясу крепился короткий меч.

— Красиво здесь у вас! — воскликнул княжич восхищенно. — День и ночь шумит водопад! По берегам — плодородные поля, дремучие леса! А поселок у старейшины Тура ничем не уступает княжескому!. Да и не удивительно: род руссов — это хозяйственное племя!

— Ну, где там! — возразил Кий. — На Родне лучше: Днепр, Заднепровье, пространство — видно на полсвета!..

Черный Вепрь довольно улыбнулся.

— Да, у нас действительно веселое место… Лучшего, вероятно, над всем Днепром не найти! Отец знал, что выбирал!

— Как чувствует себя князь? Почему не приехал Радогаст? — спросил Кий.

— Отец совсем заболел, и Радогаст остался около него.

Разговаривая, они медленно шли к поселку.

Из хижин выбегали люди — издалека рассматривали приезжих.

— О чем сообщает из степи сторожа? Гуннов не слышно? — спросил Кий.

— Не слышно…

— У нас тоже не слышно… Тем более неожиданным может быть их нападение!

— Не послушали меня. Я поехал бы — и обо всем договорился бы миром!

— Чтобы мы добровольно подчинились гуннам и стали их рабами? — Кий почувствовал, как в груди нарастает негодование. — Кто бы же согласился на такое?

— Вспомни судьбу уличей… Чего они добились?

Разговор медленно перерастал в спор. Молодая горячая кровь каждого мгновенно могла вспыхнуть огнем, и Кий, понимая это и не желая ссориться с гостем, стал думать, как бы спокойнее ответить княжичу. Но здесь вдруг на тропе, которая извивалась от реки к поселку между кустами калины с корзиной выстиранного белья в руках появилась Цветанка.

Увидев перед собой Кия в сопровождении нарядно одетого незнакомца и целый отряд воинов, девушка смутилась и остановилась, не зная, что делать — пропустить их вперед себя или идти дальше? Но мгновенно опомнилась, гордо выпрямилась, вспомнив, по-видимому, что она дочь князя, — быстро пошла к хате, где проживала ее семья.

Черный Вепрь остановился и пораженно провел ее длинным пристальным взглядом.

— О, Перун ясный! Какая красавица! — на Цветанке белела вышитая рубашка, которая красиво облегала ее стройную фигуру, на шее красная связка стеклянных бус, а в косах синели мелкие полевые цветы. — Кто это? Твоя сестра?

О споре княжич забыл. Стоял и смотрел вслед девушке, взволнованный и смущенный, будто увидел какое чудо.

— Нет, это княжна Цветанка, дочь князя Добромира, — нахмурился Кий. — Мой отец отдал их семье наилучшую хату, а сестра одела княжну в наилучшую одежду.

Ему было неприятно, что Черный Вепрь заприметил девушку и так сразу увлекся ею. От недоброго предчувствия холодная волна прокатилась под сердцем.

Но княжич не замечал этого.

— Дочь князя Добромира! Какая хорошая! — воскликнул еще раз восхищенно. — Гм! Из-за одной такой встречи стоило ехать сюда!

Кий промолчал, потому что не хотел сказать что-нибудь резкое, а Черный Вепрь не отрывал взгляда от стройной фигуры девушки и все причмокивал языком, пока княжна не исчезла в темном проеме дверей наибольшей хижины, что стояла посреди поселка.

Старейшина Тур встретил княжича, как сына, — обнял, поцеловал в голову. Приказав отрокам напоить и накормить коней, пригласил в хату, где Лыбедь, красиво одетая и причесанная, подавала на стол.

— Моя дочка, — показал на нее Тур.

Черный Вепрь без внимания поклонился девушке и скользнув по ее лицу безразличным взглядом, сел к столу.

Это ужасно возмутило Кия. «Свинья! Хоть бы учтивое слово сказал девушке»! — выругал его мысленно. Он понимал, что обидным было не то, что Черный Вепрь с первого взгляда не полюбил Лыбедь. Напротив, когда бы полюбил, то это было бы даже неприятно и больно, потому что Лыбедь с Ясенем любили друг друга и они собирались в ближайшее время пожениться. Обидным и возмутительным было холодное невнимание к дочери старейшины, который пытался проявить самое искреннее гостеприимство и любовь к сыну своего давнего друга и соратника.

Так думал Кий.

А еще он думал и понимал, что это невнимание вызвано неожиданным увлечением Цветанкой и даже потрясением, которое испытал Черный Вепрь во время встречи с княжной. И осознавать это Кию было более наиболезненно, досаднее всего.

После угощения княжич пожелал увидеть князя Добромира.

— Проведи, Кий, — глянул на сына Тур. — И не задерживайтесь долго около больного. Едва дышит.

Кий кивнул головой.

— Ладно, отче.

* * *

В хате было полутемно и прохладно. Пахло мазями волхва Ракши и свежим аиром, разбросанным по полу.

Князь лежал в углу, на мягких овчинах, прикрытый шерстяным одеялом. Княгиня Искра поила его из деревянной чашки теплым козьим молоком а Цветанка и Боривой стояли в ногах и грустно смотрели на желтое лицо и похудевшие костлявые руки отца, которые лежали на груди поверх одеяла.

Привыкнув к полумраку, Черный Вепрь поздоровался:

— Здоровый будь, князь! Мой отец, князь Божедар, приветствует тебя.

Князь Добромир открыл припухшие глаза, с интересом посмотрел на пришельца.

— Садись, княжич. Будь гостем, — сказал он слабым голосом. Боривой подал гладко обтесанную липовую скамейку.

Черный Вепрь сел, спросил:

— Отец прислал узнать, не нужно ли тебе и твоей семье чего? И как твое здоровье?

Добромир слабо усмехнулся.

— Как мое здоровье?… Пока что живу… А как будет завтра — одному Световиду ведомо… Спасибо князю за беспокойство, однако ничего нам не надо. Старейшина Тур позаботился и обо мне, и о княгине, и о наших детях…

— Это хорошо, — Черный Вепрь на какое-то время смолк, будто прикидывал, как спросить о том, что больше всего интересовало его, за чем сюда, собственно, приехал. Потом тихо сказал: — А еще мой отец, князь, хочет знать, правда ли это, что гунны разгромили уличей?

По измученному лицу князя промелькнула болезненная тень.

— Да, это правда, — прошептал едва слышно. — Сам видишь.

— Какая же сила у гуннов? Неужели такая большая, что могучим уличам не было чего противопоставить им?

— Сила у Ернака большая. Мы бились храбро, но этого оказалось маловато. Почти все наши полегли.

Видно было, что князю трудно вспоминать черные дни своего поражения. На лбу у него выступил холодный пот, и княгиня смахнула его влажным полотенцем.

— Чего же хочет каган Ернак?

— Стать новым Аттилой. Объединить гуннов и подчинить соседние племена.

— Неужели мы, поляне, не дадим ему отпора?

— Не знаю… Сила у него большая… Собрана в один кулак… А ваша разрознена… Вот когда бы вы заручились поддержкой соседей…

— Что же случилось из уличами? Гунны истребили их?

— Не думаю… Ернаку нужная дань, а не мертвая, безлюдная земля…

— Значит вместо тебя он дал уличам другого князя?

— Не знаю… Но без князя не обойтись…

В разговор вмешался Боривой.

— Уличи другого князя не признают! У них один князь — Добромир!

Черный Вепрь снисходительно улыбнулся.

— Видишь, княжич, теперь много чего изменилось. После победы над уличами каган Ернак сделает с ними все, что захочет. И князем поставит того, кто верно будет служить ему! Может, кого-то из вашего рода…

— Из нашего рода никого там не осталось. Мои братья погибли, а мы с Цветанкою здесь.

— Тогда кого-то не из вашего рода…

— Законным князем уличей является наш отец Добромир!

— Бесспорно!.. Как бесспорным является и то, что наследниками князя Добромира являешься ты, отрок, и твоя милая сестра, — Черный Вепрь так пристально глянул на девушку, что та аж смутилась и опустила глаза. — Такой красавице подобает быть княгиней!

Цветанка покраснела и от этих слов и от того, что полянский княжич не сводил из нее черных пронзительных глаз. Княгиня Искра стушевалась со своей деревянной кружкой в углу хаты, Боривой так растерялся, что не знал, что сказать, а князь Добромир в изнеможении затих и прикрыл лицо рукой. Кий тронул Черного Вепря за плечо.

— Княжич, нам пора! Мы утомили разговорами князя!

Тот неохотно поднялся, попрощался.

— Выздоравливай, князь! И пусть боги берегут тебя и твою семью! — А когда вышли из хаты, спросил Кия: — Ну, что скажешь?

— Совсем ослабел князь Добромир за эти дни…

— Я не о том. Князю — кукушка откуковала годы. Это каждому видно… Я про княжну — какая красавица! А?

— Конечно, красавица, — согласился Кий и вдруг почувствовал в сердце глухую тревожно щемящую боль. — Хорошая девушка!

Ему не хотелось говорить, и они шли молча.

Был ясный вечер, и солнце еще не село за лес. А Киевых глазах померкло, будто перед бурей, солнце поблекло и все вокруг стало каким-то серым, не интересным. Он корил себя. Почему молчит? Надо сказать княжичу, что он раньше заметил красоту девушки. Надо сказать, что то он с братьями спас ее от смерти или гуннской неволи, привез сюда, на Каменный Остров и предоставил убежище. Что девушка с первого взгляда понравилась ему, а она тоже заприметила его.

Но Кий молчал. Что сказать? Какое он имеет право на Цветанку? Что с того, что он спас ее и ее семейство? Разве на его месте этого не сделал бы первый попавшийся полянский воин? Ну хотя бы тот же Черный Вепрь? Бесспорно, сделал бы. Тогда почему же он считает, что отроковица-княжна должна принадлежать ему? Он спрашивал ее? Узнавал о ее чувстве? Заручился ее согласием?

Конечно, было бы неумно и жестоко сейчас, когда умирает ее отец, говорить с ней об этом. Поэтому и молчал.

А Черный Вепрь? Будет ли молчать он? Кажется, он не считается ни с чем!

* * *

На другой день, под вечер, в княжескую хижину забежала Лыбедь — в новой вышитой рубашке, со связкой красных бус на шее и золотыми пружинистыми кольцами на висках. Хорошая, радостная, улыбающаяся… Вместе с ней сквозь приоткрытые двери влетела песня:

А вже ж тего та Купайла ми діждалися,

а вже ж дши у віночки, ой, дід-ладо,

ой, дід-ладо, увібралися!

Цветанкина рука с кружкой воды для отца застыла в воздухе.

— Ой, Лыбедько, что это?

— Ты забыла — сегодня же святой Купала!.. Парни и девушки идут на Рось, в лес… На игрища!.. Пойдем с нами, Цветанка! И ты, Боривой! — защебетала радостно девушка.

Цветанка грустно глянула на исхудавшее отчее лицо. Взглядом показала на него:

— Как же я пойду?

Но князь, что, казалось, дремал, вдруг раскрыл глаза.

— Идите, дети! Идите! — сказал тихо.

— Отче, а ты? — кинулась Цветанка и поднесла ему кружечку с водою. — Как же мы тебя оставим?

— А чего вам около меня все время быть?… Мне стало лучше, ничего уже не болит, даже в груди перестало печь… Матушка посмотрит за мной… Идите!

Цветанка заколебалась, ей очень хотелось увидеть купальские игрища полян, там, наверное, будет Кий… Купала! Это веселый праздник бывает раз в году — на нем поют, играют, ребята выбирают себе невест…

Но — отец…

Выручил Боривой.

— Иди, сестрица, иди! А мы с мамой побудем здесь…

— Правда?

— А то ж — иди!

Цветанкины глаза засияли от радости. Деревянным гребешком быстро расчесала косы, заплелась, одела чистую рубашку и полянскую плахту[29], надела кораллы. Вышла из хаты — заглянула в деревянное ведерко с водой.

— Ой!

— Красивая! — засмеялась Лыбедь. — Лучшей и не найдешь!.. Кий увидит — замрет!

Цветанка покраснела.

— Ты думаешь, Кий… Лыбедь удивилась.

— А разве сама не видишь? Надо слепой быть, чтобы не заметить, как сохнет парень!

Цветанка вспыхнула и закрылась рукавом.

— Я не слепая… Но знаешь, как у нас, у девушек, — пока не скажет, все не верится…

— Наступит время — скажет!

Солнце опускалось за темную ребристую стену леса, и синяя тень упала на широкий серебристый плес реки. Повеяло прохладой.

Девушки спешили. Быстро пересекли остров, перебежали мостик и присоединились к группе девушек и ребят, которые шествовали со смехом и шутками к берегу Роси. По пути рвали цветы.

За несколько поприщ от Каменного Острова, на большой пологой опушке, уже бурлило купальское веселье.

Здесь собрались парни и девушки, отроки и отроковицы из многих окружающих — ближних и дальних — сел и поселков. Девушки, сбившись в небольшие кружки, сидели, словно стайки белых гусей, на зеленой траве, у реки, — плели венки из полевых и лесных цветов. А парни разделились на три группы: одна группа устанавливала посреди опушки, сделанное из дерева и соломы, идолище Купалы, второй — готовил идолище Марены, а третий — носил из леса хворост для купальского костра.

Лыбедь и Цветанка подсели к подружкам — начали и себе плести венки. Сплетя цветы, украсились ими.

— А теперь поведем хоровод! — позвала Лыбедь. — Все в хоровод!

С криком, смехом и визгом девушки вспорхнули с примятой травы и, встав кружком, взялись за руки, пошли в пляс, начали шутливыми песенками задевать ребят.

Ой, на горе, на горе крокис порос забрал черт ребят и в лес понес!

Услышав, как их презирают, ребята мгновенно бросили свое занятие, встали кружком, топнули ногами.

Ой, на горе-горе крокосица!

Ухватил куць девушку да и носится!

Девушки негодующе завопили, но пошли ребятам навстречу. Оба хоровода медленно сближались. Раздавались шутки, смех, веселые возгласы. В конечном счете сошлись — ребята расступились и охватили девичий круг своим кругом так, что оба идола — Купалы и Марены — очутились внутри хороводов.

Тогда Лыбедь весело, игриво защебетала:

Ходили девочки

вокруг Мареночки,

а ребят ватага —

вокруг Купала…

Купальский вечер начался. Песни, прибаутки, танцы… Девушки кружили в одном направлении, парни — в обратном, потом — наоборот… Сверкали загорелые девичьи икры, позвязкивали бронзовые, серебряные и золотые подвески и сережки, гудела под крепкими холостяцкими ногами земля.

Цветанка в общем веселье забыла о своем горе, — лицо ее прояснилось, расцвело, засияло. Семнадцать лет — это то время, когда печаль не в силах надолго поселиться в сердце, и оно наполнилось безудержной жаждой жизни, счастья, радостей.

Она почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Вскинула глаза — и напротив себя увидела Кия, запыхавшегося от быстрого танца. Весь в белом, подпоясанный ременчатым поясом с кистями и серебряными накладками, с коротким мечом на боку, он смахивал на белого лебедя…

Какой же красивый! Какой сильный! Такого, еще и не встречала за свою недолгую жизнь!

Так и танцевали, не сводя друг с друга увлеченных взглядов. А когда образовался общий круг, Кий встал рядом, положил ей руку на плечо и, наклонившись, прошептал:

— Красивая ты!

— Неужели? — девушка покраснела от удовольствия.

— Клянусь Световидом!. Танцевал бы с тобой до самого утра!

— Я тоже, — послышалось в ответ стыдливое признание, их руки сплелись в крепком пожатии.

Вдруг Цветанка вздрогнула. Со щек сбежал румянец.

— Что с тобой? — переполошился Кий и проследил за взглядом девушки.

Напротив, за хороводом, стоял в группе своих воинов княжич Черный Вепрь. Невысокий, с гордо поднятой головой. На плечах — красное корзно, на ногах — желтые сапоги. Густые черные волосы зачесаны назад и перевязаны цветным стежком. Левая рука — на рукояти меча, правая — уперлась в бок. Лицо закаменевшее, суровое.

А черные глаза так и сверлят Цветанку, так и впились в ее побледневшие щеки.

Ох, боюсь я его! — прошептала девушка, вздрагивая. — Привязался, словно лесовик!

Кий сжал ей руку, ответил тихо, чтобы никто не услышал:

— Не бойся. Я защищу тебя!

— Он княжич.

— Ну и что?. А ты — княжна!

— Он имеет дружину.

— Я тоже имею дружину! Род руссов могуч.

Цветанка ясными глазами благодарно глянула на юношу и вдруг сказала:

— Ты так на меня смотришь, Кий.

— Как?

— Как никто никогда не смотрел!

— Потому что ты же красивая!!. Я говорил тебе уже.

— Есть краше девушки.

— Для меня нет… Я понял это еще там, в степи, когда спас тебя от гуннов.

— Для меня тоже лучшего нет.

— Люба!

— Дорогой!

— Будь моей женой! Ты согласна? Девушка вспыхнула от счастья.

— Согласна.

И поневоле глянула поверх голов. Черный Вепрь стоял там же, где и раньше, и пылающим взглядом следил за каждым ее движением. Неужели догадался, о чем у них разговор?!

Сердце ее сжалось: такой злой блеск в княжичьевых глазах! Сказать Кию? Но в это мгновение раздался голос Лыбеди:

— К реке, девоньки, к реке! Пустим на воду венки! Уже солнце село за деревья — вскоре запылает купальский огонь!

Хоровод вмиг рассыпался. Девушки заверещали и упорхнули к берегу. Ребята кинулись за ними.

Быстроногая Лыбедь первой добежала до реки и, сняв с головы венок, пустила на воду. Течение подхватило — понесло.

К нему приобщилось много других — и закружились на темно-блестящей поверхности Роси, как пышные желтоватые утята. Одни плыли спокойно, важно, без суматохи, другие, попав в излучину водоворота, заспешили, затанцевали, а третьи прибились к берегу и запутались в лозняке.

Цветанка пустила и свой. Он поскользил по заводи, выплыл на плес, попал на быстрину и, обгоняя более почтенных и более спокойных своих побратимов, направился вниз по течению в непроглядный вечерний мрак. Девушка не отрывала от него глаз — куда понесет? Где пристанет? Долго ли продержится на плаву? Ведь то ее счастье, то ее судьба!

Венки плыли долго, и девушки медленно следовали за ними берегом, пока густые сумерки не укрыли и их, и реку, и лес, и все близлежащее пространство темной пеленой.

Тогда Кий позвал:

— Возвращаемся к Купалу! Подожжем купальский огонь!

Все вернулись назад, на опушку. Встали кружком вокруг Купалового идолища. Кий достал из-под него завернутые в тряпку две сухих смолистых дощечки с небольшими углублениями посредине, заостренную с обеих сторон палку с насаженным на нее каменным колечком, трут, клок жгута и, наконец, еще одну палку с привязанным с обоих концов шнурком — Так называемый погонщик, или поганяло.

Огонь для купальского костра нужно было добыть старым прадедовским способом — трением. Здесь не годился огонь, взятый из домашнего очага, ни огонь, добытый огнивом или запаленный молнией. Только — трением!

Приспособления для этого готовы. Теперь — за работу!

Все затаили дыхание.

Сумерки сгущались все больше. Но Кий не спешил. Одну дощечку положил на землю, вставил в углубление палку с каменным кругом, накинул на нее шнурок плетки, а второй дощечкой накрыл противоположный конец палки и крепко прижал ее рукой.

Правой рукой взял обушок плетки, которая только называлась плеткой, а в действительности смахивал на лук с длинной, не натянутой тетивой, обернул его так, чтобы образовалась петля, и начал им разгонять, как волчок, палку с каменным кругом. Собственно, это и был волчок, который в умелых Киевых руках закрутился с невероятной скоростью.

Все замерли. Вспыхнет купальский огонь или не вспыхнет?

А Кий убыстрял и убыстрял движение. Волчок аж фырчал!

И вот не прошло и нескольких минут — дощечки задымили, зашипели, в воздухе запахло гарью.

Плетка замелькала еще быстрее.

И тогда из-под плотного дубового остряка запрыгали искры. Смолистые дощечки зашкворчали, в густых сумерках, которые легли на лес и на опушку, загорелся малиново-золотистый огонек.

Кий отбросил ненужные теперь волчок и плетку, положил между дощечками кусочек трута и клочок жгута и изо всех сил начал дуть на них.

Послышался резкий запах тлеющего трута, потом вспыхнули клочья жгута, и по нему зазмеились едва заметные золотистые язычки.

Огонь! Купальский огонь загорелся!

Все на радостях закричали, засмеялись, взялись за руки и пустились в пляс.

А Кий тем временем свернул клок соломы вокруг пылающих дощечек, подложил под кучу хвороста. Сначала несмело сквозь дым заблестели искры, затрещал сухой хворост — и мгновенно вверх понеслось оранжевое пламя. Вечерний мрак расступился, и купальский огонь осветил и опушку, и хмурый лес около ее, и парней и девушек, которые кружили в безудержном танце.

Первым скакнул через огонь тонкостанный белочубый Ясень. Разогнался — и сиганул прямо сквозь пламя.

— Ух-х! — выскочил с другой стороны обожженный, но радостный и счастливый. — Избавился от нечистого духа!..

У него затлелся рукав рубашки. Смеясь, Лыбедь погасила его. Ясень обнял ее за стан, подтолкнул к костру.

— Прыгай и ты со мной! Ну-ка, вместе!

— Ой, сгорю! — запротестовала девушка.

— Не сгоришь! Опирайся на мою руку — перелетим, как птицы!

Он потянул ее вперед, защекотал под руками. Лыбедь заверещала, захохотала и помчалась рядом с ним. Прыгнули с разбега, — ухнули, будто нырнули в холодную воду, — и, счастливые, улыбающиеся, оба очутились по другую сторону костра.

* * *

За Ясенем и Лыбедью начали прыгать другие. Каждому хотелось пройти через священный купальский огонь, очищающий от злых духов и скверны. Прыгали по одному и парами, прыгали с веселым смехом и шутками, с молитвами и даже со страхом, но все — с надеждой на очищение.

Далеко за полночь полыхал костер, далеко за полночь веселились переполненые молодой юношеской силой и счастьем ребята. Гудела под ногами земля, эхом отзывалась за Россью, лоснились бронзовые потные лица, азартом блестели глаза.

Поляна не знала покоя.

Пение, танцы, шутки, игры в горидуба, чехарду, челика, жмурки, игра на дудочке, рожках, гуслях, гром барабанов, различные выходки и шалости — чего только не насмотрелась и не наслушалась темная, таинственная купальская ночь, казавшаяся еще темнее и таинственнее от мощных вспышек золотистого пламени, крика перепуганных сов и ухканья леших и русалок в непролазных дебрях и чащах векового леса. Одного Щека не слышно было среди общего шума. Еще засветло увидел незнакомую девушку с медно-золотыми косами, большими зелеными глазами и сильным телом. Увидел — и потерял покой.

— Откуда она? — Спросил Хорев.

Тот развел руками.

— Впервые вижу.

— Наверное, из далекого селения?

— Пожалуй.

— Она нравится мне! Я украду ее!

— Ты даже не знаешь, как ее зовут.

— Узнаю.

— Как?

— Подойду и спрошу.

— Вот так сразу?

— Не имею я времени присматриваться целый год, как ты к своей Малушке!

— Какой ты быстрый!

— А ты думал!

Щек одернул на себе рубашку, поправил пояс и смело направился к зеленоглазой девушке.

— Ты, кажется, не наша, девушка … Откуда будешь? — И протянул руку, приглашая к танцу.

Девушка хотела отказаться, но Щек схватил ее крепко за талию и повел в круг.

— Вот ты какая дикая! Не уйдешь!

— А вот и убегу!

— Почему? Разве я такой противный?

— Нет, не противный, даже наоборот, — и девушка впервые пристально посмотрела на стройного парня с кудрявыми волосами и горящими глазами.

— Так в чем же дело? У тебя есть жених?

— Может, есть, а может, и нет, — загадочно ответила девушка.

— Так не бывает.

— А вот бывает!

— Как?

— А так, — снова загадочно улыбнулась незнакомка, — где, может, есть, а здесь нет…

— А-а, это все равно, что нет! — Решительно сказал Щек, вертясь в быстром танце. — Но я так и не узнал, откуда ты?

— С Росавы…

— А как здесь оказалась?

— Пришла с нашими ребятами и девушками к вашему Купале…

— Вот хорошо!

— Почему?

— Иначе — как бы я тебя встретил?

Девушка покраснела и опустила глаза. Она была совсем молодая — лет шестнадцати, но смотрела смело, гордо.

— А если бы не встретил?

— Очень жалел бы! Девушка вспыхнула еще больше.

— Вы, ребята, все такие лгуны!

— Я — нет!

— Не верю!

— Поверишь!.. Как тебя зовут?

— А тебя? — В свою очередь спросила незнакомка.

— Щеком.

— А я — Рожана!

— Как красиво!

— Правда?

— Тебе идет…

— Ну, и болтун ты, Щек!

— А вот и нет!

— Чем докажешь?

— Тем, что выкраду тебя сегодня!

— Да? А дальше?

— Станешь моей женой!

— Ха-ха-ха! — Засмеялась Рожана и, вдруг прервав танец, выпорхнула из его рук и бросилась к группе девушек…

Весь вечер Щек видел только одну Рожану, не отходил от нее. Не слышно было его веселого пения, раскатистого смеха, ни с кем другим не танцевал, кроме зеленоглазой девушки из далекой Росавы. А когда вспыхнул купальский костер, несколько раз прыгнул с ней через костер, а потом шепнул:

— Хочешь увидеть, как цветет папоротник?

— Хочу… Кто увидит, как цветет папоротник, тот найдет счастье!

— Тогда пойдем со мной! — Он схватил ее за руку и повел в лес.

Увидев в темноте мрачные стволы деревьев и услышав неясные тревожные шорохи и крики ночных птиц, Рожана начала сопротивляться.

— Ты куда тянешь меня?

— Я же говорил — хочу похитить тебя!

— Ой!

— Вот тебе и — ой!

С этими словами Щек схватил девушку на руки и, крепко прижав к груди, быстро понес между корявыми кустами орешника вниз к реке…

* * *

Цветанка раскраснелась от быстрого танца. Кроме Кия, она, кажется, не замечала никого и ничего.

Черный Вепрь с досады закусил губу. Перун ясный! Все его мечты и надежды могут вдруг рассыпаться в прах от неожиданного чувства, вспыхнувшего в сердце этой девчонки!..

А так все могло хорошо сложиться!

Неизвестно, станет ли он когда-нибудь князем Полянским. Отец старый и не сегодня-завтра отдаст богам душу. Но старейшины родов выберут князем Радогаста — в этом можно не сомневаться. Что же тогда? Они не чувствуют друг к другу братской любви. Скорее — наоборот… Так что придется с матерью бежать из Родня и искать пристанища в другом месте… Вот на этот случай Улическая княжна, если бы стала его женой, очень пригодилась бы и помогла осуществить задуманное.

Князь Добромир — не жилец на свете. По всему видно… Княжич Боривой еще мальчишка, и его несколько лет можно не бояться и не брать во внимание… Племя уличей осталось без князя, и вряд ли каган Ернак успел поставить кого-нибудь… Вот тут он и появится у Ернака с просьбой назначить его. А молодая княгиня поможет завоевать любовь уличей… Черный Вепрь — князь уличей! Пусть и под властью гуннов, но — князь!.. Будет иметь свою жену, иметь вооруженную поддержку воинов Ернака — пусть тогда потягается с ним милый братец Радогаст! Руки будут слишком коротки!.. А там, глядишь, и поляне перейдут под его княжескую власть!..

Кроме всего этого, и княжна же красивая! Много здесь девушек, а лучшей нет!

И что же теперь — потерять ее? Молча смотреть, как другой увивается около нее и, чего доброго, возьмет в жены? Нет, Черный Вепрь не привык отступать ни перед кем и отступаться ни перед чем!

Он оглянулся на свою свиту, кивнул.

— Лют, Мыслято, Малко, идите-ка сюда!

Три воина стали рядом с ним. Лют был невысокий, остроносый, с небольшими черными глазами, в которых мелькали хитрые огоньки. Он чем-то напоминал юркого, быстрого хорька. В противовес ему Мыслята напоминал медведя — мешковатый, длиннорукий, плечистый, а Малко выделялся среди них красотой и кротостью.

— Вы видите эту девушку? — спросил княжич.

— Какую? — Неуклюже повернул тяжелую голову Мыслята.

— Видим, — быстро ответил и за себя и за товарищей Лют. — Это та, что танцует с Кием?

— Да.

Теперь и Мыслята увидел девушку и уставился на нее тяжелым взглядом.

— Ну и что?

Черный Вепрь пальцем поманил ребят еще ближе и тогда быстро зашептал им над ухом. Затем, выпрямившись, спросил:

— Вы все поняли?

— Все, княжич, — с готовностью ответил Лют.

— Да не забудьте обмотать лошадям копыта, чтобы не оставить следа!

— Не забудем!

— Тогда идите!..

* * *

Весь вечер Цветанка чувствовала себя счастливой. Крепкие горячие руки Кия легко кружили ее в танце, а его ласковые глаза, в которых мелькали блики малинового пламени, ласкали ее нежно, как весенний ветер-ветерок.

Вдруг на поляне поднялось какое-то движение, послышались голоса:

— Купала усыпил Марену — и огонь начал угасать! Купала постарел — пора ему на покой! Подожжем Купалу! Подожжем Марену! Пусть очистятся в священном огне!.. Слышишь, Кий!.. Скоро на небе взойдет заря!

Действительно, было далеко за полночь, и все устали. Пора кончать игрища и расходиться по домам. Все смотрели на Кия. Что он скажет?

— Ну, что ж — подожжем Купалу! — Крикнул Кий. — Играйте, танцуйте, пойте, веселитесь! Становитесь в круг! А я под идолов подложу огня! — И шепнул Цветанке: — Побудь без меня… Потанцуй с девушками и парнями… Я не задержусь…

Он побежал к огню, который уже угасал, а Цветанку подхватили под руки усталые подруги — отроковицы и закрутили в последнем быстром танце, который должен продолжаться, пока не сгорят Купала и Марена…

Между тем Кий выхватил из костра горящий факел и поджег сначала идолище Купалы, а затем — Марены. Сухая солома и сосновые латы, из которых они были сделаны, вспыхнули, как свечи. Золотое пламя с треском и гоготаньем метнулось в темное высокое небо. Поляна стала шире, тьма отступила.

Вокруг горящих идолов закружились в безудержном диком танце сотни ребят. В отблесках кровавого света мелькали бронзовые лица, белые рубашки, развевающиеся ребячьи чубы и заплетенные девичьи косы. Позвякивали металлические украшения. Гудела под ногами твердая утоптаная земля.

Все перемешалось. Даже княжич Черный Вепрь со своими воинами был затянут в этот бурный водоворот и, забыв о своем княжеском достоинстве, прыгал, кричал и топал ногами об землю наравне со всеми.

Так продолжалось долго, пока Идолища не сгорели совсем и на поляну не упала тьма.

Тогда Кий подбросил в костер охапку сухого хвороста и, когда по нему поползли свежие язычки пламени, крикнул:

— Веселье закончилось! Пора домой, друзья! — и глазами поискал Цветанку.

Девушки нигде не было. Встревоженный, он бросился к сестре.

— Где княжна, Лыбедько?

— Где-то здесь, — ответила та.

— Не видно.

— Ну, как же! Сама видела ее недавно…

Кий посмотрел поверх голов.

— Цветанка-а!

Никакого ответа. Запыхавшиеся, переутомленные девушки и парни медленно успокаивались. Улегся гам.

— Цветанка-а! — снова крикнул Кий.

На зов явились воины, подошел Хорев с Малушкой, прибежал встревоженный Ясень, затем, ведя за руку Рожану, вынырнул из леса Щек.

— Что случилось, Кий?

— Вы не видели Цветанки?

Все молча переглянулись. Никто не видел. Кий почувствовал, как под сердцем повеяло ледяным холодом. Что с девушкой? Где она? Не схватил ли ее леший и не затянул в непролазные дебри? Или водяной — в омут? Или…

Здесь он заметил Черного Вепря. Княжич стоял, сложив на груди крестообразно руки, в окружении своих воинов и весело смеялся. Воины тоже хохотали. Один из них рассказывал что-то смешное.

Черный Вепрь! Какими глазами смотрел он на Цветанку и как девушка боялась его! Не его ли это рук дело — исчезновение девушки?

Подброшенный в костер хворост вспыхнул и ярко осветил всю поляну. Воспользовавшись этим, Кий окинул взглядом девичьи лица. Тщетно! Нет княжны!

— Цветанка, отзовись! Гей! Ге-ей! Цветанка-а!

Никто не отозвался. Итак, остается думать одно — девушку похитили! Но — кто?

Кий снова внимательно посмотрел на Черного Вепря. Неужели он? И тут вдруг заметил, что в группе княжичьевых воинов будто кого-то не хватает, как будто группа уменьшилась, поредела… Да, их было десять, а сейчас… А сейчас всего семеро… Итак, трех воинов нет… Где же они? Может, среди парней?… Нет, на лужайке не видно… Не они ли по приказу Черного Вепря схватили княжну и держат где-то в тайном месте?

Медленно эта мысль перерастала в уверенность. А когда Черный Вепрь неожиданно бросил на него через плечо быстрый пронзительный взгляд и сразу же отвел глаза, всякое сомнение исчезло. Да, без Черного Вепря здесь не обошлось, его рыльце явно в пушку! Что же делать?

Друзья Кия молча стояли вокруг и с удивлением наблюдали, как менялось лицо их предводителя.

— Что, Кий? — Тревожно спросил Ясень. — Неужели ты думаешь…

— Мигом обыщите всю поляну и прилегающий лес! — приказал вместо ответа Кий.

Десятки юношей рассыпались во все стороны и забегали в поисках княжны. Скоро один за другим стали возвращаться обратно.

— Нет…

— Нигде не видно…

— Как в воду канула…

Кий все больше мрачнел. На высоком чистом лбу побежали мелкие морщинки. Темно-русые брови нахмурились, а в глазах засверкали холодные зловещие огоньки.

А когда вернулись ни с чем последние дружинники, он сказал:

— Я уверен — это дело рук Черного Вепря! Он похитил княжну!

— Что ты говоришь, Кий! — воскликнул Щек. — Одумайся! Черный Вепрь — княжич, наш гость!

— Мы не пустим тебя к нему! — выступил вперед Хорев, держа за руку свою Малушу.

Другие отроки молчали, не зная, что делать. Никто из них не решался перечить Кию. Но и задевать княжича… Что же тогда будет?

На сторону старшего брата неожиданно встала сестра.

— А как же Цветанка? Что мы скажем князю и княгине?

— Хотя бы и не это, то я должен освободить девушку, друзья, — сказал Кий. — Я вижу, мои братья нашли себе жен, а сестрица вышла замуж… Так знайте: и я сейчас нашел себе жену — княжну Цветанку…

— Ты взял себе в жены княжну Цветанку? — воскликнул Щек. — И она добровольно пошла за тебя?

— Бесспорно.

— Тогда мы должны отыскать ее! Откопаем из-под земли!

— Вытряхните душу из Черного Вепря! — добавил Хорев. — Пойдем к нему!

Вся младшая дружина русов во главе с Кием двинулась на противоположную сторону поляны, где в окружении своих воинов стоял княжич. Многие были вооружены мечами или копьями.

Кий шел впереди.

— Черный Вепрь, — сказал он, остановившись напротив княжича, — пропала княжна Цветанка…

— Вот как!

— Мы обыскали все вокруг — ее нигде нет!

— Кто-то из парней умыкнул ее, наверное…

— Она моя жена!

— Твоя жена?

— Да, а ты похитил ее, как тать!

— Ты думаешь, что говоришь? Княжны, как видишь, у меня нет…

— Но у тебя не хватает и трех твоих воинов!

— Они где-то гуляют с девушками.

— Нет, они схватили княжну и держат в потайном месте для тебя!

— Это ложь!

— А если не ложь, если это правда, ты станешь со мной на поединок?

Черный Вепрь заколебался. Какая-то смутная тень промелькнула в его блестящих черных глазах.

— Ты угрожаешь мне? Как смеешь!

— Смею!

— Я княжич, а ты… Ты, собственно, простой воин… Княжна не могла согласиться на брак с тобой!

— Так, значит, ты украл ее?

— Я не сказал этого.

Голос Кия прозвучал сурово:

— Скажешь! Или же не сойдешь с этого места! Клянусь Перуном, я убью тебя!

Черный Вепрь выхватил меч.

— Воины, ко мне!

Обе стороны обнажили мечи. Никто уже не сомневался, что в следующую минуту прольется кровь. Над поляной воцарилась жуткая тишина.

Но до схватки не дошло. Вдруг сквозь группу онемевших, напуганных ребят, расталкивая их, прорвался растрепанный запыхавшийся княжич Боривой.

— Кий, где сестра?… Где Цветанка?… Князь Добромир… наш отец… умер…

Парень уткнулся Кию в грудь и громко зарыдал.

Весть была так неожиданна, что всех ошеломила. Кий опустил меч в ножны, погладил растрепанную голову отрока.

— Когда это случилось?

— Только что… Я сразу бросился сюда… чтобы сказать сестре… Где она?

— Ее нет…

— Как нет?

— Она исчезла…

— Кий, что ты говоришь!.. Не могла она так просто исчезнуть!

— Есть подозрение, что ее похитил Черный Вепрь.

— Похитил Черный Вепрь? — у Боривоя сразу просохли слезы. — И она согласилась?

— Он взял ее силой. Похитил, как тать!..

— А ты?… Я же знаю — она любила тебя!

— Я вызволю ее!

— А как же… Завтра же похороны…

— Цветанки не будет… Но похороним твоего отца достойно! — заверил парня Кий и, повернувшись к притихшим ребятам, твердо сказал: — Погасить огонь!.. Расходитесь по домам!.. А завтра, как солнце поднимется до полудня, приходите на остров — похороним князя Добромира!..

— Что же делать с Черным Вепрем, Кий? — спросил Щек. — Убежит!..

— Не убежит! Проведите его на остров и стерегите от злых людей — он наш гость и завтра вместе с нами будет хоронить князя уличей.

— Ты заплатишь за это, Кий! — воскликнул княжич. — Я никогда не прощу тебе такого унижения!

— Я знаю, — ответил сурово Кий. — Но и я тебе не прощу похищения моей жены! Запомни это себе!

Княгиня Искра

Выдолбленная из дуплистой липовой колоды корста стояла на санях, запряженных парой волов.

В корсти — князь Добромир, снаряженный в дальнюю дорогу. На нем — белая рубашка с вышивкой, широкий княжеский пояс, украшенный золотыми бляшками, такие же белые, как и рубаха, штаны, заправленные в мягкие юфтевые сапоги[30].

Лицо у князя восковое, измученное. Полураскрытые глаза уставились в безоблачное синее небо, а большие желтые руки мирно сложены на груди — словно отдыхают.

У корсты — княгиня Искра и ее сын Боривой. Потеря мужа и дочери за одну ночь покрыла княгинины косы серебристым инеем, а глаза — тоской. Однако она не плачет, только губы крепко сжаты и бледный лоб покрылся мелким холодным потом.

Сразу за ней — старейшина Тур, его сыновья и родовичи. Напротив — Черный Вепрь с воинами. Он строгий, но иногда, когда взглядом встречается с Кием, в его черных глазах загораются насмешливые искорки. Этому есть своя причина. Рано утром, узнав о стычке между княжичем и Кием, старейшина накричал на сына и разогнал стражу, которая охраняла княжича.

— Ты спятил, Кий, тебе боги затмили разум! Угрожать сыну моего давнего друга! Княжичу! Как я посмотрю в глаза Божедара? А? — кричал старик взволнованно. — В ночь на Купала каждый может выбрать себе жену, которую хочет! Сам виноват, что не уберег княжны! Зачем отпускал от себя?… Теперь освобождай ее, как хочешь, а Черного Вепря не трогай! Слышишь?

И это при Черном Вепре и его воинах!

Кию не оставалось ничего другого, как, потупившись, ответить:

— Слышу, отче…

У волов, держась рукой за хомут, стоит волхв Ракша — высокий, мрачный. Легкий теплый ветерок играет длинными седыми волосами. Все ждут его знака — провожать князя к скале Свитовида, где отроки уже приготовили последнюю постель для покойника — большую кучу сухих смолистых дров.

И волхв не спешит — смотрит на солнце и ждет, когда оно свернет с юга.

Все молчат. Не подобает тревожить покой мертвого отчаянными криками, плачем или разговорами. Пусть покойник напоследок вдоволь насмотрится на глубокое синее небо, наслушается шума бурлящей воды в реке и шуршания зеленых ветвей деревьев, пусть безмолвно поговорит с милыми людьми — женой и сыном, склонившихся около него в печали.

Все смотрят на солнце. Не пора?

Смотрит и Ракша.

И именно тогда, когда он хотел было гейкнуть на волов, к южному берегу Роси, из-за крутого холма, выехало четыре всадника. Они быстро спустились вниз и перемахнули через мост.

Тур прищурил на солнце глаза — кто бы это мог быть?

— Наши, — сказал Кий. — Стража возвращается с поля… И, кажется, не с пустыми руками — ведут какого гунна…

Люди заволновались. Хлынули от Князевой корсты навстречу приезжим. Покойнику уже все равно, а живые о живом думают!..

Небольшой отряд приблизился к поселку. Впереди ехал отрок Гроза, близкий родственник Кия, — внешний вид вполне соответствовал его имени: был он ростом высок, на вид — мрачный, а силу имел бычью. Покойная мать Кия рассказывала, что когда ее младшая сестра Божица родила сына-первенца, именно свирепствовала гроза и все племя собралось, чтобы посмотреть на необычного мальчика — такой он был большой, сильный и на вид грозный. Так и прозвали его Грозой. А когда вырос, то оказалось, что сердце у него было мягкое, хорошее, ласковое и вывести его из равновесия было почти невозможно.

С ним ехали закадычные друзья — огнисточубый, веснушчатый Ждан и неразговорчивый, с белыми бровями и такими же белыми ресницами Велемир.

А кто же четвертый? Руки его связаны за спиной, на плечах — серая накидка, на голове — остроконечный колпак из войлока, на ногах — башмаки из лошадиной кожи. И такое знакомое темное скуластое лицо!

Крэк!

Кий аж бросился вперед, воскликнув:

— Друзья, где вы поймали эту птицу? Гроза неуклюже сполз с коня.

— В степи, Кий… Спешил куда-то очень… А мы из засады и выскочили навстречу — вот он нам прямо в руки и попал!

— Ну и молодцы!..

— Отбивался… Ждана ранил…

— Чем?

— Имел оружие — гуннскую саблю и лук…

«Хм, — удивился Кий, — если гунн имел оружие, то одно из двух: либо кто-то ему дал его, когда он бежал из Родни, или же он уже успел добраться до своих и там получил… Но если он побывал в гуннском стойбище, то как снова оказался здесь?… Неужели гунны так близко?… А каган послал его в разведку?»

А вслух сказал:

— Спасибо вам, друзья, за пленника. И стерегите — очень он нам нужен!

Гроза и Велемир помогли Крэку слезть с коня. Никто не заметил, как в этот миг Черный Вепрь быстро переглянулся с гунном.

Ракша сразу же тронул волов, и сани, шурша полозьями по горячей, как огонь, пыли, сдвинулись с места. Вслед за ними пошла толпа людей — мужчин, женщин, детей.

Первыми в ней шли княгиня Искра и княжич Боривой.

Так молчаливая похоронная процессия пересекла почти весь остров, и Ракша остановил волов у подножия Свитовидовой скалы, где посреди большой поляны лежала груда сухих дров. Тур со старейшими и самыми уважаемыми родовичами поднял корсту и поставил на них. Волхв Ракша получил кремень, огниво, трут и в ногах у покойника высек огонь. Скоро пламя окрепло, загоготало, забурлило, стало лизать бока корсты, заползать в нее.

Боривой, видя, как вспыхнула на отце рубашка, заплакал. А княгиня вдруг подняла вверх руки и громко произнесла:

— О ясный Световид, и ты, могучий Перун! Вы забираете от меня моего милого лада князя Добромира… В радостях и в горе прожили мы дружно всю жизнь и по обычаю и по закону племени нашего хочу и в смерти быть вместе с ним!.. Поэтому прошу вас, боги, принять и меня вместе с князем к себе! Ибо жить без него будет мне трудно, горько и не любо! — Потом обняла сына. — Прощай, Боривойчик, мальчик мой дорогой! Найди сестру Цветанку — и будьте счастливы в жизни, милые! А я пойду от вас за отцом нашим, ибо ему я сейчас нужнее!..

С этими словами она выхватила из-под одежды нож и ударила им себя в сердце.

Мучительный вопль Боривоя раздался над солнечным островом.

— Матушка!

Но толпа, всколыхнувшись от того крика, молчала. Кто же осмелится отвести руку жены, когда она добровольно пожелала пойти за своим мужем в царство мертвых? Она поступила так, как велит исконный обычай и обычай славянских предков.

Искра умерла сразу, ее положили рядом с князем просто на костер.

Огонь разгорался все сильнее. Малиновые языки его взмыли вверх и охватили обоих покойников со всех сторон. Стало невыносимо жарко. Люди отступили на достаточно большое расстояние, но и здесь закрывали лица руками от бушующего пламени.

Только золотоликий Световид и суровый Перун со своей скалы холодно, словно чем-то недовольные, смотрели черными глазами и на людей, и на костер, и на покойников, лежащих в огне.

Их недовольство не прошло мимо внимания волхва Ракши.

— Боги требуют жертвы! — крикнул он, потрясая седыми космами. — Княжеской жертвы!

Княжеская жертва не простая. Здесь не обойтись кровью тельца, овцы или свиньи, — нужно пролить человеческую кровушку!

Сердца людей наполнились суеверным ужасом и трепетом. Каждому хотелось увидеть, как боги принимают человеческую жертву, но неизвестно, на кого укажет божий перст.

— Вот виновник смерти князя Добромира! — воскликнул Ракша и скрюченными пальцами ткнул Крэка в грудь. — Его принесем в жертву богам! Пусть прольется его кровь вместе с кровью княжьего боевого коня!

— Пусть прольется его кровь! — эхом отозвались родовичи.

— Ведите его! И коня давайте сюда! И коня сюда!

Гроза и Велемир схватили Крэка за руки — потащили к жертвеннику. Он закричал, начал сопротивляться, но его сзади подтолкнул копьем Ясень, а Тугой Лук младший брат Грозы вел позади на поводу вороного княжьего коня. За ними двинулся Ракша, затем — старейшина Тур с сыновьями, следом — вдруг побледневший, княжич Черный Вепрь, а сзади — все родовичи. Спешили, толпились, каждому хотелось стать поближе, чтобы посмотреть, как прольется жертвенная кровь.

Перед жертвенником остановились.

На молчаливый знак Ракши подвели коня. Ничего не понимая и не подозревая, что минуты его сочтены, он спокойно качал головой и помахивал хвостом, отгоняя оводов.

Затем волхв подал знак Грозе и Велемиру — и те подвели Крэка. Волхв вынул нож с широким лезвием — пальцем попробовал, острый ли.

Гунн посерел, смертельный ужас округлил его узкие глаза, оскаленный рот искривило судорогой.

— Погоди, старик! Не убивай! — вдруг заговорил он достаточно хорошо языком словенов, который легко понимали поляне. — Ваш бог удовлетворится одной жертвой — отдайте ему коня! А меня не трогайте!

Все были крайне удивлены — и Тур, и Кий, и Щек, и Хорев, и Боривой, и, особенно, Черный Вепрь.

— Гунн, ты говоришь по-нашему? — воскликнул Ракша. — Почему же не признавался раньше?

— Не было необходимости…

— А теперь?

— А теперь вы хотите меня убить…

— Мы принесем тебе в жертву Даждьбогу!

— Это все равно… Я хочу жить! Отпустите меня! Ваш бог удовлетворится конем!

— Нам лучше знать, чем удовлетворится наш бог, гунн! — Рассердился Ракша и поднял нож над головой.

Но тут Черный Вепрь встал перед гунном.

— Не тронь, волхв! Пленный принадлежит не вашему роду, а князю Божедару! Его подарил ему старейшина Тур! — И вытащил меч.

Поднялся шум. Задние хотели услышать и увидеть, что творится у жертвенника, и напирали на передних, передние надавили на волхва, и Тура, и Крэковых охранников, и жертвенного коня. Кого-то придушили — раздался мучительный крик.

Воспользовавшись замешательством, Черный Вепрь рубанул мечом по веревкам, которыми были стянуты руки Крэка.

— Беги! — крикнул по-гуннски. — Несись к Родни! Я догоню тебя!

Крэк, как дикая кошка, ловко прыгнул на спину коню, выхватил у оторопелого воина поводья, крикнул изо всех сил:

— Йво!

Конь поднялся на дыбы — и люди бросились перед ним врассыпную. Давя копытами тех, кто не успел увернуться, Крэк вырвался из тесного круга напуганных русов и помчался по склону к Роси…

Никто не пустился в погоню — не было лошадей. А без лошадей разве догонишь?

На время все замерли и долго не могли выйти из оцепенения. Ошеломленный волхв хотел что-то сказать, но только хлопал волосатым ртом. Наконец оправился и в страшном возбуждении, потрясая искореженными руками, набросился на Черного Вепря.

— О боги, какое кощунство!.. Княжич, ты пренебрег Свитовидом, ты оскорбил Перуна, ты отнял у них жертву! Этим навлек гнев богов на себя и на все наше племя! Небесные кары падут на наши головы — и не будет нам пощады! Если бы ты не был сыном князя, мы, вместо гунна, которому ты помог сбежать, принесли бы тебя в жертву богам! А так — иди от нас! И пусть боги осудят тебя, как святотатца, за совершенное преступление!

Все молчали, пораженные и тем, что произошло, и тем, что сказал только что волхв. Черный Вепрь побледнел, до крови закусив губу. Проклятый старик! Его следовало бы проучить за такие слова! Но не сейчас! Не время! Стоит подождать, а уже потом, когда будет иметь власть над племенем, расправится и с колдуном, и с Кием, и со всем родом русов!

Он втянул голову в плечи и, махнув своим воинам рукой, быстро пошел вниз, к лугу, где один из воинов стерег лошадей. Все расступились перед ним, провожая тяжелыми, зловещими взглядами.

* * *

Похороны затянулись до самого вечера. В жертву богам зарезали две овцы из стада старейшины, и их кровью оросили сухой камень жертвенника.

Затем женщины принесли кушанье — хлеб, жареное мясо, кисель и сыту — и взрослые, отослав со старыми женщинами детей домой, сели к поминальной трапезе.

Когда стемнело, зажгли огонь. Пламя озаряло бородатые лица стариков, веселые, подвыпившие от сыти глаза отроков и женщин. Хотя Добромир и был князем, но князем чужим, и никто о нем особенно не горевал. Поэтому велись оживленные разговоры о купальской ночи, о княжиче Черном Вепре, о гуннах, а молодежь шутила и даже потихоньку затягивала далеко не грустные песни.

Только Кию и Боривою было не до веселья. Княжич покрасневшими от слез глазами смотрел на угасающий костер, где лежали обгоревшие кости его родителей, и кусок не лез ему в горло. А Кий думал о Цветанке. Где она? Куда упрятал ее Черный Вепрь? Как вызволить девушку?

Увидев на глазах у парня слезы, Кий обнял его за плечи, прижал к себе, прошептал:

— Не плачь! Ты же княжич, муж, воин! А мужу не пристало плакать!..

Боривой уткнулся старшему другу лицом в грудь и зарыдал еще сильнее. Немного погодя затих и долго так сидел, согретый теплыми руками Кия, прислушиваясь, как громко и размеренно стучит у него сердце.

Полночь, взошла луна — озарил все вокруг. С Роси повеяло ночной прохладой, дохнуло влажным туманом и запахом водорослей.

Но никто из родовичей не уходил домой. Все ждали восхода солнца.

Когда за лесом зарозовел край неба и на тысячи ладов запели, защебетали птички, волхв велел подать корчагу — большой глиняный кувшин. С ним направился к пепелищу, где уже угасла последняя искра. Осторожно шагнул в него, взял череп князя Добромира. Белый, пережженный, он захрустел, зашуршал — и распался в его руках на мелкие осколки.

Волхв высыпал их в корчагу. Потом протянул руку за черепом княгини…

Так он собрал все кости покойников — наполнил ими сосуд почти доверху и, подозвав к себе Хорева и Ясеня, велел нести на кладбище.

Ребята повернули на левый берег Роси. Молчаливые родовичи двинулись за ними следом.

Кладбище было расположено на пологом холме между двумя оврагами. Здесь уже темнела свежая неглубокая яма. У нее сидело несколько стариков с деревянными заступами.

Волхв забрал у ребят корчагу — опустил в яму. Потом бросил на нее горсть земли. За ним подошел Тур — сделал то же самое. А тогда в молчании двинулся весь род — мужчины, женщины, старики и молодежь. Каждый наклонялся — бросал горсть глины, приговаривал:

— Да будет вам, князь и княгиня, мягкой наша полянская земля!

Когда прошли все, мужчины взялись за лопаты, и над могилой вскоре вырос свежий округлый холм.

Перед грозой

К полуночи отряд Черного Вепря, догнав Крэка, несся на восток едва заметной дорожкой, которая вилась по холмистому Поросью. Позади остались лесные чащи, откуда доносились тревожные крики ночных птиц, небольшие поселки в глубоких балках, узкие поля возле них, засеянные вызревавшей рожью. В конце концов все устали — и кони, и люди. Разморил сон.

Тогда княжич выбрал уютную местность на опушке и приказал стреножить лошадей.

Костер не разводили. Было тепло. С безоблачного неба светил серебристый месяц, из степи веял легкий, настоянный на запахе полыни, тимьяна и ромашки ветерок, и уставшие воины, попадавши на траву, мгновенно погрузились в глубокий молодецкий сон.

Не спали двое — Черный Вепрь и Крэк.

Убедившись, что все крепко спят, а лошади мирно хрупают сочную траву, Черный Вепрь подал знак гунну, и они, отойдя в сторону, прилегли в тени, под корявым стволом старой груши.

— Ну, рассказывай — кагана Ернака видел? — спросил тихо княжич.

— Видел, — ответил Крэк. — И все сделал так, как ты приказывал, — талисман передал, о твоей матери и о тебе рассказал…

— Ну и что?

— Каган обрадовался, что его сестра жива и что у него есть племянник…

— А о моем намерении поддаться гуннам и с их помощью стать полянским князем говорил?

— Конечно!

— Ну, и что ответил на это мой дядя?

— Обещал помощь и защиту.

— А если мне не удастся отделаться от брата Радогаста?

— Тогда — княжение в племени уличей… кагану нужен там преданный человек.

Черный Вепрь облегченно вздохнул:

— Это хорошо… Когда же ждать дядю с войском?

Крэк пожал плечами.

— Вот этого не знаю… Каган своих намерений не раскрывает никому.

— Мне, своему племяннику, мог бы и раскрыть, — обиделся княжич.

— Его доверие еще нужно заслужить, Черный Вепрь.

— Я заслужу его… Так и передай Ернаку — заслужу! — сказал после раздумья Черный Вепрь. — И пусть каган не медлит, а идет на Рось! Князь Божедар, мой отец, уже такой старый и больной, что боги вот-вот позовут его к себе… Было бы хорошо, чтобы гунны подошли к Родни еще до его смерти. Тогда мой брат Радогаст не успел бы собрать под свою руку всю полянская силу… Понимаешь?

— Еще бы!

— У меня здесь много врагов, и самые опасные для меня двое — Радогаст и воевода молодых русов Кий. Пусть поможет мне дядя уничтожить их, а с другими я сам расправлюсь!

— Передам кагану об этом…

— Тогда не медли… Бери коня — и в путь!.. Жду тебя в первую ночь новолуния у Родни.

— Хорошо, — сказал Крэк и поклонился княжичу в ноги. — Спасибо, Черный Вепрь, что второй раз спас меня от смерти. Век не забуду этого. Да хранит тебя Тенгри-хан!

Он встал, растреножил коня, вскочил в седло и тихо, без шума исчез в серебристо-синей дымке лунной ночи.

* * *

Родовичи, все, как один, одетые в белое, с кладбища отправились домой, растянувшись под горой кучками, словно гуси, возвращающиеся с пастбища домой.

Тур шел с волхвом, но Кий придержал его за рукав.

— Отче, отпусти нас с Боривоем — поищем Цветанку, — сказал вполголоса, и в его голосе почувствовалась глухая, скрытая боль.

— Где же вы будете ее искать? Мир велик…

— Родню она не минула… Или где-то поблизости от нее… Больше некуда Черному Вепрю ее везти… Там и будем искать.

— А если попадете княжичу в руки?

На все воля богов, отче. Но я не лыком шит — сам постараюсь обхитрить Черного Вепря!

Тур с любовью посмотрел на сына. Хороший отрок! Уже, собственно, муж! Спокойный, сильный, умный! Как бы радовалась душа Белицы, если бы боги не призвали ее к себе! И старому отцу — радость, и младшим братьям и сестре — опора!..

Однако дать согласие не спешил.

— А если гунны подойдут?… Я думал, что ты встанешь не только во главе младшей дружины, а поведешь всю силу русскую. Потому что меня уже года тянут вниз… А что гунны нападут — чует мое сердце. Недаром Крэк так быстро объявился в наших краях!

Кий задумался.

— Я не задержусь, отче… В поле же пошлем усиленную стражу. А вместо себя оставлю Щека, — он посмотрел в синие, чуть поблекшие глаза отца. — Он справится…

— Кого же ты еще, кроме Боривоя, возьмешь с собой?

— Хорева, Братана и Грозу.

— Думаешь, достаточно будет?.

— Думаю, достаточно… Мы же идем не на открытый бой, а лазутчиками. Чем меньше нас, тем лучше.

— Ладно, езжайте… Но скорее возвращайтесь!

— Вернемся, отче.

Повеселевший Кий подошел к группе отроков, которые ждали его.

— Ну, что? — Бросился Боривой.

— Едем!

— Сейчас?

— Какой ты быстрый! — улыбнулся Кий и повернулся к отрокам. — Друзья, кто хочет пойти в поле сторожить гуннов?

Все выступили вперед.

— Я!

— Я!

— Я!

Кий поднял руку.

— Нет, так не годится. Я сам назначу старших… Ясень, Волчий Хвост, Ломинога, Велемир! — названные отроки выходили вперед и становились рядом с Кием. — Вы будете боярами… Каждый из вас возьмет по пять воинов, коней, оружие, пищи на неделю — и сегодня в степь! Увидите гуннов — немедленно дайте знать нашим!.. А ты, Щек, останешься воеводой вместо меня… Отец скажет, что делать… Хорев же, Боривой, Братан и Гроза поедут со мной… Всем отправляться не мешкая!

На другой день, вечером, преодолев путь от Каменного острова до Родни, Кий со своими спутниками остановился в густом лесу, возле самого Днепра. Все были усталые и голодные. Подкрепившись сухарями и вяленой рыбой, стреножили лошадей и пустили в овраг пастись, а сами легли спать и сразу уснули.

В полночь Кий проснулся, растормошил Хорева и Боривоя.

— Пора!

Ребята продрали глаза, начали зевать. Но, вспомнив, зачем они тут, сразу вскочили на ноги.

— Что делать, Кий?

— Прежде всего — на Родень! Если повезет поймать кого-нибудь и мы узнаем, где Цветанка, тогда решим, что делать дальше!.. Все — лошадей, продовольствие, кожухи — оставляем здесь. Гроза и Братан постерегут… С собой возьмем только мечи и веревки, чтобы связать пленного, если возьмем, а также тряпку — заткнуть рот.

Чтобы не плутать по оврагам, пошли берегом, над самой водой. Остановились напротив Родни. Прислушались. Тихо плещется мягкая днепровская волна в темной осоке, иногда где-то всплеснет щука, прокричит сова — и снова терпкая тишина окутывает землю… Ни людского говора, ни лая собак — все спят…

Осторожно, хватаясь за стволы деревьев и за кусты, вскарабкались на гору и приблизились к деревянной изгороди.

Кий поднялся на цыпочках и заглянул в усадьбу. Но увидел немного: темные здания, кучи дров под забором, какие-то неясные тени вдали, и ни одной человеческой фигуры. Как будто вымерли все или уснули беспробудным сном.

«Так и до беды недалеко. Достаточно гуннам подойти ночью, окружить поселение — никто живым не уйдет отсюда», — подумал Кий.

Но думал он так преждевременно. Когда, ухватившись за частокол, подтянулся вверх, чтобы перемахнуть во двор, под тяжестью тела заскрипело сухое дерево — и вдруг в темноте залаяли собаки. Целая стая их, с шумным лаем, как на охоте, бросилась на этот звук.

От ворот донесся сонный голос сторожа:

— Чу-чу, проклятые, что вы взбесились! Спать не даете!

Второй голос ответил:

— Хорька услышали или лису! Вот и принялись!

Собаки — а было их не меньше десятка — увидели пришельца и, сбившись в кучу, прыгали на частокол, лаяли, рычали — аж захлебывались от ярости.

Кий выругался:

— А черт возьми! Бежим!

Чтобы не наделать шума, с горы спускались медленно. У Днепра остановились и некоторое время молчали, прислушиваясь — собачий лай, не утихал.

— Ночью нам сюда не пробраться, — сказал Хорев. — Надо искать другой путь. Если Цветанка в Родне, то нелегко нам будет вызволить ее оттуда!

Кий сжал кулаки. Действительно, ночью не ходи — собачня поднимет такой шум, что и не рад будешь. А днем тем более — как раз попадешь в лапы к Черному Вепрю. А он живым не выпустит! Что же делать?

И Хорев, и Боривой смотрели на него молча, ожидая ответа. Но разве легко что-то здесь придумать?

— Идем назад. Поспим до утра, а там взойдет ясный Даждьбог — осенит нас своим золотым сиянием, и мы придумаем что-нибудь…

Они вернулись в овраг, к товарищам, выбрали сухую местность, легли рядышком, накрылись овчинами и мгновенно уснули.

Проснулись от громкого пения птичек. Из-за Днепра, пробивая густую завесу розового тумана, солнце брызнуло на свежую, вспрыснутую утренней росой землю, светом и теплом.

Умывшись холодной водой из лесного ручья, наскоро позавтракали.

— А теперь, друзья, пойдемте, — сказал Кий. — Не повезло нам ночью, то, может, повезет днем… Я думаю так: будем выслеживать Черного Вепря и его людей. Кто имеет чуткое ухо и острый глаз, тот много чего узнает…

Теперь шли осторожно, гуськом, ступая так тихо, чтобы ни сухая ветка не треснула под ногами, ни листья на кустах не зашелестели. Взобравшись на кручу, соседствующую через овраг с Родни, перевели дух.

— Ждите меня здесь, — приказал Кий, — а я посмотрю с высоты, с дерева, потому что близко подходить к княжескому двору днем опасно.

И он ловко, словно белка, поднялся вверх по суковатому стволу старого дуба. Поднявшись над верхушками темнолистых грабов, густо поросших вокруг, примостился на прочной ветке. Отсюда видно и княжеское подворье, и требище[31], и дорогу, которая петляла над Росью и вела в лесные дебри, и Днепр, и синюю заднепровскую даль.

Солнце уже разогнало туман, и весь большой и прекрасный край лежал умытый солнцем, как на ладони. Но Кию некогда было любоваться этой красотой. Мысль о Цветанке, как колючка, растравляла сердце.

На Родни курились дымы, спокойно ходили люди. Донеслось припозднившееся кукареканье петуха. Все было так, как, наверное, каждое летнее утро, с тех пор как там поселился полянский князь.

Все так, но и не так. Где-то, в темной хижине или поблизости, в тайном, только Черному Вепрю и его верным людям известном месте, изнывает от страха и отчаяния уличская княжна. О чем думает она сейчас? О ком? О нем? О Боривое? Об отце? О матери?… Ведь о смерти отца и матери она до сих пор не знает…

Кий приложил руку ко лбу и пристально вглядывается в каждую фигуру, появляющуюся на княжеском дворе. Это не Черный Вепрь?

Издалека трудно разглядеть лица, но Кию кажется, что младшего княжича он узнает по росту, по черному, подстриженному под горшок чубу и по золотым бляшкам, которыми украшен его пояс.

И Черного Вепря нет. Прошло несколько сторожей, работников, княжеских конюших, которые ухаживают за лошадьми, вышел из хижины, сел на серого жеребца княжич Радогаст и куда-то поехал, начали возиться возле свиней и птицы дворовые женщины.

На дуб взобрались Хорев и Боривой.

— Ну, что?

— А ничего! — мрачно ответил Кий. — Черный Вепрь как сквозь землю провалился!

Ребята оглянулись вокруг.

— Найдется! Не иголка! Спит, наверное, после возвращения из Каменного острова, а выспится — вылезет на белый свет! — произнес Хорев.

— Будем надеяться.

Они замолчали. У каждого было тяжело на сердце. Кию — из-за Цветанки, Боривою — от того, что остался один-одинешенек, как палец, на свете, а Хорев — от того, что старший брат за последние дни осунулся и извелся на нет.

Сидели так долго, следя за Родней, и начали уже терять надежду на то, что увидят младшего княжича.

Солнце поднималось все выше и выше, пока не остановилось прямо над Днепром. Его золотые лучи стали уже не просто теплыми, а по-настоящему горячими, и если бы не сильный ветерок, Стрибогов внук, который свободно проносился над лесом и гулко шумел в дубовых ветвях, то ребятам пришлось бы хорошо пожариться. Но он охлаждал их разгоряченные тела и летел далеко за темные горы за Россью. Первым увидел Черного Вепря Боривой.

— Вот он! Едет! — Отрок показал на дорогу, что вилась вдоль леса. — Но не с Родни, как мы ждали, а, наоборот, к Родне… Итак…

— Значит, он только возвращается! — воскликнул Кий. — Где-то, видно, задержался, или мы опередили…

— Не спешит, — добавил Хорев. — Видишь, как воины его растянулись, — устали, наверное… И Цветанки нет с ними…

Черный Вепрь действительно ехал медленно. Конь опустил голову и едва переставлял ноги. Да и сам всадник сонно покачивался в седле. А его воины, опустившы поводья, растянулись по дороге на целое поприще[32]. Всех разморила беспощадная полуденная жара.

— Ну, вот, княжич, мы снова свиделись, — произнес тихо Кий. — Теперь не потеряю тебя из виду…

* * *

День прошел в тревоге и напряжении. До самого заката Кий с друзьями наблюдал за Родней, не обходя своим вниманием ни одного боярина, воина или работника, выходивших и выезжающих из ворот. Следили за каждым, кто вызывал подозрение, кто может быть посланцем Черного Вепря, — куда направляется? Не в потайное ли место, где доверенные люди держат под стражей Цветанку?

Но как ни присматривались, ничего подозрительного обнаружить не смогли.

Так прошел и еще один день.

Кий отчаивался: где девушка, что с ней, жива ли она? И готов был пойти на самый отчаянный шаг. И только трезвый ум удерживал его от опрометчивого поступка.

Утром третьего дня лазутчики вдруг заметили, что на Родне поднялся какой-то непонятный переполох. Во дворе забегали люди, послышались крики и причитания. В разные концы — на Поросье, за Днепр, на Ирдынь — помчались конные гонцы. А вскоре начали прибывать пешие и конные отряды воинов, которые становились лагерем на берегу Роси и в поле, где скрещивались дороги. Там загорелись костры. Легкий ветерок донес запах кулеша, что варился в котлах, гул многих человеческих голосов, ржание стреноженных лошадей.

Черный Вепрь за это время никуда из Родни не отлучался, хотя несколько раз появлялся во дворе и даже однажды посетил лагерь.

Кий терялся в догадках. Что там? Почему такая тревога? Для чего собирается войско? Может, Черный Вепрь задумал поход на Каменный остров, чтобы отомстить русам за оскорбление? Или пришло известие о приближении гуннов?… И где, наконец, Цветанка? Где-то в тайном доме среди лесов? Или Черный Вепрь ночью доставил ее на Родень?

Ответов ни на один из этих вопросов не было, и сердце Кия все сильнее и сильнее сжималось от тяжелого предчувствия. Нужно было сделать решительный шаг, чтобы, не делая необоснованных предположений, точно узнать, что же происходит на Родне и где Цветанка.

Таких решительных шагов могло быть два: пойти кому-нибудь на княжеское подворье или схватить кого-нибудь из людей Черного Вепря и силой заставить рассказать обо всем.

Пока, сидя на вершине дуба, Кий размышлял, что им делать, Боривой, забравшись еще выше, оглядывал даль. Парня как и Кия, грызло нетерпение. Ему, безусловно, хотелось поскорее вызволить сестру. Но, учитывая молодость, сосредоточиться только на своих невеселых мыслях он не мог, а потому иногда, забыв, зачем он здесь и что нужно следить только за Родней и прилегающими к нему тропами и дорогами, он иногда поглядывал и за Днепр, и за Рось, и за далекую Ирдынь.

И вот в одну из таких минут его молодые цепкие глаза заприметили вдали, за Росью, какую темную подвижную точку, что поначалу показалась ему степным вихрем. Но потом, посмотрев второй раз, с удивлением отметил, что это не вихрь.

Пятнышко теперь стало похоже на облако, росло, темнело и приближалось к Роси.

«Хм, что же это такое?» — подумал парень.

Он приложил руку ко лбу, чтобы защититься от солнца, которое слепило глаза, и прикипел взглядом к далекому горизонту. И тут сердце его дрогнуло — по степи шла, вздымая пыль, гуннская орда. Именно так она шла и на уличей — катилась темным живым клубком, а над ней, чувствуя поживу, носилось черное воронье, Боривой чуть не свалился с дерева.

— Кий! Гунны! — крикнул так громко, что Хорев, Братан и Гроза, которые отдыхали под деревом, вскочили на ноги.

Кий от неожиданности аж вскинулся:

— Где?

— Вон по Роси!

— Не вижу… Тебе, наверное, померещилось!

— Нет, не померещилось… Да не туда ты смотришь! Вон в степи, между лесами!

Кий тихо охнул:

— Действительно — гунны!.. О, великий бог Световид!

На дерево залезли Хорев, Гроза и Братан, сели на толстой ветке. Они тоже увидели гуннов. Орда приблизилась настолько, что уже видно было отдельных всадников.

— Что будем делать, друзья? — спросил Кий.

Никто ему не ответил. Пораженые страшным бедствием, что катилось по степи, ребята молчали. В конце концов Хорев сказал:

— Надо возвращаться домой… Мы должны предупредить род!

По лицу Кия промелькнула гримаса боли.

— А Цветанка? Неужели мы оставим ее на произвол судьбы?

Хорев обнял брата.

— Кий, прости… Конечно, мы не покинем ее в беде. Но что же делать?

— Я отсюда никуда не уеду, пока не освобожу сестру! — Воскликнул Боривой. — Или хотя бы узнаю, где она и что с ней!

— Ну, кто же говорит, чтобы ты ехал? — поспешил успокоить его Хорев. — Мы с тобой останемся, а Кий с ребятами пусть едет! Надвигается война — он там нужнее!

Кий обнял их за плечи.

— Спасибо, братцы. Чуткие у вас сердца… А теперь послушайте, что я задумал. Думаю, не предупредить об опасности князя и княжичей мы не можем. Должны предупредить! Ибо ни с Родни, ни из лагеря гуннов не видно… Поэтому мы — или кто-то из нас — должны ехать туда!

— А там нас схватит Черный Вепрь! Ты подумал об этом, Кий? — удивился Братан.

— И об этом подумал, — ответил Кий. — Думаю, теперь он не посмеет схватить нас. Да и родовичи не позволят… Итак, сделаем так. Хорев и Боривой остаются здесь и, что бы ни случилось с нами, заботятся только о том, чтобы найти Цветанку… А я с Грозой и Братаном поеду в лагерь. А там — видно будет…

* * *

Трое воинов выскочили из леса и быстро побежали в ближайший лагерь за дорогой. Еще издали Кий закричал:

— Гунны идут! Гунны!

Лагерь вдруг всполошился. Закричали, засуетились воины, вперед вышли старейшины, сразу окружили Кия и его друзей.

— Где гунны? Откуда узнали?

— На Роси! Уже совсем близко!.. Взобрался на дерево — посмотрите!

Между тем страшная весть всколыхнула всех. Над лагерем пронесся тревожный гул:

— Гунны! Гунны!

Этот гул быстро достиг лагеря, стоявшие над Росью, и там начался переполох. Все хватали копья, пращи, луки, колчаны, мечи — мчались на гору, на широкое ровное поле, оглядывались вокруг, старались увидеть врага. Громко кричали старейшины родов, созывая к себе родовичей.

Все смешалось, все перепуталось.

Кий заметил, что здесь всего четыре ближайших к Родни рода — родя, бойка, орла и медведя. Итак, почему собралась едва четверть Полянского войска. Почему? И сумеют ли эти четыре рода дать отпор кочевникам? Ведь на то, что успеют подойти другие, не следует надеяться.

Из раздумий его вывели неожиданные звуки, которые донеслись от Родни. Там затрубили рога, протяжно загудели гусли, жалостливо засвистели свирели. Потом открылась ворота — и из них белые волы вывезли на санях белую липовую корсту, накрытую красным корзно. За санями шла большая группа людей, одетых в белые корзно — цвет траура и печали. Впереди выступали княгиня Чернета, княжичи Радогаст и Черный Вепрь, три княжны, которых Кий не знал, а только теперь догадался — определил по одежде, что это дочери покойного, их мужья — бояре, дворовая челядь…

У Кия екнуло сердце.

— Что это? Неужели…

— Умер князь Божедар, — ответил ему кто-то. «Умер князь Божедар!.. Так вот почему не показывался Черный Вепрь! Отходил из жизни князь — и ему было не до Цвтанки!.. Вот в чем причина переполоха на Родне и прибытие сюда ближайших родов! — подумал Кий. — Не в том, что идут гунны, — о них здесь никто не знал, потому полянскую стражу гунны, видимо, уничтожили или взяли в плен, — а в том, что упокоился престарелый князь, отойдя в страну праотцов… Как несвоевременно! Конечно, для нас, полян… А для гуннов — именно, как раз! Выбрали время для нападения — словно в глаза влепили! Будто кто подсказал им!.. И князя нет, и войско не собрано…»

Первое, что пришло ему в голову, было — бежать отсюда как можно быстрее и мчаться к Каменному Острову. Но вдруг отверг это намерение. Подсознательно почувствовал, что назревают такие события, от которых не имеет права бежать. Он не понимал, или это связано с судьбой Цветанки, или с судьбой всего Полянского племени, — только неясно ощущал потребность остаться здесь, несмотря на опасность, которую таит в себе встреча с Черным Вепрем.

Похороны тем временем приближались к лысому холму над Росью, где только сейчас Кий заметил большую серую груду дров, на которых должны были сжечь князя. И тогда воины двинулись навстречу похоронной процессии густой толпой, совсем не так, как это бы подходило в эту грустную минуту, а поспешно, с тревожными криками и лязгом оружия. Они окружили сани с корстою покойного князя, и волы были вынуждены остановиться.

Вперед выступили княжичи. На их лицах ясно вырисовался гнев, смешанный с удивлением.

— Что случилось, родовичи? — спросил Радогаст и обратился к старейшине, который проталкивался вперед: — Хорошо, разве так войско провожает своего князя в последний путь? Почему все сбились, как стадо овец?

Старейшина, высокий, седой горбоносый старик, протянул перед собой руки, воскликнул:

— Княжичи, гунны идут!

Радогаст побледнел. Черный Вепрь сжал сухие пересохшие губы, беспокойно скользнул взглядом по горизонту.

— Гунны? Где же они?

— Еще за Росью… Эту весть принесли трое воинов, — старейшина повернулся к Кию: — Да вот они!

Толпа расступилась. Вперед выступил Кий.

Черный Вепрь, увидев своего недруга, аж вскинулся:

— Ты?

В этом восклицании прозвучало все: и неподдельное удивление, и гнев, и злорадство, и угроза. Княжич не смог скрыть своих чувств… Кий был не из пугливых, но от этого крика сердце его дрогнуло. Бесспорно, теперь Черный Вепрь сделает все, чтобы не выпустить его из своих рук!

Радогаст тоже был удивлен.

— Кий? Какими судьбами? Когда ты успел прибыть? Да и неудивительно: мы же к русам не посылали гонца. Далеко! Все равно ваш род не успел бы прибыть вовремя на похороны. А учитывая жару, мы не могли держать тело князя дольше…

— Я здесь по другой причине, — ответил Кий и посмотрел на Черного Вепря, не желая объяснять, что это за другая причина.

Их взгляды скрестились на короткое мгновение, но этого было достаточно, чтобы Черный Вепрь понял, для чего прибыл сюда Кий, Кию стало ясно, что Цветанка в руках младшего княжича.

Между тем Радогаста интересовало другое. Он подошел к Кию.

— Значит, ты видел гуннов?

— Да.

— Где именно?

— Они уже подходят к Роси.

— Много их?

— Целая орда.

— О боги!.. И она идет к Родни?

— Да. Прикажи, княжич, отроку влезть на дерево — и он увидит, где орда и куда направляется!

Радогаст кивнул одному из молодых воинов — и тот быстро помчался к старой груше, одиноко стоявшей возле дороги.

О мертвом князе, кажется, забыли.

Толпа глухо шумела. Все растерялись, ждали, что скажут княжичи и старейшины. Но княжичи и старейшины были не менее растерянны, чем простые воины, и тоже молчали.

Наконец Радогаст поднял к небу руки, воскликнул с отчаянием:

— О, боги! Что же нам теперь делать? В такое время мы остались без князя!

Старейшины тоже обратились к богам:

— О, великий Даждьбог, и ты, грозный Перун!.. Что нам делать?

Кий выступил вперед.

— Нужно избрать нового князя! Это первое, что нам следует сделать!.. Время не ждет! Еще сегодня гунны могут напасть на нас!

Радогаст тихо произнес:

— Как же выбирать нового князя, когда старый еще не похоронен по закону предков?

— Но, княжич…

Кий не успел ответить, как вдруг с вершины высокой обильной груши донесся тревожный крик:

— Гунны! Гунны переходят Рось!

Этот крик потряс полян не менее известия Кия. Гунны переходят Рось! Следовательно, вне всякого сомнения, они идут к Родни и скоро будут здесь! Не успеет солнце с полудня опуститься до захода, как их передовые отряды вынырнут из-за леса и столкнутся с Полянским войском.

— Где они переходят реку? Сколько их? Невидимый среди густых ветвей дозорный ответил:

— Переправляются на перемоли … А сколько их — разве сосчитаешь! Как туча — видимо-невидимо! Весь правый берег потемнел от лошадей и людей!

Пораженные этими словами, все молчали. Неподвижно лежал в липовой корсти седой, высохший от старости и немощи князь Божедар. Замерли около него старейшины родов, собравшиеся, чтобы проводить его в последний дальний путь, застыли, не зная на что решиться княжичи, молчала насупленная дородная княгиня Чернета…

Во взглядах стоял один вопрос — что делать?

Поскольку ни один из княжичей не решался что сказать — вперед выступил из группы старейшин высокий седой человек, которого вес лет, пригнул его некогда крепкие плечи, давал право говорить первым, и изрек:

— Поляне! Родовичи! Друзья! — голос его прозвучал громко и разнесся по всему полю. — Стоим мы на пороге большой беды, что темным облаком надвигается на нашу землю… Достославный князь Божедар упокоился. Отдавать его тело священному огню, что в последний раз должен очистить княжескую плоть и душу от скверны, — некогда… Идет на нас мощный и злейший враг!.. Что же нам делать, что же нам делать сейчас, чтобы достойно встретить незваных гостей?… Думаю, похороны покойного князя отложим на завтра, до окончания битвы, которая, несомненно, разгорится тут еще днесь[33]. Если мы победим, то похороним его вместе с погибшими воинами, а если поляжем на поле брани, то княжеские останки разделят злую судьбу всех родовичей — грачи поклюют его и нашу плоть, а сырая земля полянская со временем примет в свое лоно наши кости… Но пока мы живы, то о живом и должны думать! У князя Божедара осталось двое сыновей-княжичей — Радогаст и Черный Вепрь. Мы знаем, что покойный князь хотел, чтобы после его смерти князем стал кто-нибудь из них … Но мы не ромеи и не гунны, у которых власть перенимает старший из сыновей покойного императора или кагана. Мы свободные люди и живем в самоуправстве — созываем вече и выбираем князем достойнейшего! Почему же сейчас можем отступать от покона родителей?…

— Правильно! Правильно! — раздались крики.

— Выбирать нового князя сейчас некогда: времени нет да и мало тут родов Полянских собралось — вече наше не будет иметь силы, — продолжал старейшина. — Поэтому, на мой взгляд, выберем воеводу — и будем биться с гуннским вождем! А потом, если боги помогут нам одержать победу, соберем все племя и выберем князем достойнейшего — то ли Радогаста, или Черного Вепря, или кого другого из нас…

— Согласны! Согласны! — снова загудели наиболее нетерпеливые.

— Так кого же выберем воеводой? Княжича Радогаста?

Ближайшие воины и старейшины подхватили:

— Радогаста! Радогаста!

Кий тоже подал свой голос:

— Радогаста! — И посмотрел на Черного Вепря.

Тот стоял рядом со старшим братом — молчаливый, насупленный, плотно сжав губы. Щеки его побледнели. Глаза горели черным блеском, словно в них соревновалась всеиспепеляющая ненависть с неожиданной радостью.

«Какой неистовый! Сумасшедший! — подумал Кий. — Что с ним?»

Наконечник стрелы

Как только над полянскими родами, собравшихся здесь, на чистом поле неподалеку от Родни, прозвучали единодушные возгласы, что войско предпочитает иметь воеводой Радогаста и вручает ему неограниченную власть на время войны с гуннами, к нему подошли четыро уважаемых старейшин и на уровне опущенных рук скрестили четыре копья, возложили на них щит, образовав нечто вроде помоста. Радогаст быстро встал на него, и старейшины подняли только что избранного воеводу над головами.

— Воины! Друзья! Родовичи! — обратился он к притихшему войску. — Благодарю за честь… Не в легкое время доверили вы ее мне, и не легкие времена наступают для нашего племени. Все надежды на богов наших — Даждьбога и Перуна, которых мы сейчас молим даровать нам победу!.. На этом и покончим… Пусть старейшины строят войско и пошлют ловких отроков выведать, что делают гунны и какие у них силы! А мы с боярами, с милым нашим братом Черным Вепрем и с матушкой Чернетой положим покойного князя Божедара на похоронное ложе, чтобы с его высоты он смотрел на своих храбрых воинов!.. Я все сказал — идите…

Войско всколыхнулось, зашевелилось. Раздались короткие, резкие приказы старейшин — и воины, готовя на ходу луки, колчаны и копья, позвякивая мечами и гремя круглыми, сплетенными из лозы и обтянутыми плотной бычьей шкурой щитами, стали выстраиваться в ряды. Несколько десятков отроков быстро помчались в лес и спрятались в кусты — это были лазутчики, которые должны следить за врагом.

Между тем воевода Радогаст, княжич Черный Вепрь, княгиня Чернета, несколько ближайших к покойному князю бояр, а также Кий с Грозой и Братаном подняли из саней тяжелую корсту, перенесли на холм и поставили на кучу сухих дров.

— Может, подожжем? — спросил Черный Вепрь. Но Радогаст отрицательно покачал головой:

— Нет, сделаем так, как договорились… Пусть князь ждет завтрашнего дня. Княгине с женщинами следует вернуться домой и тоже ждать — нашей победы или нашей смерти. А мы пойдем на войну. Будем готовиться к битве! Пойдем! — и тут он увидел Кия и, мгновение подумав, решительно сказал: — Кий, будь при мне!..

Не дожидаясь ответа, он быстро направился к войску, которое выстраивалось на равнине, между двумя рощами. За ним двинулись бояре и все, кто имел оружие, а женщины, отроковицы и ребятишки повернули к Родне.

Кий переглянулся с друзьями. Мчаться к Каменному Острову? Теперь — никак: его отсутствие Радогаст расценил бы как трусость. И все же предупредить родовичей об опасности нужно.

— Вот что, друзья, — сказал тихо. — Я остаюсь здесь и приму участие в битве. Думаю, она состоится сегодня или завтра… А вы возьмите в лесу коней и скачите домой! Поднимайте родовичей! Пусть все, кто может держать копье в руках, идут к Каменному Острову, а женщины, дети и старики пусть бегут, забирая все, что могут забрать, на север, в леса, подальше от Роси… Скажите старейшине Туру и Щеку, чтобы послали гонцов по всем Полянским родам — и на Росаву, и на Роско, и на Красную, и на Хоробру, и на Стугну, и аж до Ирпеня! Пусть собирается вся сила полянская… Если не все успеют до Каменного острова, пусть собираются в другом месте — на Стугне или на Росаве… Потому что, думается мне, гунны шли сюда не для того, чтобы отбить у нас отару овец, стадо скота или косяк лошадей. Каган Ернак надеется поработить все племя наше! Поэтому сеча будет лютая, и мы должны выставить против врага все наши силы!

— А ты? — спросил Гроза. — Может, вместе поедем?

— Нет, я останусь здесь! Вижу, нужен я Радогасту. Да и хочу сам помериться силой с гуннами, хотя, скажу вам, не верю я в победу… Слишком неравны силы… Немногие из тех, кто держит сегодня в руке копье, увидит завтра восход солнца…

— Езжай с нами! — воскликнул Братан. — Мы соберем большую дружину!..

— Нет! — твердо ответил Кий. — Если боги подарят мне в наступающей схватке жизнь, то вернусь к вам, обогащенный опытом… Надо же своими глазами увидеть, как дерутся гунны! Иначе — как их победишь?… Идите!

Он обнял отроков, и те, понурив головы, отправились в лес. А сам бросился догонять Радогаста.

* * *

Солнце повернуло на юг и медленно, незаметно для глаза, начало спускаться в Страну Мрака. Но до вечера было еще далеко.

Четыре полянских рода готовились к бою.

Радогаст выбрал самое узкое место между двумя лесами — между примыкавшим к Днепру, и тем, что рос над Росью. Воины четырьмя плотными рядами-отрядами перегородили поле. Сам Радогаст выбрал для себя место посередине, чтобы видеть левое и правое крыло своего войска, а Черного Вепря с младшей конной дружиной поставил у себя в тылу, — на тот случай, если гунны сумеют прорвать полянский строй.

От Радогастовой растерянности и неуверенности не осталось теперь и следа. Приказы и распоряжения его были ясны, кратки и ни у кого не вызывали возражений. Он быстро переходил от одного рода в другой, подбадривал воинов, убеждал в том, что гуннам не одолеть полянской силы, советовал не думать о смерти, а только о том, как остановить врага и отбросить его назад. Кий, которому воевода приказал держаться около него, радовался, что не ошибся в Радогасте. «Из него будет настоящий князь! — думал, глядя на стройную высокую фигуру старшего княжича и на его красивое загорелое лицо. — Если боги сохранят ему в наступающей битве жизнь, то лучшего князя, чем Радогаст, полянам не найти!»

Обойдя все войско и убедившись, что оно стоит прочно, воевода вернулся на свое место, подозвал Черного Вепря:

— Брат, на тебя с твоими отроками возлагаю большие надежды. Сначала тучей стрел встретим врага мы! А как только он приблизится к нам на расстояние удара копья, поражаешь его из луков ты со своими воинами! А мы будем бить копьями!.. Если же, где гунны прорвутся, тутже мчись туда — затыкай дыру! Пусть хранят тебя боги!

— Понял, — сказал Черный Вепрь и поехал к своей конной младшей дружине.

В этот момент лазутчики, которые следили за переправой гуннов через Рось, подали знак, что Ернак тронулся.

Известие, что гунны начали атаку, быстро прокатилось по рядам воинов. Над войском упала тревожная тишина. Прекратились разговоры, переклички, все замерли в напряженном ожидании, устремив взгляды в далекую излучину дороги, откуда вот-вот должен был появиться враг. А до переправы было не менее четырех поприщ, причем она закрывалась Поршанским лесом, — и сколько поляне ни вглядывались в даль, которая виднелась в лучах заходящего солнца, никто ничего не увидел.

Тогда Кий припал ухом к земле — и вдруг услышал глухой грозный гул, доносившийся словно из бездны. Это был гул от тысяч копыт. Он медленно нарастал, ширился, приближался, наполняя сердце недобрым предчувствием.

— Гунны двинулись! — подтвердил Кий, вскакивая на ноги.

Он никогда не считал себя трусом, но теперь почувствовал, как что-то холодное и мерзкое, как змея, заползает в грудь.

Что это? Страх смерти, которая может настигнуть в бою? В какой-то мере — да. Смерти боится все живое и всеми способами пытается избежать ее. Однако — лишь в какой-то степени, ибо он, как и все люди его племени и его языка, верили в бессмертие. Верил, что испокон веков душа есть — в дереве или в звере, в камне или в том же бессловесном кие, которым он назван, а умрет — переселится опять в траву, или в птицу, или в облако, что беззаботно плывет по синему небу, и так живет вечно. Тело сгорит на священном костре, а душа выпорхнет из него и войдет в нечто иное, чтобы через много лет снова возродиться в образе и подобии человека…

Нет, смерть не пугала его.

Пугала неизвестность. Со всех сторон человека окружала неизвестность, зловещая и непостижимая. Поля и леса, горы и болота, реки и озера, ночь и день, зима и лето, гром и молния, жизнь и смерть — все покрыто таинственностью, неизвестностью, в которую невозможно заглянуть, которая живет вечно и вечно тревожит воображение человека. Что во всем этом — боги? Почему же прогневались они на полян и на все племена языка словенского? Почему наслали на них напасть — жестокое недоброжелательное племя? Где взять силу, чтобы перевесила гуннскую силу?

— Гунны двинулись! — воскликнул он громко.

Теперь все услышали этот протяжный тяжелый гул. Казалось, будто где-то далеко-далеко гремел гром.

— Да, пошли, — тихо произнес Радогаст. — Пусть спасут нас боги!

Гул становился сильнее, тревожным. Он медленно нарастал и вдруг загремел по всему полю. То из-за леса, словно темное облако, вынырнула орда и помчалась прямо на полянские ряды. Хотя до нее было не меньше, чем два поприща, Кий почувствовал, что под ногами содрогнулась земля.

И тогда Радогаст крикнул:

— Передний ряд, на колено! Закрыться щитами! Выставить вперед копья!

Воины, стоявшие в переднем ряду, вдруг опустились на левое колено, поставили на землю щиты, образовав сплошную стену, наставили против гуннов копья.

— Второй ряд, копья вперед! Щиты — перед собой!

Воины второго ряда встали вполоборота левым плечом вперед, прикрылись щитами, а копья уперли в землю и выставили над воинами переднего ряда.

— Лучники, к бою!

Заколебались два задних ряда. Воины быстро извлекли из колчанов стрелы, наложили на луки.

Кий пристально следил за гуннами. Сначала солнце слепило ему глаза, и он мысленно отметил, что Ернак не отложил атаку на завтра, когда солнце слепило бы гуннов, а начал ее сейчас, хотя и его воины, и кони утомлены. Зато солнце у него было за спиной, а полян ослеплял.

Затем Кий обратил внимание на то, что гунны мчались не лавой, а длинным острым клином. Итак, поляне не имели никакой возможности встретить их тучей стрел, потому что левому и правому крылу стрелять не в кого. Они выстроились плотно, густо, и острый клин орды летел на вытянутый через все поле узенький строй полян, словно копье, словно боевой топор!

У Кия сжалось сердце: разве выдержит полянский строй такой страшный удар?

При этом он подумал, что на стороне гуннов еще и скорость. Тысячи лошадей, разогнавшись, своим весом легко, словно меч тетиву лука, рассекут, разорвут тонкий строй полян…

Все эти мысли промелькнули в его голове молниеносно и сразу исчезли. Нужно было вступать в бой — гунны вот-вот будут здесь!

* * *

Радогаст поправил на левой руке кожаную перчатку, достал стрелу. То же самое сделали воины третьего и четвертого ряда.

— Стреляйте!

Свистнули стрелы, пронзили синей воздух и, словно рой пчел, впились в острие гуннского клина. Пошатнулись и выпали из седел передние всадники, вздыбились и попадали вниз вместе с ездоками несколько лошадей.

Но орду это не остановило. Она, словно ничего не случилось, неслась дальше, копытами коней кромсая и превращая в кровавое месиво тела упавших на землю.

Стрелы летели непрерывно, поражая все новых и новых врагов. Но так же неустанно накатывалась орда.

Кий стоял рядом с Радогастом, стрелял вместе со всеми, а когда увидел, что гунны уже совсем близко, поднял и зажал в руке копье. Острие гуннского клина вот-вот должно врезаться в полянское войско… И тут неожиданно упал воевода Радогаст. Ниц — головой к гуннам.

Кий вскрикнул и наклонился над ним. Стрела вонзилась Радогасту в спину и, пронзив тело насквозь, вышла из груди. Отломив оперение и вытащив из раны стрелу с наконечником, Кий оглянулся. Кто стрелял? Откуда?

Позади поворачивала коней, собираясь в бегство, младшая княжеская дружина. Черный Вепрь, с луком в левой руке, тоже поворачивал коня.

— Проклятье! — воскликнул Кий. — Куда вы?

Но в этот момент вмешался Радогаст. Изо рта у него выбежала струйка крови, он открыл глаза.

— Это моя смерть? — спросил он, взглядом указывая на окровавленную стрелу в руках Кия.

Кий утвердительно кивнул головой:

— Да, тебя ранили.

— Покажи!

Кий поднес стрелу к туманяющимся глазам воеводы. Тот тихо произнес:

— Не гуннская… Наша!.. Отрый наконечник!

Кий вытер железный наконечник о рубашку и подал Радогасту. Воевода прикипел к нему взглядом, и его лицо вдруг исказилось от гнева.

— О, боги! Это же стрела Черного Вепря!

— Черного Вепря? — воскликнул Кий. — Не может быть! Ты уверен?

Страшный грохот заглушил его слова. Кий поднял голову. Гуннский клин врезался на полном скаку в полянский строй. Затрещали под конскими копытами полянские щиты, ужасно закричали воины, засвистели копья, зазвенели мечи и сабли.

Шагов за сто от того места, где лежал раненый воевода, гунны прорвали полянские ряды, и заходя с обеих сторон им в тыл, начали сечу.

Черный Вепрь со своей дружиной бежал к Родне.

Радогаст, кажется, не слышал всего этого — ни грохота, ни криков, ни лошадиного ржания, ни свиста стрел. Он, видно, понимал, что умирает, но страшное открытие придало ему сил, и он крепко сжал руку Кия.

— Я уверен в этом! — Сказал он отчетливо. — Если сомневаешься, вытащи из моего колчана стрелу и сравни наконечники… Они одинаковые… их делал нам один оружейник, кузнец Мякоть…

Кий быстро выдернул из колчана воеводы стрелу и сравнил наконечники. Одинаковые! Оба плоские, треугольные, с заостренными усиками… Ясно — их делала одна рука!.. Итак, стрелял в Радогаста Черный Вепрь!..

— Ну, что?

— Одинаковые, — ответил Кий.

— Проклятье!.. Как он ненавидел меня… И все-таки подкараулил, наконец! — проговорил с усилием Радогаст. — Я чувствую, как холодеют мои руки и ноги… Дух смерти уже витает надо мной!.. О боги!..

Ему стало трудно говорить. Изо рта пошла кровь. Кий нагнулся над ним, но его слабый голос терялся в клекоте боя, который медленно приближался к ним.

— Мужайся, княжич! Может, это еще не смерть твоя! — Кию хотелось хоть одним словом утешить раненого, хотя он сам не верил в то, что говорил.

Радогаст тяжело поднял веки, долго всматривался в Кия затуманенными глазами. Потом слабо пожал ему руку.

— О-о!.. Солнце зашло… Темно стало… Отомсти за меня… Поляны… Поляны гибнут… Я знаю…

Он вдруг вздрогнул, выпрямился и перестал дышать. Пораженный этой необычной смертью, Кий еще миг смотрел на его посуровевшее помертвевшее лицо. Потом встал, оглянулся — и ужаснулся: все поле боя было за гуннами. Они рассекли полянский строй пополам и двумя крыльями стали окружать их, безжалостно убивая боевыми палицами, разя саблями, топча лошадьми… А младшая дружина Черного Вепря, вместо того, чтобы врезаться в прорыв и отжать гуннов, отошла назад, остановилась на холме и наблюдала издали за побоищем.

«Черный Вепрь! Гнев Перуна на твою голову! Если останусь жив, я отомщу тебе — и за Радогаста, и за родовичей, что здесь бесславно гибнут», — подумал Кий и, схватив копье, бросился в кровавый водоворот, в самую гущу боя.

Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что поляне упали духом, что им уже не выстоять против бесчисленных всадников Ернака. Нужно спасать тех, кого еще можно спасти.

И он вовсю крикнул:

— Поляне! Не позволяйте себя окружать! Отходите в лес — он скроет нас и защитит от вражеской конницы!

Его сильный, звучный голос перекрыл шум боя и прокатился над правым крылом полянского войска. Левое крыло уже было полностью отрезано гуннами и обречено на гибель.

Упавшие духом воины, услышав, что кто-то думает, заботится о них, сбились в плотную группу и, прикрываясь щитами, начали медленно отступать к лесу. Теперь каждому стало ясно, что лишь густой лес спасет их от неистовой гуннской конницы, которая в чистом поле имеет несомненное преимущество перед пешими воинами.

Кий отступал вместе со всеми. До леса было недалеко, но гунны наседали. Нужно было отбить их, задержать.

— Копьями! Копьями бейте всадников! — кричал он. — Потому что наши мечи коротки, чтобы достать их! Мечами вспарывают животы коням!

Он поднял несколько копий, которые в изобилии лежали повсюду, и вовсю метнул одно в грудь гунна, который мчался на него. Гунн не успел уклониться. Острый наконечник блеснул на солнце и пронзил нападающего насквозь.

Потом еще два врага упали рядом, пораженные ловкой рукой молодого воина. Другие, встретив неожиданное сопротивление, придержали лошадей, отхлынули назад.

— В лес, друзья! В лес! — снова закричал Кий. — Под его защиту! Гунны на конях не сунутся туда! Все, кто останется жив, идите к Каменному Острову! Соберем там силы и ударим на гуннов. Боги помогут нам!

Поляне поспешно отступали в лес. Передние уже нырнули в его зеленую чащу и оттуда начали стрелять по гуннским всадникам, не позволяя им преследовать тех, которые еще оставались в поле.

Кий отступал одним из последних. Разъяренные неожиданным отпором, гунны значительно большими силами вновь напали на тех полянских воинов, которые прикрывали своих товарищей. Теперь они гнали вслепую, потрясая саблями и боевыми палицами, выкрикивая свой грозный боевой клич — гурракх, гурракх!

Темная волна ордынцев катилась, словно степной вихрь. До леса оставалась какая-то сотня шагов, но Кий видел, что к нему не добежать. Тогда он, собрав всех, кто был поблизости, приказал прикрыться щитами и с боем отступать назад.

Немало воинов откликнулись на его призыв и, выстроившись плотной стеной, сдерживали наседавшего врага. Гунны усилили натиск, и пробиться вперед и порубить бежавших в лес, не смогли, их кони вздыбились перед щитами, копьями и мечами, которыми прикрылись поляне, болезненно заржали, падая с распоротыми животами и подсеченными сухожилиями ног.

Кий сражался в первом ряду. В одной руке — копье, в другой — щит. Легкое полянское копье было грозным оружием в умелых руках — его можно метнуть, им можно ударить, не выпуская из руки, или закрыться от сабли. Кий выбил из седла двух врагов, под третьим ранил лошадь, и только четвертый нападающий перерубил саблей тонкое древко, но оно спасло Кия от гибели. Тогда, прикрываясь щитом, Кий выхватил меч и нанес смертельный удар гунну, напавшего на него сбоку.

Резкий свист боевой палицы заставил Кия поднять над собой щит и прикрыться им. В тот же миг гуннский конь толкнул его в плечо. Да так сильно, что свалил с ног. В следующую минуту Кий ощутил, как что-то тупо ударило его по голове. В глазах пожелтело, и он, теряя сознание, упал под лошадиные копыта…

* * *

Младшая дружина Черного Вепря стояла на холме, за полпоприща от поля брани, и воины, совсем отроки, с ужасом смотрели, как один за другим гибнут поляне, устилая землю трупами.

Черный Вепрь посерел. Левая его рука крепко зажала повод коня, который никак не хотел стоять спокойно, а все танцевал под всадником. Правая же — шарила у горла, будто княжичу что-то мешало дышать. Ему и правда от волнения и от осознания того, что этой рукой он только что убил брата, не хватало воздуха. Страшно пугало его и будущее. Смерть собирала такой обильный урожай вокруг, что могла, не разбираясь, прихватить с собой и его. Он совсем не был уверен, что не наткнется на гуннскую или, чего доброго, полянскую стрелу.

Бой начал утихать. И тогда от гуннского войска отделился большой отряд и двинулся к холму.

Отроки заволновались еще больше. Все понимали, что это конец. Что же решит Черный Вепрь?

Среди отроков, из которых состояла дружина, у Черного Вепря было много друзей, сторонников и единомышленников. Они закричали первые:

— Княжич, нас сейчас порубят!

Черный Вепрь понимал, что теперь, когда Радогаст отправился в дальний путь к праотцам, он так близок к осуществлению своей мечты!

Угрызения совести и сомнения не терзали его сердце. На решительный шаг он решился давно. Разве сейчас колебаться ему?

— Воины, отроки, друзья! — крикнул он. — Помните — я ваш князь! Положитесь на меня! Я спасу вас! Только не смейте вмешиваться в бой с гуннами! Я поеду к ним на переговоры! А вы оставайтесь на месте!

Он тронул коня и, подняв в знак мирных намерений, правую руку, двинулся навстречу гуннам, которые быстро приближались.

— Не стреляйте! — закричал он громко по-гуннски. — Я полянский княжич Черный Вепрь, племянник кагана Ернака, внук Аттилы!

Гунны замедлили бег, потом совсем остановились. От них отделился один всадник и быстро понесся навстречу Черному Вепрю. Посреди дороги он остановился, улыбаясь.

— Крэк! Ты? — Черный Вепрь узнал гунна и несказанно обрадовался.

— Это я, княжич, — ответил тот. — Мне приятно видеть тебя живого и невредимого!

— Мне тебя также.

— Великий каган Ернак ждет тебя, княжич.

— Он здесь?

— В знак покорности и верности ты подойдешь к нему и поцелуешь его сапог…

— Но я не раб! — воскликнул Черный Вепрь, вспыхнув. — Неужели мой дядя так унизит меня?

— Этим засвидетельствуешь свою преданность и станешь князем!.. А поцеловать большому кагану сапог — то высокая честь! Не каждый может удостоиться ее! — Крэк искренне удивился, что полянский княжич придает значение такой мелочи. — Едем!

Черный Вепрь нахмурился. Он никогда никому не целовал сапог, даже князю, отцу своему. Как же целовать дяде?

И в следующую минуту взгляд его упал на неподвижные тела полянских воинов, что, как белые снопы, лежали на зеленом поле — и он молча тронул коня. Понял — целовать сапоги не дяде, а грозному и беспощадному победителю. К тому же целовать не даром, а за красное княжеское корзно!

Они ехали молча, и гуннские воины расступались перед ними. Наконец Крэк остановился и, мигом спрыгнувши с коня, склонился в низком поклоне перед старым одутловатым всадником в богатой ромейской одежде.

— Великий каган, я привел твоего племянника, полянского княжича Черного Вепря…

— Вижу, — сказал каган, пристально вглядываясь выцветшими коричневыми глазками в полянского княжича.

Был он среднего роста, плотный, с широким темноватым лицом и золотой серьгой в левом ухе. Золотом и самоцветами озаряла каганская сабля и доспехи каганского коня.

В серебряных стременах желтели припорошенные пылью мягкие, расшитые серебром сапоги.

Черный Вепрь минуту рассматривал своего дядю, потом спешился и, подойдя ближе, припал к сапогу, пахнущему конским потом и дорожной пылью.

— Великий каган… Дядя… Я… — начал хрипло.

— Знаю, — перебил его Ернак и положил тяжелую руку племяннику на голову. — Я рад, что у моей сестры такой красивый и достойный сын. Она жива?

— Ты увидишь ее сегодня или завтра, каган.

— Ладно… Что же ты скажешь мне, княжич?

— Мой великий повелитель, — поднял вверх глаза Черный Вепрь, — поздравляю тебя с победой над полянской землей. И твой и мой враг воевода Радогаст погиб. А племя полянское признает тебя верховным повелителем…

— Кто же будет его князем? — хитро прищурился каган.

— Кого ты захочешь, тот и станет князем, — ответил Черный Вепрь.

— Мудро сказал, — похвалил его Ернак. — Сразу видно, что в твоих жилах течет кровь великого Аттилы! Будешь полянским князем — и да хранит тебя Тенгри-хан!

Черный Вепрь склонил в покорности голову.

— Спасибо, дядя… Я буду верно служить тебе. Можешь не сомневаться в моей преданности!

— Хорошо. Чего еще желаешь? Черный Вепрь посмотрел ему прямо в глаза.

— Желаю, каган, чтобы ты помог обуздать роды, которые не покорятся мне…

— Обуздаем.

— Прошу, чтобы твои люди не трогали Родню. Там моя мать… И там будет моя жена…

— Мою сестру никто и пальцем не тронет! Твоих воинов тоже…

— Спасибо… А еще желаю, чтобы ты отдал мне полянских воинов — раненых и попавших в плен! Я сам посмотрю, кого взять в войско, а кого наказать за неповиновение тебе!

— Хорошо.

— И еще одно…

— Не много ли, племянник? — недовольно буркнул каган.

— Последняя просьба… Умер мой отец, князь Божедар…

— Я уже знаю об этом.

— Позволь завтра похоронить его по обычаям предков… А заодно — и брата моего, воеводу Радогаста…

— Разрешаю… А теперь послушай, что скажу я… Послезавтра будь готов с женой отправиться в путь. Посмотрим твою землю и, в случае необходимости, покорим непокорные племена… Завтра — похорони отца и брата… А сегодня с матушкой придешь ко мне в стан — хочу повидаться с сестрой… А чтобы ты ничего не забыл и делал так, как я хочу, оставляю тебе Крэка с сотней воинов, — каган строго посмотрел на Черного Вепря. — Все они должны быть сыты, одеты! За их безопасность … Сам понимаешь — отвечаешь головой!

Черного Вепря последние слова Ернака задели за живое, но он промолчал и низко поклонился.

Такая покорность, видно, понравилась кагану, ибо он еще раз положил руку на голову полянскому князю, проявляя этим свое расположение к нему, и сказал:

— А теперь поедем по полю — посмотрим, что натворил твой глупый брат… Будешь при мне!

Ернак тронул коня и повернул к полю боя. Черный Вепрь вскочил в седло — поехал за ним в группе гуннских вельмож, сопутствующих кагану. Сзади пристроился Крэк.

Ехали медленно.

Через все поле, от леса к лесу, рядом лежали полянские воины — убитые и раненые. Гунны сдирали с них одежду, забирали оружие, тех раненых, которые не подавали надежды на выздоровление, тут же добивали.

Увидев кагана, они застывали в почтительном поклоне.

— Так где погиб твой брат? — спросил Ернак, повернув к Черному Вепрю свое круглое темное лицо.

Черный Вепрь показал на невысокий холм неподалеку от дороги.

— Он стоял там…

— Смотрите внимательно! Хочу увидеть его!

Черному Вепрю и самому хотелось увидеть Радогаста. Мертвого! Чтобы успокоить сердце, в котором шевелился червячок сомнения — а вдруг попал плохо и Радогаст жив? Как он посмотрит ему в глаза?

Каган подъехал к куче мертвых тел. Черный Вепрь издалека бросил быстрый взгляд по лицам мертвых и раненых — и облегченно вздохнул. Вон лежит Радогаст! Неподвижный! С застывшим взглядом открытых глаз… Нет, он уже не встанет, и его нечего бояться!..

— Вот он! — облегченно показал рукой. Ернак остановился над полянским воеводой.

— Да, мертв, — сказал задумчиво, а после паузы повернулся к Черному Вепрю. — Тебе, племянник, повезло больше, чем мне. У меня было много братьев, и нам пришлось разделить родительское наследство на всех. Некогда могущественное гуннское племя Аттилы распалось, раздробилось и рассеялось по земле, как туман по степи…

— Ты соберешь его, каган, — сказал Черный Вепрь. — И снова гунны станут обладателями полмира! А я помогу тебе, на сколько сил моих хватит!.. Только чем и как?

Он боялся этого сурового чужого мужа, который приходился ему дядей, и пытался задобрить его льстивыми словами.

Ернак процедил сквозь редкие седые усы:

— Соберу… Если поможет Тенгри-хан… А помочь мне сможешь тем, чем помогал Аттиле твой отец, — зерном, мясом, одеждой, обувью, воинами… Крэк скажет, что делать…

Каган тронул коня и двинулся дальше между грудами убитых и раненых. Черный Вепрь бросил еще один быстрый взгляд на мертвого Радогаста и не почувствовал в сердце ни жалости к нему, ни раскаяния. Его наполняло чувство радости от осознания того, что он князь. «Аттила на пути к могуществу переступил через труп брата. А я внук Аттилы! Внук… И я тоже смог!»

* * *

Кий открыл глаза. Вверху над ним синело чистое вечернее небо, стояла необычная, после только что отшумевшего боя, тишина. И ему было бы хорошо лежать здесь, если бы какой-то тяжелый груз не сдавливал грудь и не гудело в голове.

Он пошевелился и понял, что сдавлен целой кучей мертвых тел. Онемели ноги, отекла левая рука. И только правая, все еще сжимая меч лежала свободно на залитой кровью земле. Он поднял ее, нащупал сверху чей-то плотный рукав и с силой потянул вниз. Вниз свалился молодой черноволосый гунн, и дышать сразу стало легче.

Из горла вырвался хриплый стон.

И тут на него упала тень. Он скосил глаза и увидел двух гуннов — старшего, низенького кривоногого толстяка, и высокого, худощавого отрока, — которые остановились над ним. Их внимание привлек стон, и они с интересом теперь разглядывали русоволосого великана — полянина.

Младший гунн выдернул из ножен саблю и занес над головой Кия, целясь острием прямо в лицо. Но толстяк предостерегающе что-то крикнул, и тот опустил руку.

Вдвоем они быстро растащили убитых, и толстяк, толкнув Кия ногой в бок, знаком приказал подниматься.

Кий медленно, с трудом, потому что все его тело одеревенело, встал и почувствовал, как шумит в голове, а ноги, словно палки, нетвердо стоят на земле. Видно, сказывался сильный удар по темени. Толстяк оглядел пленника со всех сторон и, убедившись, что он не ранен, вытащил из кармана веревку и связал ему руки за спиной.

— Иди!

Его привели к большой группе пленников и привязали к корявой жерди, пристроенной, как коновязь, между двумя кленами. Так привязывают лошадей, — с той только разницей, что пленников привязали значительно прочнее, да еще и поставили двух часовых.

Кий оперся на жердь — задумался.

Итак, как он и предполагал, поляне потерпели сокрушительное поражение. Пусть не все племя покорено, не весь полянский полк погиб, — и что? Сила полянская понесла значительные потери, и тем родам, которые соберутся возле Каменного острова, будет нелегко теперь противостоять гуннам. Да и сумеют ли они вообще противостоять? Не сокрушат ли их гунны в первые минуты боя, как Радогастову дружину? Не рассечет своим клином полянские ряды, как они это сделали здесь только что?

После этого боя стало ясно, что поляне, сражаясь в пешем строю, не сумеют остановить мощный удар гуннской конницы, которая, разогнавшись, набирает такую скорость и силу, сметающую все на своем пути… Против конницы тоже нужна конница! Против гуннского клина надо выставить свой клин или такой мощный заслон, о который гуннский клин разобьется, как острие копья об гранитные скалы! Но как это сделать?

Мысли роем кружились в голове, которая еще болела от удара или булавой, или конским копытом, но ничего путного придумать Кий не мог.

Его внимание привлек отряд гуннов, не спеша объезжавший поле боя. Впереди на белом коне скакал всадник в богатой одежде. Оружие его озарялось золотом, седло — серебром, а шапка — самоцветами.

— Каган! Каган! — Закричали часовые гунны и согнулись в поклоне.

Отряд приближался. Пленники — кто сидел — вскочили, пристально вглядываясь в человека, от которого зависела их жизнь. Наступила тишина.

Кто-то из пленных вдруг воскликнул:

— Смотрите — там Черный Вепрь! Наш княжич!

— Где?

— Вместе с каганом…

— Взяли в плен?

— Нет, свободный… И при оружии… Неужели переметнулся на сторону гуннов?

— Не может быть! Может, кто-то другой?

— Где там другой… Он! Стражи шикнули:

— Тш-ш-ш! Молчать!

Кий закусил губу. Он не удивился, увидев Черного Вепря рядом с каганом Ернаком, зная больше о нем, чем другие воины, которые только начали догадываться об измене, а об убийстве воеводы Радогаста даже не подозревали… Он только сейчас подумал про себя: ведь встреча с Черным Вепрем — это смерть для него!

Каган остановился на возвышении, откуда хорошо просматривалось все поле боя. Молча смотрел на белые, полянские, и темные, гуннские, трупы. Гуннских было значительно меньше, и на кагановом лице появилась довольная улыбка.

Затем он повернулся к пленникам, метнул злорадный взгляд по их нахмуренным, суровым лицам.

Кий не сводил с кагана глаз.

Это был невысокий полный человек с большой седой головой и темным широким лицом. Сквозь жидкую седую бороду и такие же редкие усы просвечивала вспотевшая от жары коричнево-желтая кожа пожилого человека. Кию вспомнились рассказы отца об Аттиле, и ему подумалось, что Ернак, видимо, очень похож на «отца гуннов». Ведь — сын!..

Ернак вдруг показал рукой на кучи мертвых полянских воинов, павших в бою, и на словенском языке, т. е. на языке тех родственных с полянами племен, живших на Дунае и за Карпатами, прокаркал хрипло:

— Видите?… Так будет с каждым, кто не покорится гуннам и поднимет на них вооруженную руку!.. Так будет с каждым — лежать с разбитым черепом в бурьяне, и вороны будут клевать его мертвые глаза!.. Сам Тенгри-хан призвал гуннов к господству над другими народами и племенами, и это господство — на десять тысяч лет! — он сделал паузу, о чем-то подумал, а потом, еще понизив голос, добавил: — За то, что вы подняли против меня меч, вас следовало бы подвергнуть лютой смерти или продать ромеям в рабство! Но я не сделаю этого… Потому что за вас вступился ваш князь Черный Вепрь, который пообещал — и за себя и за вас — верно служить мне и во время мира и во время войны…

Черный Вепрь встал при этих словах рядом с каганом и сказал:

— Поляне! Родовичи! Я есть князь ваш… Кто-то из пленников, прервав его речь, бросил:

— Мы тебя не выбирали… Разве было вече наших родов или старейшин? Где же наш воевода Радогаст?

Черный Вепрь вздрогнул и внимательно посмотрел на пленников, желая, видимо, найти смельчака. При этом взгляд его упал на Кия.

— Ты?… Живой? — Не сумел скрыть радости Черный Вепрь. — Значит, ты не признаешь меня за князя? А? Это ты тут разтявкался?

Видя, какой яростью светятся черные глаза княжича, Кий понял, что пощады ему не ждать, а потому решил не скрывать того, что знал. Что будет, то будет! Главное — вывести братоубийцу на чистую воду, чтобы родовичи знали, кого им враги прочат в князья. Поэтому громко сказал:

— За князя никто из нас не может тебя признать, потому что мы же на вече выбирали воеводой Радогаста!

— Радогаст погиб! — воскликнул Черный Вепрь.

— Ты видел?

— Я только что видел его мертвого!

— А как он погиб? Ты знаешь?

— В бою, конечно. Как же иначе?

— Нет, Черный Вепрь, он погиб от руки твоей! Пусть все знают, что ты выстрелил в спину своему брату!

— Это ложь! — воскликнул Черный Вепрь. — Ты наговариваешь на меня, потому что не можешь простить мне того, что я твою девушку взял себе в жены!

— Нет, не ложь! Воевода Радогаст узнал стрелу, которая поразила его! Это была твоя стрела, Вепрь!.. А что ты украл, яко тать, мою жену и где-то здесь спрятал, это правда!

Пленники возмущенно загомонили, зашумели. Раздались возгласы:

— Ублюдок! Злой дух!

— Мы не признаем тебя за князя! — Кровавый оборотень!

— Братоубивец!

— Не годен еси княжить над нами!

Каган Ернак молчал, только переводил взгляд с пленника на пленника. А Черный Вепрь посерел на виду у всех, задергался, словно от падучей. Глаза блеснули неистовым огнем. Десница выхватила меч, а из судорожно раскрытого рта вырвался дикий крик:

— Я убью тебя!

Это произошло так неожиданно и быстро, что никто не успел и глазом моргнуть. Черный Вепрь занес над головой меч, ударил изо всех сил ногами коня — и ринулся вперед с такой яростью, словно хотел одним махом положить всех пленников.

А еще быстрее из уст кагана слетело какое-то слово — и наперерез полянскому княжичу метнулся Крэк, схватил за повод его коня.

— Назад, Черный Вепрь! — прогремел голос кагана. — Ты забыл о присутствии своего владыки!.. А стоит всегда помнить об этом!

Черный Вепрь сразу сник, рука с мечом опустилась. Он действительно в гневе забыл обо всем: и о своем княжеском достоинстве, и о сотнях глаз, которые следили за каждым его словом и жестом, даже о присутствии верховного правителя гуннов.

— Прости меня, дяденька, — прошептал он, кланяясь и уезжая назад. — Не сдержался я из-за того лживого раба! Он заслужил смерти!..

— Бесспорно, он заслужил смерти, — согласился Ернак и, подумав, добавил: — Как и все остальные, кто не хочет признать тебя князем… Но отрубить мечом голову — то слишком легкая смерть для врага!.. Мне кажется, наказать его следует другим способом. Чтобы и сам почувствовал, что умирает, и чтобы другие, невежды, глядя на его мучения и убеждения, стали умнее!

— Как же? — спросил Черный Вепрь, немного приходя в сознание.

— Как? — каган на мгновение задумался, а затем, остановив тяжелый взгляд на Кие, сказал: — Завтра ты будешь сжигать своего умершего отца, князя Божедара… Я позволяю вместе с ним похоронить и его сына Радогаста, погибшего в бою… Вот и принеси этого непокорного пленника богам в жертву! Спали его живьем!

Плечи Черного Вепря разпрямились.

— Спасибо, каган! Я так и сделаю!

— А тех, кто не признает тебя князем, я продам ромеям в рабство!.. Так надо учить непокорных! Огнем и мечом!

Ернак тронул коня, и большая группа гуннских вельмож и воинов, которые сопровождали его, последовали за ним.

* * *

Небо густо затянулось тучами, и на землю упал темный теплый вечер. Ни луны, ни звезд. Только от далеких гуннских очагов доносился красноватый отсвет, и в его лучах все казалось неясным, призрачным — и пленники, и часовые, и деревья, и кусты на опушке.

Кий стоял, опершись на жердь, и всматривался в темноту. Затекли туго скрученные сыромятным ремнем руки. В гуннском стане звучали песнопения и крики победителей. С луга доносилось ржание лошадей. Иногда слышался мучительный стон раненого полянского воина, который, всеми забытый, лежал где-то в поле, и тревожил сердце печальный крик ночной птицы.

Из головы не выходили слова кагана: «Сжечь заживо!» Кий ярко представлял, как это будет. Его свяжут и положат на кучу дров рядом с князем Божедаром и княжичем Радогастом. Потом разведут костер. Огонь будет подбираться медленно, кусать за бока, за ноги, за голову, чтобы затем своим неумолимым оранжевым пламенем обхватить все тело и сожрать до основания. Бр-р-р!..

А Черный Вепрь будет стоять поодаль и злорадствовать над его нечеловеческими муками.

Кию стало грустно. Неужели конец? Неужели оборвется и упадет в неизвестность заря его жизни? И не увидит он больше ни своего отца, ни братьев, ни Цветанки?…

При упоминании Цветанки у него защемило под сердцем. Бедная девушка! Теперь она останется беззащитной одна-одинешенька на всем белом свете! Ибо что может сделать отрок Боривой? Ничего… И будет она прозябать душой у немилого, противного мужа — Черного Вепря, пока боги не смилуются над ней и не заберут к себе.

Кончился долгий летний вечер. Наступила ночь. Стали угасать далекие гуннские очаги. А мысли в голове Кия скачут, как серые волки по полю, и не дают ему покоя, не позволяют сомкнуть глаз.

Завтра его не станет. Душа переселится в зверя или в какое-нибудь дерево в лесу, а тело сгорит — не останется и следа!.. Но племя останется. И пойдет Черный Вепрь вместе с Ернаком подчинять его своей власти. Хлынет с ордой на Поросье, на Росаву, на Роставицу, на Хоробру и Красную, мечом и огнем начнет покорять полянские рода. И никто из родовичей — ни воины, ни старейшины — не ведают страшной силы гуннского клина. А если и знают со старых времен — ну, хотя бы отец, — то сумеет ли противопоставить ему нечто такое, обо что тот клин разбился бы?

Он сам тоже не уверен, что сумел найти надежный способ избежать разгрома от гуннской конной атаки, но это неясно, туманно уже мерещится ему, бродит в его воображении. С того момента, когда он увидел орду, что стремительно, неудержимо, с неистовым криком и топотом копыт мчалась на полян, с того момента, как клин, без особых усилий и без значительных потерь вошел в полянские ряды, как нож в живое тело, и рассек их пополам, с того момента в его голову запала мысль — как же избежать разгрома, как спастись, как не допустить, чтобы враг рассек пополам полянское войско? Что могло бы сдержать стремительную атаку гуннской конницы?

Он еще и еще раз возвращался к той страшной минуте, когда услышал громовой удар и увидел, как гунны в одночасье потоптали пеших полянских воинов, разбили их щиты, поломали копья и, не дав опомниться, врезались глубоко в тыл и начали общее уничтожение.

Как остановить гуннов?

Выстроить своих воинов не в два, а в четыре, шесть или десять рядов? Дать переднему ряду, кроме щитов, длинные и крепкие жерди, о которые грудью ударятся и остановятся гуннские лошади?

Но поможет ли это?

Бесспорно, несколько десятков вражеских всадников упадут вниз и вместе с лошадьми будут растоптаны. Но от удара, от сильного нажима упадут и полянские воины вместе со своими жердями. И гуннский клин беспрепятственно перемахнет через них, врежется в задние, ничем не защищенные ряды и сомнет их тоже.

Дать жердями колоть рядам? А кто же тогда будет стрелять из луков? Кто колоть копьями? Кто, наконец, поражать врагов и их коней мечами?

Хорошо бы противопоставить гуннскому клину свой, полянский клин и свою конницу, как это сделал король Ардарик в бою на реке Недви. Но где ее взять? Поляне, как и все родственные им племена, издавна привыкли сражаться в пешем строю. У них, по сравнению с гуннами, даже лошадей мало, — они же не кочевники, у которых целые косяки лошадей и которые без лошадей вообще жить не могут. Лошади поставляют им свежее мясо, переносят из края в край безбрежной, как море, степи, дают кожу для обуви и других потребностей и, наконец, представляют собой мощную боевую силу.

Не раз и не два у Кия в воображении появлялось перегороженное полянскими щитами поле, и на них, на те округлые щиты, мчатся, потрясая воздух громовыми кликами, гуннские всадники. Построеные одни за другими рядами, в сто, а может, и тысячу рядов, они ужасали своим количеством, стремительностью атаки и напористостью.

Какая же стена, какая сила может остановить их?

В чистом поле, в степи такой силы не найти. Ни скал там каменных, ни круч неприступных, ни лесных оврагов и чащ…

Лес!

Вот верный и надежный союзник полян! Не поле, что кормит их хлебом, что одевает в полотно, которое дает вдоволь корма волам и коровам, для лошадей и овец, а лес, которого тоже вдоволь в полянской земле — и чем дальше на север от Роси, тем больше! Разве сможет гуннского конница проникнуть глубоко в лес, где полянские воины, прикрытые деревьями и кустарниками, будут иметь преимущество? А если выстроить войско в боевой отряд на опушке, перед самой стеной густого леса, где не только всаднику, но и пешему нелегко пробраться, и посмеют ли тогда гунны использовать свой боевой клин? И не разобьется ли он, не расплющится ли о стену леса, как костяной, бронзовый или даже железный наконечник стрелы от удара о гранитную скалу?…

Над землей стояла томная ночная духота. Как перед грозой. Где-то далеко, за Днепром, мелькали кровавые всполохи и глухо отзывался басовитым голосом бог грома и молнии Перун. И здесь, на кровавом поле битвы, до настоящей грозы не дошло. Медленно угасали костры в гуннском лагере и стихал человеческий гомон. Притаился в тревожном ожидании Родень. Перестали хрупать луговую траву лошади. Даже гуннские часовые, стоящие на страже пленников, перестали перекликаться и погрузились в свои сокровенные мысли или воспоминания, а может, и в сон.

Кий вздрогнул от резкого крика филина. В том крике было что-то такое, что заставило его насторожиться и пристальнее вглянуться в темноту. Кто там? Неужели Хорев? Ведь крик филина был издавна условным ночным сигналом русов!

Кий пошевелил пальцами рук, что затекли от плотной сыромятной кожи, навострил уши и уставился в таинственную темноту душной ночи.

Что там?

Слышно — храпит под деревом гуннский дозорный, все тише и жалобнее стонет покинутый всеми раненный, чирикает-распевает в пахучем зелье неутомимый сверчок и задумчиво шелестят над головой листья старого тополя.

Это — если прислушиваться. А если нет — то все звуки сливаются в один неясный, неразборчивый легкий шум, имя которому — ночная тишина…

И вдруг эту тишину нарушил короткий свист стрелы — Цвик!

Часовой, сидевший под деревом, глухо вскрикнул, наклонился и медленно упал на землю. Его напарник проснувшийся и, заподозрив что-то неладное, быстро направился к нему.

И тут снова раздался короткий свист — Цвик, Цвик!

Гунн взмахнул руками, пошатнулся и, не выдавив из себя ни звука, провалился в черную тьму, наступившую после зарницы.

Кий обрадовался — это, бесспорно, Хорев с Боривоем! Он наклонился немного вперед и негромко подал о себе весть:

— Пугу! Пугу!

С ночного мрака вынырнули две фигуры.

— Кий!

— Я здесь, — отозвался Кий.

К нему приблизились Хорев и Боривой.

— Скорее бежим! — Шепнул Хорев, разрезая ножом сыромятную кожу на руках брата. — Пока гунны не всполошились!

Кий размял затекшие запястья.

— Постой! Освободим других! — И он, разрезал путы на руках своего соседа, шепнул ему: — Друг, пусти нож по кругу — и пусть все убегают в лес!

Красное корзно

Кий мчался к Каменному острову, не жалея коня. Гнал вовсю, чтобы сообщить русам и соседним полянским родам о поражении, о гибели воеводы Радогаста и позорную измену княжича Черного Вепря.

В каждом селении, в каждом поселке, которые попадались ему по пути, поднимал тревогу. Тех, кто мог держать в руках оружие, направлял к Каменному острову, а всем остальным советовал забирать скот, лошадей, овец, одежду, зерно и бежать в леса, в верховья Росавы или на Стугну. Или и дальше.

— Не теряйте время! — напутствовал он. — Поднимайте весь род — и отправляйтесь, пока не поздно!

И снова спешил, не давая ни себе, ни коню передышки. Оглядываясь, видел, как за ним, по всему Поросью, задымили густые дымы. Полянские роды оповещали друг друга о смертельной опасности.

В Каменный остров он приехал под вечер. Здесь уже собрались вооруженные дружины, встали на берегах реки и на лесных полянах. Уведомленые Грозой и Братаном ближние роды прибыли заранее, другие подходили. Наутро ждали проживающих на Росьци, Красной и Стугне.

У Свитовидовой скалы Тур собрал вече лучших мужей. Старейшины уселись вокруг требища на каменных глыбах, на пеньках, а то и просто на земле. В белых вышитых сорочках, в холщовых штанах, заправленных в сапоги или подвязанных у лодыжек шнурками, если хозяин был обут в лапти, они напоминали стаю белых гусей, покоящихся на солнышке. На каждом — кожаный пояс с подвесками, украшенными бронзовыми или серебряными бляшками. На головах — соломенные шляпы… Если бы не мечи на боках, то можно было бы подумать, что они собрались после работы, чтобы перекинуться словом или шуткой.

Увидев сына, Тур бросился ему навстречу — обнял.

— Слава богам! Ты уже здесь?… А Цветанка? Хорев? Боривой?

— Хорев и Боривой остались там, потому что мы не успели разыскать девушку… Так, может, им повезет это сделать.

— А гунны?

— Разгромили Радогаста и идут сюда…

Кий рассказал старейшинам обо всем, что видел и пережил сам.

Старейшины заволновались, вскочили, возмущенно зашумели, их особенно поразило то, что младший княжич собственноручно убил брата и переметнулся на сторону врага.

— Предатель!

— Мерзкий пес!

— Самозванец!

— Мы никогда не признаем его князем!

Тур поднял руку. Гул затих. Те, кто встал, сели опять. Один Кий остался стоять перед отцом.

— Какие же намерения Ернака? — спросил Тур. — Покорить наше племя? Захватить нашу землю?

— Да… Еще на этой неделе, завтра или послезавтра, Ернак будет здесь! — ответил Кий.

— Какая у него сила?

— Безмерная! Гуннов — как саранчи!.. Но сила их не в том, что их много… Нас тоже не меньше, если собрать всех. А может, еще больше… Сила их в коннице, которая идет в бой густо, острым клином и легко прорывает ряды нашего войска…

И Кий рассказал, как атакуют гунны.

— Помню, так нападали они и раньше, при Аттиле, — вставил слово Тур. — Клином проламывали войско противника, заходили в тыл, а потом уничтожали…

— Как же обороняться от них, отец? — спросил Кий, надеясь услышать ответ на свои жгучие думы и сомнения, которые мучили его последние дни. — Неужели никто ничего не мог противопоставить им?

— Не знаю, как обороняться… Лишь один ромейский вождь Аэций победил Аттилу в открытом бою в поле. И я думаю, победил тем, что знал, как воюют гунны. Помню, на Каталонских полях в Галлии, куда я молодым воином ходил с князем Божедаром, Аэций выстроил свои войска на высотах так плотно и глубоко, что гуннский клин, идя с низин и поэтому не набрав нужного разгона, застрял в них, и Аттила уже ничего на смог сделать — отступил. Но у Аэция было воинов не меньше, чем у Аттилы, а главное, много конницы… Так же поступил Ардарик и тоже победил… В других же боях «отец гуннов» все сметал впереди, кроме разве укрепленных городов и каменных крепостей, которых гуннская конница не умела и не хотела брать, предпочитая выжидание, пока осажденные, которых душил голод и мор, не сдавались на милость победителя. И немало было и таких городов и крепостей, которых Аттила взять не мог…

Кий ловил каждое отцовское слово.

— Значит, против гуннов — конница или города? И ничего другого придумать нельзя?… Но у нас — ни конницы, ни городов! Что же делать?

Тур молчал. Старейшины тоже молчали. Сидели кружком насупленные, озабоченные. Речь шла о судьбе племени — не каждый смел взять на свои плечи такую ответственность. Ждали слова смелого, мудрого.

Кий, молодой, менее опытный, чем другие, не сдержался опять:

— Старейшины, если у нас нет или почти нет конницы и городов, за стенами которых мы могли бы отсидеться, то остается одно — отступать, пока не поздно. Отступать на север, в непроходимые леса, как это некогда делали наши деды и прадеды. А там объединимся с другими племенами нашего языка и…

Здесь вскочил старейшина Волчий Хвост. Лысый, борода — лопатой, глаза свирепо вытаращенные.

— Как? Бежать? Бросать все: и поля, и луга, и борти, и села, и всяческое благо? Кий думаешь, что говоришь?

Старейшина был еще не старый человек и могучий, как дуб. Высокий, широкоплечий, руки — как лопаты, а шея — хоть ободья на ней гни! О таком говорят, что он одной рукой воловьи рога свернет… Его лысая как ствол голова возвышалась над плечами, как гигантская свекла, и, обожженная солнцем, сверкала и отливала красной медью.

— Старейшина Волчий Хвост хочет драться! Это похвально! — сказал Кий спокойно. — Я тоже хочу драться!.. Только — как? Может, Волчий Хвост скажет?

Волчий Хвост повернул к нему густую, косматую, бороду и длинный нос. В глазах — смятение. Кий был не слабее его, но молодой, стройный, ловкий.

— Как? — старейшина долго думал. Потом сказал: — А как бьют врага?… Встретим, остановим — и навалимся всей силой! Как же иначе? Если убегать — не побьешь!

— Так советовал и Радогаст…

— У него было мало воинов, — всего три или четыре рода. А мы соберем почти все племя!.. И не пытайся, отрок, посеять в наших сердцах зерна сомнения и неверия! — рассердился Волчий Хвост. — Твое дело маленькое: известил — и сядь! А мы будем думать!

— Да, да, — закивали головами старейшины родов. — Надо подумать и выбрать воеводу или князя! Вместо умершего Божедара… Надо подумать и о том, как и где встретить гуннов!

— Давайте думать, — согласился Тур. — Кто скажет? Снова вскочил Волчий Хвост.

— Мое мнение — собрать весь полянский полк, найти ровную местность и встать вместе, чтобы преградить путь Ернаку! Сила у нас немалая, и боги помогут нам!

— Согласен, согласен! — закричали старейшины. — Собрать всех, кто способен держать копье в руках!

— А если мы не остановим гуннов? Что тогда? — спросил Кий. — Мы поляжем, а жены, дети, старики?…

Волчий Хвост снова выпятил вперед бороду.

— Что ты придумал — говори! Может, бежать всем?

— Не убегать, а отступать! И женщинам, и детям, и старикам — всем! — ответил Кий. — Сегодня. Немедленно! Ибо потом будет поздно!.. Отступать в леса — на северную окраину полянской земли! А если и там невмоготу будет, то еще дальше — в землю древлянскую, а то и за Днепр… А войску нашему, мне кажется, не следует ввязываться в открытый бой, где гунны будут иметь преимущество, а нужно тоже отступить в леса и из засад нападать на одиночные гуннские отряды.

Полк — народ, племя, ополчение.

— И гунны перережут нас поодиночке, как кобчик[34] цыплят! — рассердился Волчий Хвост. — Против силы нужна сила!

— Еще бы! Еще бы! — Закивали головами старейшины. Однако Кий не сдавался.

— Против силы нужна не только сила, но и хитрость! Вспомните, медведь какой сильный, но и тот убегает от крошечных, но разъяренных пчел, нападающих со всех сторон и жалят в самые неожиданные места.

— Ты думаешь, Ернак побоится наших пчелиных укусов?

— Если кусать часто и больно, — побоится!.. А главное — гунны побоятся леса! И нос не сунут в него! Там никак не развернуться гуннской коннице! А для нас — он защита, убежище! Из-за каждого дерева, из-за каждого куста споет песню смерти полянская стрела, просвистит и пронзит гуннам сердце наше копье!

Кий видел, что не убедил старейшин. Они ему не верили потому, что он молодой, а еще потому, что Волчий Хвост был воином, несомненно, смелым, хотя и неблагоразумным. Смелость же всегда на виду, а рассудительность — в тени…

— Бредни! Так может говорить только трус! — прикрикнул Волчий Хвост. — Не подобает воину прятаться в кусты! Кто хочет прятаться — пусть прячется! А мы смело будем биться с врагом! И пусть помогут нам боги!

— На бой! На бой! — закричали старейшины. — выгоним Ернака с нашей земли!

Кий вспомнил бой у Родни и, грустно улыбнувшись, отошел в сторону. Никто его не поддержал. Даже отец промолчал. Неужели он говорил невпопад? Неужели слова его были так бледны, что не могли убедить старейшин в том, в чем он сам глубоко уверен и убежден? Как жаль!.. Что же будет с полянами?

Что будет с родом русов?

Между тем вече начало выбирать воеводу.

Кто-то крикнул:

— Тура!

Но Тур сразу сказал:

— Э-э, друзья, старый я стал… И в руках сила не та, и ноги уже не так легко носят меня по земле, и взор мой изнемогает… Какой из меня воевода? Надо младшего! Война же!..

С ним согласились и закричали:

— Волчьего Хвоста!

— Пусть Волчий Хвост будет полянским воеводой! А как победим, тогда подумаем и о князе!

Когда шум затих, Тур сказал:

— Все так думают?

— Все, все!

— А ты, Волчий Хвост, — Тур повернулся к старейшине рода волка, — согласен ли ты стать нашим воеводой и повести полян против гуннов?

— Согласен, — ответил Волчий Хвост, и никто не мог сказать, рад ли он от того, что он избран воеводой, или нет.

— Может, ты хочешь что-то сказать, воевода? — снова спросил Тур.

Волчий Хвост вышел на середину, к требищу.

— Хочу сказать вот что… Сегодня и завтра собирайте свои дружины! Всех, кто может носить луки и копья, — в войско! А послезавтра будем на широком береге над Росью и встретим там Ернака. Другого пути сюда ему нет… А теперь попросим богов, чтобы подарили нам победу!

Он грохнулся на колени и протянул к Свитовиду свои кулаки-коряги.

— Боже, помилуй нас и защити!

Старейшины вслед за воеводой тоже попадали на колени и горячо зашептали, несмотря на пунцовый лик Свитовида:

— Помилуй нас и защити!

* * *

Как только на востоке зарозовел край неба, Хорев и Боривой залезли на дуб. Оттуда им было видно и Родень, и гуннское стойбище над Росью, и усеянное трупами поле битвы. Сидели на ветке тихо, чтобы ни каким неосторожным движением не выдать себя.

Солнце поднималось все выше и выше, пока не встало на обеденный час, почти над головой. И тогда отворились ворота княжеского жилища и из них выехал Черный Вепрь в сопровождении Крэка, дружины, сотни гуннов, княгини Чернеты и родовичей. Они завернули на холм, где уже было приготовлено все, чтобы сжечь князя Божедара и воеводу Радогаста.

Вскоре там загорелся огонь. Дрова были сухие, и в небо взметнулось высокое малиновое пламя, словно покрывало мертвых князя и княжича красным корзно. К огню двинулись гунны и окружили его темным кругом.

— Проклятые! — прошептал Хорев. — Кто бы мог подумать, что хоронить князя Божедара и справлять тризну по нему будут гунны!

Когда огонь пригас и на месте костра осталась только груда малинового жара, гунны начали расходиться. А Черный Вепрь в сопровождении Крэка и десятка воинов вдруг поскакал в лес, где скрывались Хорев и Боривой.

— Куда это он? — спросил встревоженно уличский княжич.

Хорев тоже был обескуражен. Неужели Черный Вепрь заметил их на дубе? Если так, то надо поскорее бежать отсюда!

А на опушке Черный Вепрь свернул в противоположную от Родни сторону.

И тогда Хорев ударил себя ладонью по лбу.

— Ой! Это же он, наверное, поехал к Цветанке! Как же я не догадался раньше?… Боривой, скорей вниз! За ним!

Отроки, как белки, быстро спустились на землю, вскочили на коней и стремглав, сколько позволял густой подлесок, помчались вслед за Черным Вепрем. Боялись отстать. Поэтому не обращали внимания на то, что ветки болезненно хлестали по лицу, — гнали и гнали изо всех сил вперед. Падал под конскими копытами оплетенный серебристой паутиной лапчатый бурьян, роем поднимались из него вверх потревоженные лесные комары.

Несколько раз Хорев выглядывал из чащи в поле, чтобы убедиться, не сбились ли они с пути. Нет, не сбились. След, оставленный лошадьми Черного Вепря и его спутников, ясно виден по опушке леса.

Так они ехали несколько поприщ.

Наконец следы круто повернули с поля на едва заметную лесную дорожку.

— Вперед! Мы догоним их! — воскликнул Хорев.

Дорожка петляла в густых зарослях, то спускаясь вниз, в глубокие балки и темные овраги, то поднимаясь на крутые холмы, в царство грабов и исконных дубов. Верхушки деревьев так тесно сплетались над ней, что солнечные лучи не достигали земли, и внизу стояли прохладные зеленоватые сумерки.

Ехали долго. Боривой снова начал сомневаться — не сбились ли они со следа? Но Хорев имел зоркий глаз. Он замечал каждый примятый стебелек, каждый сбитый сухой сучок на деревьях или гриб, который рос в траве.

— Вперед! Вперед! — подгонял он коня.

Тропинка вывела их на большую поляну, откуда донеслись голоса людей и лай собаки. Здесь остановились и, привязав в чаще лошадей, выглянули из кустов.

Посреди поляны они увидели небольшую хижину, окруженную хозяйственными строениями. Посреди двора — коновязь. Возле нее — привязанные лошади. На деревьях, окружавших поляну, желтели борти — дуплянки, вокруг них весело гудели пчелы. Пахло медом и воском…

Княжеская пасека!

От хижины донеслись голоса. Один, резкий, властный — Черного Вепря. Второй, незнакомый — хриплый, старческий.

Черный Вепрь кричал:

— Шелудивый пес! Что ты заладил — мед, мед… Плевать я хотел на тот мед, который ты соберешь здесь для княжеского двора! Я тебе велел стеречь девушку! А ты ее так уберег?… Я убью тебя! Сожгу твое гнездо, чтобы и следа не осталось!

Послышался свист нагайки. Из-за укрытия выбежал старик, седой бортник, закрывая руками окровавленное лицо. За ним гнался Черный Вепрь и бил изо всех сил. Вслед ему спешил Крэк и что-то говорил, но так тихо, что ни Хорев, ни Боривой не разбирали его слов. Затем показались воины. Все остановились у коновязи. Старик плакал, размазывая кулаком по лицу слезы и кровь.

— Князь, я не виноват… Закрыл ее, подпер дверь колом, а сам пошел к оврагу за водой… Как же без воды?… А она продрала крышу — и в лес… Я за ней… Но видишь — не мне, старику, догнать молодую…

— Когда это было? — спросил Черный Вепрь, немного остыв.

— После завтрака…

— После завтрака… А уже за полдень перевалило!.. Мог бы еще добежать, старый хрен, до Родни и сообщить мне! А ты ковырялся здесь в своем дерьме! — снова закричал князь и пнул бортника в спину. Потом повернулся к своим воинам: — вот что, ребята, я сейчас должен возвращаться домой… Такой приказ кагана. А вы — в погоню! Найдите мне эту девушку! Хотя из-под земли откопайте! Не могла же она без коня далеко убежать!

— Могла, — сказал один мрачно. — Если не возьмем следа, где ее искать?

— Ты дурак, Лют, как пень! — ответил ему князь. — Девушка не могла убежать ни за Рось, ни за Днепр… Итак, у нее только один путь — лесами до полян! До Каменного острова! Там и ищите с Малком и Мыслятом! И не медлите!

Лют склонил голову.

— Найдем, князь! Сейчас возьмем след!

Три молодых воина сразу бросились в хижину, что-то долго рассматривали там, вынюхивали, как борзые, а потом с радостными криками: «Есть след! Есть!» — сели на коней, помчались через поляну к лесу и вскоре скрылись из виду.

Черный Вепрь с Крэком тоже вскочили на коней и, не спеша, поехали обратно той дорогой, которой пришли сюда. Вдруг на поляне стало тихо и пусто. Лишь старый бортник долго стоял у коновязи, вытирая рукавом кровь с лица, грустно смотрел вслед молодому князю и его черноголовому спутнику…

Хорев многозначительно переглянулся с Боривоем.

— Мы не должны выпускать их из вида! Куда они — туда и мы! Удастся ли им найти Цветанку или нет — к Черному Вепрю живыми они не вернутся! Вперед!

Тихо шелохнулись кусты — и ребята, обойдя лесом поляну, отыскали след Люта и его друзей.

— Их трое, а нас — двое, — сказал Хорев. — Зато мы имеем то преимущество, что они о нас ничего не знают…

— Ты меня подбадриваешь? Зря… Я не боюсь с ними биться! — ответил на это Боривой.

* * *

Путь от Родни до Каменного острова пролегал через урочище Широкий Берег, и Волчий Хвост вел сюда полянское войско. Все шли пешком, оставив лошадей родовичам, которые должны отступать в леса.

Широкий Берег простирался в ширину на поприще, а в длину — на три поприща. С одной стороны текла Рось, с другой — возвышалась гора, поросшая густым лесом. Под горой лежала дорога, которую никак не мог обойти Ернак.

Полянские дружины с самого утра заняли узкую местность между рекой и лесом, и весь ровный твердый луг забелел от их полотняной одежды.

Волчий Хвост ходил между воинами и показывал, где кому становиться. Сам со своим родом встал посередине: хотел видеть правое и левое крыло войска.

Выстраивались, как издавна это повелось, рядом — ровным, словно тетива лука. От Роси встали роды, которые жили на Хоробре и Красной, посередине проживавшие на Росаве, а русь, один из крупнейших и мощнейших родов, вместе с другими росичами занял все левое крыло — аж до леса.

Кий стиснул зубы и молчал. Все делалось так, как у Родни. Там ровное поле — здесь ровный, словно ладонь, луг. Там войско было поставлено в один ряд — здесь тоже. Там Ернак атаковал вечером, имея за спиной солнце, — здесь он наверняка нападет утром, когда солнце будет слепить полянских воинов… А последствия? Нетрудно предсказать.

У него сжималось сердце от тяжелого предчувствия. Но сказать об этом воеводе не решался. Разве послушает? Да и не время уже…

Единственное, чего он добился от отца и что радовало его, это то, что весь род, от мала до велика, поднялся вчера из своих поселков и двинулся на север, в непроходимые леса. А за ним двинулись остальные роды.

Русы строились на левом крыле — рядом. Однако оставалось немало воинов, которым не хватало в нем места. Тогда Кий, посоветовавшись с отцом, подозвал Щека.

— Не будем говорить об этом воеводе, брат… Возьми нашу младшую дружину и засядь с ней под горой в лесу! В открытый бой не встревай! Но, как только гунны врежутся в наш ряд, закидывай их правое крыло стрелами! Это будет большая помощь нашему войску… Если же нас разгромят, беги с отроками, как мы договорились, в Березовые Рудки и жди тех, кому посчастливится спастись… Если мы с отцом останемся живы, то найдем тебя там… Если же боги помогут нам и мы выстоим, остановим гуннов, тогда смело выводи дружину из леса и нападай на них с тыла… Понял?

— Понял.

— Тогда — иди! И да хранит тебя Световид!

Братья обнялись. Щек попрощался с отцом и братом и исчез вместе с младшей дружиной в гуще кустов.

Поляне приготовились к бою. Тысячи воинов щитами перегородили Широкий Берег, поклявшись твердо стоять против врага.

Однако гунны не появились.

В томительном ожидании прошел день. Прошла и ночь. Воины спали на щитах, подложив под головы колчаны со стрелами. Огня не разжигали — боялись привлечь внимание вражеских лазутчиков. Над Росью и прилегающими лугами упал густой туман, и утром воины, перепутавшись, долго не могли найти своих мест и своих родов. Путаница продолжалась, пока не поднялось солнце и не разошелся туман. А когда последние клубы тумана испарились и исчезли в бездонном голубом небе, все со страхом увидели в двух поприщах от себя гуннов.

Что тут поднялось!

Заметались по берегу воины, затрубили сигнальные рога, возвещая тревогу, закричал воевода Волчий Хвост:

— Поляне, к бою!

Все спешно выстраивались боевым строем. Выравнивали ряд, ставили перед собой щиты, шептали молитвы и Даждьбогу, и Перуну, и всем большим и малым богам, чтобы помогли остановить гуннов и уберегли от смерти.

И вот задрожал берег Роси, послышался далекий гул, раздался из тысяч и тысяч глоток громовой вопль — гунны двинулись в атаку.

Сразу в полянских рядах прекратились разговоры. Вытянулись стеной красноватые — против солнца — щиты. Замерли воины, выставив вперед блестящие острия копий. Приближалось неотвратимое мгновение, которое каждый ждал с нетерпением и страхом.

Набирая скорость, гунны вытянулись клином.

Твердый ровный берег и солнце, которое светило из-за их плеч, способствовали вражеской атаке.

Кий от леса, где стоял на левом крыле русов (Тур был на правом крыле, ближе к середине), окинул взглядом полянское войско, и у него тоскливо заныло сердце, зашлось болью. Через широкий зеленый луг протянулась тонкая — в четыре ряда — лава, прикрытая спереди щитами. Если взглянуть вблизи, то эта лава казалась прочной. Четыре ряда крепких, как дубы, воинов! Со щитами, копьями, луками, мечами!.. Но как легко она рвется под неудержимым натиском гуннской конницы!

Высокомерный, легкомысленный, хотя и не лишенный смелости Волчий Хвост не прислушался к мудрому совету, не нашел места, которое стало бы преградой для нападающих, а для полян — надежной защитой…

Что же будет? Что же будет?

Гунны вытягивались все острее клином и быстро приближались.

Волчий Хвост крикнул на весь берег:

— Друзья, держимся крепко! Ни шагу назад! Приготовить копья и луки! Остановим врага!

Два первых ряда, загородившись щитами, выставили вперед копья. Два задних — достали из колчанов стрелы, приготовили луки к бою.

Кию кажется, что он вторично видит один и тот же страшный сон. Разве не так же встречал гуннов воевода Радогаст?

Да!

Правда, у Волчьего Хвоста воинов значительно больше. И что с того, когда они растянуты в один ряд?

Между тем гуннский клин, как стрела из лука, целился прямо в сердцевину Полянского строя, в то место, где стоял воевода. За клином тяжелым темным облаком неслась вся орда. Берег сотрясался от грома копыт и дикого крика.

Кий щурится на солнце. Гунны совсем близко. Уже хорошо видно оскаленные морды их лошадей, сверкающие лезвия занесенных над головами сабель. Еще мгновение — и…

Туча стрел взлетела с полянских луков, кусающим роем впилась в густую лавину нападавших. Упали первые убитые. Замешкались кони…

Но это не остановило гуннов, и, в следующую минуту, они со всего разгона врезались в полянские ряды. Страшный грохот, предсмертный крик, боевые кличи, звон сабель и мечей — все это смешалось в один дикий рев, который поднялся над полем битвы.

Гуннский клин ненадолго увяз в первом ряду. Затем почти сразу вскрыл полянское войско пополам и начал окружать те дружины, которые стояли на берегу Роси.

Крик ужаса раздался среди полян. Сбитый лошадьми, упал Волчий Хвост и был растоптан насмерть. В прорыв хлынули свежие отряды гуннов. Они теснили полян к Роси, кололи их копьями, секли саблями, спихивали в воду — и там одни плыли к противоположному берегу, а другие, раненые и те, которые не умели плавать, тонули, опускались на дно.

Русов от первого, самого страшного удара спасла младшая дружина Щека. Она из засады засыпала правое крыло гуннов стрелами и этим задержала его стремительный натиск, смешала боевые порядки. Но это не спасло старейшину Тура. Вскольз гунны задели-таки русов, и одним из первых пал Тур. Стрела пронзила ему грудь, и воины отнесли умирающего в лес, и над ним склонился Кий.

— Отче!..

Тур медленно открыл глаза, узнал сына. Проговорил через силу:

— Зря не послушались тебя… Все пропало… Спаси наш род… И все племя… Пусть хранят тебя боги!..

— Отче! — Кий наклонился над отцом, однако тот уже ничего не слышал. — Отче!

Тур еще был жив. Но из раны текла кровь, а с ней отходила и жизнь старейшины.

Кий приказал двум воинам позаботиться о нем, а сам бросился на поле боя, где русы и воины из других родов, медленно отступая, сдерживали натиск гуннов. Один за другим падали поляне под ноги гуннских лошадей и там находили себе смерть. Было ясно, что это разгром. Нужно спасать остатки войска.

Тогда Кий поднял вверх рог, висевший у него на поясе, и трижды протяжно протрубил. Это был знак — прекращать бой и отходить в условленное место.

Этим он самовольно брал на себя власть воеводы. Ведь Волчий Хвост погиб, старейшина Тур умирает, а других старейшин не слышно. Может, они погибли, или, может, как и Тур, лежат где-то раненые?…

— В лес! В лес! Выходите из боя!

Все, кто остался жив и еще оказывал гуннам сопротивление, услышав звуки рога, начали быстро отступать и прятаться в густых зарослях деревьев и кустов, переплетенных ароматным хмелем. Лес молниеносно поглощал их всех без остатка, прятал в своих глубоких полутемных трущобах, суровой молчаливой стеной встал перед обезумевшими, ошалевшими от крови нападающими.

Гунны осаждали лошадей, повсеместно прекращали преследование.

* * *

Цветанка бежала вслепую, сама не зная куда.

Прорвав соломенную кровлю хижины и выбравшись сквозь дыру на волю, она оказалась во дворе, где на нее сразу напала собака.

— Чу-чу! Чу-чу! Тихо, дорогая! Тихо, дорогая! На тебе хлебушка — только не лай и отпусти меня с миром! — говорила она, бросая куски хлеба, которые припасла на дорогу.

Пока собака глотала хлеб, она юркнула за строения, оттуда — в кусты, а там — и в лес. Бежала со всех ног, не разбирая направления. Чтобы подальше от противного старика, который вот уже какой день держал ее, по приказу Черного Вепря, взаперти. Спускалась в долины и овраги, поднималась на холмы, продиралась сквозь густые заросли болиголова, ежевики и хмеля, обрывая на себе одежду.

Лес казался ей, девушке, выросшей в степи, мрачным, чужим и враждебным: коренастые, обросшие мхом деревья, с сухими ветками и черными дуплами в стволах, напоминали ей престарелых седых колдунов, которые наблюдали за каждым ее шагом. В кустах ползали ужи и гадюки. Где-то здесь рядом бродили медведи, волки и барсуки. В целом весь лес был населен духами, добрыми и злыми, которые могут или помочь тебе, или навредить.

Бежала, пока несли ноги. Потом, устав, отдохнула минуту и уже дальше шла медленно. Теперь ее начала тревожить мысль, куда повернуть, как найти дорогу к Каменному Острову?

Почему-то ей казалось, что если она возьмет вправо, то натолкнется на жилье Черного Вепря, прямо перед ней — Днепр, позади — хижина бортника… Итак, оставалось — повернуть налево. Поэтому она долиной, прокладывая заметный след в высоком бурьяне, быстро направилась в противоположную от солнца сторону.

Местность была холмистая, с крутыми спусками и еще более крутыми подъемами. Цветанка проголодалась и с сожалением подумала, что надо было бы оставить себе хоть кусочек хлеба. И сразу же отмахнулась от мысли о еде. Где-нибудь найдет поселок — и люди там покормят. А сейчас надо — собрать все силы и бежать! Как можно скорее и как можно дальше! Чтобы ни бортник, ни Черный Вепрь не догнали!

Она прошла еще несколько шагов — и вдруг лес кончился. С высокого обрыва открылся широкий голубой простор Днепра и буйных заднепровских плавней. И никакого человеческого жилья вокруг.

Цветанка немного постояла на обрыве, думая, что же делать, — возвращаться или спуститься вниз, к реке. Она заколебалась. Возвращаться назад не хотелось. Да и страшно — там, где остались ее враги. А внизу — вода. Можно попить, ополоснуться и отдохнуть после тяжелых скитаний по лесной чаще…

Она нашла тропинку, по которой звери ходили на водопой, спустилась по ней на берег и, забравшись по колено в прохладную днепровскую воду, умыла лицо, шею, руки. Потом нарвала корешков ситняга и камыша, чтобы хоть немного утолить голод.

Корешки на вкус были слащавые, вызывали тошноту, и девушка с отвращением выплюнула их изо рта. Нет, уж лучше голодать, чем есть это противное зелье!

Она села под ивой и склонила голову на потрескавшийся, шершавый ствол. Она была такая уставшая, что не заметила, как уснула. Теплый ветер шевелил густые растрепанные косы, ласково гладил исцарапанные руки, белую шею, порозовевшее от сна лицо. Днепр приносил прохладу и шум задумчивых камышей, что убаюкивал, как ребенка. А солнце, что уже спускалось за кровавую кручу, согревало ее, ласкало, как мама, и укутывало приятной дремотой.

И все же сон был чуткий. Как только шелохнулись прибрежные кусты и испуганно вспорхнула из ивы какая-то птичка, она мгновенно открыла глаза и вскочила на ноги. Ужас и отчаяние ледяным холодом сжали ей грудь.

С трех сторон к ней подступали воины Черного Вепря. Прямо от холма приближался рябой Лют, слева — Малк, справа — Мыслята. Это они похитили ее в купальскую ночь и упекли в дикий вековой лес к старому бортнику. А теперь хотят схватить и доставить обратно к ненавистному княжичу.

— Вы? Это опять вы, проклятые? — воскликнула девушка хрипло, чувствуя, как у нее дрожат и подгибаются ноги.

— Да, это мы, — нахмурился Лют, останавливаясь на почтительном расстоянии. — Мы нашли тебя, княгиня, чтобы отвезти к князю… К Черному Вепрю… Тебе не стоило бежать, потому что убегала от собственного счастья…

— Как ты сказал… Я… княгиня?… Значит, Черный Вепрь… князь? — Переспросила ошеломленная девушка, для которой это известие было крайне неожиданным.

— Да, — кивнул Лют. — И, думаю, ты никогда не пожалеешь, что я с Малком и Мыслятой нашел тебя сегодня и верну нашему князю. Думаю также, что ты за это не будешь на нас зла, — ведь мы желаем тебе только одного — счастья! Ты — княгиня!..

Спокойный, ласковый голос Люта обманул Цветанку, ей показалось, что в нем что-то изменилось к лучшему. Она не подумала, что сейчас он заботится о себе, о своем будущем, ибо оно не в малой степени будет зависеть от нее. Поэтому жалобно проговорила, протягивая к нему руки:

— Я не хочу возвращаться к Черному Вепрю! Я не хочу быть княгиней! Отпусти меня, Лют! Отпусти!..

Лют нахмурился.

— Ты говоришь чепуху, княгиня! Ты поедешь с нами!

— По доброй воле не поеду! Разве возьмете силой!

— Не заставляй нас делать это! Иди-ка сюда! Сама! Цветанка закрылась руками, воскликнула:

— Не пойду! Не подходи ко мне! Я ненавижу Черного Вепря и никогда не стану его женой! Лучше — смерть!

Лют понял, что без насилия не обойтись, и бросил сквозь зубы:

— Берите ее!

Малк и Мыслята с двух сторон двинулись к девушке. Лют пригнулся и расставил руки, словно собирался ловить курицу. И ни одному из них девушка не дала поймать себя. Как испуганная серна, вдруг оттолкнулась ногами от берега и прыгнула далеко в воду — аж волна поднялась. Прыгнула на верную смерть потому, что совсем не умела плавать…

* * *

После разгрома на Широком Берегу полянские роды поспешно отступали с Роси и ее притоков на север, в дремучие леса на Стугне, Днепре и Ирпене. Угоняли скот, овец, свиней, везли зерно и домашний скарб, несли на себе узлы с провизией — хлебом, пшеном, солониной. Направлялись напрямик — полями и лесами, не выбирая дороги…

Гунны упорно преследовали их. С ними шел и Черный Вепрь со своей небольшой, наспех собранной дружиной.

Остатки разгромленного войска Кий вывел в Березовые Рудки, где его уже ждал Щек со своими молодыми друзьями. Оказалось, что воинов осталось в живых значительно больше, чем думалось. К тому же прибывали все новые и новые отряды из далеких окраин полянской земли и единичные воины, которым посчастливилось спастись.

Здесь же собрали вече. Нужно было выбрать нового воеводу и старейшин, ибо во время побоища на Роси значительная часть родов потеряла их.

На вече собралось все войско. Воины были утомлены и подавлены тем, что произошло. Говорить начал старейшина рода росавичей Ворон, одноглазый, мрачный мужик. Собственно, имел он другое имя — Судислав, а Вороном его прозвали родовичи за длинный нос, чем-то похожий на клюв ворона-крука, и из-за черного чуба, что очень редко встречалось среди полян. Теперь чуб был седой, и старейшина напоминал старого ворона, обросшего, как пень, мхом.

Обведя своим единственным глазом притихших воинов, Ворон сказал:

— У нас совсем мало времени. За нами идут гунны. Поэтому долго говорить никогда… Мы остались без князя и без воеводы. О князе — потом. А теперь — кого хотите воеводой? Думайте!

Все молча переглядывались. Действительно — кого же? Кто-то робко заметил:

— Может, тебя, старейшина?

И Ворон, устало покачав головой, возразил:

— Не меня… Я старый, больной, одноглазый… И не старейшину Берислава — он тоже уже землей пахнет, — и Ворон показал на согнутого годами старейшину хоробричей, который, опершись на копье, стоял возле него и хлопал глазами. — Выберем мужа молодого, но уже опытного и мудрого. Он здесь, среди нас. И если бы мы послушались его совета, то не потеряли бы половины воинов и почти всех старейшин…

— Кто же это? — раздались голоса. — Где он? Пусть выйдет вперед.

— Это Кий! Из рода русов! Вот он!..

Кия уже знали все. Правда, смущало некоторых, в частности старших воинов, его молодость, но если старейшина Ворон за него, то всякие сомнения отпадали. А русы — те сразу закричали:

— Кия! Кия воеводой!

— И старейшиной русов! — добавила младшая дружина. — Вместо Тура.

— Пусть будет Кий нашим воеводой! — закричали все. — Кия! Кия!

Старейшина Ворон положил свой щит на землю, поманил к себе Кия.

— Становись, воевода, сюда! — А когда Кий встал, приказал отрокам: — Поднимите его — пусть все видят! Вот наш воевода!

Кия подняли над войском. Солнце золотило его густые рыжеватые волосы и молодую кудрявую бородку. Загорелое, овеянное горячими ветрами лицо было мужественное, суровое, без тени радости и улыбки. Да и ни у кого из полян сейчас не было радости в сердце — все ждали еще большей беды… У Кия были сильные, широкие плечи и крепкие ноги. Стоял на щите прямо и смотрел проникновенно на утомленные лица соплеменников, в их пытливые, наполненные тревогой глаза.

— Родовичи, друзья! — крикнул он громко. — Не такое сейчас время, чтобы я отказывался стать вашим воеводой. Может, среди вас есть достойнее — умнее, опытнее, смелее. И чтобы найти его, нужно долго думать, а думать некогда. Вот-вот настигнут нас гунны! Поэтому спасибо вам, что доверились мне, и приказываю отправляться дальше в путь!

— Кий, люди устали… Может, передохнем? — спросил Ворон. — Здесь хорошее место — тенистая роща, зеленый лужок, вдоволь чистой родниковой воды…

Кий огляделся. Действительно, здесь хорошо: над более широкой зеленой долиной шумит под ветром березовая роща, по долине течет ручей, а противоположный склон долины сияет желто-белым цветом ромены.

Однако он отрицательно покачал головой:

— Хорошо здесь для отдыха… А для обороны совсем плохо! Нет, поищем другое место!.. Пусть роды выберут себе старейшин, где их нет, — и в путь!

Выбрав старейшин, поляне, не мешкая, снялись в путь.

Кий шел впереди. Наклонив голову, заполненную тяжелыми думами, упорно шагал плотными сапогами по густому степному бурьяну, прокладывая в нем тропинку. За плечами — лук и сумка с сухарями, пшеном и салом, на левой руке — тяжелый щит и кожаная перчатка, в правой — два коротких копья, на боку — меч и колчан со стрелами.

Это — обычное военное снаряжение полянского воина.

Шли долго. Не слышно ни разговоров, ни смеха. Все ужасно устали, но никто и словом не заикнулся об отдыхе. А солнце жгло немилосердно, и белые рубашки на спинах потемнели от пота, покрылись серой степной пылью.

Кий вел свое войско все вперед и вперед, пока не наткнулся на лес и на чистую, без кустов, длинную поляну в нем, которая наклонно спускалась к широкому вязкому болоту, по которому текла некая небольшая речка.

— Здесь остановимся!

Все сразу попадали на землю — кто, где стоял. А Кий со Щеком, Ясенем и Грозой обошли поляну и лес, примыкавший к ней, побывали внизу, на болоте, и только тогда вернулись к стоянке.

Кий собрал старейшин.

— Я вот что думаю, — сказал тихо. — гунны идут по нашему следу и вскоре догонят нас… Так лучше встретим их здесь, чем где-нибудь в чистом поле, где они имеют несомненное преимущество. Но чтобы остановить и победить сильного врага, мы должны перехитрить его!

— Перехитрить? Но Ернак тоже не дурак! — Ворон поскреб седой затылок. — раскусит нашу хитрость — и нам же будет хуже!

Не раскусит!.. Я придумал такое, чего он ни разу не встречал в жизни!

Что же это? — старейшины вопросительно посмотрели на молодого воеводу.

Кий прищурился на солнце, которое уже начало сворачивать с полудня и освещал поляну с правой руки, и, подумав, сказал:

— Посмотрите — какое место! В тылу у нас — болото. Итак, обойти нас гунны не смогут — утонут в нем… С двух сторон — густой лес. Гуннской коннице по нему тоже не пробиться… Остается у них для атаки один путь — поляна… Так пусть нападают по ней! А мы тут и приготовим ловушку: на их клин поставим прочный полянский плетень! Об него и разобьется Ернакова конница!

Старейшины не поняли.

— Тын?

— Ну, пусть будет не плетень… Да, будет частокол, жидкий, как вилы, и острый, как копья… Мы преградим им поляну вот в этом месте, недалеко от берега, и пусть попробуют тогда гунны разорвать наши ряды! Не получится… Сделает частокол мой род, — и он посмотрел на Щека, Ясеня и Грозу. — Ребята, поднимайте русов — готовьте колья! Вбивайте их в землю так, чтобы они остриями торчали в сторону нападающих, но не густо — на расстоянии одного шага…

— Для чего это? — спросил Ясень.

— Потом увидите… Идите!.. А я тем временем остальные роды поставлю в лесу в засаду — с этой и с другой стороны поляны… Приготовимся, как следует! Только бы Ернак напал на нас!.. Чтобы напал!.. Идите!

Через минуту поляне зашевелились, словно муравейник. Русы рубили молодые дубки, березки и грабы, вбивали их наискось в землю деревянными молотами, а потом заостряли мечами, и они напоминали наконечники копий. Другие роды, забрав оружие, разделились пополам. Одни засели в лесу по правую руку, другие — по левую. Кий строго приказал им вступать в бой только тогда, когда гуннский клин врежется в полянский частокол.

Прошло немного времени, а поляна уже была перегорожена жидким, наискось поставленным частоколом. И тогда с поля примчались конные лазутчики.

— Воевода, гунны!

— Далеко?

— За два или три поприща.

— Вся орда или небольшой отряд?

— Вся орда!.. Идут — как облако! И поля не видно!

— Ну, что ж — это хорошо, — сказал Кий и обратился к своим воинам: — Родовичи! Русы! Вот тут мы или победим, или все поляжем! Для гуннов мы приготовили хорошую неожиданность! И чтобы они до последнего момента не заметили нашей изгороди и не повернули обратно, как обычно это делают, когда видят, что победы им не одержать, пусть каждый из вас станет перед изгородью так, чтобы собой и своими щитами закрыть частокол. Воины Ернака подумают, что перед ними обычные полянские ряды, как это было у Родни или на Широком Берегу… А как только вражеский клин, помчится со всех ног и приблизится к нам на такое расстояние, когда уже его ничто не сможет остановить, мы быстро сквозь проходы между кольями отступим назад. Гунны вместе со своими лошадьми и наткнутся на наш частокол… Вот тогда мы возмемся за оружие!..

В эту минуту с поля донесся звук рожка. Гунны заметили полян.

— Становитесь по местам! Держитесь смело! — крикнул Кий. — Я буду с вами стоять посередине ряда!

Возня, топот ног, грохот щитов, звон мечей — все это длилось не более того, сколько нужно было, чтобы выстроился строй рядов. Причем передний ряд — перед частоколом, а три задних — за ним. Кий и Щек вместе с младшей дружиной встали в передний ряд. Кий не без оснований считал, что находчивые отроки шустрее отступят за частокол, чем опытные, но не такие поворотливые старшие воины. Ряды застыли. И тогда все услышали, как глухо стучит земля и из-под нее доносится далекий грозный гул…

* * *

Хотя нападения ждали все с нетерпением, но, как это бывает в таких случаях, гунны вынырнули внезапно, неожиданно, как темная грозовая туча. Не сбавляя бега, они быстро вогнались на поляну и, заметив полян, перегородили ее, начали незаметно вытягиваться клином.

Кий услышал, как над рядами отроков пронесся глухой гул. Кто-то горячо шептал молитву:

— О животворный Световид, и ты, всемогущий Перун, спасите нас!..

Напряжение нарастало. Воины, засевшие в лесу, притаились и ни каким движением не выдавали себя. Русы, ожидая страшного удара, замерли тоже.

Видя, как вытянулись и застыли в ожидании безбородые лица отроков, Кий громко, так, чтобы все слышали, сказал: Друзья! Братцы! Сейчас решается судьба полянского племени! Если гунны прорвут ряды, они легко догонят наших жен, детей, сестер, родителей и всех порубят или возьмут в плен!.. Если же нам удастся остановить их здесь, — не победить, не разгромить, а только остановить, — то этим мы спасем и себя, и все племя от гибели! Поэтому — пристало ли нам бояться, дрожать за свою жизнь? Я уверен — мы победим! А боги помогут нам! — и он вдруг простер вверх руку с копьем и горячо сказал: — О ясный Хорос, щедрый Даждьбоже, ясный Световид, мы, твои дети, умоляем, молим тебя, — ослепи очи нападающим, защити нас! А ты, Стрибог, отврати от нас гуннские стрелы, развей врага по степи! И ты, Перун, наш заступник, помоги нам, направь свой гнев против врага, оглуши его громом, порази своими огненными стрелами!.. Защитите нас, боги!..

— Защитите нас, боги! — прокатился над рядами, как вздох, горячий призыв.

В это время с вражеской стороны донесся грозный гуннский клич:

— Гурракх! Гурракх!

Гунны приближались. По невысокому, пологому склону, захватывая всю ширину лужайки, катилась густая темная волна, способная, казалось, затопить, сокрушить и уничтожить все на своем пути.

Строй полян окаменел. Кий крепко зажал левой рукой древко щита, а правой — копье. Острие гуннского клина целилось ему прямо в грудь.

Страха в сердце не было. Только в голове билась тревожная мысль — все ли он предусмотрел? Достаточно того, что он сделал, чтобы остановить врага?

Гунны набирали скорость. В этом была их сила. Лохматые лошади, вытянув вперед большие головы, мчались прямо на белую стену полянских воинов, и уже не далекий гул, а близкий гром вырывался из-под тысяч копыт и заставлял вздрагивать сухую землю.

Кий посмотрел на своих молодых друзей, которые стояли по обе стороны от него. Испугаются? Не бросятся наутек?

Нет, все стоят на своих местах и напряженно всматриваются из-за щитов в живую лавину врагов, сотрясающих воздух неистовым криком.

Теперь не упустить решающей минуты! Точно определить расстояние! Гунны совсем близко — сто шагов, пятьдесят, четверть ста… Пора!

И тогда Кий приложил к губам сигнальный рог, и из него вырвался резкий короткий звук.

И вдруг передний ряд отступил назад, оставляя за собой наклоненный в сторону врага частокол. Отступил и Кий. И только успел повернуться лицом к врагу и закрыться щитом, как могучая гуннская волна со всего разгона, всей тяжестью многих лошадиных и человеческих тел налетела на острозубую ограду.

В тот же миг сотни полянских стрел с трех сторон — из-за частокола, с одной стороны поляны и с другой — посыпались на гуннов.

Даже старые, бывалые воины не видели ничего подобного!

Страшно заржали гуннские лошади, вспарывая животы об колья; упали наземь всадники, — и их тут же пришили к земле полянские копья; крики боли и отчаяния, громче и яростнее от боевого клича, раздались над ордой.

Гунны так и не поняли, что произошло.

Сбились в клубок их передние ряды — упали лошади, образовав высокий завал. Задние же, наоборот, не сбавляя бега, мчались дальше, в эту тесноту, напирали на передних и, остановившись, попадали под полянские стрелы. Никто не знал, почему гуннский смертоносный клин не рассек вражеский строй, остановился. Каждый терялся в догадках — и не находил ответа.

Защищеные частоколом и лесом, поляне почувствовали себя хозяевами положения. Гунны остановлены! Их страшный клин разплющился об частокол, а всадники вместе с лошадьми, истекающих кровью, на его редких зубьях. Со всех сторон на гуннов летели стрелы и копья. Человеческие крики и стоны, мучительное ржание раненых лошадей, стук щитов, звон мечей — все это слилось в сплошной дикий рев, словно на поляне сошлись в бою тысячи раздраженных, обезумевших туров.

Кий поощрял, ободрял своих воинов:

— Друзья, бейте их! Стреляйте! Рубите мечами!.. Враг ошеломлен! Мы побеждаем!

Поляне с еще большим пылом ринулись на противника. То тут, то там завязывались яростные рукопашные бои.

Гунны начали отступать. Поняв, что попали в хорошо поставленную ловушку, они поворачивали назад и, охваченные ужасом, вырывались из опушки и неслись в степь. Не всем удалось сделать это сразу: не один гуннский воин сложил голову, пока искал выхода из этой смертельной круговерти. И наконец поляна опустела, и на ней остались только убитые и раненые люди и лошади, а также гуннское и полянское оружие.

И тогда с радостными криками на поляну высыпали победители. Опьяненные радостью, плакали и танцевали, как дети.

— Победа! Победа! Гунны сбежали!

Старейшина Ворон встал посреди поляны на колени, поднял над головой руки, начал молиться.

Потом Ворон встал, и по поляне прокатился его громкий голос:

— Братья, воины, люди полянские! На вече! На вече! Все стали собираться вокруг него.

Когда все затихли, он встал на щит и молодые воины подняли его вверх.

— Братья! Родовичи! Богов мы поблагодарили за победу! А чем же отблагодарим нашего воеводу, без которого мы бы ее не получили? — Ворон обвел взглядом притихших воинов.

Кий стоял в толпе и удивленно слушал — куда клонит старейшина? Все молчали. Только сзади послышалось нетерпеливо:

— Да говори уже сам, Ворон! Чего нас спрашиваешь? Ворон откашлялся.

— Братья! Воины! Взгляните вокруг — сколько гуннских трупов лежит на земле! — показал рукой. — Не наших, как было это на Широком Берегу, а вражеских!.. Скольких своих лучших воинов потерял сегодня Ернак! И ни один из них уже не поднимет на нас саблю, не выстрелит из лука!.. А кто причастен к этому?… Разве не наш молодой воевода?… Вот он стоит там, наряду с другими, и радуется так же, как и все! Радуется победе, полученной нами благодаря его уму, смекалке и опытности!.. Так спрашиваю вас всех, родовичи, не избрать ли нам в это смутное и тяжелое для всего племени нашего время этого достойного мужа князем нашим полянским? Ведь без князя жить не можем! А кто сегодня достойнее среди нас им быть? Кто сегодня привел нас к победе и приведет завтра?… Кий!.. Выберем же его князем, чтобы племя наше не осталось без головы!

Ворон поднял копье, потряс им, и вслед за ним все воины подняли копья и закричали:

— Кия хотим князем! Кия! Кия!..

Когда шум немного улегся, старейшина сказал:

— Поднимите князя на щит! Пусть все видят его!

Молодые русы враз подняли Кия над головами, встали в круг, рядом с Вороном. Старейшина снял у себя из-за спины котомку, которую имел каждый воин, развязал ее и что-то достал из нее. А когда развернул, все увидели в его руках красное корзно.

— Вот, братцы, готовил когда-то для себя… Кто же из воинов не мечтал стать воеводой или князем? А теперь с радостью вручаю нашем избраннику! — и накинул корзно Кию на плечи. — Пусть наш князь носит это корзно с честью и достоинством и всегда помнит, что получил его из наших рук! Чтобы не возгордился! Чтобы знал, что князь имеет власть над каждым из нас, а вече имеет власть над князем!

Кий преклонив колено, вытащил из ножен меч и, поцеловав его блестящее лезвие, ответил:

— Спасибо, друзья, за честь, за доверие! И клянусь никогда не забывать, из чьих рук получил это корзно! Заботиться о племени, как о своем роде, а вече уважать, как уважаю обычаи и закон предков наших!

— Что же нам теперь делать, князь, — говори! — спросил Ворон. — Гунны сбежали… Может, вернемся к своим очагам?

Кий поднялся, окинул взглядом воинов.

— Нет, старейшина, — ответил твердо, — возвращаться назад, к нашим жилищам, рано! Гуннов мы только остановили, но не уничтожили. Они сильны и не оставили намерения покорить нас…

— Итак, идем дальше на север?

— Да, идем на север!.. Там тоже наша земля!

— Когда отправляемся?

— Сейчас… Пока гунны опомнятся, мы оторвемся от них на много поприщ… Забирайте оружие, раненых, — и в путь! Прямо через болото!.. К вечеру должны быть у Трех Могил. Там переночуем, а завтра — дальше…

На новой земле

Не успела холодная днепровская волна принять в свое лоно Цветанку, как шелохнулись кусты ивняка и одновременно свистнули две стрелы. Одна попала Люту в спину, и он упал головой вниз к корневищам ивы. А вторая впилась в бок Мысляты, отчего тот сначала завертелся на берегу, словно укушенный змеей, а потом свалился в воду.

Малко не стал дожидаться третьей и бросился ничком на землю, прося пощады.

Из кустов выскочили двое — Хорев и Боривой. Хорев сразу, не раздумывая, прыгнул в воду, где взахлеб барахталась Цветанка, а Боривой, наступив Малко ногой на спину, приставил ему к затылку меч.

— Не шевелись, а то обезглавлю!

Хорев вырос на Роси и плавал, как рыба. Он мигом подхватил девушку под руки, поднял ее голову над водой. Затем, сильно загребая, подплыл на мелководье и со своей тяжелой ношей вышел на берег.

— Живая? — бросился Боривой.

— Жива, — ответил Хорев. — Да если бы опоздали хоть на минуту, произошло бы непоправимое…

Боривой пнул Малка в бок ногой.

— Мерзавец, тебя стоит прикончить, как собаку! Как и тех двоих!

Малко взмолился:

— Я ни в чем не виноват! Не убивайте меня!

— Ты вместе с ними похитил мою сестру, вместе с ними упрятал на пасеку к старому бортнику, а потом догонял и едва не стал ее убийцей!

— Я подневольный человек… Это все Черный Вепрь… Не убивайте меня!..

— Оставь его, Боривой! — сказал Хорев. — Отбери оружие, лошадей и — отпусти!..

— Как? Отпустить такого негодяя? — воскликнул уличский княжич и яростно сверкнул глазами. — Да он же сразу наведет на наш след людей Черного Вепря!

— Не приведу! Клянусь Перуном, клянусь Световидом — не приведу! — снова взмолился Малко, вставая на колени. — Вы не знаете меня… Я тоже ненавижу Черного Вепря, как и вы! Я был верен ему до тех пор, пока он не отвернулся от наших воинов, которые гибли под копытами гуннских коней, пока не переметнулся на сторону Ернака… Я был верен ему, пока он не побил моего дедушку — бортника, пока не поиздевался над ним, как над псом!.. Поверьте мне!.. Хотите — пойду с вами…

Казалось, отрок не врал — говорил искренне. Боривой заколебался и вложил меч в ножны. А Хорев, пристально вглядываясь в широко раскрытые глаза Малка, сказал:

— Ну, что ж — поверим тебе, парень, на слово. Может, и правда ты честный человек… Иди на все четыре стороны. Но с нами тебе пока не по пути. Сначала докажи свою преданность полянскому племени — тогда примем тебя с удовольствием!

— А как я могу доказать? — Малко поднялся и встал перед Хоревом.

— Этого не знаю. Сам думай!

— Ладно, постараюсь… А за то, что подарили жизнь, спасибо. Никогда не забуду этой минуты! — и отрок проворно шмыгнул в прибрежные кусты.

Между тем Цветанка открыла глаза.

— Где я? Что со мной?

Узнав Боривоя и Хорева, испугалась.

— Ой, вы?

Боривой обнял сестру. На его глазах выступили слезы.

— Не пугайся, сестренька… Это действительно мы — Хорев и я.

— Как вы здесь оказались?

— Мы шли вслед за твоими врагами и спасли тебя…

— А Кий?…

— Кий все время был с нами… Но когда напали гунны, он оставил нас здесь, а сам помчался на Каменный остров, чтобы поднимать людей…

— С ним ничего плохого не случится?

Боривоя поразило, что сестра переживает за Кия и ни словом не упомянула родителей, о смерти которых и не догадывалась. И он сдержанно ответил:

— Ты же знаешь — если боги не захотят, то с его головы и волос не упадет…

О родителях он решил сказать ей позже. Цветанка уже совсем оправилась от страшного потрясения и поднялась на ноги. С ее кос и с одежды стекала вода.

— Что же теперь?

Ответил Хорев, тоже мокрый до нитки:

— Теперь мы отожмем одежду, заберем оружие — и в путь… Времени у нас мало, а идти далеко и неизвестно куда. Поэтому не будем мешкать…

* * *

В верховьях Росавы лесов стало больше, но все же пространства для гуннской конницы осталось немало. И гунны не заставили себя ждать. Появились они в полдень, когда полянское войско, утомленное жарой и изнурительной дорогой, встало на отдых на берегу ручья.

Заметили их дозорные, что стерегли на холме. Примчались, испуганные.

— Князь, гунны!

Кий разжевал сухарь, размоченный в ручьевой воде, которая текла между осокой и водорослями. Он, как и все, ужасно устал и хотел хоть немного отдохнуть после тяжелого перехода. И, услышав такую новость, сразу вскочил.

— Где они?

— За три или четыре поприща… Идут по нашим следам.

— Много их?

— Наверное, вся орда… клубится в степи, словно рой!

Кий мигом подал знак тревоги.

— В путь, друзья! В путь! Наше спасение — лес! Успеем добраться до него — хорошо! Не успеем — беда будет!

Все уже успели оценить ум и опытность молодого князя и по битве на Широком Берегу, и по победе на лесной поляне, и по тому, как он умело отводил войско, путая следы и не спеша, чтобы позволить родам, перегруженным детьми, скотом и домашним скарбом, отступать впереди на лесные окраины полянской земли. Поэтому, хотя все чувствовали себя крайне уставшими, никто не возразил ни единым словом. Встали — и побежали.

Лес маячил вдали темно-синей полосой. До него было не меньше трех поприщ. Кий бежал и тревожно думал — что делать, если гунны догонят их в чистом поле? Вступать в бой? Но как? Построить войско рядами?… Это ничего не даст, ибо гунны одним ударом сокрушат ее, прорвут, растопчут лошадьми, порубят саблями!.. Встать в круг, чтобы гунны увязли своим клином в непробиваемой толще полян?… В этой мысли что-то есть… Действительно, никакой клин не способен расколоть войско, выстроенное таким образом. Он просто увязнет, забарахтается в гуще воинов, которые со всех сторон забрасывают нападающих стрелами и копьями. Начнется сеча. А в таком случае, как говорится, баба надвое гадала. Победит тот, чьих воинов будет больше, кто крепче будет стоять в бою, к кому милостивее будут боги… И все же лучше — достичь леса и укрыться в нем.

Как только поляне выскочили на холм, Кий приказал Щеку прокладывать войску прямую дорогу в лес и мчаться к нему со всех ног, а сам остановился — посмотрел назад.

Гунны уже увидели полян и бросились в погоню. Было видно, как вырываются вперед отдельные всадники, как резко заколыхались, запестрели на ветру белые и черные бунчуки на длинных шестах, как поднялась высоко вверх, заслонив солнце, рыжая пыль.

— Скорее! Скорее! — Кий подгонял тех, кто отставал. — Кто не успеет вовремя спрятаться в лесу, тот погибнет! Скорее!

Он бежал последний. Понимал — так надо. В бою — быть впереди, при отступлении — позади. А иначе — какой же ты воевода? Какой же ты князь?

Дальний лес, преграждающий поле сплошной зеленой стеной, быстро приближался. Не видно в нем ни лужаек, ни малейших пробелов, куда могли бы ворваться гунны.

На опушке стоял расколотый Перуном старый могучий дуб, и прямо на него неслось полянское войско.

А еще быстрее двигалась орда. Так, во всяком случае, казалось Кию. Каждый раз, как только он оглядывался, она будто увеличивалась, росла на глазах. И что самое удивительное — впереди мчались всадники в белых одеждах. Неужели Черный Вепрь со своей дружиной? Неужели Ернак нарочно выставил его вперед?

Шуршал под ногами примятый передними беглецами бурьян, тяжело дышали отставшие воины, преимущественно престарелые люди, которые не могли бежать так быстро, как отроки. Постукивали щиты и копья. С глубокого синего неба солнце посылало на привядшие травы, на сухую потрескавшуюся землю жаркие огненные лучи, безжалостно жарило потемневшие от пота спины людей.

Когда Щек с быстроногими отроками уже скрылся в лесу, а задним воинам оставалось до него почти полпоприща, Кий услышал глухой топот и оглянулся. Гунны были совсем близко. Они растянулись на большое расстояние. Но впереди, оторвавшись от остальных, несся Черный Вепрь с горсткой своих воинов. За плечами у него развевалось красное корзно, а в руке сверкал на солнце короткий полянский меч.

«Все-таки Черный Вепрь! Я не ошибся! — подумал Кий. — Мерзкий предатель! Готов вырубить вместе с гуннами половину своего племени, чтобы возобладать над второй половиной!»

Воины ускорили бег. Выбивались из последних сил, но никто не бросал ни тяжелых щитов, ни копий.

— Скорее, друзья! Скорее! — подгонял их Кий.

Он мог бы легко опередить отстающих и спастись. Но ему и в голову такое не пришло. Как бы он тогда смотрел в глаза родовичам? К тому же само собой возникло решение повернуться в благоприятный момент лицом к Черному Вепрю и вогнать ему копье в грудь. Копье — его любимое оружие! Им он владеет лучше, чем кто-либо из полян, — и горе тому, в кого попадет его острие!

Он еще раз оглянулся.

Черный Вепрь оторвался от своих воинов, которые мчались впереди орды, и, узнав Кия, закричал:

— А-а, это ты, Кий! Собака! Зачем натянул на себя красное корзно? Разве не знаешь, что у полян один князь — я! Хочешь, чтобы я содрал его с тебя вместе с кожей? Берегись! Я сейчас это сделаю!

Кий не отвечал. До спасительной опушки оставалось совсем недалеко.

Но сзади уже слышно натужное сопенье утомленного коня и свист воздуха, разрезаемого мечом. Черный Вепрь вот-вот догонит!

Кий крепче зажал в правой руке копье, готовясь швырнуть его в ненавистного врага.

Вдруг из чащи леса разом выступили лучники во главе со Щеком и над головами беглецов пустили рой стрел.

Стрелы не достигли цели, и ни одна не попала ни в Черного Вепря, ни в его воинов. Почти все они попадали в пространстве между Кием, который убегал, и Черным Вепрем, который пытался его догнать. И это спасло Кия. Черный Вепрь резко осадил коня и остановился.

Новый рой стрел понесся навстречу, перегородив дорогу. И хотя опять ни одна не достигла цели, Черного Вепря это охладило совсем. Он оглянулся на своих воинов, которые нерешительно затоптались за его спиной, и на гуннов, которые быстро приближались.

— Я найду тебя, Кий! Найду — где бы ты не спрятался! — крикнул Черный Вепрь и погрозил кулаком. — Твоя голова еще будет торчать на моем копье!

А Кий тех угроз уже не слышал. Вместе с последними полянскими воинами подошел к лесу и очутился в объятиях среднего брата.

— Ну, напугал ты меня! — прижал его к своей груди Щек. — Мог бы ведь погибнуть!

— Благодаря твоей смекалке, все закончилось благополучно, — похвалил Кий брата и сразу же, обернувшись к полю, выглянул из-за кустов. — Что делает враг?

Гунны приближаться к лесу побоялись — остановились около Черного Вепря на расстоянии полета стрелы. Вперед выехало несколько всадников, и среди них Кий узнал кагана Ернака.

Он сидел на вороном коне отяжелевший, усталый, смотрел молча на лес, который без конца и края протянулся в обе стороны, что-то долго думал. Никто из его окружения не проронил ни слова.

Поляне тоже молчали, притаившись в зарослях дикого первобытного леса. С тревогой ждали — что сделают гунны? Атакуют? Повернут назад?

Кий положил руку на плечо Щека.

— Ернак колеблется… Сейчас он и сам не знает, что делать. Если бы в степи — растоптал бы нас лошадьми, посек бы саблями… А здесь непроходимая для конницы стена! Лес!.. А для нас — это спасение!.. Сейчас я думаю; пока мы не соберемся с силами и не разгромим гуннов, путь на Рось нам заказан. Будем жить в лесах, как древляне, северяне или дреговичи…

— Живут же люди… И мы как-нибудь проживем, — согласился Щек, вытирая рукавом пот со лба. — Только бы избавиться от этой напасти!..

Гунны стояли в поле, словно темное облако. Действительно — напасть… Было их так много, как воронья перед ненастьем. Когда подъехали те, что отстали, и выстроились в два крыла, то орда закрыла собой полгоризонта. Впереди нее белела лишь небольшая кучка воинов Черного Вепря.

Только теперь и Кий, и все поляне поняли, какой опасности избежали, вовремя достигнув леса.

Долго размышлял каган. Затем подал знак. Сразу же раздался чей-то резкий гортанный окрик — и гунны расступились, образовав посередине узкий проход. Каган тронул коня и двинулся назад, в степь. За ним, медленно вытягиваясь острым клином, повернула вся орда…

* * *

Гунны больше не тревожили отступающее войско Кия своими нападениями, ибо не могли они в бесконечных густых лесах ни чувствовать себя в безопасности, ни свободно маневрировать, как в степи, ни собраться в один кулак, чтобы нанести противнику удар. Ернак это прекрасно понимал, поэтому оставил преследование полян.

Кий облегченно вздохнул. Это была уже вторая, бескровная, победа, и она радовала его не меньше, чем кровавая битва на поляне.

Догнав на реке Стугне свои роды, Кий собрал вече старейшин. Здесь порешили разойтись и искать хороших свободных земель, где никто не сидел. Одни остались на Стугне, вторые двинулись к Днепру, третьи — на закат, в Ирпень, а Кий с русами ушел в тот почти безлюдный уголок полянской земли между Днепром и Ирпень, расположенный покрытыми исконными борами и непроходимыми зарослями и где жил его дядя Межамир. Договорились — всем дружинам на первый же зов собираться на Почайне.

Прошло несколько дней.

Племя русь, поредевшее, усталое, вышло к Днепру. Здесь были хорошие места, но Кий настойчиво вел людей дальше на север.

Продвигались медленно, пробираясь холмами и оврагами. Повозки, на которых женщины, старики и дети уехали из Поросья, давно сломались, и их пришлось покинуть еще в степи. Гнали скот, несли младенцев на руках, а домашний скарб в больших мехах навьючили на коней, которых вели в поводу.

Кий со своим родом шел впереди. За последние дни он осунулся, на скулах выделялась блестящая загорелая кожа, а в пригасших глазах затаилась грусть. Подумал о Цветанке, Хореве и Боривое. Где они? Что с ними? Живы?

Иногда поглядывал на Щека и Рожану. Какая красивая пара! Крепкий чубатый Щек, кажется, совсем не устал. Нес на себе, кроме оружия, какой-то узел, да еще и помогал молодой жене продираться сквозь заросли, перепрыгивать через сгнившие бревна или переходить в оврагах через холодные ручьи.

А Лыбедь и Ясень! Которые они оба светлоглазые и русые! Как дети, держатся за руки и не замечают вокруг себя ничего, кроме своей любви! Пережили страшное лихолетье — и сразу забыли о нем. Для них наступило утро бесконечного счастья.

Кий ловит себя на мысли, что завидует брату и сестре. Счастливые! А он?… А Хорев?…

В полдень спустились с холма в широкую долину, по которой текла небольшая ясноводная речушка. Никто не знал ее названия, но впадала она в Днепр, и в ее обширном, поросшем кувшинками и роголистником устье аж кишела рыба, плавали лебеди, а в лесу, по взгорью, в дуплах старых деревьев, роились пчелы. Остро пахло воском и медом.

Остановились на отдых.

Лошадей и скот пустили пастись. Заполыхал костер, забулькал в котлах пшенный кулеш. Солнечная долина наполнилась веселым гамом.

— Красиво как! — сказала Лыбедь, садясь на зеленый берег и опуская в воду усталые ноги. — Я хотела бы здесь жить…

— Где ты, там и я, — просиял в улыбке Ясень и повернулся к Кию: — Здесь действительно красиво и уютно. Там, на той стороне, под горой, на солнце, поставили бы хижину, а вокруг нее — укрытия для скота. Трава здесь по пояс — хватило бы и для выпаса, и на сено. Рыбы и меда — хоть лопатой греби. У нас на Роси и не снилось такого… Как ты думаешь, князь? А?

Кий еще не привык, чтобы его величали князем, и ответил не сразу. Ему тоже понравилась местность, — благодатная земля! Вот только пространства нет: по эту сторону гора, по ту сторону гора… Но каждому свое. Если Лыбедь и Ясень облюбовали, то пусть остаются. Им свой молодой род заводить…

Он обнял Ясеня за плечи.

— Оставайтесь!.. А мы с Щеком и Хоревом, если жив, будем приезжать к вам на рыбу и на мед… угостите?

— Щек с Рожаной, Хорев с Малушей, а ты с Цветанкой, — добавила Лыбедь. — угостим!

Кий грустно улыбнулся, поискал глазами Малушку. Она сидела в стороне от всех, обняв ноги руками, а подбородок положив на колени, застывшими глазами смотрела вперед и, кажется, ничего не видела. Бедная девушка! Это он виноват, что взял Хорева с собой и что неизвестно куда он делся. Чем же можно ей сейчас помочь?

Он подошел к ней, сел рядом. Обнял за плечи. И вдруг почувствовал, как они дрогнули под его горячей рукой, в ее груди что-то глухо заклокотало, девушка, уткнувшись ему лицом в грудь, зарыдала навзрыд.

— Ну, не плачь, не горюй, девонька, — погладил он ее ладонью по спутанным волосам. — Вернется Хорев… Не маленький же…

— Не вернется, — заплакала еще сильнее девушка.

— Я найду его! Вот только с родом остановлюсь — и сразу пошлю отроков на поиски! Недалеко уже… Найдем мы твоего Хорева, голубушка! Найдем!

Подошла Лыбедь, села рядом с девушкой, обняла ее. И она склонилась ей на плечо и еще громче зарыдала.

Кий нахмурился. Действительно, если Хорев и Боривой погибнут, виноват он. Зачем оставил их, зная, что вокруг полно врагов? Надо немедленно где-то остановиться и послать на розыски. Самому ехать! Вызволить ребят! Или же узнать, что с ними произошло!

После обеда он собрал лучших мужей и сказал:

— Начнем селиться здесь, на этой окраинной земле, над Днепром… Людей здесь совсем немного. А если встретим, — обиды никому не чинить! Всем хватит места… Моя сестра Лыбедь со своим мужем Ясенем и его родом желает сесть по берегам этой небольшой уютной речушки — в ее устье… Кто хочет — пусть идет и садится вверх по течению… А я с другими родами пойду дальше — за ту гору… Сядем здесь и переждем лихолетье — пока не соберемся с силами и не выгоним гуннов и Черного Вепря с Роси. Потом вернемся в родительские края… Согласны ли?

— Согласны! Согласны! — загудели лучшие мужи.

— Тогда пусть Лыбедь и Ясень со своим родом остаются, а мы — в путь!.. Поднимайте людей!

* * *

Кий первый двинулся дальше и, поднявшись на гору, вступил в старый темный бор. Утомленные родовичи спешили за ним.

— Недалеко уже, совсем недалеко, — подбадривал он тех, которые отстали. — Еще немного — и там отдохнем!

Люди едва пробивались сквозь заросли и бурелом. Кто никогда не бывал в этих краях, то удивлялся необыкновенному лесу. И действительно — стройные высокие сосны острыми верхушками упирались в голубое небо. Густо пахло смолой и земляникой, которая, как капли крови, краснела между травой. Где-то, напуганное голосами людей, ломилось напролом, через заросли, стадо зубров. Все здесь было непривычно: широкий Днепр и стремительные холмы над ним, резкий запах хвои и ласковое солнце, изредка проглядывало в пробелы между ветвями, какая невинность, первозданность всего и рыжий суглинок под ногами вместо жирного чернозема… Окружающая природа казалась мощной, буйной, величественней, чем дома. И это захватывало… Несмотря на усталость, люди с интересом присматривались к новым местам, на которых им, возможно, придется не один год прожить.

Перебравшись через несколько глубоких оврагов, поляне перед вечером остановились на широком возвышении, тоже, как и все окрестности, поросшем лесом. Кию местность показалась знакомой, и он дал знак готовиться к ночевке, а пока родовичи располагались, кто где хотел, по своему обыкновению, решил осмотреть окрестности.

С той стороны, откуда они только что пришли, темнел глубокий узкий овраг с обрывистыми стенами, ветвистыми деревьями, непролазными кустами и небольшим ручьем посередине. Поэтому Кий в сопровождении Щека и нескольких отроков повернул налево, на закат, и вскоре спустился пологим склоном в широкую долину, густо покрытую болотной растительностью. Здесь протекала небольшая речка, в нескольких местах перегороженая бобровыми запрудами, росли ивы и ольха. Тихо шелестели камыши, крякали утки и гоготали дикие гуси, которые при приближении людей срывались облаками в небо. На бобровых прудах плавали величественно спокойные белоснежные лебеди.

— Сдается мне, что это та речка, на которой поселилась наша Лыбедь, — сказал Кий, переступая через сгнившую вербу и подходя к берегу. — Течет она как раз в ту сторону…

— Да, это она, — согласился Щек. — Если будем жить где-то поблизости, то этим берегом проще будет добираться к сестре…

Кий, тем временем, еще раз внимательно присмотрелся к окружающей местности, в бобровые запруды, в лес, который рос по взгорьям, и радостно воскликнул:

— Друзья! Да ведь это земля дяди Межамира! Добрались наконец! Вот и тропинка, по которой мы с Хоревом и Ясенем поднимались на гору, под которой примостился его поселок! — И он показал на едва заметную в зарослях зверинную тропинку. — Идем скорее туда, пока не зашло солнце!

Они поднялись крутым склоном на гору, и Кий уже уверенно вывел их на знакомую стремительную кручу.

— Вот! — воскликнул восторженно. — Смотрите!

Перед утомленными воинами раскрылось безграничное пространство, такое широкое, бесконечное, что всем аж дух от неожиданности захватило. Внизу, налево, в глубоком овраге, вился полноводный ручей, кучерявился густо-зеленый лес, за оврагом опять поднимались отвесные высокие утесы. Вдали серебристой лентой привольное текло между песчаными берегами Днепр, а под горой, на подоле[35], раскинулся живописный поселок.

— Там живет наш дядя Межамир! Там часть рода нашего — русь! — не мог сдержать чувств Кий, а потом тише добавил: — Здесь и мы поселимся… Пока…

— А дядя Межамир не будет против? — спросил Щек.

— Земля — богатство всего племени, а не отдельного рода, и только вече старейшин может решать, где кому сидеть, — ответил на это Кий. — К тому же дядя Межамир сам приглашал меня сюда. Места здесь хватит на всех…

— Пойдем к нему, — сказал Щек.

— Пойдем.

Они быстро спустились по крутой тропинке вниз, в долину, и Кий направился прямо к хижине дяди Межамира.

Со двора выглянуло несколько любопытных детских глаз, залаяли собаки, оповещая жителей поселка о приходе чужаков, начали выходить из соседних дворов родовичи.

Затем скрипнула дверь — и на пороге выросла высокая белая фигура старейшины. Некоторое время дядя Межамир щурил на солнце глаза, присматривался, а потом громко охнул и бросился обнимать племянников.

— Кий! Щек! Вот не ждал!.. А где же отец?

— Отец погиб… А мы едва убежали от гуннов…

— Тур погиб!.. Бедный брат мой! — нахмурился старейшина. — Был бой?

— Был… Сначала Ернак разгромил нас, а потом и мы дали ему отпор. И все же отступаем к вам, в леса. Коннице врага не пробиться сюда!

— Будем надеяться… А что же дальше?

— Собирать силы!..

— Да, собирать силы… А тем временем подойдут северяне и древляне!

— Имеешь известие от них, дядя?

— Вернулись мои послы. Князья обещали помощь.

— Это хорошо. Тогда мы, не мешкая, ударим на Ернака!

Межамир не ответил. Известие о смерти брата глубоко поразило и огорчило его, и старик долго стоял грустный, вытирая с покрасневших глаз скупые слезинки. Плечи его опустились, а из груди вырывались тяжелые вздохи… Наконец он поднял голову, откинул назад белый чуб и, в последний раз вытерев пальцами глаза, внимательно посмотрел на племянников. Только теперь до его сознания дошло, что на Кие красное корзно, и он удивленно спросил:

— А это что? Чего так вырядился?

Кий улыбнулся уголками губ.

— Полянский князь я… Вече выбрало…

Межамир еще больше удивился:

— А Божедар?

— Умер…

— А его сыновья?

— Радогаст погиб от руки Черного Вепря, который переметнулся на сторону гуннов.

— О, боги! — воскликнул Межамир. — Какие страшные вещи я слышу! Неужели такое могло произойти?

— Произошло. Черный Вепрь предал нас!

— Вот как! Тогда вече по праву выбрало тебя князем, и мой род поддержит тебя…

— Спасибо, дядя. Другого я и не ожидал…

Межамир обнял племянников за плечи.

— Но что же мы тут стоим? Идем ужинать! На это Кий ответил:

— Нет, дядя, не сейчас… На горе стоит мой род и мое войско. Ждут они меня…

— Ты остановился на горе?

— Да, облюбовал место…, не против?

— Отчего бы мне быть против?

— Хорошо. — Кий тоже обнял старейшину и поцеловал в высокий морщинистый лоб. — И сделай, дядя, еще вот что — перевоз через Днепр.

— Перевоз через Днепр?

— Да. Выбери удобное место, и пусть твои родовичи с лодками караулят на обоих берегах днем и ночью. На той стороне живет много полянских родов — пригодится. Да и для северян тоже…

— Хорошо, князь, сделаю, как велишь, — впервые Межамир назвал Кия князем, и в его словах прозвучала гордость за племянника. — Понимаю — перевоз нужен… Чтобы вся земля полянская была под одной рукой совокупно!.. Об этом не беспокойся! Иди спокойно к своим родовичам!

— Да помоги, дядя, припасами для похода. Если придут древляне и северяне, сразу двинемся на врага!

— Сделаю, племянник! Будь уверен!.. Все сделаю — только бы гуннов разгромить!

Братья тепло попрощались с дядей и быстро отправились на гору, а старейшина еще долго стоял у колодца, смотрел им вслед, и на его суровом, печальном лице цвела едва заметная мягкая улыбка.

Спасение

Несколько гон[36] Малко бежал не останавливаясь, подстегиваемый страхом, что русы передумают и догонят его. Перед глазами всплывали Лют и Мыслята — со стрелами в спинах и выражениями боли, и смертельного ужаса на лицах. Бедные ребята! Теперь им ничего не надо — один лежит, скорчившись, в осоке, на сыром берегу, а второй — кормит раков в Днепре. А мог бы ведь и он так! Но боги, спасибо им, спасли его, и опасность, по всему видно, обошла стороной.

Тяжело дыша, он замедлил бег, а затем и вовсе перешел на медленную походку.

Медленно мысли повернули в другую сторону. Что дальше? Куда идти? До Черного Вепря? Сначала он имел такое намерение. А теперь засомневался. Что ему сказать? Что товарищи погибли, а Цветанка в руках брата Кия? Гм… Князю это, пожалуй, не очень понравится… Хорошо, если только побьет. А если прикажет повесить на ветку? Он горячий и скор на расправу…

Чем больше думал, тем больше обуревали сомнения. В конце концов решил не показываться Черному Вепрю, а идти к бортнику, деду Лису, пересидеть некоторое время у него на пасеке, посоветоваться.

На пасеку прибыл в полночь. На слабый шорох ног со двора отозвалась собака — залаяла, и сразу же, узнав своего, заскулила и притихла. Дедова хибарка тонула в кромешной темноте ночи. Повсюду — и на дворе, и на поляне, и в лесу — было тихо, и Малко смело подошел к двери и постучал в них кулаком.

— Дедушка!

Изнутри донесся глухой голос:

— Кто там?

— Это я, Малко. Открой, дед!

— Малко? Сейчас.

Послышался шорох, хлопнул деревянный засов — и дверь со скрипом открылась. Малко шагнул в еще большую тьму, чем на улице. И тут его совсем неожиданно схватили за плечи чьи-то сильные руки, а над самым ухом прогудел хриплый голос:

— Малко! Слава богам, ты вернулся! А где же Лют и Мыслята? Вы привезли княгиню?

У перепуганного насмерть Малка подогнулись ноги. Ему показалось, что это леший подслушал его мысли и явился, чтобы наказать за измену Черному Вепрю.

— Чур тебя и пек! — прошептал помертвевшими губами парень. — Кто ты?

В ответ раздался хриплый смех, от которого Малка обдало холодом.

— Га-га-га! А ты пугливый, как теленок, братец! Неужели не узнал меня?

— Нет.

Незнакомец засмеялся еще громче:

— Га-га-га! — и бросил в темноту: — Ты слышишь, Дуб? Меня, Сову, уже не узнают друзья! Дожил!

У Малка немного отлегло от сердца. Сову и Дуба он знал — это были ближайшие доверенные люди Черного Вепря, его боляре. Правда, друзьями своими он никогда их не считал.

— Так ты и вправду Сова? А почему же вы с Дубом здесь?

— Князь послал встретить вас и с княгиней немедленно привезти в Родень. Вот почему мы здесь… А где же княгиня? Где ребята?

— Их нет.

— Как нет? Что ты несешь?

Теперь и Дуб вскочил с постели, прижал Малка к стене, заревел:

— Говори! Где они?

Малко оттолкнул его. Теперь, когда убедился, что перед ним живые люди, а не нечистая сила, он немного успокоился. Страх медленно выветривался из его сердца.

— Люта и Мысляту убили… А княгиню, которую мы догнали…

— А княгиню?…

— Ее нападавшие забрали с собой…

— Кто же эти нападавшие? Куда они делись вместе с княгиней? Сколько их было?

В этот момент бортник Лиса высек огонь и зажег свечу. В желтоватом свете на Малка пялились выпученные глаза Совы, а к горлу простиралась растопыренная пятерня Дуба. Княжеские боляре разозлились не на шутку. Видно, вернуться назад без Цветанки было для них смерти подобно.

Только теперь Малко понял всю опасность своего положения, и страх снова сковал его сердце. Чего они добиваются от него, чего придираются? В чем он виноват? Что остался жив? Но он жив благодаря не себе, а великодушию Хорева, младшего брата Кия. Но вот о нем, а вместе с тем и о княжиче Боривое боляре не услышат ни одного слова. Разве за добро можно платить злом? Малк — честный отрок…

И он сказал:

— Кто напал на нас — не знаю… Цветанку мы догнали на берегу Днепра, возле Волчьего оврага. И здесь, когда она уже была почти в наших руках, вдруг из кустов просвистели две стрелы. Лют и Мыслята упали, как подкошенные…, трупы и сейчас лежат там… Я не вру!

— А ты? Как ты оказался здесь?

— Мне посчастливилось бежать…

— Проклятье! — взревел Сова. — Ему, вишь, удалось бежать!.. Вместо того, чтобы выследить врага, узнать, кто он, откуда, куда повез княгиню, ты удрал без оглядки в лес, как заяц! Трус несчастный! Да ты знаешь, что сделает с тобой князь!

Малко молчал. Действительно, теперь он понял, что от Черного Вепря пощады ему не будет.

В разговор вмешался бортник. Поставив свечку, он бросился к болярам, затряс перед ними лохматой седой бородой:

— Сова! Дуб! Не приставайте к парню! Не трогайте его! Что можно было сделать против нападавших, которых он и не видел?

— Заткнись, старый хрыч! Тебе мало, что тебя князь избил? Тогда мы отколотим — чтобы отстал! Убирайся отсюда! — прикрикнул Дуб, пнул старого в грудь так, что тот отлетел в темный угол хижины, и повернулся к Сове: — Что будем делать?

— А что — в погоню! Сейчас — на Родень, бросим этого сопляка в яму — пусть посидит, пока прибудет князь, а мы возьмем ребят — и вдогонку за княгиней! Пока солнце взойдет, будем у Волчьего оврага. Догоним не догоним, а погнаться надо! — сказал Сова.

Они вывели Малка на улицу, посадили на запасного коня, скрутили веревками руки и ноги и, не мешкая, двинулись в путь.

* * *

Отдыхать после тяжелого перехода было никогда, и уже на следующий день Кий разослал гонцов во все концы полянской земли. Грозу с двумя десятками воинов — за Днепр, чтобы сообщил в заднепровские роды об избрании нового князя, которому отныне они должны подчиняться, и чтобы привел оттуда рать. Коня — на Стугну, а Братана — на Ирпень. Приказал им тоже возвращаться быстрее с войском и припасами для него. Ясеня же с десятком воинов отправил в Родню на розыски Цветанки, Хорева и Боривоя.

Потом посадил свои роды в удобных для жизни местах — на лесных полянах, на берегах близлежащих рек, ручьев и озер, на недавних пожарищах, совершенных рукой Перуна. Приказал, не мешкая, строить для родовичей хижины, а для скота, лошадей, овец, свиней и птицы — укрытия.

Сразу закипела работа. Племя русь издавна было трудолюбивое и дружное. Роды привыкли помогать друг другу. Теперь тоже работали дружно и прежде начали возводить жилища вдовам и сиротам погибших воинов. Опытные дровосеки валили сосны, резали плахи, обтесывали их и возводили срубы. Другие ставили крышу и покрывали камышом. Третьи делали укрытия, заплетая стены хворостом и лозой, а женщины тут же обмазывали их глиной.

Бабушки готовили для родов пищу, а все остальные, даже дети, которые только что поднялись на ноги, собирали ягоды и грибы, от которых лес аж стонал — так уродило.

Всем нашлось занятие, никто не сидел сложа руки.

Себе Кий облюбовал место на горе, которую родовичи так и прозвали — Киевой горой. Она господствовала над близлежащими просторами. Отсюда были видны далекие высокие утесы, долина с Глубочицей и Почайной, поселок дяди Межамира над теми небольшими реками, Днепр, Заднепровье, а в ясный день — устье Десны… Хорошее, удобное место! Кто бы куда не плыл по Днепру, не обошел бы Горы — все на виду. Да и до соседних племен — древлян, дреговичей, северян — добираться недалеко, а, главное, просто, легко — водой. От беспокойной же степи, где, сменяя друг друга, рыскают в поисках легкой добычи орды кочевников, это место защищено темными перелесками, непроходимыми борами.

Щек сел со своим родом по Глыбочицкому оврагу — тоже на высокой круче. И строиться, как и старший брат, не начинал, потому что договорились они с Кием сначала поставить хижину для Хорева и Малуши.

— Себе успеем сделать, — сказал Кий. — А Малушка тоскует — не девушка, не вдова… Хорошо, если Хорев вернется. А если нет?… Так должны позаботиться прежде всего о ней! Вот здесь, на этой вершине, и заложим для них хорошую хату. Прибудет Хорев — пусть живет и размножается его род!

Гора, на которой они поставили для них жилье, находилась рядом с Киевой горой, была несколько ниже, но удобная для защиты, ибо со всех сторон ее окружали глубокие овраги, а с материком соединялась узким седловидным перешейком. За несколько дней на ней выросла хижина, огороженная частоколом, а возле нее — хозяйственные строения.

— Вот тебе, Малушка, пристанище, — сказал Кий, вводя невестку в хижину. — На первое начало неплохое. А вернется Хорев — построите себе лучше.

— Спасибо.

Молодая женщина была рада. Но на ее глазах снова сверкнули слезы, потому что упоминание о Хореве острой болью пронизывало сердце. А заметив на лице деверя тяжелую печаль, припала ему к груди и зарыдала, как ребенок.

— Ну, чего ты, девонька! — Кий погладил ее по косам, пытаясь утешить. — Верю я, живой твой Хорев! Живой!

— Знаю, и тебе не легче… И у тебя разрывается душа за Цветанку… А тут еще я со своими слезами…

— Слезы — женское дело… поплачешь — и легче станет… Но ты не плачь — вот чует мое сердце, что Хорев жив и скоро вернется…

— Если бы…

— Да и ребят я послал на выручку… Помогут…

Постепенно женщина успокоилась, вытерла слезы и начала разводить в очаге огонь, чтобы приготовить обед. Но братья обеда ждать не стали — отправились на Щекову гору, где родовичи и воины младшей дружины уже заготовили лес для строительства Щекового подворья.

* * *

Не подозревая, какие трагические события произошли на Роси, Хорев проехал немного вдоль Днепра, а затем круто повернул налево и помчался прямо к Каменному Острову. Хотел, как можно быстрее привезти Кию Цветанку, чтобы порадовать брата.

Сел на дороге не было, и они, голодные и усталые, первую ночь переночевали в степи, на берегу небольшого ручья, а с восходом солнца снова двинулись в путь. Недалеко было поселение росавичей, и Хорев надеялся там подкрепиться и сменить уставших лошадей. Но когда они спустились с горы в долину, где над рекой раскинулось большое село, то с удивлением и страхом увидели, что в нем нет ни одного человека. Укрытия для животных тоже пустые. Ни коней, ни коров, ни овец, ни уток, ни кур, — только коты и несколько бездомных собак бродили от хижины к хижине в поисках пищи.

— Где же люди? — спросила испуганно Цветанка.

— Бежали… Не захотели покориться гуннам, — с размышлением, как бы про себя, произнес Хорев. — Все ушли на север, в леса… Так что нам нет необходимости пробираться к Каменному Острову, ибо и там, наверное, никого не застанем.

— А куда же? Где искать Кия?

Цветанка была обессилена голодом и тем, что ей пришлось пережить за последние дни. К тому же ее очень поразила весть о смерти родителей. Она потемнела лицом, глаза потухли, голос охрип и звучал глухо, словно говорила не молодая девушка, а пожилая женщина. Хорев видел, что ей нужен покой. Без еды и без отдыха она недолго продержится в седле.

— Сначала заглянем в хижины. Не может быть, чтобы там не осталось ничего съестного… А потом двинемся на север, в леса. Поедем к моему дяде Межамиру — он добрый старик, даст нам убежище. И, может, и о Кие что-нибудь узнаем…

Цветанка в знак согласия слабо кивнула.

Они обошли несколько хижин. И не даром. В одной нашли хороший кусок черствого хлеба, в другой — кусок солонины в деревянной чесночнице, а в третьей — полмеры пшена.

— Ого, теперь заживем! — воскликнул Хорев, пытаясь подбодрить своих усталых спутников. — Немного отдохнем здесь — разведем в очаге огонь, сварим кулеш, а уже потом — снова в путь…

Он был находчив и все умел. Нарубил сухих дров, высек огонь, приладил над ним бронзовый котелок, который всюду возил с собой, притороченный к седлу, налил в него воды, насыпал пшена — и скоро над очагом весело забулькал заправленный салом кулеш. Пока варилась пища, Хорев пробежал по поселку и вскоре вернулся с добычей — сумкой сухого овечьего сыра и мехом пшеничных сухарей.

— Теперь не пропадем! — подмигнул Боривой, привязывая к седлам мех с сухарями и сумочки с пшеном и сыром.

Хорошо пообедав и отдохнув, беглецы снова повернули к Днепру, держась на этот раз направления на север, ехали медленно, не торопясь, ибо путь впереди был не близок и нужно было беречь силы, особенно Цветанке, да и чтобы лошадей не загнать.

Если бы знал Хорев, чем обернется для них эта медлительность! Да кто же знает свою судьбу наперед?

Минуя опустевшие поселки и селения, к вечеру добрались они до Днепра, но уже значительно выше по течению, переночевали здесь, опять наварили кулеш, на этот раз с упитанной дрофой, которую подстрелил Хорев, и только, когда солнышко поднялось вдалеке над землей, двинулись в путь. И тут вдруг, поднявшись на холм, заметили за несколько гон позади отряд всадников, который быстро их догонял.

— Кто это? — испуганно вскрикнул Боривой. — Неужели гунны?

Хорев пристально посмотрел на незнакомцев, которые неизвестно откуда взялись, и вдруг посуровел на виду.

— Нет, это не гунны, — одежда не та… Это люди с Родни! … Видишь, какие у них резвые кони — с княжеской конюшни… И доспехи одинаковые… И щиты красные, полянские… Это, наверное, люди Черного Вепря! Погоня!.. Зря я настоял отпустить Малка. Он, проклятый, ведет преследователей, гнев Перуна на его голову!

— Что же нам делать? — побледнела Цветанка.

— Бежать! Не мешкая бежать!.. Вперед!

Не раздумывая, они бросились к роще, что синела на горизонте. Отдохнувшие, накормленые лошади быстро понеслись по ровной степи, оставляя позади себя в ковылях и густом разнотравье заметный след. Чтобы облегчить им бег, Хорев достал нож и перерезал веревки, которыми были привязаны к седлам сумки с пшеном и сыром, а также мешок с сухарями. Почувствовав облегчение, понукаемые окриками и пинками под бока, лошади полетели еще быстрее, — так что завихрился за ними столб пыли.

Но и преследователи не отставали. Растянувшись гуськом на целую гону и, выставив вперед копья, со всех ног неслись вдогонку. Теперь сомнений не было — это люди Черного Вепря. И охотятся они, бесспорно, на Цветанку.

Хорев корил себя за легкомыслие, которое допустил вчера вечером и сегодня утром, упрекал себя за то, что расслабился, позволил длительный отдых, не предусмотрел опасности. Но угрызения совести были запоздалые и они ничего уже не могли изменить. Оставалось одно — бежать! Бежать как можно быстрее и дальше!

В сердцах он огрел копьем коня, хотя тот и так бежал со всех ног.

Вот и роща. Под ним вьется едва заметная дорожка. Куда же повернуть? Слева — бескрайняя степь, справа — приднепровские кручи… Хорев взял вправо и, держась рядом с Цветанкой, чтобы помочь ей в случае необходимости, вихрем помчался широкой котловиной до Днепра.

Гонки эти продолжались долго. Описав по небу почти четверть круга, солнце начало опускаться на запад. Устали кони, устали покрытые пылью ездоки. Вся надежда была на спасительную ночь, но до вечера еще ой как далеко! И отчаяние понемногу охватывало Хорева, холодной безнадежностью заползал в сердце.

Узкая, малозаметная дорожка все время петляла, вилась по холмам и долинам, обходила густые леса и глубокие овраги, пока наконец не оборвалась на берегу Днепра, в небольшом, брошенном жителями селе. Дальше ехать было некуда: везде вдоль берега нависали отвесные кручи, под которыми, у самой воды, шумели непролазные чащи молодого ольшаника, ивняка и камышей. Здесь не продерешься и пешком! И на берегу — ни одной лодки!

Жаждущие лошади бросились к воде, и никакая сила уже не могла оторвать их от нее. А на холме между тем показались преследователи…

Трое беглецов, как затравленные звери, беспомощно оглядывались вокруг.

— Живьем они меня не возьмут! — прошептала Цветанка.

И Хорев ни на миг не усомнился в том, что девушка покончит с собой, ибо у Волчьего оврага видел, как она прыгнула в Днепр на верную смерть.

— Мы имеем оружие — будем отбиваться! — воскликнул вспыльчивый Боривой, зажимая в руке копье.

Но Хорев понимал, что от десятка нападающих им не отразиться.

В лучшем случае удастся уничтожить или ранить нескольких из них.

Что же делать?

Он с тоской поглядывал то на широкую серебристую гладь реки, то на вражеский отряд, который быстро приближался. Остался единственный для них выход — переплывать Днепр. Но выдержат ли усталые лошади? Сумеет ли Цветанка с помощью своего жеребца преодолеть это безграничное водное пространство, которое не каждому воину по силам?

Эх, если бы лодка! Но лодки нигде не видно, а преследователи уже совсем близко.

И тогда Хорев решился — будь что будет!

— Вперед, друзья мои! Единственный у нас путь — на ту сторону! Пусть помогут нам Световид и Водяной! — воскликнул громко и наклонился к Цветанке: — Держись крепко за гриву коня — он вынесет! А я буду рядом с тобой — помогу! И не бойся… Ну, поплыли! В воду! Скорее!

Они бросились в воду на глубину — и течение моментально подхватило их, понесло на быстрину.

В тот же миг на берег примчались преследователи. Передний, старший, выпятил вперед клюв носа, с обеих сторон которого сидели круглые желтые глазищи, поднялся на стременах, закричал:

— Куда вы, сумасшедшие! Потопните! Поворачивайте назад! Не бойтесь нас — мы же поляне, свои люди!.. Ай, дураки! — и вдруг умоляющим голосом обратился к Цветанке: — Княгиня, возвращайся! Не бойся меня — я Сова, болярин князя Черного Вепря! Я буду защищать тебя и твоих спутников, как самого себя! Я отвезу тебя к князю!

Видя, что беглецы не обращают на его слова никакого внимания, а плывут дальше, Сова выругался и направил коня в реку.

— За мной, ребята!

Ребята заколебались. Великий Перун, но это верная смерть! Болярин, наверное, с ума сошел! И Сова закричал яростно:

— За мной! Кто хочет носить голову на плечах — вперед!

Те нехотя двинулись и въехали в воду. А здесь все вынуждены были остановиться и выждать, пока лошади не напьются, и только после этого пустились вплавь, вдогонку за беглецами.

Хорев оглянулся и с облегчением вздохнул: кажется, погоня чуть отстала. Теперь бы только добраться до берега! Цветанка крепко держится за гриву своего буланого, и Боривой плывет тоже уверенно, спокойно. Кажется, все идет как надо… А что течение очень сносит, то не беда — только бы добраться до того берега!

Трудно было на середине реки. Утомленные лошади выбились из сил и с большим трудом преодолевали быстрину. Хорев с ужасом взирал на Цветанку и Боривоя, переживал за них: Цветанка совсем не умела плавать, и ее брат держался на воде не совсем уверенно. Достаточно лошадям утонуть, как и они пойдут за ними.

Но им повезло: наткнулись на подводную песчаную косу, которая простиралась почти на треть русла. И хотя вода доставала коням до холки, под копытами у них уже было твердое дно.

Хорев с радостью протянул к небу мокрые руки:

— Спасибо, Световид, что спас нас! Спасибо, Водяной, что не затянул в свои холодные вертепища! Теперь мы спасены! — и обратился к спутникам: — Скорее, Цветанка! Скорее, Боривой!

Преследователи тоже уже ступили на песчаную косу. Теперь все зависело от выносливости лошадей. У кого они свежее? Хорев подгонял:

— Но-о! Выручайте, голубчики! Вот и берег недалеко!

Он надеялся, что пока нападавшие в воде, встретить их стрелами. Но не успели они добраться до берега, как остро свистнула стрела, — то выстрелил Сова, — и попала в шею Цветанкиному коню. Конь болезненно заржал, забился, заметался, а потом исчез под водой. Над ним медленно расходилась бурое пятно крови.

Хорев подхватил девушку.

— Держись за седло!

Стало ясно: Сова положил целью перебить их коней, а потом без лишних трудностей захватить беглецов в плен. Но берег близко, совсем близко. И становится все мельче: то воды было по шею, потом — по пояс, теперь — по колено. Они уже не идут, а бегут. Вот-вот твердая земля…

Но и Сова спешит. На ходу достает из колчана стрелу, накладывает на тетиву лука… Цветанка оглядывается — вскрикивает, в отчаянии закрывает лицо руками.

И тут, совершенно неожиданно для всех — и для беглецов, и для врагов, — всколыхнулись прибрежные кусты, и оттуда взмыло несколько стрел. Одна из них попала Сове в грудь. Он глухо вскрикнул — и плюхнулся в воду. Оставшись без вожака, воины остановились и, стоя по пояс в воде, испуганно смотрели на густую зелень зарослей — не вылетят ли еще оттуда смертоносные стрелы?

Стрелы не вылетели. А кусты вновь всколыхнулись — и к ним, с луками наготове, выступил немалый отряд полянских воинов во главе с Грозой.

— Эй вы, мерзкие псы Черного Вепря! — крикнул Гроза громовым голосом. — Убирайтесь вон отсюда! Поворачивайте назад, если не хотите пойти вслед за своим вождем! Ну!

Те ошарашенно уставились на незнакомцев, оглянулись на толщу воды отделявшую их от противоположного берега, о чем-то пошептались между собой, и один беспомощно пролепетал:

— Но идти на верную гибель — переплывать вторично, без передышки, Днепр! Мы все потопимся!

— Черт вас не заберет! — прикрикнул Гроза. — А заберет — туда вам и дорога! Ну, поворачивайте лошадей!..

И он поднял лук.

Воины Черного Вепря, видя, что дела плохи, понурили головы и побрели по косе назад. Отойдя на полет стрелы, остановились, долго стояли по грудь в воде, давая коням передышку, а затем двинулись дальше, на глубоководье, и вскоре, подхваченные могучим течением, поплыли к противоположному берегу…

Между тем Хорев, Цветанка и Боривой вышли на сушу и остановились перед своими спасителями. Цветанка, никого не стесняясь, плакала от радости, а Хорев обнял Грозу и прижал к груди.

— Спасибо, друг! Вы спасли нас!

— Вам действительно повезло, — ответил Гроза. — Мы поили лошадей — и вдруг увидели трех всадников, которые изо всех сил бежали от погони… Ну, мы спрятались и стали следить — что будет дальше? Конечно, узнать вас на таком расстоянии мы не могли, но сочувствовали беглецам, потому что их было меньше… Слава богам, это оказались вы, и все закончилось благополучно!

— Как же ты здесь оказался с ребятами?

— Князь послал войско собирать…

— Князь? Какой князь?

— Кий.

— Кий?… — на лице у Хорева появилось выражение крайнего удивления.

Только теперь Гроза понял, что Хорев, Цветанка и Боривой ничего не знают ни о битве на Роси, ни об отступлении, ни о бегстве полян, ни об избрании нового князя.

И он, как умел, рассказал о случившемся удивленным и ошарашенным слушателям. А в заключение сказал:

— Вот так мы оказались здесь…

— Ясно… Куда же нам теперь? — все еще не приходя в сознание от услышанного, спросил Хорев.

— Вам?… К князю! Куда же еще?… Сейчас подкрепитесь, я дам вам свежих лошадей, провожатого — и в путь!.. Кий ждет — не дождется!.. Согласны?

— Еще бы! — улыбнулся Хорев и сияющими глазами посмотрел на мокрых, измученных, но таких счастливых Цветанку и Боривоя.

Снова тревога

Черный Вепрь лютовал. И причин для такого дурного настроения у него было немало.

Прежде всего, по его мнению, дядя Ернак допустил непоправимую ошибку, прекратив преследование Кия. Ибо, видишь, побоялся распылить войско среди непроходимых лесов. Ну и что с того, что леса? Если на его, Черного Вепря, мнение, то они для конницы не такая уж страшная преграда! Конечно, в степи все видно на много поприщ, есть пространство для атаки и для отступления, есть трава для выпаса и место для стойбища, а главное, в степи все войско можно держать в одном кулаке. В лесу этого не сделаешь… Но если хочешь победить врага, то можно это сделать и в лесах. Только надо драться в пешем строю, как это делают славяне. Гунны не привыкли к этому? Зря…

Когда Черный Вепрь высказал все это кагану, тот рассердился.

— Гунны — сыновья степей. Лес чужой для них. В лесу не только один человек, а все войско может затеряться, как иголка в стоге сена. И как тогда руководить им?

— Дядя, дай мне по тысяче воинов на каждую руку и тысячу на главный полк — и я приведу тебе Кия на аркане! Живого или мертвого!.. Пока он держит княжество у полян, я не буду иметь покоя, а ты не имеешь никакой выгоды от них.

— Я подумаю, — коротко ответил на это каган.

И они расстались. Ернак переправился за Рось, в степи, где встал на отдых, а Черный Вепрь отправился в Родень.

Вторая причина плохого настроения князя состояла в том, что почти все полянские роды, кроме княжеского рода, снялись с насиженных мест и ушли с Кием на север. Такого он не ожидал. Над кем же княжить?

И уж совсем доконало его, вывело из равновесия известие о том, что Цветанку так и не удалось найти.

Он уставился на Дуба:

— Как! Трое лоботрясов — Лют, Мыслята и Малк — не смогли догнать и схватить одну девчонку? Где они? Позови их сюда! Да и Сову вместе с ними!

Дуб замялся.

— Князь, Люта и Мысляты уже и на свете нет…

А Сова взял десяток воинов и бросился в погоню за Цветанкой…

— Как это Люта и Мысляты на свете нет? Что с ними случилось? Говори толком! — рявкнул Черный Вепрь.

— Их убили, когда они уже вот-вот должны были схватить это девчонку… Простите, княгиню…

— А Малко?

— А с Малком что-то неладно. Что-то он крутит, скрывает… Чего-то боится… Правды не говорит…

— А все же?

— Люта и Мысляту убили, пожалуй, русы из засады. А Малко убежал…

— Да, может, это действительно так?

— Так почему прибыл без оружия?… Не дает на это ответа и начинает крутить, извивается, как уж!

— Гм, ты думаешь, русы его отпустили?

— Думаю, отпустили… Но не даром…

— То есть…

— Боюсь, как бы он не стал их глазами и ушами среди нас…

— Вот как! Где он?

— В яме.

— Ага, это хорошо… Завтра я сам поговорю с ним. И если заподозрю что-нибудь, то, клянусь Перуном, наказание будет неотвратимым и страшным!.. А сейчас — обедать и отдыхать! Устал, как собака!

На другой день Малка вытащили из ямы и привели к князю в хоромы. По тому, каким зловещим огнем сверкнули глаза у Черного Вепря, отрок понял, что будут пытать. Ему стало жутко. Он невольно оглянулся на дверь, но там стоял Дуб с арапником в руках.

— Где Цветанка? — спросил хмуро Черный Вепрь.

— Ее отбили у нас нападающие…

— Кто они были? Русы?

— Возможно… — Малко не хотел признаваться, что это были Хорев и Боривоя.

— Сколько их было?

— Не знаю.

— Куда же делись Лют и Мыслята?

— Их сразу пронзили стрелами.

— А ты?

— А я бросился бежать.

— И оставил врагам оружие?

Малко замешкался с ответом. Подсознательно чувствовал, что правды говорить не следует.

Черный Вепрь заметил нерешительность парня и ударил его кулаком в лицо.

— Ну!

Малко облизнул кровь из разбитой губы. В сердце закипела злость.

— Копье и лук я действительно бросил: они мешали мне.

— А меч и колчан?

— Их сорвало, когда я продирался сквозь кусты.

— Врет! Пояс до сих пор на нем! — вмешался в разговор Дуб. — А как можно было потерять меч и колчан, если пояс целый?

Черный Вепрь уставился в глаза Малка гневным, пронзительным взглядом.

— Объясни — как это произошло! — И еще раз ударил парня в лицо.

Малко молчал. Видел, что попал в ловушку, из которой не было выхода. Признаться, что напавшие на них Хорев и уличский княжич Боривой, а тем более, что они взяли его в плен и отпустили, боялся, Черный Вепрь не поверит в великодушие русов. Но вместе с тем не находил убедительного объяснения, почему он остался без оружия.

— Почему молчишь, негодяй? Предал своего князя, купил себе жизнь тем, что пообещал служить Кию? Признавайся! — прикрикнул Черный Вепрь и, не помня себя, начал вовсю бить отрока.

У Малко похолодело в груди. Только теперь он понял, что его обвиняют в тяжком грехе, за который одна кара — смерть. И то будет хорошо, если ему просто отсекут голову. А если посадят на кол? От Черного Вепря и Дуба пощады ждать не приходилось.

Он упал на колени, поднял руки, хрипло взмолился:

— О ясный Хорос, пресветлый Даждьбоже, и ты Велес, и ты, Перун, зачем положили гнев на меня? Чем провинился я перед вами?

Дуб сзади хлестнул его арапником.

— Вставай, пошляк! Не скули, не вспоминай всуе богов! — и поставил отрока на ноги.

Тут открылась дверь — и в хоромы вошел Крэк. Он был утомлен, припорошен дорожной пылью. В руке — нагайка с короткой ручкой, оплетенная ременным кружевом.

Сняв с разлохмаченной головы войлочный колпак, вытер им вспотевшее изрытое лицо, а затем прокаркал, словно ворон:

— Великий каган шлет тебе привет, князь, и три тысячи воинов! Столько, сколько ты просил… А еще велел передать, чтобы ты ждал его у истока Росавы, он тоже пойдет — со всем войском!

Черный Вепрь не сумел скрыть радости.

— Три тысячи!.. Спасибо, Крэк, что принес мне такую добрую весть! Теперь мы застукаем Кия в его лесной берлоге и приведем на аркане к Родне! — Он обнял Крэка. — А где же войска?

— Стоят лагерем над Росью.

— Я хочу немедленно видеть их! Пойдем!

Он направился к двери, но сзади послышался голос Дуба:

— А что же делать с этим парнем, князь?

Черный Вепрь остановился, потер лоб.

— С этим парнем?… А что делают с врагом? На кол его! Тем более, что он слышал наш разговор.

— Будет сделано, князь, — невозмутимо произнес Дуб.

Но Черный Вепрь тут же добавил:

— Нет, подожди… Ты знаешь муравейник под Перуновой сосной?

— Знаю.

— Привяжи его к той сосне — до утра останутся одни кости!

Малко аж дернулся:

— Князь!..

Но Черный Вепрь, несмотря на его крик, вышел. А Дуб толкнул парня в спину:

— Выходи!

Во дворе он взял себе в помощь двух дюжих отроков, скрутил Малко руки и повел в лес.

Шли долго, пока не оказались в чаще, на высокой круче над Днепром, где в гуще стремительно поднимала вверх мертвые, обожженные ветки расколотая молнией сосна. Здесь пахло хвоей, спелой земляникой и влажным заднепровским ветром. В кустах на все лады щебетали веселые птицы.

Под сосной возвышался большой, как копна, муравейник. Тысячи быстроногих щелеподобных насекомых сновали взад и вперед по извилистым узким тропинкам, и от этого казалось, что муравейник жив, что он шевелится, дышит и, притаившись, ждет себе пищи.

— Сюда! — показал Дуб на вершину муравейника. — Вяжите его к дереву!

— Братья, что вы делаете! Опомнитесь! За что? — воскликнул Малко, сопротивляясь и все еще не веря, что умрет такой необычной лютой смертью.

Его схватили, силой потащили на муравейник и там туго привязали к корявому стволу сосны.

— Умоляю вас, умоляю — сначала убейте! Чтобы не мучился! — отчаянно завопил он.

А Дуб только хохотнул и заткнул ему рот грязной вонючей тряпкой, а рьяные отроки длинными шестами начали ворошить муравейник. Полчища темно-рыжих раздраженных насекомых вынырнули из его рыхлых внутренностей и, как голодные волки, набросились на беззащитную жертву!

— У-у-у-м! У-у-у-м! — пытался крикнуть Малко, и его приглушенный голос доносился не далее, как до края поляны.

Дуб в ответ засмеялся.

— Ха-ха! Что? Пекут?… Так тебе и надо, предатель! — и повернулся к своим: — Отроки, пойдем! Пусть подыхает, проклятый пес!

Все трое некоторое время смотрели, как муравьи густым слоем покрывают все тело несчастного юноши и как он корчится в невыносимых муках, а потом спокойно, как будто сделали доброе дело, направились в чащу леса.

— У-у-ум! У-у-ум! — неслась им вслед отчаянная мольба, но не находила отклика. — У-у-ум! У-у-м!..

* * *

Небольшую хижину — чтобы было где приклонить голову — воины поставили для князя за один день. Большей и лучшей Кий и не хотел. Зачем — когда нет Цветанки?

Поставили ее на самой вершине Киевой горы. Отсюда было видно и Подол, и Днепр, и далекую Десну, что голубела во мгле. А до Хоревого и Щекового дворов — рукой подать.

Неподалеку, на второй вершине, волхв Ракша со своим родом сделал капище — святилище племени. На стволе старого ветвистого дуба прикрепил Световида, привезенного из Роси, и он круглыми золотыми глазами смотрел из-под коноплянных волос в ту сторону, где утром всходило солнце. Ко второму дубу привязал идолище грозного бога грома Перуна — с черными глазами, серебристыми усами и огненной молнией в правой руке. А с их обоих сторон развесил идолов других богов племени — Велеса и Мокошь, Берегиню и Купала, Водяного и Лешего… Перед капищем, посередине зеленой лужайки, прилегающей к обрыву, из округлых валунов построил требище, возле которого днем и ночью горел священный огонь.

Кий в своей хижине бывал редко. Все время, от зари до зари, носился по ближним и дальним родам — собирал войско. И собирал успешно: все, кто мог держать копье в руке, по первому зову приходили с оружием и припасами. С Ирпеня Братан привел целый полк ирпеней и встал лагерем возле своего рода, Конь прибыл с тремя тысячами стугничей, а Щек ежедневно переправлял перевозом на рыбацких лодках воинов из-за Днепра. Поляне упорно готовились к решительной схватке с гуннами.

Однажды, в послеобеденную пору, в устье Почайны зашло такое количество лодок с военным людом, что казалось, вода закипела и вышла из берегов. Это прибыли со своими ратями Древлянский и Сиверянский князья.

Когда Кию сказали об этом, он нарядился в свои лучшие одежды, прикрепил к боку меч, через плечо бросил красное корзно и в сопровождении Щека и нескольких боляр быстро спустился в долину, взял с собой дядю Межамира и направился к причалу.

Оба князя уже сошли на берег и, стоя на пригорке, смотрели, как воины быстро ставят для них походные палатки, разжигают костры и ладят большие котлы, чтобы наварить для всего войска кулеш.

Кий поклонился: сначала старшему из них — седобородому северянскому князю Гордомыслу, а затем древлянскому — Ходоту.

Гордомысл был почтенный крепкий старик. Длинные седые волосы, перевязанные красной ленточкой, свободно спадали ему на широкие плечи. Глубокие резкие морщины пересекали его лоб, лета немного пригнули некогда высокий стройный стан, а вражеское копье оставило на левой щеке глубокий шрам. И взгляд он имел быстрый, острый и властный.

Князь Ходот достиг, пожалуй, едва двадцати пяти лет, а невысокий рост, светло-голубые веселые глаза и юношеская беспечная улыбка делали его еще моложе, почти ровесником Кия.

Князья медленно пошли навстречу Кию.

— Приветствую вас, князья, на полянской земле, — обнял их Кий. И чистосердечно благодарю, что откликнулись на наш призыв…

— Как не откликнуться!.. Ведь, преодолев вас, гунны напали бы и на нас! — ответил Гордомысл. — А если ударим вместе, то, может, разгромим их и отбросим в степь…

— Я не сомневаюсь в этом! — сказал Ходот и положил руку на меч. — Чтобы наша объединенная сила и не победила Аттиловых недобитков!

— Э-э, князь, не очень хвались, идя на рать, — перебил его, хитро щурясь, Гордомысл. — А хвались…

Все весело засмеялись на эту старинную поговорку, а больше всех смеялся Ходот, и эта шутка старого князя мгновенно сняла со всех некоторую напряженность, которая ощущалась в первые минуты встречи. Особенно облегченно почувствовал себя Кий, которому впервые пришлось принимать таких высоких гостей. Он расспросил князей, как они добрались, как их здоровье и в чем нуждаются их воины, а получив ответ, что у них все хорошо и ничего не требуется, кроме отдыха, сказал:

— Тогда пусть ваши боляре здесь хозяйничают, а мы поднимемся ко мне на гору и там за ужином потолкуем немного о том, что произошло с полянами и что делать нам дальше…

Князья не прекословили.

Через час или два на Киевой горе, в тени старого дуба, Межамировы родовички поставили угощение. Князья и ближайшие их боляре сели кружком на постеленные покрывала, и Кий наполнил холодной золотистой сытой белые липовые ковши.

— За ваш приезд, ближайшие наши соседи, за ваше здоровье и здоровье ваших воинов!

— И за твое здоровье, князь, — поднял свой ковш князь Гордомысл. — Я рад познакомиться сегодня с тобой!

— Я тоже, — вставил свое слово князь Ходот.

— Спасибо, — и Кий первый приложил ко рту деревянный ковшик, а выпив и закусив, добавил: — А теперь, пока веселье не затуманило нам ума, давайте решим, кто из нас возглавит войско. Ибо три головы хороши только для совета, а для полка нужна одна!

Князья перестали жевать. Задумались.

И тогда Кий на правах хозяина вновь сказал:

— Может, старший?

Гордомысл пристально посмотрел на молодых князей, оба могли бы сойти ему за детей, разгладил седую бороду, а потом медленно, рассудительно ответил:

— Спасибо за доброе слово, князь… Но, думаю, мы должны сделать иначе…

— Как?

— Если мы были бы на моей земле, я не возражал бы. Потому что там я был бы князем не только над войском, но и над всем народом, над всем племенем. Там мне все подчинялись бы, там я знаю все тропы-дорожки, все холмы и долины. А здесь, на полянской земле, ты, князь, поэтому должен вести нас! Твоего войска больше всего, ты знаешь свою землю, ты дрался с гуннами — и успешно. Кому же, как не тебе, возглавить наш поход? — и повернулся к Ходоту: — Как, князь?

— Я тоже так думаю, — ответил тот.

Кий немного покраснел.

— Молодой я, моложе вас…

Но Ходот перебил его:

— Молодой, да бывалый! А я разве старый?… Не отказывайся, Кий! Князь Гордомысл разумно рассудил. На твоей земле — и бразды правления в твои руки! А мы поможем…

— Ну, что ж — пусть будет так, — согласился Кий и снова наполнил ковши сытой. — Тогда послушайте, как я мыслю наш поход…

— Слушаем, князь.

— Прежде всего нужно уничтожить Родень и Черного Вепря. А туда удобнее всего добираться по Днепру… У меня нет такого количества лодок, чтобы посадить все свое войско, поэтому часть, на лошадях, пошлю по суше…

— Думаю, что мы с князем Xодотом сможем посадить на каждую свою лодку по несколько твоих воинов, Кий, — сказал Гордомысл. — А для остальных собери все лодки, которые только найдешь поблизости на Днепре и Почайне. Лучше нам держаться вместе и не разделять войска, а сушей послать лишь летучий конный отряд, чтобы выведал, где враг…

— Спасибо, княже. Да, бесспорно, будет лучше. Я сразу же пошлю своих людей собирать и чинить лодки… А ты, Щек, — обратился он к брату, — возглавишь конный отряд…

— Хорошо, князь, — тряхнул кудрями Щек. — Сколько взять?

— Думаю, сотни две или три достаточно, — и повернулся к дяде Межамиру: — А ты, дядя, иди на Подол и со своим родом приготовь ладьи и лодки. И не забудь про припасы для войск…

— Сделаю, племянник, — поднялся Межамир. — Будут и лодки, и припасы… — Не беспокойся!

Порешивши с этими неотложными делами, князья вновь приступили к трапезе. И еще долго их повеселевшие голоса звучали на высокой Киевой горе.

* * *

В полночь в хижину зашел Тугой Лук, что оберегал сон князя, и затормошил Кия за плечи. Тот вскинулся:

— Что? Утро уже?

— Нет, прибыл Ясень.

— Прибыл Ясень? — с Кия сон как рукой сняло. — Зови его сюда! И быстрее! И огня принеси!

Он вскочил с постели, ощупью застегнул ворот рубашки. В груди взволнованно забухало сердце. Что же его ждет сейчас — радость или горе? Какую весть услышит — живая ли Цветанка, живые ли ребята или их нет и не на что даже надеяться?

В хижину, в сопровождении Тугого Лука, который нес в руке факел, шагнул Ясень. Был он сильно уставший и еле держался на ногах.

— Ну, что, дружище? — схватил его за плечи Кий. — Где Цветанка? Где ребята?

— Не нашел я их, князь…

У Кия опустились руки, а из груди вырвался болезненный возглас:

— О, боги!

— Но говорят — они живы и здоровы, — поспешил успокоить его Ясень. — Не горюй, князь!..

— Живые и здоровые? Откуда узнал?

— От Малка… Помнишь — был такой отрок у Черного Вепря?

— Как не помнить!

— Мы случайно наткнулись на него в лесу, когда он умирал на муравейнике, и спасли от мучительной смерти, — и Ясень рассказал все, что услышал от отрока: о побеге Цветанки, о погоне за ней, о том, как Хорев и Боривой отбили девушку.

— Где же они сейчас?

— Одним богам это известно.

— Почему же ты не нашел их следов? Почему не искал, а прибыл ко мне с пустыми руками?

Ясень виновато улыбнулся.

— Я прибыл не с пустыми руками…

— Что же ты привез?

— Весть… Она заставила меня гнать без передышки днем и ночью и потревожить твой сон…

— Что же это за весть?

— Черный Вепрь и Ернак задумали добраться до нас сюда… Внезапно напасть — и разгромить!

— Вот как!.. Откуда такие сведения?

— От Малка.

— А не хитрость это Черного Вепря?

— Нет, посмотри на отрока — сам убедишься, что он не лжет, — и Ясень крикнул в дверь: — введите парня!

Два молодых воина ввели под руки третьего, встали посреди хижины. Кий взял факел — посветил себе. И ужаснулся: вместо молодого красивого юноши, каким он помнил отрока, увидел страшное, распухшее лицо, до крови искусанное насекомыми. Сквозь узенькие щелочки глаз текли слезы, из язв сочилась сукровица.

— Посадите его на лавку!

Воины посадили Малка на постель Кия, застеленную кожухом, и он тяжело оперся спиной на смолистую сосновую стену.

— Ты действительно Малко?

— Да, — еле слышно прошептал парень.

— Что тебе известно о походе Ернака и Черного Вепря на меня?

— Остерегайся, Кий… Они сговорились в ближайшее время уничтожить тебя и весь твой род!

— Я это уже слышал.

— Но ты, наверное, не знаешь, что Черный Вепрь будет ждать Ернака день, два или три у истока Росавы… В Холодной долине они должны соединиться и вместе отправляться на тебя…

Это была новость чрезвычайная, и Кий сразу понял ее значение для следующего похода. Однако все еще в глубине сердца шевелилось сомнение. А если Малко подослан Черным Вепрем? Или это не ловушка?

Поэтому спросил:

— Откуда тебе известно это?

— От Крэка, который не таился, рассказывая Черному Вепрю… А тот тоже не боялся, что я слышал, потому что уже в то время я был обречен на смерть…

— Сколько у Черного Вепря войска?

— Тысяч пять или шесть… Наших совсем мало… А то все гунны, которых прислал ему Ернак…

Малко было трудно говорить, с его объеденных, обкусанных уст срывались начала слов и сразу глохли. Несмотря на мучения парня, Кий медленно убеждался, что он говорит правду. Если Черный Вепрь хотел заманить русов в ловушку, то не подвергал бы своего верного воина такому ужасному испытанию и истязанию.

Становилось ясно: боги спасли жизнь этому юноше, чтобы он спас полян. Весть, которую он принес, позволяла опередить объединение Ернака с Черным Вепрем и обоих разбить поодиночке.

Кий коснулся распухшей, окровавленной руки Малка:

— Ложись здесь и жди: сейчас придет волхв Ракша, смажет твое тело целебной мазью, даст попить травы, что вселит в тебя новые силы, обкурит дымом, отгонит от тебя злых духов, — и ты за несколько дней станешь здоровым… Но берегись: если обманул меня — умрешь еще более лютой смертью, чем придумал для тебя Черный Вепрь!

Малко схватил руку Кия, поцеловал и заплакал:

— Верь мне!.. Клянусь богами, я сказал правду!.. Разгроми моего заклятого врага Черного Вепря! Убей его! Или приведи сюда на аркане — я посмотрю ему в его ненавистные предательские глаза! Я сам тогда прикончу его! Приведите его мне сюда, Кий!

Кий послал отрока за волхвом, приказал Тугому Луку, как зеницу ока, охранять Малка, а сам, не теряя ни минуты, отправился на Подол, к князьям Ходоту и Гордомыслу. Ибо понимал: надо не завтра, а сейчас, на утренней заре, поднимать по тревоге рать и отправляться на Черного Вепря.

Поединок

Пятеро всадников вихрем промчались зарослями гибкого красноватого тальника и остановились на песчаном берегу Днепра, как раз у перевоза, напротив устья Почайны[37].

Солнце только-только взошло, и над широкой могучей рекой поднимался легкий прозрачный туман, сквозь который было видно, как с Почайны на днепровский плес выплывают с воинами сотни лодок и, подхваченные стремительным течением, исчезают в мглистой дали.

Передний всадник приподнялся на стременах и, показав рукой в ту сторону, спросил перевозчиков:

— Что там?

Старший перевозчик, — носатый, борода лопатой, — выскочил с лодки на берег, не торопясь, подошел к всадникам.

— Так это князь Кий с древлянами и северянами отправился на гуннов.

— Князь Кий! — воскликнул пораженный передний всадник. — Какая досада! Чуть-чуть опоздали!.. Не успели!.. Что же нам делать? А?

— А кто вы такие? — поинтересовался перевозчик, к которому в это время подошли трое товарищей.

— Я брат князя Кия — Хорев, — ответил всадник. — А это его жена — Цветанка… Свояк Боривой… Княжеские отроки…

В голосе Хорева слышался отчаяние. Он корил себя за то, что позволил своим спутникам поспать после изнурительной дороги дольше, чем нужно было. И вот что теперь получается — не встретиться с Кием, не сообщить ему, что Цветанка жива-здорова, не принять, наконец, участия в походе!

Перевозчики переглянулись.

— Вот как! — сказал старший. — Что же ты хочешь, Хорев? На ту сторону?

— Я предпочел бы догнать князя!

— Это невозможно… Сам видишь — корабли уже миновали омут и исчезли в излучине реки…

— Дайте мне лодку — я поплыву за князем!

— Хорев, а нас покинешь? — воскликнула Цветанка. Хорев задумался. Действительно, не доставить княгини к родовичам, под их защиту, он не мог, не имел права бросить ее на произвол судьбы. Итак, сейчас Кия не догнать!

— Тогда — на ту сторону! — сухо сказал он, спешиваясь. — И — как можно быстрее!

Однако перевоз занял больше времени, чем он надеялся. Особенно долго возились с лошадьми, которых перевозили в одиночку на плоту, сбитом из лодок-довбанок[38]. Поэтому когда все переправились на правый берег, солнце поднялось уже высоко и добиралось до полудня.

И только, когда оно встало в высшей точке небосвода, они пришли на Киеву гору.

Здесь их встретило почти все племя, сошлись проводить своих мужей, отцов, сыновей, братьев в поход. Хотя корабли и лодки давно исчезли в синей днепровской дали, люди долго не расходились и стояли в тоске и печали.

Прибытие Цветанки, Хорева, Боривоя и двух воинов, которые их сопровождали, опять взволновало родовичей. Одни всхлипывали, другие радостно приветствовали княгиню, считая ее приезд счастливым предзнаменованием, третьи сожалели, что об этом не знает Кий, мол, негоже князю идти на войну с тяжелым сердцем. А Лыбедь, Малуша и Рожана обняли бледную, осунувшуюся Цветанку и, так стоя в толпе, тихо плакали — от счастья и от горя одновременно.

А когда Хорев тронул Малушку за плечо, она сквозь слезы улыбнулась и бросилась мужу на шею, радостно приговаривая:

— Дорогой мой! Ладо мой дорогой! Живой! Вернулся!

А Хорев тут же опечалил женщину:

— Собирай меня в поход, Малушка! Продовольствие — в торбу! Рубашку чистую — на случай смерти! Коня свежего, самого сильного!

А Боривой с боку сказал:

— И я с Хоревом! И мне тоже!

Малушка заморгала глазами, смутилась от внезапного горя, которое камнем навалилось на сердце, запричитала:

— Ладо мой! Куда? Ты же не догонишь братьев! И хоть ты один останься с нами!

Хореву было жалко и тяжело смотреть, как убивается юная жена, как слезы затуманивают ее глаза, но долг и честь воина заставили его придать голосу строгость:

— Малуша! Время не ждет!

Малуша еще больше смутилась и, опустив голову, пошла в хижину собирать мужа в поход.

Через час все было готово — и кони оседланные, сухари и солонина в сумке, и чистые рубашки на случай гибели. Ребята не тратили время попусту — вскочили в седла, махнули на прощание руками и через мгновение скрылись в чаще леса.

Плач и причитания снова зазвучали на Киевой горе. Заводила тонким голосом Малуша, ей вторила Цветанка, горюя от того, что не застала князя и рассталась с братом, подтягивала Рожана, тоскуя по Щеку, а за ними все женщины протягивали с высокой горы руки к синему небу, к золотому солнцу и в тоске молились о своих любимых воинах…

* * *

Кий не стал выжидать, пока подойдут отряды из окраин полянской земли, и на следующий день рано утром послал Щека в разведку по суше, а сам посадил ратников на ладьи и лодки и пошел вниз по Днепру. Огромная флотилия растянулась почти на пять поприщ. Попутный Сиверко надувал полотняные паруса, звонко гудел в тугих снастях, и, помогая гребцам, подгонял корабли все вперед и вперед.

Князья плыли впереди. Теперь, после вести от Малка, они отложили поход на Родень. Черный Вепрь сам шел им навстречу, и они решили встретить его в поле, пока он не соединился с Ернаком.

Переночевав в Кунянцах, широкой долине, по которой пролегал прямой и кратчайший путь к Росаве, объединенные силы славянских князей оставили лодки под надежной охраной и с восходом солнца отправились в путь.

На полпути их встретил Щек и сообщил:

— Черный Вепрь уже прибыл. Встал лагерем в Холодной долине и ждет Ернака.

— Он тебя заметил?

— Нет. Гунны пустили коней пастись и развели костер. А полянские воины — их около тысячи — занимаются кто чем хочет: варят кулеш, купаются, чинят обувь или же улеглись в тени деревьев и отдыхают.

— Ты оставил дозорных?

— Конечно! Следят за каждым шагом Черного Вепря. А несколько разъездов выслал в Рось, чтобы следили за Ернаком.

— Это хорошо. Молодец, Щек! — обнял Кий брата. — Теперь веди нас прямо к Холодной долине — окружим ее, чтобы и мышь оттуда не ускользнула!

Имея большое преимущество над Черным Вепрем, Кий смело двинулся на сближение с ним. Дав князю Ходоту опытных проводников, послал его в тыл Черному Вепрю с приказом занять выгодные рубежи и отрезать ему отступление на юг, а сам вместе с Гордомыслом обступил Холодную долину с севера, запада и востока и остановился в лесу, на горе, откуда вся долина просматривалась, как на ладони.

Черный Вепрь легкомысленно не выставил заслонов и попал в ловушку.

В этом не было сомнения. Не подошел бы только Ернак!

Широкая зеленая долина, по которой пробегал маленький ручей, где-то недалеко, за холмом, впадающий в Росаву, протянулась между крутыми горами на три или четыре поприща. Оседланные гуннские лошади вольготно паслись на бережку и под горами, а гунны, разбившись на немалые группы, сидели на корточках вокруг закопченных котлов и, острыми деревянными шипами вылавливая из них куски вареной конины, жадно ели. Дозорных они не выставили, и никто из них не подозревал, что им угрожает опасность. Ближе к краю северной долины расположился сам Черный Вепрь с небольшой дружиной. Его воины тоже обедали, деревянными ложками прихлебывая из котлов густой пшенный кулеш.

— Вот здесь мы их врасплох и накроем, — сказал князь Гордомысл, поглядывая на долину из-за куста лещины. — Не упустим ни одного!

— Накроем, — согласился Кий, и, немного подумав, добавил: — Только сначала предложим сдаться…

— А если не сдадутся? — спросил удивленный Ясень. — Только вспугнем…

— Тогда и прикончим всех!

— А по-моему, сразу бы насесть, чтобы не заметили, откуда и беда взялось, — поддержал Ясеня Гордомысл.

Кий снова возразил:

— Я был бы с тобой согласен, князь, если бы там не было наших людей — полян… А то ведь все родович!.. Может, они отвернуться от Черного Вепря и нам не придется проливать невинной крови? Все же — свои люди. Не по доброй воле они пошли с гуннами против нас…

Гордомысл подумал и сказал:

— Может, и так… Делай как знаешь. Кий облегченно вздохнул:

— Спасибо, князь, что понял меня. Ибо трудно мне поднимать меч на родовичей. Вот если потом кто-то встретится в бою, тогда руки не удерживай! А сейчас — попробуем договориться по-хорошему! Пойдем! Пусть Черный Вепрь с гуннами увидит нашу силу! — И подал клич: — Пугу! Пугу!

С этими словами он раздвинул кусты и вышел из леса. За ним начали выходить с луками наготове ратники — полянские и северянские. За минуту с трех сторон Холодная долина была окружена плотной стеной славянских воинов.

Для Черного Вепря и для гуннов их появление показалось громом среди ясного неба. Сначала над долиной повисла немая тишина, словно ужас сковал ошарашенным кочевникам и их подневольным союзникам уста. Затем вражеский стан вдруг зашевелился. Гунны устремились к лошадям. Дружинники Черного Вепря схватились за оружие. Но ни выстроиться в боевые порядки, ни навести кое-какой порядок они не успели. С холма раздался громкий голос Кия:

— Слушайте все, кто пришел сюда с Черным Вепрем! С вами говорю я, Кий, князь полянский… Вы окружены со всех сторон, и выхода из долины вам нет! Кто хочет жить — сдавайтесь! Особенно настойчиво обращаюсь я с этой просьбой к вам, полянские родовичи, обманутые Черным Вепрем, — переходите на нашу сторону с оружием! Становитесь в наши ряды! Не поднимайте меч против братьев ваших! Иначе пощады вам не будет!

— Не слушайте его! — закричал в ответ Черный Вепрь и потряс над головой копьем. — Я ваш князь, поляне! Потомственный князь! Ко мне переходите все! А этого самозванца — на кол!

— Черный Вепрь, если ты князь полянский, то почему с тобой здесь гунны? — загремел снова голос Кия. — Кто ведет их ныне на нашу землю? Ты! Итак, ты предатель, а не князь! Ты — братоубийца! Тебе заготовлен осиновый кол, который мы и вобьем в твою могилу!

Среди воинов Черного Вепря поднялся шум. Одни возмущенно зашумели, другие подались на гору — с явным намерением перейти на сторону своих соплеменников. Чтобы прекратить это замешательство, Черный Вепрь опять закричал:

— Не верьте этому самозванцу! Не верьте этому трусу! Видите, он не осмеливается ни на один шаг отойти от своих воинов, а я готов встать с ним на поединок и верю, что выиграю его, повергну себе под ноги, как татя! — и повернулся лицом к Кию: — Ну, чего молчишь? Обманом и воровством захватил власть над полянами и думаешь, что ты князь? Нет, мерзкий, моя рука копьем пришьет тебя к земле, мечом раскроит твою рыжую голову и навечно утвердит меня князем над полянами! Ну, выходи же! Померяйся со мной силой и ловкостью!

Услышав такие слова, воины Черного Вепря заколебались. Даже те, которые уже были готовы присоединиться к войску Кия, повернули назад и начали выжидать — что же ответит на этот новый полянский князь?

Кий поднял копье.

— Я согласен, Черный Вепрь, помериться с тобой силой! Выходи вперед! Я отомщу тебе за свою жену Цветанку!

— Кий, ты что? Опомнись! — закричали сзади князь Гордомысл и Щек. — Мы победим врага, а Черный Вепрь и так окажется в твоих руках! Зачем зря рисковать?

— Нет, друзья, с Черным Вепрем у нас зашел спор так далеко, что разрешить его можно действительно только поединком! Поэтому не мешайте мне! Я встану с ним на поединок — что бы там не было! Хотя бы против меня выступили все силы — земные и небесные! — и крикнул Черному Вепрю: — Выходи! Хочу встретиться с тобой! Бьемся на копьях! А у кого копье поломается, можно воспользоваться мечом.

— Хорошо, — ответил Черный Вепрь и, взяв в руки щит, грозно потряс копьем.

То же самое сделал и Кий.

Над Холодной долиной наступила тишина. Поляне еще ближе подступили над горой, а гунны и дружина Черного Вепря собрались на зеленой лужайке. Победа или смерть предводителя значила для обеих сторон очень много!

Противники двинулись навстречу друг другу.

Но в этот момент из чащи леса выбежали два запыхавшихся, вспотевших отрока, растолкали воинов, которые в три или четыре ряда окружили всю долину, и, остановившись у самого склона, вовсю закричали:

— Кий! Кий! Это мы — Хорев и Боривой! Слава богам, прибыли вовремя!

Кий замешкался — остановился. В глазах его — напряжение и боль. Лицо побелело.

— Братцы, ну, что там?

— Жива Цветанка! Жива княгиня наша!

— Где же она?

— Дома! Не волнуйся — мы доставили ее к самой твоей хижине! С ней и Лыбедь, и Рожана, и Малушка! — звенели радостью юношеские голоса.

Кий облегченно вздохнул. С его сердца вдруг скатился тяжелый груз, который угнетал его с памятной для него купальской ночи. Исчезли неуверенность, неизвестность — и в груди забурлило счастье.

— Спасибо, братцы! Вы вдохнули в меня свежие силы!

Окрыленный, осчастливленный, он снова двинулся навстречу врагу, который уже достиг широкого ровного уступа под горой и там остановился. Черный Вепрь казался смущенным, смущенным, но исполненным безудержной ярости. Прежде всего, он понимал, что попал в ловушку, из которой трудно вырваться. Единственная надежда — на Ернака. Но успеет ли? Во-вторых, его поразила ненадежность воинов, которые чуть не переметнулись на сторону врага. А в-третьих, совсем прибило, подавило известие о Цветанке. Раньше он хотел завладеть ею, сделать своей женой, теперь же, когда речь шла о жизни и о будущем, эта мысль мгновенно вылетела из головы, взамен появилось непреодолимое желание, чтобы девушка не досталась никому, а тем более — Кию. И известие, что Цветанка жива и находится в доме соперника, наполнило его сердце страстной злобой.

Они взглянули друг другу в глаза, — в одних полыхала радость, из других исходила ярость, — и медленно стали сходиться. Щит у каждого на левой руке — перед грудью и животом, копье занесено для удара. Оба поставили ноги, обутые в легкие летние сапоги из мягкой телячьей кожи, на твердую землю прочно, чтобы не пошатнуться, не споткнуться, пристально смотрели из-за щитов, следя за каждым движением противника. Оба понимали: малейшая ошибка может стоить жизни.

Нельзя сказать, что Кий чувствовал себя спокойно. Хотя за плечами у него стояло сильное войско, хотя грудь наполняла радость от того, что нашлась Цветанка, он в поединке не мог быть спокойным. Перед ним — смертельный враг, молодой и ловкий, способный нанести неожиданный, неотвратимый удар. Но он просто не думал об этом. Все его внимание и воля, вся мощь рук и ног, весь ум и опыт теперь сосредоточились на одном — победить!

Их разделяло всего несколько шагов, и Черный Вепрь первым сильно ударил копьем. Из его груди вырвался рык:

— Ге-эх!

Загремел щит, и Кий отскочил в сторону.

Пытаясь с самого начала ошеломить противника, Черный Вепрь опять пошел в наступление и нанес еще один удар. На этот раз он целился в ноги, не прикрытые щитом. Но Кий недаром пристально следил за каждым его движением — он успел подпрыгнуть, а когда копье погрязло в длину всего наконечника в земле, ударил по нему ребром щита.

Копье переломилось. Черный Вепрь выхватил меч. Его положение вдруг резко осложнилось, ибо трудно было коротким мечом противостоять длинному подвижному копью.

По холмам, по обе стороны долины, раздались радостные возгласы.

— Кий, бей! Нанеси решительный удар!

— Князь, вперед!

— Не медли! Смерть Черному Вепрю!

Но Кий не спешил. Смотрел на побледневшее лицо противника, на его полные ненавистью глаза и, увидев в них обреченность, почувствовал в груди бурную радость. С этим врагом сейчас будет покончено! Пять тысяч гуннов в ловушке — и выхода из нее нет! Ну что ж, Кий — вперед!

Он крепче зажал в правой руке копье, поднял его на уровень плеча. И все — и поляне, и гунны — ждали неотвратимого удара. Однако, вместо этого, Кий неожиданно для всех вдруг отбросил копье далеко в сторону и тоже вынул из ножен меч.

Поляне ахнули.

— Кий, что ты делаешь! — послышался испуганный голос Хорева.

— Напрасно! Ой, напрасно! — крикнул и Щек.

Теперь возможности обоих противников вновь сравнялись. По лицу Черного Вепря мелькнула нескрываемая радость и злорадство. Губы его презрительно скривились.

— Ты хочешь проявить благородство, Кий? Ха-ха! Но пощады от меня не жди!

Кий на это ответил:

— Какое там благородство! Просто в твоих глазах я увидел смертельную тоску, обреченность. Наши боги отвернулись от тебя, Черный Вепрь, а гуннские еще не повернулись… Поэтому так или иначе — сегодня тебе конец! А от чего ты погибнешь — от копья или от меча, — все равно!

— Это еще посмотрим — кто погибнет! — воскликнул Черный Вепрь и бросился вперед. — Я сжег твой Каменный остров — уничтожу сейчас и тебя!

Звонко звякнули мечи, высекая искры. Застонала под молодыми ногами земля. Загремели кованые княжеские щиты.

Кий отразил стремительное нападение врага и сам пошел в атаку.

Его меч заблестел на солнце, как молния, завертелся с невероятной скоростью.

Черный Вепрь медленно начал отступать под гору, пытался, таким образом, сравняться в росте с высоким противником. Сбоку даже могло показаться, что отступает он умышленно, заманивая Кия на себя, чтобы выбрать удобный момент и хитрым ударом нанести ему рану. Но это было, конечно, не так. Черный Вепрь чувствовал преимущество Кия, которое проявлялось в силе и твердости руки и скорости, с которой тот орудовал мечом. И поэтому лихорадочно искал какого-то необычного способа победить его.

Вдруг на глаза ему попало копье Кия, которое, выглядывая из зеленой травы, одиноко торчал в земле. Шальная мысль стукнула ему в голову, и он незаметно начал отступать в том направлении.

Кий не замечал хитрости Черного Вепря и наседал все сильнее. Уже не раз и не два его меч угрожающе зависал над головой противника, но тому везло отразить удар или щитом, или же уклониться в сторону.

Когда до копья осталось каких-то десять шагов, Черный Вепрь неожиданно отскочил в сторону и стремглав ринулся к нему. Кий мигом разгадал это намерение и бросился за ним.

Все произошло молниеносно.

Первым допрыгнул до копья Черный Вепрь, перебросил меч из правой руки в левую, в которой к тому же держал щит, и рванул копье на себя. Еще мгновение — он развернется и нанесет преследователю смертельный удар!

Но как раз этого мгновения ему и не хватило. Кий догнал его, когда он заносил руку с копьем, и, размахнувшись слева направо, вовсю ударил по тугой загорелой шее.

Что тут вдруг случилось в Холодной долине! Дико закричали, завопили гунны, мигом вскочили на коней и погнали наутек. Дружина Черного Вепря, не раздумывая, перебежала на сторону своих соплеменников. Осталось лишь несколько человек во главе с Дубом, которые, поколебавшись, тоже вскочили на коней и помчались вслед за гуннами. Громовой славянский клич потряс степную тишину — и туча стрел из тугих луков пересекла гуннам путь. Сотни всадников пошатнулись и упали на землю, где их растоптали те, что мчались сзади. Стрелы, словно дождевые потоки, летели беспрестанно, выхватывая из гуннской конницы жертву за жертвой. Когда гунны доскакали к узкому устью долины, где в засаде притаилась дружина древлян, их уже осталось меньше двух тысяч. Охваченные ужасом, они мчались вслепую не боевым строем, не гуннским клином, а распыленным стадом. А когда вдруг из высокой травы поднялись и из кустов выскочили древлянские воины и, выстроившись в несколько рядов, выставили навстречу им длинные крепкие копья и пики, гунны ударились о них и расплющились, как комок снега о скалу. Древляне, а затем и поляне с северянами окружили их со всех сторон — секли мечами, кололи копьями, забросали стрелами, стаскивали с коней и без сожаления добивали на земле.

Побоище длилось недолго. Уцелевшая горстка гуннов, потратив стрелы, собралась в кучку на залитой кровью лужайке и, отбиваясь саблями, обреченно ждала смерти.

И тут раздался голос Кия:

— Довольно кровопролития! Бросайте сабли! Кто сдастся, тому обещаю жизнь!

Бой начал угасать. Гунны по очереди бросали на землю сабли, слезали с лошадей и сдавались победителям, их вязали по десятку и отводили на опушку, под надзор отроков.

Кий с князьями и болярами стоял на невысоком холме, радостно осматривал поле боя, густо заваленное убитыми и ранеными вражескими воинами. Вдруг он почувствовал на себе тяжелый, пронзительный взгляд немолодого гунна, шедшего впереди в своем десятке. Тот взгляд обжег его, как огнем.

— Крэк?

Гунны остановились.

— Подведите его сюда! — приказал Кий.

Подвели весь десяток. Впереди действительно стоял Крэк. На потном, забрызганном кровью лице темнели глубокие оспинки, заплетенные в длинные косички жесткие волосы беспорядочно выбивались из-под шершавого войлочного колпака, а сквозь узкие щели набухших век яростно смотрели небольшие черные глазки.

— Крэк! — воскликнул Кий, узнав бывшего знакомца. — Все-таки встретились мы с тобой! Встретились!

Тот метнул короткий быстрый взгляд.

— Ты прикажешь меня убить?

Кий нахмурился, помолчал. Потом сказал:

— Ну, зачем же? Ты пленник, сам выбросил саблю из руки. Мы пленников не убиваем… Иди!

Крэк недоверчиво глянул на полянского князя, тяжело вздохнул и, опустив голову, побрел во главе своего десятка на опушку, к другим пленникам.

* * *

На совете князей было решено не ждать Ернака в Холодной долине, заваленной трупами и теперь не пригодной для битвы, а найти удобное место к югу от нее, на пути, которого не могли бы обойти гунны.

Такая местность нашлась неподалеку. Это была Росавская поляна — ровное, поросшее высоким болиголовом, ковылем и полынью поле, которое с обеих сторон обступали глубокие овраги, дубравы и густой кустарник.

Здесь Кий и поставил свои дружины. Сам с полянами перегородил поле, а Гордомысла и Ходоту послал в засаду, и они заняли окружающие кусты. Воинам приказал: ни ночью, ни днем огней не разжигать, крика не поднимать, ничем себя не проявлять. А лазутчиков предупредил: на глаза гуннам не попадать, зато тайно, криком чайки и лаем лисы, дать знак о приближении врага.

Ночь прошла спокойно.

А с восходом солнца все уже были на ногах: позавтракали сухарями и солониной, запили свежей родниковой водой и заняли свои места. Северяне и древляне притаились в кустах по крутым склонам, а поляне, пересекая Росавскую поляну в узком месте, выстроились в десять рядов, а посередине — в двадцать. Причем два передних ряда были вооружены не пиками, как обычно, а длинными крепкими копьями, с которыми охотники ходят на медведей.

По мнению Кия, такое построение и такое вооружение должно было остановить атаку гуннского клина.

Лично для Ернака он приготовил сюрприз, о котором знали только братья и несколько доверенных людей.

Над Росавской поляной повисла напряженная тишина. Недаром говорят: нет ничего утомительнее ожидания. Все — и князья, и боляре, и ратники, и отроки — с тяжелым волнением и душевной тоской ждали гуннов. И когда они появятся? Через час? К вечеру? А может завтра или даже послезавтра?

Кий объехал все войско, договорился с Гордомыслом и Ходотом, когда им вступать в бой, побеседовал с воинами, напомнив, что от них сейчас зависит жизнь и судьба не только их жен, детей, родителей, но и будущее всех славянских племен, и, спешившись, встал впереди полянского полка, около братьев.

Положил им руки на плечи — обнял.

Как он любил их — и Щека, и Хорева! Не мыслил и не представлял себя без них, без их улыбки, голоса их, без их совета и помощи. Для него они были не только единокровные братья, но и, прежде всего, — товарищи, друзья, единомышленники, соратники, которые поддерживали его всегда и везде — в радости и в горе. Как же сложится их судьба сегодня? Не расстанутся ли они навеки? Одним богам это известно!

Сам встал на возвышении, в самом опасном месте, куда будет направлен главный удар гуннов. И братьев тут поставил… Перед ними — степь, откуда должен был появиться враг, сзади — воины, ратники, отроки, полянский полк. Тысячи глаз смотрят на князя и его братьев. Неужели найдется кто-нибудь, кто испугается, пошатнется, побежит, когда впереди — князь? Когда впереди — его братья?

Медленно, незаметно для глаз, катится вверх, по голубому бездонном небу, золотое колесо Даждьбога. Медленно течет время, наполняя сердце князя неясным, тревожным предчувствием.

Где же Ернак?

Кажется, все приготовлено для пышной встречи? Уж не пустился ли на хитрость и обман старый гуннский лис?

Маются в долгом ожидании и напряжении славянские воины. Печет их солнце, и пот соленый заливает глаза, стекая ручьями из-под тяжелых русых чубов. И Стрибог почему-то не остужает их разгоряченные тела свежим дыханием ветерка, и Перун где-то замешкался и не катит из-за горизонта темные грозовые тучи.

Где же Ернак?

Как это часто бывает, когда долго и напряженно ждешь чего-то; кигиканье чайки и лай лисицы, послышались одновременно из степи, но не сразу и не всеми воспринялись как сигнал, что идет враг, и только когда кигиканье и лай повторились, по войску прокатился глухой ропот:

— Гунны! Гунны!

Все встрепенулись, зашевелились, облегченно вздохнули, будто и вправду ждали желанного гостя.

— Приготовиться! — приказал Кий, и тысячи уст передали его приказ по войску.

Воины становились на свои места, осматривали вооружение и замирали в напряжении.

Но еще добрый час пришлось ждать, пока на горизонте показалась стая воронья и серое облако пыли. И еще больше — пока на Росавскую поляну, не спеша, двинулась гуннская орда.

Она шла медленно. Зная, что где-то поблизости находится многотысячный отряд Черного Вепря, гунны чувствовали себя в полной безопасности. Сам каган, в круглой шапочке с малиновым верхом, разомлевший от жары, ехал во главе войска, коричневыми сонными глазами осматривая широкую ровную поляну.

До него — два полета стрелы, и Кию уже даже видно его дородную фигуру и темное отдутловатое лицо.

Вдруг Ернак остановился — неожиданно для себя он увидел впереди стройные, выстроенные ряды полян.

Резкий окрик — и орда, остановившись, начала быстро готовиться к бою.

Тогда Кий снял с головы шлем и, повесив на копье, поднял вверх. В тот же миг ряды позади расступились и в неширокий проход вошли два отрока. Передний вел княжеского коня, а задний — гуннского, небольшого, лохматого, на котором сидел со связанными ногами и руками Крэк. У гунна на груди болталась на прочной веревке окровавленная голова Черного Вепря.

Кий ловко вскочил в седло, взял в руки повод Крэкова коня и медленно поехал навстречу Ернаку.

Посреди поля остановился и, потрясая копьем, закричал:

— Каган, я полянский князь Кий! Ты слышишь, каган? Вызываю тебя на поединок! Выходи!

В гуннском войске прекратилось движение. Все начали прислушиваться. Многие из гуннов понимали по-славянски, и каждому хотелось узнать, что же ответит каган.

Ернак с ответом не торопился. Он еще не пришел в себя после неожиданной встречи с врагом, которого рассчитывал, как он думал, увидеть лишь через два, а то и три дневных перехода. Он долго узкими глазками всматривался в молодого великана, ноги которого доставали коню до колен, жевал сухими старческими губами и чем-то думал.

— Где-то, мне кажется, я уже видел тебя, юноша, — произнес наконец. — А вот где — не помню…

— Видел, каган… Я тот пленник, которого ты у Родни велел Черному Вепрю заживо сжечь вместе с князем Божедаром!

— А-а… Вот видишь — какой же ты князь? Ты простой воин… Я знаю одного полянского князя — Черного Вепря. И было бы с моей стороны глупо выступать в схватке с каким-то самозванцем. К тому же — втрое моложе меня!.. Если тебе, юноша, так не терпится скрестить с кем-то свое копье, то я вышлю тебе своего богатыря!

Кий улыбнулся и сказал:

— Негоже полянскому князю, каган, становиться на бой с каким-то неведомым гунном. Могу и хочу драться только с равным себе!.. А чтобы ты убедился, что я князь, а не самозванец, то посылаю довольно известного тебе Крэка с подарком от меня! Принимай!.. Крэк расскажет тебе все, что захочешь от него узнать! Расспроси его хорошенько — и, отпустив повод, ударил Крэкова коня копьем по крупу.

Конь с места взял рысью и помчался прямо к гуннскому стану. Там его поймали и подвели к Ернаку.

Кию было хорошо видно, как нахмурился и вздрогнул каган, увидев на груди у Крэка окровавленную голову Черного Вепря. Глаза его расширились от ужаса, а вид посерел. Хапнувши раскрытым ртом воздуха, он пристально посмотрел на мертвое, сморщенное лицо племянника, и хрипло крикнул:

— О, Тенгри-хан! Как это произошло?

Крэк с перепугу был едва жив, но собрался с духом и громко ответил:

— Полянские князья сражались на поединке, и Кий победил. Ернак поднял руки вверх и яростно закричал:

— Проклятье!.. А где мои воины? Где мои лучшие, самые храбрые полки? Отвечай!

Крэк качнулся вперед, желая поклониться, но поклониться не смог: опутанное веревками туловище не гнулось.

— Твои воины погибли, повелитель вселенной, — пролепетал Крэк. — Но я в этом не виноват… Это все он — Черный Вепрь…

— Погибли! — крикнул еще громче каган. — Все?

— Все, мой повелитель…

— А ты?… Как же ты остался жив, собака? Почему стоишь тут передо мной? Почему не погиб, раб? Так сгинь же, проклятый Тенгри-ханом!

Ернак выхватил саблю. Сверкнуло на солнце сине-стальное лезвие — и круглая Крэкова голова покатилась в корявый, притоптанный конскими копытами бурьян.

Кий не стал ждать, пока разъяренный каган пошлет в погоню за ним сотню всадников, а потянул повод своего коня и быстро поскакал к своим.

Едва успел он спешиться и отдать отроку коня, как гунны пошли в атаку. Застонала земля, и воздух сотрясся, зашевелился от страшного крика. С диким ревом, визгом, улюлюканьем мчалась на полян тысяча оголтелых ордынцев — и что самое удивительное — не привычным клином, а сплошной массой. Видно, Ернак, помня, какую хитрую неожиданность с частоколом преподнес ему Кий, пустился сегодня тоже на хитрость. Но какую? На что он рассчитывает? Найти слабое место в обороне полян?

Расшатать ее, прорвать, а затем бросить в прорыв свежие силы?

Такое начало битвы удивило Кия, но не смутило.

— Крепко стоять на месте! Ни шагу назад! — приказал он, и его приказ мгновенно был передан по рядам.

Все приготовились грудью встретить нападающих.

Однако гунны не ударили лавой на лаву, а, почти добежав до полян, разделились пополам, и оба крыла, взяв соответственно справа и слева, вскольз промчались перед полянским строем, осыпая его стрелами. А в образовавшийся таким неожиданным маневром пробел из глубины поля вдруг хлынули свежие силы, на этот раз образуя гуннский клин.

«Вот теперь начинается, — подумал Кий. — Хитрый Ернак: сначала напугал, а потом ударил… Да и мы не лыком шиты! Интересно, что ты запоешь, каган, когда в дело вступят северяне и древляне?»

И он снова передал по рядам — в одну сторону и в другую — приказ:

— Князьям — начинать! Пусть ударят по бокам и с тыла!.. Поляне — стоять насмерть!

Гуннский клин стремительно приближался. Сначала поляне встретили его тучей стрел, затем — забросали копьями с близкого расстояния. Клин сразу значительно «надщербился», десятки всадников — с лошадьми или без них — со всего размаху шлепнулись на землю.

Но это не остановило гуннов.

И тогда в бой вступили ратники с копьями. В последний момент, когда уже послышалось тяжелое дыхание гуннских коней, они вдруг подняли навстречу нападающим острые, как мечи, железные наконечники, насаженные на длинные крепкие древки, и с хрустом разодрали грудь и животы коням и всадникам. За какую-то короткую минуту образовался высокий завал из раненых лошадей и мертвых людей. Но гунны на это не обращали внимания — напирали все сильнее и сильнее, пытаясь вогнать острие клина как можно глубже в полянские ряды.

Кий вместе с братьями и младшей дружиной оказался в самой гуще боя. Отроки сражались упорно. Недаром он так настойчиво обучал их военному ремеслу. Теперь это пригодилось. Ребята под первым натиском гуннов подались чуть назад, но строя не разомкнули и врага в тыл себе не пропустили. Умело защищаясь щитами, они кололи нападающих копьями, рубили боевыми топорами, железными булавами разбивали лошадям головы, а мечами вспарывали животы, и те, падая, придавливали своим весом всадников.

— Бейте их, братья, бейте! — гремел голос князя Кия. — Ни шагу назад! Рубите псов бешеных! Победа близко!

Он наносил молниеносные удары тяжелым боевым топором и прокладывал дорогу своим товарищам. Ненависть, которой наполнилось его сердце еще на поле боя под Родней, и радость, что забурлила в груди, когда узнал о спасении Цветанки, удваивали его силы. Он забыл об опасности. Шел напролом, кроша и сокрушая все на своем пути, и вел за собой своих воинов.

Как буйный предгрозовой вихрь, как черный степной смерч, так забурлила, заклокотала, занеистовствовала кровавая битва на широкой Росавской поляне. И с одной стороны, и с другой падали убитые и раненые. Поляне не отступали ни на шаг. Непрерывно вырывались из их разгоряченных глоток боевые кличи, горели яростью и победой глаза, а крепкие руки ни на секунду не прекращали поражать врагов. Передним рядам, принявших на себя главную тяжесть боя, всеми силами помогали задние — замещали погибших, выносили раненых, засыпали стрелами через головы передних бойцов гуннских всадников.

Гуннам так и не удалось прорвать плотные глубокие ряды полян. А ведь они всегда всю надежду в бою возлагали на первый удар. Не получалось — бежали. Так и теперь. Потеряв несколько сотен лучших воинов, а главное, потеряв надежду на скорую победу, они уже дрались без запала и часто поглядывали назад — не будет ли приказ об отступлении?

Внезапный перелом наступил тогда, когда, перекрывая шум боя, над полем битвы раздался чей резкий гортанный зов:

— Хе-хек!

Он заставил гуннов, которые все еще яростно сражались с полянами, отхлынуть назад, повернуть лошадей и пуститься наутек.

Кий понял: что в крылья и в тыл Ернаку ударили князья Гордомысл и Ходот. Итак, теперь — в наступление! Добить ненавистного врага!

— Вперед, поляне! Вперед!

Ломая строй, поляне быстро помчались вдогонку за конниками, которые в облаке пыли сбились в кучу и напрасно старались, как можно скорее вырваться из тесного клубка на широкий степной простор. Пешие преследователи догоняли их, подсекали коням сухожилия ног, а потом без сожаления убивали ошалелых всадников, которые упали на землю.

Медленно бой продолжал разгораться. Теперь уже оборонялись гунны и оборонялись отчаянно, отчаянно пробиваясь из окружения. Как рой вокруг матки, так сбились они вокруг кагана, всеми силами защищая его от славянского копья или случайной стрелы.

Кию подвели коня. Он быстро вскочил в седло — окинул взглядом бурлящую битву. Слева — рубились воины из-за Десны и Сейма, справа — из-за Припяти и Здвиж. Они зажали гуннов в медвежьи объятия так, что у них трещали кости. Воины упорно шли друг другу навстречу.

Сзади гуннов подпирали мечами поляне.

— Славно! Славно! — прошептал довольно князь Кий. Вдруг в глубине вздыбленной, завихренной гуннской орды он увидел малиновый верх собольи шапки. Каган Ернак! Так вот где ты, степной разбойник! Вот как зажали тебя объединенные силы славянских племен! Теперь не уйдешь! А если и убежишь, то не захочешь возвращаться сюда! Теперь отольются тебе слезы уличского князя Добромира и его соплеменников! Воздастся сторицей кровь княжича Радогаста и всех полян, которые полегли от гуннских стрел и сабель!

— Друзья! — крикнул Кий, показывая мечом в середину орды. — Достаньте-ка мне того старого пса Ернака! Поднимите его на копья! Пусть все видят, что пришел ему конец!

Ободренные этими словами, воины снова бросились вперед, прокладывая себе мечами дорогу сквозь страшную давку. Через головы всадников юркнул рой стрел в направлении, показанном Кием, — а может, которая и попадет в кагана.

Но достичь цели не сумела ни одна стрела, не успел пробиться к ней ни один полянский меч. Отчаянная конная атака на стык северян и древлян увенчалась наконец для гуннов успехом. Орда хлынула в пролом, как вода в лоток, — в степь, подальше от поля битвы, от гибели или плена.

Когда кольцо вокруг тех, которые не успели убежать, снова сомкнулось, Ернака уже в нем не было — его там и след простыл. Окруженные же недобитки Ернаковых воинов сдаваться не хотели и устроили яростное сопротивление. Но длилось оно недолго. Засыпанные со всех сторон стрелами, гунны падали вниз, как спелые груши в бурю, и умирали в окровавленном бурьяне, растоптаные копытами своих же лошадей.

В конце концов битва угасла, зачахла, сама собой прекратилась. Над страшным, хмурым полем брани, над всей Росавской поляной, начала медленно западать какая-то необычная, торжественная тишина. Даже стоны раненых воинов и мучительное ржание раненых лошадей после всего этого крика, гамма, лязга, клекота, бушевавших здесь несколько минут назад, не могли ее уже существенно нарушить.

На середину поля медленно сходились, стекались уставшие, но радостные победители. Полотняными рукавами рубашек вытирали потные лица, а травой — окровавленные мечи и с каким-то изумлением, удивлением и страхом смотрели на темные груды вражеских тел, на убитых лошадей и разбитое оружие. Неужели это они совершили такое чудо?

Над ними в чистом голубом небе спокойно, величаво катилась золотое колесо Даждьбога.

Когда все собрались, Кий, не слезая с коня, протянул к солнцу руки и, не стесняясь радостных слез, выступивших на его лице, громко, на всю Росавскую поляну, воскликнул:

— О светлый-пресветлый Хорос, ясный Световид, великий и добрый наш Даждьбоже! Видишь сыновей и внуков своих — в славе-победе, свободных на свободной земле, а врагов — разбитых, униженных, оскверненных! Славим тебя, вечный Даждьбоже, и спасибо тебе за то, что вложил в наши сердца мужество, а в руки — силу, что даровал нам победу и не прервал нашу родословную!.. А вам, князья, и вашим воинам, — обратился он к Гордомыслу и Ходоту, — спасибо за братскую помощь, без которой не преодолеть бы нам гуннов! Вы храбро сражались за нашу землю и за нашу свободу! И не один ваш витязь положил за это свою голову! Слава и честь всем вам, живым и мертвым, кто совместно с нами победил сегодня кровавого Ернака, который мечтал стать новым Аттилой и бросить наши племена себе под ноги в вечное рабство!.. И еще хочу сказать: союз наш нынешний хорошо послужил нам сегодня! Поэтому необходимо помнить о горькой судьбе короля Божа и будем верны этому союзу и дальше, потому что не перевелись на свете желающие поживиться чужим богатством, захватить наши земли, а нас и роды наши вырубить на корню!..

— Будем, князь! — откликнулись Гордомысл и Ходот. — Да и других привлекать!

— Прекрасно, — сказал Кий и повернулся к своим родовичам: — А теперь обращаюсь к вам, поляне, соплеменники мои дорогие! Сейчас мы избежали страшной опасности и стали свободными людьми. Каждый желающий, может со своими родами возвращаться назад, на обжитые родительские места. Собирайте рожь-пшеницу, вспахивайте землю и сейте ее новым зерном, лелейте чад своих, ухаживайте за старыми… Но никогда не забывайте, что обязаны жизнью — тем, кто пал сегодня на поле этом, твердости духа нашего, мужеству ратному и союзу с племенами братскими! Чтобы жить, — на этом стойте, пока будет мир и солнце на земле!

Сомкнулись воины, подняли вверх копья, мечи, топоры и, потрясая ими, одобрительно закричали:

— Слава Кию! Слава победителю гуннов! Слава князю нашему!

* * *

Увидев, что гунны прорвались, старейшина Межамир со своей небольшой дружиной бросился им наперерез, чтобы закрыть выход в степь. Несмотря на бремя лет, бежал он быстро, держа в одной руке щит, а в другой — меч. Под порывом ветра развевались его длинные седые волосы и хлопотала полотняная, вышитая черно-красным кружевом рубашка.

— Скорее, ребята! Перехватите-ка мне Ернака! Не упускайте степного хищника из рук! — кричал он своим воинам, которые обгоняли его. — Ведь другой такой возможности, может, не случится!

И воины ринулись вперед.

Но тут же остановились: старейшина вдруг споткнулся, потерял равновесие и упал навзничь на землю. В грудь ему, под самое сердце, вонзилась острая гуннская стрела. Его подхватили под руки — не дали упасть, вынесли на невысокий холм и положили на истоптанную зеленую траву.

Атака днепровских русов захлебнулась. Напуганные гунны вихрем вырвались из окружения и со всех ног помчались в поле, спасаясь от неминуемой смерти или плена.

А старейшина Межамир лежал на земле со стрелой в груди, молча смотрел в светло-голубое безоблачное небо и думал о смерти.

Вот, где настигла она его! Вот, когда оборвалась нить его жизни!

О, преславный Даждьбоже-Световид! И ты, Роде, защитник Полянского племени! Много тропинок-дорожек исходил старый Межамир — и по своей воле, и не по своей, во многих краях побывал, много зла испытал и хорошего изведал, а теперь пришло время расстаться с белым светом! Родовичи положат его мертвое тело вместе со многими другими телами тех, кто погиб сегодня в бою, на костер — и огонь сожрет его! И полетит он коптящим дымом под небесами, развеется в бесконечности пространства и времени, а очищенная от плоти душа, потеряв привычную оболочку, переселится в кого-то другого — или в человека, который только что где-то родился, или в животное, или в зверя, а может, деревом станет или свободной птичкой, что носится в вышине… Это уже зависит от воли или прихоти богов… И будет жить она вечно, так перекочевывая из одного живого существа к другому… Только его, Межамира, уже больше не будет…

Боль, как огнем запекла в груди, прервала течение его мыслей. Он посмотрел на воинов, на их расстроеные потемневшие лица и тихо, но разборчиво сказал:

— Позовите князя Кия!

Кто-то сразу бросился на поле битвы, откуда доносились радостные клики, а старейшина закрыл глаза и мысленно перенесся в родной поселок над Почайной, на Подоле, представил другие поселки русов над Днепром, и щемящая тревога обвила его сердце. Что будет с его родами? Кто станет после него старейшиной? Были бы сыновья — не беспокоился бы. Но увы! Одного за другим призвали их боги к себе, а внуки не доросли еще — на них нельзя положиться…

Потом вспомнил старшего брата Тура.

Дружно жили они в молодости. Любили друг друга, ибо было их только двое, и совместно держали старшинство в племени русов. И лишь один раз не послушал старшего брата — не вернулся после разгрома гуннов на Рось, а остался с близкими родами на Днепре. Разгневался тогда Тур, ибо считал, что разъединение племени подрывает его силу. А чего было гневаться? Мог бы остаться тоже — вот и жили бы вместе!.. Однако Тура уже нет, и ему, Межамиру, недолго жить, а племя так и до сих пор разобщенное: Кия после сегодняшней победы, пожалуй, потянет на родительские места…

Боль снова прервала его мысли, грозовой тучей застило солнце. Неужели конец?

Послышался быстрый топот множества ног. Межамир с трудом поднял отяжелевшие веки. К нему приближался с братьями Кий. Подошел. Нагнулся — и, не веря себе, прикоснулся пальцами к белому оперению стрелы.

— Дядя! Как же это? — воскликнул приглушенно, изумленно. Межамир остановил его.

— Не трогай! Пока она в ране, я могу говорить, а вынешь — душа моя мгновенно выпорхнет из тела… Мне же надо сказать тебе несколько слов перед смертью!

Кий поднял голову умирающего.

— Говори, отец, я слушаю…

Межамир положил руку Кию на предплечье.

— Князь, поздравляю тебя с победой… Не посмеют теперь недобитые Аттилы снова напасть на славянские племена… Потому что хороший отпор получили!

— Хороший, дядя! И твоя немалая заслуга в этом!

— Обо мне уже речи нет… Сам видишь… А вот, что будет с родом моим — это тревожит меня… Ты со своими людьми вернешься на Рось — реку предков наших, а мои останутся, как отломленная ветка…

— Но ты сам этого хотел, дядя! Покойный отец рассказывал об этом не раз…

— Было такое… Потому что очень полюбил я те места над Днепром… И родовичи мои облюбовали — все добровольно остались там, никого я не заставлял… А теперь прошу тебя — возьми их с собой!.. Если племя русов хочет быть сильным, то оно должно быть единым!

— Я не могу взять твоих людей с собой, дядя…

— Почему? — встревожился старейшина.

— Потому что хочу со своими родами, как и ты некогда, сесть над Днепром, на твоих горах. Тоже облюбовал те места!

— Правда? — Аж вскинулся Межамир, и легкая улыбка смягчила его посуровевшее лицо. — Ты остаешься?

— Да, я долго думал, присматривался и решил, что там будет середина земли моей!

— А если род не захочет?

— Я же князь!

Против этого Межамир не смог ничего возразить. Вдруг внутренним зрением и ощущением умирающего понял силу духа своего племянника. Это не добродушный Божедар и даже не расчетливый, рассудительный Тур. В этом молодом сильном воине счастливо сочетались и доброта, и ум, и смекалка с твердостью сердца, без которой невозможно властвовать над племенем. Счастливый Тур — оставил такого сына!

А вслух сказал:

— Тогда я могу спокойно умереть — судьба племени в надежных руках! В твоих руках, Кий! — и повернулся к своим воинам: — Слышите, сыны?… Вот моя последняя воля — отныне вашим старейшиной и князем будет Кий, племянник мой! Ему вручаю власть над нашими родами русов поднепровскими! Слушайтесь его, как меня! И подчиняйтесь ему, как мне подчинялись!

— Будем, отче! Пусть душа твоя будет спокойна! — загудели вокруг голоса.

Он закашлялся, стал задыхаться. В груди забулькало, на губах появилась красная пена.

— Умирает наш дядя, — прошептал Щек.

— Улетает душа его из тела, — вытер с глаза слезу Хорев.

Воины сбились плотнее, затаили дыхание. Отроки, не стесняясь, плакали. Старейшина для них всех был отцом.

— Поднимите меня… Повыше… Хочу увидеть поле, на котором мы победили гуннов, — прошептал Межамир.

Кий с братьями и близкими воинами подхватили его на руки, подняли высоко вверх.

— Смотри, дядя!

Он последний раз открыл глаза, затухающим зрением осмотрел усеяное трупами широкое поле, дальний лес на горизонте, золотой лик Свитовида в синем небе — и вдруг обмяк, затих, стал неподвижный и тяжелый. Его медленно опустили вниз и положили на землю.

* * *

На следующий день на холме, за два поприща от мрачного поля битвы, где хищные птицы клевали распухшие от жары гуннские трупы, запылали костры, — сжигали тела погибших славянских воинов.

Выстроенное на равнине войско замерло в скорби. Впереди — князья, старейшины, боляре. У всех строгие, окаменевшие лица, полные горечи глаза. Воины — при полном вооружении. Как перед боем: в левой руке — щит, в правой — копье, на поясе — меч, а за плечами — лук и колчан со стрелами.

Торжественно-безмолвная минута прощания.

Когда костер угас, старейшины собрали обгоревшие кости и сложили в одну кучу на возвышении. Туда подошли князья. — Братцы, воины! — обратился к войскам Кий. — Вот лежат останки тех, кто отдал жизнь за нашу землю и за наши роды. Похороним их по нашему древнему обычаю — насыплем над ними высокую могилу, чтобы не развеялась слава о смельчаках, чтобы каждый знал, что здесь покоятся защитники отечества! Чтобы дети и внуки наши помнили, кому они обязаны своей свободой и своей жизнью!

Он взял горсть земли и посыпал на кости. За ним подошли князья Гордомысл, Ходот, старейшины, боляре, волхвы — и каждый положил горсть земли. И тогда двинулось войско. Воины мечами резали дерн и на щитах несли на возвышение. Там вскоре выросла высокая свежая могила.

А воины все шли и шли…

После похорон справили тризну. Вокруг могилы поставили котлы с горячей кашей и вареной кониной, на разостланные попоны наломали зачерствевшего хлеба, наложили вяленой рыбы… Не было, правда, ни пива, ни сыти, но изголодавшиеся люди пьянели от пищи, и вскоре, когда вволю наелись, завели разговоры, а потом и песни. Молодежь затеяла военные игры — стреляли из луков в цель, метали копья — кто дальше, ловкие сражались кулаками и гоняли на гуннских конях наперегонки.

Так продолжалось дотемна, пока ночь не сморила всех и не уложила спать — кто где сидел.

А утром, отправив пленных, как военную добычу, по суше, Кий отдал приказ отправляться к Днепру. Там войско село на лодки и на веслах поплыли против течения вверх.

Теперь, после победы, не спешили. На радостях шутили, пели песни, вели бесконечные рассказы о походе, о битвах с гуннами, о поединке князя Кия с Черным Вепрем. И недавние события, еще совсем свежие в памяти, в этих рассказах обрастали такими подробностями, которых не было в действительности, украшались такими выдумками, которые граничили со сказкой.

Кий тоже слушал, и ему казалось, что это не он победил Черного Вепря на поединке, а некий великан из тех рассказов и сказок, которых много слышал в детстве от стариков, что это не он разбил Ернака и заставил его напуганных недобитков бежать куда глаза глядят, а могучий король антов Бож, который, объединив всех поднепровских славян под своей рукой, долгое время был непобедим, пока не одолела его коварная хитрость врага.

Вспомнив Божа, он подумал о нынешней победе. Что принесло ее? Военное счастье? Боги? Его собственная смелость и ратная выучка? Или то, что поляне объединились со своими соседями — древлянами и северянами?

Оглянувшись назад, он увидел сотни лодок, тысячи чубатых голов, бесчисленное количество белых парусов, которые, словно чайки, густо покрыли синюю гладь Днепра. Вот та сила, победившая гуннов! Значит, она прежде всего в единстве родственных племен, в единодушии воли и поступков их князей! Разве смогли бы готы Винитара одолеть короля Божа, если бы его союзники не дали Винитару обмануть себя и легкомысленно не разошлись по своим землям? А почему победили угнетенные прежде Аттилой племена его наследников? Наверное, потому, что были единодушны в своем желании освободиться, а еще потому, что не было такого единодушия между сыновьями Аттилы…

Итак, залог непреодолимости — в единстве!

Поляне, древляне, северяне, как и при Боже, сейчас заложили военный союз… Теперь, после победы над гуннами, к нему присоединится племя уличей, где князем станет Боривой… Потом надо склонить к единству тиверцев, белых хорватов и могучее племя волынян… А потом послать послов к кривичам, дреговичам, радимичам и вятичам, бывшим вент-венетам, которые после поражения своего короля Божа покинули земли в степи и переселились на север, в леса по Десне и Оке… Если ему удалось бы объединить эти родственные племена, то это был бы мощный союз, который не боялся бы никакого врага!

Долго думал Кий, стоя, сложив руки на груди, на помосте передней лодки и глядя в синюю даль, пока не разбудил его от этих мыслей и мечтаний взрыв веселого смеха, — это воины так ответили на чью-то остроумную острую шутку.

Кий тоже улыбнулся, хотя и не слышал этой шутки. Но разве удержишься, когда вокруг тебя все смеются?

Конечно, ему хотелось плыть, как можно быстрее, хотелось лететь, как на крыльях, к своей любимой Цветанке, которой не видел, как ему казалось, бог знает сколько. Однако он не смел подгонять воинов, чтобы они гребли сильнее. Победители! А победители имеют право на снисхождение!

И все же душа его рвалась вперед. Он нетерпеливо поглядывал на крутой берег реки — скоро ли Почайна? А когда Почайна, в конце концов, показалась и лодки вошли в ее неширокое устье, он первый выскочил на деревянный помост причала.

Стоял хороший солнечный денек. В вышине голубело теплое небо, светился стальным блеском спокойный Днепр, а вокруг изобиловали пышной зеленью и травы, и кустарники, и густые вековые боры. Казалось, что сейчас не середина лета, когда в степи от жары все желтеет и сохнет, а весенний месяц май, когда все дружно расцветает, наливается силой.

Но Кию не до любования природой. Еще с лодки он увидел, как с высокой вершины, что нависала над Подолом, вспорхнула стайка женщин и девушек и быстро помчалась вниз. В ней зоркий глаз князя узнал развевающиеся золотисто-пшеничные волосы Цветанки. Девушка бежала впереди всех.

— Цветанко-о!

— Кию-ю! — раздалось в ответ.

Они неслись друг другу навстречу, как два шальных ветра.

Бежали, не обращая внимания на сотни глаз, смотрящих за ними, забыв, что они были уже не обычными парнем и девушкой, а князем и княгиней.

Он схватил ее на руки, прижал к груди.

— Цветанка! Судьба моя! — и поцеловал в мокрые от счастливых слез глаза.

А она плакала и безумолку шептала:

— Кий! Князь мой! Кий! Князь мой…

Они долго никого и ничего не замечали, кроме своего счастья. А когда немного успокоились и утолили свои чувства, то увидели вокруг себя целое море людей. Вблизи стояли родовичи: Щек с Рожаной, и Хорев с Малушкой, и Ясень с Лыбедью, и Боривой, и Гроза, и отрок Тугой Лук. И весь род русь. А позади сплотились воины — и свои, полянские, и северянские, и древлянские, а отовсюду — и с Горы, и из поселка, и с пристани, и из лесов, и с луга — бежали и бежали люди, поздравляли с победой князей и воинов, плакали от радости.

— С победой, князь! Со счастливым возвращением!

И тогда Кий взял Цветанку за руку, повел на Гору. И людям сказал:

— Идите за мной!

И люди поднялись по крутой тропинке за князем и княгиней на самую кручу, встали там на солнцепеке и оглянулись.

— Ой, ля-ля! Как красиво здесь!

А Кий поднял обе руки и, дождавшись тишины, провозгласил:

— Победа, люди! Победа! Опять поляне стали свободными, как и прежде! Уже не придется нам скрываться в лесах и закутках от хищных захватчиков, как зверям загнанным, а будем свободными хозяевами на своей свободной земле!

К нему подошел волхв Ракша.

— Так можно собираться, князь, в обратную дорогу? На Рось?

Кий пристально посмотрел на мгновенно притихших родовичей, заглянул в глаза, где стоял тот же вопрос, молча взял Цветанку за руку, подвел к краю обрыва и с высокого обрыва долго созерцал синие горы над Днепром, изумрудные луга, темные боры, всю безграничную даль, которая широко открывалась взору, а затем повернулся к родовичам и взволнованно сказал:

— Родовичи! Друзья мои! Мощью рук наших и мужеством сердец разгромили мы сейчас гуннов — смертельного врага всех племен славянского корня! Ернак — не Аттила, конечно, но все же силу собрал грозную, и если бы не помогли нам братья наши — древляне и северяне со своими князьями, то кто знает, как закончилась бы для нас эта война с кочевниками. Поэтому, прежде всего, хотим поблагодарить князей Гордомысла и Ходота с их воинами за помощь бескорыстную, за труды ратные, за пролитую кровь, — и он поклонился князю древлянскому и князю северянскому. — А потом — подумать, как жить дальше… Теперь и на Роси свободно, хотя гунны и сожгли наши дома. Так кто желает, тот может возвращаться назад, на родные места!.. Но стоит ли мне, князю, возвращаться туда, на окраину земли нашей, граничащую со степью? Не разумнее ли будет сесть здесь, на этой горе, откуда видно всю землю полянскую и куда сходятся дороги от всех племен и родов наших славянских — и из Днепра, и из Десны, и из Припяти, и с Роси, и с Сулы, и из далекой Горыни, где сидят волыняне! А врагам, что рыщут в степи, как серые волки, непроходимые леса перегородили сюда путь! Вот почему облюбовал я это место! Вот почему хочу осесть здесь!.. А еще — хочу объединить свой род русь, когда-то разобщенный отцом моим и дядей Межамиром, чтобы был он могуч и не перевелся с течением времени!.. Так ли я говорю, братцы? Правильно мыслю, Родовичи?

— Да, да! — загудели мужики. — Правильно мыслишь, княже!.. Хорошая здесь земля — предпочитаем жить на ней!

— Хорошо… А чтобы не случилось с нами так, как с королем Божем, заключим теперь с князьями северянским и древлянским прочный братский союз. Нападут чужаки — спеши друг другу на помощь и не бросай друга-родовича в беде, пока враг не будет разгромлен и уничтожен! Согласен ли ты, князь Гордомысл, и ты, князь Ходот?

— Согласны, согласны! — ответили единодушно князья. — Сегодня напали на вас — мы помогли, завтра нападут на нас — вы поможете! Разумно это!

И они подали руки князю полянскому и его братьям. Кий обнял за плечи Боривоя.

— А еще с нами и уличи! Хотя и подсечены они на корню, хотя и потеряли они много воинов своих и князя своего, но остался княжич Боривой — он возглавит свое племя! И размножится оно, и станет надежной опорой союзу нашему!.. Так ли я говорю, Боривой, брат мой?

— Так, княже!

— Вот и порешили на этом… Теперь, люди, несите сюда все, что у кого есть, — справим пир в честь победы нашей, союза нашего, в честь того, что садимся мы на этих землях… Справим пир и на радостях, озаренные золотыми лучами Свитовида, заложим здесь город… Чтобы стал он моей столицей, средоточием всей нашей земли!

Примечания

1

Хорс, Хорос, Дажбог, Даждьбог, Свитовит, Свитовит — так древние славяне называли солнце, которому поклонялись, как богу. От Хороса происходит прилагательное хороший, то есть солнечный, гарный, погожий.

2

Жертвоприношение.

3

Справа.

4

Кий — палка, трость, посох, жезл; костыль, комлястая палка, дубина, палица.

5

Лесные ярко-синие цветы.

6

Кусок пористого железа.

7

Стрый — дядя, брат отца.

8

Вуй — дядя по матери, мамин брат.

9

До сих пор не выяснено происхождение племенного названия уличи. Есть сведения, которые когда-то жили они между Дунаем и Днестром, — в местности которая издавна называлась Углом.

10

Деревни, сёла, поселки.

11

Происхождения и смысла слова «анты» до этого времени не выяснено. Антами называли восточных славян греки, которые, возможно, так произносили их племенное название, — венеты (венты, венды). Есть и другая мысль: по-гуннски «анда» — союзник, побратим. Поэтому покоренных гуннами восточных славян греки могли прозвать антами.

12

Тройная, трехстенная сеть.

13

Древние обычаи и порядки.

14

Гунны вышли из Северного Китая (ІІІ-І ст. ст. до н. э.), позже они покорили Казахстан, Среднюю Азию, а оттуда двинулись на запад и осели на Дунае, на территории современной Венгрии, делая опустошительные походы на соседние страны.

15

Кожух — верхняя одежда из кожи; овчинный тулуп.

16

Рекс, рикс — король.

17

Одолею.

18

Римская провинция между нижним течением Дуная и Балканскими горами.

19

Корзно — верхняя одежда, похожая на плащ.

20

Слева.

21

Справа.

22

Сыто — один из повседневных напитков Древней Руси. Готовили его путем разведения водой натурального пчелиного меда, а также из патоки, которую получали выпариванием солодового сусла (проращивали ячмень, сушили его, размалывали, заваривали горячей водой и сливали сусло).

23

Плес — это участок реки со слабым течением, с примерно равномерным рельефом дна по руслу, с примерно одной шириной реки и чаще всего прямой (без поворотов, завихрений, обраток).

24

Гуннское имя Аттилы.

25

Римская империя разделялась на Восточную со столицей в Константинополе и Западную со столицей в Риме.

26

Современная Франция.

27

Ухой.

28

Купала — 1) славянско-русский мифологический персонаж в образе девушки, раздающей цветы.

2) Народный праздник летнего солнцестояния (самый долгий день в году) — Ивана Купалы (в ночь на 24 июня ст. ст, когда церковью празднуется рождество Иоанна Крестителя). Сопровождался собиранием целебных трав, цветов, обрядами согнем и водой, песнями, играми, хороводами и гаданиями.

29

Плахта — кустарная украинская ткань, полосатая или клетчатая, а также четырёхугольный отрез её, носимый в качестве юбки.

30

Юфть — кожа комбинированного дубления, выработанная из шкур крупного рогатого скота, конских и свиных.

31

Требище — каменный алтарь (жертвенник) для принесения жертвы богам.

32

Поприще — старорусская путевая мера. Этим словом, первоначально называли расстояние, пройденное от одного поворота плуга до другого во время пахоты. Расстояние около 2-х км.

33

Сегодня.

34

Кобчик или кобец — хищная птица из семейства соколиных (достиг. дл. 34 см.). Верхняя сторона серо-голубого цвета; нижняя с коричнев. или ржавыми пятнами; клюв и ноги красные.

35

Подол — долина, низина.

36

Гон — мера длины. Один гон, это 60 саженей. Примерно 100 метров.

37

В древности Почайна впадала в Днепр примерно там, где мост имени Патона. Днепр же протекал ближе к левому берегу и только в XVII в., во время большого наводнения, прорвался в устье Почайны и проложил себе русло, которое существует по сей день.

38

Однодеревок.

Content

Владимир Кириллович Малик
Князь Кий

Братья

Гунны

Поляне и уличи

Слово про короля Божа

Рось

Родень

Гнев Перуна

Ночь над Россью

Аттила

Межамир

Купала

Княгиня Искра

Перед грозой

Наконечник стрелы

Красное корзно

На новой земле

Спасение

Снова тревога

Поединок

Примечания