Борис Левандовский

Другая жизнь

Проблема заключалась в том, что его часы оказались на руке Филиппа. Это произошло благодаря причудливой цепочке событий, которые привели к еще более странному финалу. Самые обычные электронные «Casio» стоимостью в 25 долларов, с подсветкой, стрелками, как у механического хронометра, и небольшим прямоугольным окошком внизу циферблата, где время размеренно пульсировало в такт черным цифрам. Орест купил их, почти не разглядывая, можно сказать, мимоходом. И купил совсем не для той цели, ради которой обычно покупают часы: поэтому ни их вид, ни количество будильников и прочих функций, которыми их нафаршировали азиаты, не имели ни малейшего значения. Только суть не в этом.

В том, что в итоге они оказались на руке Филиппа, а он — с лопатой в руках на его рыхло дышащей в осеннюю ночь могиле.

Орест вонзает лопату в мягкий холм недавно потревоженной земли. Налетающий порывами ветер о чем-то многоязыко шепчет лентами дешевых венков, сваленных у соседней могилы, и кружит замысловатый танец с изморосью в темном воздухе. Первая горсть земли падает в двух шагах от могилы и заставляет Ореста на секунду замереть — так неестественен и чужероден этот звук.

Спустя несколько минут он опять останавливается: мышцы, давно не знавшие физических нагрузок, молят о передышке, а травмированную в недавней аварии левую руку будто нанизали на раскаленный шампур от плеча до локтя. Повязка, на которой покоилась рука по дороге на кладбище, теперь валяется под грудой венков. Орест закуривает, думая о часах, находящихся всего в полутора метрах под его ногами, часах, черный ремешок которых сейчас охватывает мертвую кисть Филиппа. Он слышит шепот, придающий решимости идти дальше, он слышит шепот чисел, призывающих не останавливаться.

Отсыревшая сигарета тлеет медленно и неохотно, позволяя выиграть лишнюю минуту отдыха. Орест опирается здоровой рукой о древко лопаты, глядя на туман, подгоняемый ветром со стороны реки, протекающей рядом с кладбищем. Мглинка, кажется, так ее называют местные. Когда он пришел на кладбище, туман был едва заметен вдалеке, но теперь окутывает серовато-молочной дымкой кресты в тридцати шагах от него и плавает рваными клочьями у соседних могил. Глядя на него, трудно верить, что всего шесть ночей тому назад…

Да, именно тогда все и началось.

Филипп явился к нему, разбудив около трех часов ночи. Весь его облик свидетельствовал о чем-то таком, что даже сонному Оресту хватило секунды понять: ему совсем не хочется это выяснять. И хотя по здравому размышлению Филипп должен был сейчас находиться в своей постели в более чем пятистах километрах, Орест молча отстранился, впуская гостя.

Тот поплелся не снимая обуви в кухню; скрипнул табурет. Закрыв дверь квартиры, Орест последовал за ним. Филипп сидел за обеденным столом, обхватив голову руками, словно его мучила сильная головная боль. У ног — небольшая сумка, которую он вечно таскал за собой.

— Я пропал… — наконец произнес Филипп.

Орест разминает больную руку, отправляет щелчком окурок в сторону наползающего тумана и вновь принимается за работу. Ты пришел ко мне со своей бедой, дружище, и я принял тебя, поэтому твоя беда стала и моей. И теперь я раскапываю твою могилу в этом странном, Богом забытом городке, о котором девять дней назад мы с тобой даже не слыхали. А она стоит за моей спиной и наблюдает, насмешливо кривя свой зловонный рот. Она наблюдает…

Что-то шелестит у самого уха и быстро скрывается в сумраке, заставляя Ореста вздрогнуть. Похоже, летучая мышь. Он успевает заметить тень, скользнувшую по земле в свете аккумуляторного фонаря, закрепленного на грубом каменном кресте соседней могилы. Тот разгоняет темноту, неизменную сообщницу всех гробокопателей, выхватывая рваный овал земли, ровно такой, какой необходимо.

Ты пришел и я принял тебя, поэтому сейчас мы оба здесь. Но тебе уже все равно, твою душу сожрали числа…

— Давно во Львове?

Филипп какое-то время смотрел на Ореста, будто не понимая, о чем речь, затем медленно поднялся, стянул куртку.

— Только что, на попутках. Иначе не мог, на вокзале… — и вдруг заплакал. Смотреть на это было крайне неприятно: мелко трясущееся, ставшее вмиг бардовым полное лицо с мокрыми дорожками слез. Орест на секунду испытал отвращение. Однако теперь ему хотелось скорее разобраться, что вынудило Филиппа явиться к нему среди ночи, проделав длинный путь из Киева автостопом.

Все же он заставил себя сдержаться: так или иначе, теперь это лишь вопрос времени. Орест осторожно похлопал Филиппа по плечу, бормоча какую-то успокаивающую ерунду, усадил обратно, отнес куртку в прихожую.

— Я совершил огромную глупость, — чуть позднее и уже более спокойно сказал Филипп. — Взял то, что мне не принадлежало. Украл чужие деньги…

— О господи, но зачем?

— Не знаю, — Филипп медленно и, словно удивляясь, покачал головой. — Это как… минутное помрачение. И я жалею, господи, я так жалею о том, что сделал… Они убьют меня, если найдут. Я не знал, к кому еще пойти. Прости, я завтра уеду. Мне просто было необходимо…

— Все в порядке, — убежденно сказал Орест. — На то и существуют друзья.

Филипп вновь покачал головой.

— Оставайся, сколько нужно. А потом мы что-нибудь придумаем. В конце концов, деньги можно вернуть, попытаться договориться…

— Ты не понимаешь! — почти выкрикнул Филипп. — Эти люди не станут ни с кем договариваться, тем более — со мной!

— Эти люди? Кто они?

— Они наняли меня. Просто позвонили и сделали предложение. Ввели в курс дела, пообещали хорошо заплатить, и я согласился.

— Что за работа?

— В их компьютерной сети произошел сбой, доступ к некоторым важным данным оказался заблокирован. Я должен был привести систему в рабочее состояние — ничего сложного, с этим мог бы справиться любой сисадмин. Но я понятия не имею, кто они. Чем-то напомнило «Бойцовский клуб». Помнишь фильм?

Орест кивнул.

— Возможно, какая-то спецслужба или полулегальная организация. Я даже не знаю, как они вышли на меня. Но, похоже, им был нужен именно сторонний человек, который бы просто выполнил работу, получил деньги и свалил.

— И что дальше?

Филипп сделал большой глоток кофе; Орест удовлетворенно отметил, что руки у него дрожат теперь не так заметно. И еще попытался вспомнить, видел ли сегодня во сне Крысожора. Но не сумел, похоже, он вообще не видел никаких снов или не успел.

— Когда я закончил, то решил лишний раз все проверить. И… ну, еще просмотрел кое-какие файлы, — он быстро глянул на Ореста. — Простое любопытство.

— Угу, — кивнул тот, отлично понимая, какого рода любопытство могут испытывать люди, вроде Филиппа, забравшись в чужой компьютер.

— А тот парень, которого ко мне приставили… Он все время торчал рядом, но тут как раз вышел покурить, — Филипп долго смотрел в чашку с последним глотком остывшего кофе.

Орест не торопил.

— Вряд ли я наткнулся на их основные счета. Скорее, на какие-то оперативные фонды в виде электронной валюты. И тут до меня вдруг дошло… Это было так просто, понимаешь?

Орест прекрасно понимал.

— Я думал, что если переведу какую-то сумму, они этого не заметят. Или хватятся через время, но не свяжут со мной. Потом я мог бы запутать следы, — он нервно засмеялся. — Эта мысль показалась мне такой удачной, такой… своевременной! — Филипп издал еще один тонкий смешок. — Помрачение ушло, как только я шагнул на улицу…

Земля… Она так мягка и податлива, но ее слишком много. Это только вначале кажется: достаточно бросить несколько лопат — и уйдешь в нее по пояс. Однако спустя час Орест видит, что должен серьезно ускориться, если собирается закончить копать до рассвета. О том, чтобы засыпать могилу, когда дело будет сделано, нет и речи. Разве что у него откроется второе дыхание. Впрочем, теперь волноваться об этом попросту глупо: если кто-то другой засыплет могилу, Филиппу хуже не станет. Все худшее, что с ним могло произойти — уже случилось. Двух мнений тут быть не могло.

— Наверное, они обо всем узнали раньше, чем я покинул здание. Все завертелось слишком быстро. Подходя к своему дому, я увидел, как двое людей сажают Веру в джип. Одного я сразу узнал — тот, что должен был следить за моей работой, а потом отлучился покурить.

— Вера?

— Моя девушка. Мы с ней недавно… — Филипп умолк, глядя на свои руки, сцепленные в замок на коленях.

— Думаю, с ней все будет в порядке, — сказал Орест, не испытывая, впрочем, ни малейшей уверенности в этих словах.

— Мне показалось, она была как-то уж слишком… спокойной для такой ситуации. Никаких эмоций. Видно, они ей что-то вкололи.

— Возможно, — Орест представил, как Филипп, которого он знал уже более десяти лет со времени их учебы в КПИ, стоит, исполненный запоздалым раскаянием, скованный параличом испуга, наблюдая издали, как чужие люди с холодными глазами увозят куда-то его девушку. Увозят, потому что он поддался минутному приступу сребролюбия, потому что те люди, кем бы они ни были, наняли его за хорошие деньги выполнить работу, которую он умел делать, а он их обокрал, позволив числам сожрать свою душу.

— Я ничего не мог, ничего… — Филипп снова заплакал.

Затем он рассказал, как решился подняться к себе и на пороге понял, что в квартире кто-то есть. Скорее, уловил обострившимся от близкой опасности шестым чувством — его ждут. Спускаясь вниз по лестнице, услышал, как за его спиной распахнулась дверь — его дверь (о чем ему сообщил характерный скрип навесов) — и побежал. Он так и не обернулся, чтобы посмотреть на того, кто появился на пороге, но хорошо запомнил негромкий сухой хлопок и аккуратное круглое отверстие, возникшее в стене прямо перед его лицом, словно невидимый палец вошел в штукатурку. Он бежал по улицам, сколько хватило духу, пока, наконец, не оказался в какой-то подворотне. Все, что при нем было, это деньги, полученные за работу от людей, преследовавших его теперь, и рабочий ноутбук в наплечной сумке, с которой он никогда не расставался.

— Что бы они ни сделали с Верой, они не успокоятся, пока не достанут меня.

Орест собирался что-то сказать, но тут заметил, с каким ужасом Филипп смотрит в коридор.

— Там кто-то есть…

Ветер меняется, отгоняя туман обратно к реке, что вдохнула его в эту ночь, но ненадолго — вскоре тот возвращается, став, как кажется Оресту, еще плотнее. Стараясь не сбавлять темп, он размышляет, будет ли туман мешать работе, когда полностью его накроет. Усталость вновь дает о себе знать, и Орест останавливается, чтобы дать отдых утомленным рукам и спине; оценивает результат своих трудов и решает, что половина пути или около того уже пройдена. По обе стороны ямы возвышаются кучи земли — одна побольше, другая поменьше. Однако с каждой отнятой у могилы горстью копать становится все труднее. Да и ему все чаще требуется передышка; натертая рукояткой лопаты кожа горит на ладонях, а большой палец левой руки остро печет из-за лопнувшего пузыря.

«Чем больше взять — тем больше станет», — всплывает в памяти Ореста фраза, откуда-то из прошлого, возможно, из детства. И следом: «Там кто-то есть». Он старательно вглядывается в серовато-белую глубину, в самую плоть тумана, что навевает образы медленно и нелепо движущихся фигур, похожих на гротескные марионетки. Только обдолбанные подростки верят в такое дерьмо, но Орест не спешит вернуться к своей тяжелой работе, продолжает вглядываться в туман. Потому что там, нравится ему это или нет, все-таки кто-то есть. Или что-то. Он в этом уверен.

Орест последовал в коридор, куда указывал стеклянный взгляд Филиппа. И остановился на полпути — он увидел это. Ручка входной двери двигалась. Медленно и беззвучно. Потом замерла, и Орест подумал, что если бы не Филипп, то он наверняка решил бы, что ему померещилось. В конце концов, сейчас было четверть четвертого, он выдернут из глубокого сна — ничего удивительного, если его немного «подглючивает», как сказал бы полуночный друг и любитель круглых чисел Филипп. Вот только вряд ли их могло «глючить» обоих совершенно одинаково.

Он тихо подошел к двери, прислушался, одновременно делая Филиппу знак рукой оставаться на месте. Некоторое время ничего не происходило. Затем Орест услышал — совершенно отчетливо — негромкий металлический звук… И — щелчок. Кто-то работал над нижним замком. И явно старался остаться незамеченным. Орест лихорадочно вспоминал, закрыл ли он оба замка после внезапного появления Филиппа или же ограничился чисто механическим захлопыванием, будучи слишком сонным и удивленным. Затем все же вспомнил, что закрывал, как обычно, и верхний замок, который снаружи открывался ключом, а изнутри с помощью ручки, похожей на те, что были у его газовой плиты (помнится, заметив сходство, он шутил, что и плиту, и дверь, похоже, сделали на одном заводе). Его это немного успокоило, однако не дало ответ, кто и зачем пытается проникнуть в квартиру.

И тут к нему пришла еще одна мысль, заставшая похолодеть кожу на затылке: тот, кто ковырялся в дверном замке, не мог не заметить, что в кухонном окне горит свет. Возможно, даже видел их с Филиппом силуэты на фоне занавесок, поскольку квартира Ореста находилась на первом этаже.

Он оставил Филиппа следить за дверью, а сам направился в комнату, у которой окна выходили во двор, и, не включая свет, приник к щели между портьерами. Орест увидел стоящую у подъезда большую машину, марку и цвет которой вряд ли смог бы точно определить в темноте, однако похожих машин он, вроде бы, раньше тут не замечал. Неяркий свет приборной доски подсвечивал лицо сидевшего на месте водителя человека, делая того похожим на призрака. Затем Орест различил еще одну фигуру, замершую у подъезда, очень высокую фигуру. После чего вернулся в коридор и вопросительно посмотрел на Филиппа.

— Они закончили с нижним… — ответил тот одними губами, но Орест его понял. Лицо Филиппа выглядело до такой степени бескровным, что казалось грубо загримированным под ходячего мертвеца из малобюджетного ужастика. Ореста вдруг охватил такой гнев, что он едва подавил желание врезать кулаком по этому рано обрюзгшему бледному лицу, лицу человека, вместе с которым он провел лучшее время своей жизни, и который теперь, пусть невольно, приволок за собой в его дом беду, как шелудивый пес покрытый репейником хвост. Вместо этого он прошептал:

— Мы уходим.

Фигура, идущая в тумане, выглядит необычно. И движется необычно. Орест выбирается на ровную землю, едва удерживается на краю ямы, но ни на миг не теряет ее из виду, словно фигура может исчезнуть, раствориться в том самом тумане, из которого явилась. Он снимает с перекладины креста фонарь и выключает. Кто бы это ни был, кажется, Орест еще не привлек к себе внимания, хотя фигура и движется почти в его направлении. Орест проводит мысленную прямую и решает, что его шансы остаться незамеченным примерно половина на половину. Если только… Идущий теперь движется в его сторону и чуть замедляется. Если только его уже не заметили, верно?

Темное пространство вокруг наполнено шорохами миллионов падающих на землю капель дождя и шепотом ветра, но Орест все равно может слышать удары собственного сердца. Луна, полная на три четверти, отыскивает случайный разрыв в облачном полотнище неба и подсвечивает укутанную в длинное, будто саван, одеяние фигуру, что идет теперь прямо на него. Движение прерывисто, неверно, словно идущему едва удается сохранять равновесие. Когда между ними остается шагов двадцать, Орест начинается тянуться к лопате, вонзенной в землю слева от него.

«Это здешний Смотритель… Смотритель мертвых, пастух, хранитель их покоя… он заметил тебя, он видит, и он идет…» — звучит в его голове неведомо откуда взявшаяся странная мысль, до того, как темная в длинном одеянии фигура вдруг сгибается, падает на колени и издает череду клокочущих утробных звуков. В следующую секунду Орест понимает, что видит не пастуха мертвых, не призрака или даже самого Жнеца, а всего лишь ксендза. Он видит настоятеля небольшой церквушки, что стоит рядом с кладбищем (которое именуется местными Старым, потому что в Сутеми есть еще одно), того самого, что проводил службу на похоронах Филиппа неделю назад. Безобразно пьяного ксендза. Блюющего ксендза. Всего лишь ксендза, да отстирает его засранную рясу сам апостол Петр и выгладит святой Иуда! — Орест едва не начинает смеяться вслух от облегчения.

Он ждет, просто отдыхает и ждет, пока священник закончит исторгать на землю остатки вечернего причастия. Это занимает еще несколько минут, затем тот поднимается и медленно тащится в обратном направлении. Орест слышит шарканье ног и невнятное бормотание; обрывки фраз, достигающие его слуха, больше похожи на ругательства, чем на молитву.

Когда священник скрывается в тумане, он выжидает еще с минуту, водружает фонарь на место и принимается за дело.

Орест перешел в комнату с окнами, выходящими на другую сторону дома, и тихо отворил оконную раму (мысленно благословляя день, когда остановил свой выбор на покупке именно этой квартиры). То ли преследовавшие Филиппа люди из «бойцовского клуба» не проявили должной предусмотрительности, то ли просто не были в курсе планировки его квартиры, но никто не наблюдал за этим «черным ходом». Все, что Орест посчитал нужным собрать в сложившихся обстоятельствах, было уложено в компактную, но вместительную сумку-рюкзак; он осторожно сбросил ее на землю, как авангард отступающих войск. Затем последовал сам, спрыгнув с двухметровой высоты.

— Давай, — Орест поднял голову к распахнутому окну, в проеме которого сырной луной плавало лицо Филиппа, и вытянул руки, чтобы помочь нескладному другу спрыгнуть (еще не хватало, чтобы этот тюфяк сломал себе лодыжку). А заодно подбодрить: пускай высота казалась небольшой, и в спину толкала смертельная опасность, Филипп мог сдрейфить даже сейчас; Орест многое помнил еще по их студенческим похождениям и был готов биться об заклад — с тех пор мало что изменилось или не изменилось вовсе. Например, страх Филиппа перед высотой.

— Ну, давай же! — повторил он, думая: «Только не это, только не сейчас!»

— Нужно вернуться, — зашипел сверху Филипп. — Я забыл свой ноутбук.

— К черту его… прыгай!

— Нет, нет, — затряс головой Филипп, не оставляя сомнений, что готов скорее рискнуть своей башкой, чем расстаться с ноутбуком.

— Они могут быть уже в квартире…

— Нет, я быстро… — лицо Филиппа растворилось во мраке комнаты.

Орест напряженно замер под окном, ожидая в любой момент услышать либо сухие хлопки пистолетных выстрелов, либо грохот падения какого-нибудь предмета, опрокинутого неуклюжим Филиппом. И больше удивился, чем испытал облегчение, когда в оконном проеме опять возникло его лицо.

Спустя три часа они тряслись в кабине микроавтобуса, находясь более чем в ста километрах от Львова и удаляясь все дальше и дальше на восток.

Еще через час, когда окончательно рассвело, Орест набрал на мобильном номер Оксаны, но, услышав первый гудок, нажал кнопку отбоя. И что же он думал сказать? Все так, он едет — неизвестно насколько и неизвестно куда; всего лишь сработала глупая атавистическая привычка, не успевшая окончательно умереть после развода. Что он мог сказать женщине, уже восемь месяцев живущей собственной жизнью, которая больше никак не связана с ним?

Собравшись отправить телефон на место, Орест, однако, задержался и с минуту рассматривал свою «Nokia», затем повернулся к Филиппу:

— Они ведь наверняка звонили, чтобы получить обратный сигнал, а потом собрали всю информацию о твоих контактах. Иначе как сумели бы так быстро нас вычислить?

Примерно в километре от места, где были произнесены эти слова, мобильник Филиппа вылетел в кювет через опущенное стекло, а после недолгих раздумий и «Nokia» Ореста — прощай, подружка, тут наши пути расходятся.

Когда он поднимал стекло, Филипп ухватил его за руку и крепко сжал, в глазах набухли слезы.

— Прости, что втравил тебя в это…

В момент, когда острие лопаты впервые касается твердой поверхности крышки гроба, Орест настолько обессилен, что отказывается от заслуженной сигареты. Садится прямо на сырую землю и закрывает глаза, чувствуя, как холодный сырой ветер обдувает его горящие, стертые в кровь ладони, принося небольшое облегчение, уменьшая боль. А всего в полуметре под ним — старый приятель, в недалеком прошлом лучший друг, на чьей руке сейчас надето кое-что, ради чего Орест тут.

Он вдруг открывает глаза и удивленно озирается по сторонам, остро ощущая мягкие прикосновения окружающей темноты к своему рассудку и промозглой сырости к остывающему в покое телу, озирается так, словно не понимает, как мог очутиться в таком месте. На несколько мгновений им овладевает сложная смесь чувств — недоумение, паника, ужас, боль потери, негодование… Неужели он действительно это делает?! Орест начинает подниматься на ноги… Но вновь опускается на землю и на его лицо постепенно возвращается прежнее выражение, которое здесь никому не дано увидеть. На нем опять проступают усталость и смиренная решимость довести начатое до конца. Да, он это делает и, черт возьми, сделает!

Ему кажется — теперь кажется, — это далеко не самая высокая цена, которую некоторым доводится платить за чужие ошибки. Просто так устроен мир, где справедливость — не более чем жребий, брошенный рукою случая, просто числа сожрали еще одну доверчивую душу…

Поздним вечером следующего дня Орест впервые за двадцать восемь лет своей жизни оказался за пределами Украины. Они добрались до Луганска — автостопом, сменив три машины, поскольку все еще опасались возможного преследования, — а затем обычным автобусом до поселка Миловое, где пересечь границу с Россией можно было так же незаметно и беспрепятственно, как перейти с одной стороны улицы на другую. Собственно, так и произошло.

— Все, что остается, это двигаться в направлении, где делать нам абсолютно нечего, а потом на какое-то время затихнуть, — сказал Орест, когда они проехали начальный отрезок пути. Как-то само собой лидерство и принятие окончательных решений в их тандеме досталось именно ему. Не в том дело, что Филипп являлся виновником их бед, — так было всегда между ними, прошлое словно просочилось в настоящее. Филипп же никогда не бунтовал против такого расклада — ни тогда, ни сейчас.

— Теперь нас вычислить практически невозможно. Во всяком случае, на первых порах. Можем двинуть… как насчет Урала?

Филипп пожал плечами, затем кивнул, соглашаясь.

— А потом что?

— Не знаю, что потом, — Орест не видел смысла в утешительных иллюзиях, равно как и в строительстве далеко идущих планов. — До «потом» еще следует дожить.

Эти слова стали для них пророческими. Ну, как минимум наполовину.

Однако когда они пересекли границу, от внимания Ореста не скрылось, что депрессия Филиппа только усилилась.

Они провели целый день в Воронеже, затем проехали Липецк, сделали крюк в сторону Рязани и вновь повернули на северо-восток. К шестому дню путешествия они оказались в Перми. Сняли в небольшой частной гостинице двухместный номер, рассчитывая отдохнуть несколько дней, а заодно решить, что делать дальше; бесконечная езда обостряла чувство преследования, не слишком располагавшее к составлению планов, от которых зависела их жизнь.

Филипп первым делом обзавелся карточкой одного из местных интернет-провайдеров и подключил к телефонной сети свой ноутбук. Как только пальцы Филиппа коснулись клавиатуры, занявшись привычным делом, Орест впервые за все эти дни заметил промелькнувшую на его лице улыбку.

Приняв душ, он сразу отправился спать, а утром, открыв глаза, увидел Филиппа, по-прежнему сидящего за столом перед своим ноутбуком. Заметив, что он уже проснулся, Филипп сказал:

— Нам нужно поговорить. Я кое-что сделал.

По красным белкам его глаз Орест сразу понял, каким образом тот провел ночь.

— Ты им не нужен без меня, поэтому через какое-то время сможешь вернуться назад, — продолжил Филипп, когда утренний душ и чашка кофе окончательно привели Ореста в бодрствующее состояние. — Что касается меня… — он усмехнулся лишь одними губами. — Похоже, мне придется начать новую жизнь. Где-то, как-то…

— Значит, дальше хочешь плыть один?

— Да, — ответил Филипп с несвойственной ему твердостью. — Я долго думал. Достаточно, что я и так впутал тебя в эту историю. И еще неизвестно, чем она окончится. Не хочу, чтобы ты дальше оставался со мной.

Он вдруг засуетился, взял со стола небольшой клочок бумаги и протянул Оресту.

— Я открыл для тебя электронный счет в системе E-gold. Вот, возьми, тут логин и пароль. Что с этим делать, решишь сам.

Орест машинально взял протянутый клочок бумаги.

— Считай это компенсацией за… — Филипп внезапно смутился, вспыхнул, будто вся кровь устремилась к его лицу. — Прости. Это подарок. На прощание.

Остается лишь смахнуть крупные комья земли с крышки гроба. Может, это безумие, но Орест не хочет, чтобы земля попала внутрь, когда он ее откроет, чтобы вновь увидеть Филиппа и снять часы с его холодной и давно неживой руки.

«Она все равно попадет туда», — думает он, сгребая землю кровоточащими ладонями, и вспоминает Филиппа, протягивающего клочок бумаги.

...подарок… на прощание…

Это последнее четкое воспоминание о Филиппе, когда тот был еще жив, Остальное размыто и запутано, словно его память — перетасованная колода карт, И так вплоть до момента, пока он не очнулся в больнице этого городка со странным названием Сутемь.

Вот они едут в стареньком «Форде-Фиеста» к последнему пункту своего совместного путешествия, где их пути разойдутся. Вероятно, навсегда. Они пьют водку и негромко разговаривают, устроившись на заднем сидении. В салоне звучит какая-то музыка из радиоприемника, то и дело теряющего устойчивый сигнал. Водитель постоянно теребит ручку настройки, беззлобно ворча в пышные рыжие усы; ему немногим за пятьдесят, он только что выдал замуж старшую дочь и теперь возвращается к себе домой в Тюмень.

Филипп как всегда легко пьянеет и вскоре уже едва ворочает языком.

— Там… у тебя… — его взгляд пытается сосредоточиться на левом ухе Ореста. — Шесть… шестьсот штук вечнозеленых… — и вырубается, уронив голову на грудь.

Орест допивает водку прямо из горлышка бутылки и думает о маленьком клочке бумаги во внутреннем кармане своей куртки, о том, как все может быть относительно в этой жизни, о том, что самый обычный листок, вырванный из старого блокнота, с логином и паролем может стоить больше, чем слиток золота, всего лишь клочок бумаги, такой ненадежный, слишком ненадежный…

Тут его мысли переключаются в совершенно другом направлении. Орест думает о Крысожоре. Уже в который раз за эти дни. Приходил или нет? Но не может вспомнить. Сознание уже начинает туманиться от выпивки, но он откупоривает вторую бутылку, глядит в окно, видит небольшой торговый центр, расположенный у кемпинга для водителей-дальнобойщиков. Скорее, павильон, но на фоне пары приземистых зданий и стоянки с несколькими рефрижераторами, он выглядит почти фешенебельно. Просит водителя остановиться; тот не возражает, тем более ему срочно захотелось отлить (он всю дорогу пьет минералку — похоже, свадьба удалась и у него похмелье). Спящий Филипп остается один в салоне «Фиесты».

Орест пока и сам не знает, что ему нужно, переходит из одного отдела в другой. Но как только видит это, сразу понимает — нашел. Да, это оно. Часы, ему нужны часы. Но не для той цели, с какой обычно покупают такие вещи — его «Tissot» как всегда на левой руке и работают исправно. Орест выбирает первые приглянувшиеся, расплачивается и возвращается к машине, где его уже дожидается водитель в компании безмятежно дрыхнущего Филиппа.

Они вновь на трассе, Машину трясет, но не сильно, поэтому Орест снимает заднюю крышку новеньких «Casio» и начинает аккуратно выводить острием булавки на ее обратной стороне логин и пароль доступа к счету, записанные на клочке бумаги, лежащем у него на колене. Благо, торопиться некуда, и Орест действует очень осторожно, понимая, что возможности исправить ошибку или небрежную линию у него не будет. Временами он останавливается, чтобы переждать неровный участок дороги. В паузах замечает, что водитель прикладывается уже к бутылке не с минеральной водой, а с пивом, похоже, купленным в том же павильоне; в промежутке между передними сидениями замечает еще одну бутылку, уже пустую. Это его немного тревожит, но лишь мельком — он слишком занят своей идеей с часами (он даже решает не прикасаться к початой бутылке водки до тех пор, пока не закончит): он сохранит информацию в более надежном месте, нежели клочок бумаги, наденет часы на руку, а свои старые «Tissot», доставшиеся от отца сразу по окончании института, он отдаст Филиппу — как прощальный подарок. И, как бы Орест к ним ни прикипел за эти годы, ему кажется, идея, черт возьми, совсем недурна!

Наконец работа закончена, крышка часов защелкнута на свое законное место, и Орест снова глядит вперед поверх переднего сидения рядом с водителем. Тот что-то нескладно подпевает, пытаясь попасть в тон песне из радиоприемника. Дорога почти пустынна и просматривается далеко, по обеим сторонам высокие стены хвойного леса, такого непривычного глазу Ореста. Он улавливает негромкое позвякивание, перегибается и смотрит вниз — на переднем сидении еще две пустые пивные бутылки. Это уже серьезно. Он решает, пора намекнуть водителю, что если бы самоубийство входило в их с Филиппом планы, они наверняка выбрали бы другой способ. Орест уже открывает рот, чтобы сказать это, но…

…видит, как впереди на дорогу выскакивает какое-то животное, возможно, молодой олень, и едущая по встречной полосе машина, пытаясь уйти от столкновения, виляет и теперь несется прямо на них. Однако расстояние еще достаточно велико, чтобы успеть… Орест видит стремительно приближающуюся решетку радиатора и, все еще сжимая в руке часы с секретной надписью на обратной стороне крышки, кричит водителю, чтобы тот взял вправо. Наконец, тот реагирует. Но медленно, слишком медленно…

Слишком много пива… — успевает подумать Орест за мгновение до удара. Последнее, что он видит, это указательный щит:

СУТЕМИ — 13 км.

В себя он приходит только в больнице. Спрашивает, где он и что произошло. Узнает, что доставлен в больницу того самого городка со странным названием, которое успел прочесть на указательном дорожном щите, что произошла авария и его привезли на «скорой». Еще узнает, что Филипп и водитель погибли — машину развернуло под удар именно их стороной. Нет сомнений, что это счастливое обстоятельство позволило Оресту не только остаться в живых, но и отделаться лишь незначительными травмами и сотрясением мозга средней тяжести. Он кивает, что-то спрашивает, ему что-то отвечают. Затем является некто в форме, смутно знакомой, но все равно странно непривычной, задает несколько формальных вопросов об аварии — тут все просто, если кто и должен серьезно объясняться, это водитель врезавшейся машины, но он тоже погиб. Когда казенный человек удаляется, Ореста вновь осматривает врач, говорит, что ему очень повезло (эту фразу он слышит уже не впервые и еще услышит дюжину раз в течение каждого дня, который проведет в больнице). Наконец Орест остается в относительном одиночестве (он делит больничную палату еще с тремя мужчинами), долго смотрит в белый растрескавшийся потолок, очень высокий и чем-то напоминающий ему экран старого маленького кинотеатра «Коперник», в который он любил бегать в родном Львове еще мальчишкой, в этот невероятно далекий и почти волшебный потолок. И тогда до него начинает по-настоящему доходить случившееся.

Несмотря на обезболивающие и седативные препараты, Орест не может уснуть большую часть ночи, думает о Филиппе, погибшем счастливой смертью во сне, о водителе, погибшем менее счастливо, о парне, вылетевшем на встречную полосу, о бывшей жене, которую не видел уже несколько месяцев, о людях, идущих по их следу… много о чем.

И лишь когда трудный сон начинает брать верх над будоражащим потоком мыслей, он вспоминает о часах.

Да, все так и было. Орест вытаскивает из пачки сигарету, чтобы немного передохнуть перед тем, как вскрыть гроб. Закуривает и тут же понимает, что усвоил еще один урок гробокопателя: нельзя открыть крышку гроба, стоя на ней. В обычной ситуации он бы наверняка предусмотрел это заранее, но сейчас отбрасывает сигарету и вновь берется за лопату, чтобы расширить небольшой свободный участок, стоя на котором мог бы вогнать монтировку под крышку гроба. Сначала думает расширить место сбоку, но затем решает сделать это с торца, в ногах. Почему-то такой выбор Оресту больше по душе (возможно, потому, что ему в таком случае не придется оказаться слишком близко к голове Филиппа, когда… ну, в этом все и дело, дружище).

Он переносит фонарь, закрепляет у края ямы так, чтобы его свет достигал дна, спрыгивает вниз, поддевает узким концом монтировки крышку и… замирает. Потому что слышит какие-то звуки, и они долетают определенно не издалека. Орест снова вслушивается, пытаясь выделить их из монотонного фона дождливой ветреной ночи, и — снова слышит… Нет сомнений, это те же самые звуки. И это плохие звуки, потому что оттуда, откуда они идут, никаких звуков доноситься не может. Абсолютно никаких. И все же… Орест нагибается еще ниже и прикладывает ухо к крышке гроба, ощущая кожей мокрую поверхность грубой лакированной доски.

Все верно, они идут изнутри. То усиливаясь, то становясь еле слышными, то затихая совсем, то вновь появляясь… Они похожи на шорох высохших листьев, потревоженных кем-то в сумраке ночной улицы, на негромкое царапанье огромных паучьих лап о…

Орест разгибает затекшую спину и задумчиво смотрит на монтировку в своей руке, Несколько минут он так и стоит в яме, совершенно неподвижно. Он слышит еще кое-что. Вкрадчивый шепот чисел, отчетливо, каждое их слово, возможно, так же, как в свое время их слышал Филипп. И, в конце концов, этот шепот пересиливает те звуки, что доносятся из гроба его мертвого друга, заставляя не думать.

…там что-то есть… оно шевелится царапая крышку изнутри… возможно даже сам Филипп пытаясь выбраться наружу… мертвый Филипп…

а просто вогнать узкий конец монтировки между половинками гроба и докончить начатое.

Крышка поддается внезапно легко…

Часы Орест увидел на похоронах Филиппа через два дня. Похоже, когда из разбитой машины вытаскивали их вещи, кто-то логично заключил, что «Casio», выпавшие из его рук, принадлежат именно Филиппу — тот часов на руке не носил; у Ореста и водителя свои оказались на обычном месте. А затем кто-то решил, что для лежащего в гробу покойника хронометр (да еще с подсветкой) вещь совершенно незаменимая.

Пусть так, но их хотя бы не украли, а неприметный клочок бумаги пустился в долгое плаванье вдоль бескрайних берегов Леты: вряд ли б кому-то пришло в голову принять его за что-то ценное, например, за информацию стоимостью в шестьсот тысяч долларов. Ноутбук Филиппа надежно хранил все секреты своего хозяина за семью печатями паролей, а тот, скорее всего, держал их в собственной памяти.

И вот теперь Орест увидел часы.

Кроме него и священника со всеми симптомами похмелья, в маленькой церкви при Старом кладбище (где, исключая сутемьскую знать, давно уже не хоронили — это был его последний подарок Филиппу), присутствовал юный служка, явно безразличный к происходящему, и два представителя местных властей. Именно их присутствие и удержало Ореста от импульсивного порыва снять часы с руки Филиппа. Он мог бы выдумать какую-то байку, но… Достаточно и того, что выдавал себя за кузена покойника, не имея тому никаких доказательств. Также довелось убеждать, что он является единственным близким родственником Филиппа, поэтому вправе решать вопрос о месте захоронения. Второе довелось подтвердить уже документально — парочкой бумаг, заверенных портретами мертвых президентов.

Вот тогда у него и родилась эта мысль…

Еще до того, как служба была окончена и крышка гроба упрятала тело Филиппа от мира, Орест решил, что видит его не в последний раз.

Завершив явно укороченную версию ритуала, местный ксендз (отец Никифор? Никодим? Хотя черт разберет этих москалей) предложил ему проститься с «братом». Нависнув над гробом и делая вид, что целует холодный лоб, Орест прошептал:

— До скорого, Фил…

По закоулкам памяти Ореста ступает существо. Ступает медленно и неуклюже, принюхиваясь на каждом шагу, будто что-то выискивая на ужин. Оно похоже на нелепого мышонка из мультфильма, только во много раз больше, и выглядит так, словно его сплющило сверху ударом огромной чугунной сковородки. Руки-спички болтаются, как привязанные, вдоль пузатого туловища-бочонка с выпирающим животом, ступни непропорционально длинные, они как будто нарочно такие, чтобы мешать при ходьбе. А само существо покрыто короткой густой шерстью, цвет которой невозможно определить, потому что вокруг всегда полумрак. И зовут существо Крысожор. Орест не знает, откуда тот взялся и почему его так зовут, но Крысожор приходит к нему во сне всякий раз, когда быть беде, приходит, сколько Орест себя помнит. Существо обнюхивает его с ног до головы, гибкий и длинный, как у выхухоли, нос шевелится подобно пальцу или кончику хвоста… никогда не дотрагивается, не делает больно, только принюхивается, но Орест все равно вздрагивает при мысли, что этот нос может прикоснуться к нему. И еще от страха, потому что заканчивается это всегда одинаково. Крысожор долго-долго обнюхивает его, а потом неизменно произносит тихим скрипучим голосом: «Быть беде, быть беде…» Так всегда — если приснился Крысожор, значит, быть беде. Так было, когда бабушка вышла на десять минут за молоком для маленького Ореста и умерла в застрявшем между этажами лифте от сердечного приступа, потому что техники сильно задержались, а бабушкины таблетки остались дома. Так было, когда отцу отсекло кисть правой руки на слесарной гильотине. Так было и в тот день, когда Оресту принесли в общежитие университета телеграмму с известием о болезни матери, от которой она так и не оправилась. И так же было еще несколько раз, когда случалась какая-нибудь большая беда — к нему во сне приходил Крысожор, принюхивался и говорил свои два слова, чтобы ни разу не ошибиться…

Крышка уходит вверх, коротко скрипят лезущие из дерева гвозди, и Орест невольно сдерживает дыхание, ожидая услышать запах тления, эти зловонные духи Смерти. Однако первая волна трупного смрада, брошенная в его сторону порывом ветра, так сильна, что все равно застает врасплох. Орест отшатывается, забывая обо всем на несколько мгновений, и едва подавляет рвотный спазм. Затем переводит взгляд на то, что лежит в гробу, и раньше, чем его сознание успевает переварить увиденное… отчетливо вспоминает то, что силился выудить из памяти все эти дни — Крысожор приходил. И в ту ночь, когда у него объявился Филипп, возможно, за какие-то мгновения до того, как раздался звонок входной двери, и минувшей ночью он приходил тоже. Принюхивался дольше обычного, но ушел, впервые не сказав своих обычных слов.

Орест бессознательно подается назад, наталкиваясь спиной на мягкую земляную стену, потому что Крысожор поджидает его в гробу Филиппа и сейчас скажет ему «привет». Но нет — требуется еще пара мгновений, чтобы сморгнуть грим, наложенный воображением на лицо реальности — Крысожор ничего не скажет, потому что он по-прежнему там, где ему и полагается: в тревожных, предвещающих несчастье снах. А в гробу…

Филипп лежит почти на боку, неестественно вывернувшись нижней частью тела и в то же время странно напоминая спящего, насколько может напоминать человек, погибший в аварии девять дней назад, лежит в объятиях голой белесой твари, примостившейся к нему сзади. Некая обособленная часть сознания Ореста отмечает, что тварь залезла в гроб через раскромсанное в щепу днище. Тело Филиппа ритмично дергается, словно в беспробудном загробном кошмаре, но его толкает белесая тварь. Той же самой частью сознания Орест замечает, что штаны Филиппа разорваны сзади в клочья. Он видит, как в такт движениям химеричному подобию человека под белесой пергаментной кожей ерзают жирными червями серые вены, слышит его сипящее рваное дыхание. Кажется, будто оно все еще не замечает чужого присутствия, и только когда Орест замахивается лопатой, медленно поворачивает в его сторону черепообразную голову и открывает огромные, словно затянутые бельмами глаза. Оно щурится от света фонаря и издает вопль, похожий на плач ребенка. И это самый ужасный звук, который Оресту довелось услышать от рождения. Он тоже кричит, хоть и не сознает этого, и вонзает острие лопаты в шею твари. Жуткий детский плач захлебывается, тварь корчится в агонии вместе с мертвым телом Филиппа…

Это тянется невероятно долгое время, и под конец вся яма забрызгана густой темно-красной, почти коричневой кровью.

Ореста начинает трясти в лихорадке от мысли, что делала с Филиппом забравшаяся в гроб неведомая тварь. Он все еще в трансе после случившегося, но на самом дне оскверненной души сознает, что никогда не сможет забыть увиденного, и кто станет теперь ему являться в пророчащих скорую беду снах. И этот кошмарный детский плач…

Он засыпает яму землей, потому что не хочет бросать Филиппа под открытым небом, и работа помогает унять бьющую его дрожь. Когда венки снова укрывают могилу, маскируя большую часть следов недавнего вторжения, приходит рассвет. Но отрезок времени между тем, как он открывает крышку гроба, и первый луч солнца касается небосклона, кажется ему одним мгновением.

Дойдя до ворот кладбища, Орест останавливается. Его мелко трясет — на сей раз от рвущегося наружу утробного смеха. Он сделал все, что было необходимо и даже больше, преодолел боль и собственный страх, сумел попасть в запретное место и пережить худшую ночь в своей жизни…

Но так и не снял часы.

В этом маленьком промышленном городке российской глубинки со странным названием Сутемь (которое, тем не менее, удивительно ему подходило) Орест с первых минут ощутил себя чужаком. И не смотря на проведенные в Сутеми две недели, это чувство не только не ослабло, но стало даже явственнее. Вроде, такие же люди, как и везде, где он бывал раньше, точно так же крышами к небу стоят дома и язык, который он хорошо знал с детства и мог свободно изъясняться (пускай даже сильный акцент жителя Западной Украины сразу же выдавал в нем приезжего). И в то же время — все было совершенно иным.

Блуждая улочками Сгона или спускаясь с вершины Острожного холма, откуда просматривалась большая часть города, Орест чувствовал себя случайным прохожим, заблудившимся среди огромных декораций, где все пытается казаться не таким, каким является в действительности. Словно где-то там, за внешней оболочкой этих декораций, течет иная, тайная жизнь, укрытая от сторонних глаз.

И все же Оресту хватило минувших недель, чтобы не только ощутить присутствие этой жизни, но и научиться видеть ее проявления, как можно заметить абрис чьей-то фигуры за шторой в случайном свете автомобильных фар. Еще в первые дни пребывания в больнице Орест услышал истории, о неких бурденковцах, проводивших до войны в ее нависших над городом серых стенах медицинские опыты над людьми; о тайных культовых местах в окрестностях Сутеми; то и дело улавливал слухи об исчезновении людей или зверских необъяснимых убийствах, о странных явлениях, происходящих то тут, то там по всему городу… не считая того, что случилось с ним самим на Старом кладбище. Это и являлось ее истинной жизнью, которую тщетно пытались скрыть от внешнего мира зыбкие декорации, и имя всему было — Сутемь.

Через четыре дня после визита на кладбище Орест переселился в гостиницу, единственную во всем городе. Последствия аварии сошли почти на нет, и оставаться дольше в гнетущих стенах больницы не имело смысла. По объявлению в местной газете он продал ноутбук Филиппа, предварительно стерев с жесткого диска все данные, — значительно дешевле, чем тот стоил, но деньги постепенно заканчивались. Спустя еще три дня Орест решил вернуться домой; средств, вырученных за ноутбук, только на это и хватало.

Но прежде он должен был кое-что сделать. Вернуться на Старое кладбище. Причина теперь заключалась вовсе не в шепоте проклятых чисел, способных изъесть человеческую душу. Он хотел снова увидеть неведомую тварь в гробу Филиппа, словно знал, что без этого Сутемь его не отпустит, до конца дней обречет слышать ее далекий и так похожий на плач умирающего ребенка крик…

Он снова здесь. И все остальное представляется Оресту полнейшим deja vu, за исключением того, что работа продвигается скорее — благодаря добытой сноровке и перчаткам на руках. «Это практика», — думает Орест, и его губы трогает легкая темная улыбка. Снова так же многоязыко шепчет ветер лентами венков, сваленных за границей светового круга, сырой воздух так же полон измороси, но не так густ плывущий с реки туман, а небо не так плотно затянуто далекими тучами, и лишь ночное солнце, Луна, может наблюдать сверху, узнавая человека, вновь пришедшего творить святотатство.

Наконец острие лопаты встречает препятствием, издавая глухое «туп!», и Орест начинает двигаться еще быстрее. Эта лопата удобнее, у нее укороченная рукоять, не мешающая копать стоя в яме; он купил ее вчера, поскольку старую выбросил в растущие у ограды кладбища густые кусты, не собираясь когда-нибудь вернуться.

На сей раз из гроба не проникает никаких звуков и, поднимая крышку, Орест не ждет увидеть под ней Крысожора. Но и останков жуткой твари тоже не обнаруживает. Внимательно осматривает каждый сантиметр, пытаясь найти хоть что-то. Ничего. Только застывший в нелепо вывернутой позе Филипп; все залито высохшей темной кровью. Орест долго изучает раскуроченные дно и часть правой стенки гроба, откуда влезла белесая кладбищенская тварь, но не находит никаких ответов. Затем его взгляд вновь останавливается на Филиппе.

Что-то изменилось.

Разумеется, говорит он себе, ведь Филипп мертв и поэтому меняется. Но все же он выглядит каким-то уж слишком большим, объемным, гораздо больше, чем в прошлый раз. И еще… Орест удивленно сознает, что почти не ощущает запаха разложения, а ведь он должен был стать еще сильнее, не так ли? Потому что тот, кто заперт внутри гроба, как конфетная начинка, меняется, и не надо даже опускать фонарь, чтобы видеть, насколько сильно.

И все же запах почти полностью исчез, хотя процесс разложения явно не останавливался ни на минуту, о чем красноречиво свидетельствовали лицо и руки Филиппа. Филиппа, ставшего таким большим, ставшего значительно больше с тех пор, как Орест видел его пять дней назад. Одежда так сильно натянулась на груди и животе, что кажется, вот-вот разлезется на куски.

Орест осторожно касается живота покойника кончиком лопаты… Впечатление, будто изнутри Филипп заполнен жидкостью, как утопленник, месяц назад выпавший из лодки. С другой стороны, думает Орест, почему бы нет, много ли ему известно о подобных вещах, в конце концов, его отец не был гробовщиком — откуда знать ему, как должен выглядеть человек, две недели пролежавший под землей?

Он вспоминает о часах и присаживается, чтобы снять их с руки Филиппа, удивленно отмечая, что подумал об этом только сейчас. А может, все верно, так тому и должно быть? Орест поднимает левую кисть Филиппа, радуясь в душе, что не приходится касаться голыми руками кожи трупа, столько времени пролежавшего в могиле. Он долго возится с ремешком часов, туго охватившим вздутое запястье (в перчатках это крайне неудобно), и внезапно чувствует, как Филипп дергается… несильный, но заметный толчок. Будто что-то пихнулось — там, у него внутри.

И снова…

Еще несколько секунд и уже все тело Филиппа охвачено дикими конвульсиями, будто он паяц, не способный успокоиться даже после смерти. Орест оседает в угол ямы, не в силах оторвать взгляд от этого зрелища.

«Тварь… — проносится у него в голове. — Это тварь… она что-то сотворила с ним…».

Из глотки Филиппа рвется хриплый клокочущий звук, напоминающий мощную глубинную отрыжку, а вместе с ним раздается еще один — выходящих наружу газов. Яму, словно нечистотами, заполняет ужасное зловоние, и Орест блюет себе на ноги.

Что-то яростно дергается, бьется в теле Филиппа, пытаясь выбраться наружу. Кожа на его шее лопается, выпуская темную вязкую струю прямо вверх до уровня земли, что-то раздирает одежду изнутри, Орест слышит треск ломаемых грудных ребер… и видит прорвавшуюся наружу костлявую бледную кисть с темными коричневыми когтями. Он видит тварь.

Среди лоскутов одежды и ошметков мертвой плоти он видит то, что было зачато в мертвой утробе Филиппа, и теперь выбралось наружу. Это медленно осматривает яму огромными, затянутыми катарактной пленкой глазами, щурится в свете фонарного луча и, наконец, останавливает взгляд на лице Ореста.

Но далее происходит нечто, уже находящееся по другую сторону безумия: Оресту кажется, что выражение твари постепенно меняется, в ее глазах он видит узнавание. И, против собственной воли отвечая на этот взгляд, потрясенный, сам обнаруживает знакомые черты…

— Нет… — шепчет Орест онемевшими губами. — Боже, нет… Фил?!

Тварь, то, чем стал Филипп, вновь родившись из собственной мертвой утробы, улыбается ему в ответ, обнажая остроконечные мясоедные зубы, и медленно кивает.

Орест будто вновь слышит слова, произнесенные в невероятно давнем разговоре: Филипп передает ему маленький клочок бумаги с логином и паролем и говорит о планах начать новую жизнь…

…где-то… как-то…

Свет, падающий в яму, неуловимо меняется. Так, словно кто-то прикоснулся к фонарю. Орест отрывает взгляд от того, что стало Филиппом, и смотрит вверх.

Их много. Они обступили яму кольцом. Два десятка огромных, живущих в темноте глаз.

— Домой… Я только хотел вернуться домой, — говорит Орест, и им целиком овладевают легкая печаль и почти счастливая апатия.

— Ты вернулся, — отвечает тот, кто стоит перед ним. — Ты дома.

А затем настает долгая-долгая тишина. И только ночное солнце шлет своим детям мягкий безжизненный свет…

Content

Борис Левандовский
Другая жизнь