Слепынин Cемен Васильевич

Фарсаны

Семен Слепынин

Фарсаны

Фарсаны

В Перунов лес упал метеорит —

Сверкающий осколок мирозданья.

Вокруг него камыш, дымясь, горит,

Болотное густеет клокотанье.

Встает земля в тревогу на дыбы.

Кто может знать,

что в камне том таится:

Великий поворот ее судьбы

Иль золотая сказка о жар-птице?

Лев Кондырев.

Нет, решительно не клеится у меня сегодня работа. Какая-то глухая тревога, предчувствие чего-то недоброго не дают мне покоя еще со вчерашнего утра.

Цефеиды, загадочные пульсирующие звезды… Какая все-таки увлекательная тема! Но я никак не мог начать сегодня вторую часть своего многолетнего труда о цефеидах. Три часа назад заложил в клавишный столик чистый кристалл для записей. Но на нем так и не появилось ни одного слова. Я всячески пытался освободиться от непонятного чувства тревоги и войти в привычный ритм. Но ничего не помогало. Работа не двигалась…

Наконец я встал и подошел к иллюминатору. Нажал кнопку — и внешняя, противометеоритная шторка отошла в сторону.

Засверкала многоцветная звездная пыль. Наша Галактика… Я любил часами стоять у иллюминатора и, вглядываясь в пылающую Галактику, в эту непрочитанную огненную книгу, чувствовать себя словно шагающим по межзвездным просторам.

Одним словом, вид Космоса приносил мне радость. Но сейчас… Сейчас Космос показался мне угрюмой и пугающей бездной. Чудилось, что с ледяной улыбкой сфинкса он смотрит на тщету жизни, на тщету усилий человека, вторгшегося на крохотном корабле в его безграничные холодные просторы.

И снова вспомнился Вир-Виан… Не знаю почему, но в последнее время я все чаще вспоминаю этого выдающегося ученого и странного мыслителя. Все чаще и чаще забредаю в сумрачные дебри его космической философии — философии ущербной, закатной и так соответствующей моему теперешнему подавленному настроению. Вот и сейчас, глядя в бездонную звездную пучину, я словно слышу шепот Вир-Виана: “Вселенная активно враждебна жизни… Жизнь — это крошечный водоворотик в огромном потоке звезд и галактик… А разум человека?.. Мертвая материя, безграничный Космос всегда торжествует над разумом Вселенной, над мудростью человека — над этим зыбким и кичливым духом…”

Я закрыл внешнюю шторку иллюминатора и, чтобы освободиться от смутных, тревожных мыслей, снова сел за клавишный столик. Но не для того, чтобы продолжать свой научный труд. Нет, я решил писать нечто вроде дневника. Быть может, это занятие принесет мне облегчение, и я забуду о недобрых предчувствиях. Во всяком случае, попытаюсь разобраться в своих ощущениях.

Прямо против меня на стене тускло поблескивает экран внутренней связи. После квантового торможения связь расстроилась, и я был доволен, что никто не нарушит моего одиночества. Но, к моей досаде, экран вдруг засветился. На нем возникло лицо Рогуса. Больше всего мне не хотелось видеть именно его.

— Эо, капитан! — начал он виноватым голосом. — Как изображение? Я сейчас в кают-компании.

На своем экране Рогус не увидит и не услышит меня до тех пор, пока я не включу связь с этой стороны. Что делать? Быть может, не включать? Но я все же протянул руку к правому краю столика и нажал кнопку. Рогус обрадовался, увидев меня.

— Чего вы хотите, Рогус? — нетерпеливо спросил я.

— Извините, капитан. Я исправил внутреннюю связь и хотел проверить, как она работает. Вижу, что все в порядке.

И он улыбнулся. Удивительная улыбка у Рогуса — простодушная, как у ребенка, получившего удовольствие. Но она мне почему-то не понравилась с самого начала, с первого дня межзвездного полета, а сейчас показалась еще неприятней.

— Спасибо, Рогус, — сухо поблагодарил я. — Не ожидал, что так быстро наладите связь. Вы хороший бортинженер.

Положив палец на кнопку, я хотел уже выключить связь, как вдруг подумал: “Сэнди-Ски… Каким он мне сейчас покажется — таким же необычным и чуждым, как вчера, или нет?”

— Сэнди-Ски в рубке внешней связи? — спросил я.

— Да.

— Позовите его.

На экране возник улыбающийся Сэнди-Ски. И такое дружелюбие было написано на его крупном и выразительном лице, что я невольно улыбнулся в ответ. Тут же внутренне упрекнул себя: как я мог заподозрить в чем-то Сэнди-Ски!

— Эо, Тонри! — радостно приветствовал он меня.

— Эо! — воскликнул я. — Что нового на экране внешней связи? Как видна планета Голубая?

— Плохо, — вздохнул Сэнди-Ски. Улыбка на его лице погасла. — Вся освещенная часть Голубой затянута облаками. Видимость отвратительная. Пока веду наблюдение за другими планетами.

— Как только улучшится видимость, позови меня.

— Хорошо, Тонри. А ты, я вижу, начал вторую часть своего труда о цефеидах?

— Да.

— Успешно?

— Успешно, — ответил я, смутившись: я впервые солгал своему другу.

— Отлично, дружище. Не буду мешать.

Сэнди-Ски выключил связь. Его лицо затуманилось и исчезло с экрана.

В моей каюте снова наступила тишина. Лишь со стороны кормы доносился едва слышный гул планетарных двигателей. Чистый и ровный, он свидетельствовал об их отличном состоянии. Вообще на корабле все благополучно. И все же мое сердце снова сжала тревога. Ощущение неведомой опасности, гнетущее чувство чего-то недоброго вновь охватило меня.

Что же, собственно, произошло? Почему я стал избегать членов экипажа и чего-то бояться? Пожалуй, с этого Сэнди-Ски все и началось. Вернее, с одного случая в рубке внешней связи. Было это утром 8-го дня 109-го года Эры Братства Полюсов — знаменательного дня в нашей жизни. В этот день мы приблизились к окраине планетной системы — цели нашего полета. Кибернетический пилот корабля, используя всю мощь двигателя, очень быстро погасил межзвездную, субсветовую скорость до межпланетной. Мы же в это время, одетые в специальные скафандры, спасались от перегрузки в магнитно-волновых ваннах и висели там в паутине силовых полей. Если бы звездолет не был оснащен тормозными устройствами и магнитно-волновыми ваннами, наше торможение затянулось бы на годы…

Когда заработали планетарные двигатели и корабль перешел на межпланетную скорость, мы выползли из ванн. Именно выползли, устало и ошалело оглядывая друг друга. Даже в ваннах, опутанные защитными силовыми полями, мы чувствовали удушливую, свинцовую тяжесть невероятной перегрузки.

Члены экипажа разбрелись по своим каютам. Лишь один Сэнди-Ски остался в кают-компании. Растянувшись в мягком кресле, он проговорил:

— Отдохну и здесь.

У меня же было много дел. Да и чувствовал я себя, пожалуй, всех бодрее. Я уселся в глубокое кресло перед пультом управления и по приборам долго следил за работой всех агрегатов корабля. Торможение почти не отразилось на показаниях приборов. Все было в норме. Молодец все-таки Рогус, хороший, знающий бортинженер. Затем по приборам и по гулу, доносившемуся со стороны кормы, я тщательно проверил работу планетарных двигателей.

Только после этого вошел в рубку внешней связи. Субсветовая скорость до сих пор мешала получать хорошее изображение. Сейчас же мне хотелось посмотреть на планеты при замедленной скорости корабля.

Я сел перед огромным круглым экраном связи и включил телескоп — мощный глаз корабля, дающий возможность производить локацию отдаленных космических тел. На экране развернулась изумительно четкая картина целого хоровода планет.

Обернувшись назад, я крикнул в кают-компанию:

— Сэнди! Ты отдохнул?

— Немного отдышался. А что?

— Иди сюда! Здесь такое зрелище…

Сэнди-Ски вошел в рубку и встал за моей спиной, опираясь руками о спинку кресла. Касаясь пальцами кнопок, я стал увеличивать изображение. На экране выплывали отдельные планеты. Первой показалась полосатая гигантская планета — самая большая в этой системе. На ее поверхности бушевали неимоверной силы атмосферные бури. Она имела около десятка спутников. Небольшой поворот тумблера — и на экране возникла соседняя планета, чуть меньше, но с оригинальным украшением — ярким кольцом.

— Зачем выхватываешь планеты из середины? — проворчал Сэнди-Ски. — Ты давай по порядку.

Я перевел луч телескопа туда, где находилась орбита планеты, ближайшей к центральному светилу. С трудом нащупал маленькую, юркую планету, лишенную атмосферы.

— Я так и знал: мертвая планета, — сказал Сэнди-Ски. — Она похожа на нашу Зиргу. Давай дальше.

Сэнди-Ски хотел поскорее рассмотреть третью планету — Голубую, как мы назвали ее раньше. Но я все же сначала показал ему вторую от центрального светила планету. Она имела плотную и совершенно непрозрачную атмосферу. Таинственной незнакомкой назвал ее как-то Сэнди-Ски.

— Давай дальше, — нетерпеливо шептал за моей спиной Сэнди-Ски.

Я стал нащупывать Голубую. Вот она! Отчетливо, как никогда раньше, мы видели голубые океаны, зеленые материки, белоснежные полярные шапки и облака.

— Жизнь! — воскликнул Сэнди-Ски. — Я же говорил, что здесь есть жизнь. Голубая — настоящая жемчужина этой планетной системы. Какая пышная, богатая биосфера! Да это настоящая оранжерея! Не то, что наша Зургана.

“Жемчужина”, “оранжерея” — как естественно прозвучали эти образные слова в устах Сэнди-Ски. И все же, когда он сравнивал Голубую с нашей родной Зурганой, я почувствовал, что в его речи чего-то не хватает. Чего? Я и сейчас не могу дать на это определенный ответ. Если бы вместо Сэнди-Ски был Рогус или пилот Али-Ан, я бы не удивился. Тех я считал людьми несколько скучноватыми. Но ведь это Сэнди-Ски с его необузданной, причудливой фантазией, Сэнди-Ски я знаю, как самого себя! Почему же в его упоминании о нашей родной планете я не уловил какой-то живой и дорогой сердцу нотки? Словно Сэнди-Ски никогда не жил на Зургане, а имел о ней основательное, но книжное представление. Неужели он не помнит, например, как мы совершили с ним труднейший пеший переход по Великой Экваториальной пустыне до оазиса Хари? Я до сих пор чувствую, как немилосердно палило тогда солнце, как захлестывали нас горячие бури, а на зубах противно скрипел песок. Но мы шли и шли по бескрайнему океану песков, гордясь своей силой и выносливостью.

Нет, я не прав! Сэнди-Ски хорошо памятен этот эпизод из нашей жизни на Зургане. Он сам тут же вспомнил о нем. Но вспомнил так, что я не почувствовал жаркого дыхания пустыни, как-то рассудочно… И нельзя сказать, что речь Сэнди-Ски была унылой и плоской, как та пустыня, о которой он говорил, сравнивая нашу обожженную солнцем планету с многоводной планетой Голубой. Его речь была по-прежнему сочна и метафорична. Но странное дело: все метафоры и живописные слова словно потускнели. Да, именно такое впечатление, как будто Сэнди-Ски не жил на Зургане. Он словно не впитывал всеми порами своего тела жарких лучей нашего буйного солнца, словно никогда не ощущал упоительной прохлады северных лесов…

Когда я подумал об этом, сидя за экраном внешней связи, я почувствовал вдруг какое-то смутное беспокойство, даже тревогу и невольно обернулся. Меня не удивило выражение жадного любопытства на лице Сэнди-Ски. Именно таким я и ожидал увидеть лицо моего друга в этот момент. Но его глаза! Не знаю почему, но я вздрогнул, взглянув в его глаза!..

Хрусталев отодвинул рукопись в сторону, достал папиросу и, улыбнувшись, взглянул на своих слушателей Кашина и Дроздова — давних друзей и сослуживцев по научно-исследовательскому институту. На их лицах он увидел любопытство с некоторой долей недоумения. И не мудрено. Хрусталев позвал их вечером к себе домой, чтобы прочитать какую-то рукопись и услышать их мнение. Но какую рукопись, он толком не объяснил.

Хрусталев не спеша закурил, придвинул рукопись и, еще раз взглянув на друзей, приготовился снова читать.

— Подожди, Сергей, — остановил его Кашин. — Признаюсь, ты нас заинтриговал. — И, насмешливо сощурившись, спросил: — Ты что, на старости лет ударился в научную фантастику?

— Нет, друзья, это не фантастика, — рассмеялся Хрусталев. — Я вас, видимо, еще больше заинтригую, если скажу, что это дневник астронавта, прилетевшего на Землю в начале нашего века.

Дроздов, невозмутимый, несколько располневший человек, сидевший в мягком кресле в ленивой и удобной позе, усмехнулся и, махнув рукой, сказал:

— Конечно, фантастика. Я даже догадываюсь, о какой планетной системе говорится в твоей рукописи. О нашей Солнечной системе. Самая большая планета — это Юпитер, другая, поменьше, с ярким кольцом, — Сатурн. А планета Голубая с богатой биосферой — это, конечно, наша Земля.

— Верно, — сказал Хрусталев. — Между прочим, тебя эта рукопись особенно должна заинтересовать. Ты же участник одной из экспедиций в район Подкаменной Тунгуски, и ты работал над разгадкой тайны тунгусской катастрофы.

— Никакой тайны уже нет, Сергей, — лениво возразил Дроздов. — Сам знаешь, что это был метеорит, а вернее всего, — комета.

— Да, я раньше тоже был сторонником метеоритной гипотезы. Но сейчас нет. Давайте вспомним обще-известные факты. Утром 30 июня 1908 года жители Сибири видели в небе огненный след. Затем в районе Подкаменной Тунгуски раздался чудовищный, ни с чем не сравнимый в те времена взрыв. Лишь в наши годы ученые сравнивают его со взрывом многих водородных бомб. Ослепительную вспышку сибиряки видели на расстоянии 400 километров. Воздушную волну зарегистрировали даже в Лондоне, она дважды обошла земной шар. Подсчитано, что такой взрыв мог произойти только в том случае, если бы метеорит весом в сотни тысяч тонн, войдя в атмосферу с огромной, космической скоростью, ударился бы о землю. Но в том-то и дело, что, как вы знаете, никакого удара о землю не было. Все экспедиции, побывавшие на месте катастрофы, в центре взрыва нашли совершенно неповаленный лес. Однако деревья стояли голые, как телеграфные столбы. Ветви с них содраны. До сих пор стволы носят на себе следы мгновенного и очень сильного ожога. Лишь на большом удалении от эпицентра деревья повалены в сторону взрыва. Все это говорит о том, что взрыв произошел на большой высоте в воздухе. Это первая и ничем не объяснимая загадка метеорита. Вторая загадка заключается в том, что от огромной массы небесного тела не осталось ни малейшего следа, ни одного осколка. Факт невероятный! Ведь даже намного меньший Сихотэ-Алинский метеорит распался на тысячи осколков от одного миллиграмма до нескольких тонн весом. А вспомните Аризонский метеорит! Весил он также десятки или сотни тысяч тонн. Но он сохранился почти целиком. А вот от Тунгусского метеорита, от его колоссальной массы не осталось ничего. Чем вы это объясните? А все загадки — и то, что взрыв произошел в воздухе, и то, что от небесного тела не осталось ни следа, — все эти загадки объясняются очень хорошо и просто, если предположить, что в воздухе взорвался…

— Космический корабль! — рассмеявшись, прервал его Кашин. — Брось, Сергей. Все это выдумки безответственных фантастов и немногих романтически настроенных ученых. Ты лучше почитай свою фантастику, а мы послушаем.

— Нет, это не выдумки, — спокойно возразил Хрусталев. — Раньше я тоже считал эту гипотезу слишком романтической, чтобы быть правдивой. Но я для этого и позвал вас, чтобы представить доказательство в пользу этой гипотезы, которая уже перестает быть гипотезой.

Хрусталев вынул из ящика письменного стола небольшую странного вида шкатулку и открыл ее. Внутри лежал прозрачный многогранный кристалл величиной с голубиное яйцо.

— Вот это доказательство — кристалл, — чуть волнуясь, сказал Хрусталев.

— Похож на алмаз, — проговорил Дроздов.

— Похож, — согласился Хрусталев. — Но это не алмаз. Присмотритесь внимательно.

Внутри кристалла вспыхнула оранжевая искра. Она все больше разгоралась. И вдруг весь кристалл заполыхал буйным многоцветным пламенем. На мгновение он погасал, образуя как бы паузы, затем вспыхивал с прежней силой.

Закрыв шкатулку, Хрусталев сказал:

— Когда шкатулка закрыта, пламя гаснет. Я не хочу зря тратить энергию, источник которой еще неизвестен. Вероятно, вы догадываетесь, что этот кристалл и есть дневник астронавта. Дневник написан разноцветными пламенеющими, как огонь, знаками — буквами, которые образуют слова. Слова и фразы разделены паузами. Жителям планеты Зурганы, откуда прилетел астронавт, такие кристаллы заменяют книги. Когда обитатель Зурганы хотел сделать какую-либо запись, он вставлял неиспользованный кристалл в особый аппарат — так называемый клавишный столик. После этого человек — я так буду называть разумных обитателей Зурганы — садился за столик и пальцами нажимал разноцветные клавиши. Он словно играл на клавишном музыкальном инструменте. Аппарат настолько чуток, что на кристалле в цветах, в их трудноуловимых оттенках воспроизводил душевное настроение человека. Каждое слово наполнялось не только логическим, но и лирическим, эмоциональным содержанием. Таким образом, каждая фраза, запечатленная в гармонии цветов, захватывает, чем-то волнует, производит впечатление какой-то неземной музыки — то радостной, то торжественной, то печальной — в зависимости от настроения человека, сделавшего запись. Но о цветовой музыке немного позже.

— Все это очень интересно, — задумчиво проговорил Кашин. Он был серьезен и больше не подтрунивал над Хрусталевым. — И все это так фантастично, что с трудом верится. Но кристалл! Он убеждает меня, заставляет верить. Кристалл действительно любопытный. Как он попал к тебе?

— Как попал, спрашиваешь? Случайно попал. Летом прошлого года, как вы знаете, я проводил отпуск у себя на родине, в Красноярском крае. Как-то я пошел на охоту и забрел в небольшую деревню, затерявшуюся в тайге. Она расположена в ста километрах к югу от Подкаменной Тунгуски. Заночевать пришлось в избушке старого охотника Вавилова. Утром мы вместе отправились на охоту. Зашли очень далеко и сделали привал на небольшой поляне, на которой рос раскидистый могучий кедр. Вавилов рассказал случай, который произошел с его отцом здесь, на этой поляне, свыше восьмидесяти лет назад. Из его рассказа я догадался, что это случилось 30 июня 1908 года, в день падения Тунгусского метеорита. Вавилову-старшему было тогда 17 лет. Охотясь в лесу, он неожиданно увидел в небе огненный шар, пролетевший на север. Затем в небе он заметил какую-то медленно опускающуюся точку. Скорость ее стремительно нарастала. И вдруг почти к самым ногам упал какой-то предмет, напоминающий небольшой ящичек или шкатулку. Вавилов взял ящичек, но тут же, вскрикнув от боли, выпустил из рук. Ящичек был горяч, как уголь, взятый только что из костра. В тот же миг ослепительная вспышка заставила Вавилова закрыть руками глаза. Ему показалось, что в тайгу, совсем рядом, упало солнце. Когда он открыл глаза, то с любопытством и страхом осмотрелся вокруг. Ничего не изменилось. Тайга имела обычный вид. Вавилов подождал, пока остынет ящичек, и снова взял его. В этот момент раздался оглушительный грохот. Воздушной волной Вавилова сбило с ног. Оглушенный и испуганный, он пролежал, заткнув уши, около четверти часа. В тайге бушевал ураган, трещали деревья. Когда Вавилов, наконец, встал, ему показалось, что тайга чуть поредела. И в самом деле, у многих деревьев верхушки и ветви были сломаны. Со страхом взирая на ящичек — причину, как ему казалось, всех непонятных и грозных явлений, он подошел к разлапистому кедру и сунул ящичек в дупло. Там он и пролежал более полустолетия. Потом отец показал его сыну и положил на место.

Выслушав рассказ Вавилова, я подошел к кедру, сунул руку в дупло и действительно нашел в трухе ящичек, напоминавший небольшую шкатулку, сделанную из неизвестной пластмассы. Вавилов разрешил мне взять с собой этот напугавший в детстве его отца ящичек. Вернувшись с охоты, я попытался открыть шкатулку, но не смог, так как поверхность ее была немного оплавлена. И только дома, в Москве, я с трудом открыл шкатулку и увидел кристалл.

— И ты заинтересовался им как геолог? — спросил Дроздов, слушавший Хрусталева с нескрываемым любопытством. Его обычной апатии и невозмутимости как не бывало.

— Ну, конечно, я же геолог! — воскликнул Хрусталев. — Пляшущие цвета поразили меня, а сам кристалл не походил ни на один земной минерал. В шкатулке я обнаружил небольшой осколок кристалла. Я тщательно осмотрел кристалл и нашел его в полной сохранности. Создавалось впечатление, что осколок положен специально. Но зачем? Ответ напрашивался сам собой: для того, чтобы произвести анализ кристалла, не нарушая его целости. Я так и сделал. Вот что дал анализ: углерод — 53 процента, азот — 19, кремний — 12, магний — 10 и золото — 6 процентов. Итого — пять элементов. Вглядываясь в загадочные пляшущие цвета, я словно почувствовал звучание какой-то музыки и смену моего собственного настроения. Я переживал то страх, то радость, то грусть. И тут меня ошеломила догадка: на кристалле огненными знаками записаны какие-то сведения. Я, конечно, тогда еще и не думал, что кристалл — дневник астронавта. Но начал предполагать, что все это связано с тайной Тунгусского метеорита. Но как расшифровать эти сведения? Я тщательно изучал запись на кристалле, особенно начало, и уловил некоторые закономерности. А именно: вначале шли пять огненных знаков, разделенных небольшими паузами. Эти пять серий повторялись трижды. Затем длинная пауза, за ней — целая группа серий. В ней наряду с другими я уловил уже знакомые мне серии. Я начал сообра жать: пять серий, разделенных небольшими паузами, — это пять слов, а целая группа серий — это уже фраза. И тут меня осенила еще одна счастливая догадка. Пять слов — это пять элементов, из которых состоит кристалл: углерод, азот, кремний, магний и золото. А фраза, повторенная дважды, должна была, на мой взгляд, переводиться так: “Этот кристалл состоит из пяти элементов — углерода, азота, кремния, магния и золота”. Таким образом, у меня было что-то вроде ключа к неведомому языку.

— Молодец, Сергей! — воскликнул Кашин и добавил со своей обычной добродушной иронией: — Я давно подозревал, что ты смышленый малый.

— Вот именно, — усмехнулся Хрусталев. — То же самое, только иными словами, сказал и Хабанов. Это мой приятель — очень способный лингвист из института языкознания. Дело в том, что один я не смог бы расшифровать запись и попросил помочь мне Хабанова. Я ему все рассказал, и он одобрительно отозвался о моей догадке: пять слов — пять элементов кристалла. Но своей особой заслуги я не вижу. Ведь я уже знал, что кристалл состоит из пяти элементов. И догадаться было нетрудно. Вся материя Вселенной состоит из одних и тех же элементов, записанных в таблице Менделеева. Предположим, что житель другой планеты захочет научить нас своему языку. Он постарается дать к нему ключ. И начнет, конечно, с элементов — с этого универсального языка Вселенной.

Цветные знаки кристалла мы с Хабановым сняли на цветную пленку. Хабанов часто брал ее с собой в институт языкознания, чтобы поработать там, привлекая на помощь компьютер. Эта машина специально запрограммирована на расшифровку языков. В общем, не буду рассказывать о том, как мы работали, чтобы узнать морфологию, синтаксис, весь строй неземного языка. Скажу сразу, что через некоторое время мы имели перевод дневника астронавта. Правда, еще далеко не совершенный. В тексте было немало пропусков, неясных мест. Ведь в дневнике говорится о понятиях и явлениях, совершенно неизвестных на Земле. Я продолжал работать над текстом дневника, чтобы приблизить его, так сказать, к земным условиям. О многом мне пришлось догадываться, а многое — просто домысливать. Поэтому не удивляйтесь, что в дневнике неземного астронавта так много земных понятий, образов и представлений.

— Вот теперь ясно, что за рукопись ты начал читать, — проговорил Дроздов. — Неясно пока одно: почему космический корабль не мог совершить посадку? Почему он взорвался в самый последний момент?

— Справедливые вопросы, — одобрительно сказал Хрусталев. — Станислав Лем, Казанцев и другие писатели-фантасты, а также те ученые, которые поддерживали их романтическую гипотезу, утверждали, что астронавты хотели совершить посадку, но не смогли. Корабль взорвался над тайгой в самый последний момент якобы из-за технических неисправностей. Это было, пожалуй, самое уязвимое место их гипотезы. Ведь чем совершеннее техника, тем она надежней. Поэтому трудно и даже невозможно предположить, что такое чудо техники, как звездолет, взорвался, словно старый паровой котел Джемса Уатта. Почему же все-таки взорвался корабль? Все станет ясно, если скажу, что капитан корабля мог совершить посадку, мог, но не захотел. Хотя посадка на Землю и была целью экспедиции. Но капитан корабля боялся, что посадка на тысячелетия задержит прогресс земной цивилизации. Поэтому он сам взорвал звездолет, сам уничтожил себя и всех членов экипажа.

— Сам?! — воскликнули Дроздов и Кашин. — Невероятно!

— Между тем, это так. Когда я прочитаю дневник до конца, вы поймете, что у астронавта не было иного выхода.

— Твоя гипотеза довольно занимательна, — сказал Дроздов. — Но как ты объяснишь один удивительный факт: космическое тело взорвалось, даже не коснувшись Земли. Признаюсь, для меня, сторонника метеоритной гипотезы, причины этого явления неясны. Не может объяснить этот факт и романтическая гипотеза. Ведь если корабль погиб из-за технической неисправности, то он должен был взорваться, ударившись о Землю. Однако взрыв произошел на сравнительно большой высоте.

— Этот действительно удивительный факт хорошо объясняет мой вариант романтической гипотезы, — сказал Хрусталев и, улыбнувшись, добавил: — Кстати, когда я дочитаю дневник, вы все же согласитесь, что моя точка зрения уже не гипотеза, а факт. Утверждаю, что звездолет был абсолютно исправен. Капитан корабля относился с исключительным уважением к инопланетным цивилизациям, и он не хотел взрывом причинить вред биосфере Земли. Поэтому, пролетев над сибирской тайгой на высоте нескольких километров и сбросив свой и дневник, он в районе Подкаменной Тунгуски, как я пред полагаю, сделал попытку повернуть вверх и взорвать корабль за пределами атмосферы.

— И что же ему помешало? — спросил Кашин.

— Ему помешали члены экипажа. Когда капитан делал поворот, они в его действиях почувствовали что-то неладное и набросились на начальника экспедиции. И капитану ничего не оставалось, как немедленно взорвать корабль.

— Это уж совсем любопытно! — воскликнул Кашин. — Тогда читай. Фантастика это или нет, но мы готовы слушать.

— Но перед этим посмотрите, как выглядит в цветных знаках хотя бы начало дневника. Цветная запись на кристалле передает не только смысл речи, но и самое затаенное настроение астронавта. Она совершенна и музыкальна, в буквальном смысле музыкальна.

Хрусталев открыл шкатулку. Через минуту кристалл заискрился, запламенел многоцветными знаками. В чередовании и интенсивности цветных знаков Дроздов и Кашин почувствовали что-то тревожное. И вдруг им почудилась какая-то музыка, какие-то певучие, волнующие звуки. В них послышалось чувство такого одиночества и скорби, что все вздрогнули.

— Что это? — спросил Кашин. — Почему такая скорбь?

— Дальше вы все поймете, когда я прочитаю дневник, — сказал Хрусталев, закрывая шкатулку. — Это лишь начало. Не весь дневник написан в таких трагических и скорбных тонах. В нем много ликующих красок и звуков. И вообще весь дневник в целом звучит как гимн, как радостная, жизнеутверждающая музыка. А теперь наберитесь терпения и слушайте.

Хрусталев зажег погасшую папиросу, раза два затянулся и, придвинув рукопись, принялся за прерванное чтение.

Глаза Сэнди-Ски… Я лишь мельком заглянул в их глубину. И они мне почему-то не понравились, что-то чуждое отразилось в них. В чем дело?

Встревоженный, я встал с кресла.

— Что с тобой, Тонри? — спросил Сэнди-Ски.

В его словах было неподдельное участие. Да, с таким нежным участием мог обратиться ко мне только мой друг Сэнди-Ски. И все же мне не хотелось остаться сейчас наедине с ним.

— Видимо, устал, Сэнди, — проговорил я как можно спокойнее. — Я же не отдыхал после торможения. Пойду к себе в каюту.

— Конечно, отдохни…

Я вышел и попал в соседнюю рубку — рубку управления. Члены экипажа успели отдохнуть и приступили к своим обязанностям. Над приборами пульта управления склонилась тонкая и длинная фигура пилота Али-Ана. Рядом, у главного электронного мозга, возился аккуратный и трудолюбивый, как муравей, бортинженер Рогус. Он взглянул на меня и улыбнулся.

У меня не было желания с кем-либо разговаривать, и я постарался поскорее уйти в кают-компанию. Там никого не было. Спустился по лестнице в коридор, по обеим сторонам которого расположены наши каюты — святая святых каждого участника экспедиции. По нашим обычаям, в каюту никто не заходит без особого приглашения хозяина, никто не мешает заниматься научной работой, отдыхать, слушать музыку, читать. Вместе собираемся лишь в кают-компании.

Я закрылся в своей каюте и сел за клавишный столик. Что меня, собственно, встревожило? — спрашивал я себя. — Глаза Сэнди-Ски? Да я их и не рассмотрел как следует. Но вот Рогус… Минуту назад, когда я проходил через рубку управления, Рогус обернулся ко мне. На его некрасивом лице появилась обычная по-детски бесхитростная улыбка. Но сейчас, вспоминая эту улыбку, я подумал, что она не такая уж простая и бесхитростная. На какой-то миг в ней проскользнуло нечто наглое и торжествующее.

“Неужели? — обожгло вдруг страшное подозрение. — Неужели Рогус и Сэнди-Ски — это те… из банды Вир-Виана?” — Я встал и начал ходить из угла в угол. “Какая чепуха! — говорил я себе. — Какая нелепая мысль! Как они могли появиться на корабле? Вздор! Просто в последнее время у меня расшалились нервы и стала мерещиться всякая чертовщина”.

Снова сел за клавишный столик и, чтобы успокоиться, решил продолжать свой труд о цефеидах. Но работа не клеилась…

Это было вчера. А сегодня еще раз попытался, но безуспешно. И вот вместо научного труда на новом кристалле я пишу сейчас этот странный дневник.

В каюте раздался трехкратный мелодичный звон. Я взглянул на часы. Через полтора часа начнутся на корабле новые сутки. Через полтора часа спать… А сейчас по традиции все члены экипажа собираются в кают-компании. Мой помощник Али-Ан сделает доклад о событиях прошедшего дня. После этого все станут высказывать свои мнения, строить планы на завтра. А под конец Лари-Ла будет рассказывать свои забавные истории.

Мне всегда нравились эти вечера в кают-компании. Но сегодня, впервые за много лет межзвездного полета, не хотелось идти туда. Но надо идти…

…Сейчас члены экипажа спят. Один лишь я нарушаю режим. Вернувшись из кают-компании, снова сел за клавишный столик, чтобы записать все, что там произошло сегодня вечером.

Когда я вошел в кают-компанию, все уже сидели в креслах.

— Как самочувствие, капитан? — послышались участливые голоса.

Я успокоил всех, сказав, что отдохнул хорошо и что самочувствие, как всегда, отличное.

— Начинайте доклад, — обратился я к Али-Ану.

Али-Ан встал, вышел на середину каюты и с минуту молчал, собираясь с мыслями. Я уважаю этого поразительно хладнокровного пилота, умного и волевого. Высокий и стройный, он был бы красив, если бы не сухое и несколько надменное выражение лица. В противоположность Лари-Ла и Сэнди-Ски, он постоянно строг и серьезен. Лишь изредка на его бледных губах появляется тонкая улыбка, острая, как клинок. И вообще Али-Ан холоден и логичен, как учебник геометрии. Никаких эксцентричностей, никаких причуд, как у Сэнди-Ски. Но и взлетов никаких. “Под таких, как Али-Ан, очень легко и с большим совершенством подделываются молодчики Вир-Виана”, — подумалось мне. Но я постарался отогнать эту вздорную мысль.

— Сегодняшний день, — начал Али-Ан, — самый знаменательный, переломный в нашей экспедиции. Мы произвели торможение на дальних подступах к планетной системе — цели нашего полета. Все члены экипажа чувствуют себя удовлетворительно. Механизмы и приборы в полной исправности. До орбиты самой близкой к нам планеты осталось около десяти дней полета на межпланетной скорости. Начинаем готовиться к посадке на планету. А на какую планету — об этом полезно выслушать мнение планетолога Сэнди-Ски.

Вот и все. Али-Ан, как всегда, краток и точен.

Сэнди-Ски встал и начал крупными шагами ходить по кают-компании. Я посмотрел на его горящие вдохновением глаза, на его оживленное лицо — и мне стало стыдно за свою мнительность.

— Нам повезло, — остановившись, заговорил Сэнди-Ски. — Чертовски повезло. Я просто не ожидал, что мы найдем здесь такую необычайно сложную и богатую систему. Вокруг центрального светила вращаются девять планет. Девять! И у многих — спутники.

Жестикулируя, Сэнди-Ски кратко, но живописно охарактеризовал каждую планету. Он еще больше оживился, когда стал под конец рассказывать о жемчужине системы — о планете Голубой.

Я с любопытством взглянул на нашего биолога и врача Лари-Ла. Как он воспримет весть о богатой биосфере Голубой?

Добродушный толстяк Лари-Ла обычно не сидел, а полулежал в свободной, ленивой позе. Но сейчас он, упираясь руками в подлокотники глубокого кресла, привстал и с живейшим интересом слушал планетолога.

— Что? — прошептал он. — Зеленая растительность? Органическая жизнь?

Он вскочил и начал кружиться вокруг Сэнди-Ски.

— Это же здорово! — восклицал Лари-Ла, размахивая руками. Хлопнув по плечу Сэнди-Ски, он сказал: — Ну, дружище, ты меня обрадовал. Наконец-то я займусь настоящей работой. Как я устал от безделья!

Лари-Ла и в самом деле изнывал от безделья. На корабле никто не болел. И ему никак не удавалось обогатить медицинскую науку открытием новых, космических болезней. Особой склонности к теоретической работе он не имел и все дни только и делал, что писал у себя в каюте своеобразный юмористический дневник, напичканный разными анекдотами и происшествиями. Мы иногда смеялись над тем, что к моменту возвращения на Зургану у нас будет не только серьезный, академический бортовой журнал, записываемый в памяти главного электронного мозга, но и дневник Лари-Ла, рисующий нашу экспедицию в весьма своеобразном освещении.

— Однажды от безделья, — заговорил Лари-Ла, когда Сэнди-Ски сел в кресло, — я превратился знаете в кого? В колдуна! Да-да! Не удивляйтесь: в древнего колдуна. Это было, конечно, на Зургане. Я работал одно время врачом в археологической экспедиции. Археологи — неприлично здоровый народ, и меня томила скука. От одного из археологов я узнал, как выглядели и чем занимались древние колдуны. И вот я решил напугать археологов, сыграть с этими здоровяками злую шутку. Однажды ночью археологи сидели около костра. Я же в это время, спрятавшись в кустах, наспех переодевался и гримировался. Вы только представьте себе такую картину: темная ночь, тревожный шум кустов, первобытный костер и разговоры о древних суевериях и прочей чертовщине. И вдруг перед археологами из-за кустов появился самый настоящий колдун — в живописном костюме, с густой и длинной, до колен, бородой и с нелепыми телодвижениями. Вы бы только посмотрели — эффект был поразительный!

И Лари-Ла показал нам, как он изображал перед оторопевшими археологами колдуна. Лари-Ла обладал незаурядным актерским талантом, и все мы смеялись от души. Его артистическому успеху способствовал сегодняшний костюм. Он, единственный у нас, зачастую нарушал форму астронавта. Мы все носили простые, крепкие и удобные комбинезоны. А Лари-Ла питал пристрастие к праздничной одежде, иногда крикливой и сверхмодной. Сегодня вечером, как нарочно, он был в живописном, экстравагантно красочном костюме, сильно смахивавшем на одеяние древних колдунов.

— А вот еще один случай…

Но в это время снова раздался трехкратный звон, и все жилые помещения корабля наполнились звуками ночной мелодии. Это своеобразная музыка, ласковая и усыпляющая. В ней слышатся звуки ночной природы: и шелест травы, и легкий перезвон листвы, и мягкое шуршание морского прибоя.

Лари-Ла больше уже ничего не рассказал. Он строг и придирчив, когда дело касается режима.

— Об этом случае завтра, — сказал он.

Все разошлись по каютам. Лишь молодой штурман Тари-Тау остался дежурить у пульта управления.

Вечер в кают-компании мне понравился. Смешно, что у меня возникли какие-то нелепые подозрения. И все же… Все же мне почему-то грустно и немножко не по себе. Почему — и сам не знаю.

Звуки ночной мелодии становятся все нежней и нежней. Невольно слипаются глаза. С завтрашнего дня буду вести дневник систематически. А сейчас спать.

11-й день 109-го года

Эры Братства Полюсов

Утро!.. Трудно сказать, что мне больше нравится в нашей строго размеренной жизни: уютно-интимные вечера в кают-компании или бодрые утренние часы.

Проснулся я от громкой, медно-звенящей утренней мелодии. В противоположность усыпляющей — ночной — она полна энергии и бодрости, в ней много ликующих, солнечных звуков.

Быстро одевшись, я поспешил в кают-компанию и присоединился к членам экипажа, которые проделывали гимнастические упражнения. После гимнастики мы, весело толкаясь, вошли через узкую дверь в кабину утренней свежести.

Кабина утренней свежести — это бассейн, наполненный морской водой и прикрытый сверху серебристой полусферой-экраном. Раздевшись, мы выстроились на песчаном мысе. Было холодно и неуютно. Но вот Али-Ан дотянулся до кнопки у двери и нажал ее. И вмиг все преобразилось.

Мы по-прежнему стояли на песчаной отмели. Но перед нами был уже не бассейн, а бескрайний океан. Вода, до этого неподвижная, заколыхалась, и наши ноги начал лизать пенистый прибой. Блестящая полусфера превратилась в беспредельный голубой небосвод. Оттуда полились жаркие лучи искусственного солнца, так похожего на солнце родной планеты. Далеко впереди зеленел островок, покрытый густой растительностью. С той стороны подул ветер, чудесный соленый ветер, несущий аромат трав и древних морских приключений…

Здесь, в кабине утренней свежести, мы забываем, что находимся на звездолете, затерянные среди холода безграничных пространств. Каждой частицей своего тела мы ощущаем родную планету…

На песчаной отмели становилось жарко. Мы бросились в воду и поплыли наперегонки. Вперед вырвался Лари-Ла. Меня всегда изумлял этот располневший увалень: плавает он превосходно. Я кое-как догнал его. Но далеко плыть нельзя: впереди все же ненастоящий морской горизонт, а экран, создающий иллюзию бесконечной стихии.

Когда мы, освеженные и веселые, вышли на песчаную отмель, хлынул дождь, который сменился ультразвуковым душем. Ультразвуковые волны, пронизывая тело, то сжимают, то растягивают каждую клетку организма. Получается исключительно приятный и полезный микромассаж.

Натянув комбинезон, я первым вышел из кабины — вышел бодрым и свежим, как росистое утро. Вслед за мной выскочил Сэнди-Ски. Его густые, мохнатые брови забавно шевелились: Сэнди-Ски испытывал блаженство.

— Словно заново родился, — рассмеялся он. — Кабина мне напоминает остров Астронавтов. Удивительный остров!

— На Зургане ты отзывался о нем несколько иначе, — возразил я. — Предполетную подготовку, доказывал ты, астронавт должен проходить в суровых условиях, где-нибудь в пустыне или в горах, а не на этом тепличном острове, где разнеживается человек, размягчается его воля.

— Я говорил тогда чистейший вздор. Я переменил свое мнение после одного случая, помнишь?

И Сэнди-Ски ушел в рубку внешней связи, а я уселся в кресло перед пультом управления. Сэнди-Ски напомнил почти забытый мною эпизод. Я живо представил этот трудный переход через остров, вспомнил, как мы преодолевали густые заросли, стремительные реки, скалистые горы. Сэнди-Ски передал все скрупулезно точно. И в то же время в его рассказе чего-то не хватало, чего-то конкретного, живого, трепещущего…

На минуту мной снова овладела тревога, снова зашевелились подозрения, сдобренные изрядной порцией страха, отвратительного, липкого страха.

Надо посоветоваться с Лари-Ла. Ведь мнительность — один из признаков расстройства нервной системы…

Я был настолько погружен в невеселые мысли, что не услышал, как сзади подошел Али-Ан.

— Извините, капитан, — Али-Ан коснулся моего плеча.

Я обернулся и внимательно посмотрел на него. Только сейчас я заметил, как постарел Али-Ан. На лбу и около глаз появилось множество морщинок. А ведь в начале полета это был почти юноша.

— В чем дело, Али? Вы хотите сесть в кресло? Ваша очередь дежурить?

— Да. И, кроме того, капитан, вам необходимо побывать в рубке внешней связи. Оттуда иногда доносятся едва слышные, но крепкие выражения. Сэнди-Ски чем-то, мягко говоря, недоволен.

И на бледных губах Али-Ана вспыхнула обычная улыбка, острая, как клинок, с оттенком тонкой и чуть надменной иронии.

Я зашел в рубку внешней связи и застал Сэнди-Ски в сильном гневе. Он отчаянно и виртуозно ругался. Я рассмеялся, все мои недостойные подозрения мгновенно исчезли. Ведь это же Сэнди-Ски! Мой необузданный друг Сэнди-Ски! В полной мере я мог оценить всю живописность его метафор.

— Что случилось, Сэнди?

Сэнди-Ски, успокоившись, проворчал:

— С экраном творится что-то неладное. Видимо, торможение все же отразилось на его дьявольски нежных блоках.

— Но вчера же он работал.

— Работал на пределе. А сейчас посмотри, какая чертовщина!

Изображение планет на экране двоилось, троилось, было расплывчатым и туманным. Наконец, экран совсем погас.

Пришлось позвать бортинженера. Рогус долго просвечивал каждый блок. Потом, виновато взглянув на нас, сказал:

— Повреждения серьезные. И не в одном, а в нескольких блоках. Ремонт займет два — три дня.

Сэнди-Ски еще раз выругался и, махнув рукой, ушел в рубку управления, к экрану локатора. Но этот экран невелик, да и работает на ином принципе. На нем видны лишь очертания планет.

Почти весь день Сэнди-Ски ходил, насупив брови, молчал. И только вечером он оживился. Дело в том, что Сэнди-Ски, как и я, до самозабвения любил поэзию. И сегодня вечером в кают-компании мы были очевидцами рождения гениального поэта.

А случилось это так. Али-Ан сделал свой короткий и четкий доклад. Лари-Ла лениво пошевелился в кресле и уже открыл было рот, чтобы рассказать очередную смешную историю или анекдот. Он считает, что смех полезен для членов экипажа, особенно перед сном. Но ему помешал штурман. Тари-Тау встал и смущенно попросил разрешения прочитать свои стихи из космического цикла. Он хотел узнать наше мнение.

— Конечно, читай! — воскликнул Сэнди-Ски, с любопытством глядя на Тари-Тау. — Читай! Мы слушаем.

Лари-Ла снисходительно согласился послушать, как он выразился, “убаюкивающие” стихи. Чтение таких стихов перед сном он тоже находил полезным делом.

Мы давно знали, что Тари-Тау, этот не очень общительный, углубленный в себя юноша, пишет стихи. Но никто из нас их ни разу не слышал.

Штурман вышел на середину кают-компании и сначала робко, а потом все более уверенно стал читать стихи.

Мы были буквально ошеломлены, ничего подобного никто не ожидал. Стены корабля словно раздвинулись, и мы почувствовали безграничный Космос, его ледяное и манящее дыхание… Стихи таили в себе глубокую философию.

Сэнди-Ски не выдержал и бросился обнимать поэта. Даже Али-Ан, холодный и рассудочный Али-Ан, горячо и искренне поздравил Тари-Тау.

Сейчас, сидя у себя в каюте за клавишным столиком и вспоминая этот вечер, я испытываю хорошую зависть. Да, я завидую этому мечтательному юноше, почти мальчику. Я тоже иногда пишу стихи. Но какое это убожество по сравнению с поэзией Тари-Тау! Ну что ж, придется примириться с тем, что я всего лишь астронавт и ученый. Великую, сказочную радость художественного творчества я всегда считал привилегией редких счастливцев. Таким счастливцем оказался Тари-Тау. Я рад за него.

Прекрасный, незабываемый день пережил я сегодня, начиная с солнечного утра в кабине утренней свежести и кончая вечером. Правда, на минуту я поддался какому-то нелепому страху и тревоге. Но быстро взял себя в руки. А вечер в кают-компании окончательно развеял сомнения.

12-й день 109-го года

Эры Братства Полюсов

От наблюдения за планетами мне и Сэнди-Ски пришлось отказаться. Рогус до винтика разобрал аппаратуру экрана внешней связи.

Но Сэнди-Ски нашел занятие. Весь день он ходил по кают-компании и шептал стихи Тари-Тау, изредка восклицая:

— Молодец! Какой молодец! Просто удивил.

Лари-Ла вчерашний успех Тари-Тау считает своим поражением. Ведь все время он буквально царил в кают — компании, по праву считаясь остроумным и веселым рассказчиком. Впрочем, сегодня вечером Лари-Ла взял реванш. Он рассказал сначала одну любопытную историю, случившуюся на Зургане, а потом два анекдота, умных и невероятно смешных. Мы хохотали так безудержно, что Лари-Ла стал опасаться, как бы это не перевозбудило нашу нервную систему. Он заботился о полноценности сна членов экипажа.

13-й день 109-го года

Эры Братства Полюсов

Лари-Ла сегодня вечером опять рассказал необыкновенно смешной случай. Он вообще в последние дни просто в ударе, он возбужден, его круглое лицо излучает радость. Да это и понятно: биологу, изнывающему от безделья, приятно сознавать, что скоро мы садимся на планете с богатейшей биосферой. Перед Лари-Ла — океан увлекательной работы.

Сейчас все спят, а я сижу за клавишным столиком и пишу этот дневник. Так не годится. По ночам надо спать, надо соблюдать мной же установленный режим. Да и писать больше не о чем.

15-й день 109-го года

Эры Братства Полюсов

Фарсан!.. Сэнди-Ски — фарсан!

Самые мрачные, самые зловещие предчувствия мои оправдались! Страшно подумать об этом. Но это, видимо, так. Сегодня утром на какое-то мгновение я увидел в Сэнди-Ски фарсана.

Только сейчас, уже поздним вечером, ко мне вернулось самообладание, и я могу спокойно рассказать, что же произошло в рубке внешней связи.

Когда я вошел туда после кабины утренней свежести, за экраном уже сидел Сэнди-Ски.

— Молодец Рогус, — сказал он, поворачиваясь ко мне. — Сейчас экран работает отлично.

Он уступил мне место, а сам встал сзади, положив руки на спинку кресла.

Почти весь экран занимал зелено-голубой диск планеты, обрамленный сияющей короной атмосферы. Планета Голубая! Это было великолепное и пышное зрелище. Голубая стала намного ближе к нам, чем несколько дней назад. И мы отчетливо видели все ее материки и океаны, желтые пустыни и неоглядные зеленые леса. Отдельных деревьев, конечно, еще не различали. Но огромные массивы были бесспорно лесами. Над ними лениво проплывали белые хлопья облаков.

Одно белое пятнышко на зеленом поле оставалось неподвижным. Не знаю почему, словно предчувствуя великую тайну планеты, я неотрывно смотрел на это пятно. Я увеличил изображение на экране настолько, насколько позволял телескоп. И сразу увидел, что пятно разделено, расчерчено темными линиями на квадраты. Едва ли это естественное образование.

— Город! — взволнованно прошептал Сэнди-Ски. — Неужели город?!

Я обернулся и посмотрел в его широко раскрытые от изумления глаза. И тут же отвернулся, похолодев от ужаса. Пронзительного, мгновенно поразившего ужаса…

Даже сейчас, у себя в каюте, я вздрагиваю, вспоминая глаза фарсана… Да, это не глаза живого Сэнди-Ски.

“Глаза как глаза”, — сказал бы любой другой на моем месте. Любой другой, но не я. Я-то хорошо знал своего самого близкого друга. Сэнди-Ски был необычайно и разносторонне одаренным человеком. Я бы даже сказал — причудливо, витиевато одаренным, впечатлительным, остро реагирующим на внешние события. Его чувства и мысли играли, как пламя. И в его глазах, широко открытых в минуты вдохновения и радости, словно чувствовался отблеск этого пламени. Более того, в глазах у влюбленного в Космос Сэнди-Ски за долгие годы межзвездного полета появилось что-то новое, какое-то трудноуловимое выражение. В них словно запечатлелся блеск неведомых солнц, бесконечность космических просторов. Да, это были говорящие глаза.

Но глаза сегодняшнего Сэнди-Ски… Да, они были широко открыты, как это бывало у Сэнди-Ски в минуты радости, изумления. В них читалась даже взволнованность. И все же они поразили меня, как в прошлый раз, в тот день, когда мы произвели торможение. Но сегодня-то я понял, в чем дело. Глаза Сэнди-Ски пугали своей холодной глубиной, вернее — пустотой, бездонной пустотой. “Это глаза мертвого Сэнди-Ски”, — обожгла меня сегодня страшная мысль. Да, это были глаза мертвеца, несмотря на все виртуозные усилия фарсана придать им выражение живого, пламенного Сэнди-Ски.

Глаза человека всегда были трудным орешком для фарсанов…

Но как это могло произойти? Каким образом фарсан оказался на корабле?

Вспомнилось, что во время войны с фарсанами на Зургане уничтожили тысячу восемьсот тридцать два таких чудовища. А было их всего тысяча восемьсот тридцать три. Один, под номером четыреста десять, исчез. Его долго искали, но не нашли. Решили, что он погиб, занесенный песками в Экваториальной пустыне, в районе самой жестокой битвы. И на этом успокоились, несмотря на предупреждение архана Грона-Гро: “Стоит уцелеть хоть одному фарсану, и он начнет размножаться, как микроб”. Значит, “микроб” (конечно, это был во всяком случае не Сэнди-Ски!) каким-то образом проник на корабль и стал размножаться…

Кто же он? Всех членов экипажа я хорошо знал. Особенно подружился с ними во время предполетной подготовки на острове Астронавтов.

Вот только Рогус… И меня словно обожгло: конечно он! Только он мог быть тем “микробом”, проникшим на корабль. До этого я находился еще, так сказать, в области предчувствий. Но интуиция превратилась в почти полную уверенность, когда я вспомнил один случай…

У Рогуса за день до старта заболел маленький сын — он единственный из членов экипажа оставлял на Зургане семью. Его отпустили с корабля в город Сумору проведать сына. Всего на два часа! Рогус вернулся с небольшим опозданием, что было непохоже на пунктуального бортинженера.

А перед самым стартом председатель Совета Астронавтики Нанди-Нан отозвал меня в сторону и спросил:

— Помнишь, как Грон-Гро предупреждал, что воспроизводящий фарсан под номером четыреста десять мог уцелеть?

— Помню.

— Он оказался прав. Того фарсана обнаружили недалеко от Суморы.

Сумора! Помню, меня тогда заставило поморщиться это совпадение.

— Как же его обнаружили? — спросил я Нанди-Нана.

— Он ждал, когда на Зургане забудется вся эта нелепая и страшная история с фарсанами. Но прошло всего полгода — и не выдержал: проявил активность и разоблачил себя.

— Активность? — в ужасе переспросил я, догадываясь, о чем говорит Нанди-Нан: фарсан убил человека!

— Да. Ученые, исследовавшие захваченного фарсана, нашли, что за полгода он проявил активность всего один раз, и совсем недавно. Но ты не беспокойся. Этот воспроизводящий фарсан мог оставить после себя только простого фарсана. А простые фарсаны нам сейчас не страшны, и мы его быстро найдем…

Так фарсан (теперь-то я почти уверен, что Рогус и был тем самым простым фарсаном) стал участником первой межзвездной экспедиции.

Рогус выглядел типичным представителем племени сулаков, которые веками, до наступления Эры Братства Полюсов, угнетались шеронами.

В его сутулой фигуре было что-то пришибленное и виноватое. В лице ничего запоминающегося, ни одного броского штриха. Лишь своеобразная, бесхитростно-детская улыбка иногда озаряла это лицо. Именно улыбка мне всегда и не нравилась. Что-то в ней искусственное…

Другим членам экипажа Рогус пришелся по душе. Он покорил всех своей скромностью, трудолюбием и громадной технической эрудицией.

— Удивляюсь, — говорил мне Али-Ан, — почему Рогус вам неприятен. Хороший бортинженер, скромный товарищ. Чего еще надо?

С первых дней полета Рогус показал себя превосходным бортинженером. Все приборы корабля, вся аппаратура и кибернетические устройства работали безотказно. В самом деле, чего еще надо? И я успокоился. Все мы, представители расы северян, стали относиться к этому скромному и способному сулаку с большим уважением и участием. Али-Ан даже подружился с ним.

Почти все свободное время Рогус проводил в своей каюте. Там он упорно работал над каким-то фантастическим изобретением. Кажется, он конструировал нейтринную пушку, которая давала бы возможность производить локализацию звездных недр. От кого же я впервые услышал об этой пушке? Ну да, от Али-Ана! Он первый получил приглашение Рогуса посетить каюту. И я снова похолодел от ужаса: Али-Ан — фарсан!.. Если Рогус фарсан, то Али-Ан никак не мог избежать страшной участи. Дружба Али-Ана с Рогусом погубила его. За ним первым дверь каюты Рогуса захлопнулась, как дверца мышеловки. Оттуда Али-Ан уже не вышел. Вместо него из каюты Рогуса появился фарсан, с ювелирной тонкостью скопировавший не только внешность, поведение и привычки Али-Ана, но и его духовный облик.

Да, но Рогус… Рогус не мог быть воспроизводящим фарсаном. Значит… Неужели у него в каюте дьявольская аппаратура Вир-Виана? Что же делать?

Насколько мне помнится, это случилось в первый год нашего полета. И все остальные годы никто не подозревал, что вместо Али-Ана его обязанности на корабле выполнял — да еще как безупречно! — фарсан. Быть может, остальные члены экипажа тоже стали жертвами Рогуса, который действовал уже вместе с Али-Аном? Но когда?

Во всяком случае, я хорошо помню, что совсем недавно, за день до торможения, дверь каюты Рогуса захлопнулась за Сэнди-Ски…

Когда думаю обо всем этом, кровь холодеет в моих жилах, и я снова задаю себе вопрос: что же делать?

Бороться? Но бороться с фарсанами невозможно, бессмысленно. Голыми руками их не возьмешь. Они обладают страшной физической силой. Правда, на корабле, в грузовом отсеке, хранится лучевое оружие на случай, если обитатели других планет проявят агрессивность. Это оружие я мог бы незаметно взять. Но лучи, смертельные для людей, бессильны против фарсанов. К тому же лучами я могу случайно поразить живого человека.

Но кто же остался в живых? И почему я жив? Почему фарсаны Рогус и Али-Ан не убили в первую очередь меня, начальника экспедиции, капитана корабля?..

Вот с этими отчаянными мыслями мне и надо сейчас попытаться заснуть. Заснуть обязательно. Ведь мне предстоит завтра вести себя среди фарсанов так, чтобы они не знали о моих догадках. Одному мне не справиться с фарсанами. Поэтому надо рассказать живым членам экипажа о своих подозрениях. Но кто же остался в живых? Кто?

Несколько раз я прошелся из угла в угол. Взбудораженные нервы немного успокоились. На минуту я присел за клавишный столик, прочитал сегодняшнюю довольно сумбурную запись и удивился: получилось так, что Сэнди-Ски, Рогус и даже Али-Ан — фарсаны, и только фарсаны. Стопроцентная уверенность! Да откуда она? Какие у меня реальные, убедительные доказательства? Нет таких доказательств. Мало ли что могло померещиться?

16-й день 109-го года

Эры Братства Полюсов

Спал отвратительно. Почти все время снились фарсаны. Особенно часто один из них, с хитрой, плутоватой физиономией: мне слишком близко пришлось столкнуться с ним на Зургане во время войны с фарсанами. Снилось, что я спасался от него бегством. Кругом — ни души, лишь бескрайняя знойная пустыня, пески, раскаленные камни и огненный глаз солнца на белесом небе. Я оглянулся и с ужасом обнаружил, что фарсан догоняет, что он совсем близко. Я уже хорошо видел его наглую ухмылку и насмешливо сощуренные глаза. Обливаясь потом, задыхаясь от жары, я снова бросился вперед, туда, где за высокой грядой барханов находились люди. Они спасут меня… Но фарсан неумолимо приближался. Вот-вот он схватит меня и раздавит, как мошку. Неожиданно я ощутил в своих руках увесистый металлический стержень. Развернувшись, я молниеносно обрушил его на фарсана. Его голова с хрустом развалилась… Этот хруст показался мне во сне таким омерзительным и реальным, что я тотчас проснулся.

Я лежал с открытыми глазами. Воображение, распаленное страшным сном, рисовало одну картину за другой. Чаще всего вспоминался Вир-Виан — главарь космической банды фарсанов. Вспоминалась его теория чередующейся гибели цивилизаций. Каждая цивилизация, возникнув на какой-либо планете с благоприятными условиями, достигает более или менее высокого уровня развития, а затем бесследно исчезает в водовороте космических сил. Таков, говорил Вир-Виан, неизменный круг железного предначертания. Так было миллиарды веков назад, так будет всегда, если мы не установим благодетельную диктатуру нашей Зурганы над всеми населенными мирами. Нужна железная власть одной избранной планеты, чтобы успешно бороться с враждебными космическими стихиями. А для установления диктатуры, утверждал Вир-Виан, для вечного цветения цивилизации на нашей планете необходимы космические завоеватели, вот эти чудовища — фарсаны.

Какая все-таки чепуха лезет в голову! Не могу же я согласиться с бредовыми теориями Вир-Виана. Это означало бы, что я не только поддался минутному ужасу перед его фарсанами, но даже капитулировал перед ним…

Я сел и зажег свет. Из зеркала на стене незнакомо глянуло бледное, растерянное лицо. “Хорош”, — сумрачно усмехнулся я.

Я вскочил и, чтобы освободиться от хаоса мыслей, успокоиться, долго ходил по каюте. Почувствовав усталость, лег в постель и решил во что бы то ни стало заснуть. Надо отдохнуть, обрести выдержку и бороться. Не сдаваться, а бороться…

Но нет!.. Едва я прилег, как с шумом открылась дверь каюты Рогуса. По звуку я точно определил, что это была дверь именно его каюты.

Я встал и прислушался. В коридоре происходила какая-то возня. Затем раздались быстрые и решительные шаги. Кто-то, тяжело дыша, остановился у моей двери. После этого послышались знакомые шаркающие шаги Рогуса.

— Его нельзя трогать, — сказал Рогус. — И вообще, чтобы это своеволие было в последний раз.

Кто-то незнакомым, гнусавым голосом ответил:

— Мне нужна индивидуальность. Я не могу без нее. Сэнди-Ски имеет индивидуальность, Али-Ан тоже…

— Подожди, — прервал его Рогус. — Со временем приобретешь…

Я, похолодев от ужаса, слушал этот странный разговор. Итак, никаких сомнений: Рогус, Сэнди-Ски и Али-Ан — фарсаны.

Незнакомец не назвал Лари-Ла и Тари-Тау. Быть может, Лари-Ла и Тари-Тау — люди? Или он не успел назвать их?

— Но мне нужна индивидуальность сейчас, — снова загнусавил незнакомец.

— Довольно. Идем, — грубо сказал Рогус. — Я запру тебя в каюте, и ты оттуда не выйдешь до посадки на планету. — Смягчившись, он добавил: — Я тебе потом объясню, в чем дело.

— Ладно, — чуть помедлив, согласился тот.

Они ушли. Я хорошо слышал шарканье Рогуса и твердую поступь незнакомца. Дверь каюты Рогуса захлопнулась.

Что все это значит? Кто этот незнакомец? Фарсан? Еще один фарсан? Но это немыслимо. Так не бывает. Каждый фарсан имеет реального прототипа. Фарсан обретает существование только тогда, когда имеет за своей спиной убитого человека.

Но кто же тогда этот тип с гнусавым голосом?

19-й день 109-го года

Эры Братства Полюсов

Два дня не притрагивался к дневнику, настолько был подавлен внезапно свалившейся на меня бедой. Но все же я нашел силы, чтобы казаться спокойным. Фарсаны ни о чем не догадываются. Иначе они меня давно бы прикончили. Фарсаны и не могут догадаться, пока не получат ясных, убедительных доказательств. Они почти лишены таких человеческих качеств, как предчувствие, прозрение, интуиция. “Фарсаны беспомощны в области неясных идей и догадок”, — говорил архан Грон-Гро.

Внешне на корабле ничего не изменилось. Жизнь течет по давно заведенному порядку. Вчера вечером, как всегда, все собрались в кают-компании. После Али-Ана выступил Сэнди-Ски. Он сообщил последние данные о планете Голубой. Затем Лари-Ла, как всегда, стал рассказывать о своих приключениях на Зургане. Своих ли?..

К этому времени я окончательно владел собой. Внимательно присматривался к Тари-Тау, прислушивался к рассказам Лари-Ла. И ничего подозрительного не нашел, решительно ничего! Так кто же они, Лари-Ла и Тари-Тау? Люди? Это было бы замечательно! Тогда нас было бы трое против троих фарсанов и одного таинственного незнакомца. Но открыться Лари-Ла и Тари-Тау я еще не решался.

Вчера же вечером я узнал, почему фарсаны оставили меня в живых. Когда зазвучала ночная мелодия и стали расходиться по каютам, я спросил Али-Ана:

— Кто ночью дежурит у пульта управления?

— Тари-Тау.

— Пусть отдыхает. Дежурить буду я.

“Все равно ночь буду плохо спать”, — подумал я.

— Нет, капитан, — возразил Али-Ан. — Впереди у вас трудное и ответственное дело — посадка на планету. Вам надо отдыхать. А с обычным дежурством справится и Тари-Тау. Он, кстати, за пультом и слагает стихи.

— Без вас, капитан, — сказал поблизости стоявший Рогус, — я не ручаюсь за сохранность всей тонкой аппаратуры при посадке.

Вот оно, оказывается, в чем дело! Как я раньше об этом не догадался? Фарсанам пока что я нужен. Али-Ан, конечно, неплохой пилот. Он может точно по курсу вести корабль в межзвездном пространстве, может даже совершить посадку на благоустроенный космодром Зурганы. Но чтобы без аварий посадить корабль на чужую планету с незнакомым рельефом, с неизвестными свойствами атмосферы… Нет, для этого у Али-Ана не хватает какого-то особого чувства пилота, вдохновения. В этом отношении фарсан, заменивший Али-Ана, еще слабее. Фарсаны, конечно, обладают сверхъестественной выдержкой, быстротой и четкостью логического мышления. Но у них нет и не может быть человеческой интуиции, подлинного, а не наигранного вдохновения.

— Хорошо. Пусть дежурит Тари-Тау, — согласился я и ушел в каюту.

Здесь я с облегчением вздохнул, усаживаясь за клавишный столик. Итак, впереди у меня еще много дней. Фарсаны не убьют меня по крайней мере до тех пор, пока корабль не возьмет обратный курс на Зургану.

На минуту я представил себе картину возвращения корабля на родную планету. Жители Зурганы встретят астронавтов, не подозревая, что это уже не люди, а фарсаны. На планете появится новое поколение. Вир-Виана давно уже не будет в живых. Но фарсаны, это жуткое воплощение программы и философии Вир-Виана, снова начнут убивать людей, принимать их облик, действуя при этом более тонко и осторожно, чем в прошлый раз. Под видом людей они проникнут в индустриальные и энергетические центры, чтобы установить свое бессмысленное господство. Вероятно, люди справятся с фарсанами и на этот раз. Но каких жертв будет стоить борьба!

Нет, этого допустить нельзя!

20-й день 109-го года

Эры Братства Полюсов

У меня сегодня до смешного разыгралось воображение. Не так уж плохо: я способен к юмору, а это значит, что я спокоен и готов бороться.

Вечером, прежде чем засесть за дневник, который полюбил как своего единственного собеседника, я долго стоял у открытого иллюминатора. Я смотрел на нашу Галактику, на эту огромную звездную колесницу, и думал о том, что было бы, если бы осуществилась безумная мечта Вир-Виана и его единомышленников — шеронов. Сначала Вир-Виан с помощью фарсанов установил бы свое господство на Зургане. А потом… Потом на экране своего воображения я увидел Вир-Виана на троне диктатора Галактики. Его лицо торжественно и вдохновенно — Вир-Виан погружен в видения. Он созерцает сияющий космический апофеоз воинственной и могучей расы шеронов. Одетая в броню властолюбия, закованная в сталь высших научно-технических достижений, она победно шагает по Вселенной…

Вот Вир-Виан очнулся от сладостных видений и властной рукой посылает новые звездолеты для покорения новых отдаленных планет. А в звездолетах его гордость — фарсаны, завоеватели Вселенной…

Я рассмеялся над пышной картиной, нарисованной моим воображением. Но это был горький смех. Все же Вир-Виан отчасти добился своей цели: его фарсаны у меня на звездолете, и в их задачу входит завоевание планет. Но я сегодня принял твердое решение: буду бороться до конца. И уж во всяком случае не допущу, чтобы корабль с фарсанами совершил посадку на планету Голубую. Высадившись, они погубят молодую, неокрепшую цивилизацию. А в том, что на этой планете есть зачатки цивилизации, я сегодня окончательно убедился. В разрыве облаков я видел тот же город, расчерченный темными линиями улиц на квадраты. Я видел на улицах какие-то передвигающиеся темные точки. Вероятно, это разумные обитатели планеты.

Сегодня же, оставшись один в рубке внешней связи, послал на Зургану космограмму: “На корабле фарсаны. Ищу среди экипажа живых союзников. Приму все меры к ликвидации фарсанов. В случае неудачи не ждите возвращения. Тонри-Ро”.

21-й день 109-го года

Эры Братства Полюсов

Из кабины утренней свежести я сразу же зашел в рубку управления. За пультом, который беззвучно и дружелюбно подмигивал разноцветными огоньками, сидел Али-Ан.

Он внимательно всматривался в экран радиолокатора, на котором виднелись четкие контуры материков планеты Голубой.

— Да, экран маломощный, — сказал он, обернувшись ко мне. — Но скоро и здесь можно будет увидеть следы разумной жизни на планете.

Я спросил его о курсе корабля.

— Курс в плоскости эклиптики, — ответил он четким языком доклада. — Мы только что прошли орбиту самой отдаленной планеты.

— Вот как! Выходит, мы уже внутри планетной системы. Сейчас возможны встречи с кометами и метеоритами. Надо быть особенно осторожными. Передайте это Тари-Тау. И пусть он сейчас стихи слагает не за пультом управления, а у себя в каюте. А локатор теперь же переведите с ручного управления на автоматическое, на фиксацию метеоритов.

Рука Али-Ана потянулась к тумблеру переключения. На экране исчезло изображение Голубой. Локатор стал шарить в пространстве в поисках опасных метеоритов.

На экране появилась точка, отливающая тусклым светом.

— Вот и метеорит, — сказал я.

Мерцающая точка вначале металась в разные стороны, но вскоре замерла в центре экрана. Электронно-вычислительный мозг, соединенный с локатором, быстро определил массу и орбиту метеорита. Тот, видимо, был далеко в стороне, так как автопилот никак не реагировал на него и корабль не изменил курса.

— Удары мелких метеоритов корпус корабля выдержит, — рассуждал Али-Ан. — А большие встречаются здесь редко.

— Как знать, — возражал я, прислушиваясь к голосам, доносившимся из рубки внешней связи. Там находились Сэнди-Ски и Лари-Ла. Я зашел туда.

— Смотрите, капитан, — восторгался Лари-Ла. — Какая буйная зелень! Безбрежные моря зелени, целые океаны хлорофилла! А какие диковинные животные бродят там, под зелеными сводами! Скоро мы их увидим.

Такая ребяческая радость, такой восторг были написаны на его полном лице, что в эту минуту я нисколько не сомневался: он человек!

— Рад за вас, Лари, — улыбнулся я. — Для биолога эта планета — находка.

Сэнди-Ски встал и предложил мне свое место за экраном. Но я отказался, солгав при этом, что сейчас безраздельно увлечен научным трудом о звездах-цефеидах. Я ушел, мрачно поздравив себя с немалым успехом: я научился врать фарсану Сэнди-Ски без малейшей тени смущения.

22-й день 109-го года

Эры Братства Полюсов

Сегодня мне удалось около часа провести за экраном внешней связи в одиночестве, без омерзительного соседства фарсана Сэнди-Ски. Здесь у меня возникла счастливая мысль: передать свой дневник, записанный на кристалле, разумным обитателям планеты Голубой. Пусть он будет весточкой о моей родной Зургане. Наше путешествие, таким образом, пройдет не совсем бесцельно. Это на случай, если посадка на планету из-за фарсанов не состоится.

Наблюдая за Голубой, я задавал себе вопросы: смогут ли разумные обитатели этой планеты прочитать мой дневник? И каковы вообще эти обитатели? Как они выглядят? Быть может, они имеют самые неожиданные и безобразные формы, которые подействовали бы угнетающе на наше эстетическое чувство? Надо спросить об этом вечером Лари-Ла.

Присутствие на вечерах в кают-компании стало для меня неприятной обязанностью. Но я, надеюсь, искусно подавлял омерзение и даже вместе со всеми смеялся сегодня рассказу Лари-Ла. Рассказ был проникнут не подражаемым человеческим юмором. Но главное — в нем при описании нашей планеты присутствовали такие живые, чувственно-конкретные детали, что я обрадовался: человек! Но тут же подумал, что фарсан может черпать свои рассказы из юмористического дневника убитого биолога. А Лари-Ла был талантливым рассказчиком, умеющим повествовать живописно и красочно.

— Скажите, Лари, — спросил я, как только тот закончил свой рассказ, — как могут выглядеть разумные обитатели Голубой? Похожи они на нас или нет? Смогут ли они понять нас?

Улыбка сошла с лица Лари-Ла. Он стал серьезным.

— Я уже думал об этом, капитан. Конечно, данных, взятых с экрана квантового телескопа, маловато, но кое-какие выводы у меня уже есть. — Лари-Ла вытащил из кармана своего широкого экстравагантного костюма шкатулку. Он раскрыл ее и несколько хвастливо продемонстрировал всем кристалл с записью, пытаясь показать этим, что и для него настала увлекательная пора научных исследований. Я вглядывался в танцующие цветные знаки-буквы, стараясь запомнить почерк. У меня отличная зрительная память.

— Вот они, предположения и предварительные данные, — сказал Лари-Ла и, захлопнув шкатулку, продолжал поучительным тоном: — Мир животных планеты Голубой может поразить нас, когда мы высадимся, самыми неожиданными, самыми причудливыми формами. Таких зверей и птиц мы на Зургане и во сне не увидим. Однако закон наиболее целесообразного, наиболее адекватного приспособления к окружающей среде приводит к принципиально схожим формам разумных существ на планетах со схожими условиями. А что такое природа? Это огромная кибернетическая машина. В процессе своей эволюции она действует статически, по методу проб и ошибок, учитывая успешные и неудачные действия. Создавая в процессе эволюции мыслящий дух, орган своего самопознания, она стихийно, вслепую миллионы лет перебирает множество вариантов, стремясь найти для высших организмов наиболее рациональное решение, наиболее целесообразную форму. Все эти хвостатые, бегающие, прыгающие, ползающие, четвероногие, десятиногие и прочие животные — все это пробы и ошибки, неудачные варианты, так сказать, отходы производства. Высшая целесообразность развития узка. Она приводит, повторяю, на разных планетах Вселенной к принципиально схожим формам для носителей разума. И я думаю, что разумные обитатели планеты Голубой очень похожи на нас. Они такие же двуногие, с вертикальной походкой существа, как и мы с вами.

“Любопытно”, — думал я, слушая биолога. Но Лари-Ла не был бы подлинным Лари-Ла, если бы тут же не проявил своей несравненной иронии. Его убеждения не всегда выдерживали набегов его же собственного бесшабашного скептицизма. Усмехнувшись и отбросив докторальный тон, Лари-Ла начал говорить о том, что не исключена и другая возможность. И он обрисовал разумных обитателей иных планет в самых фантастических, удручающе безобразных формах. Но говорил он об этом несколько шутливо, иронически предположительно, в виде любопытного курьеза.

Как все это похоже на настоящего, на живого Лари-Ла!

Конечно, он не фарсан! Или, может быть, прав Вир-Виан, утверждающий, что он добьется абсолютной адекватности фарсана и человека?

Но почерк! Он поможет мне разрешить сомнения. Почерк человека исключительно индивидуален. Его невозможно подделать, особенно в наше время, когда широкое распространение получил такой тонкий, почти музыкальный инструмент для записей, как клавишный столик. Разные люди неодинаково нажимают на клавиши, по-разному вибрируют их удивительно чуткие пальцы. В огненно-танцующих знаках на кристалле, в их особом цветовом и ритмическом рисунке запечатлевается вся душа человека, весь диалектически-противоречивый строй его мыслей и переживаний. Скорее бы уйти в каюту… Вот, наконец, послышались звуки ночной мелодии.

В своей каюте я сразу подошел к библиотеке — ячейкам в стене, где хранились шкатулки с кристаллами. В разделе “Астробиология” я нашел шкатулку с надписью: “Лари-Ла. Высшие организмы Вселенной”.

Закрыв на минуту глаза, я до мельчайших подробностей, до тончайших оттенков вспомнил почерк, который видел сегодня. Затем открыл шкатулку.

В кристалле запламенели цветные знаки. И я словно увидел Лари-Ла — то серьезного, то шутливого, то иронически-бесшабашного Лари-Ла. Сначала я не нашел в почерках никакой разницы. Но, вглядываясь внимательней, я все же обнаружил едва заметное, но существенное отличие. В почерке сегодняшнего Лари-Ла не было какой-то певучести, всего многообразия чувств. Короче говоря, не было главного — души. Сердце сжалось у меня от этого открытия.

Нет, душу человека, как и его почерк, не подделать, не воссоздать никаким фарсанам. Слова Вир-Виана об абсолютной адекватности, идентичности человека и фарсана — это чепуха, это софизм антигуманиста.

Как тяжело признать, что Лари-Ла — фарсан, а не человек… Остается только Тари-Тау. Но спешить нельзя. Надо к нему присмотреться.

Тари-Тау! Милый юноша! Неужели мы остались только вдвоем?

Сначала я всматривался лишь в форму знаков, в почерк Лари-Ла. Но вот до сознания стал доходить и смысл отдельных фраз: “Природа, словно кибернетическая машина, действует по методу проб и ошибок… Отходы производства…”

Я рассмеялся. Вот откуда, оказывается, любопытные рассуждения фарсана о высших организмах Вселенной!

23-й день 109-го года

Эры Братства Полюсов

Жители планеты Голубой, если они сумеют прочитать мой дневник, будут, вероятно, в недоумении: кто же такие фарсаны? Несколько позже я подробно расскажу о фарсанах, о том, как они у нас появились.

Но сначала хочу рассказать собратьям по разуму о нашей родной планете.

Я подошел к ячейкам и стал искать кристалл, в котором были бы просто и сжато изложены сведения о Зургане. Наугад взял одну шкатулку: “Рой-Ронг”. Здесь записаны стихи Рой-Ронга — первого поэта Зурганы. Первого… Если Тари-Тау не фарсан, а живой человек, он затмит всех поэтов Зурганы. Я положил шкатулку обратно и взял другую. “Тонри-Ро” — прочел я и улыбнулся.

Здесь мои собственные стихи, записанные на кристалл еще в школе астронавтов. Стихи наивные, подражательные, но искренние.

Я раскрыл шкатулку и прочитал:

Мне снилось, что я в звездолете

В пространстве лечу и лечу.

Я летчик межзвездного флота,

Любой мне маршрут по плечу.

Передо мной словно распахнулся мир моей юности, мир, полный звуков, красок, света… Густой и прохладный парк около школы астронавтов. В перерыве между занятиями я и Сэнди-Ски, спасаясь от палящих лучей солнца, зашли под могучую крону гелиодендрона, тихо звеневшего широкими плотными листьями. Здесь я впервые прочитал свои стихи Сэнди-Ски. Тот в шутку предложил записать стихи на кристалл, а шкатулку всегда ставить рядом со шкатулкой Рой-Ронга…

Возникшее в моем воображении казалось настолько реальным, что я почувствовал запах мохнатой коры гелиодендрона, услышал свист ракетоплана, пролетевшего в чистом, без единого облачка небе. Именно в таких картинах я и решил показать разумным обитателям Голубой нашу планету. Это лучше, чем излагать сухие книжные сведения о Зургане. К тому же, вспоминая прекрасные дни моей юности, я хоть на короткое время забуду об окружающих меня фарсанах.

Но с чего начать? В памяти хорошо сохранились лишь отдельные, разрозненные моменты моей жизни на Зургане. И тут сам случай помог мне. В глубине той же ячейки, где хранились мои стихи, я нашел не совсем обычную шкатулку, изящную, голубую и без надписи. Аэнна-Виан… Самая красивая девушка Зурганы… Во время нашего последнего свидания она подарила мне эту шкатулку.

— Если ты в Космосе захочешь увидеть меня, — сказала она, — то две-три таблетки тебе не повредят.

В шкатулке лежали три белых шарика — таблетки приятных сновидений. Эти возбудители приятных сновидений получили широкое распространение на Южном полюсе Зурганы в эпоху заката древней империи шеронов. В наше время, в эпоху Братства Полюсов, таблетки применяются лишь по рекомендации врачей, да и то в редких случаях. Их принимают на ночь. Засыпая, надо думать о тех минутах своей жизни, продолжение которых хочешь увидеть во сне. Клетки головного мозга, на которых как бы записана память об этих минутах, возбуждаются. И во сне видишь все, что было, с изумительной логичностью и красочной яркостью.

24-й день 109-го года

Эры Братства Полюсов

Наконец-то я у себя в каюте. Первую половину дня вынужден был провести в обществе фарсанов — то в рубке управления, то перед экраном внешней связи.

В каюте я сразу же сел за клавишный столик, чтобы записать свой сон. Он был настолько конкретен и многозвучен, что я задаю вопрос: сон ли это? Я словно побывал на Зургане. Я страдал от знойного дыхания Великой пустыни, чувствовал приятную прохладу северных парков, видел людей, слышал их голоса…

Но сначала коротко о нашей планетной системе. Она не отличается разнообразием. Вокруг центрального светила, нашего солнца, вращаются всего три планеты. Самая ближняя к солнцу — Зирга, настоящее адское пекло. Атмосфера ее давно сорвана мощным потоком светового излучения. Зирга — мертвый раскаленный шар. Среди дышащих жаром гор сверкают озера расплавленного олова и свинца. На этой планете можно изжариться в самом термостойком скафандре. Лишь один Нанди-Нан, прославленный астронавт и крупнейший ученый, сумел однажды совершить посадку на теневой стороне Зирги.

Вторая планета — наша Зургана, колыбель разума и человеческой культуры. Ось ее вращения не имеет наклона к плоскости эклиптики. Поэтому у нас нет смены времен года. Зургана в шесть раз дальше от центральной звезды, чем Зирга. Но и здесь чувствуется могучее и жаркое дыхание яростно пылающего светила. Его жгучие лучи давно, еще на заре человечества, превратили обширную экваториальную часть в раскаленную пустыню. Зато на полюсах царит вечное лето с весело шумящей зеленью, с редкими грозами и дождями.

Тутус — самая отдаленная планета, полная противоположность Зирги. Солнце отсюда кажется не больше того шарика, который я проглотил вчера перед сном. Здесь вечные снега, голубые льды, тонкая и ядовитая атмосфера. Планета холодная и неуютная, но более удобная для освоения, чем Зирга. Здесь уже несколько лет существовали небольшие поселения зурган-добровольцев. Они добывали редкие на Зургане металлы. Одно время я — молодой, но уже опытный астролетчик — совершал регулярные рейсы между Тутусом и Зурганой, перевозя редкие металлы для строительства транспланетной дороги.

Проглотив вчера таблетку приятных сновидений, я улегся в постель и стал вспоминать свой последний рейс на Тутус. Ибо день возвращения на Зургану из этого рейса был для меня счастливым днем.

Мой планетолет, задрав в фиолетовое небо тускло поблескивающий нос, стоял на ровной площадке небольшого космодрома. В раскрытую пасть грузового отсека поселенцы затаскивали слитки. Дело продвигалось медленно: подъемные механизмы на этой насквозь прохваченной космическим холодом планете часто выходили из строя.

Около рабочих суетился начальник нашей экспедиции Данго-Дан, нерешительный, слабовольный и ворчливый пожилой человек.

— Не мешало бы побыстрее, ребята, — уговаривал он их.

В это время я, разминаясь после долгого сидения за пультом управления, с удовольствием бродил по льдистому берегу речки. Вместо воды здесь, дымясь, текла жидкая углекислота. Долго стоял около памятника Тутусу — первому астронавту из сулаков, погибшему здесь при посадке. В его честь и названа эта морозная планета.

Когда планетолет был загружен, Данго-Дан направился ко мне, и я услышал в наушниках его голос:

— Тонри-Ро! Хорошо, если бы ты, Тонри, поторопился. Строители транспланетной ждут материалы.

Весил я на этой планете раз в пять меньше, чем на Зургане. Поэтому быстро, в два — три приема, поднялся на площадку верхнего люка и стал ждать, когда неповоротливый Данго-Дан взберется ко мне.

Сняв скафандры, мы разместились в тесной каюте грузового планетолета. Я — у щита управления, Данго-Дан — сзади.

Планетолет легко оторвался от космодрома и быстро набрал скорость. Трасса Зургана-Тутус — была спокойной: ни метеоритов, ни комет. Я переключил планетолет на автоматическое управление и стал мечтать о первой межзвездной экспедиции, которая была приурочена к столетию Эры Братства Полюсов. Меня могли зачислить в экипаж звездолета. Ведь я ученый-астрофизик и второй пилот после Нанди-Нана. Я согласен быть на корабле кем угодно, хоть третьим, запасным пилотом. Возглавит экспедицию, конечно, Нанди-Нан.

Погруженный в мечты о межзвездной экспедиции, я чуть не упустил момент, когда надо было переходить на ручное управление. Почти весь экран локатора занимала Зургана — огромный полосатый шар. На полюсах находились благоустроенные космодромы. Оттуда металл на грузовых гелиопланах доставляли строителям.

— По-моему, сегодня лучше садиться на южный космодром. Оттуда ближе к дороге, — сказал Данго-Дан.

Но у меня появилась дерзкая мысль — совершить посадку в пустыне, прямо на пески, совсем близко от строительства.

Планетолет вошел в атмосферу и стал приближаться к пустыне. На экране возникли желтые волны песчаных барханов.

— Что ты делаешь? — забеспокоился Данго-Дан. — Не видишь разве, где космодром?

— Строители транспланетной ждут материалы, — повторил я его же слова.

— Не надо было этого делать, — умоляюще проговорил Данго-Дан, — разобьешь планетолет.

— Не бойтесь. Самое большее — слегка деформирую опоры.

— Не позволю своевольничать! — вдруг закричал он. В его голосе слышалось отчаяние.

Мне стало жаль его, но было уже поздно. Двигатели перешли на режим торможения. На экране замелькали барханы и многочисленные извилистые трещины. Их надо опасаться больше всего. Для посадки я выбрал самый пологий и мягкий бархан. Планетолет должен сесть на него, как на подушку. Нужен безошибочный расчет, чутье, вдохновение пилота, чтобы точно посадить планетолет в необычных условиях. И мои руки замелькали на щите управления среди многочисленных кнопок и верньеров.

Наконец опоры мягко вонзились в песок бархана. Двигатели заглохли. Планетолет слегка накренился, но по аварийным огонькам щита управления я видел, что даже опоры в полной исправности. Я ликовал.

Едва мы вышли на площадку верхнего люка, как на нас с визгом обрушился песчаный шквал. Данго-Дан встал сзади и, прикрывая глаза от пыли, с облегчением вздохнул:

— Повезло тебе, Тонри, с посадкой.

— Это не просто везение…

Но тут я заснул. Таблетка приятных сновидений, наконец, подействовала. Вернее, не заснул, а провалился в сон, как в яму. Заснул мгновенно и крепко.

Первое, что ощутил во сне, это песок. Он набивался в уши, в ноздри, противно хрустел на зубах. А сзади услышал облегченный вздох Данго-Дана:

— Повезло тебе, Тонри, с посадкой.

— Это не просто везение, а точный расчет, — несколько самоуверенно ответил я.

Спускаясь вниз, мы чувствовали жаркое дыхание пустыни. От раскаленных песков поднимался горячий воздух, сверху немилосердно-жгучим потоком лились солнечные лучи. Но песчаный шквал, к счастью, затих.

Мы увидели группу людей в серебристых комбинезонах. Они махали нам руками.

— Приглашают нас под купол дороги. Там прохладно, — пояснил Данго-Дан. — Идем туда.

Как я ни всматривался, никакого купола не видел. Заметив мое недоумение, Данго-Дан рассмеялся:

— Его и не увидишь. Он прозрачен, как воздух, — в словах Данго-Дана чувствовалась гордость энтузиаста транспланетной магистрали.

— Видишь вон там, — он показал рукой, — матово-белую полосу, прямую, как стрела? Это и есть основание дороги. Над ним прозрачный купол — тоннель из стеклозона. Вернее, два купола: внешний и внутренний. Когда дорога протянется от полюса к полюсу, из внутреннего купола выкачают воздух. В вакууме по белой гладкой полосе с огромной скоростью помчатся в электромагнитных полях скользящие поезда.

— Дешевле было бы обойтись воздушным транспортом.

Это замечание рассердило Данго-Дана.

— А пустыня? — недовольно спросил он. — Пустыня пусть, по-твоему, так и остается? Дорога — не только средство сообщения полюсов. Она нужна как первый этап для наступления на пустыню. Видишь по краям большие вогнутые чаши?

— Это верно, гелиостанции? — спросил я, вытирая пот с лица. Данго-Дан почти в три раза старше меня, но он не страдал от жары и шагал по раскаленным пескам довольно легко. “Привык он, что ли?” — с завистью думал я.

— Да, это гелиостанции. Для них-то мы и привезли редкие металлы. Гелиостанции превращают лучистую энергию жаркого экваториального светила в электрическую. А энергия нужна для синтеза воды и холодильных устройств. Вдоль дороги скоро зазеленеют сады и парки, появятся жилые дома. Это будет не просто дорога, а дорога-оазис.

Данго-Дан говорил, все более воодушевляясь. Я всегда любил слушать энтузиастов своего дела. Но сейчас изнемогал от жары, поэтому почувствовал большое облегчение, когда мы вошли под купол дороги. Здесь и в самом деле было прохладно.

— Стеклозон, — с восхищением проговорил Данго-Дан, постучав по куполу. — Он не пропускает жаркие инфракрасные лучи. Потому здесь и прохладно.

— Наши дома ведь тоже строятся из стеклозона?

— Из вспененного стеклозона, — поправил он. — Наши дома — это легкая пена стеклозона, на девяносто процентов состоящего из воздуха, вернее — из воздушных пузырьков. Кроме того, туда добавляются красящие вещества: голубые, зеленые, пепельно-серые. Но купол дороги делается из чистого и монолитного стеклозона. Эта дорога просуществует тысячелетия, и никакие песчаные бури не нанесут куполу ни малейших царапин…

— Я ведь специалист по стеклозону, — продолжал он. — И зачем я согласился стать начальником экспедиции на Тутус? Но нам так нужен был металл. Теперь откажусь от этого. Стеклозон! Перспективный строительный материал! Культура стекла — самая древняя. На нашей песчаной планете человек научился варить стекло раньше, чем металл. А стеклозон — это высшая ступень производства стекла. В сущности, это не стекло. Какое же это стекло, если оно прочнее всех металлов? Архитектурные и скульптурные ансамбли из стеклозона нетленны…

Данго-Дан разошелся. Он бы еще долго говорил, если бы ему не помешали. К нам подъехал большой гусеничный вездеход. Такие вездеходы, с кухней, душем и прочими удобствами, заменяют кочевникам-строителям жилые и служебные помещения.

Из кабины выскочила загоревшая почти до черноты девушка и крикнула нам:

— Вас вызывают к экрану всепланетной связи! — Подойдя ближе, она спросила:

— У вас авария? Или горючего не хватило?

— Какая там авария, — проворчал Данго-Дан. — Мальчишке захотелось отличиться — вот и все.

Девушка с любопытством посмотрела в мою сторону. Она узнала меня: изображения астронавтов часто показывают на экране всепланетной связи.

Я не заметил восхищения своим поступком. Более того, на ее губах дрогнула ироническая улыбка, когда она сказала:

— Вам предстоит, видимо, крупный разговор с самим председателем Совета Астронавтики. Нанди-Нан ждет вас обоих у экрана.

— Идем, Тонри, — вздохнул Данго-Дан.

— Идите один. Вы же начальник экспедиции.

Мне было неудобно перед Нанди-Наном за нарушение строгих правил космической навигации. Только сейчас я начал осознавать глупость своего лихачества.

Вздохнув еще раз, Данго-Дан нерешительно направился к вездеходу.

Вернулся он сияющий.

— Все в порядке, я уже не начальник экспедиции, — радостно объявил он. — Нанди-Нан больше всего расспрашивал о тебе. Он ждет тебя в Совете Астронавтики, хочет лично побеседовать.

Настроение у меня совсем упало. Я вышел из прохладного купола в опаляющий зной пустыни.

Подошел к одноместному гелиоплану и с удовольствием положил руки на его приятно-холодноватый корпус. Покрытые полупроводником корпус и крылья не накалялись и не отражали тепло. Наоборот, они почти без остатка поглощали лучистую энергию и превращали ее в электрическую. На этой даровой энергии гелиоплан летал по воздуху, раскинув свои широкие крылья.

Одной ногой я уже забрался в кабину, но кибернетический пилот, вмонтированный в пульт управления, бесстрастным голосом доложил:

— Энергии всего на пятьдесят лиг.

Это означало, что гелиоплан после недавнего полета не успел накопить в аккумуляторах достаточно энергии. Пришлось снова идти по горячим пескам. К счастью, одноместных гелиопланов было много. Киберпилот соседней машины металлически отчеканил:

— Энергии на тысячу лиг.

“С избытком хватит”, — думал я, усаживаясь в мягкое кресло. Прозрачный колпак кабины захлопнулся.

— Куда? — спросил киберпилот.

— В Совет Астронавтики, — ответил я. Меня так разморило, что не хотелось самому вести машину. Доверился автомату, чего я вообще-то не любил.

Гелиоплан легко и бесшумно взлетел и, набирая высоту, взял направление на Северный полюс. На большой высоте воздух был прохладней, и мне захотелось впустить в кабину струю свежего ветра. На мою попытку открыть колпак киберпилот предупредил:

— Сейчас не рекомендуется этого делать. Разогревшись в пустыне, вы можете простудиться.

— Подумаешь, какая забота, — с неудовольствием проговорил я.

Но автомат был прав, и я не стал открывать колпак. Не хватало еще, чтобы к Нанди-Нану явился законченный космический разбойник с осипшим голосом.

Через два часа внизу зазеленели поля, сады и парки Северного полюса, заискрились реки и водоемы. Вдали, среди высоких раскидистых гелиодендронов и вечно-цветущих кустов, засверкали купола и шпили Зурганоры — столицы Зурганы.

Гелиоплан пошел на снижение и вскоре плавно приземлился около Дворца астронавтов — величественного голубого здания, всеми своими легкими, воздушными линиями устремленного ввысь. Архитектор придал ему форму звездолета, каким представляли его себе писатели и художники-фантасты. Дворец, напоминающий космический корабль в момент старта, хорошо отражает мечту человечества о звездных полетах.

Во Дворце я узнал, что Нанди-Нан находится в галактическом зале. Я вошел в зал и словно очутился в Космосе. В темноте сверкала мириадами звезд наша Галак тика. На фоне светлой туманности вырисовывался четкий профиль Нанди-Нана.

Вспыхнул свет, и зал приобрел обычный вид. Нанди-Нан направился к клавишному столику, чтобы сделать какую-то запись. Нанди-Нан, как и Данго-Дан, давно и ерешагнул за средний возраст. Но какая разница! В противоположность располневшему и нерешительному Данго Дану, Нанди-Нан сухощав, строен, энергичен в движениях.

— Ага, лихач! — засмеялся он, увидев меня. — Космический авантюрист!

Я с облегчением заметил, что, несмотря на несмешливые слова, Нанди-Нан улыбался дружелюбно.

— Ну-ка, расскажи, как ты ухарски посадил в пустыне грузовой планетолет.

Не дослушав до конца, Нанди-Нан строго осведомился:

— Ты был уверен в успехе или рисковал?

— Абсолютно уверен.

— Я так и предполагал. Узнаю себя, когда я был таким же молодым. Все же ты нарушил правила навигации, и многие предполагали от имени Совета Астронавтики выразить тебе порицание. Но я отстоял тебя.

Помолчав немного, он внимательно посмотрел на меня и предложил:

— Давай сядем и поговорим.

Мы уселись в кресла друг против друга.

— Ты не догадываешься, зачем я тебя вызвал?

— Сейчас нет. До этого думал…

— Знаю, о чем ты думал. Но речь сейчас не о том. За время твоего отсутствия произошло несколько важных и, думаю, очень приятных для тебя событий. Начну с менее важного. Круг арханов рассмотрел твою работу по астрофизике и нашел ее хоть и незаконченной, но очень перспективной и оригинальной. Твои смелые поиски в области переменных звезд получили всеобщее признание, и Круг арханов избрал тебя членом Всепланетного Круга ученых.

— Если это менее важное событие, то что же дальше! — воскликнул я.

— А дальше то, что Круг арханов совместно с Советом Астронавтики определил состав будущей межзвездной экспедиции.

— И я назначен вторым пилотом?.. — от волнения я даже привстал с кресла.

— Ты назначен первым пилотом, капитаном корабля, начальником экспедиции.

Я был до того ошеломлен, что долго не мог вымолвить ни слова.

— А как же… А как же вы? — наконец спросил я.

— Я слишком стар. То есть не то, чтобы очень уж стар. Летать еще могу и буду летать в пределах системы. Но для межзвездной экспедиции не гожусь. Она продлится много лет, и нужны самые молодые. На Зургану должны вернуться не дряхлые старики, а люди в зрелом, цветущем возрасте.

— Ну, и чтобы окончательно добить тебя, — усмехнулся Нанди-Нан, — скажу еще одно: в экспедицию зачислен твой друг планетолог Сэнди-Ски.

Это было уже слишком для одного дня. Я буквально онемел от счастья.

— Вижу, что на сегодня хватит, — засмеялся Нанди-Нан и, положив руку на мое плечо, добавил: — Рад за тебя. Обо всем подробней поговорим в следующий раз. А сейчас иди отдыхать.

Я вышел из Дворца Астронавтов и бросился к гелиоплану. Но его не оказалось на месте. Кто-то уже улетел на нем. Однако я быстро нашел другую машину.

— Куда? — спросил киберпилот, едва я уселся в кабине.

— Домой! — воскликнул я.

— Где ваш дом? — сухо и, как мне показалось, недружелюбно спросил киберпилот. Можно было показать на карте щита управления точку, где надо совершить посадку. Но я всегда недолюбливал автоматику, слишком уж подделывающуюся под человека. К тому же от переполнявшего меня счастья хотелось двигаться, что-то делать. Я отключил киберпилота и взялся за штурвал.

Поднявшись в небо, я сделал круг над Зурганорой. Прекрасные голубые арки, серые, под цвет гранита, набережные и лестницы, разноцветные, но простые и удобные жилые дома — все сделано из пеностеклозона, о котором с таким увлечением рассказывал Данго-Дан, из материала, который прочнее стали и легок, как кружева. А дворцы! Создавая их, архитекторы вложили все свое мастерство и вдохновение. Каждый дворец — это оригинальное, неповторимое произведение искусства.

Я любил Зурганору…

Повернув штурвал, я направил гелиоплан домой, вдоль темной ленты гелиодороги. Дорога эта, как и корпус гелиоплана, покрыта полупроводниковым слоем, жадно впитывающим лучи, льющиеся сверху мощным золотым потоком. На гелиодороге я заметил под тентами людей. Странные люди! Видимо, они не очень спешили, если пользовались дорогой, движущейся не быстрее бегуна. Я всегда предпочитал более современные способы передвижения: гелиопланы и ракетопланы.

Поднявшись выше, я открыл верх кабины и полетел с максимальной скоростью, опьяняющей и захватывающей дух.

Внизу проносились поля, сельскохозяйственные постройки, плодоносные сады и заводы со светлыми, как оранжереи, цехами. А вот большая огороженная и тщательно охраняемая территория самой мощной на планете аннигиляционной энергостанции. На меня она производит гнетущее впечатление. Видимо, потому, что там во время опасного эксперимента погиб мой отец. Сверху я видел отдельные неземные сооружения энергостанции. Там, глубоко под землей, стоит несмолкаемый грозный шум гигантских турбин.

Показалась Тиара — город, в котором я живу. Тиара — это скорее не город, а буйно зеленеющий парк с редкими вкраплениями многоцветных домов и дворцов. Я посадил машину около моего дома на открытой, незатененной площадке, где гелиоплан мог бы накапливать солнечную энергию. В саду собирал плоды покорный и неутомимый кибернетический слуга, похожий на вертикально поставленного огромного муравья.

— Гок! — позвал я его.

Гок проворно подбежал ко мне на своих гибких ногах-сочленениях.

— Где мама? — спросил я.

— На аннигиляционной энергостанции. Вернется не скоро.

Значит, снова под землей, на гигантской фабрике энергии. Работая в экспериментальном цехе, она старается заменить отца.

Я направился в свою комнату. Только сейчас я почувствовал усталость. Слипались глаза, хотелось спать.

Слуга послушно плелся сзади. Он вызывал во мне безотчетную неприязнь, словно живое существо. Мать же, наоборот, любила часами беседовать с ним.

Гок — последнее слово малой, так называемой, домашней кибернетики. По своей универсальности он не уступает огромным электронным “думающим” машинам, построенным по старинке — на полупроводниках. Его толстое муравьиное брюхо, до отказа напичканное миллионами микроэлементов, — бездонное хранилище знаний. Гок способен производить с молниеносной быстротой сложнейшие вычисления. Без него я запутался бы в черновых расчетах, и моя работа по астрофизике затянулась бы на десятки лет. Но — странное дело! — чем больше я нуждался в нем, тем неприятнее он мне становился.

В комнате было светло, как на улице. За прозрачными стенами гнулись под свежеющим ветром деревья. Скоро, видимо, будет дождь.

— А вчера мама была дома? — спросил я, раздеваясь.

— Да. Вчера мы вычисляли коэффициент аннигилируемой меди.

— Меди?

— Да, меди. Архан с Южного полюса Ронти-Рот и несколько ученых-северян выдвинули предположение, что медь с успехом можно использовать в наших аннигиляционных станциях. Я же считаю, что медь скоро вытеснит более дорогую ртуть и антиртуть.

И откуда только Гок знает все эти новости? Мне захотелось посадить в лужу этого тупицу-всезнайку.

— Вчера Круг арханов составил список членов межзвездной экспедиции, — сказал я. — Кого, по-твоему, назначили начальником экспедиции? Ну-ка, сообрази, пошевели своими железными мозгами.

— Конечно, Нанди-Нана.

— Вот ты и ошибся. Назначили меня.

— Не может быть. Потому что…

— Ну ладно, хватит! — прервал я его. — Хочу спать.

Слуга знал мою привычку спать под открытым небом. Он быстро проковылял к стене и нажал кнопку. Стены потемнели. Надо мной раскинулся купол искусственного темно-фиолетового неба, усыпанного огненной звездной пылью. Беззвучно заработали невидимые вентиляторы. Легкими порывами подул свежий ночной ветер.

Я повалился на постель и мгновенно заснул. Проснулся от шума, доносившегося со стороны экрана всепланетной связи. Не открывая глаз, я прислушался. Там происходила какая-то перебранка. “Кто мог быть на экране? — гадал я. — Сэнди-Ски! Ну конечно, он! Только он мог так сочно выражаться”. Гок что-то пытался ему объяснить. На это вспыльчивый планетолог разразился градом проклятий.

Я слегка приоткрыл один глаз и увидел забавную сцену. На светящемся экране — сердитое лицо моего друга, его густые брови грозно хмурились. Перед экраном, облитый призрачным светом, стоял Гок и однообразно тянул:

— Он спит всего три часа. Не стану его будить.

— Молчи, дурак! — стараясь сдержаться, говорил Сэнди-Ски. — Он срочно нужен.

— Но поймите, он вернулся из межпланетного полета…

— Но-но, болван, железная побрякушка, ты еще учить меня вздумал!

Рассмеявшись, я вскочил, подбежал к экрану и оттолкнул Гока. Тот отлетел в сторону, едва удержав равновесие.

— Так его, хама, — злорадствовал Сэнди-Ски. — Эо, Тонри!

— Эо! — приветствовал я его. — В чем дело?

— Ты разве не знаешь? Сейчас загорится огонь над Шаровым Дворцом знаний. Я жду тебя у Дворца.

Огонь над Дворцом знаний означал, что там собрался Всепланетный Круг ученых, обсуждающих какую-нибудь важную проблему.

“Почему Нанди-Нан ничего не сказал об этом? — думал я. — Видимо, хотел, чтобы я хорошо отдохнул”.

Я быстро оделся и выскочил на улицу.

Через час я был в Зурганоре.

Шаровой Дворец — своеобразное здание. Это гигантский сиреневый шар, находящийся на большой высоте. Создается впечатление, что шар ничем не связан с поверхностью планеты и свободно парит над столицей Зурганы, купаясь в синеве неба. Но на самом деле он неподвижен и стоит на очень высоких и совершенно прозрачных стеклозонных колоннах.

Я посадил гелиоплан на свободную площадку. Под колоннами Дворца меня ждал Сэнди-Ски.

— Какие вопросы обсуждаются на Круге? — спросил я его.

— Ты даже этого не знаешь? — засмеялся он. — Ты совсем одичал за время межпланетного полета. Вопрос один — генеральное наступление на пустыню. Пойдем скорее, мы и так опоздали.

На прозрачном эскалаторе мы поднялись на головокружительную высоту и встали на площадке перед входом во Дворец. Отсюда, с высоты полета гелиоплана, была видна вся столица Зурганы. Мы вошли внутрь, в гигантский круглый зал. Он напоминал сейчас огромную чашу, наполненную цветами, — так праздничны были одежды присутствующих.

В центре чащи, на возвышении, образуя круг, расположились арханы — самые выдающиеся ученые. Поэтому высший совет ученых планеты так и называется — Круг арханов.

Мы с Сэнди-Ски прошли в свой сектор астронавтики и уселись на свободные места. Здесь были знакомые мне астрофизики, астробиологи, планетологи, астронавты.

— Имеется два основных проекта освоения Великой Экваториальной пустыни, — услышал я голос одного из арханов. — Первый проект вы сейчас увидите.

Погас свет. Огромный полупрозрачный светло-сиреневый купол зала стал темнеть, приняв темно-фиолетовый цвет ночного неба. На нем зажглись искусственные звезды.

И вдруг в темноте, в центре зала, возник большой полосатый шар — макет нашей планеты.

— Последнее слово инженеров-оптиков, — шепнул мне Сэнди-Ски.

Это был изумительный макет Зурганы — в точности такой планеты, какую я не раз видел в Космосе со своего планетолета. На полюсах — зеленые шапки с правильными линиями гелиодорог и аллей, с квадратами и овалами парков и водоемов. Зеленые шапки-оазисы отделялись от пустыни узкими серовато-бурыми полосами. Здесь растительная жизнь в виде желтой травы и безлистного кустарника отчаянно боролась с песками и жаром пустыни. Три четверти поверхности занимал широкий желтый пояс Великой Экваториальной пустыни. Безжизненный край, край визжащих бурь и смерчей. А вот и транспланетная магистраль, для которой я недавно доставлял редкие металлы. Правда, здесь, на макете, она была изображена уже готовой. Примыкая к магистрали, протянулись с Севера на Юг полосы зеленых насаждений. “Дорога-оазис”, — вспомнились мне слова Данго-Дана. По меридиану, параллельно первой магистрали, появилась вторая, третья… Десятка два магистралей-оазисов. Они соединились темными лентами гелиодорог — солнечной энергии на экваторе хоть отбавляй. В пустыне появились сверкающие квадраты водоемов, первые города. И вот вся планета была расчерчена парками и аллеями, гелиодорогами и каналами. Она напоминала гигантский чертеж. У меня вызвала досаду эта математически правильная, геометрически расчерченная планета.

Сэнди-Ски сердито хмурил брови.

— Нравится? — спросил я его.

— Чертова скука, — ответил он.

Такое же мнение, хотя и не так энергично, высказали многие участники Круга, когда в зале снова вспыхнул свет.

— Что мы сейчас видели? Бедную, израненную планету! — с горечью воскликнул Рут-Стренг из сектора биологии. — Планету, изрезанную на куски аллеями, исхлестанную гелиодорогами. Человек на такой планете окончательно оторвется от природы, породившей его. Нет, с таким проектом согласиться нельзя.

Рут-Стренг ушел с трибуны под одобрительный шум зала. На трибуне появился архан Грон-Гро, высокий, еще сравнительно молодой человек. Он поднял обе руки, призывая к тишине.

— Еще в эпоху классового разобщения и вражды полюсов, — начал он, — высказывалась правильная мысль о том, что человек не может быть по-настоящему свободным, радостным и духовно богатым, если он смотрит на природу чисто утилитарно, потребительски. Переделывая мир, человек соответственно переделывает и себя. Вот почему мы должны относиться к природе как к источнику радости и эстетической ценности. Автор проекта не очень оригинален. Он просто распространил на всю планету то, что имеется сейчас на полюсах. Но уже давно сложилось мнение, что цивилизация наша приобретает неверный, слишком утилитарный, слишком технический характер. Мне по душе другой проект, который вы сейчас увидите.

В зале погас снова свет. И снова в космическом пространстве, искусно созданном инженерами-оптиками, кружился огромный полосатый шар Зурганы. По меридианам пролегли транспланетные магистрали-оазисы. Они так же, как и в первом проекте, соединялись лентами гелиодорог с поселками по обе стороны. Но вместо аллей и геометрически правильных водоемов и каналов на планете зазеленели огромные массивы возрожденных древних лесов. Это были настоящие джунгли, края непуганых птиц и зверей, заповедные места с крутыми горами, с извилистыми реками, со звенящими водопадами. Мир предстал перед нами непостижимо разнообразным — могучим, буйно зеленым, радостно шумящим…

— Вот это я понимаю! — восторгался Сэнди-Ски. — То, что надо здоровому человеку. Согласен?

— Да, согласен… — пробормотал я. Мне было сейчас не до разговоров. Словно завороженный, я смотрел в соседний, гуманитарный сектор. Там сидела девушка своеобразной красоты. Я видел четкий, прекрасный профиль, густую волну темных волос, чуть скрывавших загорелую, словно выточенную из бронзы шею. Это была типичная представительница расы шеронов, расы, которая всегда боготворила женскую красоту. Но не красота ее поразила меня: я встречал не менее миловидных девушек, и ни одна из них не взволновала меня, не затронула мою душу и сердце. А эта!.. Девушка была не просто красивой. Лицо ее — музыка, запечатленная в человеческих чертах.

Девушка, словно почувствовав пристальный взгляд, посмотрела в мою сторону. По ее лицу скользнула грустно-ироническая улыбка.

Я отвернулся и стал смотреть на трибуну, стараясь вникнуть в смысл выступлений.

— Человек должен взаимодействовать с естественной средой обитания на условиях, адекватных его сущности, его гуманистической сущности, — говорил один из рядовых членов Круга. Выражался он слишком мудрено. Видимо, такой же новичок здесь, как и мы с Сэнди-Ски.

В противоположность ему речь архана Нанди-Нана, выступившего следующим, отличалась простотой и образностью.

— Второй проект не лишен частных недостатков, но в целом он мудр и дальновиден. Автор его правильно подчеркивает, что живая, первозданная природа, в лоне которой появился человек, необходима нам, как воздух. С детства человек испытывает ее благотворное влияние. Ребенок, изумленно уставившийся на жука, ползущего по зеленой качающейся травинке, полюбит живую природу, найдет в ней что-то бесконечно ценное и доброе. Природа в большей степени, чем искусство, формирует гуманиста.

— Мы овладели ядерной энергией, — продолжал Нанди-Нан, — наши ученые проникли в тайну самой могущественной энергии — энергии всемирного тяготения. И я считаю позором, что столь высокая цивилизация до сих пор терпит у себя на планете громадный безжизненный край раскаленных песков. Правда, наша планета не так густо населена. Но это может служить отчасти объяснением, но никак не оправданием.

Мне всегда нравился Нанди-Нан, и взгляды его я полностью разделял. Стройный и сухощавый, он стоял на трибуне и говорил вдохновенно и темпераментно. Но сейчас я слушал его невнимательно. Мои мысли были заняты иным, и я снова то и дело смотрел в сторону гуманитарного сектора. В это время девушка повернулась к соседке и что-то шептала ей, мягко жестикулируя. Меня поразила естественная грация ее движений, высокая культура каждого жеста, свойственная нашим знаменитым танцовщицам. “Но кто она? — гадал я. — Может быть, действительно танцовщица? Или поэтесса?”

Я словно сквозь сон слышал разгоревшиеся споры, гул голосов в зале. И вдруг наступила тишина. Я невольно взглянул на трибуну. На ее возвышение, не спеша, поднимался архан Вир-Виан — выдающийся ученый и тонкий экспериментатор, личность почти легендарная. Он был из тех немногих шеронов, которые высокомерно, неприязненно относились к новому, гармоничному строю, установившемуся на всей планете.

Выступал Вир-Виан очень редко. Большей частью он молчал, угрюмо и отчужденно глядя в зал. Его редкие и короткие выступления выслушивались в глубокой тишине, ибо они всегда поражали новизной, неожиданностью научных и философских концепций. Но на этот раз он выступил с большой программной речью.

Изложить сегодня ту речь не успею. На наших корабельных часах вечер, и фарсаны уже собрались в кают-компании, дожидаясь меня. К тому же сильно разболелось плечо. Ушиб я его при обстоятельствах, которые нарушили мой сон и чуть не привели к гибели всего корабля. Об этом стоит упомянуть, но уже после того, как целиком опишу свой сон.

26-й день 109-го года

Эры Братства Полюсов

Пусть не думает неведомый читатель, что моя жизнь на корабле — это приятная оргия воображения, этакое сладостное погружение в мир воспоминаний. Ничего подобного! Я ни на минуту не забываю о фарсанах. Раздираемый мучительными сомнениями, присматриваюсь к Тари-Тау. Кто он? Фарсан или человек?

Вчера ни строчки не записал в своем дневнике. Весь день вместе с фарсанами проверял все системы звездолета, приводил в порядок корабельное хозяйство. Но об этом потом. Сначала о программной речи Вир-Виана, которая объяснит социально-философские предпосылки появления фарсанов.

Итак, в зале царила непривычная тишина. На трибуне — Вир-Виан. Как все шероны, он был высок и строен. Однако его лицо нельзя назвать красивым в обыденном понимании этого слова. Мощно вылепленное, оно было даже грубым, но патетично вдохновенным и поражало своей духовной силой.

— Общественный труд, борьба за существование и природа — вот три фактора, сформировавшие человека, — начал Вир-Виан своим звучным голосом. — Здесь правильно говорили о том, что для гармонического воспитания человека необходима новая, первозданная природа, развивающаяся по своим внутренним законам, а не природа выутюженная, математически расчерченная. Но спасет ли человечество от биологического и духовного вырождения одна природа? Нет, не спасет. Как ни важна природа, но она фактор второстепенный. На ваших лицах я вижу удивление: о каком это вырождении я говорю?..

И Вир-Виан перечислил признаки начавшегося, по его мнению, биологического и духовного угасания. Он представил перед нашими изумленными взорами карикатурно искаженный образ современного человека — с механизированными и нивелированными чувствами, неспособного к психологическим нюансам и сложному мышлению. Процесс вырождения особенно нагляден, по его мнению, в искусстве, которое является зеркалом человечества.

— Почему, — спрашивал он, — нынешний человек отвергает великолепную поэзию прошлых веков, монументальное искусство шеронов — искусство тонких интеллектуальных раздумий и переживаний? Да потому, что человек перестает понимать его. Оно, дескать, устарело. И начались поиски какого-то современного стиля, рассчитанного на стандартизацию человеческих чувств. Процесс “обесчеловечения” искусства особенно заметен в таком популярном среди юношества жанре, как научная фантастика, которая все более и более превращается из философского человековедения в машиноведение.

— На наших глазах, — говорил Вир-Виан, повышая голос, — происходит необратимый процесс машинизации человека и очеловечения машины, процесс тем более опасный и коварный, что он происходит постепенно и незаметно.

Вир-Виан нарисовал перед нами мрачную картину грядущего упадка. Человек постепенно упрощается, его духовный мир в будущем царстве покоя и сытости стандартизируется. Между тем ученые, работая по инерции, будут еще некоторое время обеспечивать научно-технический прогресс, темпы которого станут все более и более замедляться. Появятся совершеннейшие кибернетические устройства. Со временем эти умные машины превзойдут человека с его упрощенным духовным миром. Они возьмут на себя не только черновой, утилитарный умственный труд, но и отчасти труд творческий. Однако процесс совершенствования кибернетической аппаратуры не будет бесконечным. Даже самых выдающихся ученых грядущего затянет неудержимый поток всеобщей деградации. Ученые сами попадут в духовное рабство к машинам. Кибернетические устройства, не руководимые человеком, будут повторять одни и те же мыслительные и производственные операции, обеспечивая человечеству изобилие материальных и даже так называемых духовных благ. Наступит царство застоя.

— Духовная жизнь на Зургане замрет, — говорит Вир-Виан. — Научно-технический прогресс прекратится.

— Чепуха! — раздался в тишине чей-то звонкий голос.

Поднялся невообразимый шум. Все старались перекричать друг друга. Сэнди-Ски что-то сказал мне, но я не расслышал. Вир-Виан, сумрачно усмехаясь, с ироническим любопытством смотрел на расшумевшихся людей.

Вдруг в секторе ядерной физики поднялся, удивив всех огромным ростом, худой и лысый шерон. Он был так же стар, как и Вир-Виан, и помнил, наверное, эпоху господства своей расы. Громовым голосом, неожиданным для его тощего тела, он прокричал:

— Дайте человеку выступить! Вир-Виан говорит жестокую правду.

Его поддержал другой шерон, помоложе, из сектора биологии.

Наконец все успокоились. Снова наступила тишина.

— Не думайте, что я предсказываю царство омерзительного вырождения, царство обжорства и разврата, — спокойно продолжал Вир-Виан. — Это будет в общем-то сносный век. Это будет золотой век человечества, но век изнеженный и, в сущности, угасающий. Обессиленное человечество станет марионеткой в руках природы, не будет в состоянии бороться с неизбежными космическими катастрофами. Настает час расплаты, час трагической гибели цивилизации.

Вир-Виан подробно объяснил одну, наиболее вероятную по его мнению, причину космической гибели человечества. Всем известен, говорил он, эффект красного смещения. Свет от далеких галактик приходит к нам смещенным в красную сторону спектра. И чем дальше галактики, тем более смещенным приходит к нам свет. Объясняется это тем, что галактики расширяются от некоего центра, разлетаются с огромными скоростями. Мы живем в пульсирующей области бесконечной Вселенной. Мы живем в благоприятную для органической жизни эпоху красного смещения, эпоху разлета галактик. Но в будущем, через десять-двадцать миллиардов лет, эпоха красного смещения постепенно сменится эпохой фиолетового смещения, эпохой всевозрастающего сжатия галактик. Степень ультрафиолетовой радиации неизмеримо возрастет. Одного этого достаточно, чтобы испепелить, уничтожить органическую жизнь. Кроме того, сжатие галактик будет сопровождаться грандиозными космическими катастрофами.

— Человечество неизбежно погибнет в вихре враждебных космических сил! — воскликнул Вир-Виан, патетически потрясая обеими руками. — Не такова ли судьба других высоких цивилизаций, возникших задолго до нас? Я утверждаю: именно такова!

— Вселенная вечна и бесконечна, — говорил он. — В ней множество миров, населенных разумными существами. И естественно предположить, что рост всепланетного, а затем космического могущества мыслящих существ так же вечен и бесконечен.

— Но где же следы этой вечно растущей мощи разумных существ? — спрашивал он. — Где новые солнца, зажженные ими, где следы переустройства галактик? Нет их! Тысячи лет наблюдают астрономы Зурганы за звездами, на миллионы световых лет проникли они своим взглядом вглубь мироздания и нигде не обнаружили ни малейших следов космической деятельности мыслящего духа.

— Почему? — спрашивал Вир-Виан. И отвечал: — Потому, что разум на других населенных планетах угасает, не успев разгореться во всю мощь. Носители разума становятся жалкими игрушками, марионетками в руках враждебных космических сил. Весь блеск расцветающих цивилизаций, все достижения разума неизбежно гибнут, бесследно исчезают в огромном огненном водовороте Вселенной.

Я посмотрел вокруг. Все слушали внимательно. Многие новички, вроде нас с Сэнди-Ски, были захвачены яркой речью Вир-Виана. Однако на лицах большинства присутствующих выражалось недоумение. Нанди-Нан и некоторые другие арханы воспринимали социально-космические идеи своего коллеги со снисходительной улыбкой.

В гуманитарном секторе я, конечно, снова отыскал взглядом незнакомку, поразившую меня своей необычной красотой. И первое, что бросилось в глаза, — сосредоточенность и грусть, с которой она слушала Вир-Виана. Легкий налет печали на ее лице еще больше подчеркивал одухотворенность и нешаблонность ее красоты. Но почему она так грустна?

— Знаешь, кто это? — вдруг услышал я голос Сэнди-Ски.

— О ком ты говоришь, не понимаю.

Я поглядел на Сэнди-Ски и увидел в его глазах озорные, дружелюбно-насмешливые огоньки.

— Не притворяйся. Я ведь все вижу.

— Ну, говори уж, если начал.

— Она работает сейчас в археологической партии на раскопках погибшего фарсанского города, недалеко от острова Астронавтов. Как и большинство, она имеет несколько специальностей: историк, археолог, палеонтолог и еще что-то в этом роде.

— А как ее имя?

— Аэнна-Виан, дочь Вир-Виана.

Вот оно что! Теперь мне стало понятно, почему она слушала Вир-Виана с таким серьезным и чуть грустным вниманием.

Между тем Вир-Виан продолжал развивать свои космические теории. Представим себе, говорил он, некую воображаемую точку в Космосе. С этой точки мы наблюдаем за бесконечной Вселенной бесконечно долгое время. И что мы видим? Вот за многие миллиарды веков до нас возникла жизнь в разных уголках Вселенной. На отдельных планетах вспыхнули светильники разума. Разум на этих планетах выковывался и совершенствовался в борьбе, и только в борьбе. Сначала в звериной, ожесточенной борьбе за существование, в борьбе с голодом. Затем в борьбе различных племен и общественных групп. И, наконец, в борьбе за полное изобилие благ.

Цивилизация на тех далеких во времени планетах достигла такого же сравнительно уровня, как сейчас на нашей Зургане. Разумные обитатели этих планет, объединившись, достигнув изобилия, встали на шаблонный путь развития. Ибо этот исторический путь, казалось бы самый естественный, легко напрашивающийся в логичный, — путь всеобщего равенства, дружбы, космического братства. Но это ошибочный путь — путь отказа от всякой борьбы.

Правда, оставался еще один вид борьбы — борьба с природой в планетарном масштабе. На одних планетах это было освоение жарких пустынь, как у нас, на других — борьба с холодом и льдами. Наконец, всякая борьба прекратилась. Разумным существам осталось только довольствоваться плодами своих прежних побед. Наступает царство застоя. Научно-технические достижения, явившиеся результатом предыдущей борьбы, открыли возможность межзвездных сообщений. Но для чего использовали эту возможность жители тех планет, вставшие на наш шаблонный и ошибочный путь развития? Для поисков новых и более грандиозных форм борьбы, чтобы предотвратить застой и вырождение? Нет! Они стали летать друг к другу с дружественными целями, для удовлетворения научной любознательности. Но и эта любознательность со временем увянет, ибо она не воодушевляется никакой необходимостью. Таким образом, даже межзвездные сообщения не спасут от застоя и вырождения. В состоянии постепенного угасания разумные обитатели многочисленных планет того неизмеримо далекого времени пребывали миллионы лет. Достигнув полного благополучия, они уже не стремились ни к чему, просто наслаждались, нежились в лучах собственных солнц — естественных или даже искусственно созданных ими. Но Вселенная не может все время находиться в метафизически-неподвижном, устойчивом состоянии. Вот мы видим со своей воображаемой точки, как стали намечаться качественные изменения, гигантские превращения одних форм материи и энергии в другие. Гибли целые галактики, возникали новые. Древние, но изнеженные цивилизации, эти крохотные водоворотики жизни, бесследно исчезали в огромном потоке рушащихся миров и галактик.

Вир-Виан на минуту умолк, оглядел зал и с удовлетворением увидел внимательные лица.

— Но вот Вселенная снова пришла в относительно устойчивое состояние, — продолжал он, — и снова в разных ее уголках вспыхнули огоньки разума, колеблемые ветром космических пространств. Но и эти огоньки погасли по тем же причинам. И так повторялось бесчисленное множество раз. Вот почему мыслящий дух ни на одной из планет не смог добиться вечного существования, вечного и бесконечного роста и могущества. Вот почему ученые Зурганы, проникнув взором в неизмеримые дали Вселенной, не обнаружили ни малейших следов гигантской космической деятельности творческого разума.

— И я с полной уверенностью утверждаю, — раздавался в тишине громкий голос Вир-Виана, временами принимавший трагическое звучание, — что и наша Зургана будет принадлежать к тому же бесчисленному сонму погибших миров. Можем ли мы допустить это? Нет, надо бороться. Перед нами, зурганами, стоит великая космическая цель: не дать погибнуть разуму на нашей планете, как бы далека ни была эта гибель. А для этого, не в пример предыдущим погибшим цивилизациям, мы должны возвеличить мыслящий дух, сделать разум равновеликим Космосу, способным успешно бороться с его гигантскими враждебными силами. Что нужно для этого? Борьба и господство. Борьба — враг застоя и вырождения. Господство — условие высшей культуры.

Кто-то звонко рассмеялся. В зале зашумели. Вир-Виан поднял руку. На его губах играла сумрачная и высокомерная усмешка. Когда немного стихло, Вир-Виан опустил руку и сказал:

— Я знал, что слова “борьба и господство” вызовут у вас ироническую реакцию. Вы, может быть, думаете, что я призываю к возрождению иерархического строя шеронов? Нет. Шеронат рухнул на моих глазах, когда я был еще подростком. Он погиб закономерно и безвозвратно. Но он сыграл великую прогрессивную роль в планетарном масштабе, создав на Зургане самую высокую духовную культуру. Чем обусловлен невиданный взлет шеронской культуры? Борьбой и господством. Стоит подумать, и вы поймете, что борьба и господство всегда были наивысшим законом прогресса. Вспомните хотя бы некоторые биологические законы. Когда древние животные поднимались ступенькой выше по великой эволюционной лестнице, когда они делали шаг на победном пути к человеческой мудрости? Быть может, в спокойные периоды их жизни? Нет! В такие периоды животные вырождались, в их клетках накапливались деградирующие признаки. И наоборот. В кризисные, революционные моменты жизни, когда в борьбе за существование требовалось проявить максимум физических и психических усилий, животные обретали свои лучшие боевые качества: силу и хитрость, ловкость и сообразительность. В клетках организма происходили благоприятные мутации, которые, накапливаясь, передавались потомству. Таков объективный закон природы, и он относится не только к животным, но и к человеку, и ко всему человеческому обществу.

Я вам напомню одну древнюю, но мудрую шеронскую легенду. Очень давно, говорится в легенде, когда на Зургане еще не было человека, бог предложил двум живым существам на выбор — в одной руке сытую и спокойную жизнь, а в другой — стремление к ней. Более проворное животное схватило сытую и спокойную жизнь и убежало с нею в лес. Оно так и осталось животным существом. Другому досталось стремление к сытости и благополучию. И оно со временем стало мыслящим существом — человеком.

И вот сейчас, накануне межзвездных сообщений, вы предлагаете человечеству сытую жизнь и космическое братство. Я с негодованием отвергаю это розовое благополучие, без потрясений и борьбы. Взамен я предлагаю стремление к высокой цели. Вечное и безраздельное торжество духа над материей — вот эта цель. В конечном счете она, может быть, и недостижима. Но ведь в данном случае важна не сама цель, а стремление к ней, стремление, которое неизбежно предполагает борьбу и господство во вселенском масштабе.

Мы сейчас на пороге межзвездных сообщений. За первым кораблем уйдут в Космос, к другим планетам новые, более совершенные. И мы должны использовать эту возможность для борьбы и господства на новом, космическом этапе. Все жители Зурганы станут космическими шеронами, то есть господами во вселенском масштабе и творцами гигантских духовных ценностей. Все населенные планеты Космоса — сначала ближние, а затем и дальние — должны быть завоеваны нами. Но мы не будем жителей покоренных планет истреблять или обращать в физическое рабство. Нет, пусть завоеванные цивилизации развиваются, но под нашим руководством. Это даст возможность нашему человечеству избежать биологического и духовного угасания. Ведь само ощущение власти над другими цивилизациями явится условием воспитания сильных и гармоничных чувств. Кроме того, каждая, даже не очень развитая, цивилизация обладает неведомыми научными и техническими достижениями. И мы можем все научные открытия и технические идеи собирать, накапливать здесь, на Зургане, в памятных машинах.

Но Зургана не должна быть простым хранилищем научной информации Вселенной. Нет, ученые Зурганы будут обобщать, синтезировать эту информацию, создавая новые науки, которые сделают нас еще более могущественными. В результате Зургана сможет успешно бороться с цивилизациями, достигшими самого высокого уровня развития. Это будет апофеоз космической борьбы. Вселенная станет содрогаться от грома сталкивающихся небесных тел, озаряться вспышками взрывающихся звезд и целых галактик. Эта великолепная борьба, стремление к высшему господству предотвратят застой, биологическое и духовное угасание. В буре и грохоте космической борьбы будет выковываться воля и совершенствоваться мощный разум зурган-шеронов, разум, равновеликий Вселенной. Зургане соберут из удаленных уголков Вселенной новую научно-техническую информацию. Творчески обобщенная, она сделает нас еще более могучими и сильными в дальнейшей борьбе. Зургане покорят новые и самые высокоразвитые планеты, приблизятся к сферам отдаленнейших солнц.

Так будет побеждена извечная жестокость Космоса, и светоч разума не погаснет никогда. Факел разума на Зургане будет пылать на всю Вселенную, озаряя космическую ночь, согревая своим теплом не только нас, но и другие, подчиненные цивилизации, предохраняя их от гибели. В этом я вижу величие и космоцентризм человека Зурганы. Некогда зыбкий мыслящий дух станет могучим, будет создавать новые миры и галактики, управлять Вселенной, увековечив свое торжество над гигантскими стихийными силами. А Зургана, наша родная планета, станет столицей Космоса, планетой…

— Планетой-диктатором, — насмешливо подсказал один из арханов.

— Согласен с моим ироничным оппонентом, — усмехнувшись, сказал Вир-Виан. — Но повторяю: диктатура не самоцель, а необходимое средство для достижения грандиозной и благородной цели. Эта цель — защитить жизнь от враждебных космических сил, возвеличить ум, увековечить торжество мыслящего духа над косной материей. Да, наша Зургана станет столицей Космоса и солнцем разума всей Вселенной.

На этом Вир-Виан закончил свою речь и стал медленно сходить с трибуны, всем своим видом выражая презрение к людям, которые не хотят его понять.

— Хау! — закричал вдруг тощий лысый шерон из сектора ядерной физики.

— Хау! — поддержал его еще один шерон.

Таким восклицанием у нас, на Зургане, выражается высшее одобрение. Но этих двух шеронов больше никто не поддержал. Напротив, послышались недовольные возгласы, все зашумели.

Нанди-Нан, взойдя на трибуну, поднял руку и долго успокаивал расходившихся участников Всепланетного Круга ученых. Когда наступила тишина, он выразил сожаление, что один из выдающихся ученых Зурганы так жестоко ошибается в своих социально-космических взглядах, в прогнозах на будущее. Только на основе дружбы и сотрудничества с разумными обитателями других миров, сказал Нанди-Нан, можно победить враждебные силы Космоса. Эту же мысль высказывали и другие участники Круга.

Обсуждение проектов освоения Великой Экваториальной пустыни под влиянием речи Вир-Виана отклонилось в сторону. Многие выступающие, сказав несколько слов по поводу проектов, начинали возражать Вир-Виану и забирались в дебри космической философии.

Всепланетный круг ученых затянулся, и все начали чувствовать усталость. Наконец, открылись двери и заработали радиально расположенные эскалаторы. По ним люди спускались вниз. Эскалаторы напоминали многоцветные, шумные, веселые водопады. В этом людском потоке я потерял из виду Аэнну-Виан.

Когда мы очутились внизу, под огромным голубым шаром Дворца, Сэнди-Ски сказал:

— Приходи через некоторое время в аллею гелиодендронов, там найдешь меня.

И затерялся в толпе. Меня удивило загадочное поведение друга.

Ослепительный диск солнца только что скрылся за горизонтом. Наступила самая чудесная пора на Зургане — вечер с приятным для глаз полусумраком, с ласкающей прохладой.

Люди не расходились по домам, и дискуссия, начатая там, в Шаровом Дворце, не прекращалась. В сущности, Всепланетный Круг послужил лишь началом обсуждения, и споры словно выплескивались из сиреневого шара наружу, вспыхивали с новой силой в многочисленных аллеях и парках, прилегающих к Дворцу.

Дискуссии разгорелись в каждом доме, в узком семейном кругу, перед экранами всепланетной связи. Проблемы, затронутые учеными, обсуждала вся планета. Через несколько дней от населения начнут поступать предложения, и комиссия всепланетного Круга, проанализировав и обобщив их, выработает единое мнение планеты по обсуждавшемуся вопросу.

Я свернул в парк электродендронов. Здесь было особенно многолюдно. Парк привлекал людей свежим, бодрящим воздухом. Широкие и плотные листья электродендронов весь день поглощали лучистую энергию могучего светила. А сейчас, с наступлением темноты, деревья выделяли избыток энергии в виде электрических разрядов. То и дело раздавался сухой треск, вспыхивали, на миг озаряя густеющие сумерки, короткие молнии. Это деревья вели между собой электрическую перестрелку, озонируя воздух.

Люди шли группами, смеясь и оживленно беседуя. Один только я брел в одиночестве, невольно ловя обрывки фраз.

Некоторое время я шел с компанией очень веселых молодых людей, видимо, впервые присутствовавших на Круге.

— Вир-Виан не прав, — услышал я голос какого-то юнца. — Наступление на Экваториальную пустыню — это лишь начало космической борьбы с природой. И в этой борьбе человечество не изнежится, не захиреет.

— Вир-Виан хороший ученый, но плохой философ, — смеясь, сказал невысокий молодой человек.

— Банальный афоризм, — серьезно возразила ему девушка. — Я бы сказала о Вир-Виане иначе…

Но что она сказала бы о Вир-Виане, я так и не услышал. Молодые люди зашли в ажурную беседку и уселись за круглый стол, на котором в прозрачных сосудах искрились вина, стояла еда. Многие, проголодавшись, следовали их примеру. Споры в беседках разгорались с новой силой. Таким образом, вечер и начало ночи после Круга превращались в своеобразный праздник-дискуссию.

В аллее гелиодендронов, куда я зашел в надежде отыскать таинственно исчезнувшего Сэнди-Ски, стояла лирическая тишина. Высокие и густые деревья накопившуюся за день энергию выделяли бесшумно — свечением. К ночи крупные цветы гелиодендронов раскрылись и светились, как голубые фонари, привлекая ночных опыляющих насекомых.

Здесь было совсем мало народу. Голубые тихие сумерки аллеи стали убежищем влюбленных пар, которые сидели на качающихся скамейках под густыми кронами гелиодендронов.

Я почувствовал себя совсем одиноким и уже начал сердиться на Сэнди-Ски, как вдруг из-за поворота, в голубом сумеречном сиянии показалась его крупная фигура. Он разговаривал с какой-то девушкой. Неуловимое изящество походки, отточенная и в то же время естественная грация жестов и движений… Да это же Аэнна! Теперь я начал понимать причину загадочного поведения Сэнди-Ски: он хотел словно случайно познакомить меня с Аэнной.

— Эо, Тонри! — воскликнул он с таким видом, как будто видел меня сегодня впервые. И с деланным удивлением спросил: — Ты почему один?

Обратившись к Аэнне, он шутливо-торжественным тоном сказал:

— Да будет тебе известно, Аэнна, это Тонри-Ро — начальник нашей экспедиции, первый разведчик Вселенной, первооткрыватель звездных миров.

— Можно не представлять, — рассмеялась она и в тон Сэнди-Ски шутливо продолжила: — Астронавты настолько популярны сейчас, что их все знают. Это не то что мы, историки, археологи и люди прочих незаметных, сереньких профессий, все более оттираемых в неизвестность воинственным племенем астронавтов.

В присутствии друга я чувствовал себя легко и свободно. Мы вошли в потрескивающий разрядами парк электродендронов и заняли в беседке свободный столик. Но тут Сэнди-Ски неожиданно вскочил:

— Черт побери! Я и забыл, что мне надо обязательно встретиться с Нанди-Наном. Извините меня.

И он ушел, оставив нас с Аэнной. Взглянув друг на друга, мы рассмеялись над неуклюжей хитростью Сэнди-Ски: он явно хотел оставить нас вдвоем.

Вверху, прямо над нами, с колючим треском вспыхнула молния электроразряда. В ее мгновенном, но ярком свете я впервые разглядел глаза Аэнны-Виан: темно-синие, как утренний океан, глубокие, как горные озера. Ее густые волосы, освещаемые сзади многочисленными крохотными молниями электроразрядов, казались усыпанными танцующей звездной пылью. Аэнна была до того неправдоподобно красива, что меня охватила непривычная робость. Наступило неловкое молчание. Первой нарушила его Аэнна.

— Как тебе понравилось выступление моего отца? — спросила она.

— Мне оно понравилось.

— Вот как! — Ее брови взметнулись, как крылья встревоженной птицы. — Не ожидала. Значит, ты хотел бы стать астронавтом-завоевателем?

На ее серьезном лице скользнула уже знакомая мне улыбка, печальная и слегка ироническая.

— Нет, не то, — смутился я. — Мне понравилась яркая поэтичность речи.

— Но все это форма выступления. Я согласна с тобой: речь его временами просто талантлива. Мой отец вообще, к сожалению, очень талантливый человек.

— Почему к сожалению?! — удивился я.

— Ну, об этом долго рассказывать. Моего отца по-настоящему мало кто знает, — медленно и с грустью проговорила она. Немного помолчав, она спросила:

— Как все-таки ты относишься к выступлению моего отца? Я имею в виду, конечно, содержание, а не форму.

— У меня к нему двойственное отношение.

— Двойственное? — снова удивилась она. — Какое может быть двойственное отношение к столь путаной, ошибочной философии.

— Согласен: в речи твоего отца много путаницы и ошибок, — заговорил я свободно, отделавшись, наконец, от смущения. — Но, с другой стороны, она привлекает своим бунтарским характером. В ней звучит проповедь бунта мыслящего духа против враждебных сил Космоса, стремление к построению цивилизации исполинской и вечной.

— Ого, ты начинаешь усваивать стиль речи моего отца, — рассмеялась Аэнна. Затем спросила: — И что же нужно делать? Неужели для этого необходима борьба во вселенском масштабе, завоевание населенных планет, грабежи научно-технических достижений и, чтобы не выродиться, господство жителей Зурганы над всеми мыслящими обитателями Космоса?

— Нет, конечно… — начал я.

Но в это время Аэнна воскликнула:

— А вот и твой кумир идет! Посмотри.

В парке появился Вир-Виан в сопровождении нескольких шеронов. Среди них я увидел высокого лысого старика, который громко кричал на Круге “хау”.

— Ты подожди меня, — сказала Аэнна, вставая, — я на минуту подойду к отцу, спрошу, когда мы будем возвращаться домой.

Вернувшись, Аэнна весело заговорила:

— А знаешь, ты пользуешься у моего отца большим успехом. Он хочет поближе познакомиться с начальником первой межзвездной экспедиции. Он дал мне понять, что было бы неплохо, если бы я пригласила тебя в наш дом. А ведь мой отец — нелюдим.

Вир-Виан, оживленно беседуя с шеронами, остановился недалеко от нас. Шероны часто оборачивались и смотрели в нашу сторону. Один из них был до того стар, что его щеки обвисли и болтались, как салфетки.

— Пойдем отсюда в аллею гелиодендронов, — предложила Аэнна. — Друзья моего отца — не очень приятное зрелище.

В аллее гелиодендронов мы шли некоторое время молча, прислушиваясь к приятному гулу ночных насекомых, перелетающих с одного светящегося цветка на другой. На черном небе огненной росой сверкали звезды. Среди них выделялись ярким блеском Туанга — царица северного неба.

— Туанга! — задумчиво заговорила Аэнна. — Когда я смотрю на нее, мне кажется, что там, в немыслимой дали, живут на цветущей планете невыразимо прекрасные существа. Их разум сверкает подобно голубой звезде Туагне, словно вобравшей в себя весь свет мирового пространства. И никакие черные провалы Космоса не затмят этот блеск, никакие вселенские катаклизмы не сокрушат могучую цивилизацию, вставшую на путь вечного совершенствования и развития. Со временем и наша Зургана станет такой же. И тогда две прекрасные цивилизации, разделенные огромным расстоянием, найдут друг друга, сольются, чтобы стать еще могущественней и прекрасней, чтобы в неизмеримых глубинах Космоса искать себе подобных. И так без конца. Разум Вселенной будет разгораться все ярче и ни когда не погаснет, не станет жалкой игрушкой в руках гигантских стихийных сил. Перед ним вечная борьба с природой, вечная и неутолимая жажда творчества и познания.

Смутившись, Аэнна усмехнулась и сказала:

— Вот видишь, я тоже начала выражаться патетически, как и мой отец. Но я иначе, чем он, представляю развитие мирового мыслящего духа. Конечно, разумные обитатели отдельных планет, достигнув определенного и даже сравнительно высокого уровня развития, все же, вероятно, гибнут в потоке всесокрушающих враждебных сил Космоса. И задача могучих цивилизаций не покорять их, не господствовать над ними, а помогать. Здесь я не согласна с моим отцом и его горячим единомышленником.

— С каким единомышленником? — спросил я. — Это с тем тощим и лысым шероном?

— Да нет же, я имею в виду тебя, — рассмеялась Аэнна. Но слова ее звучали скорее дружелюбно, чем насмешливо.

— Это же клевета, Аэнна, — возразил я. — Идея агрессии, этакого космического разбоя, у меня вызывает отвращение. К тому же я считаю, что величайшие достижения науки неотделимы от высшей гуманности. Покорение других планет, господство над ними вообще невозможны нигде и никогда. Само по себе освоение Космоса предполагает такой высокий уровень сознания, который исключает все это.

— Ты так думаешь? А напрасно. То есть мысль вообще-то правильная, но не во всех случаях. Конечно, на подавляющем большинстве населенных планет общество разумных существ развивается в принципе таким же путем, как и у нас на Северном полюсе. Развитие смутных эпох завершается великим переворотом, установлением гармонического общества на всей планете. Однако не исключена и другая возможность. На какой-нибудь планете цивилизация, даже достигнув необычайных научно-технических высот, может получить уродливые, злые, антигуманистические формы. Ведь перед нами пример не только Северного полюса, но и Южного, где иерархический общественный строй держался тысячелетиями при очень высокой культуре. Почему-то у нас недооценивают историю многовекового господства шеронов, считая это господство высококультурной расы чем-то случайным, незакономерным. Расскажи, например, что ты знаешь о шеронате?

Я вспомнил то, что говорили нам об истории Южного полюса в высшей школе астронавтов.

— Однако немногому вас учили. Я так и знала, что история Юга недооценивается. Факты ты, конечно, знаешь, но без глубокого проникновения в них. Ты астронавт и тем не менее не понимаешь космической опасно сти, заключенной в самой идее шероната. Предположим — а такая возможность не была исключена, — что иерархический строй шеронов распространился бы на Северный полюс. В этом случае шеронат на планете сохранялся бы еще многие столетия и вышел бы во Вселенную, стремясь к космическому господству. В сущности, к этому и сводилось все выступление моего отца. Он призывал Всепланетный Круг к мирному восстановлению шероната, не особенно на это надеясь. Для убедительности он использовал философские софизмы, устрашая слушателей грядущим вырождением и гибелью вселенского разума. Он настолько одержим этой идеей, что не прочь бы прибегнуть к военному возрождению шероната. Но для этого у него нет таких условий. Большинство шеронов его не поддержит. А самое главное, нет основной военной силы шеронов — фарсанов, все они погибли в войне с северянами. Я специально занимаюсь древней историей шеронов и их воинственных фарсанов и с удовольствием расскажу об этом подробнее. Тебе, астронавту, это полезно знать. Хочешь послушать?

— В другой раз, — сказал я, давая понять, что наша сегодняшняя встреча не будет последней.

— Хорошо, — согласилась Аэнна. — Лучше всего завтра днем. Весь день завтра я буду у отца. Ты знаешь, где он живет? Ну да, в оазисе Риоль. Он живет, как отшельник, в пустыне, чтобы любопытные не мешали его научным изысканиям. Но попасть к нам не так просто. Надо знать шифр, который меняется каждые пять дней. Тебе его можно знать: ведь отец сам желает видеть тебя. На воротах увидишь циферблат и наберешь шифр: ДН-34-03.

В это время мы проходили мимо висячей скамейки. На ней, видимо, кто-то сидел совсем недавно: скамейка еще слегка раскачивалась. Мы сели на нее и с увлечением заговорили о другом — о своей жизни, об искусстве, о природе. Это были прекрасные минуты. Над нами шелестели листья огромного гелиодендрона. Его светящиеся цветы чуть раскачивались, когда на них с радостным гудением садились ночные насекомые. Голубой свет пробивался сквозь шуршащие листья и падал на дорожку, рисуя меняющиеся, причудливые узоры. А вверху, над нами, неуловимо-медленно и беззвучно кружился хоровод серебристых звезд во главе с царственной Туангой…

Нет, не могу без волнения и щемящей грусти вспоминать эту ночь. Именно тогда я впервые почувствовал, что, улетая в скором времени в Космос, я покину, и быть может навсегда, одну из самых прекраснейших планет Вселенной. Думая о Зургане, я всегда вспоминаю и голубые светящиеся цветы гелиодендронов, и трепетные тени на дорожке аллеи, и огненную россыпь звезд, и голос Аэнны…

Когда Аэнна рассказывала о себе, в ее голосе звучала грусть. Я начал понимать причины этой грусти. Она любила отца и в то же время не понимала его, не разделяла его взглядов. Но она не покидала отца. Ведь он был так одинок, если не считать его помощников по научной работе.

— Странные они, эти помощники, — говорила Аэнна. — Люди это, безусловно одаренные. Многие из них участники сегодняшнего Круга. Совсем недавно были они общительными, находили время беседовать со мной. Часто спорили с отцом, не соглашались с ним по многим научно-философским вопросам. Дело доходило до разрыва. Многие собирались уйти, несмотря на то, что в лаборатории отца проводились какие-то интересные опыты. Какие — я не знаю. Отец не пускает туда никого, кроме помощников. И вдруг с помощниками произошли непонятные перемены. Они стали менее общительными. Лишь изредка вступают со мной в короткий разговор, даже шутят. Но делают это словно по обязанности, торопятся поскорее скрыться в лаборатории. Работают на отца, как рабы. И что самое удивительное — никаких споров, никаких разногласий. Они во всем соглашаются с моим отцом, поддерживают и даже пытаются развивать дальше его ошибочные, зачастую идеалистические философские концепции. Отец, конечно, обладает могучим интеллектом и сильной волей. Но впасть в полное духовное порабощение — это уже слишком, в этом что-то непонятное. Я сама стала избегать встреч с помощниками. Особенно я боялась одного типа, который используется отцом на самых черновых работах. Он мне внушал просто отвращение. Причину своего отвращения я поняла недавно, когда услышала от отца, что этот тип совсем даже не человек…

На этом мой сон оборвался. Сильным толчком я был выброшен из постели. Таблетки приятных сновидений тогда хороши, когда вокруг все спокойно. Но с кораблем творилось что-то неладное. Последние слова Аэнны прозвучали в моем мозгу, когда я уже летел в воздухе. Больно ударившись плечом об угол клавишного столика, проснулся на полу каюты.

Корабль резко, рывками бросало из стороны в сторону. Я беспомощно катался по каюте, отскакивая от стен, как мяч. Наконец, я уцепился за ножку клавишного столика и взглянул на тревожно мигавший аварийный сигнал. Две красные вспышки и одна белая… Метеоритная опасность!..

Я живо представил, словно со стороны, картину судорожных движений нашего звездолета в космическом пространстве. Корабль, очевидно, попал в метеоритную тучу и то ускорял полет, то замедлял его, лавировал, избегая грозной встречи с крупными метеоритами. Мелкие обломки барабанили по сверхпрочной обшивке корпуса, не причиняя ему особого вреда. Корабль напоминал сейчас огромный грохочущий колокол, по которому с чудовищной силой били тысячи молотов.

Скорее в рубку управления! Надо немедленно найти ближайшую границу метеоритного облака и вырваться из него.

Держась за столик, я поднялся и бросился к двери. Неудача! Крутой поворот корабля — и я снова катался по полу. Ползком я все же добрался до двери. Нажал кнопку, и дверь автоматически открылась. В узком коридоре мне было уже легче. Упираясь руками в стены, я дошел до лестницы и уцепился за перила. Поднялся в кают-компанию. Наполненная грохотом темнота кают-компании изредка прерывалась кровавыми вспышками аварийной лампочки. Резкий удар — и лампочка погасла. На противоположном конце кают-компании — дверь в рубку управления. Нажимая кнопку, я пытался открыть ее и застопорить в открытом состоянии. Но автоматика управления дверью, видимо, вышла из строя. Дверь не открывалась.

Что делать? Пока я размышлял, дверь неожиданно, после резкого толчка корабля, сама пришла в движение. Она то открывалась, то, звеня, со страшной силой захлопывалась. Когда дверь открывалась, из рубки управления вырывался белый сноп света. Теперь надо проскочить в дверь так, чтобы не быть раздавленным.

Цепляясь за наглухо прикрепленные к полу кресла, я добрался до взбесившейся двери. У пульта управления сидел, прикрепившись к креслу, Тари-Тау.

— Тари-Тау! — крикнул я как можно громче.

Молодой штурман обернулся. И меня словно озарило: человек! Тари-Тау — человек! Фарсан не может так бесподобно вести себя. На побледневшем лице Тари-Тау я увидел неподдельную растерянность и даже страх. Бедный мальчик! Он, конечно, растерялся, попав в такой неожиданный и опасный переплет.

— Освободи место! — прокричал я. Несмотря на опасность, в моем голосе звучала радость. — Встань позади кресла.

Дверь оглушительно захлопнулась и через секунду снова открылась. Тари-Тау уже стоял позади кресла, вцепившись в спинку.

Я прыгнул в дверь и скоро, пристегнувшись, сидел в мягком кресле.

На экране радароскопа мелькали светлячки — изображения твердых частиц. Корабль не может самостоятельно, с помощью автопилота, выйти из этого густого метеоритного роя. При самостоятельном полете он руководствуется, словно живой организм, своим инстинктом самосохранения, слепым и недальновидным. Поэтому, попав в метеоритную тучу, корабль не полетел наперерез потоку твердых частиц, чтобы скорее вырваться из него. Он выбрал самое простое и безопасное — включился в общий метеоритный поток. Таким образом, уменьшалась опасность встречи с большими частицами. Кроме того, даже в случае столкновения с крупным, но параллельно летящим метеоритом сила удара не была бы такой разрушительной.

Взглянув на правый боковой радароскоп, я похолодел: в центре экрана, совсем близко, качалась, вращаясь вокруг своей оси, тень огромного обломка скалы. Я отчетливо видел зазубренные края. Но корабль реагировал слабо, так как обломок летел параллельным курсом. Метеорит все же коснулся обшивки корабля. Раздался скрежет. Обломок, скользнув по обшивке, остался позади.

Нет, так не годится. Если не помочь кораблю выйти из метеоритного потока, он погибнет. Вращая боковыми радароскопами, я отыскал ближайшую границу метеоритного облака и решительно направил туда корабль. Опасность, конечно, возросла. Звездолет делал отчаянные рывки и уклоны. Но ему все же не удалось избежать столкновения с довольно крупным, величиной с кулак, метеоритом, который взорвался, к счастью, в носовой, наиболее прочной части звездолета. Корабль затрясся и зазвенел, стрелки приборов беспорядочно запрыгали. Но все обошлось благополучно. Мы вырвались из страшного метеоритного плена. Правда, в пространстве еще носились отдельные обломки, и корабль качался из стороны в сторону, избегая встреч с ними. Но это была спокойная качка, какая бывает в море после шторма на длинных и пологих волнах. Вскоре прекратилась и она. На стеклозон горизонтальных приборов можно было положить ртутный шарик, и он не сдвинулся бы с места — так ровно летел сейчас корабль.

— Все, — с облегчением вздохнул я и обернулся назад.

Тари-Тау! Он смотрел на меня с таким смущением, что мне стало жаль его. Милый юноша! Он переживал за свой недавний страх и растерянность. Мне хотелось утешить его, даже обнять как своего единственного союзника.

В рубке управления столпились все фарсаны: Лари-Ла и Рогус — бледные и перепуганные, Али-Ан — как всегда, невозмутимый и спокойный, и хмурый, чем-то недовольный Сэнди-Ски.

— В чем дело, Сэнди? — спросил я. — Чем недоволен?

— Это я виноват, — угрюмо проворчал Сэнди-Ски. — Я предполагал, что между орбитами четвертой и пятой планет есть густая метеоритная зона — обломки погибшей планеты. Но я не придал этому особого значения и не предупредил.

— Не расстраивайся, Сэнди. Видишь, все в порядке, — улыбнулся я, показывая на приборы и аварийные лампочки. Тревожная сигнализация прекратилась. По приборам можно было определить, что корабль не имел серьезных повреждений.

В это время зазвучала бодрая утренняя мелодия.

— Сейчас нам отдыхать некогда, — сказал я. — Сегодня под руководством бортинженера Рогуса все будут осматривать корабль. Проверить все отсеки и механизмы. Выявить и устранить все, даже малейшие, неисправности и скрытые повреждения.

27-й день 109-го года

Эры Братства Полюсов

Сейчас, сидя у себя в каюте за клавишным столиком, я представил себе, что произошло бы с кораблем, если бы я не вывел его из плотного метеоритного потока. Крупные метеориты, а многие из них были величиной с гору, рано или поздно врезались бы в звездолет, разрушили его оболочку, вывели из строя все системы. На потерявший управление, беспомощный корабль обрушивались бы все новые метеориты, превращая его в бесформенные обломки, в труху, в пыль… Вместе с кораблем погибли бы все фарсаны, а это и было моей целью. И зачем я спас корабль? Что меня толкнуло на это? Страх перед собственной гибелью? Нет!

Тогда, в минуту опасности, я не думал о фарсанах. Я думал о корабле. Я любил этот сложнейший и совершеннейший аппарат, лучшее творение коллективного разума Зурганы. Я относился к нему почти как к живому существу. И тогда, в грохоте небесной бомбардировки, у меня возникло непреодолимое желание спасти его.

А сейчас я снова спрашиваю себя: зачем я сделал это? Правда, меня утешает одна мысль: я должен закончить дневник и передать его разумным обитателям планеты Голубой.

К тому же Тари-Тау — человек, живой человек, и я обязан ему все рассказать. Нас двое, и бороться мне с фарсанами будет в два раза легче, чем одному. В два раза! Это много значит.

Сегодня я несколько раз оставался в рубке управления наедине с Тари-Тау. Каждый раз я пытался заговорить с ним о фарсанах. И каждый раз внезапно возникающее чувство смутной тревоги останавливало меня. Нет, подожду еще. В этом деле рисковать нельзя.

28-й день 109-го года

Эры Братства Полюсов

Метеоритная бомбардировка имела для меня одно важное последствие: я нашел способ в любой момент уничтожить фарсанов. Но, к сожалению, вместе с кораблем.

Произошло это так. Сегодня утром я распорядился, чтобы каждый осмотрел стены кают и о малейших трещинах доложил Рогусу. На стене своей каюты я обнаружил звездообразную трещину. По странной прихоти конструкторов корабля стена моей каюты, примыкающая к регенерационному отсеку, была сделана из легкой пластмассы. Правда, это была пластмасса особой прочности. Но и она не выдержала чудовищной тряски корабля во время метеоритной бомбардировки.

Сжатым кулаком я нажал на центр звездообразной трещины, и пластмасса веером разошлась в стороны. В каюту ворвалась струя озонированного воздуха. Там, в регенерационном отсеке, восстанавливался воздух, который по трубам растекался во все жилые помещения корабля.

Трещину можно заварить. И я пошел искать Рогуса, чтобы попросить у него инструмент.

— Рогус в грузовом отсеке, — ответил на мой вопрос Али-Ан, дежуривший у пульта управления.

Я зашел в грузовой отсек и замер от неожиданности, забыв и об инструменте, и о трещине. В грузовом отсеке — хаос невообразимый. Словно злой великан из древних сказок ворвался сюда и в бешенстве швырял все по сторонам, громил и сокрушал. Научно-исследовательские аппараты в беспорядке валялись на полу. Наиболее хрупкие из них были, вероятно, безнадежно испорчены. Даже запасный гусеничный вездеход, наглухо прикрепленный к полу, сдвинулся с места.

— Ничего страшного, капитан, — сказал Рогус, увидев меня. — Основные приборы в исправности. Надо только разложить все по местам.

— А ракета-разведчик? — встревоженно спросил я, показывая на большой сигарообразный корпус. На этой ракете мы собирались совершить посадку на планету, оставив космический корабль на круговой орбите. Ракета сейчас была сброшена со своего места и лежала на полу. Ее острый нос был деформирован.

Рогус виновато взглянул на меня и ответил:

— К сожалению, капитан, у нее серьезные повреждения. Ремонт займет очень много времени. Видимо, посадку на планету придется совершать на корабле.

Я стал помогать Рогусу наводить порядок. Разбирая сбившиеся в кучу скафандры, я нащупал геологическую мину. Небольшая, величиной с кулак, она обладала страшной разрушительной силой.

Я оглянулся и увидел полусогнутую спину Рогуса. Один миг — и мина исчезла в кармане моего комбинезона.

Разговаривая с Рогусом, я незаметно ощупал в кармане мину. Нашел диск радиосигнализатора и вывернул его из мины. Диск был настолько мал, что свободно помещался на ладони. Незаметно для Рогуса я стал рассматривать диск и увидел циферблат. И тут меня осенило: шифр! Если набрать на циферблате шифр и нажать кнопку, все фарсаны упадут, как подкошенные, погрузившись в своеобразный сон. Но шифр, заветный шифр! Его знал только Вир-Виан — безраздельный главарь фарсанов.

На циферблате набрал наугад ДН333-04. Вдруг, на счастье, это и есть шифр! Вот нажму кнопку — и произойдет чудо: все фарсаны, в том числе и Рогус, упадут, и я могу делать с ними все, что захочу.

Нажав кнопку, я взглянул на Рогуса. Он стоял по-прежнему ко мне спиной, слегка наклонившись над каким-то прибором.

Тогда начал набирать по порядку: АА000-00, АА000-01, АА000-02. И так до АА000-23. И все безрезультатно. Я понимал: чтобы перебрать все возможные сочетания цифр и букв, мне не хватит и тысячи лет.

Расстроившись, я ушел к себе в каюту и здесь осмотрел мину. Она была исправна. На мине я увидел такой же циферблат, как и на диске радиосигнализатора. И тут у меня впервые возникла страшная мысль: с помощью мины взорвать корабль! При этом я, конечно, погибну, но уничтожу всех фарсанов. Всех до одного. И больше никогда не будет этих чудовищ.

Но взорву корабль в том случае, когда у меня не будет иного выхода. К тому же Тари-Тау… Согласится ли он на взрыв, на самопожертвование? Конечно, согласится, когда мы с ним исчерпаем все другие способы борьбы с фарсанами.

На диске радиосигнализатора набрал уже испробованный шифр: АА000-00. Такой же шифр набрал и на крошечном циферблате мины. Теперь мину можно запрятать в любом уголке звездолета и нажать на диске радиосигнализатора кнопку. До мины мгновенно долетит нужный радиоимпульс — и произойдет взрыв.

Но где заложить мину? Может быть, в рубке управления? Взрыв разворотит всю сложнейшую аппаратуру пульта, и корабль потеряет управление. Но фарсаны-то останутся. По природе своей они могут существовать почти вечно. Находясь в неуправляемом корабле, фарсаны будут носиться в мировом пространстве бесконечно долгое время, пока их не подберут астронавты с какой-нибудь планеты. И тогда… Нет, надо обязательно взорвать весь корабль, вместе с фарсанами. А для этого мину лучше всего спрятать вблизи двигателей, не планетарных, а межзвездных, там, где хранится могучий источник энергии корабля — антивещество. Только оно способно уничтожить корабль так, что от него не останется ни малейшего следа.

Надо под любым не вызывающим подозрения предлогом проникнуть к двигателям.

Такой предлог сейчас, после встречи с метеоритной тучей, легко нашелся. Я снова заглянул в грузовой отсек. Кроме Рогуса, там был еще Лари-Ла, проверявший непроницаемость скафандров.

— Я сам осмотрю двигатели, — сказал я. — Вам, Рогус, и здесь хватит работы.

По узкому и длинному, похожему на трубу коридору я спустился в кормовую часть корабля. В сущности, двигатели можно было и не проверять. По приборам, а также по ровному и спокойному гудению можно определить, что они в хорошем состоянии и работают надежно.

Мину я запрятал среди многочисленных деталей автоматического устройства, которое поддерживало магнитное поле. В этом магнитном поле, как в невидимом мешке, хранился все еще солидный запас антивещества.

Теперь фарсаны не застигнут меня врасплох. Радиосигнализатор будет всегда со мной. Стоит только сдвинуть предохранитель, нажать кнопку — и мина взорвется. Магнитное поле разрушится, антивещество упадет, соединится с веществом корабля. Произойдет чудовищный взрыв. Корабль перестанет существовать, мгновенно превратившись в световое излучение.

29-й день 109-го года

Эры Братства Полюсов

Сегодня во второй половине дня я сел за клавишный столик, чтобы продолжить рассказ о Зургане. Но трещина в стене не давала мне покоя. Я то и дело посматривал на нее и почему-то гадал: смогу я пролезть или нет? Наверное, смогу. Ведь трещину можно расширить. Тогда попаду в регенерационный отсек. А там… Там рядом каюта Рогуса, в стене которой тоже есть небольшая трещина… Об этом вчера говорил Рогус. И меня охватило неодолимое желание заглянуть в каюту Рогуса. Ведь именно там происходило таинственное и жуткое превращение людей, моих сподвижников, в фарсанов.

Я подошел к стене и некоторое время стоял в нерешительности. В другое время никогда не отважился бы на постыдное подсматривание. Но ведь на корабле не люди, а фарсаны. И я решился. Расширив трещину, я с трудом просунул в нее плечи. Ноги прошли свободно.

В регенерационном отсеке было темно. Лишь слегка светились приборы. В их голубоватом сиянии тускло блестели сосуды и баллоны, в которых восстанавливался воздух. Они издавали едва слышные звуки, похожие на посапывание спящего человека.

Осторожно лавируя между баллонов, я приблизился к противоположной стене. Трещину я нашел сразу, так как через нее пробивался свет. Она была невелика и находилась на уровне пояса.

Я наклонился и заглянул в каюту. Первое, что бросилось в глаза, — огромный, опутанный трубками и приборами шкаф. Точно такие же я видел в лаборатории Вир-Виана. И сейчас с ужасом подумал о том, что Рогус засовывал оглушенных, потерявших создание членов экипажа в этот шкаф с целью скопировать, как выражался не без зловещего юмора Вир-Виан, идентичных фарсанов.

В каюте Рогуса послышался шорох — в той стороне, где по стандартной планировке должен находиться клавишный столик. Я посмотрел туда. Сначала мне по казалось, что за клавишным столиком спиной ко мне сидел Рогус. Присмотревшись, я понял, что ошибся. За столиком сидел совершенно незнакомый человек, если это вообще человек. Незнакомец был стройнее и выше Рогуса. Кто же это? Наверняка это он стоял тогда ночью у моей двери и гнусавым голосом твердил о том, что ему нужна “индивидуальность”.

Незнакомец встал, повернулся ко мне лицом, и я узнал… самого себя! Это было так неожиданно, что я отшатнул ся и больно стукнулся о баллон. Это был фарсан! Причем “мой” фарсан!

Собравшись с духом, я снова заглянул в каюту. Фарсан, мой двойник, стоял у стены, где располагались ячейки со шкатулками. Он неторопливо и любовно — точь-в-точь как я! — перебирал шкатулки.

В коридоре послышались шаркающие шаги Рогуса. Фарсан насторожился. Когда шаги замерли у двери, он спрятался за перегородку, где была постель Рогуса.

Дверь щелкнула и отворилась. Вошел Рогус. Тщательно закрыв дверь, он сказал:

— Не бойся. Это я. Ты же знаешь, что сюда, кроме меня, никто не войдет.

Фарсан вышел из-за перегородки, уселся за клавишный столик и заговорил гнусавым голосом. Но я слышал только отдельные слова, так как фарсан сидел ко мне спиной.

— …Никто не видел… На всякий случай…

— Чем занимался? — спросил Рогус и, показав на незнакомый мне овальный прибор с широкой подставкой, спросил: — Эту штуку видел?

— Видел… не понимаю…

— Не понимаешь? — рассмеялся Рогус. — И не поймешь. Я недавно его сконструировал. Тонри-Ро, к сожалению, поумнее тебя, но и он никогда не догадается о назначении этого прибора.

— Как ведет себя Тонри-Ро?

— Хорошо ведет, — уверенно ответил Рогус. — Я бы даже сказал, отлично. Он ничего не знает, этот простачок, с головой погруженный в астрофизику.

— А как его проверяли? — спросил “мой” фарсан.

— А Тари-Тау для чего? О, Тари-Тау — хитрая приманка.

“Тари-Тау — фарсан!” — с ужасом понял я.

— Приманка? — удивился мой гнусавый двойник.

— Да. Тари-Тау — это моя большая удача. Это почти адекватный фарсан, идеально копирующий живого Тари-Тау. Общайся он с людьми хоть сто лет — и никто не подумает, что это фарсан. А, Али-Ан и Лари-Ла решили так: если у Тонри-Ро возникнет хоть тень подозрения, он попытается найти живого человека, союзника. И клюнет на нашу приманку, обратившись в первую очередь к Тари-Тау, нашему наиболее совершенному фарсану. Но Тонри-Ро, как всегда, доброжелателен к Тари-Тау — и только. А дружит он по-прежнему с Сэнди-Ски. Нет, Тонри-Ро ни о чем не догадывается.

И Рогус самодовольно расхохотался. Я вздрогнул от этого хохота. Рогус торжествовал. Не рано ли? Немного помолчав, Рогус спросил:

— Астрофизику изучил?

— Почти все… Труды самого Тонри-Ро полностью…

— Хорошо. Но этого мало. Надо вобрать в свою память большую часть сведений из смежных областей науки.

— Знаю… Планетология, физика ядра, нейтринология, радиоэлектроника…

— Кроме того, Тонри-Ро любит поэзию.

— Особенно Рой-Ронга, — подхватил “мой” фарсан. Он вскочил и вышел на середину каюты. Расставив ноги и подняв правую руку, фарсан начал декламировать отрывок из поэмы Рой-Ронга.

— Не так, — недовольно проворчал Рогус. — Жаль, что ты не видел, как этот простачок в кают-компании читает стихи. О, это торжественное и пышное зрелище. Смотри.

И Рогус начал буквально глумиться надо мной, передразнивая и утрируя мою манеру читать стихи.

Я и не предполагал, что фарсан Рогус затаил такую злобу против меня, единственного оставшегося в живых человека. Вероятно, настоящий Рогус, тот, который был убит фарсаном на Зургане, тоже был человеком завистливым и злым и так же тщательно скрывал это.

— Не верю, — смеялся “мой” фарсан, глядя, как Рогус изображает меня. Смех его был какой-то жидкий и невыразительный.

— Не то, — поморщился Рогус. — Тонри-Ро смеется не так. А впрочем, все это неважно.

— Как неважно? — гнусавил “мой” фарсан. — Мне нужна индивидуальность Тонри-Ро. Без нее я чувствую себя неполноценным. Твои тренировки почти ничего не дают. С их помощью я заучил лишь несколько привычек Тонри-Ро. Но это не то. Я даже не имею его голоса. Я хочу быть капитаном корабля. А для этого мне нужно приобрести индивидуальность Тонри-Ро сразу, одним приемом, вот так.

Я с ужасом увидел, что фарсан растопырил пальцы и сделал вид, что вцепился в чью-то голову. Я знал, что таким приемом с помощью особого излучения фарсаны “обшаривают” человеческий мозг, исследуют его микроструктуру. При этом все знания и опыт человека, система его мышления, вся наследственная и приобретенная информация как бы переливаются из человека в фарсана. Человек погибает.

“Мой” фарсан продолжал с вожделением изображать, как он шарит пальцами, испускающими лучи, по моей голове.

— Хватит паясничать, — грубо прервал его Рогус. У тихого и скромного Рогуса появились новые черты: грубость, решительность и властолюбие. Видимо, власть над фарсанами (он был здесь их вождем) портила Рогуса.

Показывая на шкаф — дьявольское изобретение Вир-Виана, Рогус добавил с недоброй усмешкой:

— Мы из Тонри-Ро на обратном пути сделаем еще одного воспроизводящего фарсана. Постараюсь, чтобы это был безупречный фарсан, вроде Лари-Ла или Тари-Тау. Новый фарсан будет полностью обладать индивидуальностью Тонри-Ро. Вот он-то и станет капитаном корабля.

— А как же я? — забеспокоился гнусавый.

— Насчет тебя у нас появились другие соображения, — сказал Рогус. — И тебе необязательно абсолютное сходство с прототипом. Если планета Голубая населена разумными существами, что вполне вероятно, то мы оставим тебя там с необходимым оборудованием. И ты уже знаешь свою задачу: установить на планете наше господство — господство шеронов и фарсанов.

— Не так уж плохо, — улыбнулся “мой” фарсан, довольный почетной перспективой.

— Да, не так уж плохо, — согласился Рогус. — А сейчас ты должен помнить о том, что никакая материальная система — будь то живой организм или кибернетическая машина — не может выработать сведений или указаний, в которых содержалось бы больше информации, чем ее поступило в память системы извне. Это и есть закон сохранения информации — такой же фундаментальный закон природы, как и закон сохранения энергии и вещества.

— Понимаю. Я и так сейчас много работаю, вбираю в свою память огромное количество информации.

— Особенно ты должен налегать на биофизику, электронику, нейтринологию…

Рогус не закончил перечисление наук. Взглянув в мою сторону, он нахмурился.

— Сколько раз я тебе говорил, чтобы эту щель ты заделал сам, — сказал он и насмешливо добавил: — Видимо, ты такой же лентяй, как и твой прототип Тонри-Ро.

К сожалению, это была правда: я несколько ленив, когда дело касается мелочей.

— Придется самому заварить щель, — проворчал Рогус и, взяв в руки инструмент, решительно направился к стене.

Я спрятался за баллон и затаил дыхание. Раздалось шипение — и щель исчезла. Я попробовал приложить ухо к стене.

Однако голоса доносились настолько глухо, что я не мог разобрать ни одного слова.

Осторожно лавируя в темноте между баллонами, я вернулся в свою каюту.

На душе было тяжело.

30-й день 109-го года

Эры Братства Полюсов

Сегодня днем я так и не притронулся к дневнику. И только сейчас, уже поздно вечером, сел за клавишный столик. Признаюсь, весь день у меня было подавленное настроение. Рухнула последняя надежда найти живого человека. К тому же не очень приятно чувствовать, что на корабле находится уже готовый мой двойник-фарсан. Весь день мне не давал покоя вопрос: как смог Рогус, оставив меня в живых, воспроизвести мою внешность и даже некоторые привычки и врожденные качества? Правда, “мой” фарсан неполноценен: обладая вполне конкретной физической индивидуальностью, он не имеет духовной.

И я нашел этому единственно верное объяснение, когда вспомнил один случай. За несколько дней до торможения, проверяя, как закреплены приборы в грузовом отсеке, я ударился о какой-то острый угол и больно поранил ногу. Лари-Ла проявил удивительную расторопность. Он быстро подскочил ко мне с медикаментами, разорвал на ноге комбинезон и залечил рану. Лари-Ла отрезал изрядный кусок моей кожи и бросил его в сосуд с физиологическим раствором. В этом растворе клетки жили и функционировали еще долгое время. А в каждой клетке хранится таинственная наследственная информация, несущая в себе сведения о структуре всего организма. Вот тем куском кожи с многочисленными нормально функционирующими клет ками и воспользовался Рогус.

Но, чтобы воспроизвести мой духовный облик, весь строй моих мыслей и чувств, весь жизненный опыт и привычки, необходимо проникнуть в микроструктуру мозга — этого невероятно сложного органа мысли и огромного хранилища приобретенной и наследственной информации.

Сегодня в рубке внешней связи я сделал печальное открытие: на планете Голубой знают, что такое войны. Я и раньше догадывался об этом, а сегодня убедился окончательно.

— Разумные обитатели планеты Голубой, — говорил Лари-Ла, уступая мне место за экраном внешней связи, — удивительно похожи на нас. Только они почти вдвое выше и крупнее. И лица у них в основном белые, а не золотистые, как у нас. Но лица я как следует не рассмотрел. Мы еще слишком далеко.

Встав за моей спиной, Лари-Ла начал словоохотливо излагать свои гипотезы о животном мире, который, по его мнению, чрезвычайно богат и разнообразен на планете Голубой. Однако я слушал не очень внимательно и с облегчением вздохнул, когда Лари-Ла ушел.

Ни биолог Лари-Ла, ни планетолог Сэнди-Ски до сих пор не обратили внимания на детали, которые говорили о том, что с общественным устройством на планете далеко не все в порядке. На планете Голубой, видимо, нередко вспыхивают кровопролитные и опустошительные войны. И все-таки я уверен, что среди социального хаоса и там сверкают удивительные умы ученых, крепнет воля борцов за переустройство общества. Со временем планета Голубая станет младшей сестрой Зурганы.

Но если на Голубой появятся фарсаны, то они надолго, на тысячелетия задержат прогрессивное историческое развитие, установив на планете свое бессмысленное господство. Нет, я не допущу этого.

31-й день 109-го года

Эры Братства Полюсов

За мной установлена слежка! Сегодня я убедился, что Рогус следит за каждым моим шагом.

Днем, проходя через кают-компанию в рубку управления, я увидел Рогуса. Он стоял около кабины утренней свежести и рассматривал какую-то деталь через овальный прибор, тот самый прибор с секретом, который я уже видел в его каюте.

— Что-то новое? — с неплохо разыгранным равнодушием спросил я, показав на прибор.

— Да, капитан. Желаете посмотреть? — И он, улыбнувшись, протянул мне прибор. В простодушной улыбке Рогуса на миг проскользнуло ехидство.

Я взял прибор и внимательно осмотрел его.

— Похоже на прибор для просвечивания металлических конструкций, — проговорил я.

— Вы угадали, капитан.

В смиренном голосе Рогуса послышалась едва уловимая ирония. Рогус просто издевался надо мной. До чего, оказывается, Рогус был злым человеком! Злым и двуличным. Он передал “по наследству” свои черты фарсану.

Я поставил прибор на столик и собрался идти в рубку управления. В это время открылась дверь кабины утренней свежести. Оттуда выглянул Тари-Тау. Вздрогнув, я отвернулся. Я не мог видеть сейчас этого “милого” юношу, этого “почти адекватного” фарсана. Он вызывал такую неприязнь, словно оказался предателем, самым хитрым и подлым предателем.

Но выдавать свои чувства — значит выдавать себя. Я по вернулся лицом к Тари-Тау и, улыбнувшись, обменялся с ним приветствием.

— Я кажется, нашел неисправность, — обратился Тари-Тау к Рогусу.

Тари-Тау и Рогус скрылись в кабине утренней свежести.

Я снова взял прибор и самым тщательным образом осмотрел его. Нажимая кнопку, я то включал, то выключал прибор. И вот мне показалось, что на подставке включенного прибора появлялось едва заметное пятнышко. Присмотревшись, я понял, что пятнышко — это замаскированная кнопка. Я нажал ее. И сразу же послышались хорошо знакомые мне звуки: тик-тик, тик-тик… Это же мой хронометр! Он сейчас стоит в моей каюте на клавишном столике. Но зачем Рогус имитирует в приборе тиканье моего хронометра? И откуда он знает о старомодном тикающем хронометре, оставшемся мне после гибели отца? Недоумевая, я приложил ухо к прибору. И вдруг в нем раздался грохот. Создавалось впечатление, что какой-то предмет упал и, гремя, покатился по пластмассовому полу.

И тут меня осенила догадка. Выключив прибор, я поставил его на столик и бросился в свою каюту.

Так и есть! На полу посреди каюты лежала шкатулка. Недостаточно плотно закрепленная в ячейке, она упала и покатилась. Звук упавшей шкатулки я и слышал в приборе. Это прибор-шпион! С его помощью Рогус мог слышать все звуки в моей каюте. Возможно, что и сейчас он стоит, приложив ухо к прибору. Достаточно мне хотя бы шепотом произнести проклятье по адресу фарсанов — и я буду разоблачен.

Ну нет, Рогус. Твои технические хитрости не помогут. Напевая какой-то веселый мотив (пусть послушает Рогус!), я поставил шкатулку на место. Затем вышел и направился в рубку управления.

Здесь мной на минуту овладело ощущение уюта и благополучия. Словно на корабле ничего не произошло. Словно не фарсаны, а живые Тари-Тау и Али-Ан дежурили попеременно у пульта управления. Многочисленные приборы пульта все так же беззвучно и дружелюбно мигали своими многоцветными огоньками. Все так же из кают-компании доносились шаркающие шаги Рогуса. Трудолюбивый, как муравей, он проверял сегодня работу экрана полусферы кабины утренней свежести. Традиционная, мирная картина нашей жизни! О, как мне хотелось, чтобы произошло чудо, чтобы фарсаны снова превратились в людей!

Каждый раз, заходя в рубку управления, я с беспокойством поглядывал на экран локатора. Экран, установленный на фиксацию метеоритов, был чист.

— Успокойтесь, капитан, — смущенно улыбаясь, говорил Тари-Тау. — В Космосе — отличная погода. Никаких бурь, никаких метеоритных дождей и кометных потоков.

Тари-Тау! Как мне жаль этого мечтательного юношу! Вместо него вот этот двойник — такой же углубленный в себя и задумчивый, говорящий таким же образным и поэтичным языком. Но уже не человек, а фарсан…

У себя в каюте я с тоской и горечью размышлял о трагической судьбе своих друзей — членов экипажа. И больше всего мне было жаль Тари-Тау. В его лице, быть может, погиб один из самых великих, один из самых царственных поэтов Зурганы.

Только теперь, думая о погибших членах экипажа, я начинаю понимать, почему председатель Совета Астронавтики Нанди-Нан настаивал на зачислении в экспедицию Тари-Тау, который был тогда совсем почти мальчиком. На дорогах Вселенной возможны всякие случайности и задержки. И если путешествие слишком затянется и усталость долгих лет застелет, затуманит наш взор, то Тари-Тау, будучи уже в зрелом возрасте, поможет нам привести корабль обратно на Зургану. Так, видимо, думал мудрый и предусмотрительный Нанди-Нан.

32-й день 109-го года

Эры Братства Полюсов

До планеты Голубой осталось не больше десяти дней полета. Поэтому мне надо спешить.

О Зургане лучше всего рассказать словами Аэнны-Виан, которая хорошо знала историю нашей планеты. Аэнна пригласила меня к себе на следующий день после Всепланетного Круга ученых. Но три дня подряд я был занят подготовкой к пробному полету и не смог посетить дом Вир-Виана.

Я встретил Аэнну совершенно случайно на берегу Ализанского океана. Я летел на гелиоплане на остров Астронавтов, где меня ждали члены экипажа. Я торопился. До острова оставалось не больше ста лиг, но в это время киберпилот отчеканил:

— Энергии мало. Совершаю вынужденную посадку.

Гелиоплан сел на самом берегу. Едва я вылез из кабины, как услышал далеко сзади приветствие:

— Эо, Тонри!

У меня радостно забилось сердце: мне показалось, что я узнал голос Аэнны. Я обернулся… Она! Аэнна стояла около белого домика туристского типа. Таких домиков здесь насчитывалось десятка полтора. Вероятно, это и был городок археологической партии, в которой работала Аэнна.

— Ты как здесь оказался? — спросила Аэнна, подойдя ко мне. — Решил стать археологом?

— Вынужденная посадка, — махнул я рукой в сторону гелиоплана.

— У тебя есть свободное время? Есть? Тогда посидим на берегу.

— Хорошо. Только я должен предупредить товарищей о том, что задержусь.

Я снова забрался в кабину гелиоплана. Включив крохотный экранчик всепланетной связи, я вызвал Сэнди-Ски и попросил его приехать за мной на катере часа через три.

— А теперь давай оправдывайся передо мной, — весело заговорила Аэнна, когда я вернулся к ней. — Ты почему не зашел к нам на следующий день после Круга? Ведь обещал. Занят был? А завтра сможешь?

— Первая половина дня у меня свободна.

— Вот и хорошо. Завтра я постараюсь быть у отца. Ведь он скучает без меня, оставаясь со своими помощниками. А главное — отец уж очень хочет видеть тебя. Между вами возникла какая-то непонятная взаимная симпатия.

— Ну, насчет моей симпатии ты слишком преувеличиваешь, — отшучивался я.

— А вот ты ему явно понравился. Послушал бы, как он тебя расписывает: высокий, стройный, умное волевое лицо. Настоящий астронавт! Один из лучших представителей зурганского человечества! У тебя он нашел только один недостаток — ты слишком молод.

Аэнна засмеялась. Я рад был видеть ее такой — оживленной и радостной, без тени обычной грусти.

Мы подошли к берегу и сели на большой гладкий камень, о который со стеклянным звоном разбивались волны. Прямо перед нами раскинулся Главный Шеронский архипелаг — десятки цветущих островов.

— Помнишь, я тебе обещала подробно рассказать о шеронах и вообще об истории Южного полюса? Сейчас самое время. Ты только посмотри на эту колыбель шеронской культуры!

Вид и в самом деле был прекрасный. Острова архипелага утопали в золоте закатного солнца, которое своим огненным диском вот-вот коснется морского горизонта. Стеклолитовые дворцы шеронов, построенные на возвышенностях острова, горели в лучах жаркого светила. Они были словно сделаны из затвердевшего оранжевого света. Другие дворцы, воздвигнутые на низких местах, на самом берегу, сейчас находились в тени и казались призрачными, будто сотканные из дождевых струй. Они всеми своими архитектурными частями устремлялись ввысь, в небо и казались легкими, как морская пена.

— Не дворцы, а песни из стеклолита, — задумчиво проговорила Аэнна. — Шероны умели строить дворцы. В одном из них — отсюда он не виден, он на острове за горизонтом — жили мои предки. Там рос и воспитывался мой отец. Девяносто девять лет тому назад, с наступлением Эры Братства Полюсов, все они были превращены в дворцы отдыха, а некоторые — в музеи шеронской культуры.

— И ты нисколько не жалеешь об этом? — спросил я.

— Нет, я шеронка только по происхождению, а не по убеждению. Да и вся шеронская молодежь не захотела бы вернуться к старому, к обычаям отцов. Это мой отец и немногие шероны, с которыми он слишком тесно дружит, жалеют о потере господства.

— Мне непонятно одно, — сказал я. — Шероны господствовали на Юге тысячи лет. За это время на Северном полюсе произошло множество изменений. В военных столкновениях разрушались одни государства и империи, создавались другие. Сменилось несколько общественно-экономических формаций, наконец, победила самая совершенная, самая гуманная и гармоничная. Это было прогрессивное восхождение от социального хаоса к гармонии. У вас же на Юге истории в сущности не было. В течение многих тысяч лет неизменно сохранялся аристократический строй шеронов. Как это произошло?

— Хорошо. Наберись терпения и слушай, — улыбнулась Аэнна. — О Зургане я могу говорить сколько угодно долго.

Аэнна начала рассказывать о планете чуть ли не с первых дней ее сотворения. Сейчас, сидя за клавишным столиком, я со всеми дорогими мне подробностями восстановил в памяти незабываемую картину: и Ализанский океан, позолоченный закатным солнцем, и Шеронский архипелаг, сверкающий шпилями и куполами дворцов, и берег, о который все тише и тише плескались волны. Мне даже кажется, что сейчас я не один в каюте, что рядом сидит Аэнна, и я слышу ее голос.

Рассказывала Аэнна с увлечением, с красочными подробностями. Ни один историк в школе астронавтов не дал бы мне больше сведений по истории нашего Юга. Сейчас на кристалле я запишу лишь вкратце то, о чем подробно рассказала Аэнна. Думаю, что разумным обитателям планеты Голубой интересно и полезно будет знать историю нашей Зурганы.

Около миллиона лет тому назад в районе экватора появились первые люди на Зургане. Тогда еще не было Великой Экваториальной пустыни. Вся планета зеленела лесами. Лишь вдоль жаркого экватора располагались отдельные разрозненные пустыни. Со временем их становилось все больше и больше. Палящее солнце выжигало растительность, реки и озера высыхали. Пустыни сливались, занимая огромные пространства. Так образовалась Великая Экваториальная пустыня. Кочевые племена первобытных людей разбрелись по полюсам, превратившимся в большие оазисы, разделенные широким поясом раскаленных песков. Попытки перейти пустыню и узнать, что за ней, ни к чему не приводили. Караваны, не пройдя и сотой части пути, гибли, занесенные песками.

Развитие человеческого общества на полюсах шло разными путями. История Севера — это классический пример восхождения общества от низших ступеней к высшим, от первобытной тьмы к гармонии и ясности. Аэнна считает, что так развивается общество разумных существ почти во всех населенных мирах Вселенной.

На Южном полюсе сложились своеобразные условия, в которых развитие общества на тысячи лет остановились на одной ступени. В глубокой древности здесь жили три племени. Многочисленное трудолюбивое и мирное племя сулаков занималось охотой и земледелием. Два воинственных племени — фарсаны (завоеватели) и шероны (мудрые) вели между собой беспрерывные войны. Победили шероны, умевшие изготовлять более совершенное оружие. Шероны и фарсаны заключили между собой союз, в котором главенствующее положение занимали победители. Совместными усилиями они покорили сулаков, обратили их в рабство. С тех пор начал формироваться трехступенчатый иерархический строй. Полновластными хозяевами Южного полюса стали шероны. Они рассеялись на цветущих островах единственного на Зургане Ализанского океана. На берегах океана возникли военные города фарсанов — привилегированных слуг и защитников шеронов. Фарсаны стали в полном смысле слова завоевателями. Они подавляли мятежи и усмиряли сулаков, собирали с них дань для шеронов и для себя.

Среди шеронов установился своеобразный строй аристократической демократии. Все шероны были равны. Они подчинялись только верховному шерону, который избирался один раз в год. Но верховный шерон не имел большой власти. Он следил в основном за исполнением законов, раз и навсегда принятых всеми шеронами. Законы эти отличались мудростью и строгостью. Это и спасло шеронов от вырождения. Наихудшим пороком у них считалось бездеятельное прожигание жизни. В то время как господствующие классы Северного полюса проводили жизнь в праздности, шероны отдавали весь свой досуг научно-техническому и художественному творчеству. Все возрастающее техническое могущество шеронов давало им возможность укреплять свою власть и снабжать фарсанов новыми образцами оружия. Фарсаны почти ничем не интересовались, кроме военного дела, доведенного у них до культа. В их глазах шероны, все глубже проникающие в секреты материи, обладали таинственной и непостижимой властью.

Научное и художественное творчество у шеронов было единственным богом, которому они служили с радостью. Каждое научно-техническое достижение или создание высокохудожественного произведения искусства отмечалось праздником и всешеронскими спортивными играми.

Цивилизация у шеронов достигла невиданного и пыш ного расцвета, особенно искусство. Причину расцвета шероны видели в господстве над сулаками и фарсанами. Власть над многочисленным рабочим людом, сулаками, давала шеронам досуг для творческой деятельности. Они были избавлены от всех материальных забот. Кроме того, шероны считали, что ощущение неограниченной власти над себе подобными эмоционально обогащает человека, делает его сильным в духовном и волевом отношении, дает возможность формировать физически прекрасную и могучую расу. Господство — непременное условие высшей культуры. Эту мысль каждый шерон усваивал с малых лет. Эта мысль стала основополагающей в социальной философии шеронов.

— Дикая мысль! — воскликнул я, перебив Аэнну. — Примерно в это же время на Севере общественная мысль далеко шагнула вперед.

— Да, — согласилась Аэнна. — Теория социального прогресса, скачкообразного, революционного развития общества была чужда шеронам, она им была просто враждебна. Но вот что любопытно: жизнь заставила некоторых шеронов сомневаться в вековых устоях своего общества. И заставила прежде всего подпольное общество сулаков. Настоящее искусство всегда враждебно рабству. Древние и тоже подпольные историки-сулаки записали на своих случайно уцелевших сочинениях интересный рассказ. Однажды один верховный шерон совершил инспекторскую поездку по огромной территории, населенной сулаками. Он увидел обычную картину трудовой жизни и как будто бы покорных сулаков. Но вот что его смутило: некоторые здания, построенные сулаками, поражали красотой. Но не смиренной, а гордой красотой. Такие здания внушали мысли о свободе. Верховный шерон приказал сопровождающим его фарсанам сравнять с землей эти здания.

Вернувшись на райские острова, верховный правитель рассказал о своей поездке. Но остальные шероны не придали его рассказу особого значения. Но через некоторое время на блаженные острова шеронов стали доходить вести о каком-то брожении среди сулаков. Тогда другой верховный шерон совершил вторую поездку на континент. В некоторых селениях сулаков он увидел статуи, которые его буквально испугали. Все статуи были примерно одинаковы — на высоком постаменте стоял закованный в цепи сулак. Но в выпрямленной мускулистой фигуре сулака, в гордом повороте головы, в выражении лица чувствовались такой вызов судьбе, такая дерзкая сила, что цепи казались чем-то случайным. Вот-вот сулак сделает еще одно движение — и цепи со звоном разлетятся в стороны. Правитель приказал шеронам разбить статуи. Но одну он привез на острова и показал шеронам. Статуя произвела переполох. Среди шеронов появилась еще одна странная социальная теория. В головах сулаков, дескать, образовался некий “идеологический вакуум”. В этом вакууме стихийно зарождается бунтарская идеология, находящая свое выражение в искусстве. Но бунтарская идеология может привести и к бунтарским действиям. Вот этого шероны боялись больше всего. Как они боролись с такими зарождающимися явлениями в обществе сулаков? Двумя способами. С одной стороны путем жесточайших репрессий против наиболее интеллектуально развитых и художественно одаренных сулаков. С другой стороны шероны сделали попытку поработить сулаков не только физически, но и духовно. Они всячески развивали у сулаков бытовавшие религиозные настроения. Они создали для них особую религию. Эта религия учила, что после смерти души исполнительных сулаков переселяются на соседнюю планету Зиргу, которая сверкает ночью морями расплавленного олова и свинца. Там сулаки, якобы, становятся шеронами и проводят жизнь в вечном блаженстве. По всей территории Южного полюса были воздвигнуты пышные храмы Зирги, где фарсаны заставляли сулаков ежедневно молиться. Так из поколения в поколение воспитывалась покорность — главная добродетель сулаков.

Все это, конечно, задерживало поступательное общественное развитие на Южном полюсе. Но все же в обществе сулаков происходили незаметные количественные изменения. С каждым столетием усиливались волнения, возникали бунты, а затем и хорошо организованные восстания, которые жестоко подавлялись фарсанами. Восстания были особенно опасны, когда их возглавляли отдельные, наиболее сознательные фарсаны.

— Фарсаны? — удивился я. — Твердолобые фарсаны?

— Ну, не все фарсаны твердолобые, — улыбнулась Аэнна. — Несмотря на привилегированное положение, у отдельных представителей этой военной касты появлялось недовольство. А недовольство всегда вынуждает мыслить самостоятельно. Но, к сожалению, основная, подавляющая масса фарсанов преданно служила шеронам.

За несколько десятков лет до наступления Эры Братства Полюсов в обществе и культуре шеронов все же стали намечаться признаки застоя и медленной, неуклонной деградации. В философию и искусство все чаще проникали идеи космического пессимизма, идеи бесцельности и тленности человеческой культуры перед вечностью и бесконечностью природы.

В это время на Северном полюсе восторжествовал гармоничный общественный строй, открывший перед людьми широкий простор для творческой деятельности. В науке, технике и культуре северяне быстро догнали шеронов. На Севере и на Юге появились гелиопланы, которые смогли преодолевать огромное расстояние между полюсами. Так люди Юга и Севера узнали о существовании друг друга.

Шероны стали искать средство от застоя в борьбе с северянами, в стремлении распространить свое господство и на другой полюс. Кроме того, война, как они надеялись, поможет ликвидировать социальные противоречия на самом Южном полюсе. Борьба — вот новая идея, воодушевившая шеронов. В борьбе крепнет дух, неизмеримо возрастает могущество расы. Борьба, по мнению шеронов, способна оживить их угасающую культуру. Так возникла изнурительная, длившаяся многие годы война между полюсами. Под руководством шеронов десятки тысяч фарсанов с боевой техникой перелетали на гелиопланах Великую Экваториальную пустыню и высаживались в безлюдных оазисах, прилегающих к Северному полюсу. Оттуда они на шагающих бронированных вездеходах начинали военные действия против северян. Фарсаны сражались умело и храбро, но не могли победить северян, часто терпели сокрушительные поражения и с большим уроном улетали обратно.

Шероны поняли, что им не добиться решающего успеха, пока они не найдут новое мощное оружие. Такое оружие появилось почти одновременно на Севере и на Юге. Это были ядерные снаряды огромной разрушительной силы. Когда фарсаны сбросили три таких снаряда на города Северного полюса, северяне предприняли решительные меры. Они совершили массовый воздушный налет на Южный полюс. Северяне потеряли при этом большую часть своего воздушного флота — гелиопланов и появившихся к этому времени быстролетных ракетопланов. Но они уничтожили все фарсанские военные города и всех фарсанов до одного. Архипелаг шеронов северяне не тронули, стараясь сохранить высокую культуру.

Немногочисленные шероны остались без своих верных воинственных слуг и защитников — без фарсанов. Спасаясь от восставших сулаков, они покинули острова Ализанского океана и поселились подальше от Южного полюса — в северных городах или в оазисах. Так рухнуло многовековое господство шеронов, погиб их аристократический строй. Сулаки создали у себя на Юге такое же гармоничное общество, как и на Северном полюсе. Между полюсами установилась эра мирного сотрудничества — Эра Братства Полюсов.

Закончив рассказ, Аэнна задумчиво смотрела на яркие мазки заката. Солнце только что скрылось за горизонтом. Океан начал погружаться в свою ночную дремоту. Волны едва слышно плескались у наших ног.

— С тех пор прошло девяносто девять лет, — снова заговорила Аэнна. — Молодые шероны не могут представить себе иной жизни, чем сейчас. Но мой отец и его немногие друзья, которые еще помнят свое детство, проведенное в дворцах архипелага, не могут примириться с потерей своего исключительного положения. Но что они могут сделать без фарсанов?

— Ничего не могут, — сказал я. — И тем лучше для них и для общества. Сейчас они приносят обществу огромную пользу, став учеными и творцами произведений искусства.

— Все это так. Но что за мысли у них, что за философия! — воскликнула Аэнна. — Если ты внимательно слушал мой рассказ о шеронской культуре, то должен понять, откуда у моего отца такая сумасбродная космическая теория. Господство над себе подобными он по-прежнему считает условием высшей культуры. Но в наше время, когда вот-вот начнутся межзвездные сообщения, недостаточно власти на одной планете. Нужна вечная борьба во Вселенной и господство одной, избранной планеты над всеми мирами Космоса. Это мой отец считает необходимым условием бесконечного роста и совершенствования мыслящего духа Вселенной.

— Но у твоего отца есть одна привлекательная идея — идея концентрации научно-технических достижений, рассеянных во Вселенной.

— Концентрировать научную мысль можно и мирным путем, — возразила Аэнна.

— Конечно, можно, — согласился я. — Оно так и будет.

Некоторое время мы молчали, любуясь пышным закатом. Такие закаты на Зургане бывают только здесь, в районе Шеронского архипелага. Там, где зашло солнце, замирал слабый всплеск малиновой зари. На золотисто-зеленом небе вырисовывались четкие контуры шеронских дворцов.

— Красота какая! — воскликнула Аэнна. — Не случайно именно здесь создавались самые величественные произведения искусства.

Взглянув на часы, она добавила:

— Сейчас мы услышим не менее красивую музыку — знаменитый колокольный час шеронов. Ты когда-нибудь слышал такое?

— Только по системе всепланетной связи, — ответил я.

— Но это совсем не то. Шероны делали колокола из какого-то чудесного сплава, секрет которого утерян. Разнообразные по форме и величине, колокола издают чистые, нежные и в то же время сильные звуки. Транслировать их по всепланетной связи трудно, не исказив. Но давай лучше послушаем.

Небо темнело. Стояла вечерняя тишина, нарушаемая едва слышным шелестом волн.

И вдруг до нашего слуха издали, из-за горизонта, донесся нежный мерцающий звук. То заговорил колокол центрального острова архипелага. Колокола всех дворцов имели между собой радиосвязь. Поэтому звонили согласованно, словно инструменты хорошо налаженного оркестра. Центральному колоколу ответили другие. И началась музыкальная перекличка шеронских дворцов, возвещающая о том, что еще один день жизни человечества бесследно канул в вечность. Звуки лились и лились над океаном, бессмертным и невозмутимым, как тысячи веков назад.

В задумчивых и печальных переливах, похожих на рыдания, слышалась глубокая скорбь, бессильная жалоба на космическое одиночество, на тленность зурганской культуры, затерянной в безграничной Вселенной…

Мелодичный звон колоколов стал затихать, усиливая щемящую тоску. Наконец в последний раз зазвонил центральный колокол — заключительная вспышка звука, трепетная и умирающая.

Аэнна задумчиво смотрела на угасающий закат. Ее прекрасное лицо было тронуто легкой печалью. И я впервые подумал о том, что частая грусть Аэнны — это, может быть, выражение меланхолии ее древней мудрой расы.

— Не правда ли, какая красивая и грустная музыка? — взволнованно прошептала Аэнна. — Колокольный час — это эстетическое воплощение философии шеронов эпохи упадка.

Аэнна права, думал я, эта музыка воплощает в себе весь пессимизм высокой, но утомленной культуры. Вир-Виан пытается в своей новой космической философии вырваться из этого пессимизма, но безнадежно. Его философия, в сущности, так же пессимистична и закатна, как этот закатный колокольный час.

В море, в сгустившихся сумерках, сверкнул огонек. Наконец мы увидели катер, причаливший недалеко от нас. Из катера выскочил Сэнди-Ски и направился к нам.

— Эо, Тонри! Эо, Аэнна! — воскликнул Сэнди-Ски.

— Эо, Сэнди! — повеселевшим голосом приветствовала его Аэнна.

Сэнди-Ски внес в наше общество оживление и смех. Мы втроем пришли к городку археологов и попрощались с Аэнной.

— Завтра я жду дома, у отца! — крикнула она мне, когда мы направились к берегу.

33-й день 109-го года

Эры Братства Полюсов

И снова я не смог сдержать своего обещания: назавтра мне пришлось заниматься подготовкой к пробному полету. Лишь на второй день с утра собрался я посетить “крепость” Вир-Виана, как называли жилище и лабораторию ученого.

До этого, изложив в дневнике речь Вир-Виана на Всепланетном Круге и рассказ Аэнны, я в какой-то степени объяснил социально-философские предпосылки появления новых фарсанов. Теперь же мне предстоит объяснить их природу, их материальную сущность. Признаюсь, для меня это нелегкая задача, так как я недостаточно хорошо знаком с нейрофизиологией, бионикой и другими смежными областями наук. Но я постараюсь вспомнить все, что говорил мне по этому поводу сам Вир-Виан.

“Крепость” Вир-Виана находилась вдали от городов, в оазисе Риоль. Поэтому, собираясь к Вир-Виану, я оделся в легкий белый пилотский комбинезон, который неплохо защищал от жгучих солнечных лучей.

Мой гелиоплан бесшумно летел над пустыней, над бесчисленными барханами, которые напоминали собой застывшие морские волны. Но вот вдали зазеленел остров — это и был оазис Риоль. Сверху он походил на большой остроносый корабль, нагруженный зеленью и бросивший якорь среди песчаных волн пустыни.

Я посадил гелиоплан на ближайший к оазису пологий бархан. Шагая по раскаленным пескам, направился к оазису. Он был обнесен зеленым и абсолютно гладким стеклолитовым забором, настоящей крепостной стеной. Я попробовал найти какие-нибудь ворота, какой-нибудь вход. Но безуспешно. Стена была гладкой. Зато я сразу нашел циферблат. Подумал и набрал на диске цифру-пароль, которую сообщила мне Аэнна. Стена неожиданно раздвинулась. Образовался проход, и я вошел внутрь оазиса. Стена за мной бесшумно замкнулась. “Ну и ну!” — удивился я.

Ровная песчаная дорожка привела меня к дому. На открытой, но затененной деревьями веранде я увидел человека. Он сидел в старинном мягком кресле и читал не менее старинную книгу. Цветные знаки, образующие слова, были в ней нанесены на бумагу, а не закодированы в кристалле. Такие громоздкие бумажные книги давно уже вышли из употребления.

Услышав мои шаги, человек неуклюже встал и обернулся.

— Ниан! Ниан-Нар! — воскликнул я и с ужасом попятился. Мысли вихрем пронеслись в голове. Ниан-Нар! Как он оказался здесь! Ведь он мертв! Погиб при посадке!

— Извините, я Тонгус, — сказал человек и улыбнулся.

Я медленно приходил в себя. Да, да, конечно, это не Ниан-Нар. Улыбка была не его. Да и голос не тот — какой-то скрипучий и неприятный.

Я сбивчиво стал объяснять цель моего прихода, но, изумленный, замолк. Человек перестал улыбаться и снова стал разительно похож на Ниан-Нара.

Некоторое время длилось молчание.

— К кому изволили прийти? — наконец, вежливо проскрипел человек, слегка наклонив голову.

— Я Тонри-Ро. Я пришел…

— Слышал, слышал, — прервал он меня. — Архан Вир-Виан будет рад видеть вас. Идемте в библиотеку. Там его подождете. Он скоро освободится.

Желая проводить меня, человек взял мою руку повыше локтя и сжал с такой силой, что я ойкнул от боли.

— Извините, — смутился он, выпуская руку. — Мои пальцы еще не обрели достаточной гибкости. Идите за мной.

Человек пошел впереди. Походка у него была какая-то разболтанная, движения угловатые.

“Странный тип, — думал я, оставшись один в библиотеке. — Словно деревянный. И выражения какие-то древние: “не обрели достаточной гибкости”, “к кому изволили”…

В ожидании Аэнны или Вир-Виана я начал знакомиться с библиотекой. Здесь находилась преимущественно научная литература: нейрофизиология, электроника, кибернетика и так далее. Но были и художественные книги, в основном произведения древнешеронской поэзии.

Прошло полчаса. “Где же Аэнна?” — подумал я и осмотрел комнату более внимательно. В ней были три двери. В одну я вошел с веранды. Боковая дверь справа была закрыта. Но третья дверь, прямо передо мной, была чуть приотворена. Оттуда доносилось едва слышное чавканье и монотонное гудение. Так гудят электронно-вычислительные машины. Вероятно, за дверью находилась таинственная лаборатория Вир-Виана.

Я приоткрыл дверь и заглянул, надеясь увидеть кого-нибудь и спросить об Аэнне. Но в лаборатории никого не было. И в то же время чувствовалось, что работа шла полным ходом. Невиданной формы кибернетические установки самостоятельно, по заданной программе ставили опыты, производили вычисления, записывали результаты анализов.

Я старался подавить в себе несколько нескромное любопытство. Но не выдержал и вошел.

Чавканье шло из непонятных кибернетических аппаратов, внешне похожих на шкафы, опутанные светящимися трубками и разноцветными проводами. Таких аппаратов было около десятка. Возле каждого на низких подставках стояли непрозрачные пузатые сосуды. Я наклонился над одним из сосудов и сразу в испуге отшатнулся. Там плавал в мутно-зеленом растворе… человеческий глаз. Меня поразил не сам глаз, а то, что он имел живое выражение. Он жил! Мне показалось даже, что он смотрел на меня с каким-то ехидством, с насмешливым любопытством.

Хотя я человек неробкий, мне стало здесь не по себе. Я ушел из лаборатории и тщательно прикрыл дверь.

В это время из боковой двери в библиотеку вошел Вир-Виан. Вошел, несмотря на преклонный возраст, легкой походкой бодрого, уверенного в себе человека. Меня снова поразила интеллектуальная сила его грубого, внешне некрасивого лица с тяжелым подбородком, крупным горбатым носом, шишковатым лбом. Мне нравилось это лицо, лицо творца, создателя огромных духовных ценностей. Единственное, что его портило, — это высокомерие прирожденного шерона.

Но надменное выражение исчезло, когда он увидел меня.

— Рад приветствовать руководителя первой межзвездной экспедиции, — сказал Вир-Виан.

Положил руку на мое плечо и дружески пожал его. Улыбнувшись, он продолжал:

— Вы пришли, конечно, не ко мне. Но я рад видеть вас не меньше, чем Аэнна. Она ждала вас вчера весь день. Сегодня ее здесь нет. — Нахмурившись, он добавил: — И вообще она бывает здесь в последнее время редко. Сейчас она на берегу Ализанского океана, на раскопках фарсанского города.

Он подошел к старинному креслу с высокими подлокотниками и уселся в него. Показав на соседнее кресло, он вежливо предложил:

— Может быть, вы посидите немного со мной? Мне хочется поговорить с вами.

Едва я опустился в мягкое сиденье, как в библиотеку из боковой двери вошел высокий широкоплечий человек.

— Эфери-Рау, заведующий биологическим сектором моей лаборатории, — представил его Вир-Виан.

— Мы, кажется, знакомы, — сказал я, сразу вспомнив этого веселого, общительного человека, великолепного спортсмена, чемпиона Южного полюса по плаванию. Я не раз состязался с ним на водных дорожках, и он почти всегда побеждал меня. Но это было давно, года два назад. С тех пор я его не видел.

— Конечно, знакомы, — подтвердил Эфери-Рау, усаживаясь в кресло напротив нас. — В воде мы всегда были врагами, а на суше — друзьями. Помнишь?

— Помню. Но почему ты забросил спорт?

— Не совсем так, — нерешительно ответил он. — Не забросил, но для спорта остается мало времени.

— Эфери-Рау поглощен серьезной научной работой, — вмешался Вир-Виан. — Кстати, Эфери, как дела с твоим полимером?

— Я получил то, что надо, — в голосе Эфери-Рау появились знакомые мне нотки бахвальства. — Теперь искусственный полимер не отличить от белкового даже под четырехсоткратным увеличением.

— Я был уверен, что ты добьешься своего. Но о делах поговорим потом.

Обратившись ко мне, он спросил:

— Вы верите в разумных существ в планетной системе, так блистательно открытой Нанди-Наном?

— А почему бы нет? Нанди-Нан считает, что там около десятка планет. На одной из них вполне возможна разумная жизнь.

— Предположим, что на одной из планет вы найдете разумных обитателей и сравнительно высокую культуру. Что вы будете делать?

— Как что? — я пожал плечами. — Познакомимся с цивилизацией, установим дружественные связи. Ведь наша экспедиция не последняя.

— Дружественные связи, — усмехнулся Вир-Виан. — Звучит, конечно, возвышенно и благородно.

— Я слушал вашу речь на Всепланетном Круге, — сказал я. — Неужели вы убеждены, что для возвеличения разума Вселенной нет иного пути, как завоевание иных населенных миров, господство над ними?

— Вражда, господство, войны… — недовольно проворчал Вир-Виан. — Вы изображаете меня каким-то кровожадным и бессмысленным завоевателем. Поймите, что борьба и господство в Космосе — не самоцель, а необходимое условие и средство достижения самой высокой и благородной цели, которая когда-либо стояла перед разумными существами. Это цель — создание могучего, несокрушимого и вечного разума Вселенной, установление примата мыслящего духа над грандиозными силами косной материи…

Вир-Виан прочно уселся на своего любимого философского конька. С ним сейчас бесполезно было бы спорить.

— Ну, хорошо, — не совсем тактично перебил я его. — А какими же средствами, каким оружием вы думаете бороться с другими населенными мирами? Я, например, не представляю. Предположим, что на планетной системе Нанди-Нана мы найдем цивилизацию. Неужели мы сумеем установить господство нашим оружием? Ведь перед нами, небольшой кучкой, будет целая населенная планета, и у разумных обитателей найдется пусть даже примитивное, но неведомое нам и неожиданное оружие.

— Верно, верно, — живо откликнулся Вир-Виан, с любопытством глядя на меня. — Продолжайте.

— Теперь предположим, хотя мне это предположение кажется диким и бессмысленным, предположим, что мы каким-то образом установим свое господство на планете. Но ведь мы улетим обратно, и наше господство прекратится.

— Верное замечание, — Вир-Виан вскочил с кресла и начал ходить по библиотеке. — Абсолютно верное. Для борьбы в Космосе нам необходимо оружие тонкое, гибкое, а главное — неожиданное. Над таким оружием я и работаю со своими помощниками.

— Какое оружие? Вероятно, какие-нибудь мощные силовые поля?

— Нет, совсем не то, — возразил Вир-Виан. — Когда-нибудь я вам, Тонри, покажу это оружие. Я или мой помощник.

Когда Вир-Виан говорил о своих помощниках, мне почему-то вспоминался странный тип, которого я встретил на веранде.

— Скажите, этот Тонгус, который сидит на веранде, тоже ваш помощник? — спросил я.

Вир-Виан и Эфери-Рау переглянулись.

— В некотором роде да, — ответил Вир-Виан. — А что?

— Какой-то он странный…

— Странный? Нет ничего удивительного. Это моя первая и не совсем удачная модель.

— Модель? Этот человек — модель? Не понимаю.

Вир-Виан удовлетворенно улыбнулся. Эфери-Рау рассмеялся громко и заразительно, напомнив мне прежнего общительного весельчака.

— Странный, говорите? — сказал Вир-Виан. — Ну что ж, я доволен, что вы заметили в нем всего лишь странности. Так и быть, Тонри, я объясню, что это такое. Со временем об этом узнают все. Но вас прошу пока молчать.

Вир-Виан открыл дверь на веранду и повелительно крикнул:

— Тонгус! Зайди сюда!

Появился Тонгус. Шел он бесшумно, но неровно, словно толчками.

— Слушаюсь, — сказал он тоном вышколенного слуги древних времен.

— Разденься.

Тонгус повиновался. Стройный и сухощавый, с покатыми и узкими, но мускулистыми плечами, Тонгус и телосложением поразительно напоминал Ниан-Нара, с которым я провел немало часов на пляжах Ализанского океана.

Вир-Виан предложил:

— Сейчас, Тонри-Ро, осмотрите его, пощупайте мускулы и скажите, что еще странного найдете в нем.

Я с опаской подошел к этому непонятному созданию и внимательно осмотрел его. Тонгус стоял, уставившись взглядом в угол. Я осторожно ощупал мышцы его рук и плеч. И ничего особенного не нашел. Только мускулы показались мне несколько жесткими. Об этом я сказал Вир-Виану.

— Верно. Но сейчас мы можем устранять и этот недостаток. Эфери-Рау разработал полимер, по своей консистенции идеально схожий с мускулами человека.

— Так кто же этот Тонгус? Искусственный человек?

— Не совсем так. Давно, еще в юности, я мечтал изготовить в лаборатории искусственного человека на основе живого белка. Задача оказалась, конечно, непосильной. Она будет по плечу ученым грядущих столетий. Но и тогда лабораторные белковые конструкции будут значительно уступать человеку, созданному природой. В сущности, это будут полукретины с медленно протекающими нервными реакциями, с вялыми рефлексами. Мой же метод, метод воссоздания человека не на биологической, а на технической основе, оказался более прогрессивным. Грубо говоря, мой Тонгус — это сложнейшее кибернетическое устройство.

— У меня есть дома кибернетический слуга. Но он совсем не похож на человека…

— Еще раз верно, — с готовностью поддержал меня Вир-Виан. — Он не похож на человека не только внешне, но, главным образом, по своим функциям. Ваш слуга — всего лишь робот. Он содержит пять-шесть миллионов микроэлементов, вполне пригодных для хранения обширной информации и воссоздания логических мыслительных операций человека. Его провозгласили чудом нашего века, кибернетическим совершенством. Верно, конечно, что миниатюрный домашний слуга совершенней прежних громоздких машин, работавших по заданной и чаще всего довольно жесткой программе. В не предвиденных обстоятельствах слуга не так беспомощен. Действуя по более свободной программе, он самостоятельно находит логически верные, подчас остроумные решения. Но все же домашний слуга — всего лишь робот, примитивный робот.

— А ваш Тонгус разве не робот? — возразил я. — Человек по форме, машина по содержанию.

Мой, быть может, не совсем удачный афоризм вывел Вир-Виана из равновесия. Нахмурившись, он начал сердито расхаживать по библиотеке и говорить о своих достижениях в области кибернетики. Слова “мой”, “я”, “новый шаг вперед” так и мелькали в его речи.

Тонгус неуклюже и медленно одевался. Эфери-Рау внимательно и с восторгом слушал Вир-Виана. Мне вспомнились слова Аэнны о духовном порабощении помощников, работающих в лаборатории ее отца. Она права, думал я, глядя на Эфери-Рау. Именно порабощение. Это раболепие доставляло, видимо, удовольствие Вир-Виану. Он успокоился и, остановившись передо мной, сказал:

— Эфери-Рау не согласен с вами, Тонри-Ро. Да и другие мои помощники тоже. А ведь среди них есть серьезные, самобытные ученые. Конечно, мой Тонгус еще весьма далек от совершенства. Но он и сейчас по своим логическим способностям превосходит человека. Он мыслит четко, безошибочно, с огромной, молниеносной быстротой. Он содержит не миллионы микроэлементов, как ваш домашний слуга-робот, а несколько миллиардов атомов и молекул, которые идеально воспроизводят функции нервных клеток человека — нейронов. Тонгус — это почти предел развития малогабаритной кибернетики, это кибернетика на высшем, атомно-молекулярном уровне. Ученым Зурганы потребуются десятки лет, чтобы хоть немного приблизиться к моим достижениям.

Последние слова прозвучали чересчур хвастливо. Вир-Виан и сам почувствовал это. Он опустился в кресло и, устало махнув рукой, проговорил:

— Впрочем, о Тонгусе пусть расскажет вам Эфери-Рау.

Эфери-Рау легко вскочил с кресла и подошел к Тонгусу, который, одевшись, стоял на прежнем месте.

— Тонгус состоит из трех основных частей, — начал рассказ Эфери-Рау. — Его духовная сущность, его интеллект — это миллиарды молекулярных нейронов. Они скомпонованы почти как у человека и расположены в голове и позвоночнике. В груди находится система небольших, но емких аккумуляторов электроэнергии, которая расходуется на логические и физические операции. Без перезарядки энергии хватит на несколько лет. И, наконец, — внешняя оболочка: скелет, мускулы, кожа, волосы. И все это — полимеры, которые по своей консистенции, пластичности и механическим свойствам схожи с человеческими тканями. Ведь в сущности мышцы, кости, кожа, волосы человека — это те же полимеры, но только биологические. У Тонгуса в жилах течет плазма — густая жидкость, идеально похожая на человеческую кровь. Она ему нужна не только для полного физического сходства с человеком. Нет. Кровь эта, вернее плазма, выполняет еще сложную энергетическую функцию. Если под луческопом посмотреть на внутренние органы Тонгуса, то сначала можно увидеть обычную картину: легкие дышат, сердце сокращается, желудок и кишечник перистальтируют. Лишь при более внимательном изучении можно обнаружить, что это не человеческие органы.

Свой рассказ Эфери-Рау сопровождал показом на Тонгусе, который покорно стоял на месте. И вообще, пожалуй, покорность — единственное у Тонгуса человеческое качество, столь свойственное даже нынешним раскрепощенным сулакам. Не случайно ему дано имя сулака — Тонгус, хотя по внешним признакам он стопроцентный северянин.

— Тонгус, ты свободен, — распорядился Вир-Виан.

Тонгус ушел на веранду.

Эфери-Рау сел в кресло.

— Ты, конечно, понимаешь, — продолжал он, — что наш Тонгус весьма и весьма далек от совершенства. Во-первых, у него нет или почти нет человеческих эмоций. В первой модели нам не удалось запрограммировать их. Но в последующих моделях мы уже можем устранять этот недостаток, если это вообще недостаток. Но и тогда не будет настоящих человеческих эмоций, этих пережитков древности. Да, да, не смотри на меня удивленно. Именно древности, когда эмоции нужны были человеку в его звериной борьбе за существование. Наши наиболее совершенные модели будут просто имитировать, в зависимости от обстоятельств, чувства радости, страха, удовольствия. Имитировать, чтобы только походить на человека, — и только. Откровенно говоря, мы и не будем стремиться к полному и чрезвычайно сложному диалектическому единству мысли и чувства, то есть к настоящим человеческим эмоциям. Ибо подлинные человеческие эмоции только мешают, вносят путаницу, хаос в процесс чистого мышления. Итак, отсутствие человеческих эмоций, вернее их имитаций, — первый недостаток Тонгуса. Второй недостаток сразу бросается в глаза — это его неуклюжесть и угловатость, развинченность движений. Ты, конечно, в общих чертах знаком с кибернетикой и знаешь, что такое обратная связь. У человека безупречно налажен механизм обратной связи. У Тонгуса есть этот механизм, без него он не сделал бы ни одного движения. Но механизм обратной связи у него груб, примитивен, недостаточно тонко развит. Он может, например, взять шкатулку с кристаллом, но при этом не рассчитать силу действия, и шкатулка затрещит в его пальцах. Все его жесты и движения кажутся неуклюжими. Почему? Предположим, что Тонгусу нужно совершить простое физическое действие. Например, поднять руку. Из соответствующего участка сложной сети молекулярных нейронов в аккумуляторную часть поступает сигнал. Оттуда по микропроводам-нервам электрический ток определенной силы идет к мышцам-полимерам. Под воздействием тока полимеры (это так называемые сократительные полимеры) сокращаются, и рука поднимается. У человека даже в таком простом физическом действии, как поднятие руки, участвуют очень разные мускулы с разной степенью усилия: мускулы руки, шеи, всего корпуса. Этим-то и достигается плавность движений, их легкость, изящество, грациозность. У Тонгуса, к сожалению, этого нет. В ходьбе или поднятии руки у него участвует небольшая и самая необходимая группа мышц. Вот почему он кажется неуклюжим, машиноподобным в своих жестах и движениях.

— Человек по форме, машина по содержанию! — сердито проворчал Вир-Виан. Он никак не мог забыть мой злополучный афоризм, который прозвучал для него чуть ли не оскорблением. — Вы, Тонри-Ро, ошибаетесь. Эфери-Рау ближе к истине. Мой Тонгус — это скорее машина по форме, а по интеллектуальному содержанию — человек. В некоторых областях деятельности он превосходит человека. Его память может хранить неимоверное количество знаний, логически мыслит он быстрее и безошибочнее человека. А вот по форме, вернее по внешнему поведению, он сейчас напоминает робота, машину. Но ведь это так легко устранить в моих следующих моделях!

Я раскаивался в своих словах, которые так сильно задели тщеславие Вир-Виана. Чтобы как-то загладить свою вину, я сказал:

— Вероятно, ошибаюсь. И даже по форме Тонгус, когда он неподвижен, как две капли воды похож на погибшего астронавта Ниан-Нара. Почему?

— А что, здорово похож? — самодовольно усмехнулся Вир-Виан. — Ну, так слушайте, в чем здесь дело. Быть может, это и есть самое интересное и важное в моей работе. Как вам известно, живой организм, в том числе организм человека, состоит из белков и нуклеиновых кислот. Ученые установили огромную роль нуклеиновых кислот в передаче наследственных признаков, в росте и развитии клеток. Итак, нуклеиновые кислоты, в частности, так называемая дезоксирибонуклеиновая кислота — ДНК, обладают способностью не только воспроизводить себя, но и направлять синтез белка. В нуклеиновых кислотах, таким образом, заложена информация наследственности, и стоит разгадать этот таинственный шифр, как человек получит могучее средство управления живой природой. Так вот — я разгадал этот шифр. Оказалось, что нуклеиновые кислоты и вообще некоторые биологические полимеры могут не только воспроизводить сами себя, но они несут в себе наследственную информацию, то есть сообщение о том живом существе, в котором они образовались. Все оказалось гораздо сложнее, чем думают наши ученые, — при этом Вир-Виан иронически-высокомерно усмехнулся. — Наследственная информация заложена не только в механической структуре нуклеиновых кислот, но и в характере, в своеобразии протекающих в них реакций — электромагнитных, химических и других…

Я начал догадываться, почему Тонгус представляет почти идеальную копию Ниан-Нара. Но я все же выразил сомнение в том, что по наследственному шифру, хранящемуся в нуклеиновых кислотах, можно воссоздать весь организм в целом или хотя бы внешность живого существа.

— Не верите? — снова усмехнулся Вир-Виан. — Тогда я приведу несколько наглядных примеров. Вы знаете, конечно, что такое ханас. Это восьмилапое ползающее животное. Предположим, что вы наступили ему на одну из лап. Что делает ханас? Чтобы освободиться от врага, он отделяет эту лапу и убегает на семи лапах. Через некоторое время у него вновь отрастает восьмая лапа. А вот еще более наглядный пример. Берем зерно любого растения. Зерно никак не похоже на само растение. Но в нем заложена наследственная информация о самом растении. Бросьте зерно в землю — и оно в строгом соответствии с этой информацией построит само растение. Конечно, дело с нуклеиновыми кислотами гораздо сложнее.

Я начал сдаваться под доводами Вир-Виана. Но он привел еще один и, на мой взгляд, наиболее убедительный пример.

— А вот вам аналогия, — сказал Вир-Виан. — Учтите, это всего лишь варварски грубая аналогия. Но вы получите наглядное представление о том, как по наследственному шифру нуклеиновых кислот можно воспроизвести точную копию живого существа. Вы, конечно, знаете, как наши палеонтологи восстанавливают внешний облик и образ жизни давно вымерших животных, этих гигантских существ, обитавших на нашей планете за миллионы лет до появления человека. При раскопках они находят какую-нибудь кость, например, зуб. И этот зуб, оказывается, содержит в себе огромное количество информации о самом животном. По одному лишь зубу ученые определяют, каково было само животное: хищное или травоядное, какой пищей питалось, в какой среде обитало и многое другое. Так ученые с изумительной точностью воспроизводят внешний облик и поведение животного, которого они никогда не видели. Если уж простой зуб содержит в себе такое количество информации, то что говорить о нуклеиновых кислотах, в микроструктуру которых сама природа заложила неимоверно сложный и подробный наследственный шифр. Учтите при этом важное обстоятельство: нуклеиновые кислоты хранят наследственную память не о живом существе вообще, не о его видовых признаках, а о данном, конкретном существе со всеми его индивидуальными особенностями. Вы спрашиваете, начал ли я свои опыты сразу с человека, а именно с Тонгуса? Нет, я начал с животных. Я сконструировал сложнейшую кибернетическую дешифровально-моделирующую установку. (“Тот самый шкаф”, — подумал я). Установка расшифровывает наследственный код, а затем в строгом соответствии с полученной информацией воссоздает, моделирует на кибернетической основе живое существо. Однажды я поймал сунга — дикого зверька, обитающего в пустыне около оазисов. Взял у него микроскопический срез мяса, содержащий сотни тысяч нормально функционирующих нуклеиновых кислот, и заложил его в установку. И что вы думаете? Работая по заданной программе, моделирующая установка через три часа изготовила абсолютно точное подобие сунга. Его кости, мышцы, кожа, шерсть — все это искусственные полимеры, по своим механическим свойствам и отчасти даже по микроструктуре ничем не отличающиеся от биологических полимеров. Внутри у него небольшой, но емкий аккумулятор и всего лишь полмиллиона молекулярных “нервных клеток”. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы запрограммировать все поведение сунга.

— Можно показать? — спросил Эфери-Рау.

— Конечно. Обоих сразу: и настоящего, и искусственного.

Эфери-Рау вышел в боковую дверь, оставив ее приоткрытой.

Вскоре оттуда, стуча по полу когтями, выскочили два сунга. Шестилапые, с длинными и гибкими телами, с острыми мордочками, с сильными мускулистыми хвостами, они ничем не отличались друг от друга. Зверьки разбежались в разные стороны и стали шарить по углам в поисках песка, чтобы зарыться в него. Ничего не найдя, они вернулись на середину библиотеки и с недоумением озирались вокруг. Наконец сунги сошлись и начали обнюхивать друг друга. Один из них, видимо инстинктивно, почувствовал в другом существо враждебное, чуждое его породе. Его короткая и колючая шерсть взъерошилась, встала дыбом. Грозно заверещав, он набросился на противника. Тот, оглушительно взвизгнув, сильным ударом хвоста отбросил нападающего и сам приготовился к атаке.

— Эфери, разними! — крикнул Вир-Виан, брезгливо морщась и закрывая ладонями уши. Пронзительное верещание заставило и меня заткнуть уши.

Эфери-Рау ловко, очевидно, у него был уже опыт, разнял драчунов. Сдавив им шеи, он унес беспомощно повисших зверьков обратно.

— Ну, как? — спросил Вир-Виан. — Смогли бы вы отличить искусственного сунга от настоящего?

— По-моему, тот, который напал первым, и есть настоящий.

— Вы угадали.

— Угадал не случайно. Настоящий сунг звериным инстинктом почувствовал в другом существе чуждое себе, своей породе.

— Верно, — сказал Вир-Виан, с любопытством взглянув на меня. — Звериный инстинкт в этих случаях почти безошибочен. У человека же разум преобладает над инстинктом. А разум ошибается. Если я усовершенствую Тонгуса, особенно поведение, и выпущу его на волю, люди будут считать его человеком. Ему надо только соблюдать некоторые предосторожности. Например, избегать врачебных осмотров, особенно луческопии…

— Избегать творческих занятий: не писать стихи, не сочинять музыку, — продолжил я.

Вир-Виан вяло согласился.

— К сожалению, это тоже верно, хотя не совсем. В творческих областях Тонгус несколько уступает человеку. Но не так уж сильно. Он может создавать вполне приличные стихи и музыку. Гением он, вероятно, все же не будет. Но вот в технике Тонгус разбирается лучше человека.

— Как же все-таки с Ниан-Наром? — напомнил я.

— Ах да! — снова оживился Вир-Виан. — Мы отклонились. Теперь вы понимаете, что я могу создать идеальную кибернетическую копию человека — не человека вообще, а именно конкретного человека, воспроизвести его физическую и духовную сущность со всеми индивидуальными особенностями. Например, я беру обыкновенный шприц и делаю вам небольшой и почти безболезненный укол. В трубочке шприца остаются тысячи клеток вашего организма. Все это я передаю моей дешифровально-моделирующей установке. Вы сидите в кресле и часа три читаете своего любимого поэта. В это время аппарат с огромной быстротой проделывает сложную и таинственно-незримую работу. По микроструктуре нуклеиновых кислот, по характеру протекающих в них химических, электромагнитных реакций, по тысяче других индивидуальных признаков он расшифровывает наследственную информацию. И не только наследственную. Он разгадывает информацию обо всех изменениях, происшедших с вами и с вашей внешностью при жизни. Ведь человек меняется с каждым годом, с каждым днем. Меняются его характер, привычки, меняется в какой-то мере и внешность. И это не проходит бесследно. В нуклеиновых кислотах, во всех клетках организма тоже происходят неуловимые изменения. Клетки — эти сложнейшие кибернетические установки — живут вместе с человеком, они стареют, меняется характер протекающих химических реакций, сила и частота электромагнитных колебаний. Меняется все. И все это учитывает мой моделирующий аппарат. В соответствии с расшифрованной информацией — наследственной и приобретенной — он воссоздает исключительно точное кибернетическое подобие человека.

— Прошло три часа, пока вы читали книгу, — продолжал Вир-Виан. — И вдруг открывается, например, вот эта дверь, — он показал на дверь в лабораторию, в которой я уже был. Вир-Виан говорил все с большим увлечением. — И появляется человек, ваш двойник. Он похож на вас не только внешностью, но и своим поведением, темпераментом, характерными жестами и привычками. Вы ошеломлены…

Я представил эту картину и поежился от неприятного ощущения. Да, это было бы отвратительно — видеть своего механического двойника. Но Вир-Виан говорил об этом все с большим жаром и увлечением. И я снова не совсем учтиво прервал его:

— Но почему тогда ваш Тонгус не похож на Ниан-Нара по характеру и привычкам?

— Я снова отклонился в сторону, — смутился Вир-Виан, и, подумав немного, продолжал: — С Ниан-Наром получилось не так, как с вашим воображаемым примером. Даже мои первые опыты с животными были удачнее. И вот почему. Вы, конечно, помните несчастный случай с астролетчиком Ниан-Наром. Он погиб при посадке. Врачи не могли уже ничего сделать. Ниан-Нар был безнадежно мертв. Я попросил, чтобы тело Ниан-Нара доставили ко мне, и сказал, что попытаюсь вернуть его к жизни в моей лаборатории. Врачи удивились, но не возражали — настолько высок мой авторитет. Оживить труп, конечно, не удалось. Но я взял кусочек тела и передал его дешифровально-моделирующей установке. Машина оказалась на этот раз бессильной. Да и понятно: ведь Ниан-Нар был мертв уже двадцать часов. За это время в клетках организма, в том числе в нукле иновых кислотах, произошли необратимые процессы. Весь сложный комплекс химических, электромагнитных и прочих реакций нарушился, хотя клетки в какой-то степени еще функционировали. Машина не смогла разгадать все наследственные и приобретенные качества человека. Но по микроструктуре нуклеиновых кислот она все же расшифровала наследственную информацию о внешности человека. И машина воссоздала эту внешность. Получилось сложное кибернетическое устройство в образе Ниан-Нара. Мы назвали его Тонгусом. Тонгус был необычайно развит интеллектуально, но начисто лишен человеческих качеств, кроме внешности. Мы все же запрограммировали кое-какие человеческие черты.

— В основном покорность.

— Верно, — согласился Вир-Виан. — Мы хотели иметь хорошего слугу. И мы его имеем. Наш Тонгус неизмеримо выше ваших домашних слуг-роботов.

По мере того как Вир-Виан рассказывал о своих и в самом деле изумительных работах по моделированию человека, у меня росло чувство смутной тревоги. В сумрачной тайне лаборатории Вир-Виана было что-то чуждое, враждебное человеку.

— Зачем все это? — наконец воскликнул я. — Какая цель кибернетического воссоздания человека? Если бы вам удалось скопировать Ниан-Нара не только внешне, но и по темпераменту и поведению, что из этого получилось бы?

— Получился бы хороший фарсан, — ответил Вир-Виан, внимательно глядя на меня.

— Фарсан? Так в древности называли на Южном полюсе привилегированных воинственных слуг шеронов.

— Верно. Не совсем, правда, в древности. Но название прекрасное. Фарсан-завоеватель! На этот раз завоеватель Вселенной. Это как раз то гибкое и неожиданное оружие для завоевания населенных планет, о котором я уже упоминал. Предположим, что наша экспедиция найдет в планетной системе Нанди-Нана разумных обитателей и сравнительно высокую цивилизацию. Вероятно, жители той планеты будут в основном похожи на нас. Но не это важно. Важно то, что жизнь там наверняка образовалась на такой же белково-нуклеиновой основе, как и у нас. Теперь предположим, что вы высаживаете на населенной планете такого фарсана с необходимым кибернетическим оборудованием. Вы улетаете обратно, а фарсан-завоеватель остается в качестве почетного гостя, представителя нашего мира. А все фарсаны запрограммированы так, что они размножаются, подделываясь под разумных обитателей той планеты, на которой вы их оставите. Предположим маловероятное: белково-нуклеиновые тела жителей какой-нибудь планеты имеют трудновообразимую, фантастическую форму. Например, это будут парящие в воздухе шары с короткими руками и одним вращающимся, как антенна локатора, глазом. Фарсаны по наследственной информации нуклеиновых кислот скопируют их внешность и поведение. Кроме того, новые фарсаны будут иметь всю приобретенную информацию разумных обитателей, их знания и жизненный опыт. Живые прототипы фарсанов будут при этом, конечно, уничтожаться. Под их видом фарсаны, обладающие громадными техническими знаниями и навыками, проникнут во все важнейшие производственные и энергетические центры планеты. И вот… — При этих словах Вир-Виан вскочил с кресла и начал взволнованно ходить по комнате. В его голосе появилась торжественность, точь-в-точь как в самых патетических местах его речи на Всепланетном Круге. — И вот в одно прекрасное время жители планеты оказываются под властью фарсанов, то есть под нашей властью. Вы понимаете, что это значит? Это значит, что мы сделаем первый шаг к космическому господству. Это значит, что наша прекрасная Зургана станет в будущем центром галактик, вместилищем и центром вселенского разума. Это значит, что мыслящий дух…

Вир-Виан снова понесся вскачь на своем коньке. Он жестикулировал, лицо его приобретало восторженное выражение.

— Это бессмысленно! — воскликнул я. — Дико и бессмысленно. К тому же Круг арханов никогда не согласится на это.

Вир-Виан, нахмурившись, подошел к креслу и опустился в него.

— Знаю, что не согласится, — вяло проговорил он. — Поэтому я и обращаюсь к вам, Тонри-Ро. Вы можете сделать первый шаг, взяв на корабль хотя бы одного фарсана.

— Тонгуса? — спросил я с удивлением. — Этого развинченного кретина?

— Зачем такие сильные выражения? Тонгус не кретин. Но он, конечно, не годится. Мы дадим вам другого, идеально совершенного фарсана.

— Нет, нет! — горячо возражал я. — Я всецело подчиняюсь Кругу арханов и никогда не соглашусь на этот жестокий и безумный эксперимент.

Увидев расстроенное и угрюмо-надменное лицо Вир-Виана, я снова пожалел его. Я все же уважал этого великого ученого. И мне захотелось убедить его, сделать так, чтобы он сам понял бессмысленность и жестокость своей затеи.

— К тому же нет никакой гарантии безопасности, — осторожно начал я. — Ваши фарсаны, расплодившиеся на чужой планете и захватившие власть, могут, как бы это выразиться, выйти из-под нашего контроля и натворить бед не только там, но и здесь, на Зургане. Свободное программирование таких совершенных кибернетических устройств может привести к весьма нежелательным последствиям. Чего доброго, ваши фарсаны еще подумают, что они выше человека, и возомнят себя господами.

— Случайности в поведении, конечно, могут быть, — согласился Вир-Виан. — Но если в программе одного или даже нескольких фарсанов произойдет отклонение в нежелательную сторону, другие, преданные нам фарсаны, быстро ликвидируют их.

— А если отклонение в программе вызовет массовый характер?

— О нет! — живо возразил Вир-Виан. — Это маловероятно. Но я предусмотрел и этот совершенно исключительный случай.

Вир-Виан встал и подошел к двери на веранду. Открыв ее, он крикнул:

— Тонгус! Зайди сюда.

Вошел Тонгус. Как и в прошлый раз, он услужливо встал посредине комнаты.

— У каждого фарсана, — сказал Вир-Виан, показывая на голову Тонгуса, — имеется особый блок безопасности. Сейчас я покажу вам его в действии.

Эфери-Рау, до этого внимательно слушавший своего учителя, неожиданно встал и поспешно удалился в лабораторию. Он так торопился, что не успел плотно закрыть дверь. Сквозь щель я видел, как Эфери-Рау сел в кресло в напряженно-выжидательной позе.

— Блок безопасности, — продолжал Вир-Виан, — принимает только одну сложным образом зашифрованную радиограмму, которая известна пока лишь мне одному. Радиограмму можно послать с помощью вот этой портативной вещи.

Он вынул из кармана и показал обыкновенный радиосигнализатор, каким пользуются при взрывных работах. Такой радиосигнализатор и сейчас лежит у меня в кармане. К сожалению, я не мог видеть цифр, набранных на сигнализаторе Вир-Виана: он тщательно прикрывал ладонью циферблат. Вир-Виан передвинул предохранитель и положил палец на кнопку.

— Теперь предположим, что в генеральной программе Тонгуса произошло нежелательное, опасное отклонение. Тогда я делаю следующее. Смотрите.

Вир-Виан нажал кнопку. Тонгус сразу как-то обмяк, колени его подогнулись, и он упал на пол.

— Не бойтесь, он не разобьется и не получит никаких повреждений. Тонгус прочнее человека. Но он сейчас мертв. Вся деятельность сложной сети молекулярных нейронов прекратилась. Работает только один блок безопасности. Он-то и ликвидирует все нежелательные отклонения в программе фарсана. Происходит как бы процесс самоочищения.

Я случайно взглянул в приоткрытую дверь лаборатории и вздрогнул: Эфери-Рау повис в кресле, рука его беспомощно свесилась до пола, а голова вяло склонилась вперед и немного в сторону. Что с ним? Неужели Эфери-Рау, как и Тонгус?.. Не может быть!..

Мои лихорадочные размышления прервал Вир-Виан.

— Теперь смотрите, — сказал он, глядя на Тонгуса, — я нажимаю вторую кнопку.

Тонгус зашевелился и быстро встал на ноги.

— Фарсаны, — торжествующе продолжал Вир-Виан, — взбунтовавшиеся фарсаны снова во власти человека. Но случаи неповиновения исключительно редки. Мои фарсаны надежнее и преданнее прежних фарсанов, фарсанов-людей. Вы согласны?

И Вир-Виан самодовольно рассмеялся.

— Конечно, надежнее, — услышал я голос вошедшего Эфери-Рау.

Я обернулся и внимательно взглянул на него. Эфери-Рау улыбался и смотрел на Вир-Виана с еще большей преданностью и раболепием, чем раньше.

“Неужели Эфери-Рау, — думал я, — это не человек, а его кибернетический двойник? Но где же тогда живой Эфери-Рау? Где?”

Эти мысли не давали мне покоя, усиливая тягостное впечатление от всего, что я видел здесь. И мне захотелось поскорее уйти. Сославшись на неотложные дела, я заторопился. До ворот меня проводил Вир-Виан.

— Надеюсь, что перед тем, как покинуть Зургану, вы зайдете ко мне? — спросил он на прощание.

Не помню, но мне кажется, что я обещал зайти, обещал, чтобы что-то сказать. Расставшись с Вир-Вианом, я направился к гелиоплану, который за это время накопил под жаркими лучами изрядное количество энергии.

“Что мне делать? — думал я, усаживаясь в кабину. — Может быть, обо всем рассказать Нанди-Нану? Посоветоваться с ним? Нет, ведь я же обещал Вир-Виану пока что не говорить никому…”

Но такова была беспечность нашего поколения, выросшего в условиях гармонического общества, и такова оптимистическая сила молодости, что тягостное чувство исчезло, как только гелиоплан поднялся в воздух. Ветер звенел в ушах, напевая свою незатейливую, но весьма увлекательную песенку странствий. Я летел к освещенным просторам Ализанского океана, к своим друзьям на зеленом острове Астронавтов.

34-й день 109-го года

Эры Братства полюсов

Едва сегодня уселся за клавишный столик, как засветился экран внутренней связи, и я увидел крупное лицо Сэнди-Ски. Он дружелюбно улыбался.

— Эо, Тонри! Откликнись! Ты совсем покинул нас ради своих дышащих звезд. Вчера весь день работал, но сегодня не дадим. Эо, откликнись! — повторил он, и его улыбка стала еще приветливей.

В ответ я постарался улыбнуться. Но улыбка, видимо, получилась вымученная и хмурая, так как Сэнди-Ски обеспокоено спросил:

— Может быть, я мешаю тебе?

— Нет, нет Сэнди! — рассмеялся я (на этот раз довольно успешно). — Сейчас приду. К тому же мне надо просто отдохнуть.

— Правильно, — сказал Сэнди-Ски. — У тебя будет много времени на обратном пути.

Почти весь день провел в рубке управления и, в основном, в рубке внешней связи. Мы стремительно приближаемся к планете Голубая. На огромном экране внешней связи даже при среднем увеличении не помещается вся планета, а только ее отдельные части, отдельные материки. Увеличивая изображение, я иногда различал маленькие фигурки разумных обитателей. И меня каждый раз пронизывала острая грусть оттого, что мне не придется с ними встретиться.

— Они начинают изменять облик своей планеты, хотя и бессистемно, — прошептал сзади Сэнди-Ски. — Видишь?

И он показал на квадраты пашен, на каналы, города и промышленные предприятия, засоряющие атмосферу клубами черного дыма.

— Цивилизация еще младенческая, но она имеет все условия для бурного развития, — продолжал восторженно шептать Сэнди-Ски. — Ведь планета благодатнейшая. Пустынь почти нет. Сплошной оазис.

Днем случилось одно небольшое пришествие, еще раз показавшее, насколько тонко и, так сказать, всесторонне перевоплощаются фарсаны в людей. Молодой штурман Тари-Тау торопился сменить дежурившего у пульта управления Али-Ана. При этом он слишком быстро взбежал по лестнице в кают-компанию. У него подвернулась нога, и он вскрикнул. Я увидел его лицо, посеревшее от боли. Лари-Ла смочил ногу Тари-Тау пятипроцентным раствором целебной радиоактивной жидкости и недовольно проворчал:

— Похромаешь до вечера. В следующий раз будешь осторожнее.

Морщась от боли и прихрамывая, Тари-Тау подошел к креслу у пульта управления и сменил Али-Ана.

Чтоб так разыграть эту сцену, Тари-Тау надо было иметь настоящее, почти человеческое ощущение боли. Разыграть… Здесь это слово, пожалуй, не подходит. Тари-Тау не разыгрывал эту сцену, не создавал предварительно в своем железном мозгу логически-безупречной схемы своего поведения. Нет, он, можно сказать, жил. Все у него получилось непроизвольно — так, как у живого Тари-Тау. Все фарсаны наделены так называемой системой самосохранения — почти такой же совершенной, как инстинкт самосохранения у человека. Система самосохранения у фарсанов включает в себя элементарные человеческие ощущения, в том числе ощущения боли, играющие роль сигналов об опасности. Но что касается сложных чувств, человеческих эмоций, вдохновения, интуиции… Нет! Тут я не соглашусь ни с каким кибернетиком-энтузиастом. Можно, конечно, запрограммировать машине высокие человеческие чувства, как это сделано у фарсанов. Но это все-таки не подлинные эмоции, а их бледные копии.

Но до чего искусные копии! В этом я убедился сегодня вечером, когда фарсаны собрались в кают-компании. После доклада Али-Ана и обмена мнениями встал Тари-Тау. Он был в новом комбинезоне и уже не хромал. Тари-Тау смущенно, почти робко сказал, что может прочитать нам свои новые стихи из космического цикла. Все мы с восторгом согласились послушать, особенно Сэнди-Ски. Даже Лари-Ла, которому так хотелось рассказать свою очередную юмористическую побасенку, сказал:

— Давай, мальчик, давай, — хотя Тари-Тау был уже не мальчиком, как в начале полета, а юношей.

Лари-Ла и на этот раз не обошелся без своей добродушной иронии.

— Признаюсь, не очень разбираюсь в поэзии, — усмехнувшись, сказал он. — Но даже меня твои стихи пробирают до самых мозолей.

И Тари-Тау начал читать. Вначале голос у него был глухой, он по-прежнему чувствовал смущение и скованность. Но потом разошелся и читал с большим подъемом. Голос его окреп, глаза сверкали вдохновением. Я на минуту забыл, что передо мной фарсан. Да это же живой, настоящий Тари-Тау. А какие стихи! Конечно, это стихи живого Тари-Тау, а фарсан только присвоил их.

Слушая стихи, я словно погрузился в чарующий мир образов, ритмов и музыки. Да, Тари-Тау, я мало знал тебя, ты был настоящий поэт. О если бы ты мог слышать сейчас меня! Ты слышишь?.. Своей мудрой и чуткой душой ты умел все объять, все видеть…

Могут ли фарсаны обладать такой же способностью? Нет, тысячу раз нет! Слушая сегодня стихи Тари-Тау, я вспомнил слова фарсана Эфери-Рау, когда он говорил о том, что, моделируя человека, они с Вир-Вианом не стремились воссоздать диалектическое единство мысли и эмоций. Не верю этому! Они просто не смогли распознать и воспроизвести эту сложную диалектику. Эмоции, говорил Эфери-Рау, вносят путаницу, хаос в чистый интеллектуальный процесс. Тоже чепуха! Эмоции обогащают даже самую абстрактную мысль ученого. Малейший всплеск радости, незначительный эмоциональный взлет делают мысль могучей и крылатой.

Мысль гуманистична по природе своей, она неразрывно связана с человеком, с миром его эмоций, с его жизненным опытом и, наконец, с опытом многочисленных предшествующих поколений. И никакими кибернетическими ухищрениями невозможно воспроизвести невообразимо тонкие нюансы, трепещущие ассоциации человеческой мысли. Мысль фарсана, мысль кибернетической машины — это мысль без эмоций и без ассоциаций. Это даже не мысль, а ее логическая схема, ее сухой геометрический чертеж…

Когда Тари-Тау прочитал последнее стихотворение, раздались восторженные возгласы.

— Хорошо, мальчик! — воскликнул Лари-Ла. — Очень хорошо.

Спокойный и выдержанный Али-Ан неожиданно подошел к Тари-Тау и дружески сжал ему плечи. А на необузданного Сэнди-Ски стихи произвели странное действие. Сначала он словно онемел, а потом вскочил и разразился целым каскадом… ругательств. Самых отборных, фантастически-замысловатых ругательств. Но это было выражение не гнева, а восторга, наивысшего восторга.

Энтузиаст-кибернетик мог бы сказать мне, указывая на фарсанов, что это и есть проявление эмоций, ничем не отличающихся от человеческих. Согласен: спектакль разыгран великолепно. Но разве это проявление человеческих эмоций? Вздор! Это не эмоции, а их бледные копии, отвратительные суррогаты. В поведении фарсанов я то и дело чувствовал фальшь. Правда, не очень грубую, но все же фальшь. В последнее время я стал особенно проницательным в этом отношении.

Один только Тари-Тау почти безупречен. До того тонко, ювелирно тонко фарсан воплотился в живого Тари-Тау. Прочитав стихи, он стоял задумавшись, весь еще во власти поэтических образов. Тари-Тау не замечал восторгов, бурно рассыпаемых в его адрес. Как и подобало живому Тари-Тау, он был погружен в свою действительность, сотканную из яви и сна, в действительность, которая придает вымышленным образам реальность бытия. Наконец, он очнулся и, робко улыбнувшись, сел в кресло.

35-й день 109-го года

Эры Братства Полюсов

Почти весь день провел в обществе своих страшных попутчиков, разыгрывая ничего не понимающего простачка. Но настал вечер, вечер сладостных воспоминаний о далекой и невозвратимой Зургане.

В моем положении сейчас нет ничего более волнующего, чем эти воспоминания. И я словно слышу голоса живых людей, голоса, из которых многие уже умолкли навсегда. Ведь благодаря эффекту времени, возникающему при субсветовых скоростях полета, на Зургане минуло почти столетие, а на нашем корабле прошло всего десять лет. Но в памяти живо воскресают человеческие лица, их выражение, голоса…

Остров Астронавтов… Единственное на Зургане место, где сохранилась такая же необузданная и дикая природа, как на планете Голубой. С утра мы бегали вокруг острова, преодолевая горные потоки, крутые скалы, густые чащобы. Потом состязались в плавании и отдыхали на берегу, стараясь впитать всеми порами тела лучи неистово палящего, но дорогого нам зурганского солнца. Мы знали, что скоро надолго лишимся родного солнца и будем довольствоваться его подобием в кабине утренней свежести.

В своем воображении я нарисовал до того реальную картину острова Астронавтов, что едва слышный в моей каюте шум планетарных двигателей кажется мне сейчас шипением белопенных волн, лизавших мои ноги. Я лежал на горячем песке, голова находилась в тени рагвы — густого плодового дерева. Вкусные и сочные плоды рагвы свисали так низко, что я мог, лежа на спине, достать их руками.

Подошел Сэнди-Ски и, толкнув меня в бок голой пяткой, покрытой влажным песком, спросил с беззлобной усмешкой:

— Лежишь и мечтаешь о своей Аэнне?

Я не обижался на эти насмешки. Отчасти он прав. Влюбиться накануне опасной и ответственной межзвездной экспедиции, говорил он, по меньшей мере недостойно настоящего астронавта.

— Ты сильно преувеличиваешь мое увлечение, — отшучивался я. — Даже ты больше знаешь об Аэнне, чем я. Скажи, где она сейчас? Я, например, этого не знаю.

— По-прежнему в городке могилокопателей, — улыбнулся он и добавил: — Я даже могу сказать, что Аэнна сейчас делает.

— Ну, и что же она делает? — спросил я.

— Не притворяйся равнодушным, — рассмеялся Сэнди-Ски. — От меня ты не укроешься. Слушай, в чем дело. Среди археологов, этих презренных гробокопателей, как ни странно, есть немало артистически одаренных людей. Сейчас в шаровом доме они выступают с концертом перед отдыхающими. Возможно, что Аэнна уже готовится к выходу, чтобы исполнить свой знаменитый “Звездный танец”.

— Я не знал, что она танцует.

— Да еще как! Хочешь посмотреть? Тогда давай поспешим. С твоего разрешения немного нарушим строгий распорядок предполетной жизни.

Быстро одевшись, мы уселись в гелиокатер и поплыли на север. Остров Астронавтов вскоре утонул за горизонтом, а вдали на севере засверкали шпили и дворцы Шеронского архипелага.

Сэнди-Ски повернул катер в сторону берега. Вскоре мы причалили к обрывистому скалистому берегу, покрытому редким кустарником. Прыгая по камням, мы взобрались наверх.

— Вот и городок, где живут земляные черви, то есть археологи, — пояснил Сэнди-Ски, показывая на сверкающие белизной легкие пластмассовые домики. — А вот и шаровой дом.

Немного в стороне я увидел огромное и круглое, как мяч, здание без окон.

— Откуда этот шаровой дом? — удивился я. — Совсем недавно его здесь не было.

— Его построили за один час, — сказал Сэнди-Ски. — Вернее, выдули из расплавленного пеностеклозона, как выдувают колбы. Идем туда.

Мы вошли внутрь огромного шара и очутились в непроницаемой темноте. Мы опоздали и увидели только финал “Звездного танца”. Сцены, собственно, не было. Перед зрителями расстилался безбрежный угольно-черный Космос, озаряемый в такт музыке вспышками огневых облаков и беззвучно взрывающихся сверхновых звезд. Это был несколько декоративный, театральный Космос. В центре — обломок скалы, изображающий астероид. На нем я увидел Аэнну в легком серебристом костюме, плотно облегающем ее стройное, гибкое тело. В таком костюме на настоящем астероиде астронавт погибнет моментально, пронизанный космическим холодом. Но я сразу же забыл об этой условности, как только увидел Аэнну, ее плавные движения, с трепетной легкостью отзывающиеся на музыку. Аэнна казалась мне древней богиней плясок, сошедшей на космический обломок скалы. Темп танца ускорялся, его ритмический рисунок стал четким и отрывистым. Вот уже Аэнна похожа на буйное серебристое пламя. В ее стремительных движениях чувствовался такой неудержимый порыв, что все затаили дыхание…

Танец закончился. Вспыхнул свет. Но в круглом зале еще стояла тишина. Наконец раздались возгласы: “Хау!” Многие бросились поздравлять Аэнну. Я был ошеломлен и взволнован и долго не замечал, как Сэнди-Ски дергал меня на рукав.

— Ты, я вижу, совсем остолбенел, — услышал я его насмешливый голос. — Может быть, подойдем и поздравим Аэнну?

Но я все еще молчал. Внимательно посмотрев на меня, Сэнди-Ски, усмехнувшись, сказал:

— Вот что, дружище, иди-ка ты лучше на берег, на то место, где стоит катер. А я скажу Аэнне, что ты ждешь ее там. Вернуться на остров можешь на том же катере, а я найду другой.

Я пришел на скалистый берег и уселся на камне у самого моря. Долгое время я ничего не замечал. Я все еще видел в угольной черноте сверкающий обломок скалы и танцующую Аэнну.

Наконец очнулся и посмотрел по сторонам. Берег был пустынный. Лишь далеко слева стояла на пляже небольшая группа отдыхающих. Среди них я заметил знакомую фигуру. Тонкая талия, отлично развитая грудная клетка пловца. Неужели?.. Я взял в катере бинокль и, спрятавшись между кустами, стал наблюдать. Так и есть — Эфери-Рау!

Эфери-Рау разговаривал с людьми. В бинокль я хорошо видел его лицо, как будто он стоял рядом, в двух шагах. Эфери-Рау хвастливо похлопал себя по широкой груди и самодовольно огляделся. Я не заметил бы в его поведении ни малейшей фальши, если бы ничего не знал о фарсанах, если бы не видел, как Эфери-Рау безжизненно повис в кресле под действием шифрованной радиограммы Вир-Виана. Но сейчас мне казалось, что Эфери-Рау немного не тот. Или мне это просто казалось? “Если это фарсан, которого Вир-Виан решил изредка, чтобы не вызывать подозрений, отпускать к людям, то где же живой Эфери-Рау? — думал я. — Неужели он его в самом деле уничтожил?”

Вот Эфери-Рау снова похлопал себя по груди и показал на море. Я хорошо знал этот хвастливый жест. В тот день было сильное волнение, и никто из отдыхающих не решился купаться. Но Эфери-Рау бросился на гребень высокой волны и поплыл в своем превосходном стиле, вызывающем у меня всякий раз чувство восхищения.

Я снова сел на камень лицом к океану и, отложив в сторону бинокль, стал думать об Эфери-Рау. Воспроизвести кибернетическими, чисто техническими средствами мысль человека во всем ее величии и богатстве невозможно. В этом я не сомневался. Но можно ли воссоздать поведение человека с таким искусством, чтобы гадать, как я только что гадал, человек это или фарсан? Нет, по-моему, и это невозможно. Отсутствие трепета жизни неизбежно скажется и здесь. Невольно вспомнились “Звездный танец” Аэнны, ее одухотворенные, песенные движения.

Сзади послышался шелест кустарника. Я оглянулся. Аэнна!.. Она стояла на остроконечном камне и, улыбаясь, балансировала раскинутыми в стороны руками. Взмахнув ими, как птица крыльями, она бесшумно спрыгнула и подошла ко мне.

— О, Тонри, — засмеялась она. — Как это романтично и немного старомодно — назначать свидания на безлюдном берегу.

— Не совсем безлюдном, — возразил я, подавая бинокль. — Взгляни налево.

Аэнна взяла бинокль и поверх кустов стала рассматривать пляж. В это время из бурлящих волн выходил на берег Эфери-Рау, победоносно размахивая руками.

— Эфери-Рау! — воскликнула она и, посерьезнев, добавила: — Поразительное явление. Как это отец отпустил его?

— Давай сядем на камень, как в прошлый раз, — предложил я. — Об этом Эфери-Рау и других помощниках твоего отца я и хочу поговорить.

— А ты откуда их знаешь? — удивленно вскинув брови и усаживаясь на камень, спросила Аэнна.

— Ты же сама приглашала меня.

— Но ты же не был…

— Я был вчера, и мы полдня беседовали с твоим отцом.

— Полдня? Поразительно! — Аэнна звонко рассмеялась. — Ах да, я забыла: отец влюблен в тебя. О чем же вы говорили? Отец в последнее время стал особенно скрытным и нелюдимым. Хоть я люблю его, но меня все меньше тянет в его крепость-лабораторию. Он разговаривает только со своими помощниками да с немногими гостями-шеронами. Причем это в основном старые шероны, которые разделяют его взгляды о космической борьбе и господстве. Не нравится мне отец в последнее время.

При последних словах тень печали снова легла на ее красивое лицо.

— Да, в тайне его лаборатории есть что-то бесчеловечное, — проговорил я. — Вир-Виан просил меня никому не рассказывать о своих опытах. Но тебе-то, я думаю, можно рассказать.

— О какой тайне ты говоришь? — спросила Аэнна. — Я мало знаю о его опытах, но мне кажется, что он работает сейчас над искусственными полимерами, находящимися на грани живого белка.

— Искусственные полимеры Вир-Виана, конечно, поразительны, — возразил я. — Но главное его достижение в том, что он создает кибернетическую аппаратуру на принципиально новой основе, на атомно-молекулярном уровне.

— Ты хочешь сказать, что отец предлагает кристаллы и микроэлементы заменить атомами?

— Да. Поглотив квант энергии, атом становится возбужденным. Переходя из этого состояния в нормальное, он излучает энергию. Вот этим переходом из одного состояния в другое Вир-Виан и заставил атом выполнять главную логическую операцию “да — нет — да”.

— Это же великолепно, — оживилась Аэнна. — Насколько я понимаю, это крупное достижение.

— Да, это успех, — согласился я. — Наши ученые давно работают над этим, но пока ничего не получается. Но зачем Вир-Виан скрывает свои достижения? Неужели для того, чтобы в тайне изготовить несколько фарсанов?

— Каких фарсанов? Ты имеешь в виду воинственную древнюю расу? Но она же полностью погибла.

— Я говорю об искусственных фарсанах, о людях с полимерным телом.

— Ты намекаешь на этого кретина Тонгуса? — улыбнулась Аэнна. — Но это же просто слуга. Признаюсь, я тоже сначала приняла его за человека, который вызывал у меня непонятное отвращение. Но отец все объяснил мне.

— Дело не в Тонгусе. Это всего лишь первый образец. Сейчас Вир-Виан может делать более совершенных фарсанов.

И я рассказал о своих подозрениях, о том, что Эфери-Рау и другие помощники Вир-Виана — это, возможно, искусственные люди, кибернетические фарсаны.

Аэнна быстро встала и с ужасом посмотрела на меня.

— О, Тонри. Ты говоришь что-то страшное. Нет, нет. Этого не может быть. Хотя мне они тоже кажутся немного странными. Но я не думала… Нет, не может быть!

Я встал с камня и взял Аэнну за руку. Рука ее слегка дрожала.

— Но все же, Аэнна, это, видимо, так.

— Проводи меня до нашего городка, — сказала Аэнна. — Я хочу остаться одна и подумать.

По пути в городок она спросила:

— Но почему ты их называешь фарсанами?

— Потому что основная их программа — завоевание населенных планет Вселенной для новой породы шеронов, потому что их атомно-молекулярные мозги напичканы воинственно-космической философией, о которой Вир-Виан так подробно распространялся в Шаровом Дворце знаний. Вир-Виан сам называет их фарсанами.

— Вот видишь, я же говорила как-то тебе, что мой отец — опасный и недобрый гений, — сказала Аэнна. — Но я не думаю… Нет, это невероятно!

Когда мы подошли к пластмассовому городку археологов, у нее мелькнула мысль, от которой она вздрогнула и снова с ужасом посмотрела на меня.

— Подожди, если фарсаны — кибернетические двойники, то где живые люди? Неужели они мертвы?.. Быть может, убиты? Нет, Тонри. Твое предположение слишком чудовищно. Я должна сама все проверить и про думать.

— Знаешь что, — неожиданно предложил я, увидев ее расстроенное лицо, — давай улетим в Космос вместе.

— О нет, Тонри, — слабо улыбнувшись, сказала она. — Совет Астронавтики не разрешит брать женщин в первый межзвездный.

— Скоро у нас испытательный полет. Из него вернемся через год. И перед настоящим полетом у нас будет еще полгода. За это время я уговорю Совет Астронавтики. Ведь нам нужны будут историки.

— Не так все это просто, Тонри. К тому же я сама не захочу.

— Почему?

— Вот ты любишь Космос. Межзвездный полет — цель твоей жизни. Скажи, смог бы ты ради меня остаться здесь, на Зургане?

Я замялся.

— Ну, говори. Только прямо.

— Нет, не смог бы.

— Вот так же и я не могу покинуть Зургану и улететь в Космос надолго, быть может навсегда. Я люблю Зургану. Поэтому я и стала археологом, историком и палеонтологом. А ты не расстраивайся, — добавила она, взглянув на меня. — В Космосе ты скоро забудешь обо мне.

Я хотел возразить, но она сказала:

— Не будем сейчас об этом говорить. Ты вернешься из пробного полета, и у нас будет еще полгода. Да это же целая вечность!

— А вот мое первобытное жилище, — улыбнувшись, сказала Аэнна и показала на белый пластмассовый домик.

В таких домиках я провел немало ночей и дней во время туристских походов. Легкие, обставленные просто, они мне нравились больше, чем наши высокоавтоматизированные дома.

— Подожди минутку. — Аэнна зашла в домик. Вернувшись, она протянула мне шкатулку, в каких обычно хранятся кристаллы: — Возьми с собой в Космос вот это.

— А что здесь?

— Таблетки приятных сновидений. Продукт шеронской цивилизации эпохи упадка, — рассмеялась она и добавила: — Знаю, что вам не разрешают брать в полет эти таблетки. Но две-три штуки тебе не повредят. Вдруг в Космосе заскучаешь и тебе захочется на время, хоть во сне, вернуться на Зургану.

Потом, положив руки на мои плечи и почти вплотную приблизив свое лицо, она спросила:

— А может быть, в Космосе ты все же не забудешь меня? А? Тогда тебе приятно будет увидеть меня хоть во сне. Так ведь?

Даже сейчас, через много лет космического полета, я не могу без волнения вспоминать этот момент. И мне никогда не забыть ослепительно прекрасного лица Аэнны, особенно ее глаз, таивших в своей глубине далекую и светлую, как звезды, печаль…

Здесь, у пластмассового домика, мы и расстались. Мог ли я тогда предполагать, что не увижу ее больше никогда, что Аэнна скоро погибнет в схватке с чудовищами, порожденными ее отцом, — с кибернетическими фарсанами?

36-й день 109-го года

Эры Братства Полюсов

Когда предполетная подготовка закончилась, мы покинули остров Астронавтов и впервые по-настоящему обосновались на корабле. Каплевидный звездолет, устремив свой тупой нос в небо, стоял на космодроме, расположенном на самой высокой горе Северного полушария. Отсюда мы стартовали. Старт был необычный. Наш звездолет был захвачен незримым, но мощным антигравитационным полем и плавно выведен за пределы атмосферы — в Космос. Здесь-то, в сущности, и состоялся настоящий старт, когда заработали планетарные двигатели.

Корабль быстро наращивал скорость. Но перегрузка не доставляла нам особого беспокойства. Когда звездолет развил максимальную межпланетную скорость, мы включили экран внешней связи и увидели нашу родную полосатую планету. В обычный оптический телескоп она показалась бы нам отсюда не больше горошины, так как корабль уже приблизился к орбите третьей планеты нашей системы — Тутуса.

Согласно инструкции пора переходить на особую двустороннюю связь, которая действовала в пределах нашей планетной системы. Во Дворце астронавтов находился точно такой же экран внешней связи, как и у нас. Я знал, что перед ним все время дежурит Нанди-Нан. Он ждет от нас подробной информации о полете.

Я включил двустороннюю связь, и через некоторое время на экране появилось озабоченное лицо Нанди-Нана.

— Эо, Тонри! — оживился он, увидев меня на своем экране. — Как дела? Как ваше самочувствие? Как ведет себя корабль?

Мой рассказ о полете радовал Нанди-Нана. Около его глаз веером собирались морщинки — он улыбался.

— Хорошо, очень хорошо, — сказал он и предупредил: — Но главные трудности впереди, когда разовьете субсветовую скорость.

Он оказался прав. О трудностях пробного полета не буду рассказывать. Скажу только, что и при субсветовой скорости корабль показал прекрасные навигационные качества. Однако на этом еще не кончилась программа пробного полета. Надо было проверить, как будут работать механизмы корабля при торможении и крутом развороте.

Одевшись в скафандры, мы погрузились в магнитно-волновые ванны. Началось торможение до межпланетной скорости. Затем разворот на сто восемьдесят градусов, снова несколько дней полета при субсветовой скорости и снова торможение. Лишь после этого мы увидели на экране внешней связи нашу Зургану. Полет по корабельным часам длился всего несколько десятков дней. Но на планете в силу эффекта времени прошло около года.

Мы с нетерпением всматривались в полосатый шар. Что нового появилось на планете за время нашего полета? И мы увидели, что широкую желтую полосу пустыни пересекла прямая и тонкая линия — на Зургане построили первую транспланетную дорогу. По обеим сторонам дороги на желтом фоне песков четко выделялись неправильной формы зеленые пятна. Здесь, вероятно, уже весело шумели рощи и леса.

Мне хотелось поскорее связаться с Дворцом Астронавтов. Но двусторонняя связь еще не работала. Было слишком далеко.

Корабль только приближался к орбите Тутуса. Лишь на другой день из тумана на экране выплыло лицо Нанди-Нана. Изображение становилось все более четким. Наконец, он тоже увидел меня.

— Эо, Тонри! — воскликнул он. — Поздравляю весь экипаж с благополучным возвращением.

В это время в рубку внешней связи вошел Сэнди-Ски и встал позади меня, положив руки на спинку кресла.

— Эо, Сэнди! — приветствовал его Нанди-Нан. — По вашим лицам вижу, что полет прошел хорошо. Так ведь?

— Очень хорошо, — сказал я и начал коротко докладывать о полете.

Не успел я закончить, как с экраном внешней связи что-то случилось. Он снова затуманился. Изображение задрожало, а потом исчезло совсем. По экрану сверху вниз ползли сплошные туманные полосы.

— Похоже на помехи, — сказал Сэнди-Ски. — Такое впечатление, как будто кто-то пытается перебить нашу связь.

Экран вдруг прояснился, и на нем возникло крупное лицо… Вир-Виана.

— Что за чертовщина! — недовольно воскликнул Сэнди-Ски и прибавил еще одно ругательство.

Вир-Виан, казалось, не обратил на это никакого внимания. Только на его некрасивом шишковатом лбу появилась суровая складка. Вир-Виан поднял два пальца. Так приветствовали верховные шероны своих рядовых собратьев в эпоху шероната.

— Капитан Тонри-Ро, — заговорил он, — на Южном Полюсе Зурганы создано новое правительство. Я приказываю произвести посадку на южном космодроме на горе Коу. Здесь в честь вашего прибытия построена триумфальная дорога. Вас встретят с величайшими почестями. Вас…

Но Вир-Виан не договорил. Экран снова покрылся туманными полосами.

— Ничего не пойму, — ворчал Сэнди-Ски. — Откуда выскочил этот дьявол?

На короткое время экран очистился, и мы увидели встревоженное лицо Нанди-Нана. Голос его доносился глухо, как сквозь стену.

— Посадку совершайте на северном космодроме. Антигравитационное поле мы используем для обороны. Поэтому посадку производите самостоятельно, на планетарных двигателях. Знаю, что трудно, но…

Все. На этом квантовая двусторонняя связь прекратилась. Сколько мы ни ждали, как ни крутили верньеры, на экране все время ползли змеистые полосы.

Пришлось переключиться на общий обзор планеты. На экране снова возник желтый шар с зелеными шапками на полюсах. Увеличив изображение, я стал различать на Северном полюсе города и даже людей. На экране они выглядели едва заметными точками. Против обычного, людей было очень мало. И вдруг они совсем исчезли. Улицы и площади опустели.

— На планете творится какая-то чертовщина, — ворчал Сэнди-Ски. — Ну-ка, Тонри, уменьши изображение, чтобы видеть всю планету целиком.

Я так и сделал. На границе между полупустыней и зеленой шапкой Северного полюса мы заметили две ослепительные вспышки. Вскоре над Южным полюсом появилась одна, но очень яркая вспышка.

— Я так и знал, — взволнованно прошептал Сэнди-Ски. — Это война! Между Севером и Югом снова война.

Я молча пожал плечами, продолжая напряженно всматриваться в диск планеты. Во многих местах Южного полюса то и дело вспыхивали и метались зеленоватые лучи. Это же смертоносное лучевое оружие! Похоже, что Сэнди-Ски прав — это война!

Но отчего возникла война? Как это могло произойти на сотом году Эры Братства Полюсов? Мы узнали обо всем только там, на планете, когда совершили посадку на северном космодроме. С гордостью могу сказать, что посадку на планетарных двигателях я произвел безупречно. Огромный космический корабль повиновался мне так же послушно, как легкие планетолеты, на которых я летал прежде. Первое, что поразило нас на космодроме, — это несколько десятков молодых людей, вооруженных старинным огнестрельным оружием. Они приблизились к нам, когда мы спустились по трапу и ступили на стеклозонное покрытие космодрома.

— Что, ребята, из музеев взяли? — невесело усмехнулся Сэнди-Ски, показывая на длинноствольное оружие.

— Из музеев, — смущенно ответил один из них.

К нам подошел Нанди-Нан с двумя врачами.

— Друзья, — обратился он к нам после короткого приветствия. — Планета переживает тревожное время. Потом все объясню. Сначала вы, как все граждане Северного полюса, пройдете через просвечивание. Луческопия — пока единственный надежный способ отличить человека от фарсана.

— Фарсаны! — воскликнул я, начиная догадываться. — Так это война с фарсанами?

— Да, — ответил Нанди-Нан. — Это война с кибернетическими фарсанами.

Члены экипажа с недоумением слушали наш разговор.

— Это я виноват, что вовремя не предупредил… — начал было я.

— Знаю, — перебил меня Нанди-Нан. — Все знаю. Виноват не ты, а все мы, весь Круг арханов. Аэнна, дочь Вир-Виана, вскоре после того как вы улетели, все рассказала, предупредила нас об опасности. Но мы не придали ее словам особого значения. А сейчас расплачиваемся за беспечность.

— Где сейчас Аэнна? — спросил я.

От Нанди-Нана я услышал страшное известие: Аэнна погибла. Она все время работала в археологической экспедиции на Южном полюсе. Когда Вир-Виану удалось с помощью фарсанов установить на Юге свое господство, многие шероны и все северяне, жившие на Южном полюсе, отказались ему подчиняться. Они были безжалостно истреблены фарсанами с помощью лучевого оружия.

— Что все это значит? Как это могло произойти? — спросил Лари-Ла. — Мы ничего не понимаем.

— Наберитесь терпения, — сказал Нанди-Нан. — Это длинная история. Сначала выполним постановление Совета обороны: подвергнем вас луческопии. Я, конечно, уверен, что вы люди, — усмехнулся Нанди-Нан. — Но все постановления Совета обороны сейчас — высший закон. Методом луческопии мы обезвредили почти всех фарсанов в Северном полушарии. Почти всех… Беда в том, что изредка фарсаны все же появляются. Где-то на севере замаскировался фарсан. Всего один. Однако никто не гарантирован от того, что ночью будет убит, а утром под его видом появится фарсан. Поэтому луческопия проводится регулярно.

Нанди-Нан привел нас к недавно построенному на краю космодрома приземистому зданию. Врачи исследовали всех членов экипажа, а заодно проверили, как мы перенесли первый межзвездный полет.

После того Нанди-Нан пригласил нас в соседнюю комнату. Мы уселись в кресла, и Нанди-Нан рассказал:

— Дней через двадцать после старта космического корабля исчез Вир-Виан вместе со своей лабораторией и помощниками. Оазис Риоль опустел. Один случайный очевидец утверждал, что грузовые гелиопланы от оазиса полетели в сторону Южного полюса. Однако на Юге Вир-Виана не нашли. Вот тогда-то и забила тревогу Аэнна-Виан. Она предупредила арханов о возможной опасности, о том, что ее отец создает в лаборатории сложные кибернетические устройства, копирующие людей. Аэнна подчеркнула, что при этом Вир-Виан, возможно, истреблял живых людей. Кибернетические копии этих людей Вир-Виан называл фарсанами. Арханы внимательно выслушали Аэнну. Опасность они не считали слишком серьезной. Однако поиски Вир-Виана и его лаборатории продолжались с еще большей настойчивостью. Через несколько дней случилось одно происшествие, которое по-настоящему встревожило арханов и все население планеты. В пустыне на строительстве гелиостанции с большой высоты упал молодой техник. Врачи, поспешившие на помощь, нашли его мертвым. И вдруг к своему ужасу обнаружили, что это совсем не человек, а сложное кибернетическое устройство, поврежденное при падении. Этот случай заставил арханов собраться на чрезвычайное заседание. Было решено во что бы то ни стало разыскать Вир-Виана и пресечь его бесчеловечные опыты. Арханы решили также подвергнуть все население планеты луческопии, чтобы выловить фарсанов. Тогда фарсаны, страшась разоблачения, подняли восстание.

— Извините, у меня вопрос к вам, — сказал я. — Я немного знаком с лабораторией Вир-Виана. Там находятся особые кибернетические аппараты, в которых по наследственному шифру нуклеиновых кислот происходит воссоздание людей. Но чтобы поднять восстание, нужно иметь много фарсанов. И мне непонятно, как Вир-Виан успел создать их. Ведь нужно заманивать или похищать людей, чтобы изготовить их кибернетические копии.

— Хорошо, — сказал Нанди-Нан. — Я немного нарушу последовательность рассказа, чтобы объяснить. Ты, Тонри, далеко не все знаешь о производстве фарсанов, а другие члены экипажа вообще не имеют об этом представления. Тебе, Тонри, Вир-Виан сказал, что воссоздает человека по наследственному шифру нуклеиновых кислот. Но это не совсем так. По наследственной информации нуклеиновых кислот можно воспроизвести только внешность человека, а также некоторые врожденные качества и безусловные рефлексы. Но ведь фарсан копирует живого человека со всеми его индивидуальными признаками, с его памятью, его знаниями, навыками. А для этого мало нуклеиновых кислот. Для этого надо особыми лучами исследовать микроструктуру мозга. В кибернетические аппараты, о которых ты, Тонри, говорил, Вир-Виан помещает не нуклеиновые кислоты, а всего человека, оглушенного, но еще живого. Там на основе анализа нуклеиновых кислот и мозга происходит воссоздание человека. Кибернетика конструирует более совершенную кибернетику — копию человека на основе атомно-молекулярных нейронов. Бесспорно, это крупное достижение науки, обращенное по злой воле Вир-Виана против человечества. Фарсаны опасней и страшней, чем ядерные снаряды.

Теперь объясню, как Вир-Виан добился массового производства фарсанов. Покинув оазис Риоль, Вир-Виан скрылся в труднодоступных горах Южного полюса. Там он построил не лабораторию, а целый завод. Стационарные кибернетические установки, которые ты, Тонри, уже видел раньше, выпускали на этом заводе особой сложности фарсанов — так называемых воспроизводящих фарсанов. Они имеют внутри устройство, копирующее в миниатюре стационарную кибернетическую установку. Таким образом, воспроизводящий фарсан — это целая передвижная лаборатория, производящая простых фарсанов. Воспроизводящий фарсан, как и простой, конечно, ничем не отличается от человека. Каждый из них изготовлен по образу и подобию конкретных людей со всеми их индивидуальными способностями.

Воспроизводящих фарсанов Вир-Виан выпустил около двух тысяч, заменив ими такое же количество убитых людей. Он разослал их по полюсам. Ночью они похищали спящих людей и изготовляли их кибернетические подобия — простых фарсанов. Людей при этом они превращали в пепел. По утрам в парках, а то и просто на дороге мы находили кучи пепла, не подозревая, что это прах людей, которых еще вчера вечером видели живыми. Сейчас, надеюсь, вам понятно, почему на обоих полюсах Зурганы появилось много фарсанов, особенно простых, так много, что они способны были поднять восстание с целью захвата власти.

— Понятно, — ответил за всех Лари-Ла. — И в то же время непонятно, как могла произойти такая чудовищная вещь в наше время.

— Слушайте, что было дальше. После того, как начали вылавливать фарсанов, они по команде Вир-Виана подняли восстание. Оно, видимо, не было еще как следует подготовлено. Но у фарсанов имелось два преимущества. Во-первых, внезапность: никто из людей не знал без луческопии, кто его спутник или сосед — фарсан или человек. Во-вторых, эффективное лучевое оружие разрушает только настоящие белковые клетки, животные организмы. На фарсанов оно не действует. Поэтому фарсан мог направить губительный луч на целую толпу, не опасаясь, что в этой массе людей он поразит своего собрата.

Сейчас, правда, ученые ищут особой жесткости гамма-лучи, способные поражать у фарсанов деятельность молекулярных нейронов. Но это оружие еще в стадии испытания. А пока нам остается наносить фарсанам механические повреждения с помощью старинного огнестрельного оружия и даже стальных дубинок. Таким способом на Северном полюсе истребили всех выявленных фарсанов. Всех, кроме одного, и очень опасного, воспроизводящего фарсана. Он где-то хорошо замаскировался и ловко ускользает от луческопии. Среди людей изредка появляются простые фарсаны, которым удается иногда совершить мелкие диверсии.

Основные энергоцентры Северного полюса надежно защищены от проникновения фарсанов. Иная обстановка сложилась на Южном полюсе. Там Вир-Виан со своими фарсанами достиг своей цели. Сулаки, основное население Юга, привыкшие к многовековому рабству и подчинению, не оказали серьезного сопротивления. Да и фарсанов на Юге было больше. Против них самоотверженно боролись немногочисленные группы северян и шеронов, не примкнувших к Вир-Виану. Но они были уничтожены, буквально испепелены смертоносными лучами. Вир-Виан со своими приверженцами-шеронами создал новый режим по образцу древнего шероната. Себя он объявил верховным шероном, временным диктатором всей планеты.

— Но с какой целью? — спросил Лари-Ла. — И это после ста лет Эры Братства Полюсов?

— Вы, конечно, слышали речь Вир-Виана в Шаровом Дворце знаний и должны догадаться о его целях, — на тонких губах Нанди-Нана заиграла ироническая усмешка. — Вир-Виан намерен возродить шеронат на всей планете и воспитать новую породу людей-шеронов, покорителей Космоса. А в дальнейшем превратить Зургану в господствующую во Вселенной планету, в центр мирового разума.

— Теперь все ясно, — рассмеялся Сэнди-Ски, а затем, нахмурив густые брови, проговорил: — Мне всегда не нравилась эта неглупая образина. Но что было дальше? Мы видели из Космоса ядерные взрывы.

— Вир-Виан, установив на Юге диктатуру, провозгласил свою программу и призвал присоединиться к нему всех северян и шеронов, проживающих на Северном полюсе. Всех северян и шеронов он объявил новыми, космическими шеронами и создателями гигантских духовных ценностей вселенского масштаба. Как видите, стиль программы мало отличается от его речи в Шаровом Дворце знаний. Сулаков Вир-Виан предложил считать второстепенными гражданами до тех пор, пока те в течение ряда поколений не преодолеют свою, как он выразился, биологическую неполноценность. В ответ мы потребовали прекратить производство кибернетических фарсанов, а всех готовых фарсанов уничтожить или сдать Совету обороны. Тогда на Юге начали в спешном порядке выпускать ядерные снаряды. Два взрыва вы уже видели из космоса. К счастью, они не причинили большого вреда. К этому времени мы, использовав всю мощь аннигиляционной энергостанции, создали антигравитационное поле большой протяженности. Этим полем, словно броневым колпаком, накрыли Северный полюс. Теперь любое тело, попав в поле, потеряет свой вес и будет отброшено. К сожалению, Вир-Виан сумел создать вокруг Южного полюса такое же поле. Мы убедились в этом, когда попытались взорвать южную энергостанцию. Вир-Виан легко перехватил наш ядерный снаряд и разрядил его в верхних слоях атмосферы.

— Этот взрыв мы тоже видели, — сказал Сэнди-Ски. — А что же будет дальше? Сейчас, как я понимаю, оба полюса находятся в состоянии равновесия. А дальше?

— А дальше? — Нанди-Нан пожал плечами. — Победит тот, кто первым сумеет нейтрализовать или разрушить антигравитационное поле. Это нелегкое дело, требующее новых научных изысканий. Наши инженеры совсем недавно добились кое-какого успеха. Они сконструировали ядерный снаряд с нейтрализатором. С его помощью можно на короткое время пробить дыру в антигравитационном поле.

— В чем же дело? — нетерпеливо спросил Сэнди-Ски. — Надо скорее разрушить южную энергостанцию и, значит, ликвидировать защитное поле вокруг Южного полюса.

— Все это верно. Но мы не можем рисковать пока единственным снарядом: фарсаны могут обнаружить его и уничтожить прежде, чем тот долетит до цели. Вир-Виан, конечно, догадается, в чем дело, и сконструирует у себя такой же снаряд с нейтрализатором. Нет, мы не можем рисковать. Тут нужен человек, обладающий очень хорошей и быстрой реакцией — так сказать, интуицией наведения. Я знаю такого человека.

При этом Нанди-Нан посмотрел на меня.

— Хорошо, я согласен, — ответил я.

— Ну вот и договорились, — сказал Нанди-Нан, вставая. — Теперь идите отдыхать. А тебя, Тонри, я сначала познакомлю с конструктором аппаратуры наведения. Она несколько иная, чем щит управления на корабле. С этим конструктором тебе и предстоит завтра работать.

37-й день 109-го года

Эры Братства Полюсов

— Эо, затворник! — так приветствовал меня сегодня утром Сэнди-Ски. Он только что вышел из кабины утренней свежести, и его густые брови так знакомо и забавно зашевелились от удовольствия. Для меня и до сих пор загадка: действительно ли фарсаны испытывают после кабины чувство бодрости, какого-то физического восторга или это ловкая имитация?

— В каком смысле затворник? — спросил я.

— Последние дни ты совсем уединился в своей каюте. Мы только и видим тебя утром, вечером и немного днем в рубке внешней связи. Неужели научная работа по астрофизике так увлекла? Сомневаюсь, сильно сомневаюсь.

При этом фарсан Сэнди-Ски внимательно и, как мне показалось, с подозрением посмотрел на меня. “Фарсаны все знают!” — мелькнула мысль. Я сунул руку в карман комбинезона и нащупал кнопку радиосигнализатора, готовый в любую секунду нажать ее.

— Почему сомневаешься? — спокойно спросил я. — Астрофизика способна так увлечь, что забываешь обо всем.

— Э нет, не говори, — смеялся Сэнди-Ски. — Я знаю, в чем дело. Ты пишешь стихи! Да-да, я в этом уверен. Ты целые дни сочиняешь стихи! Ты просто бредишь ими. Признаюсь, стихи Тари-Тау и меня заразили поэтической лихорадкой.

Я с облегчением вздохнул: фарсаны, конечно, ничего не знают, догадка им не под силу. Но следовало удивиться:

— Так ты, значит, пишешь стихи?! И каковы успехи?

— Плохо. — В голосе Сэнди-Ски прозвучало такое неподдельное уныние, что я рассмеялся.

— Значит, ничего не получается? — спросил я. — Признаюсь, у меня тоже ничего путного не выходит.

— Вчера написал одно стихотворение, — сказал Сэнди-Ски. — Потом прочитал его и вдруг почувствовал себя мизерной букашкой рядом с Тари-Тау, этой высоченной горой, проткнувшей облака своей белоснежной вершиной.

“Ого! — мысленно воскликнул я. — Так витиевато-образно сказать мог только живой Сэнди-Ски, а не фарсан…”

Слово “затворник” заставило меня быть осторожней, и я почти весь день провел среди экипажа. В основном сидел за экраном внешней связи, изредка заглядывал в рубку управления.

Подвергая тщательной локации видимую сторону планеты Голубой, я делал вид, что выбираю место для посадки. Сзади торчал фарсан Сэнди-Ски, как всегда, положив сильные большие руки на спинку сиденья. Как планетолог он давал свои советы и, надо признаться, довольно толковые.

— Лучше всего, по-моему, произвести посадку в этой пустыне, — Сэнди-Ски показал на огромный желтый лоскут почти в центре самого большого материка планеты.

— Неплохо, — согласился я. — В пустыне легче выбрать удобную площадку — твердую и сравнительно ровную.

— У тебя, к тому же, есть богатый опыт, — рассмеялся Сэнди-Ски, намекая на случай, когда я, нарушив инструкцию, посадил грузовой планетолет в пустыне вблизи строящейся транспланетной дороги.

Через два — три дня я сяду за пульт управления и переведу корабль на круговую орбиту. После нескольких оборотов вокруг планеты я произведу снижение, делая вид, что готовлюсь к посадке в пустыне. Но я пролечу над ней в сторону полюса — туда, где зеленеют необозримые леса. Там меньше опасности, что шкатулка с кристаллом затеряется. Когда-нибудь разумные существа планеты найдут ее и, быть может, прочтут мой дневник…

Да, так я и решил. Сделав максимальное снижение, я сброшу дневник над лесом, где и людей, конечно, больше, чем в пустыне. А потом… Потом я круто поверну вверх и взорву корабль далеко в околопланетном пространстве…

Завтра у меня будет больше свободного времени, и я постараюсь закончить дневник.

38-й день 109-го года

Эры Братства Полюсов

Рэди-Рей, конструктор аппаратуры наведения, с которым меня познакомил Нанди-Нан, оказался веселым, смешливым человеком. Несмотря на несколько плутоватое выражение лица, он мне понравился сразу, особенно его глаза — удивительно синие и живые.

— Рад подружиться с астронавтом номер один, — улыбаясь с хитрым прищуром, сказал он и с исключительным радушием положил руку на мое плечо. Я с удовольствием ответил ему таким же дружеским пожатием.

— Итак, сегодня мы ознакомимся с аппаратурой наведения, — сказал он. — Главным образом с экраном и щитом управления.

Двухместный гелиоплан доставил нас на окраину небольшого города Руноры, расположенного в полупустыне. Рэди-Рей вышел из кабины и повел меня на вершину высокого холма, поросшего желтой травой и жестким кустарником. Справа зеленели парки и сады города Руноры, а прямо перед нами, на юге, расстилался безбрежный океан Великой Экваториальной пустыни.

— Вон там, среди песчаных барханов, — сказал Рэди-Рей, показывая в сторону пустыни, — затерялся небольшой малоизвестный оазис Рун. Там и оборудован пульт наведения.

Я уже хотел снова сесть в кабину гелиоплана, но Рэди-Рей остановил меня.

— На гелиоплане туда не проберемся. Здесь, на краю пустыни, антигравитационное поле круто загибается и касается почти поверхности. Гелиоплан врежется в поле и будет выброшен из него со страшной силой в неизвестном направлении, — сказал он и шутливо добавил: — Так мы можем долететь до Южного полюса и попасть в лапы фарсанов.

Но идти пешком по раскаленным пескам — невеселая перспектива. Я сказал об этом Рэди-Рею.

— Зачем пешком? У меня здесь замаскирован вездеход. Все должно быть предусмотрено на этой войне.

Мой слух резануло непривычное слово “война”.

“Как странно, — думал я. — И это после ста лет Эры Братства Полюсов!”

На небольшом, приземистом вездеходе мы добрались до оазиса Рун. Здесь вился жиденький кустарник и стояло несколько десятков деревьев, дающих слабую тень. Но все же оазис защищал от песчаных шквалов. В центре, на открытом месте, был оборудован пульт наведения, а на краю оазиса возвышались ажурные металлические конструкции стартовой площадки. И больше ни одного строения и ни одного человека.

— Такой важный объект, — удивился я, — и никакой охраны.

— Охрана сейчас не нужна, — возразил Рэди-Рей. — Когда установят на стартовой площадке снаряд, тогда и будет охрана.

Рэди-Рей объяснил устройство аппаратуры, показал расположение приборов, кнопок и тумблеров на щите наведения. В принципе все это мне было уже знакомо, так как щит наведения имел много схожего с пультом управления на планетолетах. Единственное новшество — экран наведения.

— Обрати на него внимание, — сказал Рэди-Рей. — Завтра тебе придется работать руками на щите почти вслепую, ты должен все время смотреть на экран наведения. На нем ты увидишь топографическое изображение тех мест, над которыми реактивный снаряд будет пролетать.

На вездеходе мы приехали на окраину Руноры. На прощание Рэди-Рей сказал:

— Встретимся в оазисе рано утром. Ночью туда доставят снаряд с нейтрализатором. До завтра!

До завтра… Я не мог тогда и подумать, что завтра Рэди-Рея не будет в живых, что ночью он станет жертвой единственного уцелевшего на Северном полюсе воспроизводящего фарсана. Видимо, фарсан давно охотился за такой важной добычей, как изобретатель нейтрализатора и аппаратуры наведения.

Рано утром, когда не взошло солнце, я был уже в оазисе Рун. На стартовой площадке трое инженеров устанавливали привезенный ночью снаряд. На фоне светлеющего неба я видел его четкие контуры. Снаряд с острым носом, окутанным сеткой — антенной нейтрализатора, был установлен с небольшим наклоном в сторону Южного полюса. Когда все было готово, инженеры подошли ко мне и пожелали удачи. Вскоре их вездеходы, оставив между барханами змеистые следы, скрылись за горизонтом. Около оазиса я увидел десятка полтора боевых шагающих вездеходов, специально выделенных для охраны.

На металлических конструкциях стартовой площадки и на листьях деревьев в лучах восходящего солнца засверкала роса. В это время знакомый приземистый вездеход подошел к краю оазиса и остановился на горбатой спине бархана. Из кабины выскочил Рэди-Рей.

— Эо, астронавт! — весело окликнул он меня. Его плутоватая физиономия сияла радушием.

Обратившись к начальнику охраны, он приказал, чтобы боевые вездеходы удалились как можно дальше.

— Ваше место вон там, — сказал Рэди-Рей, показывая на высокую гряду барханов. — А здесь во время пуска снаряда вам будет весьма жарко.

До гряды барханов было не менее тысячи шагов. Но юркие вездеходы добежали до нее за минуту и вскоре, рассредоточившись, скрылись за грядой.

Мы, с Рэди-Реем остались вдвоем.

— Подожди немного, — сказал он. — Сейчас еще раз проверю аппаратуру и тогда приступим.

Рэди-Рей торопливо направился к пульту наведения. Зайдя в прозрачную кабину пульта, он начал почему-то возиться над висевшим сбоку экраном всепланетной связи. “Странно, — подумал я. — Ведь экран исправен”. Внимательно наблюдая за работой Рэди-Рея, я подошел к большому дереву и остановился в его тени. На жестких листьях роса уже испарилась. Становилось жарко. Слабый утренний ветер мел песчаную пыль.

Рэди-Рей приступил к наладке аппаратуры наведения. Он так увлекся, что, по-видимому, забыл о моем присутствии. На щите разноцветными огнями загорелись лампочки, засветился экран наведения. Пальцы Рэди-Рея притронулись к кнопкам щита управления.

Взглянув в сторону стартовой площадки, я с удивлением заметил, что сигарообразный корпус ядерного снаряда начал медленно перемещаться. Вот он уже в зените, потом слегка наклонился в сторону Северного полюса — как раз туда, где находился наш главный энергоцентр, поддерживающий антигравитационное поле.

— Стой! — закричал я. — Стой! Что ты делаешь?!

Рэди-Рей обернулся. На его лице появилась недобрая хитрая усмешка. “Фарсан! — вздрогнул я от внезапно мелькнувшей догадки. — Ведь это фарсан!”

Фарсан Рэди-Рей вышел из кабины, посмотрел по сторонам и с удовлетворением увидел, что кругом по-прежнему ни души, ни одного человека. Одни только бесконечные песчаные холмы. Они сверкали нестерпимо-желтым блеском в жарких лучах солнца, застывшего в белесом небе. Жуткая картина! Даже сейчас, вспоминая ее, я слегка поежился, словно ледяной холодок пробежал по спине. Но тогда, в минуту опасности, я был спокоен. Ужасающе спокойным был и фарсан. Он был уверен, что я от него никуда не уйду. Все с той же ехидной усмешкой он направился ко мне, стараясь не пропустить к пульту управления, и уже поднял руки, намереваясь ими, словно железными клещами, раздавить меня.

Я медленно отступал, фарсан приближался, держа наготове руки. Здесь-то и пригодилась моя ловкость и быстрота реакции. Когда фарсан был совсем близко, я внезапно нырнул вниз и прыгнул вперед. Руки фарсана сомкнулись в пустоте.

Подскочив к пульту наведения, я выхватил одну важную деталь. Это был длинный металлический стержень с тремя пазами и тремя шестернями на конце. Без этой детали пуск снаряда невозможен. Лампочки на щите наведения погасли.

С этой довольно увесистой деталью я побежал в пустыню — туда, где за грядой высоких барханов располагались боевые вездеходы. Там люди. С их помощью я хотел поймать и обезвредить фарсана.

Фарсан бросился за мной. Бегал он хорошо. Видимо, живой Рэди-Рей был неплохим спортсменом. Но и я одно время считался чемпионом Северного полюса по кроссу на пересеченной местности. Фарсан заметно отставал. Но я не учел одного обстоятельства: я уставал, а он нет. Я изнемогал от жары, обливался потом. Фарсан не знал подобной человеческой слабости и чувствовал себя прекрасно в этом пекле.

Чтобы перевести дыхание, я на минуту остановился и оглянулся назад. Фарсан приближался, легко перепрыгивая через трещины в каменисто-песчаном грунте. На его лбу блестели капельки пота, он учащенно дышал. Но это не усталость. Это ее имитация. На плутоватой физиономии фарсана по-прежнему играла усмешка.

Мне стало страшно. Страшно за себя и за судьбу планеты. Что делать? Бросить тяжелый стержень, который сильно мешал, и бежать? Но фарсан подберет эту деталь, поставит ее на место и, прежде чем я добегу до людей… Нет, этого нельзя допустить.

Собрав последние силы, я снова побежал. До гряды барханов оставалось еще сотни три шагов. Фарсан неумолимо настигал меня. Уже слышалось за моей спиной его прерывистое дыхание. И тут я сделал то, чего фарсан никак не ожидал: остановился и, внезапно обернувшись, молниеносно обрушил тяжелый стержень на его голову. Голова фарсана с хрустом развалилась. Из нее выпал сверкнувший на солнце продолговатый блок безопасности. На металлический стержень налипла студенистая масса атомно-молекулярных нейронов. Я с отвращением стряхнул этот мыслящий студень и сел на песок.

Немного отдохнул, потом встал и пошел обратно к пульту наведения. Я закрылся в прозрачной кабине, сел в кресло, включил холодильную установку и сразу ощутил приятную прохладу.

Первым делом надо доложить о случившемся Нанди-Нану. Я включил экран всепланетной связи, но он не светился. Попробовал еще раз включить — экран по-прежнему не работал: фарсан предусмотрительно привел его в негодность.

Дорог был каждый час. Ведь шероны тоже искали средство против нашего защитного антигравитационного поля. Стержень, так неожиданно послуживший мне оружием против фарсана, я вставил на место. На щите снова вспыхнули разноцветные лампочки, засветился экран наведения. Я переместил снаряд на прежнее место и нажал пусковую кнопку. Прозрачный купол кабины на какое-то время автоматически потемнел. Но и сквозь темно-фиолетовый стеклозон я увидел огненную струю плазмы, вырвавшейся из дюз реактивного снаряда. Раздался грохот. Потом все стихло, и стеклозон кабины снова стал прозрачным.

Снаряд вырвался в верхние слои атмосферы и лег на горизонтальный курс. На экране я видел местность, над которой он летел. Это был однообразный ландшафт, бескрайний океан песков, усеянный бесчисленными бугристыми барханами, напоминавшими сверху морскую рябь.

Великую Экваториальную пустыню снаряд пролетел за несколько минут. И вот я увидел извилистую границу зеленой шапки Южного полюса. Вдали в лучах солнца сверкал Ализанский океан. Шероны и фарсаны наверняка уже засекли снаряд и следили за его полетом. Они были уверены, что антигравитационное поле надежно защитит их. И действительно, по неосторожности я слишком близко подвел снаряд к этому незримому полю. Снаряд, потеряв вес, отскочил от него, как мяч, и несколько раз перевернулся. Но я быстро выправил курс.

Антигравитационное поле я пробил нейтрализатором над Ализанским океаном, где не могло быть антиракетных установок. Но стоило снаряду приблизиться к берегу, как фарсаны послали ему навстречу несколько ракет. Если бы снаряд не был управляемым, фарсаны быстро сбили бы его. Но, послушный моей воле, снаряд легко уклонился от встречи с первыми ракетами. Они взорвались далеко в стороне. Однако дальше мне пришлось приложить все свое мастерство, чтобы лавировать, уклоняться от вражеских ракет, которых становилось все больше и больше. И я принял решение: снизил скорость и перевел снаряд на бреющий полет. Этим почти исключалась возможность столкновения с вражескими ракетами. Но возникла другая опасность: стоило снаряду задеть какое-нибудь высокое здание или гору, как он взорвется, не долетев до цели.

Мои гибкие тренированные пальцы бегали по кнопкам щита управления. На экране наведения с невероятной быстротой мелькали здания и рощи, над которыми вихрем мчался снаряд. Но вот впереди засверкали белоснежные вершины полярных гор. В кольце этих гор и находилась самая мощная энергосистема. Снаряд стремительно взлетел вверх и обогнул гряду гор. На экране развернулась панорама энергостанции. Туда, в центр многочисленных сооружений, я и обрушил свой снаряд.

Экран мгновенно вспыхнул и погас. Южный полюс лишился могучего потока энергии. Он был оголен: антигравитационного поля над ним больше не существовало…

39-й день 109-го года

Эры Братства Полюсов

— Итак, послезавтра посадка, — с ликованием говорил сегодня утром Лари-Ла. На его лице сияла довольная улыбка.

Посадка на незнакомую планету — самый волнующий и радостный момент в жизни астронавтов. И все фарсаны, каждый по-своему, выражали эту радость. С угрюмым любопытством смотрел я на этот спектакль, разыгранный исключительно ради меня. Но сегодня у фарсанов не все шло гладко. В отдельные моменты я чувствовал такую явную фальшь, что меня просто подмывало ошеломить их, крикнув: “Плохо, братцы! По-настоящему вы радоваться не умеете”.

Но хорошо или плохо, а фарсаны “ликовали”. Мне же сегодня было особенно тягостно. Но я не подавал виду, был внешне спокоен и даже весел.

Вечером, когда все разошлись по каютам, я сел за клавишный столик, быть может, в последний раз. Мне осталось лишь дописать дневник, рассказать о том, как закончилась война с фарсанами там, на Зургане. Здесь, на космическом корабле, война продолжается. Мне выпала нелегкая доля завершить эту затянувшуюся войну…

После того как Южный полюс лишился защитного антигравитационного поля, исход войны был, в сущности, предрешен. Сопротивление шеронов и фарсанов казалось бессмысленным. Но шероны все же предприняли отчаянную попытку атаковать Северный полюс. С воздуха он был надежно прикрыт антигравитационным полем. Поэтому шероны послали через Великую Экваториальную пустыню тысячи бронированных вездеходов. Впереди, тяжело переваливаясь с бархана на бархан, но довольно быстро шли огромные бронированные чудовища, начиненные взрывчатой смесью. Они управлялись по радио фарсанами, засевшими в небольших и юрких шагающих броневездеходах, оснащенных лучевым оружием. Если бы это бронированное войско ворвалось на Северный полюс, оно произвело бы там страшное опустошение.

Воздушный флот северян остановил фарсанов почти у самого экватора. В центре необозримой пустыни развернулось грандиозное сражение, каких не знала история Зурганы. Наши боевые ракетопланы атаковали с большой высоты. От них отделялись и летели вниз стремительные, как молния, ракеты. Вездеходы, начиненные зарядами, взрывались с чудовищной силой, ослепляя наших пилотов и вздымая тучи песка. Фарсаны рассредоточились и упорно продвигались на Север. Наибольшие потери северяне несли от лучевого оружия. Сотни ракетопланов, потеряв управление, падали вниз и глубоко зарывались в песок. Однако перевес был на нашей стороне.

Апофеозом сражения явилась невиданной силы песчаная буря. Наши ракетопланы поднялись еще выше и кружились, выискивая цели над большой территорией, охваченной ураганом. Внизу все бурлило и кипело. Миллионы тонн песка с воем и визгом неслись над пустыней. Чудовищные смерчи вздымали песок почти до ракетопланов. Песчаная буря разметала хорошо организованное войско южан и помогла разгромить фарсанов.

Сулаки, узнав о поражении главных сил фарсанов, подняли восстание. Наш воздушный флот поспешил им на помощь. Северяне захватили главные центры Южного полюса и взяли под стражу шеронское правительство во главе с диктатором Вир-Вианом.

На всей планете началось тщательное выявление фарсанов, особенно воспроизводящих.

Мне пришлось видеть пленных фарсанов. Между собой они были связаны цепями. Под охраной людей, вооруженных старинным огнестрельным оружием, пленных вели в особое здание. Там их подвергали дополнительной луческопии: люди боялись, что среди фарсанов мог случайно оказаться настоящий человек. Наиболее совершенных, воспроизводящих фарсанов демонтировали на отдельные блоки, которые отправляли в лаборатории для исследований. Остальных уничтожали.

Фарсаны, наделенные системой самосохранения, боялись уничтожения не меньше, чем мы страшимся смерти. Их лица изображали неподдельный ужас.

В толпе таких же зевак, как я, было немало людей, которые смотрели на пленных фарсанов с участием и состраданием.

— Эо, Тонри! — услышал я приветствие. В колонне пленных я увидел высокую атлетическую фигуру Эфери-Рау.

— Эо, Тонри! — повторил фарсан. Я не ответил на приветствие.

— Тонри, — заговорил фарсан. — Ты пользуешься большим влиянием в Совете Астронавтики. Спаси меня. Клянусь, я буду тебе хорошим и преданным слугой.

Я отвернулся, ничего не ответив. Звон цепей и крик ярости заставил меня снова посмотреть в сторону Эфери-Рау. Делая огромные усилия, фарсан пытался освободиться от кандалов. Жилы на его руках вздулись, лицо покраснело. Наконец фарсану удалось сделать почти невероятное: он разорвал кандалы и опутывающие его цепи. Эфери-Рау бросился на охрану. Одного человека он схватил за руку и сломал ее с такой легкостью, как будто это была соломинка. Раздался выстрел. Завопив от боли, фарсан схватился за голову и закружился на одном месте. Еще несколько выстрелов — и фарсан Эфери-Рау упал. На меня эта сцена произвела тяжелое впечатление.

В лаборатории Вир-Виана на блок безопасности каждого воспроизводящего фарсана ставился порядковый номер. Всего их было тысяча восемьсот тридцать три. А выловили и ликвидировали тысячу восемьсот тридцать два. Поиски продолжались. Население планеты вновь подвергли просвечиванию. Но воспроизводящий фарсан под номером четыреста десять так и не нашелся. Решили, что во время сражения его разнесло взрывом на мелкие части, которые затерялись в песках. Еще некоторое время в пустыне на месте сражения искали блок безопасности с номером четыреста десять. Но затем поиски прекратились.

Совет обороны объявил, что война с фарсанами закончилась, и сложил свои полномочия. Население планеты вернулось к нормальной жизни.

Лишь один архан Грон-Гро считал эту самоуспокоенность ошибкой. “Быть может, — утверждал он, — война с фарсанами только начинается”. Он призывал к бдительности. “Поиски, — говорил он, — должны продолжаться. Стоит уцелеть одному воспроизводящему фарсану, как он через некоторое, быть может довольно длительное, время станет вновь размножаться, как микроб. В этом смысл его существования, его генеральная программа”.

Архан Грон-Гро оказался прав. Четыреста десятый номер ловко скрывался в заброшенных шахтах около города Суморы. Он ждал, когда на Зургане забудется история с фарсанами. Он мог ждать и год, и два, много лет. Но через полгода он каким-то образом узнал, что в город на короткое время прибыл один из членов экипажа космического корабля. Перед такой важной добычей фарсан не устоял. Он разоблачил себя, но зато превратил члена экипажа в фарсана. Так появился двойник Рогуса…

40-й день 109-го года

Эры Братства Полюсов

Последний день. Завтра сброшу на планету дневник и взорву звездолет… Сейчас корабль на круговой орбите и совершает уже четвертый оборот вокруг планеты. На экране внешней связи видны мельчайшие детали Голубой, видны ее разумные обитатели, как будто они рядом и я могу с ними говорить…

Собратья по разуму! Мне грустно, невыразимо грустно, что не придется встретиться с вами. О многом хотелось бы вам сказать. И в первую очередь о человеке… Странно, раньше мне как-то не приходили в голову мысли о человеке. Но сейчас, окруженный фарсанами, этими совершеннейшими и в то же время отвратительными копиями людей, я с восторгом думаю о человеке, о его величии, о его бесконечной ценности…

Человеческий организм чрезвычайно сложно устроен. Но я согласен с кибернетиками: сложность эта не безгранична и потому организм человека в принципе поддается моделированию, а его мышление — имитации. Но только имитации. Нельзя забывать социальную природу мышления. Сознание, мышление — не только свойство высокоорганизованной материи, но и продукт общественной истории, которой нет и не может быть у фарсанов или других кибернетических машин. Кроме того, необходимо, на мой взгляд учитывать диалектику развития кибернетики. Ведь человек, создавая все более сложные кибернетические устройства, сам будет при этом усложняться, а его духовный мир — совершенствоваться и углубляться. Человек-творец, моделирующий свое подобие, всегда выше своей логически-эмоциональной копии.

Когда в душе моей проносится буря вдохновения и мозг мой становится трепещущим, светоносным источником идей и образов, могу ли я в это время сравнить себя с фарсаном?

О, нет!.. Человек — это зеркало Вселенной, его сознание — это целый океан звездного света.

Даже фарсаны Тари-Тау и Лари-Ла не заставят меня изменить свои взгляды. Фарсан Тари-Тау изумителен. Вир-Виан мог бы гордиться этой несомненной удачей. Но говорить об абсолютной адекватности живого Тари-Тау и фарсана, конечно, смешно.

Зато с каким совершенством этот фарсан читает стихи! Вот и сегодня он ошеломил меня поэмой, — по-видимому, последним и самым лучшим произведением Тари-Тау.

Сегодня вечером в кают-компании отмечался своеобразный юбилей — двухсотлетие Эры Братства Полюсов. На корабле мы прожили десять с небольшим лет. Но на Зургане со дня нашего старта прошло ровно сто лет.

В этот вечер все фарсаны, в памяти которых хранятся знания и опыт живых людей, предавались “воспоминаниям”.

— На Зургане у меня остался младший брат, — сказал Лари-Ла. — А сейчас он намного старше меня: ему больше ста двадцати лет. Как все это странно! Привыкнут ли когда-нибудь астронавты к таким парадоксам?

Тари-Тау вспомнил своих родителей. Он говорил с такой задушевностью, с такой нежностью, что я невольно был тронут. Да, Вир-Виан мог бы гордиться фарсаном Тари-Тау. Это не фарсаны Сэнди-Ски и Рогус…

— А у тебя есть стихи о Зургане? — спросил его Сэнди-Ски.

— Есть. Не так давно, накануне торможения, я записал на кристалл небольшую поэму. Она так и называется — “Зургана”.

Сэнди-Ски вскочил с кресла и воскликнул:

— Так чего же ты скромничаешь? Прочитай ее нам. В такой вечер ты просто обязан это сделать.

Я присоединился к просьбе Сэнди-Ски. Мне хотелось услышать поэму, созданную человеком Тари-Тау в последние дни его жизни, когда через много лет полета тоска по родной планете, любовь к ней достигли наивысшей точки. Поэма должна быть образцом зрелого вдохновения. И я не ошибся.

Тоска по родине… Кому из астронавтов она незнакома? За долгие годы полета в душе у мечтателя и поэта Тари-Тау тоска по родине росла, любовь к ней становилась почти безграничной. И эта грусть, и эта любовь в последние дни жизни Тари-Тау вылилась неудержимым потоком поэтических строк. В поэме звучала не только тоска по родной планете, но и ликующая радость грядущей встречи, когда наш корабль, обожженный лучами неведомых солнц, овеянный холодными космическими ветрами, вернется на Зургану. Это была великолепная поэма — сверкающая и чеканная, как драгоценный камень, звенящая, как бронза, таящая отблеск непостижимой красоты жизни. Не было у нее лишь конца.

— Не успел закончить… — притворно оправдывался нынешний Тари-Тау.

Бурю восторга изобразили фарсаны. А Сэнди-Ски! Этот в общем-то не очень совершенный фарсан был великолепен…

Я вернулся в каюту, сел за клавишный столик, а в ушах еще долго звучала музыка поэмы.

Странное действие оказывает она: грусть, навеянная ею, быстро прошла, а в душе осталась только радость, буйная, алая радость. Видимо, поэтому у меня сегодня, в последний вечер моей жизни, такое приподнятое, почти праздничное настроение и такие торжественные мысли о человеке. Я рад за Тари-Тау, создавшего такую поэму. Я рад и горд вообще за человека — творца величайших духовных ценностей, преобразователя природы, покорителя космических стихий.

Человек — поистине космоцентрическая фигура, величайшая святыня Вселенной. Ничто не сравнится с его красотой и величием, с его непокорной, сверкающей мыслью, необъятной и певучей, как океан, полной неукротимого стремления к безграничной власти над природой и к жизни бесконечной…

— Все, — сказал Хрусталев, перевертывая последнюю страницу рукописи. — На этом кончается дневник.

Чтение затянулось до трех часов ночи. Но друзья Хрусталева не думали о сне. Они были взволнованы только что услышанной исповедью астронавта, прилетевшего из неведомых звездных глубин и погибшего здесь, на Земле, над сибирской тайгой.

— А теперь посмотрите, — продолжал Хрусталев, — как выглядят в пламенных красках последние слова астронавта, так сказать, последние страницы дневника.

Хрусталев открыл шкатулку и повернул кристалл. Затем он погасил настольную лампу. Через несколько секунд в сумраке комнаты кристалл вспыхнул, заискрился, засверкал всеми цветами радуги. И снова Кашина и Дроздова властно захватило ощущение какой-то музыки.

Но в мелодии пылающих красок не было ничего тревожного и скорбного, как в начале дневника. Напротив, в победно танцующем цветном пламени, в торжественном ритме огненных знаков, в гармонии ликующих красок как будто слышался голос астронавта. Он, неведомый, говорил землянам о величии и безграничной ценности человека, о торжестве разума над космическими стихиями — и над ледяным безмолвием тьмы, и над огненным безумием звезд и галактик…

Второе пришествие

Сомнения

Еще никогда мировая пресса не была в такой растерянности. Снова и на этот раз надолго исчез всемогущий Незнакомец, объявивший себя мессией, спасителем человечества. В некоторых газетах опять замелькали вопрошающие заголовки: “Кто же он? Бог?”

Христиане поговаривали о том, что не признанный и оскорбленный учеными Бог покинул землю. Ученые тоже были смущены: странный человек, назвавшийся Иисусом Христом, буквально сбежал с их последнего симпозиума.

Тем временем виновник переполоха, желая избавиться от унизительной и бессмысленной слежки со стороны агентов ЦРУ, напавших на его след, покинул Соединенные Штаты и укрылся в горах Центральной Америки, в недоступном для людей убежище. Это была живописнейшая горная впадина, окруженная отвесными скалами, небольшая долина, поросшая травой и кустарником, который особенно густо кудрявился по берегам студеной и шумной речки.

Красота окружающего ландшафта, первозданного и не затоптанного людьми, на миг заворожила Незнакомца. Но только на миг. Снова с неожиданной силой завладели им мучительные сомнения и переживания. Что делать? Еще раз выйти к народу в облике Иисуса Христа, в роли всеблагого и всемогущего Бога? Или?..

Незнакомец поежился: за этим “или” открывалась неприятная перспектива научной Голгофы, унизительного рационалистического распятия. Ученые… От одного этого слова Незнакомцу становилось не по себе. Ученые все ближе подбирались к тайне, все успешнее срывали с него иррациональные покровы.

Два дня Незнакомец находился в смятении и нерешительности. Наконец решил узнать, что делается в мире? Для этого он мог бы воспользоваться своим божественным всемогуществом. Но Незнакомец изрядно пресытился своей царственной, даже чуточку пугающей его самого властью над силами природы. Он хотел обойтись сейчас обыкновенными, человеческими средствами. Газет здесь, к сожалению, не было. Телевизор? Незнакомец терпеть не мог это дьявольское, опустошающее душу изобретение. Но иной связи с миром сейчас нет.

Незнакомец сел на камень и раскрыл чемодан. Внутренняя сторона крышки чемодана представляла собой экран. Не без колебаний нажал он кнопку и сразу почувствовал тошноту, наткнувшись на отвратительное зрелище под названием, модным еще в середине двадцатого века: “Иисус Христос — суперзвезда”. Но раньше была более или менее сносная рок-опера. А теперь? На сцене какого-то нью-йоркского балагана Незнакомец увидел… самого себя. Артист, а точнее сказать, клоун удачно скопировал его внешность и евангельскую одежду. Под дикую музыку он выплясывал что-то невообразимое. Такого надругательства над собой Незнакомец еще не видывал. Он торопливо сменил программу. И снова глумление над святым именем Христа — на сей раз в рекламных объявлениях.

“Нет, пусть уж лучше ученые”, — невесело усмехнулся Незнакомец. Щелкая переключателем, он искал канал, по которому передавали бы очередной симпозиум. Наконец ему повезло, если встречи с Саврасовым вообще можно было считать везением. На широких гранитных ступенях Незнакомец увидел высокую фигуру светловолосого человека. Саврасов только что вышел из здания, где проходил еще один симпозиум, посвященный изучению “явления Христа”. Передача шла из Копенгагена на немецком языке.

Саврасов направлялся к поджидавшей его автомашине. Но не так-то просто пробиться сквозь густую толпу журналистов.

— Как же нам называть его? — допытывался кто-то. — Чудотворцем?

Саврасов пожал плечами и сказал:

— Незнакомец пожелал предстать перед миром в облике и под именем Иисуса Христа. Что ж, давайте и мы пока звать его так. Мы еще не знаем его настоящего имени.

— А как вы лично относитесь к нему?

— Мне он нравится, господа. Да, да! Не удивляйтесь. Нравится. Иисус, конечно, нелегкий человек, но мыслящий и благородный. Он задался целью спасти человечество. От чего спасти? От безверия и безбожия? Нет, все гораздо сложнее. По-моему, Иисуса возмущает не столько безбожие, сколько, образно говоря, безбожная жизнь. Посмотрите, как живут люди. В погоне за наживой, за материальным благополучием и комфортом они все глубже погружаются, по словам того же Иисуса, в трясину и мрак бездуховности. Вот он и хочет спасти людей от нравственной смерти. Цель, как видите, прекрасная, но средства никуда не годные, архаично нелепые.

— Почему нелепые? — послышался голос из толпы. — А если он в самом деле Бог?

Саврасов снисходительно усмехнулся и поднял руку.

Иисус поспешно выключил экран, догадываясь, что сейчас последует одно из очередных и столь надоевших ему разоблачений Бога.

Наслушался он подобных разоблачений предостаточно, так много, что и сам временами задавал себе вопрос: Бог ли он?

Что самое обидное — наиболее закоренелыми безбожниками были люди, симпатичные ему. Вот и сейчас, сидя перед погасшим экраном, Иисус вспомнил встречу с одним славным пареньком. С ним он тоже, к сожалению, не очень поладил из-за своего неуживчивого, или, как выразился Саврасов, нелегкого характера.

Произошла встреча в тот день, когда Иисус в сопровождении двух своих учеников-апостолов шагал по пыльным проселочным дорогам самого глухого района Испании.

У небольшой речки он увидел два электротрактора и бульдозер. Шел ремонт моста. Рабочих в этот жаркий полуденный час не было. Ушли, видимо, обедать в ближайшее село. Остался лишь молодой парень в аккуратной спецовке. Как знакома и дорога Иисусу такая аккуратность! Но левый рукав спецовки был почему-то разрезан. Курносый, со светло-льняными волосами парень нисколько не походил на испанца.

“Наверняка немец, мой соотечественник”, — подумал Иисус с теплым чувством. Его охватило желание запросто, по-братски подойти к земляку и, Покаяться? Иисус и сам не мог разобраться в своих чувствах. Ему вдруг захотелось сбросить с себя терновый (и впрямь мученический!) венец спасителя человечества, признаться пареньку, что он, по-видимому, никакой не Бог, а такой же простой немец. И звать его не Иисус Христос, а… Иисус готов был даже назвать свое настоящее имя.

”Но все дело испортил парень, нечаянно задевший болезненное самолюбие Иисуса. Заметив человека в евангельском одеянии, он приблизился и с улыбкой, без малейшей робости и смятения, спросил:

— Послушайте, это вас некоторые считают Богом?

Слух Иисуса так и резануло уничижительное словечко — “некоторые”.

— Не только некоторые, — нахмурившись, с внезапно вспыхнувшим гонором, возразил Иисус.

— Позвольте! — весело воскликнул парень. — Никакого же Бога нет!

— Как это нет? А я! — вскинулся Иисус и в ту же секунду, покраснев, сконфуженно отвернулся.

Даже сейчас, вспоминая и заново переживая сцену, Иисус испытывал омерзение к себе и сгорал от стыда. Вот это “А я!” — признался он — просто бесподобно. Да, глупо получилось тогда, очень глупо…

Правда, в тот раз все обошлось сравнительно хорошо. Один из апостолов и парень сделали вид, что никакой неловкости не произошло. Лишь по губам другого ученика скользнула беглая усмешка. Не случайно этот апостол-горбун оказался самым подлым предателем.

Оправившись от смущения, Иисус зашагал дальше. Парень, желая проводить его до моста, пошел впереди. Только сейчас Иисус сквозь разрезанный рукав спецовки заметил, что левая рука у него перевязана. Бинт густо пропитался кровью. Сердце Иисуса сжалось от сострадания и жалости.

— Несчастье? — спросил он.

— Да. Я ремонтировал двигатель. Мотор внезапно заработал, и чем-то ударило по руке. Наверное, кость повреждена.

— Покажи, — попросил Иисус, останавливаясь.

Парень, морщась от боли, правой рукой приподнял левую. Иисус чуть коснулся окровавленного бинта, и тот мгновенно, неизвестно куда, исчез. На обнаженной мускулистой руке не осталось не только раны, но даже ни малейшей ссадины.

— Ловко! — восхищенно улыбнулся парень. — Вот бы мне так научиться.

— Этому, молодой человек, научиться нельзя, — сухо и наставительно сказал Иисус.

Вспомнил сейчас Иисус свои слова и вновь почувствовал себя нехорошо, просто гадко. Он же парню тогда… солгал. Он, не терпевший в людях фальши, сам допустил заведомую ложь, зная после римского симпозиума, что “этому” в принципе научиться можно. “Локальная хроноинверсия” — такой термин услышал Иисус на симпозиуме от ученых. Стоит лишь квантово-механические процессы подчинить процессам психическим, — говорили они, — и все люди в будущем станут такими же богами. Иисус, неплохо разбиравшийся в теоретической физике, понимал, что гипотеза эта в общем удачна, даже остроумна и материалистически объясняет его мистически ошеломляющие чудеса.

Иисус вскочил и в волнении стал ходить по травянистой поляне. Что же получается? Если его чудесам можно научиться, тогда он определенно никакой не БОГ. А кто? Материальный объект?

Объект! Иисус передернул плечами, вспомнив, что ученые чаще пользовались другим, еще более возмутительным словом — феномен.

Ну нет, господа ученые. Так просто я вам не дамся. Вы довольно близко подошли к тайне всемогущества, но ничего не знаете о тайне внеземного происхождения.

Иисус вспомнил о потустороннем, божественном мире. Он, правда, был не совсем ясным. Но Иисус твердо знал, что пришел он на Землю из иного, сверхприродного мира, скрытого, словно покрывалом Майи, черной стеной забвения.

Иисусу, правда, не давало покоя одно видение, от которого никак не мог избавиться, как от дьявольского наваждения. Сейчас он даже зябко поежился, вспомнив ту мгновенную, как электрический разряд, вспышку, кратковременный разрыв в черной ткани забвения. Случилось это позавчера ночью, еще в чикагской гостинице. Иисус увидел тогда, что мир, из которого он явился, совсем не потусторонний, не божественный. Слишком он материально конкретен, естественен и даже… Даже похож на Землю! На ту планету, по которой он шествует сейчас в качестве Бога.

Может быть, то действительно земля Будущего? А сам он — человек, наделенный всемогуществом, как все люди грядущего, — упал в беспамятстве оттуда? А потом вообразил себя… самим Богом?

От таких мыслей Иисусу стало страшно. Нет, нет! Это был бы позорнейший и постыднейший конец его миссии. Все его странствия по Земле в роли Бога выглядели бы тогда шалостями зарвавшегося юнца. Да и было ли то видение, та вспышка, на миг озарившая тьму его странного происхождения? Вспышка более короткая, чем молния? Не было ее, — начал убеждать себя Иисус, — не было! Мне просто почудилось.

Иисус, возбужденный и взволнованный, ходил по поляне вокруг раскрытого чемодана, где тускло поблескивал погасший экран. Конечно, почудилось, — он уверил себя в этом почти окончательно.

Иисус немного успокоился, сел на камень перед чемоданом и стал размышлять более трезво. А возможен ли вообще переход из будущего в прошлое? — спрашивал он себя.

Как показал последний симпозиум ученых, Иисус неплохо владел математическим аппаратом современной теоретической физики. Человечество в будущем достигнет многого, — думал он. — Оно со временем преодолеет и световой порог скорости. Теория относительности, — рассуждал далее Иисус, — допускает даже вероятность путешествий во времени. Но только в одном направлении — из настоящего в будущее. Но рейды в прошлое? Нет, это совершенно невозможно. Это абсолютный запрет физического мира, переступить который не в силах никто и никогда. Этот абсолют природы, этот ее запрет перешагнуть может только существо… сверхприродное! То есть — Бог!

Иисус усмехнулся: логический круг рассуждений замкнулся. Как ни верти, а он не принадлежит к физическому миру.

Иисус вновь почувствовал прилив сил и уверенности. Он стал даже посмеиваться над своими недавними сомнениями.

— Бог — атеист! — восклицал Иисус и смеялся. — Бог — безбожник! Нелепее трудно придумать парадокс.

Приободрившийся и повеселевший, Иисус устроился поудобнее перед чемоданом. Сейчас он готов без всякой боязни выслушать самого неугомонного богоборца — Саврасова. Иисус включил телевизор и с улыбкой отметил, что Саврасов сделал кое-какие успехи в своем продвижении к автомашине. Еще один шаг, и он, казалось, скроется за дверцей от наседавших журналистов.

— Позвольте еще вопрос, — приставал один из них. — Мы согласны, что Иисус простой человек, получивший неведомо откуда чудодейственный дар. Но как объяснить, что обыкновенный человек возомнил себя Богом?

Иисус вздрогнул, услышав обидное “возомнил”. Настроение его вновь начало портиться.

— С древнейших времен люди мечтали о сказочной власти над окружающим миром, — отвечал Саврасов. — Мечтали не только в сказках. В значительной степени эта мечта выразилась в мифах о богах. Видимо, не случайно нашего всемогущего и доброго незнакомца прельстил столь распространенный миф о Христе. Миф, в который многие верят далее в наше время.

“Миф? — В груди Иисуса закипали оскорбленные чувства. — Это я — то миф? Возомнил? Ну подождите. Я вам покажу миф!”

— Сейчас о всемогуществе люди мечтают в научной фантастике, — продолжал Саврасов. — И вот пришло время перейти от фантастики к реальному знакомству с всесильным человеком. Признаюсь, нам, ученым, нелегко наладить отношения с Иисусом. Человек он, как говорится, с норовом. Но мы надеемся…

Иисус нервно выключил телевизор. Напрасно надеетесь, господа ученые! Научной Голгофы не будет!

В Иисусе как никогда заговорило чувство собственного достоинства. Достоинство Бога! Хватит малодушничать и колебаться. Завтра или даже сегодня вечером он снова выйдет в народ. У подножия горной гряды, где находилось убежище Иисуса, лежала небольшая латиноамериканская страна, населенная бедным людом. А сирые и обездоленные всегда встречали Иисуса хорошо. Вот туда и надо идти. Здесь Бог (а он непременно придет в облике христианского Бога) надеялся отдохнуть и от сыщиков, и от докучливых, вконец осмелевших ученых.

Он будет наедине с народом! Иисус живо представил колокольный перезвон, бесчисленные ликующие толпы, и ему стало приятно.

Перед народом латиноамериканской страны Иисус предстал поздним вечером в районе войсковых учений. Красный сегмент падавшего за горизонт солнца кидал слабые косые лучи. Начало темнеть. Солдаты располагались на отдых. Кое-где запылали костры. И вдруг по полю, где днем раздавались четкие команды и гремели выстрелы, пополз боязливый шепот:

— Иисус!.. Иисус!..

С востока, эффектно освещенная багровыми прощальными лучами, показалась знакомая всему человечеству фигура, закутанная в длиннополый хитон. Тут, правда, случилась небольшая неприятность. Полы хитона зацепились за колючки и острые сучья невысокого кустарника. Иисус дернул за полы, но еще больше запутался. Торопливо и нервно отцепляясь от колючек, Иисус хмурился и морщился от досады. Солдатам, находившимся поблизости, послышалось даже, что Бог при этом будто бы… чертыхнулся!

Но вот Иисус выступил из кустарника на поляну, и лицо его вновь прояснилось. Шел он медленно, скрестив руки на груди — точь-в-точь, как на картине А. Иванова “Явление мессии народу”. Иисус знал не только гениальную картину Иванова, но и другие произведения искусства, где использовались христианские сюжеты. И он старался не очень отступать от тех зачастую наивных представлений о Христе, которые укоренились среди людей за две тысячи лет его отсутствия.

Верующие солдаты, как подкошенные, упали на колени и торопливо крестились, отвешивая поклоны. Многие неверующие на всякий случай не очень умело осеняли себя крестными знамениями. Поле представляло немую сцену, достойную кисти художника.

Иисус был доволен — все шло не так уж плохо. Но вдруг из кучки сгрудившихся офицеров выскочил капитан Эрнандес. Что толкнуло капитана на необдуманный поступок? Может быть, по примеру остальных католиков он считал, что на Землю пришел вовсе не Христос, а его враг — Антихрист? Ответить на этот вопрос пока невозможно, ибо Эрнандес лежит сейчас в госпитале, утратив память после сильного нервного потрясения.

Артиллерийский капитан подбежал к противотанковой пушке, из которой стрелял так же метко, как из болтающегося на боку пистолета. Отработанно ловким движением он сунул в ствол снаряд и прицелился.

Солдаты и офицеры оцепенели. Выстрелить в Бога из противотанковой пушки! Решится ли на такое капитан? Но капитан Эрнандес действовал, видимо, с помраченным сознанием, не рассуждая. Он еще раз прицелился и нажал спуск.

Резкий оглушительный выстрел разорвал вечернюю тишину. Длинноствольная приземистая пушка подпрыгнула, выплюнув вместе с облаком пламени снаряд, способный пробить броню танка.

В метре от груди Иисуса снаряд, будто споткнувшись, остановился. Странно было видеть остроносую бронебойную болванку, неподвижно висевшую в воздухе.

Очевидцы кощунственного поступка в ужасе засуетились. Многие спрятались в окопах и блиндажах.

Однако возмездия не последовало. Иисус с горьким недоумением посмотрел на солдат и офицеров, потом на пушку и задержал бесконечно жалостливый, всепрощающий взгляд на капитане, который стоял с разинутым перекосившимся ртом. Затем Бог воздел обе руки вверх и сделал легкое движение пальцами, словно приказывая снаряду вернуться назад.

И тот послушно повиновался. Медленно вращаясь, он начал пятиться. И вдруг стремительно влетел в жерло. Пушка подпрыгнула, молниеносно проглотив снаряд вместе с блеснувшим облаком пламени. Прогрохотал выстрел. А точнее сказать — антивыстрел. Капитан Эрнандес без чувств повалился на бруствер.

Шагая по полю и обходя опустевшие блиндажи, Иисус не испытывал к капитану обиды. Напротив, тот дал возможность показать людям еще одно чудо. И чудо не из простых, над ним ученые наверняка уже ломают головы, подыскивая хоть какое-нибудь крайне гипотетическое, но обязательно естественно-научное обоснование.

“Смешные люди, — почти добродушно, с некоторым превосходством подумал Иисус об ученых. — Но до чего упрямые и фанатичные. Они все еще уверены, что я природное явление”.

Столько раз Иисус своими чудесами, как бронебойными снарядами, вдребезги разбивал материалистический панцирь, за который трусливо прятались ученые, боясь открыто и честно взглянуть в лицо бесконечной божественной трансценденции, откуда пришел Бог.

“Наивные люди”, — еще раз подумал Иисус. Однако прискорбный случай с противотанковым выстрелом изрядно испортил ему тогда настроение, и он решил удалиться. Он уже давно миновал равнину, где в него стреляли из противотанковой пушки, и колючий кустарник. Перед Иисусом, неравнодушным к земной красоте, расстилалась чудесная холмистая местность с рощами и перелесками.

Вот здесь бы и остановиться надолго, развести костер. Но люди могут беспокоить. Особенно верующие, к которым у Иисуса все чаще вспыхивало какое-то двойственное, скорее даже неприязненное чувство.

Иисус внимательно огляделся. Кругом — ни души. Слежки как будто нет. Лишь в синем небе, выписывая замысловатые кренделя, кружилась прогулочная аэрояхта. Тонкие губы Иисуса презрительно скривились: наверняка там засели, нацелив вниз оптические приборы, агенты ЦРУ.

Бог поднял правую руку и одним ее мановением вернул машину назад. Аэрояхта, похожая на растолстевшую стрекозу, сначала медленно пятилась задом наперед и выписывала те же петли и зигзаги, но уже в обратном порядке. Затем быстро скрылась за горизонтом.

Иисус усмехнулся, представив, как ошарашенные пассажиры и пилот взирают на тот самый аэродром, с которого недавно взлетели.

Шагая по мягкой траве, Иисус направился в сторону гор. Вот так бы идти пешком десятки километров по изумрудным холмам, под тенью разбросанных там и сям платанов. Но дальше начинались непроходимые джунгли с душными, ядовитыми испарениями, с засасывающими топями. И Бог, оглянувшись, исчез и в тот же миг очутился в другом месте, в своем надежном укрытии. Кругом, как крепостные стены, громоздились отвесные скалы. В чистом небе — ни единого воздушного соглядатая. Одни только грифы кружились в поисках падали.

Иисус набрал свежих сучьев и под скалой, нависшей наподобие крыши, разжег костер, чтобы из концентратов сварить ужин. Как приятно все делать самому, без чудес! Пока в котелке закипала вода, он решил предаться любимейшему занятию — чтению. В просторном чемодане, наряду с предметами туалета, хранилось около двух десятков книг, в которых жизнь человеческого духа изображалась в своем наивысшем напряжении. Любовно перебирая тома, Иисус не переставал удивляться, почему люди теряют вкус к чтению и предпочитают легко и бездеятельно воспринимаемые виды массовой информации, часами просиживая, например, у телевизора. Сам Бог читал всегда охотно. Читал обычно неторопливо, вникая и вглядываясь в глубины слов.

Чаще других книг Иисус перечитывал “Искушение святого Антония” Флобера, “Братьев Карамазовых” Достоевского и двух “Фаустов” — Гете и Тургенева. Сегодня ему хотелось погрузиться в прекрасный душевный мир главной героини тургеневского “Фауста”, насладиться перипетиями ее нравственной драмы. Какая сила чувства, какая глубина переживаний! Вот эту духовность с ее вечными поисками смысла жизни Иисус и хотел вернуть человечеству, погрязшему ныне в болоте сытости и материального комфорта. А что из этого получилось?

Книга выпала из безвольно опустившейся руки. Ничего не получилось… Приподнятое настроение, час тому назад завладевшее Иисусом, стало гаснуть. А тут еще неясные и участившиеся в последнее время зовы иного, потустороннего мира. Вот и сейчас он ощутил, будто толчок в груди, этот зов — более настойчивый, чем прежние призывы. Видимо, пора уходить… Иисус с грустью предчувствовал, что его земное плавание подходит к концу. Пора причаливать к другому берегу единого универсума. К главному, духовному берегу — к божественной трансценденции.

А с чем он вернется? Иисус с горечью признал: ни с чем, его Второе пришествие не удалось.

Чудо, тайна и авторитет — вот три принципа, на которых основан его вторичный приход на Землю. Кстати, эти слова Иисус вычитал в одной из полюбившихся ему книг. Очень хорошие слова!

Чудо, тайна и авторитет. Чудо и тайна, конечно, всегда останутся с ним — свято и незыблемо, несмотря на отчаянные усилия ученых и философов подвести под его пришествие шаткие материалистические подпорки. Но вот авторитет…

С авторитетом не ладилось с первых шагов. Правда, число верующих быстро, почти триумфально росло. Но затем…

Иисус начал последовательно перебирать свои недавние земные приключения, и перед ним предстала длинная вереница сплошных обид и неудач. В памяти сразу же всплыла добродушно-снисходительная усмешка Саврасова — наиболее активного богоборца. Усмешка, в которой так и проглядывало чудовищное, прямо-таки сатанинское безверье. И надо же так случиться, что Иисус столкнулся с Саврасовым в первый день своего появления.

Произошло это на берегу Черного моря, когда Бог использовал свои лучшие евангельские чуда — хождение по водам и воскрешение из мертвых.

Первое появление

В первый день своего пришествия Бог хотел сразу же, с начальных шагов своих, поразить умы материалистов, повергнуть их в священный трепет. Тогда и остальной мир признает Бога, с радостью припадет к ногам Спасителя…

Вечером, накануне знаменательного воскресного дня, на берегу Черного моря собралась группа студентов Московского университета. Возглавлял ее преподаватель — молодой биофизик Саврасов.

— Будем, как в прошлый раз, Робинзонами и Пятницами, без малейшего присутствия современной техники, — с улыбкой предложил он ребятам.

На пустынном берегу (курортный сезон еще не начинался) студенты, орудуя молотками и топорами, воздвигли две палатки, теннисный корт и несколько гимнастических снарядов. Затем разожгли костер и сели отдохнуть.

Студентка географического факультета рыжеволосая Наташа Быстрова посмотрела на горизонт, куда только что упало солнце, и уверенно заявила:

— Завтра, ребята, будет шторм.

Трудно было поверить Наташе — таким безмятежным и тихим выглядел майский вечер. По зеркальной глади моря тянулась к берегу позолоченная дорожка. Закатившееся солнце веером последних лучей подсветило снизу неподвижные облака, и те понемножку меркли, точно угли угасающего костра.

Однако Наташа оказалась права. Утром все проснулись от грохота перекатывающихся у берега камней. Молодые люди, выскочив из трепыхавшихся на ветру палаток, увидели низко бегущие рваные тучи. Вспененное море кидало на берег двухметровые волны. Однако такая погода никого не расстроила. Больше всех радовался Иван Малышко — чемпион университета по вольной борьбе, которого за гигантский рост в шутку называли Малышок, переставив в фамилии всего лишь две последние буквы.

— То, что нужно! — воскликнул он. — Пять-шесть баллов. Не меньше.

И он первым с аквалангом бросился под основание накатившейся волны. Задача состояла в том, чтобы, быстро работая ластами, уплыть в глубину, где царила тишина. Потом надо было всплыть в тот момент, когда волна сама выносила спортсмена на берег.

Небезопасная игра давалась натренированным ребятам всегда легко. Однако на этот раз произошло несчастье.

Гигантская волна пенистой гривой нависла над берегом. Студент биофака Виталий Зеленцов нырнул. В глубине волна закрутила студента и завертела. Видимо, Зеленцов растерялся, потерял ориентировку в дико бурлящей воде и ударился головой о камень.

Прошло полчаса — студент не появлялся. Никто не обратил на это особого внимания. Такое с увлекающимся Зеленцовым случалось не впервые. Но когда волны выбросили на песок помятые, изуродованные кислородные баллоны, сбитые с акваланга подводными камнями, все бросились к берегу: случилась беда!

В пенисто-водяной и галечной круговерти ребята искали своего товарища больше часа. Вынесли они его на берег, когда у того под ногтями и на мертвенно бледных щеках разлилась синева. Молено было вызвать из Новороссийска воздушную машину скорой помощи. Но Саврасов безнадежно махнул рукой: медицина здесь бессильна.

Тело Зеленцова положили на плоский и ровный, как стол, камень. Из разбитого виска, из этой страшной кровавой вмятины, торчали белые осколки черепной кости.

Наташа рыдала. Остальные сидели молча, подавленные горем.

В окружающем мире что-то резко изменилось. Молодые люди переглянулись. В чем дело? Потом поняли — тишина. Внезапная и потому какая-то оглушительная тишина. Ни малейшего ветерка. Море, секунду назад грохотавшее прибрежными камнями и кидавшее космы дико бурлящей пены, залегло немым пластом.

Но самое удивительное — хмурое серое утро сменилось великолепным вечером. Тем самым, который был вчера: на западе багрово распухшее солнце закатывалось за горизонт и бросало золотые брызги на неподвижные редкие облака, подсвечивая их снизу, и на шелковистую водную гладь.

— Смотрите! — воскликнул кто-то из ребят. — Там человек… В море стоит человек!

В самом деле: метрах в ста, будто возникнув из закатного марева, стояла одинокая фигурка. Немного погодя все убедились, однако, что человек вовсе не стоял, а медленно приближался.

Изумленные ребята вопросительно взглянули на Саврасова. Тот бормотнул “гм” и пожал плечами.

Когда расстояние сократилось до пятидесяти метров, молодые люди сумели разглядеть, что человек кутался в какое-то одеяние, похожее на плащ. Скрестив руки на груди, он шагал по морю, как будто под его ногами была не многометровая глубина, а мелкая лужица на асфальте.

Незнакомец все ближе и ближе. Уже можно было видеть, что обут он в сандалии, которые, коснувшись воды при очередном шаге, погружались всего на несколько миллиметров. А может быть, совсем не погружались.

Малышко озадаченно взглянул на Саврасова.

— Призрак? Привидение? — спросил он.

Тот снова пожал плечами и слегка усмехнулся: чепуха!

Но вот незнакомец ступил на берег, и ощущение призрачности, невесомости исчезло: на сыром песке оставались следы, быстро наполнявшиеся водой. А когда человек зашагал по мокрой гальке, та под тяжестью ног перекатывалась и скрипела.

Незнакомец остановился, и молодых людей поразило его лицо, с виду обычное, но в то же время удивительное, странное, с выражением какого-то кроткого величия. В больших голубых глазах светилась радость…

Да, Иисус хорошо помнит, что по наивности своей он был преисполнен в тот миг радости и надежд. Вот-вот изумленные люди узнают его и тогда…

Высокий светловолосый человек, который выглядел старше остальных, безбоязненно обратился к Богу:

— Послушайте, дорогой товарищ… Как вам удается? Вот это — пешком по воде? Как это вы делаете?

Иисус слегка вздрогнул. Его покоробила беспросветная материалистичность и обыденность вопроса.

Бог взглянул в глаза светловолосого и не заметил в них ни смятения, ни трепета — ничего, кроме остреньких, как иголочки, бессовестных огоньков любопытства.

“Фанатик, — мелькнула у него неприятная догадка, — материалист-фанатик. Может быть, даже ученый”.

Радость в глазах Иисуса угасала. С упавшим сердцем он обвел взглядом остальных: то же самое! Нет не только священного трепета, но даже элементарного страха. Одно лишь голое любопытство.

Светловолосый нерешительно улыбнулся и предложил:

— Давайте для начала знакомиться. Я профессор Саврасов. А это студенты нашего университета.

Светловолосый назвал несколько фамилий.

Иисус стоял в замешательстве, не зная, что делать. Ситуация складывалась не из приятных. Ведь не скажешь им: “Здравствуйте, я — Бог”. Они сами должны узнать своего Спасителя.

Помощь, казалось бы, подоспела со стороны одного робкого юноши. Он внимательно, с заинтересованным удивлением рассматривал Иисуса и наконец проговорил:

— Что-то знакомое. Я увлекаюсь древней историей, и мне кажется, что вы похожи…

Иисус с нетерпением ждал, что студент назовет его имя. Но тот застенчиво улыбнулся и замолк.

— Не только похож: — осторожно подсказал Иисус. — Это я и есть. Я уже был на Земле в первом веке Христианской эры. В мое первое пришествие.

— В первое пришествие? Уж не хотите ли вы сказать… — начал было студент и снова замолчал. В его смущенной улыбке проглянула кольнувшая Иисуса ирония.

— Именно это хочу сказать, — с вызовом заявил несколько уязвленный Иисус. — Я — Бог. Иисус Христос.

Назвал себя Иисус и горько пожалел. Его смутила, словно окатила холодной водой усмешка Саврасова. С виду безобидная, добродушно-снисходительная, в ней так и сквозило непомерное безверие. Реакция остальных была еще оскорбительней. Иван Малышко взглянул на Бога из-под насупленных бровей и хмуро проговорил:

— Спаситель?.. Силен!

А рыжеволосая девушка, на щеках которой еще не высохли слезы, не выдержала и рассмеялась.

Такого позора Бог не ожидал. У него задрожала и запрыгала нижняя губа, и Бог кое-как унял это унизительное дрожание.

“Обидчивый, как ребенок, — отметил Саврасов, внимательно разглядывая удивительного гостя. — Да он и есть ребенок. Странное дитя”.

— Бог? — задумчиво проговорил он и не удержался от усмешки, когда в древнеевангельском одеянии гостя заметил небольшое, но вопиющее несоответствие: из старых, но еще крепких сандалий кричаще выглядывали непромокаемые носки, ярко раскрашенные и модные.

Иисус заметил взгляд Саврасова и мысленно ругнул себя за то, что допустил такую небрежность в общем-то в строго выдержанной одежде.

— Если вы Бог, — продолжал Саврасов, — то можете творить и чудеса. Например, воскресить нашего товарища.

— А вы, я вижу, сомневаетесь в этом, — хмуро: промолвил Бог.

— Ребята, покажите, — неожиданно насупившись, сказал Саврасов.

Студенты расступились, и только сейчас Иисус увидел человека, лежавшего на камне вверх лицом. “Никакая наука не в состоянии что-либо сделать”, — с удовлетворением заметил он, разглядывая страшную запекшуюся рану на виске и багрово-синие трупные пятна на теле.

— Хорошо, — сдерживая радость, проговорил Иисус. — Я верну к жизни вашего товарища. Да поможет вам это чудо обратиться к вере святой.

Бог подошел к камню, простер над ним правую руку и сказал:

— Юноша! Я возвращаю тебя из царства небесного в земную жизнь. Встань!

Послышались недовольные голоса. Молодым людям казалось, что незнакомец, назвавшийся Иисусом, совершает надругательство над их товарищем, устраивая комедию воскресения.

— Силен, — с угрозой в голосе произнес Малышко.

Он направился к незнакомцу, желая оттолкнуть шутника в сторону. Саврасов, предупреждающе подняв руку, остановил его.

— Подожди, Малышок, — и с нахмуренными бровями обратился к гостю: — Вот что, товарищ Бог. Или как вас там… Нам не до спектаклей. Шутки зашли слишком далеко.

Но он так и замер с поднятой рукой, уставившись на труп. С мертвым телом происходили ошеломляющие перемены. Зияющая рана на виске исчезла мгновенно. Ее будто и не было. Не видно также синевы и трупных пятен. Щеки даже слегка порозовели. Студентам, находившимся неподалеку от камня, показалось, что грудь Виталия Зеленцова чуть приподнялась и опустилась.

Ощущая безграничную мощь, Иисус поднял обе руки и произнес знаменитые евангельские слова с повелительной и царственной простотой:

— Тебе говорю я. Встань!

Ноздри Зеленцова затрепетали. Он глубоко вздохнул и, опираясь на локоть, привстал с широко открытыми глазами. Потом живо вскочил на ноги и испуганно воскликнул:

— Где я?!.

Иисус ликовал: Саврасов, этот несимпатичный ему фанатик-материалист, покачнулся и опустился на мокрый песок. Почти в буквальном смысле слова сел в лужу и при этом позорно раскрыл рот. Студент-гигант, секунду назад грозно сжимавший кулаки, попятился и, налетев на камень, грохнулся наземь. А рыжеволосая девушка, недавно позволившая себе непочтительный смех, в смертельном ужасе вскрикнула и зажала ладонями рот.

“Браво!” — мысленно поздравил себя Иисус, довольный произведенным эффектом. Он на миг приоткрыл завесу перед иррациональной, мистической тайной бытия. Безбожники, вероятно, так и останутся безбожниками. Но так ошеломить их! Выбить из-под их ног рационалистические ходули! Нет, решил Иисус, это не так уж плохо.

Однако торжество не было полным. А если честно признаться, то для него как для Бога вообще не было никакого торжества. Никто не осенил себя крестным знамением, никто не упал на колени.

Студенты понемногу приходили в себя. Вот уже и Саврасов встал на ноги… Несмотря на громовое чудо, Бог остался непризнанным.

С чувством оскорбленного достоинства Иисус закутался в хитон и отправился в море, печатая на песке глубокие следы, быстро наполнявшиеся водой, Однако на саму воду ступил с такой легкостью, словно был весом в пушинку. Метрах в десяти от берега он остановился. Очень низкие и пологие волны слегка приподнимали его и опускали.

Иисус обернулся и посмотрел на столпившихся у берега обидчиков с печальной и всепрощающей улыбкой, в которой однако сквозило еле заметное торжество. Затем вновь зашагал на запад, в сторону заката. Пышный закат оставлял на водной глади светоносную дорожку с блестящим желтым отливом. Иисус шагал по ней, как по золотисто-шелковому ковру. Его фигура все уменьшалась и уменьшалась и вскоре совсем растаяла в вечернем плавящемся мареве.

— Малышок, что здесь происходит? — приставал с вопросами Виталий Зеленцов. — Где я?

Иван Малышко с испугом отшатнулся от воскресшего товарища и в ответ развел руками.

Саврасов продолжал всматриваться в тихо пламенеющий горизонт, где только что растворилась крохотная фигурка незнакомца, объявившего себя Богом. Потом перевел взгляд на небо и с удивлением обнаружил, что редкие золотобокие облака по своему расположению и конфигурации напоминают вчерашние.

— Странно, — проговорил он. — Как будто вчерашний вечер…

В тот же миг тихий, безмятежный вечер под порывом внезапного шквалистого ветра уплыл в ничто, исчез. Ветер будто сдул его. Вернулось то самое по-осеннему хмурое утро, которое было час-полтора тому назад. На востоке солнце едва проглядывало сквозь мчавшиеся по небу серые взлохмаченные тучи. Море заколыхалось и с грохотом швырнуло на берег высокие пенистые волны.

Сейчас, сидя в надежном убежище среди гор и подводя итоги земным скитаниям, Иисус вынужден признать, что его первый выход в народ выглядел в общем-то впечатляюще и внушительно. Зря он тогда проклинал судьбу за то, что она сразу столкнула его с Саврасовым и другими безнадежными атеистами. Это славные люди, и обижаться на них не следовало бы. Не признали его как Бога? Ну и что ж, это их дело. Во всяком случае авторитет его оставался на подобающей высоте.

Не было, конечно, коленопреклонений, но и достоинства своего Бог не уронил. Авторитет начал незаметно таять и снашиваться потом, особенно после встречи с ненавистным Богу обывателем Вилли Менком. Если неудачу на берегу моря еще можно расценить высоко, например, как трагедию мессии, в которого не поверили, то все эпизоды, связанные с репортером Вилли Менком, носили уже какой-то пошловатый, почти комический привкус.

Бог и счастливчик Вилли

Случай на берегу Черного моря взволновал ученых разных стран. Недостатка во всевозможных самых фантастических и противоречивых догадках не было. Все сходились лишь в одном: случай этот нельзя считать выдумкой или галлюцинацией. Тем более, что одному студенту удалось запечатлеть на цветную кинопленку ослепительный момент, когда незнакомец, шагая по воде, уходил в золотой закат.

Возможно, что через несколько лет споры ученых поутихли бы, появление странного и всемогущего человека, объявившего себя Богом, осталось бы такой же загадкой, как, например, до конца не выясненное Тунгусское диво, и перешло бы в ведение писателей-фантастов.

Однако в середине июня исчезнувший Бог снова явился людям. Накануне жители Англии, Франции, Дании и других европейских стран стали свидетелями великолепного и чрезвычайно редкого для тех широт ночного зрелища — северного сияния. Было оно настолько радужно-многоцветным, что казалось каким-то нарочитым и театральным.

Через день газеты запестрели шумными заголовками: “Бог на улицах Копенгагена”, “Иисус Христос на Эйфелевой башне”, “Чудо в Ла-Маншском проливе”.

Незнакомец приходил неожиданно и через короткое время, совершив два — три ошеломляющих чуда, так же внезапно уходил.

Потерпев неудачу на берегу Черного моря, Иисус поступал на сей раз более осторожно. Через несколько дней ему стало казаться, что фортуна начинает дружески улыбаться ему. В западноевропейских странах, где значительную часть населения составляли католики и протестанты, его узнавали. Приятно было видеть коленопреклоненных людей, еще приятнее слышать с башен католических храмов колокольные звоны.

Во всем этом, правда, чувствовалась какая-то неуверенность и робость. В газетах, которые Иисус просматривал, тоже не было единства. В некоторых сообщениях, восторженно описывающих и впрямь небывалые чудеса, говорилось, что наступило долгожданное Второе пришествие и что пора устроить Богу триумфальную встречу с цветами, с колокольными звонами и пением гимнов. Другие журналисты — наверняка отъявленные атеисты — не без иронии намекали, что Бог несколько нетрадиционен и слишком добрый, что Второе пришествие выглядит обыденно и нисколько не устрашающе — без громов и молний, без Страшного суда и конца света.

“Им нужен Бог-каратель, жесткий и мстительный”, — с неудовольствием думал Иисус, читая газеты. Он предпочитал уклоняться от расспросов и встреч с журналистами.

Однако то, что не удавалось корреспондентам таких крупных органов печати, как “Тайме”, “Ди вельт”, легко и просто получалось у Вилли Менка — репортера второразрядной германской газеты. Ему вообще всегда везло на разные загадочные уличные происшествия.

“Счастливчик Вилли”, — так обращались к Менку товарищи по работе, открыто восхищаясь его удачливостью и втайне презирая за ограниченность и невежество. За глаза коллеги по перу называли Менка “коротышка Вилли”, подразумевая сразу два его качества — небольшой рост и недалекий ум. Но именно этому интеллектуальному и физическому коротышке посчастливилось взять интервью у самого Бога.

Интервью состоялось в Гамбурге после посещения Иисусом большой клиники, переполненной больными.

В тот день Иисус буквально опустошил клинику, оставив на какое-то время без работы обслуживающий персонал.

Наиболее сильное впечатление произвели манипуляции гостя в хирургическом отделении. Страшные раны — следы производственных травм и автомобильных катастроф — исчезали как по волшебству. Ампутированные конечности вмиг оказывались на месте.

Бог Провел в клинике около двух часов — больше, чем в любом другом месте. Он знал, что за это время радио, телевидение и печать разнесут весть о его новых чудесах по всей стране.

Иисус вышел на гранитные ступени парадного входа с надеждой увидеть ликующую толпу.

Толпу он действительно увидел. Но толпу зевак, молча взиравших на Бога. Правда, попадались граждане, чаще всего пожилые и совсем старые, которые крестились и беззвучно шевелили губами, очевидно, шепотом читая молитвы и вознося хвалу Господу. У самых ступеней Бог обнаружил довольно большую кучку верующих. Они стояли на коленях и отвешивали земные поклоны.

Но разве это успех? Где всеобщее коленопреклонение и радостные возгласы “Осанна!”?

— Разрешите, господин Иисус… Разрешите.

Иисус вздрогнул, заметив неведомо откуда возникшего круглого, сдобного человечка в лакированных туфлях, настолько подвижного, что трудно было разглядеть его лицо. Человечек, щелкая затвором фотоаппарата и живо перебирая ногами, оказывался то справа, то слева, и туфли его сверкали, как молнии.

— Разрешите представиться. Вилли Менк.

Человечек остановился и показал Богу репортерское удостоверение.

Только сейчас Иисус рассмотрел бездумное, сытое и розовенькое лицо человека. На его круглой голове, которую наверняка не посещала ни одна значительная мысль, сквозь реденький цыплячий пушок проглядывала благополучная розовенькая лысина.

“Поросенок”, — подумал Иисус без обычной к таким людям неприязни. Напротив, захотелось как-то пригреть, приласкать это жалкое, бездуховное существо.

— Интервью? — ободряюще улыбнулся Бог. — Ну что лее, сын мой, задавайте вопросы.

Некоторых объяснений, рассудил Бог, все равно не избежать. И лучше дать их поверхностно образованному, бойкому репортеру, чем ученым вроде Саврасова. А таких ученых, уверенных в рационалистической познаваемости Бога и его чудес, немало и в западноевропейских странах. Дай им только волю, — усмехнулся Иисус.

— Почему вы боитесь ученых?

Иисус поморщился. Репортер будто читал его мысли. К тому же Бога обидело нелепое словечко “боитесь”.

— Их я не боюсь, — глухо ответил он. — Эти люди фанатически убеждены в том, что природный мир, который они изучают, есть единственный мир. Им не понять надприродное происхождение моих чудес.

— А правду говорят, что вы добрый и что чудеса ваши несут только благо?

И снова Бога покоробило неуместное словечко — “добрый”.

— А вам непременно нужен злой Бог, Бог-палач? — проговорил Иисус, уже досадуя на себя за то, что согласился дать интервью. — Вы имеете в виду Страшный суд? Но я пришел не с карающим мечом.

— А с чем?

Простоватый вопрос Менка поставил Иисуса в тупик. Четкой программы своего прихода он не имел. Раньше ему казалось, что одно лишь пришествие Бога в мир, погрязший в мещанском благополучии и меркантилизме, послужит трубным сигналом к духовному возрождению человечества и к какому-то радостному, небесному обновлению. Ничего подобного не случилось. И даже верующие, к которым Иисус почему-то все больше терял уважение, ждали совсем другого — избавления от своих личных бед, а вовсе не Страшного суда.

Толпа затихла, ожидая ответа.

И Бог заговорил. Иисус развивал взгляды, которые основательно пересмотрел потом, во второй период своей мессианской деятельности, когда принципы первого пришествия нашел сомнительными. Но сейчас он начал с того, что люди прошлых веков жили в несравненно худших материальных условиях. Но у них было великое преимущество — жизнь души, нашедшая выражение в неумирающих произведениях искусства. Ибо они верили в душу, верили в божественный мир, земным воплощением которого был Иисус Христос первого пришествия.

— А что такое душа человека, каждого из вас? Это и есть бытие духа, бытие Бога в вещественном мире. И вот вы убиваете в себе Бога, топчете его ногами в погоне за наживой, за материальным благополучием и комфортом. Истинно говорю вам: вы живете не жизнью души, то есть поклоняетесь не Богу, а дьяволу. Дьявол вещей цепко держит вас в своих лапах.

— Материалистическая наука… — произнес Иисус, саркастически искривив губы. — Она отняла у вас веру. А что дала взамен веры, взамен самого Бога? Холодильники, атомные бомбы и электронные кастрюльки. И вы довольны?

— Нет, — продолжал Иисус, — Бог не против науки. Ни в коем случае. Познание мира физического наряду с верой в мир метафизический, трансцендентный, послужит на пользу людям. Наука в союзе с религией возродит Бога в душе каждого человека и будет способна творить чудеса.

— Не думайте также, что я призываю вас к аскетизму и технической отсталости. Но надо знать меру. Вы же, погрузившись в трясину сытости и комфорта, незаметно для себя отучаетесь чувствовать и мыслить. Иначе говоря — вы теряете образ и подобие Божие, превращаетесь в бездумное сытое, сексуально возбужденное стадо, которое пасется электронной техникой.

Далее Иисус говорил еще более хлестко, не стесняясь в выражениях. Он был доволен своей речью. Получалось что-то вроде вдохновенной проповеди — то гневной и бичующей, то ярко призывной.

Толпа, казалось, благоговейно внимала. Но вот справа кто-то громко чихнул, и тут лее рядом послышался хохоток.

Слегка задетый Иисус споткнулся на полуслове и замолк. Вокруг него все так лее вертелся и бесшумно порхал с кинокамерой в руках полненький репортер. Иисус был почти уверен, что тот ничего не вынес из его проповеди.

Иисус не ошибался. Вилли Менк не вникал в проповедь. Он даже не задумывался над тем — Бог перед ним или нет? Он знал одно — перед ним сенсация. Небывалая, ошеломляющая. Из нее надо выжать все, чтобы вознестись на гребень репортерской славы, разбогатеть и купить аэрояхту, о которой давно мечтал.

“Поросенок”, — с нарастающим раздражением отметил Иисус. Он обвел взглядом многотысячную толпу, состоявшую, как сейчас убедился, в основном из таких же Менков, и окончательно пал духом.

“Перед кем мечу бисер?” — тоскливо спрашивал себя Бог, спускаясь по ступеням на мостовую. Люди расступались, образуя перед ним коридор, иные, чтобы лучше видеть, взбирались на крыши автомашин. Иисус шагал по середине мостовой. Иногда посматривал по сторонам, и вид двухэтажной толпы зевак не радовал его. Многие, правда, крестились и смотрели на Бога не то со святым обожанием, не то со страхом. Но что из этого?

А тут еще кругленький репортер — полная противоположность стройному, сухощавому Богу — не отставал ни на шаг. Вертлявый и назойливый, как муха, Менк то семенил рядом, то забегал вперед. Иногда приседал, нацелив на Бога объектив кинокамеры и выбирая наиболее эффектный ракурс.

Иисус начал смутно догадываться, что Вилли Менк, пожалуй, более опасен, чем ученый Саврасов. Бесцеремонный обыватель как бы обесценивал, даже опошлял высокую миссию Христа, делая из Бога какого-то ярмарочного клоуна и фокусника.

Никогда у Иисуса не возникало желания причинить человеку хоть малейшую боль, а тут вдруг захотелось уничтожить Менка совсем, чтобы и следа не осталось. Иисус на миг приостановился, слегка поднял над репортером руку и мысленно приказал: “Изыди, окаянный”.

Однако Вилли Менк как ни в чем не бывало мелким бесом вертелся вокруг Бога — вездесущий и неистребимый, как сама пошлость. Чудо впервые не состоялось.

“Ну и шут с ним, пусть живет”, — подумал добряк Иисус. И в то же время Богу было досадно: его всемогущество, оказывается, не безгранично. Очевидно, пославшая его сюда божественная трансценденция сделала так, чтобы Иисус не смог, даже случайно, нанести вред людям.

Не зря товарищи по перу называли Менка счастливчиком. Повезло ему и на этот раз. Его бесцеремонность и даже в известной степени храбрость сослужили хорошую службу. Вскорости, тут же, на улицах Гамбурга, ему удалось запечатлеть на цветную кинопленку еще никем не виданное чудо.

А дело было в следующем. Полиция Дании и Франции, то есть тех стран, где побывал Иисус, пыталась выполнить свой долг — пригласить могущественного незнакомца в участок для знакомства и выяснения личности. Корректные, вежливые формы задержания ничего не дали. Иисус в не менее корректной и откровенно насмешливой форме заявил, что событие, которое переживает планета, есть явление мессии народу, а не полицейским властям.

В тот день в Гамбурге полицейские Отто Венцель и Курт Хансен стояли на углу улицы и поджидали медленно шествовавшего незнакомца. Эти дюжие сорокалетние детины решили применить далеко не учтивые, но надежные и традиционные способы задержания.

Когда Бог приблизился, они выступили из толпы и резко скомандовали:

— Руки!

— Что? — очнувшись от задумчивости, спросил Иисус.

И такой кротостью звучал голос, таким всепрощением и печалью светились глаза незнакомца, что полицейские смещались.

— Руки! — упавшим голосом повторил Курт Хансен, чувствуя, как в душу его холодной гусеницей заползает страх.

Иисус с недоумением протянул руки. Отто Венцель, обладавший более крепкими нервами, заученным движением быстро накинул на запястья стальные наручники и защелкнул замок.

Гудевшая разноголосым говором толпа враз замолкла. Юркий Вилли Менк, разинув рот, замер с поднятой вверх кинокамерой, которая продолжала работать и по счастливой случайности (опять же везение!) запечатлела самый драматический момент ареста Бога.

В наступившей тишине слышался лишь звон металла — руки Бога были крепко закованы. С горестной улыбкой Иисус поднял их вверх, показывая цепи людям. Затем простер ладони над головами полицейских.

Вот тут-то и произошло чудо.

Наручники вмиг исчезли. Но самое ошеломляющее — не стало и полицейских. Вместо них на том же самом месте стояли два десятилетних мальчика со школьными ранцами за спиной.

Люди ахнули и попятились. Воспользовавшись замешательством, Иисус завернул за угол, вошел в безлюдный подъезд, и с тех пор в Гамбурге его больше не видели.

Вилли Менк хорошо знал Отто Венцеля и Курта Хансена и больше других был поражен их таинственным исчезновением.

Когда волнение немного утихло, все занялись малышами. Те всхлипывали и пугливо озирались, не понимая, что с ними случилось. Репортер чуть склонился над одним из них и спросил:

— Как тебя зовут, мальчик?

— Отто… Отто Венцель, — ответил малыш, вытирая кулаком слезы.

Вилли Менк от неожиданности выпрямился. Потом вновь склонился и, вглядевшись, заметил, что скуластый, с крепким подбородком малыш поразительно похож на взрослого, только что здесь стоявшего полицейского. Удивление его еще больше возросло, когда он выяснил, что второго мальчика зовут Куртом Хансеном.

Понемногу Вилли начал догадываться. Он подозвал трех полицейских и попросил их разыскать старых соседей, которые знали пропавших блюстителей порядка с детства. Те хорошо потрудились и доставили на место происшествия не только соседей, но и престарелых родителей, которые тут же лишились чувств, узнав в малышах своих сыновей, помолодевших на тридцать лет.

Для счастливчика Вилли наступили деятельные и праздничные дни. В нескольких номерах своей газеты он выступил с хорошо иллюстрированными материалами, где подробно описал новое и небывалое чудо, не предусмотренное евангельской традицией, — превращение взрослых в детей.

Во многих газетах развернулась дискуссия: что совершил на сей раз могущественный незнакомец — добро или зло? И здесь снова отличился Вилли Менк. Он хорошо знал биографии своих героев: исчезнувшие полицейские, прежде чем стать блюстителями порядка, совершили немало краж и вооруженных грабежей. Вилли Менк блистательно доказал, что Бог и на этот раз сделал добро, предоставив возможность Отто Венцелю и Курту Хансену начать новую, безгрешную жизнь.

Слава Вилли Менка взлетела ракетой. Он часто выступал по телевидению, газеты восторгались его храбростью и находчивостью. Правда, восторгались зачастую с тонкой иронией, которая осталась непонятной для многих читателей и прежде всего для Вилли Менка. А такая серьезная газета, как “Ди вельт”, дала, не без тайного умысла, даже портрет Вилли рядом с портретом… господа Бога! Конечно же, нового Бога, только что пришедшего в мир. Читатели могли лицезреть как бы двух антиподов: самодовольно ухмыляющуюся, сытенькую физиономию Вилли Менка и печальный, одухотворенный лик Христа.

Тем временем ошеломленный неудачами Бог скрывался в Баварских лесах, километрах в двадцати от Мюнхена. В густой, труднодоступной трущобе он соорудил на небольшой поляне шалаш и, сидя у костра, предавался размышлениям.

Еще многие как будто искренне нуждаются в нем. В мире еще немало верующих — десятки и сотни миллионов посещают церкви. Но духовность ли это? — с сомнением спрашивал себя сейчас Иисус, и в его душу впервые стало заползать непривычное чувство неуверенности, ненужности своей в этом мире.

Вспомнилось, что в дни, когда Иисус еще не осознал себя мессией и был простым человеком, ему пришлось дважды посетить церковь. Сейчас Иисусу живо представилась такая картина: робкий, испуганный шепот, рабски полусогнутые спины, а в лицах верующих — покорность и скудность мысли. Иисус тоскливо поежился и с грустью признался, что молитвенные поклонения Богу это не духовная жизнь, а убожество.

В последнее время в верующих он окончательно разочаровался. Это были темные, невежественные и даже злые люди, жаждавшие пришествия Бога-карателя. А Иисусу хотелось, чтобы в Бога верили интеллектуально одаренные люди, философы и ученые. Такие, например, как… Саврасов. Конечно, не в библейского Бога, обросшего ветхозаветными нелепицами. В такого Бога Иисус и сам не верил. Это Бог темных людей. Иисус хотел утвердить веру в очищенного, так сказать, в философского Бога, в некий высший духовный постулат. А что божественный, идеальный мир существует, лучшим доказательством тому служит сам Иисус — представитель этого мира.

Желая отвлечься от тягостных дум, Иисус часто брал саквояж и перебирал свои любимые книги. Когда попался “Дон-Кихот” Сервантеса, его так и кольнула мысль: а что, если он такой же мечтатель, оторвавшийся от земной действительности рыцарь духовности? И не похожи ли его только что начавшиеся земные скитания на смешные и нелепые приключения рыцаря печального образа?

Не сражается ли он с ветряными мельницами и… со стадом свиней? Может быть, и так… Кто же тогда у него трезвомыслящий Санчо Панса? Вилли Менк?

Вспомнив о Менке, Иисус встрепенулся. Получается, что, прячась от людей, он как бы спасовал перед этим обывателем. Хватит сидеть над книгами, решил Бог, хватит пока и парадных выходов в народ. Чтобы познать народ конца двадцатого века, надо снова войти в него, стать его незаметной частицей.

Кроме книг, в саквояже у Бога хранились деньги, принадлежности туалета и новый, так сказать, земной костюм. Сняв сандалии и хитон, Иисус обулся в лакированные туфли, напялил на себя модный клетчатый пиджак и немнущиеся брюки.

В километре от его убежища, в густом сосновом лесу одиноко стояло четырехэтажное здание психбольницы. Рядом — станционная площадка, у которой электропоезда останавливались всего лишь на минуту.

Иисус сел в вагон и через пятнадцать минут оказался на улицах Мюнхена. В новом костюме, в темных очках и в шляпе он был неузнаваем. Однако поначалу держался робко, избегая в особенности встреч с полицейскими. Потом осмелел. На площадях, в магазинах, в толчее кинотеатров прислушивался к разговорам.

Самолюбие Бога было задето: о нем говорили часто, но без восторга, с вялым недоумением. Верующих он не встречал. Из газет Иисус узнал, что они все свободное время толкутся в переполненных церквах, неистово молятся и чего-то ждут. Может быть, светопреставления?

Пошляк Вилли Менк — в центре внимания. Вот это ущемило Иисуса больше всего. На его божественной личности Вилли прославился и разбогател. Недавно, как сообщают газеты, он купил себе аэрояхту.

В Мюнхен Иисус выезжал несколько раз. В одном из парков он купил как-то свежую газету, взглянул на первую полосу и состроил кислую гримасу, он увидел свой портрет и рядом — портрет Вилли Менка. “Мой неразлучный Санчо Панса”, — с горькой улыбкой подумал Иисус, горячо надеясь, что судьба больше не сведет его с бойким репортером.

Бог, всесильный Бог панически боялся ничтожного Вилли Менка! И, как показали дальнейшие события, у него были для этого серьезные основания.

Однажды вечером Бог вернулся в убежище, переоделся в свою евангельскую одежду, обул сандалии на босу ногу (модные, с попугайской раскраской носки он давно выбросил) и развел перед шалашом костер. Поужинав, он в глубокой задумчивости сидел перед ним до ночи.

Слева, в густом кустарнике, посеребренном луной, послышался шорох. Иисус поднял голову. Листья снова шевельнулись. Такое впечатление, будто за ним наблюдают из кустарника.

— Выходи, сын мой, не бойся, — произнес Иисус, подумав с кривой усмешкой: не Вилли Менк же это, в конце концов!

Из кустов выскочил коротко остриженный долговязый человек. Он упал перед Иисусом на колени, перекрестился и, глотая слова, быстро заговорил:

— Боже! Великий Боже! Я узнал тебя. Прими… Прими меня в свои ученики.

— Апостол! — воскликнул Иисус, взволнованный неожиданной мыслью: так вот что ему нужно — новое Евангелие и его проповедник.

— Так ты хочешь стать апостолом?

— Да, да, да, — бормотал человек, тряся головой.

— Как тебя звать?

— Ганс. Ганс Шеерман.

— Евангелие от Ганса? — Бог поморщился: звучит не очень внушительно. — Ну, хорошо, будешь зваться Иоганном. Садись.

Иисус разъяснил новому апостолу, что прежние четыре Евангелия — от Матфея, Луки, Иоанна и Марка — содержат много противоречий, иногда просто нелепостей и дают не совсем верный образ Христа.

Ганс, казалось, внимательно слушал, согласно кивал круглой головой, глядя на Бога большими задумчивыми, как у вола, глазами. Затем начинал бормотать до того несообразное, что Иисус стал с ужасом догадываться: это же умалишенный!

Задав несколько вопросов, он с трудом выяснил, что Ганс во время прогулки сбежал из больницы, до ночи проплутал в лесу, наткнулся на шалаш и выследил его обитателя. По портретам, которые Ганс часто видел в газетах и на телеэкранах, он узнал Иисуса. Такая встреча, решил Ганс, предопределена свыше. Он сподобился стать учеником, апостолом Бога.

Горечью наполнилась душа Иисуса. Нашелся наконец ученик, свято поверивший в мессию и его благую весть. Да и тот оказался умалишенным. Причем таким, которого он и вылечить не мог, ибо за наследственные болезни Иисус не брался.

Иисус отвел Ганса к психолечебнице, с грустной улыбкой повелел своему ученику остаться в сей обители и никому не говорить о встрече.

Однако Ганс, видимо, проговорился. Об этом Иисус узнал несколько дней спустя, когда в земной одежде вновь появился в Мюнхене.

На углу улицы, недалеко от парка, стоял автомат, продававший свежие газеты.

— Вилли Менк нашел пропавшего Бога! — веселым мальчишеским голосом кричал автомат, размахивая газетой. — Читайте новые сведения об Иисусе! Вилли Менк напал на след!

Иисус обомлел. Вездесущий Вилли Менк преследовал его и здесь, продолжая оглуплять пришествие Христа.

Иисус торопливо сунул в щель автомата пфенниг, схватил свежие, пахнущие типографской краской страницы и поспешил в парк. Здесь он сел на пустую скамейку и развернул газету.

Многого он ожидал от Вилли Менка, но такого… У Бога даже потемнело в глазах, когда увидел крупный заголовок: “Идиот — ученик Христа!”

Иисус застонал. Ничтожнейший обыватель нанес всемогущему Богу чувствительный удар в самое больное место.

Кто он?

С болезненной раной, нанесенной самолюбию, Бог покинул Германию и поселился в Марселе, на одной из самых тихих и малолюдных улиц. Подавленный и обескураженный, он несколько дней не выходил из номера гостиницы.

Ненавистный, беспрерывно стрекочущий, как сорока, телевизор Иисус не только выключил, но и повернул экраном к стене.

Читая газеты, он заметил кое-какие перемены.

Слава Вилли Менка померкла. На страницах еженедельников и газет выступали серьезные журналисты и эссеисты, философы и ученые. События, связанные с появлением Иисуса, излагались в спокойном и сдержанном тоне. Все чаще вместо слова “Бог” журналисты предпочитали иные. Например, чудотворец. А в той стране, где Иисус сделал свой первый и самый эффектно обставленный выход, называли просто “феноменом”, подчеркивая тем самым его природность, “сиюсторонность”, принадлежность к физическому миру.

“Феномен, — горько усмехнулся Иисус, почувствовав укол самолюбия. — Я всего лишь феномен”.

Попадались и отрадные сообщения. Возросло число верующих во всем мире. Например, католиков вместо трехсот миллионов стало семьсот. Хотя с верующими у Бога сохранялись не совсем ясные отношения, но рост славы был приятен.

Однажды в парке Иисус сел на скамейку со свежей газетой и стал читать корреспонденцию из Австралии. Почти скончавшаяся католическая церковь там начала оживать. Далее в Вене, на ее окраинах, зазвонили колокола.

Бог был тщеславен и славолюбив. Вот и сейчас, прочитав корреспонденцию и забыв неудачи, он мечтательно закрыл глаза. Со всех сторон несся приглушенный говор пешеходов, крики ребятни, плеск фонтанов. Но ничего этого Иисус уже не слышал и не видел. Ему представилась иная картина: золотые луковицы церковных куполов, жаркий отблеск крестов, медный перезвон колоколов и толпы людей. Бесчисленные ликующие толпы, встречающие мессию. “Осанна!” — слышится со всех сторон. А он, Бог, шествует среди кипящего людского моря, неся миру благую весть о вечной жизни, духовное обновление, сияющее торжество…

— Кто он? Как по-вашему?

Иисус очнулся от сладких видений и открыл глаза. Рядом на скамейке сидел человек средних лет в черной сутане и пальцем показывал на газету, развернутую в руках Иисуса.

— Как кто? — осторожно сказал Бог. — Судя по одежде, вы духовное лицо. Лучше меня знаете.

— В том-то и дело, что не знаю, — человек развел руками. — Я аббат. Мои прихожане, а их сейчас намного больше, еще верят, что землю посетил Бог. И мой сосед аббат Бланшар тоже в этом уверен. Но потом? Что будет потом?

— Так что же вас смущает? То, что его приход несколько нетрадиционный?

— И это, и многое другое, — человек опять развел руками. — Не знаю, не знаю…

Аббат оглянулся и, понизив голос, заговорил:

— А вы слышали, что папа римский в своих сомнениях зашел еще дальше? Говорят, в первый день пришествия он хотел созвать торжественный ватиканский собор. Для встречи. Но встреча не состоялась. Не пришел… Сейчас, особенно после Гамбургской проповеди, папа римский считает, что на Землю пришел вовсе не Иисус Христос, а…

Человек замолк и оглянулся по сторонам.

— А кто?

Аббат придвинулся поближе и прошептал:

— Антихрист.

— Вот как! — Бог натянуто рассмеялся.

— Именно так. Будто бы это дьявол, принявший лик Христа, а сам я, — аббат беспомощно развел руками, — не знаю, не знаю… Завидую ученым. Их не терзают сомнения. Они не сомневаются, что это пока непознанный материальный… Как это? Объект?

— Феномен, — искривив губы, уточнил Иисус.

— Вот именно. А вдруг действительно феномен? Это будет самое страшное для христианской церкви, ее позорное осмеяние. Антихрист — тот служит хоть негативным доказательством бытия Божьего. Но феномен! Нет, путь будет лучше Антихрист.

С этим Иисус был согласен. Для христианской веры лучше Антихрист, чем материальный феномен. Но он-то не феномен! Смешно даже предположить такое. На это способны только ученые.

— Вы слышали о профессоре Саврасове? — спросил аббат.

“Еще бы, — хмуро подумал Иисус, — не только слышал, но, к сожалению, видел его”.

— Это, кажется, тот, — глухо сказал он, — который был очевидцем первых чудес. На берегу моря.

— Да. А теперь Саврасов и мой соотечественник Луи Шарден собрали вокруг себя группу ученых разных стран и разных специальностей. С целью, как они говорят, изучить феномен Христа. Этих ученых иногда в шутку называют христологами или даже богословами.

Так Иисус впервые узнал о христологах. Несколько дней спустя новое слово проникло на страницы печати.

Вскоре, однако, Бог забыл о неприятных ему христологах. Наступал один из тех странных периодов его жизни, когда Иисус с особой остротой ощущал всю красоту и привлекательность простого человеческого существования. Он знал, что период этот завершится очередной попыткой божественного потустороннего мира вернуть его к себе. Как знать, быть может, попытка на этот раз увенчается успехом? Поэтому, прежде чем уйти за грань физического мира, Бог старался вкусить всю полноту земной жизни, вобрать в себя впечатления вещественного бытия.

Стояла прекрасная сухая погода. Иисус гулял по улицам, с книгой в руках подолгу засиживался в тенистых парках.

В Марселе ему полюбился американский вестерн “Золото Маккены”, снятый давно, когда еще не знали стереопленки. Он готов был смотреть этот фильм множество раз. Иисус буквально дрожал, как подросток, переживая острые сюжетные ходы.

Однажды перед демонстрацией вестерна, насыщенного погонями и стрельбой, показывали только что заснятый на стереопленку хроникальный фильм, посвященный симпозиуму… христологов! Иисус вскочил и хотел сначала уйти, не желая смотреть, как несимпатичные ему люди надругаются над личностью Христа. Однако из любопытства решил на несколько минут задержаться. А потом остался совсем. И не пожалел. Хроникальный фильм оказался для Иисуса не только занимательным, но даже остросюжетным. Было в нем немало такого, отчего Иисус поеживался. Но чаще высказывания ученых с точки зрения Бога выглядели до того замечательно нелепыми и вздорными, что он весело потирал руки и хохотал, вызывая удивление и недовольство рядом сидящих зрителей.

Симпозиум проходил в Лондоне под председательством физика Луи Шардена — невысокого полного человека. Он и выступил с докладом. Сначала рассказал о многих загадочных явлениях в истории планеты, начиная со знаменитой Баальбекской веранды, неведомо как сооруженной в древности, и кончая полумифическими летающими тарелками двадцатого века. Все эти явления, говорил докладчик, можно истолковать как чудеса.

— А что такое чудо? — восклицал Луи Шарден. — То, чего мы не понимаем. Однако под отдельные чудеса человека, который именует себя Иисусом, мы можем уже сейчас подвести естественно-научную базу. Например, хождение по водам даже школьник попробует объяснить силами гравитации и антигравитации. Я как физик-гравитолог утверждаю, что и северное сияние над Европой перед появлением незнакомца в Париже вызвано гравитационными лучами. Но перед другими, так сказать, основными чудесами я теряюсь. В Ла-Маншском проливе незнакомец поднял со дна моря затонувший корабль. Это еще можно объяснить тем, что чудотворец манипулирует мощными волнами тяготения.

“Манипулирует, — посмеивался Иисус. — Волны тяготения… Какой вздор!”

Многие выступающие выдвигали такие невероятные, иногда просто чудовищные предположения, что Бог то и дело хохотал, забывая, что он находится в кинотеатре.

— Нельзя ли потише! — все чаще раздавались в зале раздраженные голоса.

Иисус умолкал и какое-то время вел себя тихо, не нервируя зрителей.

С большим вниманием, например, он выслушал речь видного бельгийского ученого Ван Мейлена. Среди кибернетиков он пользовался такой же славой, как в середине двадцатого века Эшби и Колмогоров.

— Знаю, что на меня вы смотрите, как на белую ворону, — говорил кибернетик. — Да, я представитель почти вымершей в наше время породы ученых-идеалистов. Занятия наукой не поколебали моих убеждений. Напротив. Попытки практического и теоретического моделирования мышления привели меня к выводу, что человеческое сознание не вписывается в материалистическую картину мира.

— Почему бы не предположить, — продолжал бельгиец, — что Иисус Христос — это эмпирически зримый, неведомо как овеществившийся сгусток иного, недоступного нам мира. Если хотите — его посланец. Не думайте, что я разделяю ветхозаветные взгляды церковников. Я не верю в библейского Бога, как не верю в наивные геоцентрические представления наших предков. Но я верю в Бога философского.

Выступление этого ученого Иисусу понравилось. Очень понравилось. К сожалению, говорил тот недолго. Заметив, что коллеги в зале перешептываются и пожимают плечами, бельгиец умолк и, смущенно махнув рукой, уселся на место.

— Неразгаданный и уклоняющийся от встречи с нами незнакомец представляет для человечества большую опасность! — воскликнул следующий оратор.

Иисус увидел на трибуне невысокого человека, размахивающего руками. Человек был явно взволнован, пожалуй, даже напуган и предложил сбросить на незнакомца… атомную бомбу!

Вот тут Иисус по-настоящему испугался. Не за себя, конечно. Он-то воскреснет в любом случае. Он испугался за миллионы людей, которым предстояло стать жертвами. Сумеет ли он их воскресить? Этого Бог еще не знал.

Иисус от напряжения даже привстал, снова забывая, что он не один в кинозале. Иисус ждал, что же будет дальше, дадут ли отпор оратору. К его радости, в зале заседания вспыхнула буря негодования. Кто-то потребовал удалить с симпозиума такого, с позволения сказать, ученого.

В зале еще прокатывался ропот, когда слово дали Саврасову. Иисус, затаив дыхание, следил, как на трибуну не спеша поднимается врезавшийся в его память высокий человек с белокурой шевелюрой.

Саврасов поднял руку, призывая к тишине.

— Наш коллега преувеличил опасность, растерялся и предложил явную нелепость. Так ведь? — обратился он к предыдущему оратору, усевшемуся на место. Тот встал и смущенно кивнул головой.

— Попытка сокрушить незнакомца, — усмехнувшись, заговорил Саврасов, — будет не только бесчеловечной, но и просто глупой. Глупой хотя бы потому, что странного незнакомца не уничтожить никакими доступными нам земными средствами. В этом смысле он, вероятно, бессмертен.

“Верно”, — отметил Бог.

— Никакой опасности он не представляет, — продолжал Саврасов спокойным, ровным голосом. — Пожалуй, я единственный ученый, которому посчастливилось близко видеть и даже разговаривать с незнакомцем. По-моему, он добрый человек. Но не в этом главное. Подозреваю, что в своих действиях божественный посланец, — при этих словах на губах оратора скользнула столь знакомая и так смущающая Иисуса добродушно-снисходительная усмешка, — божественный посланец жестко ограничен поступками добра и милосердия.

“Опять угадал, — поежился Иисус, испытывая такое ощущение, будто его раздевают при всем народе. — Этот Саврасов пострашнее бомбы”.

— Мой русский коллега слишком осторожен, — с улыбкой вмешался Луи Шарден. — Он имеет свои догадки, но до конца не раскрывает их. Однако нас тревожит, чем все это кончится? Чем?

— Надеюсь, тем, что Бог, — и снова снисходительная усмешка, — Бог сам придет к нам, к ученым. Так сказать, с повинной.

Последние слова вызвали в зале заседания недоуменные возгласы и коротко вспыхнувший смех.

Иисус тоже развеселился.

— Браво! — воскликнул он и, вскочив на ноги, захохотал.

Тут буря негодования разразилась уже в кинозале. Зрители буквально зашипели на Бога, кто-то предложил даже вызвать полицейского, чтобы выдворить пьяного.

“Глупо поступаю, как мальчишка”, — укорял себя Иисус, сконфуженно усаживаясь в кресло. Однако не удержался от того, чтобы еще раз мысленно поздравить себя: “Браво!”

Оказывается, этот Саврасов не так уж опасен, если высказывает подобные несуразности. Бог, конечно, может явиться к ученым. С тем, однако, чтобы повергнуть их в смятение и трепет. Но с повинной? Нет, это и в самом деле смешно.

Однако следующие слова Саврасова заставили Бога надолго задуматься. Даже не слова, а всего лишь одно словечко.

— Кто же он, наконец? — послышался голос из президиума. — Да, это главный вопрос. Кто он?

— Человек, как и все мы. И, как я заметил при нашей личной встрече, довольно обыкновенный человек. С недостатками, как и все мы. Чуточку тщеславный. Чересчур самолюбивый. И обидчивый, как малое дитя. И в то же время Иисус Христос не такой, как мы. Он, — по губам Саврасова скользнула усмешка, — он богочеловек.

— А если без шуток? — настойчиво допытывался все тот же голос.

Саврасов пожал плечами и, уже уходя с трибуны, коротко бросил:

— Вероятно, мутант.

На первых порах Иисус не обратил на последние слова особого внимания. Начинался столь полюбившийся ему американский вестерн — со стрельбой и погонями. Захватывающие дух приключения, однако, уже не так занимали Бога, как раньше. Фильм он смотрел невнимательно. То и дело вспоминалась последняя реплика Саврасова. А проклятое словечко “мутант”, в котором слышалось что-то до крайности обидное и уничижительное, гвоздем засело в голове.

Не досмотрев фильм до конца, Иисус вышел из кинотеатра. В этот жаркий полуденный час на улицах Марселя было мало народу, что устраивало Иисуса. Толпа его утомляла. А он желал отдыха, хотел позабыть, выбросить из головы Саврасова и симпозиум с его хаосом гипотез и предположений.

“Вздор, — убеждал себя Иисус. — Ученый вздор”.

Иисус направился на ту тихую улочку, где находилась его гостиница. Уже недалеко от нее навстречу попался толстяк, который носовым платком вытирал взмокшую лысину и бормотал что-то насчет адского пекла.

“Да, жарковато, — согласился с ним Иисус и зашел в бар. — В конце концов я не просто Бог, а богочеловек”, — усмешливо оправдывал он себя.

В баре в этот час было почти пусто. Лишь у стойки торчал бармен и равнодушно спорил о чем-то с единственным, чуть подвыпившим посетителем.

На открытой веранде, в углу, Иисус сел за столик и заказал две кружки пива. Над ним постукивала лакированными листьями пальма. Она давала негустую, но вполне достаточную тень. Почти рядом, за решетчатыми перилами фонтан звенел серебряными струями.

Как хорошо, — вздохнул Иисус, и ему впервые закралась грешная мысль: напрасно он возложил на себя терновый венец спасителя человечества, напрасно объявился. Так хорошо быть просто человеком. Жил бы он тогда безбедно, не знал бы ни Вилли Менка, ни Саврасова с его обидным словечком “мутант”. Что оно, однако, означает, это занозой застрявшее слово? Может быть, Саврасов намекает на его детство? Но это же чушь! Что может знать о нем Саврасов.

Детство… Бог потягивал прохладное, приятно горьковатое пиво и, закрыв глаза, старался вспомнить свое далекое прошлое. Он мог бы этого не делать. Он знал, что скоро наступит тот удивительный миг, когда перед ним воочию раскроются безбрежные дали его детства, подернутые романтической дымкой столетий.

Перед первым пришествием, как утверждает Евангелие, Бог родился путем непорочного зачатия, от девы Марии. Какая чушь, — думал сейчас Иисус. — Какой антропоморфизм и наивность мышления. Нет, Бог родился сразу от святого духа десятки веков назад. На протяжении столетий он знал множество существований. Он был то бедным рыбаком, то богачом, то странствующим рыцарем. И с каждым разом в нем происходили какие-то изменения, фазы обогащения. Что они собой представляют?

Иисус неплохо знал эволюционную теорию Дарвина и самые современные труды по генетике. И ему вдруг подумалось, что эти неясные изменения представляют собой…

— Мутации! — громко воскликнул он и вскочил на ноги. При этом чуть не опрокинул кружку с пивом.

Облокотившийся на стойку бармен и посетитель с удивлением взглянули на Иисуса. Потом бармен ухмыльнулся и выразительно пощелкал пальцем по своему горлу: дескать, перебрал.

“Этого еще не хватало, — усмехнулся Иисус. — Бога считают отпетым пьяницей”.

Он наскоро допил пиво, расплатился и поспешил к себе в гостиницу.

Кто я?

Иисус закрылся в номере и несколько раз взволнованно прошелся из угла в угол.

“Мутации, — бормотал он. — Я мутант? Что за чушь лезет в голову”.

Вскоре Иисус забыл и Саврасова, и христологов, и вообще весь окружающий земной мир. Тот просто перестал для него существовать. Какая-то сила, таинственная и непонятная, позвала его…

Иисус разделся, лег в постель и закрыл глаза. Он уходил в странное состояние, нечто среднее между сном и полудремой. Это был зов, настойчивый и неотвратимый зов иного мира, откуда пришел Бог. Кажется, вот он — можно его увидеть и пощупать. Но как ни помогала ему неведомая, влекущая сила, Иисус ничего не увидел, кроме густой, как нефть, тьмы. Это был угольно-черный провал в ничто, в небытие. А жалкие вещественные органы чувств человека, — понимал Иисус, — и должны воспринимать невещественный мир, духовное бытие как ничто. Извечная попытка смертного познать бессмертное, вещественного — зримо увидеть невещественное!

Итак, ничто, небытие — это и есть Бог. Бесконечный и вечный. И этот далекий, потусторонний мир тянул Иисуса к себе, настойчиво и неодолимо. И вдруг неведомая сила враз ослабла, разжала свои объятия, лишь на минуту приоткрыв Иисусу тайну его происхождения.

Иисус облегченно вздохнул, избавившись от непонятной власти. Наступал сладостный момент, когда он вспоминал… Нет, не вспоминал, а воочию видел, конкретно переживал свои прошлые существования, похожие на детство, теряющиеся в туманах веков.

Свиток воспоминаний, как и полгода назад, как и все прошлые разы, начал развертываться примерно с десятого века. Иисус будто вынырнул из безграничного, немого и черного океана небытия на волнующуюся звездную поверхность — в земной, вещественный мир, в мир звуков, запахов, красок. Он еще раз пережил пленительный миг, когда солнечный свет и непостижимые ароматы земли вкрадываются в чувства, распахнутые навстречу вещественному миру. Но сам он был ли тогда вещественным? Этого Иисус до сих пор не знает. Как будто был и в то же время не был. Но он сразу полюбил этот заманчивый мир. Вот и сейчас он с удовольствием перенесся в то далекое время, в десятый век, ощутив вдруг под собой не мягкую постель, а жесткое седло. Под ним гарцует резвый конь, на нем поблескивают грубые, местами ржавые доспехи. Он рыцарь! Странствующий рыцарь на севере Франции.

Картина эта ярко вспыхнула и погасла, как солнечный блик на ряби океана. Как долго он был рыцарем? Ведь не пятнадцать — двадцать секунд, как сейчас?

После первого, самого ослепительного проблеска сознания Иисус как бы погрузился в серые волны забвения или полузабвения. Как на тусклом экране, проплывали неясные, расплывчатые образы. Они, догадывался Иисус, знаменуют собой какие-то очередные перевоплощения в иных людей. Смутно помнится, что когда-то он был знатным принцем в Индии, затем пахарем в какой-то бедной северной стране, охотником в жарких, душистых джунглях. Это были многовековые земные странствия Иисуса, когда он вместе с поэтом мог бы сказать про себя:

Я человек: как Бог я обречен

Познать тоску всех стран и всех времен

Да, в те далекие времена он был просто человеком. Сейчас Иисус понимал, что те переходы в разных людей были как бы вехами его становления как богочеловека, фазами проникновения, вхождения святого духа в земной мир, в земную плоть. Обладал ли он тогда хоть искрой того могущества, какое имеет сейчас? Пожалуй, нет. Иисус явно помнит: было это где-то в конце семнадцатого века. И вообще, чем ближе к двадцатому столетию, тем отчетливей картины, словно он выплывал из мглы веков.

Иисус свободно отдался потоку воспоминаний о своих последних существованиях. И поток понес мимо его воли. Мелодия прошлого зазвучала в душе Иисуса. И зазвучала звоном… колоколов! Сначала он ничею не ощущал, кроме негустого, приятного перезвона и криков по-весеннему возбужденных галок. Потом в ноздри ударил пьянящий воздух весны, Иисус будто открыл глаза и увидел себя в странном нищенском одеянии. С палкой в руке и котомкой за плечами он стоит у церковной калитки вместе со своими попутчиками, такими же странствующими богомольцами. Крестьяне в лаптях и зипунах, хотя на улице стоял теплый пасхальный день, выходили из небогатой сельской церкви. Многие с лаской обращались к нему, называя старцем Василием. А он, тщательно скрывая горделивое чувство (может быть, еще оттуда его нынешнее тщеславие?), отвечает кивком головы. Иисус хорошо сейчас помнит, чем прославился его предшественник — старец: своими исцелениями. Ему несколько раз удавалось излечить застарелые язвы и другие не очень сложные болезни. Может быть, еще тогда пробуждалось его божественное, всевеликое могущество? Вряд ли. Старец лечил, вероятно, обычной, далеко не чудодейственной силой внушения.

Но что это за земля, какая страна? Небольшое усилие, и Бог ясно представил себе жаркий летний день и пыльную дорогу, обжигающую босые ноги. Он, старец Василий, вместе с тремя такими же странниками идет на богомолье — в Киев! Да, он отлично это помнит. Итак, Бог был тогда на святой Руси. Он шел босиком по дороге, а кругом щемящий простор, полуденным зноем скованная древняя степь и вдали — березовые рощи и перелески, повитые голубизной. Только здесь, среди немой печали полей, и мог родиться потом тот самый гениальный русский поэт, двустишие которого рефреном звучит сейчас в мозгу Иисуса:

Я человек: как Бог я обречен

Познать тоску всех стран и всех времен

Следующая страна, которую Иисус отчетливо помнит, — Франция восемнадцатого века. Где-то в провинциальной глуши он прожил тогда долгую, но ничем не примечательную, полурастительную жизнь деревенского кюре.

Но вот следующая фаза становления Бога, падающая на конец девятнадцатого века, весьма примечательна. У него возникло тогда неистовое желание превзойти все земные науки, познать тайну мира. Он — Нильс Ларсен, швед по происхождению, но живет в Испании в монастыре, который расположен на неуютном каменистом берегу Бискайского залива.

Нильс на особом положении. Он — затворник, ученый монах. Сейчас Иисус до мельчайших подробностей может восстановить в памяти более чем скромную свою тогдашнюю келью, узкое окно которой смотрело на серые волны почти всегда шумного, неприветливого моря. Койка, стол, стул и множество книг — на полках, на столе и просто на шершавом каменном полу. Здесь Кювье и Ламарк, Гомер и Данте, Ньютон и Дарвин. Но больше всего книг по философии и богословию.

Зимой и летом в келье — холодно. Однако Нильс этого не замечал. В нем горел внутренний жар. Он читал книги, жадно вбирая в себя мудрость человеческую и размышляя о коренных тайнах всего сущего. Нильс пришел к твердому убеждению, что природный мир, трепетный и преходящий — всего лишь отблеск иного, духовного мира.

…Какое-то смутное беспокойство заставило. Иисуса подняться с постели. Он зажег свет. Было уже три часа ночи.

Ступая босыми ногами по мягкому ковру, Иисус несколько раз прошелся от койки до зеркала в противоположном углу. Душу саднило какое-то смутное чувство. Что-то он упустил в своих рассуждениях и воспоминаниях, что-то очень важное.

Иисус остановился перед зеркалом, не заметив в нем свое бледное лицо. Ему пришла в голову неприятная, но честная мысль: он неверно, пристрастно оценил опыт только что промелькнувшего тысячелетия. Вера никогда не была источником силы человека. Когда Иисус в своих прошедших жизнях был пахарем в бедной северной стране, то молитвенные поклонения всевышнему приносили ему одни бедствия и лишения. Из нищеты крестьянин стал выбираться лишь тогда, когда распрощался с верой и начал полагаться на свои силы.

А духовность? Вот здесь-то, пожалуй, самая главная ошибка. Не только в оценке, но и в выборе и фиксации прошедших судеб он был не совсем правдив. Иисус отмахивался от одного, не совсем, правда, четкого видения, от одного страшного эпизода. Он помнит себя подростком, с ужасом смотревшим на казнь “неугодного Богу” человека, прославившегося своей ученостью, свободомыслием и нравственной силой. Как раз той духовностью, за которую ратовал Иисус. И он, подросток, хорошо знал и любил этого человека. Церковники, “братья во Христе”, жгли на костре его отца! В какой стране это происходило — не так уж важно. Может быть, даже на “святой Руси”. Но вероятней всего в Испании или Италии. Конечно, отец подростка — не Джордано Бруно, но очень похожий на него человек. И таким отцом, думал сейчас Иисус, можно гордиться, он нес людям веру не в Бога, а в Человека и его духовную силу.

А старец Василий, перед которым Иисус раньше чувствовал умиление, вызывал теперь только жалость. Вся жизнь старца убеждала в том, что вера в Бога препятствовала становлению его как духовной личности. Смирение и мироотречение, которое воплощал старец Василий, — не духовное богатство, а нищета…

И впервые, еще смутно Иисус почувствовал в душе разлад. Опыт тысячелетия… Его личная родовая память служила раньше союзницей в решении объявиться Богом, а сейчас, при более трезвой и честной оценке, выступала врагом. Что делать? Отступать? Поздно! Объявился Богом — надо нести свой крест до конца. Но надо исправить ошибку первого пришествия, быть в мире глашатаем не смирения, а величия человека, быть новым Богом. Эта мысль несколько успокоила Иисуса и даже чуточку развеселила: Бог-модерн! Отступать не только поздно, думал он, но и просто некуда. Он — Бог, и об этом говорили только что увиденные земные странствия и его более чем непонятное, таинственное происхождение. Правда, Иисус никак не мог избавиться от ощущения, что все его предшествующие в веках жизни были почти призрачными. И средневековый рыцарь, и старец Василий, и Нильс Ларсен, и все другие воспринимались им сейчас как бесплотные тени, как некая подготовка к материализации.

А по-настоящему овеществился он, то есть родился, в 1968 году. Иисус лег в постель и предался воспоминаниям о своем подлинном детстве. Сначала он не знал ни своего божественного происхождения, ни туманных предшествующих существований. Он рос нормальным, здоровым мальчиком Гюнтером Шмидтом — шаловливым и веселым, несколько самолюбивым. Учился в школе, наравне со сверстниками увлекался футболом, мечтал о славе чемпиона по боксу. В последних классах Гюнтер несколько отошел от однокашников. Все свободное время проводил за книгами, в картинных галереях. С тех пор он полюбил искусство прошлого, особенно литературу девятнадцатого века. С каждым днем открывал все новые, ослепительные дали человеческого духа.

Гюнтер успешно закончил школу. Вскоре произошло знаменательное, чуточку испугавшее его событие, когда понял, что жил до этого вроде вполне свободным и в то же время словно под чьей-то властью. Неназойливой, неощутимой, даже необидной, но все же властью. Однажды (Гюнтер собирался в это время спать) власть внезапно кончилась, оборвалась. Гюнтер ощутил себя беспредельно свободным, как Бог. В тот же миг незримая власть вновь взяла его в свои руки. Какая-то неведомая сила повлекла его в глубь времен — туда, где было… Ничего не было! Гюнтер вдруг увидел — странно подумать! — ничто, небытие. Обладая образным мышлением, Гюнтер воспринимал небытие как черную завесу, за которой скрывался иной, потусторонний мир. Влекущая сила внезапно ослабла и окончательно выпустила его из своих цепких объятий.

Гюнтер почувствовал облегчение, радость освобождения, и перед его закрытыми глазами поплыла вереница образов, сначала смутных, затем все более четких и ясных. Юноша с неотразимостью очевидности сразу воспринял их как свои прошлые, полупризрачные, как бы невещественные существования.

Несколько дней Гюнтер ходил под впечатлением этого полусна, перевернувшего всю его дальнейшую жизнь. Все чаще он ощущал свою странность, пришлость из иного, может быть даже нефизического мира. Вскоре юноша узнал, что у него и земных родителей никогда, вероятно, не было. Семнадцать лет назад бездетная чета Шмидтов подобрала ночью у дверей загородной дачи грудного ребенка, неизвестно кем подброшенного. Мальчика они назвали Гюнтером и усыновили.

Все это и заставило семнадцатилетнего юношу всерьез задуматься над пугающей тайной своего происхождения. Воспитанный в атеистической семье (отчим был известным ученым-физиологом), Гюнтер стал искать ответы на мучившие его вопросы в науке. Он поступил на физико-математический факультет, хотя по-прежнему увлекался гуманитарной наукой прошлого. Внешне поведение его не отличалось от поведения однокурсников. Обладал, правда, несколько неустойчивым характером. Непосредственность, детски озорная веселость мгновенно сменялись отчужденностью, странной задумчивостью. Сангвинический меланхолик — так в шутку называли его друзья. Учился он старательно и с отличием закончил университет.

Однако Гюнтер разочаровался в физике и в науке вообще. Она не смогла объяснить секрет виденного им небытия и следовавших затем многовековых существований. Материалистические позиции новоиспеченного физика дали трещину. Наука, решил Гюнтер, имеет дело лишь с физическим, эмпирически доступным природным миром, а тайна его происхождения лежит где-то за гранью предметной осязаемости.

Гюнтер Шмидт стал простым коммивояжером крупной торговой фирмы. В двадцать семь лет он вновь ощутил властный зов из таинственных, недоступных осязанию сфер, и вновь затем шествовала вереница выплывающих из тумана образов-перевоплощений. После этого все свободное время, а его у коммивояжера было иногда довольно много, бывший физик посвящал философии и… богословию. Все чаще вспоминался монах Нильс Ларсен с его мыслями о двух типах бытия — материального и идеального, о фундаментальности, изначальности бытия духовного.

А тут еще просыпающееся всемогущество, — видимо, отзвук далекого, нефизического мира… Сначала мелочи вроде спасения утопающих. Но однажды, во время туристской поездки в горах Швейцарии, у впереди идущего автобуса что-то случилось с рулевым управлением. На крутом повороте он перескочил через заградительные столбики и стал падать в глубокую пропасть. Гюнтер выпрыгнул из своей машины и мигом очутился на краю ущелья. С замирающим сердцем видел он, как автобус с пассажирами, кувыркаясь, летел вниз. Вот-вот он врежется в скалистое дно. У Гюнтера вспыхнуло неодолимое, страстное желание спасти людей, вернуть падающую машину на прежнее место. Он даже протянул руку над пропастью. И автобус застыл в метре над дном, а потом, делая плавные кувырки в обратную сторону, взлетел вверх, перевалил через заградительные столбики и встал на дороге.

“Массовая галлюцинация”, — под такими заголовками появились в некоторых местных газетах сообщения об этом странном случае. Но Гюнтер твердо знал, что никакой галлюцинации не было.

С тех пор Гюнтер часто уединялся и втайне от людей осторожно испытывал свои силы. О некоторых случаях Иисус вспоминает сейчас со стыдом — настолько они роняли достоинство Бога. Например, свою способность к воскрешению он проверял на… дохлых кошках. Гюнтер уходил за город и где-нибудь на свалке находил труп кошки, густо облепленный мухами. Каждый раз со жгучим мальчишеским любопытством и одновременно с холодящим жутковатым чувством он протягивал руку над разлагающимся трупом. И каждый раз кошки мигом оживали, вскакивали на ноги. Испуганно мяукнув, они убегали прочь.

Гюнтер долгое время находился в смятении и растерянности. “Кто же я?” — этот вопрос особенно мучил его в начале нового столетия.

Миновал двухтысячный год. В Западной Европе и Америке усилились религиозные настроения. Многие верующие ждали какого-то мистического поворота в судьбе человечества. Христиане поговаривали о Втором пришествии.

В конце мая две тысячи третьего года Гюнтер по делам торговой фирмы поехал в небольшой город на южном берегу Англии. Сам еще не зная зачем, он купил в убогой лавчонке старые, но еще крепкие плетеные сандалии и странную одежду, похожую на древнегреческий хитон. В нем смутно зрело какое-то решение.

Вернувшись в гостиницу, Гюнтер заперся в номере, переоделся в только что приобретенную одежду и посмотрел в зеркало: похож! Тот же рост, те же светлые волосы и бородка. Правда, лицо чуточку иное, чем на иконах и картинах великих мастеров прошлого. Но ведь живописцы и художники — не фотографы.

Оглушенный, сбитый с толку невероятными мыслями и догадками, Гюнтер метался в номере гостиницы. И вдруг — третий раз в жизни — ощутил приближение странного часа. Он, этот заветный час, весьма кстати. Он должен разрешить все сомнения.

Гюнтер разделся и лег. И тут словно плотину прорвало. В состоянии между сном и явью с небывалой четкостью и ясностью обрушился поток воспоминаний. Но сейчас Гюнтера интересовали не образы прошлых существований, а то, что им предшествовало: ничто. Он вновь увидел загадочное небытие — черную завесу, за которой скрывался потусторонний, трансцендентный мир. Гюнтер окончательно уверовал, что он пришел оттуда. Каким-то образом он нарушил таинственные затворы небытия и, овеществившись, проник в осязаемый, трепещущий светом предметный мир. Так родился Бог.

Итак, он — мессия, спаситель человечества. Гюнтер понимал, от чего нужно спасти человечество: от надвигающейся тьмы бездуховности.

В качестве коммивояжера он побывал во многих странах и видел, как технический прогресс, рост материального благополучия сопровождался у людей утратой идеального смысла жизни и нравственных целей. Смерть нравственная — страшнее смерти физической. И Гюнтер проникся великой жалостью к человечеству. Нет, не случайно послан он в эти духовно сумеречные времена.

Весь остаток ночи Гюнтер с бьющимся сердцем, одолеваемый еще кое-какими сомнениями, ходил из угла в угол. Под утро, когда городок еще спал, Гюнтер уложил в саквояж нехитрую одежду, в какой мессия был на Земле две тысячи лет тому назад, и покинул гостиницу. На пустынном берегу, вдали от людских взоров, он опять оделся в евангельскую одежду и решил еще раз проверить себя.

Справа, километрах в четырех, белели знаменитые Дуврские меловые скалы. Море рокотало, бросая на каменистый берег тяжелые волны. Гюнтер, только что осознавший себя богочеловеком, поднял руку и повелел волнам усмириться. И море повиновалось. Лишь мелкая рябь, похожая на рыбью чешую, блестела под косыми лучами восходящего солнца.

Гюнтер без малейшей опаски ступил на зеркальную гладь и зашагал, ощущая приятный холодок от просочившейся в сандалии воды. Сами сандалии погружались всего лишь на два-три миллиметра. Под ними, в многометровой прозрачной глубине, плавали рыбы, шевелились водоросли.

Гюнтер все дальше уходил от берега — туда, навстречу встающему солнцу — солнцу восходящего Бога. Он ощущал себя таким же свежим и могучим, как этот бескрайний синий океан. Он хмелел от сознания таящейся в нем неизмеримой божественной силы. Каждая клетка его земного тела трепетала от радости вещественного бытия…

Этим утром из мира ушел коммивояжер Гюнтер Шмидт, а через день на земную арену выступил Иисус Христос.

Сейчас, укрывшись в марсельской гостинице и пытаясь трезво оценить свои первые шаги, Иисус все чаще признавался себе, что еще тогда к его стремлению спасти человечество примешивалась изрядная доля тщеславия, мальчишеское желание прославиться.

Прославиться-то он прославился. Но как?

На берегу Черного моря Бога не признали. После встречи с Вилли Менком Бог был пошлейшим образом посрамлен, а на симпозиуме ученых — унижен.

“Феномен, — горько кривя губы, часто повторял про себя Иисус оскорбительное слово, придуманное учеными. — Я всего лишь жалкий феномен, материальный объект для изучения”.

Но еще унизительнее звучало другое, совсем уж язвительное словечко — мутант. Иисус слышал в нем даже что-то похожее на лошадиное ржание. Как будто Бог — образчик удачного скрещивания!

Самолюбие Иисуса страдало как никогда. Два начала, как две стихии — огонь и вода, боролись в его душе. Может быть, он в чем-то, с большой натяжкой, и согласился бы с учеными. Но самолюбие! Оно-то и не позволяло сдавать позиции.

“Не на того напали, господа ученые! — мысленно восклицал Иисус. — Вам ли объяснить мое происхождение? Я не такой, как все! Отступать мне некуда, ибо я Бог! И буду нести свой крест до конца”.

Однако прошедшая ночь, когда он более честно оценил свою родовую память и опыт промелькнувших, как на экране, веков, не прошла бесследно. Иисус временами и очень смутно осознавал, что в мир он идет на этот раз надломленный, с глубокой внутренней трещиной. В глубине души зрело безбожие, все более определенной становилась мысль о необходимости бороться с рабской и принижающей человека идеей Бога. Во имя спасения того же духовного богатства человека…

Несколько дней Иисус не выходил из гостиницы, находясь в подавленном состоянии духа. Вскоре, однако, стал проявлять интерес к миру. Да и бури уязвленного самолюбия утихали.

Однажды Иисусу попалась испанская газета (Бог знал все основные языки мира), где он не без удовольствия прочитал фантастический рассказ о самом себе. Назывался он “Чудотворец из Сахары”. Эпиграфом были взяты загадочные слова Саврасова: “Вероятно, мутант”. Автор с живописными подробностями, с остросюжетными поворотами, к которым Иисус всегда был неравнодушен, повествовал о том, как во время испытания французами атомной бомбы в Сахаре одна беременная женщина очутилась вблизи взрыва. Она не только чудом уцелела, но родила и вырастила совершенно здорового мальчика, у которого произошли мутационные сдвиги в наследственном механизме. Небывалая, впервые встретившаяся на Земле генетическая структура дала ему впоследствии возможность возбуждать экстрасенсорные (недоступные чувственным восприятиям) силовые поля. С их помощью мутант, объявивший себя Богом, творит сейчас чудеса.

Рассказ позабавил Иисуса. Еще больше рассмешил его комментарий видного испанского биофизика. Тот отметил, что основная фантастическая посылка автора о связи непредвиденных генетических сдвигов с экстрасенсорными полями не лишена научной основы.

“Какая восхитительная ученая галиматья”, — рассмеялся Иисус. Как физик-теоретик и отчасти физиолог он знал предельные энергетические возможности живой клетки и понимал всю абсурдность слова “мутант” в применении к его чудесам. Нет, эти ученые-христологи погрязли в болоте материализма и не способны ни на миллиметр приблизиться к разгадке Христа. О какой разгадке может идти речь, если и от самого Бога, в его вещественно-человеческом воплощении, тайна происхождения скрыта мистическим покрывалом.

Иисус вновь почувствовал уверенность и прилив сил. Мир земной с христологами и менками не победил его, Не поколебал его убежденности в божественном происхождении и в стремлении продолжать свою миссию. Еще не все кончено. Он еще раз попытается вернуть человечество на путь нравственных исканий!

Луиджи Мелини

Возрождение из пепла

Первого августа в ночном небе Италии развернулось редкостное по красоте, почти немыслимое для южных широт световое представление — северное сияние. Грандиозные семицветные полотнища полоскались в высоте, как флаги, и затмевали своим блеском сиротливый серп луны.

В утренних газетах Италии говорилось, что следует ожидать, по-видимому, появление таинственного незнакомца, которого иногда под влиянием талантливого испанского писателя называли “Чудотворцем из Сахары”. Отдельные газеты по-прежнему почтительно именовали чудотворца Иисусом или Богом. На предстоящее событие откликнулась вся печать, кроме, как ни странно, клерикальной. Здесь чувствовалась явная растерянность. В большинстве таких газет не было даже упоминания о северном сиянии и ожидаемых в связи с этим последствиях. Лишь официальный орган Ватикана “Оссерваторе Романо” на первой полосе призывал христиан соблюдать бдительность и не поддаваться искушениям дьявола, туманно и с затаенной опаской намекая на гостя.

Однако верующие, а таких в исконно католической стране было очень много, с утра вышли встречать Иисуса. К ним присоединились остальные: рабочие и служащие, ни разу в жизни не осенившие себя крестным знамением, учащаяся молодежь — в большинстве своем атеистически настроенная, но шумная и сгорающая от нетерпения увидеть необычного гостя. Улицы Рима, Неаполя, Милана и других городов Италии были переполнены.

Большое оживление царило на площадях, примыкающих к Ватикану. Ожидали, что Иисус наконец-то пожелает встретиться с наместником Бога на земле — с папой Римским, чтобы уладить недоразумение. Однако Бог появился совсем в другом конце города, на проспекте, ведущем к новому комплексу правительственных зданий.

Рассеивая остатки тумана, все выше вставало солнце и ощупывало крыши домов и верхушки деревьев золотистыми лучами. Казалось, сама природа радовалась приходу Бога.

Иисус, кидая по сторонам благодарные взгляды, шел посреди шумного людского коридора в ту сторону, где жарким утренним блеском сверкали шпили президентского дворца. Многие, очень многие крестились. Другие смотрели, как казалось Иисусу, со святым обожанием и благоговением. Правда, часто попадались просто любопытные. Но и они приветливо махали руками и бросали под ноги гостя цветы. Обрадованный и растроганный, Иисус обходил цветы, стараясь не помять их.

В ответ он кивал головой и ласково улыбался. И вдруг лицо его слегка искривилось: Бог увидел Вилли Менка!

“Дьявольское чутье у этого репортера, — с упавшим сердцем подумал Иисус. — Как он угадал, что я появлюсь именно здесь?”

Вилли Менк выскочил из толпы и беззастенчиво нацелил на Бога жерло телеобъектива. Прыгая и порхая, он без разбору топтал цветы своими полненькими ножками. Журналисты, оказавшиеся поблизости, осмелели и последовали примеру Менка. Защелкали затворы фотоаппаратов, зажужжали кинокамеры.

Нахмурившись и опустив голову, Иисус заспешил к правительственным зданиям.

Настроение Бога снова поднялось, когда увидел, с какими почестями встречают его у ворот. Двое нарядных часовых, стоявших друг против друга, звонко щелкнули каблуками, картинно повернулись лицом к подходившему Иисусу. Затем каждый, еще раз стукнув каблуками, сделал шаг в сторону, пропуская гостя к огромной арке ворот. За ними виднелась широкая аллея и главный вход во дворец.

Решетчатые створки ворот разошлись, и к Богу, четко печатая парадный шаг, подошел еще более нарядный офицер. Козырнув, он вежливо осведомился:

— К кому желаете? К премьер-министру?

— К президенту, — сказал Иисус и, кивнув головой, добавил: — Только, пожалуйста, без репортеров.

Офицер взял трубку видеотелефона, висевшего в нише арки, с кем-то переговорил и повернулся к Иисусу.

— Следуйте за мной. Президент готов принять вас.

И вот Бог у президента Итальянской республики Луиджи Мелини — одного из самых уважаемых политических деятелей Европы.

В просторном светлом кабинете Иисус увидел овальный стол и за ним сухощавого человека с настолько густой шевелюрой седых волос, что на голове, казалось, сидело белое облако. Загорелый почти до черноты, хозяин кабинета выглядел в своем светло-сером костюме, как негатив.

“Лет семьдесят, не меньше, — отметил Иисус. — Однако какой он… молодой!”

Глаза хозяина кабинета и в самом деле светились необычайно молодо и весело.

Президент встал, бодрым шагом человека, привыкшего к длительным пешим прогулкам, подошел к гостю и крепко пожал протянутую руку. В его энергичных, юношески живых движениях и жестах, во всем его поведении Иисус не заметил и намека на смятение или робость. Однако не было и малейшего признака наигранного панибратства. Это было искреннее дружеское расположение, которое Иисус сразу почувствовал и оценил.

— Очень рад, — президент улыбнулся, и глубокие морщинки веером собрались вокруг его глаз. — Мне казалось, что вы не очень жалуете сильных мира сего. Предпочитаете являться народу, массам. Так?

— Да, это так, — охотно согласился Иисус. — Но после недоразумения с теми полицейскими…

— Да, да! — живо подхватил президент. — Скандальнейший случай. И вы пришли ко мне, чтобы, так сказать, узаконить свое положение в стране? Правильно. У нас подобных случаев не будет. Я позабочусь. Нам не нужны малолетние полицейские.

Хозяин кабинета рассмеялся так весело и заразительно, что гость не удержался от ответной улыбки. “Какой приятный человек”, — отметил Иисус, с удовольствием глядя, как вокруг глаз президента снова образовались веера добродушных морщинок.

— А ловко вы тогда превратили сорокалетних верзил в ребятишек. Говорят, они сейчас примерно ведут себя и готовятся осенью ходить в школу. Как вам удалось их? А?

Хозяин с дружелюбным любопытством взглянул в глаза гостю. Тот смущенно пожал плечами.

— Понимаю. Недоступная смертным тайна? Так? А чтобы докопаться до этой тайны, ученые готовы вас чуть ли не анатомировать. Шучу, шучу, — поспешил президент, заметив, что при слове “ученые” лицо посетителя исказилось, как от зубной боли. — Шучу. Они не такие уж изверги.

Жестом руки президент показал на кресло около стола.

— Присаживайтесь, синьор… Э-э… Извините, как вас именовать? Синьор…

— Иисус, — подсказал гость и сел в кресло.

— Хорошо, пусть будет синьор Иисус, — по лицу Луиджи Мелини скользнула мягкая, необидная улыбка. Усевшись по другую сторону стола, он продолжал: — Почему бы вам, синьор Иисус, и в самом деле не показаться ученым. Например, биологам и медикам.

Предложение “показаться” ученым, да к тому же медикам (может быть, даже психиатрам!), так подействовало на самолюбие Бога, так покоробило, что нижняя губа его вздрогнула и затрепетала.

— Уж не хотите ли… Не хотите ли сказать, что я не в себе? Так сказать, свихнувшийся мутант?

— Что вы, синьор Иисус! — вскочив на ноги, воскликнул президент.

Понимая, что допустил оплошность по отношению к чрезмерно обидчивому гостю, он сконфуженно засуетился, несколько раз прошелся вокруг стола. Затем, ласково и совершенно безбоязненно коснувшись плеча Бога, произнес:

— Извините, синьор Иисус. И как вы могли подумать такое?

“Скверный, однако, у меня характер, — кисло отметил про себя Иисус. — Я смутил и обидел такого приятного человека”.

Луиджи Мелини сел за стол.

— И как вы могли подумать такое? — продолжал он. — Я хотел лишь сказать, чтобы вы вошли в контакт…

Президент на секунду задумался, подыскивая вместо слова “ученые” другое, которое не так бы резало слух гостя.

— Чтобы вы подружились с людьми, познающими природный мир, — нашелся он. — В конце концов дадут же они когда-нибудь объяснение вашим чудесам.

— Какое объяснение? Материалистическое?

— Разумеется, — удивился президент. — Какое же еще? Ах, да! Извините. Забыл, что имею дело с представителем, так сказать…

— Трансценденции, — подсказал гость. — Овеществленным представителем нематериальной сущности, которую ваши люди, изучающие природный мир, — Иисус саркастически усмехнулся, — объявили несуществующей. Между тем это недоступное чувствам и научному познанию небытие есть высшее бытие, фундаментальная основа изменчивого, преходящего физического мира.

— Нечто подобное я уже слышал раньше, — проговорил хозяин кабинета. — Философская традиция, утверждающая приоритет духовного бытия, идет еще от Платона. Она, как ни странно, сильна и в наше время. Сам я не верю в вашу божественную трансценденцию. И если вы пришли в нашу страну вести религиозную пропаганду, то не могу сочувствовать вам.

— Запрет? — губы Иисуса вздрогнули.

— Нет, нет! Ни в коем случае. В этом отношении вы имеете полную свободу, как и любой гражданин, — поспешил президент успокоить гостя и с добродушной усмешкой продолжал: — К тому же, насколько понимаю, для Бога не существует запретов.

— Но я пришел вести не религиозную пропаганду. Жаль, что вы упрощенно понимаете мою миссию.

— Тогда не пойму, в чем цель вашего прихода. Нет, не ко мне, а вообще, — президент улыбнулся. — Цель, так сказать, вашего второго пришествия.

Иисус заговорил о том, что человечество подошло к роковой грани, когда оно или утратит свои высокие духовные качества, или создаст царство божье на Земле — тот самый “Золотой век”, о котором давно мечтало. Могущество науки и техники — вот та роковая грань.

— Как я заметил к своему прискорбию, научно-технический прогресс сопровождается механизацией и выхолащиванием внутренней жизни человека, утратой им высоких нравственный целей.

— Правильно заметили, — поддержал президент, с возрастающим любопытством поглядывая на гостя.

Далее Иисус обрушился на “цивилизацию сытости”. Последнее слово он произносил не иначе, как только брезгливо искривив губы. В его воображении неизменно вставал при этом образ Вилли Менка.

— Я пришел, чтобы выпрямить человека, вытащить его из уютненького болота сытости и комфорта, показать ему красоту и величие его же собственного, ныне растоптанного духа!

— Послушайте, синьор Иисус, — уставившись на гостя, произнес президент. — Да знаете ли, кто вы такой? Вы… Вы отчаянный безбожник!

Сначала Бог хотел обидеться. Но изумление президента было настолько неподдельным, а его слова показались такими неожиданными и забавными, что Иисус рассмеялся.

— Браво! — воскликнул он. — Просто восхитительно! Такого парадокса не ожидал даже от ученых.

— А никакого парадокса здесь нет. Вы высказываете подчас верные мысли. Они противоречат всем догмам церкви, которой нужны послушные люди с рабской психологией. Противоречат даже священному писанию, утверждающему, что блаженны нищие духом. Зародыш ваших верных мыслей содержится уже в проповеди. Ее вы произнесли еще в Гамбурге. Помните? Не случайно наиболее догадливые церковники всполошились и осторожно намекнули, что, возможно, на Землю сошел вовсе не Иисус, а этот… Э-э…

— Антихрист, — криво усмехнулся Иисус. — Не бойтесь произнести это слово при мне. Я уже начинаю привыкать.

“Какая странная загадка”, — размышлял Луиджи Мелини, поглядывая на гостя, на его обыкновенное лицо, на котором выделялись умные с грустинкой синие глаза и тонкие нервные губы.

— По-моему, синьор Иисус, — задумчиво произнес он, — вы похожи на одного литературного героя, благородного рыцаря…

— На Дон-Кихота? — догадался гость.

— Не совсем похожи, но что-то общее есть. Вы типичный либеральный буржуазный интеллигент, оторвавшийся от социальной действительности. Так сказать, просветитель, абстрактный гуманист. Проблема, волнующая вас, — растущая бездуховность. Так?

— Именно так. Я не против сытости. Но цивилизация изобилия и материального богатства порождает нищих духом.

— И вы хотите спасти человечество от бездуховности одним ударом? Путем реставрации обветшалой идеи Бога?

— Не совсем обветшало, — хмуро возразил гость.

— Послушайте, синьор Иисус. Это же наивно! Вы не разобрались в историческом аспекте проблемы бездуховности. Вы, по-моему, давно не бывали в России, пережившей семидесятилетний тягостный период диктатуры, нравственного и экономического унижения. А посмотрите, что там делается сейчас. Она вышла из полосы экономических неудач, духовного рабства и догоняет западные страны…

— В сытости, — криво усмехнувшись, добавил Иисус.

— Я знаю ваше неприязненное отношение к сытости. А сытость не такая уж плохая вещь. Просто необходимая для духа. Да, Россия стремительно догоняет нас, как вы выражаетесь, в сытости, а в духовном возрождении уже давно обогнала.

— Был я там в начале девяностых годов, — с грустью сказал Иисус. — Ад! Преисподняя! Люди с карточками на продукты стоят в неисчислимых очередях. Люди унижены нищетой. О какой сытости вы говорите? О каком духовном возрождении?

— А вы побывайте там сейчас, в начале нового века, и убедитесь в обратном, — настаивал президент, но, увидев недоверчивое выражение лица гостя, переменил тему разговора. — Мы вот с вами беседуем о высоких, божественных материях, — губы президента тронула невеселая усмешка. — А у меня немало простых, земных забот. Иногда горьких забот. Знаете, какое несчастье случилось этой ночью? На окраине города сгорел старинный, построенный еще из дерева двухэтажный дом. Бывшая вилла какого-то князя. Двадцать жильцов!

Президент подошел к стене, которая почти сплошь представляла собой экран видеофона, и нажал одну из кнопок. На засветившейся стене Иисус увидел большую квадратную комнату и множество мигающих микроэкранов, вмонтированных в полукруглый пульт. За пультом сидел человек в форме пожарника.

— Синьор президент? — Человек вскочил на ноги. — Дежурный офицер слушает.

— Мне офицера команды, работавшей сегодня ночью.

Появился офицер с озабоченным и усталым лицом.

— Удалось кого-нибудь спасти?

— Никого, синьор Мелини. Остались одни головешки и пепел. Дом-то как порох.

Густые посеребренные брови президента сурово сдвинулись. С его губ готово было сорваться резкое слово, но он сдержал себя и нажал кнопку. Экран погас.

— Пожарники ни при чем, — проговорил Мелини, устало опускаясь в кресло.

— А если мы посмотрим на месте? — предложил Иисус, с сочувствием глядя на осунувшееся лицо хозяина кабинета.

Президент поднял голову. “А может быть, странный гость как-нибудь поможет, — шевельнулась у него надежда. — Э, чепуха все это. Не верю же я в Бога и мистику”.

Вздохнув, он все же согласился.

— Вы правы. Президенту надо знать и видеть не только успехи страны. Едем.

На дворе их ждал новенький каплевидной формы “фиат”, двигавшийся на воздушной подушке. Машина мчалась по проспектам столицы, беззвучно рассекая воздух. Уже минут через десять за окнами, слегка прикрытыми шторами, замелькали пригородные сады, виллы и дома.

На развилке дорог шофер свернул направо — туда, где заметной струйкой вился в небо дым. Машина остановилась недалеко от пепелища. Рядом находились две, теперь уже никому не нужные, машины скорой помощи.

Небольшими кучками стояли люди. Между ними сновали с кинокамерами и фотоаппаратами журналисты.

Подъехала старого выпуска колесная машина. Двое мужчин осторожно вывели из нее, почти вынесли на руках пожилую женщину. На окаменевшем лице ее застыло такое горе, что Иисус вздрогнул. Женщина увидела кучи пепла, в которых еще змеились слабые огни, и из груди ее вырвался крик.

— Доченька моя!.. Люди! Пустите меня к ней! Пустите!

Женщина билась в руках мужчин. С неожиданной силой она вырвалась и бросилась на середину пожарища, где еще светились головешки и пробегали голубые мотыльки пламени. Мужчины успели остановить ее у самого огня, вывели на край пепелища и посадили в пожелтевшую, тронутую недавним пламенем траву. Женщина упала на траву и зарыдала. Люди обступили ее и утешали, как могли.

К горлу Иисуса подступил ком, на глазах накипали слезы. Он почувствовал такую острую жалость, будто в него вселились все боли и скорби людские, все горе человечества.

“Какой он однако впечатлительный, как переживает”, — с симпатией подумал президент, видя, как у его соседа вздрагивают плечи.

Иисус открыл дверцу и выскочил из машины, забыв о величественности осанки. Он не шествовал, а бежал, полы его хитона развевались.

В толпе послышались возгласы, люди, узнав гостя, расступились.

Женщина подняла голову. В ее обезумевших от горя глазах вспыхнула искра надежды. Она вскочила на ноги и тут же рухнула перед Иисусом на колени.

— Прости меня! — кричала она, сложив руки на груди. — Прости! Не верила в тебя. Но сейчас верю. Всю жизнь буду стоять на коленях и молиться. Только спаси ее! Спаси!

— Успокойся, мать, — сказал Иисус, положив руку на ее голову, — и не надо на коленях.

Он подошел ближе к пожарищу.

— Вызываю вас… — заговорил Бог, и заговорил неожиданно для себя слишком взволнованно и тихо. Вскоре голос его окреп. Воздев над пепелищем руки, он ликующе и звонко воскликнул:

— Люди, вызываю вас к жизни! Вам говорю я. Слышите? Восстаньте из пепла и огня!

И тут произошло поистине ослепительное чудо, поразившее до онемения присутствующих и всколыхнувшее затем весь мир.

Очевидцы, в том числе и журналисты, сумевшие даже сделать несколько снимков, рассказывали потом, что их на какой-то миг опалило жаром. Неистово, с неправдоподобной скоростью закрутились клубы дыма, заплясали красные полотнища пламени. Из клокочущего и гудящего огненного ада донеслись треск рухнувших стропил и крики, от которых у очевидцев вставали волосы дыбом даже много дней спустя, когда они старались спокойно рассказать о случившемся. То были страшные крики горящих людей!

Все это длилось однако две — три секунды. Дым, почему-то падающий с неба, исчез. Его будто всосала в себя земля. Перед глазами предстал кокетливый загородный двухэтажный дом, окрашенный в голубую краску и опоясанный столь же внезапно возникшим палисадником. Кусты в палисаднике бриллиантово сверкали утренней росой. На раскрытых окнах чуть колыхались занавески. Из дома неслись веселые голоса, детский смех, а на подоконнике в первом этаже сидела кошка и умывалась. Из окна выглянула девушка лет двадцати и, увидев ту самую недавно убитую горем, а сейчас крайне изумленную пожилую женщину, радостно воскликнула:

— Мама! Мама приехала!

Она выскочила из дома и бросилась в объятия счастливо зарыдавшей матери.

— Что ты, мама? Что с тобой?

— На колени, доченька. На колени перед тем, кто вас всех спас!

— Что ты, мама? Нас никто не спасал.

Иисус стремительно бросился к машине, сел и захлопнул дверцу.

— Едем! — взволнованно воскликнул он. — Скорей!

Президент Мелини не способен был вымолвить ни слова. Шофер, вытаращив глаза, тупо взирал на молниеносно вынырнувший из огня дом.

— Что же вы?! — рассердился вдруг Иисус и толкнул шофера в спину. — Не слышите? Едем отсюда!

Шофер бросил руки на рулевое управление. Машина судорожно подпрыгнула на воздушных подушках и выскочила на шоссе. Вскоре шофер выровнял ход машины, и воздушные подушки внизу мягко, еле слышно шелестели. Никто не заметил, что ехали они в противоположную от города сторону, к морю.

Президент по-прежнему молчал. Да и сам Иисус притих, несколько удивленный случившимся. Его самого на краткий миг испугали таящиеся в нем безграничные возможности. Испуг вскоре прошел: он вспомнил о божественной трансценденции. Такое всемогущество дано ему не случайно. Иисус испытывал необычайный подъем духа: кто теперь посмеет усомниться, что он Бог!

— Да-а, признаюсь, — заговорил наконец президент. — Признаюсь, синьор… Это впечатляет.

— Я еще не то могу, — весело, с некоторым бахвальством заявил Иисус. — Что, например, делают люди вон там, справа? Пытаются срыть гору?

— Да, идет прокладка дороги.

— Но ведь это работа на полгода. Остановись на минуту, — попросил Иисус шофера.

Машина встала на обочине дороги.

— На горе, как я понимаю, никого нет. Идут взрывные работы, — сказал Иисус.

Он вышел из машины, поднял руки и вытянул свои длинные, как у музыканта, пальцы. Иисус знал, что сейчас, как и во всех предыдущих случаях, можно обойтись и без театральных жестов. Но к ним он уже привык. Да и со стороны выглядело все очень красиво и эффектно: гора словно повиновалась тонким пальцам. Она всколыхнулась и поднялась ввысь.

Иисус повел руки в сторону моря. В ту же сторону послушно поплыла гора, на миг повисла в километре от берега и плавно опустилась. Море забурлило и приняло в свое лоно этот внушительный кусок материка. Остался на поверхности лишь зеленый островок — незатонувшая вершина. А на месте горы гранитно серела ровная, будто бритвой срезанная площадка.

— Ну как? — посмеиваясь, спросил Иисус президента, вышедшего из машины.

— Да, это здорово, — согласился тот. — Но, знаете, синьор Иисус, возрождение из пепла больше впечатляет. Почти мистически ужасает. Какая непостижимая сила! Вам, видимо, самому неясна ее природа.

Заглянув в лицо Иисуса, он осторожно спросил:

— А вам точно известно, что вы, так сказать, воплотившаяся духовная субстанция, пришедшая в земной мир? И что ваше могущество оттуда?

Иисус лишь молча пожал плечами: как он мог переубедить закоренелого материалиста!

Сели в машину. Шофер, понявший свою оплошность, развернул ее и повел в сторону города.

Президент очень мягко еще раз намекнул, что ученые (чтобы не задеть гостя, он по-прежнему называл их людьми, познающими природный мир), возможно, смогли бы объяснить таинственную силу и что это принесло бы пользу человечеству. Иисус нахмурился и промолчал.

Желая загладить свою бестактную настойчивость, Луиджи Мелини переменил тему разговора. Иисус еще раз оценил деликатность хозяина. “Какой все-таки приятный человек”, — с невольной улыбкой подумал он, слушая рассказ о генеральном плане перестройки окраин города.

— Вот эту средневековую часовню придется снести.

Иисус бросил взгляд на готического стиля здание с узкими стрельчатыми окнами.

— Жаль, — проговорил он. — Красивая часовня.

Иисус заметил стоявшие неподалеку землеройные машины, и ему пришла в голову какая-то до конца не осознанная мысль.

— Снесут, вероятно, очень скоро? — спросил он.

— Недели через две — три.

— А что если провести встречу, о которой вы настаиваете, в этой красивой часовне.

— Ну что ж, пусть будет в часовне. Каприз Бога — закон.

И президент улыбнулся так добродушно и облегченно, что Иисус не удержался от ответной улыбки. Он был доволен, что доставил радость такому симпатичному человеку. К тому же, рассудил Бог, пора послушать ученых, его нежелание встретиться с ними становится неприличным, может выглядеть со стороны как трусость. Он решил дать христологам генеральное сражение.

Христологи

Иисус поселился не в гостинице, а в библиотеке президентского дворца. Лучшее место для него трудно было придумать. Иисус ходил вдоль книжных полок, часто не спал ночами, бережно перелистывая уникальные издания Данте и Вергилия, Апулея и Сенеки. Два-три раза в день ему приносили свежие газеты. Читая их, Иисус был неприятно озадачен: его последнее, самое выдающееся и благое чудо вызвало не совсем желательную реакцию. По страницам многих газет прокатилась мутная волна страха. Если незнакомец, говорилось в них, легко вызвал из пепла один дом и двадцать человек, то с такой же легкостью он может превратить в пепел тысячи людей и целые города. “Пепел!”, “Пепел!”, “Пепел!” — это слово так и мелькало в заголовках.

Луиджи Мелини сам взялся за организацию встречи, и уже три дня спустя в самом большом помещении часовни — молельне — собралось около сотни ученых из разных стран.

Глядя на простые, но элегантные костюмы собравшихся, Иисус впервые с неприязнью подумал о своем одеянии: “Шутовской наряд”. Он уже раскаивался в своей сговорчивости.

Некоторые делегаты поглядывали на Иисуса с опасливым любопытством. Но большинство ученых приветствовали Бога совершенно безбоязненно и даже пожимали руки. А Саврасов, как старый знакомый, после приветствия с дружелюбной улыбкой сказал на русском языке:

— Ну что, дорогой товарищ, заварили кашу? А кто расхлебывать будет? Мы? Одни? — И, посерьезнев, добавил на английском: — Видимо, одним нам не справиться. Нужна ваша помощь.

Когда все расселись, начался этот странный симпозиум. Иисуса вежливо пригласили в президиум. Бог сел рядом с Луи Шарденом и, стыдливо закутавшись в хитон, еще раз с неудовольствием подумал о своем костюме: “Я им кажусь пугалом огородным”. Он оглядел ряды ученых и с облегчением заметил, что в устремленных на него взглядах не было и тени усмешки, ученые прониклись чувством важности момента. Они понимали, что человечество столкнулось с необычным и что оно переживает, быть может, поворотный пункт своего развития.

Луи Шарден начал доклад в загадочных явлениях в истории Земли. “Это он для меня”, — догадался Иисус и поднял руку. Ему дали слово.

— Если вы повторяете доклад для меня, то все эти факты я знал, когда еще был… — хотел сказать “студентом университета”, но смолчал. — Одним словом, я слышал ваш доклад на лондонском симпозиуме.

— Тем лучше! — обрадовался Луи Шарден. — Приступим сразу к обмену мнениями. Может быть, вы скажете несколько слов о себе?

— Ничего не могу сказать кроме того, что уже давно всем известно, — ответил Иисус и подумал, до чего неуместно прозвучало бы здесь, среди фанатичных материалистов, его заявление о том, что он Бог.

— Тогда вы, вероятно, сами о себе ничего не знаете, — проговорил Луи Шарден. — А жаль.

— Почему бы всерьез не рассмотреть предложение, что он мутант? — сказал кто-то с места. — Возникший не под воздействием атомного взрыва, а стихийно, эволюционно развивавшийся мутант. Так сказать, особая и долго не проявлявшаяся генетическая ветвь.

— Хорошо, покончим сначала с фантастической гипотезой писателя, — улыбнулся Луи Шарден и обратился к присутствующим: — Есть здесь генетики?

— Есть! — в середине зала вскочил невысокий смуглый человек и представился: Аритомо Уэда из Японии.

Он живо подошел к стене, где висело черное табло, взял указку, служившую одновременно светокарандашом, и зелеными светящимися линиями быстро нарисовал клетку. Отдельно — извилистую хромосому с поперечными красными черточками — генами.

— Если бы таинственная сила нашего уважаемого гостя была возможна на биологическом уровне, — говорил генетик, — то миллиардолетняя эволюция несомненно воспользовалась бы таким феноменом, ибо он очень серьезно увеличил бы шансы видов в борьбе за существование. Однако эволюция за миллиарды лет не нащупала эту силу. Ее просто не было и нет на биоуровне. Поэтому мутационная гипотеза с ее загадочными экстрасенсорными полями несостоятельна.

— Верно! — воскликнул кто-то в зале. По-видимому, тоже генетик или биолог. — Однако не совсем верно!

На табло ученый нарисовал ядро клетки с хитрым сплетением хромосом и заговорил об удивительных возможностях биоэволюции в будущем. Это был целый каскад, фейерверк ослепительных гипотез. Другие специалисты настолько заинтересовались, что встали с места и подошли ближе. Любознательного Иисуса тоже потянуло в эту гущу. Между генетиками и биологами разгорелся спор, в который физики и кибернетики кидали отдельные реплики.

Наконец японский генетик поднял руку и подытожил:

— Итак, феномен, который мы сегодня обсуждаем, в биологические рамки не укладывается.

Иисус с загоревшимися глазами слушал спор. Попав в родственную среду духовно одаренных людей, он весело потирал руки и все время порывался вставить свое слово. Наконец он улучил момент.

— Феномен, который вы сегодня обсуждаете, — губы Иисуса бегло и еле заметно искривились в иронической усмешке, — феномен этот, то есть я, не укладывается не только в биологические, но и вообще в естественнонаучные рамки. Главная ваша ошибка, господа ученые, в том, что каждому моему чуду вы обязательно подыскиваете материалистический эквивалент.

— Потусторонними, физическими причинами их объяснить нельзя, — высказывал Иисус свои заветные мысли. — Всемогущество идет из сфер, недоступных земным чувствам и научному познанию.

“Кому я говорю, — опомнился Иисус и погрустневшими глазами обвел ученых. — Кому? Этих людей без остатка засосала трясина материализма”.

— Господа! — Луи Шарден поднял руку и улыбнулся. — Вернемся однако на землю. Попробуем все же материалистически истолковать таинственное явление. Нужны хотя бы первичные, предварительные соображения.

— Итак, решим, что с биологическими и химическими концепциями временно покончено, — предложил кто-то. — Истину, видимо, надо искать не на биологическом, а на физическом уровне.

— И даже на микроуровне, — живо поддержал Саврасов. — На уровне квантовой механики.

Начался обмен мнениями, перешедший в спор, нисколько не походивший на чинный симпозиум с докладами и содокладами. Ученые столпились около табло, на котором попеременно светились то схемы, то формулы.

Иисус, живой и компанейский по натуре, не мог остаться в стороне. Да и спор касался предмета, хорошо ему знакомого. Он свободно чувствовал себя в водовороте мнений, в этом кипении внезапно вспыхивавших и столь же быстро угасавших идей и гипотез. Увлекшись, ученые забыли, с кем имеют дело. С Иисусом обращались как с равным — то соглашались, то горячо возражали. На первых порах никто не обратил внимание, что для архаичного Бога он неплохо эрудирован в современных отраслях знания, особенно в физике. Но когда Иисус остроумно опроверг скороспелую формулу английского ученого Томсона, когда он при этом весьма кстати и квалифицированно напомнил уравнение Дирака и постоянную Планка, в зале наступила тишина.

— Вот это да, — прошептал кто-то.

Саврасов с изумлением смотрел на Иисуса. Затем, радостно улыбнувшись, воскликнул:

— Да мы с вами, оказывается, коллеги! Так мы быстро договоримся.

Только тут Иисус понял, что зашел слишком далеко. Он уронил свое божественное достоинство, ввязавшись в суетный спор. На его личности должен лежать налет иррациональности и тайны. Между тем в некоторых формулах, вспыхивающих на табло, таилась для него как для Бога какая-то рационалистическая угроза.

— Господа, — нарушил тишину Луи Шарден. — Приступим однако к делу. Есть у кого-нибудь более или менее обоснованная гипотеза?

— По-моему, полностью отказаться от идеи экстрасенсорных полей нельзя, — сказал тот самый английский физик Томсон, которого так удачно сразил Иисус. — Эти мощные поля нам пока неизвестны и станут доступны, предположим, лишь приборам будущего. Но вот откуда наш довольно просвещенный гость черпает немыслимую энергию для возбуждения полей? Не из трансценденции же? — насмешливо добавил он.

— Кажется, я догадываюсь, откуда! — поднял руку Саврасов. — На этот счет у меня давно имеются соображения.

На черном табло Саврасов с помощью светокарандаша голубыми штрихами нарисовал, как ни странно, контуры человеческого тела. Внутри тонкими красными линиями — несколько кружочков с условной структурой атома. Около одного из кружочков поставил знак, показывающий, что в организме человека таких атомов неисчислимое множество — триллионы триллионов.

— А теперь смотрите, — пояснил ученый. — Руки человека, весь его организм совершает работу, преобразующую мир, на уровне классической механики — механики Ньютона. Атомы же, элементарные частицы, из которых состоит организм, полностью автономны и находятся во власти неклассической, квантовой механики. Получается, что человек в совокупности своей материи как бы обречен природой на противоречие, раздвоение, на некоммуникабельность двух миров, в принципе диалектически единых. Нашему дорогому гостю кто-то подарил — а кто, он и сам, видимо, не знает — подарил способность снимать это противоречие, перекидывать мостик между микромиром и макромиром. Делается это, вероятно, почти без участия сознания, чисто волевыми усилиями. Волевые, психические процессы как бы вмешиваются в процессы квантовомеханические, подчиняют их себе. Биополя и микрополя находят, так сказать, общий язык, начинают действовать в унисон. А что мы знаем о таинственном квантовомеханическом царстве, об этом всемогущем Боге, сидящем внутри каждого из нас?

— О каком Боге вы говорите? — вмешался Томсон и, посмеиваясь, посмотрел в сторону Иисуса. — Не надо забывать, что здесь находится, так сказать, настоящий Бог, потусторонний. — Погасив усмешку, Томсон продолжал: — Вы имеете в виду, конечно, иного, не мистического Бога?

— Да, я имею в виду природного Бога, — улыбнулся Саврасов, — так сказать, земного, то есть человека, овладевшего тайной всемогущества.

— Вот с таким Богом я согласен. В него я верю. Наверняка и наш гость такой же Бог. А ваша мысль о квантовомеханическом всемогуществе недурна. Об этом царстве мы почти ничего не знаем.

— Знаем, но очень мало, — продолжал Саврасов. — Микрочастицы содержат, как полагают, колоссальную энергию, сравнимую с энергией Солнца. Содержат ее, грубо говоря, в сжатом состоянии. Наш гость одарен способностью раскрепощать эту энергию, высвобождать ее порциями и бросать в макромир, в мир ньютоновской механики для его мощного преобразования. Он может, например, не только передвигать горы, но искривлять…

— Пространственно — временной каркас мира! — в необычайном возбуждении воскликнул Томсон. — Отлично, коллега! Отлично! Извините, что перебил. Но ваша гипотеза подсказала мне идею о местных, локальных пространственно-временных инверсиях. Смотрите!

Англичанину, видимо, хотелось взять реванш за недавнее поражение. Он подошел к табло и нажал кнопку. Рисунки Саврасова погасли. Вместо них Томсон дал свои. На первом нарисовал взрыв снаряда. На втором — тот же взрыв, но как бы съежившийся. Томсон стрелками показал, как дым, пламя и осколки стремительно стягиваются в одну точку. На третьем все увидели невзорвавшийся снаряд. Англичанин изобразил таким образом взрыв снаряда в обратном порядке.

— Понимаете, — в чем дело? — восклицал Томсон, торжествующе поглядывая на Иисуса. — Произошел взрыв. Наш гость поднимает руки — не знаю, насколько этот жест необходим — и волевым усилием заставляет данный участок мира вернуться в прошлое. И взорвавшийся снаряд возвращается в свое исходное состояние. А теперь смотрите уравнение локальной хроноинверсии.

На табло засветились математические знаки. Саврасов сразу по достоинству оценил формулу Томсона. Он схватил указку и вместе с англичанином давал присутствующим пояснения.

Иисус и без пояснений понял, что с помощью гипо-, тезы Саврасова и формулы Томсона можно материалистически истолковать его самые важные, внушающие мистический трепет чудеса. Вокруг него все туже стягивается рационалистическая петля.

Что делать? Сдаться? Признать, что он не Бог, а… феномен? Нет, этого Иисус допустить никак не мог.

Иисус оглянулся, как бы ища выход. И тут вспомнил, что часовня через две-три недели будет снесена, что толстые средневековые стены скоро рухнут. А две-три недели, как знал Иисус, вполне в пределах досягаемости его усилий. Усилий, направленных в будущее!

Иисус посмотрел на табло и вдруг — это было какое-то озарение! — в математических построениях обнаружил существенный недостаток. Видимо, Саврасов и его коллега впопыхах упустили из виду удивительную симметричность мира и мировых процессов. Их формула была принципиально асимметрична. От нуля она обращена в прошлое. И только в прошлое!

Иисус торжествовал.

— Браво! — рассмеялся он. — Браво, господа ученые. Ваши попытки втиснуть Бога в формулу бесподобны. Согласен, будущего еще нет, оно ничто, пока только возможность. И ваша формула подтверждает этот закон природы, как бы кладет на будущее запрет. А сейчас увидите, как Бог свободно перешагивает через все запреты и абсолюты вещественного мира. Посмотрите на противоположную стену.

Участники симпозиума, столпившиеся у табло, обернулись и, ничего не понимая, разглядывали лики святых, нарисованные еще средневековым художником. За этой стеной, как знал Иисус, простирается пустырь.

Не доходя пяти шагов до стены, Бог обернулся и по-мальчишески победоносно улыбнулся:

— Сейчас сделаю то, что опровергнет ваши формулы и запреты материального мира.

Взмахнув рукой, он будто начертил на стене невидимый овал. Часовня наполнилась грохотом и клубящейся: пылью. Стена рухнула. Под ноги ученых покатились мелкие обломки и камешки. Когда пыль немного рассеялась, все увидели пролом наподобие арки с неровными краями.

Переступая через камни, Иисус миновал пролом и очутился на залитом солнцем пустыре. Повернувшись лицом, он еще раз победоносно, однако со странным оттенком печали, улыбнулся. Затем вновь взмахнул рукой — и все стало как прежде. Обломки кирпичей, все мельчайшие камешки буквально влетели на свои места, а пыль всосалась в возрожденную стену. С нее, словно посмеиваясь над незадачливыми учеными, взирали лики святых.

Ошеломленные участники симпозиума молчали. Особенно озадачены были Томсон и Саврасов. Их озадачило не восстановление стены, только что состоявшееся, а ее разрушение. Разрушение, явно обращенное в будущее, и в самом деле не укладывалось в формулу.

С тех пор о Боге долгое время не было вестей. Лишь три недели спустя появились не совсем ясные сообщения о том, что таинственный гость объявился в глухих и самых бедных районах Испании. Здесь он пользовался большим успехом. Католическое население встречало Иисуса с ликованием и надеждой. Крестьяне и рыбаки ждали благих чудес, избавления от невзгод и нужды.

Но Бог вел себя несколько странно. Он был рассеян и задумчив. Видимо, христологи все же нанесли ему саднящую рану. Они не поколебали его уверенности в том, что он Бог. Однако сражения с ними он не выиграл. Иисус это ясно понимал, как понимал и то, что его эффектный уход смахивал на бегство.

Да, неудачливый рыцарь духовности позорно бежал… Духовность! Обязана ли она Богу? Мысль эта, чем больше вдумывался Иисус, тем больше наполняла его чем-то смутным и тревожным. Вспомнились недавно покинутые им ученые — закоренелые атеисты и в то же время на редкость духовно одаренные, интеллектуальные люди. Да и весь опыт жизни, все его знания подсказывали, что высших взлетов дух человеческий достигал именно тогда, когда люди порывали с идеей Бога — идеей, в сущности, принижающей и рабской.

С новой силой, уже осознанно, почувствовал Иисус в душе своей разлад, отравившее его дальнейшую жизнь раздвоение. С одной стороны, он — Бог, и с этим ничего не поделаешь, с этим придется смириться в конце концов и самим ученым. С другой — надо идти в народ и бороться с идеей Бога. С кем бороться? — усмехнулся Иисус. — С самим собой? Чушь какая-то получается, нелепые парадоксы…

Вот с такими невеселыми мыслями и ступил Иисус на Испанскую землю.

По скудным известиям газет, к чудесам Иисус будто бы потерял вкус. Лишь изредка прибегал к ним, когда надо было вызволить кого-нибудь из беды или ликвидировать последствия несчастного случая.

Сведения в прессу стали поступать более регулярно с тех пор, как Иисус нашел двух учеников-апостолов. Сначала Бог отнесся к новым апостолам весьма недоверчиво, усомнившись в их здравом уме. Однако ученики проявили такую ясность мысли, такую почтительность и верное толкование древнего Евангелия, что Иисус с печальной улыбкой разрешил им следовать за собой. Однако и на этот раз его ждало крупное разочарование. Один из апостолов оказался журналистом, а второй и того хуже — ученым.

Бойкий журналист Гарсиа в своих корреспонденциях, которые печатались во многих газетах мира и на которых он нажил немалые деньги, подробно рассказал о днях своего апостольства. Особенно обстоятельно, с юмористической чеканкой деталей, он описал последнюю ночь, когда оскандалился второй ученик, оказавшийся физиком из Барселонского университета Альендо Молино. Физик ловко прикинулся нищим горбуном. Так и шагал этот согбенный, хотя и не старый человек по пыльным проселочным дорогам вместе с Иисусом и вторым апостолом.

Однажды им пришлось заночевать в открытом поле. Журналист не скупился на краски, описывая крупнозвездную южную ночь. Гарсиа всегда спал чутко. На этот раз он проснулся, когда его слуха коснулось звяканье металла. Журналист открыл глаза и, лежа, с изумлением наблюдал за странными манипуляциями своего собрата-апостола.

Костер погас, но под лунным сиянием хорошо было видно, как этот горбун, превратившийся вдруг в стройного и подвижного человека, бесшумно сновал вокруг сладко спавшего Бога и расставлял маленькие приборы. С ловкостью фокусника он извлекал их из-под широких складок своего нищенского рубища. Горб при этом забавно болтался под одеждой. Но вот “апостол” закинул руки назад и отстегнул горб, оказавшийся компьютером. К нему он и присоединил приборы — рентгеновские микроаппараты, датчики для снятия биотоков и другие.

Физик действовал с кошачьей ловкостью — быстро и бесшумно. Видимо, он все заранее обдумал и отрепетировал.

Ученый многое успел сделать. Особенно внимательно он исследовал пальцы Иисуса, из которых, по его мнению, исходила чудодейственная сила. Неудача постигла его, когда он брал для анализа кровь.

От легкого укола Бог проснулся, увидел расставленные приборы, отливающие лунными бликами, и все понял. Искривив губы в брезгливой и невыразимо грустной улыбке, Иисус обозвал своего неверного ученика Иудой и медленно удалился. Ушел в ту сторону, где темнела роща и трещали цикады.

Испанец поступил, конечно, не очень деликатно. Но материалы, собранные им, были настолько важными, что ученые-христологи не погнушались воспользоваться результатами его ночных изысканий.

Собрались они на этот раз в Париже. Многие ожидали, что Иисус окажется не совсем человеком или человеком, в организм которого вживлены микротехнические приспособления. Однако ожидания эти не оправдались. Ученые тщательно изучили кровь (в ход был пущен новейший электронный микроскоп), энцефалограмму, рентгеновские снимки, сетку биотоков и пришли к выводу, что Иисус Христос по своей физической и психической природе — самый обыкновенный человек.

На некоторых ученых и философов это подействовало еще сильнее, чем воскрешение из пепла сгоревших людей. Материалистические воззрения иных мыслителей дали заметную трещину. Идеалистический лагерь, возглавляемый бельгийцем Ван Мейленом, пополнился и приобретал силу.

Иисус тем временем покинул негостеприимный Европейский континент, чтобы объявиться за Атлантическим океаном.

Иисус в преисподней

В Нью-Йоркском аэропорту по трапу воздушного лайнера спускался не Бог в древнем хитоне, а вполне по-современному одетый человек с документами торгового посредника. Иисус не боялся, что его узнают в Нью-Йорке, в этом многомиллионном Вавилоне. Тем более, что многие мужчины здесь стали носить бородки а ля Христос.

Вот эта мода с первых же шагов неприятно поразила и шокировала Иисуса, мода, еще более шумная и крикливая, чем в Западной Европе. Тщеславному Иисусу, казалось бы, надо было радоваться и купаться в океане славы. Однако не о такой славе мечтал Бог. Бога — носителя идеального и духовного начала — здесь окончательно опошлили и втоптали в грязь меркантилизма.

“Двигатель торговли, катализатор наживы”, — с горечью думал о себе Иисус, когда ехал в такси из аэропорта в город.

По краям автострады светились гигантские щиты с изображением всевозможных товаров, начиная с электромобиля и кончая зубочисткой. И почти все товары сопровождались рекламными надписями, в которых так и мелькали слова: “Бог”, “Христос”, “Иисус”.

Иисус, посматривая по сторонам, то и дело морщился. Тошнотворность своей славы Иисус еще раз вкусил в гостинице “Атлантик”, когда в туалетной комнате нашел “Божественное мыло”, — розоватый брусок с оттиснутым на нем распятием и профилем Иисуса.

Ночью Иисус спал плохо. Он часто вскакивал, подходил к окну и с высоты двадцатого этажа смотрел на нескончаемую улицу — Бродвей. Собственно, никакой улицы он не видел — ни зданий, ни машин, ни, тем более, редких прохожих. Все затопляла, над всем властвовала световая реклама.

Иисус взглянул вверх. Но и там не нашел ни клочка первозданного неба. Снизу подскакивали огненные буквы, складывались в слова и падали вниз, рассыпаясь искрами.

Всех изобретательней нынешней ночью оказалась фирма алкогольных напитков. Сначала Иисусу световой трюк понравился. Из глубин космоса наплывал, все увеличиваясь, искрометный сгусток. Подавляя в небе другие рекламы, сгусток развертывался в великолепную, сверкающую мириадами звезд спиральную галактику, похожую на туманность Андромеды.

Бог почувствовал себя чуточку уязвленным, когда вспомнил свой номер с северным сиянием. Люди все ближе подбираются к его могуществу.

Он знал, чем вызвана к жизни вращающаяся галактика — лазерными установками. Но у него-то нет таких установок, никаких микротехнических средств. Тогда чем объяснить северное сияние? Гипотетическими гравитонами? Способностью вызывать из микромира таинственные силы? Едва ли… Вздрогнув, Иисус поймал себя на странных размышлениях, на своих попытках подвести под чудеса материалистическую базу. Что же получается? Он сам не уверен в своем божественном происхождении? Какой вздор! “Наслушался ученых”, — усмехнулся Иисус.

Его внимание вновь привлекла галактическая огненная колесница. Она всколыхнулась, мириады звезд рассыпались и вдруг сгруппировались в слова: “Виски! Пейте виски “Грезы Иисуса!”

Иисус хотел уже отойти от окна, как буквы вновь рассыпались на звезды. И вновь в небе медленно вращалась великолепная галактика. Из ее глубин летел космический корабль. Вначале крохотный, еле заметный, он стремительно приближался к Земле, увеличиваясь в размерах. Вот уже видны две пилотские кабины, корпус и громадный фотонный отражатель с пульсирующей реактивной струей. Инопланетный крейсер промчался мимо, а реактивная струя оставила в небе грандиозную огненную надпись, призывающую посмотреть новый кинобоевик — “Бог в преисподней”.

“И в самом деле преисподняя, сытая преисподняя”, — подумал Иисус, окидывая взглядом кипящий яркими буквами город. Он начал догадываться о другой, неявной цели рекламной пляски — обезличить человека, лишить его индивидуальности, впечатать в опустошенные души и мозги стандарты мышления и поведения. У человека не должно остаться ни одной минуты для размышлений и самостоятельной жизни духа, ни секунды даже для того, чтобы зафиксировать в сознании факт своего собственного существования.

Подавленный увиденным, с недобрыми предчувствиями, что миссия его окажется здесь еще менее успешной, Иисус лег в постель. Заснуть, однако, не удалось. В голову лезла всякая чертовщина — сначала Вилли Менк с рогами, потом пляшущие буквы и рекламно светящиеся сытые рожи, которые вытягивали толстые губы, сосали огненное виски “Грезы Иисуса” и торжественно ржали.

Ворочаясь с боку на бок, Иисус пытался изгнать из воспаленного воображения дьявольский хохот и вызвать в памяти успокоительные картины своей далекой прошлой жизни. С трудом ему удалось это. Он услышал крики галок, мелодичный перезвон колоколов, увидел белую сельскую церковь и крестьян, поднимающихся на паперть. Это были бедно одетые прихожане, но они с радостными, духовно просветленными лицами шли на свидание с Богом. Умиротворенный Иисус наконец заснул и проспал до полудня.

Дневной город произвел на Иисуса не менее гнетущее впечатление. Улицей завладели медленно ползущие полчища разноцветных тараканов — так воспринимались Иисусом электромобили, которые и впрямь смахивали на завывающих насекомых с усиками-антеннами. Старые машины с двигателями внутреннего сгорания попадались редко. Тем не менее ядовитый смог серой пеленой висел над городом. В небе на разных уровнях проносились многочисленные аэрояхты. Они-то и оставляли за собой дымные, падающие вниз реактивные шлейфы.

Иисус поспешил свернуть с шумного Бродвея на другую улицу. С трудом отыскал сравнительно тихий и малолюдный парк. Усевшись на скамейку, стал просматривать свежие газеты. Самое видное место в них, конечно, занимала личность Христа. Наряду со всевозможными предположениями и обычной для США рекламной шумихой попадались корреспонденции, описывающие весьма занятные случаи, до которых Иисус был большой охотник.

С захватывающим интересом, словно детективный роман, Иисус прочитал подробности недавно нашумевшей истории. В газете описывалось, как на пятый день после ухода Бога с Европейского континента служащим Чикагского банка явился… Иисус Христос! В длиннополом хитоне, бесшумно ступая мягкими сандалиями, он со скорбной улыбкой медленно прошествовал мимо остолбеневших полицейских, зашел в зал, где производились расчеты. Двое полицейских, стоявших по бокам раскрытого сейфа, почтительно оцепенели. Затем один из них начал неистово креститься, а второй нелепо козырнул да так и застыл, пожирая глазами высокого гостя. Клерки привстали и со страхом взирали на могущественного посетителя. А тот молча воздел руки вверх и секунды три как бы размышлял: превратить присутствующих в детей или сразу в пепел? Но потом, видимо, пожалел их и, махнув рукой, подошел к сейфу. Взяв оттуда три миллиона долларов, он с рассеянным и печально задумчивым видом удалился. Лишь минут через пятнадцать полицейские опомнились и устроили погоню с новейшими техническими средствами — аэроциклами и летающими телекамерами. Бога-похитителя засекли далеко за городом, когда тот переодевался и смывал грим в собственной машине. “Иисусом” оказался давно разыскиваемый крупный грабитель. В газетах рассказывалось еще о трех подобных случаях. Причем один “Иисус” погиб в перестрелке, предварительно уложив около десятка атакующих полицейских. С тех пор полиция была начеку, ей разрешили первой открывать огонь по всем “Иисусам”.

“Вот и попробуй объявиться здесь, — криво усмехнулся Бог. — Мигом схватят”.

И такая тоска захлестнула Иисуса, такое накатилось чувство одиночества и неприкаянности, что он готов был немедленно сбросить вериги мессии и терновый венец спасителя человечества. Уйти! Затеряться в людском море, поселиться в какой-нибудь маленькой стране вроде Новой Зеландии и жить просто человеком.

Но зовы, таинственные зовы таинственного потустороннего мира слабо, глухо, но все чаще давали о себе знать, словно напоминая о его долге здесь. А здесь, в земном мире, он зашел в тупик. Картина получилась запутанной и неприглядной. Второе пришествие надо как-то спасти, завершить его апофезом.

У Иисуса еще была надежда — адвентисты. Он хорошо знал историю этой религиозной секты, взявшей свое название от латинского слова “адвентус” — пришествие. Возникла она в первой половине девятнадцатого века именно в США. Основатель ее Вильям Миллер, излагая свой “компендиум веры”, заявил: “Я верю, что второе пришествие Христа близко, что Христос в некоторой степени стоит перед дверью…” Нетерпеливые адвентисты по новозаветным писаниям вычислили и точную дату второго пришествия — 21 марта 1843 года. Этому великому событию, которое ожидали миллионы верующих, предшествовали многие божественные знамения, в том числе редкое для США северное сияние. В назначенный день, распевая религиозные гимны, верующие с цветами вышли на улицы. Однако сошествие с неба не состоялось.

Религиозная секта не распалась. Напротив, последователи ее появились в других странах. Год чудесного события не раз откладывался. Иисус гадал: если он объявится, выйдут ли к нему с музыкой и цветами? Разольется ли адвентистское движение мощным потоком по всей планете?

Приученный к неудачам и разочарованиям, Иисус с опаской думал о предстоящей встрече с адвентистами. Но где их найти? Уже второй день Иисус просматривал газеты — то в парках, то у себя в номере. Об адвентистах — ни слова. Помогла случайная встреча в маленьком баре, уютно приткнувшемся под гигантским тополем.

Иисус ел сосиски, аккуратно откусывая по маленькому кусочку. Неподалеку стояла новенькая дорогая машина. Напротив Иисуса сидел за столиком ее хозяин — сорокалетний лысый мужчина с круглой и лоснящейся, как намасленный арбуз, физиономией и шумно ел такие же сосиски. Он налил себе в стакан пенящийся прозрачный напиток и, протягивая Иисусу бутылку с яркой этикеткой, предложил с довольной ухмылкой:

— Попробуйте. Новый напиток самой молодой фирмы. Моей фирмы! Называется напиток “Христовы слезы”.

— “Христовы слезы”? — уголки губ у Бога нервно дернулись. — А не кажется ли вам, что в данный момент это звучит несколько…

— Кощунственно? — догадался мужчина и захохотал так шумно и гулко, что вздрогнувшему Иисусу живо представилась пустая бочка, с грохотом катящаяся по ступенькам лестницы.

— Кощунственно? — повторил мужчина, перестав хохотать. — Нет, мне этого не кажется. В него верят все меньше и меньше.

— Все меньше? Кто же он тогда, по-вашему? — насупившись, спросил Иисус своего соседа.

— Самозванец и дурак! — уверенно ответил тот и снова гулко захохотал.

Никто еще не наносил Богу такого чудовищного оскорбления. Как всегда в подобных случаях, у него непроизвольно запрыгала нижняя губа. Но Иисус пересилил себя и довольно спокойно спросил:

— Как это понимать?

— Раньше я имел два магазина. Конкуренты разорили меня. До тла. Стал искать утешения в религии. Посещал молитвенные дома адвентистов. Да, да! Не смотрите на меня так удивленно. Перед вами бывший адвентист. Сдуру пошел туда. Ха! Ха! Думал, вот он придет и покарает врагов, разоривших меня. И что же? Явился и вместо страшного суда над живыми и мертвыми стал проповедовать всепрощение и духовность. А кому нужна эта духовность? Мне нужны деньги! Я быстро смекнул, что на этом самозванце, на его имени можно здорово нажиться. В давно забытую воду кока-кола добавил кое-какие специи, отшибающие в нос, придумал название с его нашумевшим именем. И вот — успех! “Христовы слезы” пьют во многих странах. Деньги текут рекой. А этот малый с непонятной чудодейственной силой просто дурак. На его месте я полмира положил бы в карман. А он? Проповедует духовное богатство. Богатство! Ха! Ха! Ха! Сам же, как нищий шатается где-то в Испании среди таких же нищих.

— Не все же адвентисты считают, что он самозванец, — хмуро перебил Иисус разошедшегося дельца.

— Все! — махнул тот рукой и захохотал. — Ну не все. Многие. Одни, как я, совсем перестали верить. Другие сбиты с толку и не знают, что делать. Зато третьи молятся с еще большим усердием. Они думают, что приход этого чудака знаменует близкий конец света.

Расстроенный Иисус весь следующий день бесцельно бродил, стараясь укрыться в нешумных парках и садах. Обладая неустойчивой и подвижной, как ртуть, психикой, в целом жизнерадостный, Иисус не мог долго находиться в угнетенном состоянии. А вечером один эпизод его совсем развеселил.

В одном из парков Иисус увидел экзотическую, странную для современного города фигуру — одетого в живописное рубище нищего старика. Тот стоял к Иисусу спиной и, протягивая прохожему помятую шляпу, что-то говорил. Прохожий улыбнулся и бросил в шляпу монету.

Старик повернулся и нетвердой шаркающей походкой приблизился к Иисусу. Старческим, но внятным голосом он произнес на трех языках: английском, русском и французском:

— Подайте Христа ради доллар. Взамен получите билет на фильм “Бог в преисподней”.

Иисус опешил, а потом расхохотался. Это был остроумный рекламный и кассовый трюк все той же кинофабрики. Нищий старик — просто искусно сделанный робот.

Иисус бросил в шляпу кругляш-доллар, который по трубочке-руке скатился в недра робота. Из стариковского рта-щели, прикрытой седыми усами и бородой, выскочил билет и упал в шляпу. Иисус взял его и весело спросил:

— А фильм-то хоть ничего? Стрельба там есть?

Но старик, видимо, был запрограммирован довольно узко. Отвечать на вопросы он не мог. Все же Иисус решил отдать должное находчивости кинодельцов. Поздно вечером он отправился в ночной кинотеатр.

На экране Иисус увидел грохочущий и клокочущий современный американский город, своего рода модернизированный ад, населенный традиционными чертями и ведьмами. Те однако не отставали от века. Рогатые черти носили модные бородки а ля Христос и последнего выпуска немнущиеся брюки. Ведьмы в развевающихся макси-юбках летали на реактивных метлах. Грешники на конвейере поступали в пылающие атомные котлы, и черти, хохоча и приплясывая, подбрасывали туда плутоний.

Экспозиция фильма остроумна, — отметил Иисус. Однако с омерзением он отметил, что зрители живут как бы сообща с нечистой силой. Они радовались успехам чертей и торжествующе ржали над Богом-неудачником.

Иисус не досмотрел фильм и покинул зал. Возвращался он в гостиницу поздно ночью, выбирая самые глухие, мало освещенные улицы. И не заметил, как, перебегая от подъезда к подъезду, его сопровождали четверо подростков. Они решили испытать недавно приобретенное оружие на живой мишени. Раздался треск автоматных очередей. Иисус покачнулся и застонал. Но пули успели лишь слегка повредить кожу. На выручку Иисусу пришло нечто мгновенное, как молния, и надежное, как друг, — своего рода божественный инстинкт самосохранения.

Раны на спине Иисуса моментально зажили, а пули выскочили назад. Они стремительно полетели по обратным траекториям. Автоматы вновь загрохотали, глотая пули. Подростки, разинув рты, смотрели, как оружие антиотдачей вырывалось из рук вперед. Кто-то из них смекнул, в чем дело, и в ужасе закричал:

— Иисус!

Нападавшие, побросав оружие, разбежались.

Иисус в преисподней

(продолжение)

Через день, рано утром, когда Иисус собирался уходить, в дверь номера осторожно постучали.

— Открыто! Входите! — разрешил Иисус и увидел невысокого человека, нерешительно протиснувшегося в дверь. Цепким и быстрым взглядом окинув номер, он робко посмотрел на Иисуса и состроил умильную улыбку.

“Скользкий тип”, — отметил Иисус. Однако вежливо предложил:

— Присаживайтесь. Чем могу служить?

Гость присел на краешек сидения и с минуту не мог вымолвить ни слова.

— Вы… Вы Иисус Христос? — наконец выжал он из себя вопрос.

— Предположим, — ответил Бог, догадываясь, что ночное происшествие не могло остаться незамеченным.

— Я Френсис Робсон, — осмелев, заговорил гость. — Мне поручено начать с вами переговоры.

— Вы кто? — напрямик спросил Иисус. — Полицейский?

— Ну зачем же так, — гость изобразил на своем маленьком подвижном лице обиду. — Я государственный чиновник. Правда, о моей миссии президент США ничего не знает. О результатах ему будет доложено позже.

— Чем могу служить? — сухо повторил Иисус, сомневаясь в правдивости слов посетителя.

— А вы… Если предложения покажутся не совсем приемлемыми, вы ничего со мной не сделаете? Ну, например, превращение в пепел и все такое.

— Нет, этим не занимаюсь.

— Лично я не уверен, что вам подойдет первое предложение. Дело в том, что мы имеем подземную секретную лабораторию. С помощью самых совершенных приборов сможем исследовать ваши чудеса с тем…

— С тем, чтобы их взять на вооружение? — Иисус с отвращением взглянул на гостя. Нахмурив брови и немного помолчав, он продолжал с кривой усмешкой: — К тому же мои чудеса, как показали недавние пиратские исследования ученых, не поддаются материалистическому толкованию. Или вы тоже считаете, что я мутант или что-нибудь в этом роде?

— Нет! Нет! Для меня вы всемогущий и всеблагой Бог. Я верую! Верую!

По святошески подобострастному лицу гостя Иисус понял, что тот, может быть, не врет. Однако не велика честь, подумал он, приобрести такого сторонника.

— Ваше второе предложение, — торопил Иисус. — Только поживее.

— Вы можете сделать так, чтобы пушки не стреляли и ракеты с ядерными боеголовками не взлетали?

— Могу. И я сделаю это, если понадобится.

— Вот и прекрасно! В случае вооруженного конфликта мы можем рассчитывать, что пушки и ракеты противника будут заблокированы.

— Вот оно что! Избиение безоружных? Вы хотите, чтобы молчали только пушки противника? Не выйдет!

В груди Иисуса нарастало доселе ему незнакомое, тяжелое и неприятное чувство — гнев. Он попытался подавить его — ничего не получилось. Наконец Иисус тихо, но властно произнес:

— Вон отсюда!

— Что вы сказали? — Гость непонимающе заморгал глазами.

— Вон! — громче повторил Иисус и поднял руку, чтобы указать на дверь.

Неизвестно, что подумал гость, когда увидел поднятую руку — знакомый жест Бога, за которым обычно следовали чудеса. В неописуемом ужасе он вскочил и проворно юркнул в дверь. Такая поспешность Иисуса сначала озадачила, но потом он все понял и рассмеялся.

Иисус не сомневался в том, что и дальше последуют не менее глупые попытки склонить его на свою сторону.

Однако той нелепости, какую проделали ночью, он никак не мог предположить. Ночью ему снилось, что его, принесшего огонь духовности, приковывают к скале, как Прометея. Проснулся от боли в запястьях и увидел, что руки и в самом деле закованы. От стальных наручников цепи тянулись к двум стоявшим по бокам роботам. Это были не хрупкие биопластиковые роботы, как, например, встреченный им в парке старик, а дорогостоящие сухопутные дредноуты, несокрушимые бронированные чудовища, способные остановить и перевернуть танк.

Комната ярко освещена. Иисус взглянул на стены и ничего не заметил, хотя уверен был, что где-то вмонтирована подслушивающая и подсматривающая микроаппаратура.

— Чем могу служить? — с изысканной вежливостью спросил он.

Туповатые роботы не были способны уловить иронию, прозвучавшую в голосе плененного ими Бога. Один из них сверкнул красным предупреждающим огнем и четко скомандовал:

— Не поднимайте шума и следуйте за нами.

— Куда? — насмешливо спросил Бог. — В секретную лабораторию?

Ничего не ответив, роботы грубо дернули цепь. От неожиданности и боли Иисус слегка вскрикнул. Его инстинкт самосохранения сработал молниеносно. Наручники разомкнулись и, звякнув, упали на пол.

“Пусть подсматривают”, — посмеивался Иисус, еще раз окидывая взглядом стены. Он поднял руки вверх, и комната наполнилась грохотом — роботы рассыпались на отдельные детали. Совершенно новенькие, будто только что сошедшие с конвейера.

Одеваясь, Иисус посматривал на валявшиеся в беспорядке бронеплиты, полупроводники, цилиндрики и думал о том, что неплохо бы превратить чудовищ в никуда не годную рухлядь. Но хватит ли сил забросить их хотя бы на двадцать лет вперед?

Сил на три недели, когда он разрушил стену часовни, хватило с избытком. Сейчас Иисус решил еще раз испытать свою власть над таинственной областью — над будущим, предвидеть которое не дано даже Богу.

Он встал и поднял руки, вызывая роботов в настоящий момент. В комнате образовалось два потрескивающих искрами вихря — это детали, вертясь, вставали на свои прежние места. Секунду спустя перед Иисусом возникли роботы. Растопырив когтистые лапы, они неустрашимо двинулись к Богу.

Иисус еще раз взмахнул руками и вскоре начал чихать и кашлять. Когда пыль, наполнившая комнату, исчезла, осела, он оглянулся. Не было ни роботов, ни деталей.

Не было даже коричневой ржавчины, в которую должны были превратиться детали через сотню лет. На полу лежал слой какого-то серого праха, неприятно похрустывающего под ногами.

“Тут уж пахнет не сотней лет, — подумал Иисус, несколько ошеломленный своими возможностями, — Так истлеть роботы могли лишь через тысячелетие”.

Бог бросил взгляд на подсматривающие стены и вышел. Он знал: дельцы из Пентагона, сняв на пленку последнее чудо, сохранят его в тайне от общественности. Они попытаются разгадать его и приспособить к военным нуждам. Тщетные попытки!

На улице, у самого подъезда, стояла машина. Двое молодых людей, ни на кого не обращая внимания, возились у раскрытого багажника. Иисус взял подоспевшее такси и в смотровое зеркало заметил: молодые люди, захлопнув багажник, сели в свою машину и поехали в ту же сторону. Бог усмехнулся: сыщики!

Завтракал он в одном из полюбившихся ему парков. На скамейках сидели несколько человек и внимательно читали утренние газеты. Кто-то из них наблюдал за ним. Меняя такси, Бог долго колесил по улицам и все время осматривался: нет ли слежки. Как будто все в порядке. Однако твердой уверенности не было, так как Иисус не мог знать всех профессиональных уловок агентов ЦРУ.

Вечером Иисус перебрался в Чикаго. Зашел в первый попавшийся ночной ресторан. Устроившись в углу, он посматривал на автоматизированную кассу, вделанную в нишу стены и похожую на пульт управления космического корабля: так много здесь разноцветных кнопок, каких-то приборов и видеофонов. За пультом красовалась сияющая физиономия хозяина ресторана. Она казалась знакомой. Однако Иисус никак не мог припомнить, где он видел этого крупного жизнерадостного человека.

Когда посетителей, а большинство из них, видимо, были завсегдатаи, набралось почти полный зал, хозяин нажал одну из кнопок. Из стены по краям ниши выступили две большие, в полтора человеческих роста цветные фотографии. На левой можно было видеть хозяина ресторана с унылым выражением лица и без обеих ног. Внизу подпись: “До исцеления”. На правой хозяин стоял на обеих ногах во весь свой недюжинный рост и, ухмыляясь, показывал пальцем вниз, где кокетливо искрились буквы: “После чудесного исцеления”.

Иисус вспомнил Гамбургский госпиталь и широколицего здоровяка, которому он вернул ноги, потерянные в автомобильной катастрофе. Предприимчивый немец решил воспользоваться популярностью человека, отмеченного божественной благодатью, разбогатеть за океаном. В этом он, очевидно, преуспел. Ресторан его отличался великолепием и роскошью. Особенно поражал огромный куполообразный потолок. Искусное освещение создавало иллюзию бесконечного голубого неба, в котором летали белоснежные ангелы и взмахами своих крыльев озонировали и вентилировали воздух.

“Браво, земляк”, — с легкой иронией одобрил Иисус, неравнодушный к остроумной выдумке. Немного повеселев, он стал присматриваться к публике. Здесь были в основном люди довольно обеспеченные: мелкие предприниматели, высокооплачиваемые служащие, богемная молодежь. Посетители много пили, а наркотики употребляли почти в открытую. До Иисуса доносились обрывки разговоров, и в душу его вновь начала заползать тоска. Стандартные и безликие фразы, которыми лениво обменивались мужчины и женщины, выявляли глубокий внутренний вакуум и равнодушие друг к другу. И привело их сюда чувство пустоты и стадности — этот противовес некоммуникабельности.

“А я — то хотел вернуть им интеллектуальные тревоги и чистые, идеальцые радости, — с сарказмом размышлял Иисус. — Этих нравственных мертвецов не воскресит никакое чудо. Они способны только опошлять Христа и создавать вокруг его чудес ореол рекламной сенсации”.

С потолка, с этих ангельских голубых высот полились тихие, нежные аккорды. Иисус вздохнул и откинулся на спинку кресла, ожидая услышать небесную музыку — что-нибудь из Баха или Шопена. Но через секунду он вздрогнул и съежился, как от удара. Сверху обрушилась джазовая истерика: раздирающий уши грохот, поросячий визг, скрежет металла и беспрерывные обезьяньи вопли. Симфония ужаса и душевного распада.

Люди выбегали на середину зала и начинали извиваться и топтаться в потном блудливом плясе.

Подавляя тошноту, Иисус припоминал, что где-то уже видел нечто похожее. Ах, да! Шабаш ведьм в фильме “Бог в преисподней”. Но, кажется, не только в фильме. Когда Иисус учился в университете, ему приходилось наблюдать в микроскоп хаотическое движение и судороги амеб, инфузорий и прочих простейших микроорганизмов. То же самое — здесь…

“Протоплазма, лишенная разума, — Иисус зябко передернул плечами. — Буйство сытой и бездуховной протоплазмы. Так что же такое человек? — вопрошал он себя, глядя на извивающихся людей. — Дергающаяся амеба? Или дух, равновеликий космосу?”

Иисус закрыл глаза и, стараясь забыть окружающее, отдался размышлениям — занятию, всегда для него сладостному. В своем воображении он увидел пещеру с низким закопченным сводом и первобытного человека, сидящего у костра. С волнением уставился этот волосатый Прометей на огонь, на только что похищенный им у неизвестности обжигающий клочок таинственной стихии. В его голове с крепким, как грецкий орех, черепом и еще не развитым мозгом молниями метались вопрошающие мысли о неразгаданном мире. Боже мой! — вздыхал Иисус. — Как все это было прекрасно!.. Вспоминались слова Гегеля: самый последовательный физик — это животное. “Верно, — согласился Иисус, — человек в противоположность животному — существо по природе своей трансцендентное и метафизическое. Едва он встал с четверенек и взглянул вверх, как пробуждающийся дух его начал рваться за пределы осязаемого физического мира. Он начал думать! Думать о причинах громов и молний, о движении небесных сфер, о тайне всего сущего, о Боге… За маленьким лбом с развитыми надбровными дугами копилась тогда великая духовная энергия, породившая Платона и Ньютона, Шекспира и Достоевского. И это было только началом, только началом… Неужели сейчас дух человеческий, не успев расцвести, отцветет и угаснет в сумерках сытости?”

Иисус открыл глаза и увидел иную, насыщенную электронной техникой пещеру с высоким голубым сводом и летающими ангелами. Разница между двумя пещерами — исходной и конечной — огромная. Но люди! Нравственно они вновь встали на четвереньки.

Это конец! Иисуса охватило отчаяние, граничащее с ужасом. Да, это конец! Спираль разума круто и необратимо повернула вниз — туда, в глубины миллионолетий, где червеобразная протоплазма копошилась в сумеречных водах палеозойского океана, в тепловатом иле. Круг замыкается, дух человеческий гаснет. Люди без мысли погружаются в уюты технической цивилизации, в этот своего рода первобытный электронный ил…

Страшные, апокалипсические мысли — видения Иисуса были прерваны самым неожиданным и пошлым образом: к нему на колени села полуголая, вспотевшая от пляски девица.

— Красавчик! — защебетала она. — Почему один? О чем задумался? Думать вредно.

Брезгливо отворачивая нос от пьяной девицы, Иисус старался вежливо избавиться от нее.

— Уйди, — проговорил он. — Блудница…

— О! — захохотала девица. — Какое слово! Прямо Евангелие.

Она внимательно вгляделась в него и весело воскликнула:

— Смотрите! Как он похож на Иисуса Христа!

Опасаясь, что его узнают в этом вертепе, Иисус в сердцах обозвал девицу ведьмой, решительно оттолкнул ее и бросился к выходу. Сзади услышал удивленный возглас девицы:

— Иисусик, постой! Куда же ты?

Выскочив на улицу, Иисус оглянулся. И только сейчас заметил над рестораном крупные неоновые буквы, горящие багрово дьявольским огнем. Бог даже зашатался от неслыханного надругательства и кощунства: этот вертеп, этот нравственный ад, где бездуховность праздновала свое торжество, назывался — “Христос воскрес”.

Бежать! Немедленно уходить отсюда! Но куда? В Западной Европе немногим лучше.

С чувством крушения всех надежд Иисус долго бродил по городу. Неожиданно очутился на безлюдном мосту. Свесившись через перила, увидел глубоко внизу тускло поблескивающую маслянистую воду. Именно отсюда бросались вниз головой отчаявшиеся люди — наркоманы, банкроты. А он кто? Бог-неудачник, обанкротившийся рыцарь духовности. Но у него нет даже вот этого последнего человеческого прибежища — возможности покончить с собой. Он бессмертен. Его словно кто-то оберегает для высокой миссии. А миссия не удалась… И еще ему не давали покоя мысли, взволновавшие в ресторане, их связь с фильмом “Бог в преисподней”. К фильму он отнесся, видимо, слишком легко и пренебрежительно.

Походив еще немного по улицам, Иисус окончательно привел свои расстроенные чувства в порядок и зашел в кинотеатр. Не без удовольствия следил он за бурно развивающимся сюжетом. Однако сейчас Иисус видел в фильме гораздо большее, чем раньше. Хотя действующими лицами выступали Бог, черти и сам правитель преисподней — Сатана, фильм был насквозь материалистическим. Иисус видел в нем блестящее гротескное воплощение действительности. Он начал проникать в скрытый смысл фильма, понимать его основной конфликт — конфликт всемогущего добра с непобедимой земной пошлостью и злом. Когда на объемном экране увидел превосходно сделанную сцену вальпургиевой ночи нечистой силы и вспомнил почти такую же сатанинскую пляску в ресторане, он даже мысленно воскликнул: “Браво!”

Особенно эффектны и полны смысла финальные сцены, когда всеблагой, духовно озаренный Бог, потерпев поражение, со страдальческой улыбкой покидает преисподнюю. Изгнание с Земли духовного начала и добра — так надо понимать эти сцены, имеющие центральное значение в философской структуре фильма. После ухода Бога над преисподней еще с минуту сияло, как последняя надежда, лазурное небо. Но вот и оно начало словно опускаться, тяжело и свинцово давить. На небо наползали зловещие багровые и черные тона, что воспринималось как неумолимо надвигающийся на человечество мрак бездуховности и нравственной смерти.

“Страшноватая концовка”, — поеживался Иисус, покидая зал.

Остаток ночи и весь следующий день Иисус находился в странном настроении — одновременно приподнятом и печальном. Днем он устроился в почти безлюдном парке. То перелистывал свежие газеты, то, отложив их в сторону, с радостным волнением вспоминал отдельные эпизоды фильма, чувствуя, что приобщился к чему-то высокому и прекрасному. Иисус начал считать фильм одним из вершинных достижений философски насыщенного, смыслового искусства, сравнимым разве лишь с “Фаустом” Гете.

Несколько увлекающийся Иисус, конечно, преувеличивал, хотя не очень сильно. Прогрессивные журналисты, как заметил он, также уловили глубинную сущность фильма и высоко оценили ее.

С пессимистической концовкой фильма Иисус не был согласен. Даже эта страна не совсем безнадежна, если в ней есть такие люди, как создатели фильма, испытывающие духовные тревоги и нравственные страдания.

Приключения в заокеанской стране и фильм на многое открыли Иисусу глаза. Он вспомнил основные вехи своего взросления: Саврасов (об ученых Иисус думал сейчас почти без антипатии), Луиджи Мелини, фильм — и понял, что его миссия в сущности глубоко бессмысленна и смешна. Человечество и без него справится со своими тревогами и заботами. Он лишь сбил с толку людей, особенно верующих, да и сам запутался. Нелепую историю со вторым пришествием надо как-то достойно закончить.

Но как? Согласиться с учеными, что он… феномен? Но это же нелепо! Иисус уверен в двойственности, почти противоречивости своей сущности. Он — человек, созданный из материи, ему отмерен лишь один миг из вечности. И в то же время он — сама вечность. Он — Бог.

Иисус чувствовал, что в его раздумья о Боге вкрадывалось что-то новое. В художественно образном мышлении Иисуса под Богом все чаще рисовалась не прежняя мистическая, потусторонняя сущность, а сама природа, как единственная причина самой себя, как нечто похожее на безграничную и вечную субстанцию Спинозы. Но пантеистические и даже материалистические прозрения были весьма смутными и кратковременными. Многого Иисус не понимал.

Но он ясно понимал и остро предчувствовал то, что наполняло душу печалью: его земное вещественное подходит к концу. Как, каким образом осуществится переход в иной мир, он не знал.

Голгофа

А сейчас Иисус сидит в недоступном для смертных убежище — глубокой горной впадине в ожидании манящего и жутковатого перехода. Иногда подходил к пенистому потоку. Шум и грохот скачущей по камням воды немного отвлекал от тревожных дум. Потом возвращался на прежнее место, садился на камень перед кострищем и бесцельно шевелил палкой давно потухшие угли.

Все чаще стала подкрадываться юркая и скользкая мысль: с божественной трансценденцией, видимо, что-то далеко не так. Но она же есть! — восклицал Иисус. Именно сейчас зовы ее, ранее невнятные и смутные, становились все более четкими и настойчивыми. Однако у Иисуса почему-то не возникало желания заглянуть за черную завесу. Там, чувствовал он, таится для него как для Бога какая-то опасность.

Вечером, в сгустившейся тьме, у Иисуса уже не хватало сил бороться с наваждением, с таинственной властной силой. Более того, его охватило вдруг жгучее любопытство, неодолимое желание хоть краем глаза заглянуть в тот мир, откуда он пришел.

И настал момент — желанный и пугающий. Окружающий мир земной померк, он просто для Иисуса перестал существовать. Его обступила густая тьма — небытие. В тот же миг будто разряд молнии выхватил из черных глубин небытия какую-то ослепительную картину. Что это? Божественная трансценденция? Иисус не успел ничего разобрать, ибо картина тотчас погасла, как в тот раз в чикагской гостинице.

Неудача… Зов потустороннего, заманчиво таинственного мира снова оказался бесплодным.

Но нет! Снова разряд молнии, завеса внезапно разорвалась, и перед Иисусом распахнулся сверкающий неземной мир… Божественная трансценденция!

Иисус засомневался: она ли это? Слишком непохожа открывшаяся картина на потусторонний, идеальный бесплотный мир. Слишком все здесь конкретно и вещественно! Вскоре Иисус забыл и о своих сомнениях, и о божественной трансценденции — настолько он был ошеломлен, буквально захвачен и потрясен проносившимся внизу зрелищем.

Чем-то давно забытым и родным повеяло на Иисуса, когда увидел под собой изумительно благоустроенную и в то же время как будто нетронутую, первозданную планету. Как герой сказки, он парил над зелеными лугами, хрустально чистыми озерами и шумящими лесами. Видел внизу города, точно сотканные фантазией сновидения — светящиеся и многоцветные, как радуга, ювелирно отчеканенные из гранита и мрамора. Вот один город, как пушинка одуванчика, подхваченная ветром, сорвался с места и переплыл в другой климатический пояс планеты. Горожане, видимо, пожелали переменить природную обстановку.

Но не города, скачущие по зеленой планете наподобие кузнечиков поразили Иисуса. Его поразили люди. Внешне неотличимые от землян, они властвовали над законами природы, как Боги, как сам Иисус. Они свободно ходили по водам, летали по воздуху, а потом, сбросив бремя невесомости, упругим шагом хорошо натренированных ног шагали по земле. Все они, кроме детей, могли творить чудеса, делать с окружающим миром все, что пожелают.

Иисус, как невидимый соглядатай, поднимался все выше и скоро поравнялся с летающей круглой платформой. Взглянул на нее сверху и сразу понял, что это парящая в воздухе зеленая лужайка. На ней ребятишки играли в игру, похожую на футбол. Внезапно из самых затаенных уголков его души всплыло воспоминание, от которого у Иисуса чуть не брызнули слезы и защемило в груди. Он сам, Иисус, когда-то был мальчуганом, гоняющим мяч на травянистой зеленой лужайке! Рой смутных видений и воспоминаний, теряющихся в далеком золоте детства, всколыхнул глубины его существа. Он жил когда-то здесь! И жизнь его была исполнена счастья и великого смысла. Он твердым и упругим шагом ходил по водам, затем вот так же плавал по воздуху и дружески улыбался звездам… Ибо все они и их планеты были доступны ему!

Ветер продолжал насвистывать в ушах свою простенькую песенку полетов и странствий. И вновь раскрывались внизу озаренные поющие дали. Но вот Иисус круто взмыл вверх. Там, над облаками, висело нечто похожее на гигантский мыльный пузырь. К этому нечто подлетал Иисус и скоро вблизи увидел исполинскую сиреневую сферу. “Лаборатория космических связей”, — почему-то всплыло в сознании. На самом верху сферы шевелились щупальца и вращались решетчатые антенны — глаза и уши лаборатории.

Иисус подлетел, а затем словно просочился сквозь сиреневые мерцающие стенки и очутился в лаборатории. Появилось странное ощущение: он был и не был здесь, чувствовал себя бесплотным духом, втиснутым в плоскость туманного обруча. Десятки таких же обручей (вероятно, экранов, отметил Иисус) неподвижно и без видимых подпорок висели над полом. Перед ними — сидения и выступающие из пола полукруглые, в виде подковы, пульты. Тоже однако необычные пульты, сделанные не из вещества, а будто из струистого света.

В лаборатории, просачиваясь сквозь мерцающие стенки, стали появляться люди. Иначе их не назовешь — настолько разумные обитатели планеты похожи на землян. На миг кольнула мысль: он сам когда-то был таким же сотрудником лаборатории. Воспоминание об этом, как слабая искорка, затеплилось и потухло.

Сотрудники уселись перед своими экранами и пультами. Все однако смотрели не на экраны, а на середину зала, где расположился самый старший по положению и ученому званию. Да и по возрасту: Иисус видел на его добродушном лице глубокие морщинки и серебряные пряди в волосах. Перед экраном, в котором бесплотной тенью томился Иисус, сидел чем-то недовольный молодой ученый. Иисус совсем близко видел его серьезный и строгий профиль.

Говорили на каком-то знакомом, но давно забытом языке. Сначала Иисус не разбирал ни слова. Затем знание языка, как изображение на фотобумаге, проявлялось все более отчетливо, словно выплывало из глубин подсознания. Вскоре стал понимать отдельные слова, потом обрывки фраз.

— …Пропал, — услышал Иисус голос старшего ученого. Его седые брови хмурились. — Наш лучший разведчик… цивилизаций… далеких… Пропал бесследно.

— Не совсем бесследно, — с достоинством возразил тот самый молодой ученый с четким и строгим профилем, который сидел около экрана Иисуса. Кивнув головой в сторону пульта, добавил: — Мой космоуниверсал беспрерывно нащупывает.

— А результаты?

— Говорить пока рано. Анализаторы показывают, — снова кивок в сторону пульта, — что это нащупывание наш разведчик воспринимает пока как воспоминания своих предшествующих почти тысячелетней давности существований, которых у него фактически не было.

— То есть? — заинтересовался старший. Седые брови его удивленно поползли вверх, а на губах затеплилась улыбка. — Вы внесли в опыт что-то новое? Тогда расскажите обо всем по порядку. Среди нас есть новички.

— Как вы знаете, — спокойно, несколько поучительным тоном начал молодой ученый. Иисус так и впился в его строгий профиль, стараясь не проронить ни слова. — Как вы знаете, мы нашли планету, сходную с нашей. Что самое удивительное и ценное, ее населяют разумные обитатели, очень похожие на нас морфологически. Может быть, и по структуре психики и мышления. Чтобы выяснить структуру, а также уровень цивилизации и духовной культуры, лучше всего иметь у себя в лаборатории сапиенса той планеты с его информацией, накопленной при жизни, с его родовой памятью. Похитить сапиенса мы не можем. К тому же это просто неэтично. Тогда сотрудник нашей лаборатории Дайр согласился на сложный психологический опыт. Он как бы отказался от самого себя, от своего “я”. Сначала все шло обычным путем. Дайр, как и все мы при межзвездных скачках, перешел из вещественного состояния в энергетическое — в космический зонд, который почти мгновенно перескочил на исследуемую планету. Теперь расскажу, как выглядел бы эксперимент по первоначальной программе. Зонд овеществился бы в нашего сотрудника, ничем не отличавшегося от аборигена планеты. Наш разведчик, вначале грудной ребенок, рос бы как обычный сапиенс и впитывал в себя впечатления бытия, ценную для нас информацию. Уровень цивилизации, ее готовность к космическому общению определяется не столько научно-техническим потенциалом, сколько социальным и нравственным обликом сапиенсов.

— Общеизвестная истина, — вмешался один из присутствующих. — Что же нового внесли в опыт? Приступайте к сути.

— Перейдем к сути, — ученый со строгим профилем смутился, но затем продолжал с прежним достоинством и уверенностью: — Наша первоначальная программа имела изъян. Дайр, отказавшийся от своего “я” и росший там с грудного возраста, психологически представлял бы собой чистую страницу, абсолютно пустую структуру. Иначе говоря, космический зонд, сразу воплотившийся в нашего человека, и, следовательно, в сапиенса той планеты, не имел бы родовой, исторической памяти в своем подсознании. Поэтому воплощение в сапиенса было бы не адекватным.

— Резонно, — одобрил старший. — И что вы решили?

— С помощью инверсатора времени, — молодой ученый показал на огромный цилиндр в глубине лаборатории, — решил как бы протащить зонд перед его овеществлением через тысячелетие, через психику сапиенсов разных стран и поколений. Зонд, этот неосязаемый сгусток, словно соучаствовал в их жизни. Это и были фазы насыщения глубин психики родовой памятью предков. Зонд овеществился, то есть родился там с унаследованным подсознанием, как и полагается полноценному аборигену планеты. Наш разведчик должен чувствовать себя сыном того мира, а не странным чужаком, непонятным пришельцем. К тому же нам интересно знать историю планеты через живое восприятие ее участников…

“Голгофа… — мысли, обрушившиеся лавиной, путались в голове Иисуса. — Вот она, Голгофа… Рационалистическое распятие”.

Сознание Иисуса временами заволакивало туманом. Весь дальнейший разговор в лаборатории он понимал с трудом.

— А не унес ли зонд частицу прежнего Дайра… в глубинах психики?

— Неизбежно… Но в далеких глубинах. Это не должно помешать…

— А он полностью вышел из-под нашего контроля?

— К сожалению… Адекватное воплощение предполагает некоторую свободу воли. Мы немного отпустили… на время, а он высвободился полностью… Связь утеряна.

— Стало быть, он может не вернуться?

— Трудно сказать… Сейчас по летосчислению той планеты ему тридцать с лишним лет. Для нашего опыта вполне достаточно… Но вернется ли? Луч связи все время меняет амплитуду, продолжает нащупывать.

— Постойте! — встревоженно воскликнул кто-то. — Если вышел из-под контроля, то полностью высвободилась способность Дайра воздействовать на пространственно-временную метрику! И вообще на окружающий мир! А не натворит ли он там бед?

— Исключено полностью… Только на благо другим сапиенсам… Дайр унес не только наше могущество, но и ограничение…

— Постойте! — Иисус услышал все тот же встревоженный голос. — Выход из-под контроля может сопровождаться отклонениями, даже расстройствами психики.

— К сожалению… — молодой ученый с четким профилем, сидевший вблизи Иисуса, нахмурился. — К сожалению, так оно и случилось. Наш разведчик ведет себя сейчас несколько странно, не как рядовой абориген той планеты.

— То есть? — добродушно улыбнулся старший, догадываясь, видимо, какой будет ответ.

И молодой ученый, перед которым Иисус чувствовал сейчас в чем-то виноватым, смущенно заговорил:

— Видите ли… По условиям опыта зонд воплотился в рядового, среднестатистического сапиенса… Со всеми достоинствами и недостатками. Наш сапиенс-разведчик неглуп и добр, но заносчив и тщеславен невероятно… Повторяю: луч связи нарушен, и мы не можем корректировать поведение, удерживать от эксцессов.

— Ближе к делу, — старший снова улыбнулся. — Говорите. Тут вашей вины нет.

— Видите ли… Унаследованная от нас способность воздействовать на мир, управлять временем и пространством… А также тайна происхождения… Все это, видимо, натолкнуло сапиенса на мысль, что он вовсе не рядовой, не такой, как все, что он всемогущий творец сущего.

— То есть Бог! — рассмеялся старший. — Так я и знал. Разумные обитатели планеты, вероятно, еще не все вышли из стадии религиозного сознания.

“Голгофа, мое распятие…” — голова Иисуса полнилась гулом, мысли путались.

— К тому же, — подсказал кто-то из сидящих в лаборатории, — аборигены планеты обладают не очень устойчивой психикой. Они слишком эмоциональны.

— Да, эмоциональность тоже сыграла роль, — согласился молодой ученый. — Наш зонд, этот клубок высокоорганизованной, но мертвой структуры воплотился в живой организм. Совершил как бы прыжок из небытия. Получив неожиданный дар — жизнь, не имеющую корней в органической истории планеты, наш сапиенс от радости бытия ошалел…

Словечко “ошалел” подействовало на Иисуса как удар. Верно, отметил он, грубовато, но верно…

Иисус чувствовал, что сознание его, оглушенное увиденным и услышанным, начинает погружаться в какую-то мглу. Призрачное пребывание Иисуса в том, “потустороннем” мире будто таяло, его тень на экране рассасывалась…

В это время старший случайно взглянул на экран, и седые брови его подскочили вверх.

— Я вижу на экране позитронную вибрацию. Уж не нащупал ли универсал, — старший добродушно усмехнулся. — Не отыскал ли он нашего ускользнувшего из-под контроля Бога?

Молодой ученый живо повернулся лицом к экрану и воскликнул:

— Так это же сеанс связи! Связь!.. Пока зыбкая. Он слышит и видит нас… Он понимает!

На этом все оборвалось. Черная завеса упала, скрыв “потусторонний” мир. Иисус потерял сознание.

Очнулся глубокой ночью. Страшно оставаться в непроницаемой тьме, напоминающей черное небытие, из которого он якобы возник. Иисус разжег костер и просидел перед ним до рассвета.

О многом передумал Иисус за ночь. В его волосы вплелись первые серебряные нити. Нелегко было расставаться с ослепительной идеей Бога. В конце концов он расстался с ней без особого сожаления. Бог стал атеистом.

“Так вот она, Голгофа, рационалистическое распятие, — с каким-то мстительным наслаждением думал Иисус. — Так мне и надо. Зарвавшийся мальчишка, ошалевший от радости земного бытия и всемогущества”.

Дальше его ждали еще более горькие муки — своего рода нравственная Голгофа. Сейчас, когда Иисус все знал и когда восстановился луч связи, он способен вернуться. Стоило лишь мысленно пожелать. Но нет, просто так уйти в свою “божественную трансценденцию” Иисус уже не мог. Это походило бы на трусливое бегство нашкодившего школьника. Он, инопланетный пришелец, вжился в земного человека, стал сыном Земли. Он любил Землю как свою родину и сейчас чувствовал тяжкую ношу моральной ответственности перед человечеством за все, что он натворил. “Заварил кашу”, — с едкой горечью вспомнил Иисус слова Саврасова. Метко сказано. Всю эту нелепую историю со вторым пришествием надо как-то достойно и вразумительно завершить.

Но как? Лучше всего вновь явиться народу, сбросив шутовское обличие Бога. Явиться, так сказать, с повинной. Пророчество Саврасова, быть может чисто случайное, сбывалось. Но прийти надо сначала к одному человеку.

Тяжко, невыносимо стыдно было это сделать. Весь день Иисус боролся с собой. Он то сидел у костра, пошевеливая угли, то стоял у шумящего горного потока. Покоя нигде не находил.

Уход на рассвете

Поздним осенним вечером, когда на улицах Москвы гулял пронизывающий северный ветер с первыми хлопьями снега, в квартире Саврасова зазвенел звонок. Жена Саврасова открыла дверь и отступила назад. Перед ней стоял, зябко кутаясь во что-то похожее на синий плащ, странный человек, обутый в сандалии на босую ногу. Опомнившись, она крикнула в полуотворенную дверь, из которой лился в прихожую зеленый свет:

— Толя! Это, кажется, к тебе.

В прихожую вышел Саврасов и, по-видимому, не очень удивился.

— Рад. Очень рад, дорогой товарищ, — приветливо улыбнулся он и осторожно спросил: — Бог?

И без того подавленный, гость при слове “Бог” поморщился и поник.

“Нет, тут не шутовская трагедия непризнанного мессии”, — с сочувствием и надеждой на взаимопонимание подумал Саврасов.

— Извините, дорогой, за непродуманное обращение, — виновато сказал он и участливо спросил: — Трудно?

— Да, — прошептал Иисус. — Стыдно…

— А чего стыдитесь? Того, что прошлись Богом по грешной Земле?

Иисус понуро кивнул головой.

— Боже мой! — весело воскликнул Саврасов. — Да тут и стыдиться нечего. Если вдуматься, то были вы в общем довольно правильным Богом.

Гость с благодарностью взглянул на хозяина.

— То же самое, но иными словами сказал мне Луиджи Мелини, — гость скупо улыбнулся. — Он сказал, что я безбожник.

— И он прав. Что же мы стоим? Проходите и будьте как дома. Думаю, надоело скитаться.

В рабочем кабинете Саврасова Иисус осмотрелся, и настроение его поднялось. Вид полок, до отказа набитых книгами, как и природные ландшафты, всегда производил на него отрадное впечатление.

Саврасов выдвинул на середину кабинета журнальный столик и поставил перед ним два стула.

— Садись. Извини, что обращаюсь на “ты”. Но мы вроде давно знакомы. Нам есть о чем поговорить.

— Надо сначала сменить балаганный наряд, — с кривой усмешкой возразил гость. — Я пришел в нем, чтобы меня здесь узнали.

— Ничего нет проще. Пожалуй, любой мой костюм подойдет.

Но гость открыл свой голубой саквояж и сказал:

— У меня здесь есть костюм и все необходимое, кроме ножниц, чтобы срезать бороду, и хорошей электробритвы. Конечно, переодеться, побриться я мог бы мгновенно, с помощью пространственно-временных перестановок. Но так приятно все делать самому, усилиями мышц. Где у вас туалетная комната?

Пока гость брился, принимал ванну и переодевался, Саврасов с усмешкой размышлял: пьет бог или нет? Решив, что для такой встречи не грешно пропустить по рюмке, он поставил на столик бутылку коньяка и закуску.

Появился гость. В новом, хоть и несколько старомодном костюме цвета морской волны, без бороды и гладко выбритый, он был почти неузнаваем.

Глянув в зеркало, гость остался доволен.

— Сейчас я хоть на человека похож.

— На человека? А как же с Богом? — попробовал пошутить хозяин.

Гость нахмурился.

— А ну его… к черту!

— Как так? — не удержался от улыбки Саврасов.

— Не напоминай мне о нем! — рассердился гость. — Не могу слышать о боге, черт бы его побрал! Сбил он меня с толку. И не Иисус я вовсе, а Гюнтер Шмидт. Гюнтер! Так и зови.

— Тогда за встречу, Гюнтер, — извиняющимся тоном произнес хозяин и поднял рюмку.

Гость охотно выпил одну рюмку и набросился на закуски. Он был голоден с утра.

Завязалась беседа. Такая непринужденная, как будто после небольшой размолвки встретились старые друзья. Гюнтер признался, что побаивался Саврасова как бог, но как человек всегда чувствовал к нему симпатию.

— Еще мне симпатичен Луиджи Мелини, — вздохнул Гюнтер. — Очень приятный и умный человек. Ты, Луиджи Мелини и создатели памятного мне фильма на многое мне раскрыли глаза.

— Не надо преувеличивать роль интеллектуальных вождей, — отшучивался Саврасов. — Тебе раскрыли глаза не мы, а все люди.

— В том числе и Вилли Менк? — искривил губы Гюнтер.

— А что, — весело возразил Саврасов. — Он-то, пожалуй, сыграл главную роль. Он и ему подобные. Таких людей абстрактной проповедью духовности не прошибешь. Нужна коренная ломка. В общем, ты сам разобрался, когда рыцарем духовности прошелся по нашей Земле.

С остреньким любопытством взглянув на гостя, Саврасов осторожно спросил:

— А сам… Сам ты из какого мира? Из будущего?

— Из потустороннего, из божественного, — усмехнулся Гюнтер и коротко рассказал о видении, посетившем его в горах Центральной Америки.

— Вот как! — немного удивился Саврасов. — Конечно, я догадывался, что ты, так сказать, не от мира сего. Но я предполагал, что ты нечаянно, утратив память, упал в нашу эпоху из будущего, когда все люди станут всесильными богами.

Гюнтер рассказал о неоднократных попытках инопланетян восстановить луч связи, о том, как после сорвавшихся попыток следовали неясные видения о его прежних существованиях.

— Ты, однако, основательно, тысячу лет внедрялся в нашу жизнь. Никто из нас не мог и подумать о таких фазах обогащения, о перевоплощениях.

— Разве не на это намекал, когда говорил, что я мутант?

— Мутант? Какой мутант? Ах, да! Еще на первом симпозиуме… Нет, это я просто так сказал. Надо же было что-то ответить.

— А я — то переживал, — с улыбкой признался Гюнтер.

Он обратил внимание, что хозяин иногда морщился и хватался за левую щеку.

— Зуб? — участливо спросил он.

— Он, проклятый. Все некогда поставить новую пломбу.

— Покажи.

— А что? — улыбнулся Саврасов. — Хочешь сотворить маленькое чудо?

Через минуту он подошел к зеркалу и воскликнул:

— Ты же здоровый зуб вернул! Прежний!

И с любопытством спросил:

— Инверсия?

— Да. Пожалуй, это хороший термин. Локальная инверсия.

— О ней я начал догадываться давно, после того, как ты вернул к жизни студента. Он проучился четыре года, однако после воскресения уверял, что закончил всего три курса. Ты не только вернул его к жизни, но и омолодил на целый год.

— Тогда я хватил лишку. Перестарался.

— Постой! А как ты оказался в Москве? Не шел же пешком по волнам Атлантического океана?

— В горах Центральной Америки я представил себе центр Москвы. Не знаю, как точнее выразиться. Вернее, я просто пожелал очутиться на Красной площади, и мое желание мгновенно исполнилось.

— Похоже также на инверсию, на смещение. Но уже не времени, а пространства. Об этом надо поговорить со специалистами.

— Но я хотел бы… — начал смущенно Гюнтер.

— Понимаю. Ты хотел бы поведать человечеству о себе и о мире, который представляешь?

— Да, запутался я с проклятым богом. Сам же должен и распять его.

— Хорошее желание. Однако сначала проведем серию совещаний среди ученых, в кругу специалистов.

Такая серия совещаний с участием Гюнтера Шмидта растянулась на много дней. Лишь в начале декабря в Москве, в Дискуссионном зале Академии наук, собрались ученые, философы, журналисты почти всех стран мира. В президиуме — Гюнтер Шмидт и ученые — “христологи”: Луи Шарден, Саврасов, выздоровевший Ван Мейлен и другие.

Зал вмещал семьсот человек. Однако он был оборудован по последнему слову техники и имел телесвязь со всеми столицами мира. Люди всей планеты на своих экранах могли наблюдать за первой в истории человечества встречей с представителем иного мира.

Встречу небольшим вступительным словом открыл Луи Шарден. Он еще раз коротко напомнил о загадочных явлениях в истории планеты, которые могут быть гипотетически истолкованы как факты посещения Земли космическими пришельцами. Однако сейчас, сказал он в заключение, мы столкнулись с явлением, которое не допускает гипотетического толкования: перед нами пришелец. С обстоятельным сообщением выступил Саврасов.

— Прошу учесть, — начал он, — что перед нами не совсем официальный пришелец. Его задача — не прямой контакт, а всего лишь предварительное и негласное знакомство. А то, что по сути дела получился контакт, да к тому же весьма необычный, — это издержки чрезвычайно сложного эксперимента, проделанного разумными обитателями далекой планеты. Ее мы пока будем условно называть планетой Дайр.

— Где все-таки эта планета? — послышался в середине зала чей-то голос.

— С большой точностью ответить трудно. Наш гость во время недавнего сеанса связи с лабораторией видел на ее куполе звездную картину. С трудом он восстановил карту. Изучив ее, наши астрономы пришли к выводу, что планета Дайр находится где-то в районе Полярной звезды. Может быть, сама Полярная звезда и является центральным светилом планетной системы. Расстояние, как вы знаете, огромное — пятьсот тысяч световых лет. Для полета с околосветовой скоростью потребовалось бы, с учетом разгона и торможения, около миллиона лет. Но для даирян такой первобытный способ космических путешествий — давно пройденный этап. Сейчас они шагают по звездам почти так же свободно, как мы по Земле. Даиряне, как и наш гость, без видимых технических средств обладают сказочной властью над временем и пространством. Они каждый день совершают чудеса, какие проделывал и наш дорогой пришелец в бытность свою Иисусом.

На губах Саврасова промелькнула улыбка. Добродушный смех прокатился и в зале.

— Нет, это не природное, не врожденное качество, — сказал Саврасов. — Эволюция не может обеспечить такую власть. Даиряне сами делают себя полубогами или даже богами. Конечно, не в мистическом смысле этого слова, — улыбнулся Саврасов, — а в самом что ни на есть природном. Разумные существа на Дайре становятся куда всесильнее выдуманных богов. Достигнув совершеннолетия, каждый из них получает этот невидимый, неосязаемый и бесценный дар от общества. Почему только взрослые? Да потому, что детские шалости со всевластием приводят часто к нежелательным последствиям.

— Как в моем случае, — с усмешкой сказал Гюнтер.

В зале снова послышался смех. Саврасов поднял руку, призывая к тишине, и с улыбкой продолжал:

— Пожалуй, что и так. Да, наш гость сначала истолковал свою неведомую власть над природой наивно и поступал, как дитя. Но это отражает детскость всего человечества, ибо Гюнтер Шмидт — наш, земной, самый обычный человек. Предположим, что даиряне во время настоящих контактов, во время, так сказать, своего второго пришествия снабдят тела людей всемогуществом. Готовы ли вы нравственно к такому божественному подарку? Нет. Об этом говорит отчасти опыт Понтера Шмидта. Многие возомнят себя если не богами, то властелинами мира, диктаторами. Для людей всемогущество пока так же нежелательно, как опасная игрушка в руках ребенка. Людям еще рано быть богами, — усмехнулся Саврасов и, посерьезнев, продолжал: — Вспомните, как люди воспользовались крохотной частицей всемогущества — атомной энергией. Они начали с атомной бомбы. Земляне и сейчас еще не достигли нравственного и социального совершеннолетия. Да и согласимся ли мы так просто принять дар? Нет. Мы должны и мы можем сами добиться подобной власти над природой, когда созреем во всех отношениях.

— Вернемся, однако, к богоподобной власти. Взрослые той планеты не могут и помыслить воспользоваться ею в себялюбивых или необдуманных целях — настолько высок их нравственный уровень. Что представляет собой это умение повелевать природными силами? Изложу в общих чертах гипотетическую схему, выработанную многими учеными на совещаниях, в которых принимал участие и наш гость. В человеке — два могучих мира: мир квантомеханических процессов и мир психологических процессов. Эти два мира от природы разобщены. Микромир, мир квантовой механики, велик своими энергетическими возможностями, которые не имеют выхода в макромир, мир классической механики. Человек, его психический мир велик своими идеальными возможностями. В своих мыслях человек может вернуть к жизни умершего, передвигать горы или мгновенно перелететь на другую планету. Мысленно человек может делать все, мысленно — он бог. Вы можете сказать, что идеальная сфера человека также не имеет выхода в материальный мир. Однако это не совсем так. Мышцы рук и ног, мышцы всего тела подчиняются мысленным приказам. С помощью рук, а с развитием цивилизации — с помощью инструментов и машин человек переделывает окружающий мир — макромир. Однако микромир ему неподвластен. На планете Дайр научились преодолевать этот барьер природы, подчинять квантовомеханические процессы волевым приказам. Даиряне, как и наш гость, свободно управляют гравитацией, временем и пространством. О природе своей сказочной власти над окружающим миром Гюнтер Шмидт не знал до самого последнего времени.

— Что и послужило причиной того, что он свое всемогущество истолковал идеалистически, — сказал один из ученых в президиуме.

— То есть, что я вообразил себя Богом, — со смущенной улыбкой уточнил Гюнтер Шмидт.

— Нет, не только это, — возразил Саврасов. — Тайна происхождения — вот что в основном помешало Гюнтеру Шмидту правильно понять свое место в мире.

О тайне своего происхождения, о полупризрачных предшествующих существованиях подробно рассказал сам Гюнтер Шмидт.

В зале царила тишина. Не было сомнений, что и миллионы телезрителей слушали пришельца, затаив дыхание.

Гюнтер признался, что в качестве Бога он был словно в дурмане, в каком-то мальчишеском упоении жизнью и властью над вещественным миром. Дурман постепенно рассеивался под влиянием земного мира.

— Пелена окончательно упала с моих глаз, когда восстановилась связь, когда увидел божественную трансценденцию, — с усмешкой продолжал Гюнтер Шмидт. — Не разочарование, а скорее облегчение почувствовал я, когда понял, что божественная потусторонность, откуда я пришел, оказалась самым естественным, посюсторонним миром, отстоящим за тысячи светолет, миром, где живут разумные существа, более великие и могучие, чем выдуманные в древности мистические боги.

— Это будущее и нашей Земли, — сказал гость и, подумав немного, с грустью добавил: — Нет, это ваша Земля через сотни лет. Сам же я скоро, очень скоро, здесь же попрощаюсь с вами и предстану в далеком мире. Память моя — родовая и приобретенная в жизни, сам я как человек, будут лучшей информацией о Земле и земной цивилизации. Ведь я рос и учился здесь, немало повидал и в качестве мессии, и в качестве человека.

Тут же, в Дискуссионном зале, состоялась церемония проводов пришельца. Вернее, здесь она только началась, а закончилась по мгновенно исполнившемуся желанию гостя в другом месте и весьма необычно.

Гюнтер Шмидт попрощался с присутствующими в зале и пожал руки ученым из президиума. Затем повернулся лицом к объективу главной телекамеры, передававшей изображение всему миру, и сказал:

— У некоторых телезрителей, особенно верующих, могут возникнуть подозрения: не стоит ли сейчас перед ними подставное лицо? Чтобы не было и тени сомнения, еще раз покажу свою богоподобную способность повелевать силами природы. Сначала путем хроноинверсии перемещу себя, кроме памяти, на некоторое время назад.

Гюнтер Шмидт поднял руки, как это не раз делал перед совершением чудес в бытность свою Иисусом, и сразу же, будто в сказке, преобразился. Перед телекамерой стоял не гладко выбритый, в сером костюме человек, а прежний Иисус Христос, словно сошедший со страниц Евангелия мессия — с рыжеватой бородкой, в длиннополом синем хитоне. Уголки губ печально опустились вниз. Чувствовалось, что Гюнтеру Шмидту бесконечно жаль расставаться с планетой, ставшей для него родной.

Уход с Земли гость обставил очень эффектно и красиво. Может быть, в нем заговорили остатки прежней “божественной” детскости?

— Покидаю вас так же в облике бога, как и появился впервые на мировой арене, — сказал гость и со смущенной улыбкой, как бы оправдывая себя, добавил: — Это послужит еще одним доказательством, что я не подставное лицо.

Распахнув полы хитона, он медленно поднял обе руки. Раздался странный звук, похожий на звон лопнувшей струны. Место прощания вмиг перенеслось на тысячи километров. Участники церемонии, все семьсот человек, очутились на живописнейшем берегу океана. Но какой это был океан? Какой уголок земного шара дохнул морской свежестью и ароматом субтропических цветов? Лишь впоследствии по характеру растительности и очертаниям гор ученым удалось установить, что пространство сместилось тогда на восточный берег острова Таити.

Журналисты, не растерявшиеся от сказочной перемены обстановки, взбирались на прибрежные камни, утопавшие в воде, и фотографировали пришельца, который стоял на небольшом песчаном мысе и смотрел в сторону океана.

На берегу — ни одного строения, ничего, что указывало бы на признаки цивилизации. Лишь над песчаным мысом висел в воздухе телепередатчик, будто перенесенный из Дискуссионного зала. Люди всей планеты могли видеть на экранах, как пришелец повернулся лицом к берегу и с улыбкой, затуманенной грустью, пожимал руки стоявшим вблизи ученым и журналистам. Остальным он помахал на прощание рукой и… ступил на водную гладь.

Было на редкость тихое утро. Даже не утро, а медленно рассеивающиеся серые сумерки. Солнце еще не вставало, лишь из-за края горизонта, ощупывая небосвод, протягивало свои бледные розовые перья. Туда, в занимающуюся зарю, и направился гость. Шел по воде легко и свободно, как по глянцевито мокрому асфальту. Метрах в двадцати от берега обернулся и махнул на прощание рукой. Затем снова зашагал в океанский простор, в разгорающийся полукруг зари.

Удаляющаяся фигура все уменьшалась, а заря все более разбухала и наливалась светом. Пришелец шагал туда, как в распахивающиеся солнечные ворота. Вскоре собравшиеся на берегу видели только вертикальную черточку. Им показалось, что пришелец еще раз обернулся и помахал рукой. Но вот черточка сократилась до точки и вдруг исчезла, растаяла в накаляющемся сиянии. Может быть, гость, превратившись в сгусток излучений, совершил инверсионный скачок в космическом пространстве и находился уже вблизи своей планеты…

Ван Мейлен вздохнул и произнес:

— А все-таки у нас был Иисус Христос. Люди не поняли…

Саврасов хотел возразить, но в это время послышался звон лопнувшей струны. И все встало на свое прежнее место — Дискуссионный зал, чинно сидящие в нем люди и на сцене длинный стол с президиумом. Не было лишь пришельца.

— Конечно, не Иисус Христос и не Бог, — улыбнувшись, шепотом возразил Саврасов рядом сидящему Ван Мейлену.

Потом встал и обратился ко всем:

— Перед нами только что был представитель далекого разума, вестник сказочно могучей и прекрасной цивилизации. И не его вина, что, став обычным человеком, объявился в облике Иисуса Христа. Его скитания по Земле в роли Бога, пожалуй, так же невольно символичны, как преднамеренно символичен уход в рассеивающиеся сумерки рассвета.

Не только Саврасову, но и всем участникам проводов, всем очевидцам последняя сцена казалась исполненной какого-то смысла. Покидал нашу планету все-таки не просто пришелец, а земной человек, не утративший своего несколько наивного пристрастия к театральности и аллегоричности. Своим уходом в светло-серый, еще неясный полукруг зари гость, видимо, хотел сказать, что нынешнее человечество с его наукой и культурой — всего лишь предрассветные сумерки, первое пришествие мыслящего духа на планету. И что впереди — его второе пришествие, когда разум человеческий с радостным удивлением встретит свое истинное утро, свое восходящее солнце.

Мальчик из саванны

Ленивый Фао

Колдун Фао шел медленно и осторожно, приостанавливаясь перед каждой крутизной. Вчера он оступился на камне, упал и сильно ушибся. Поэтому сейчас Фао недоверчиво трогал камни пальцами посиневших ног и ощупывал их подошвами — шершавыми, как дубовая кора.

Колдун зябко кутался в засаленные шкуры и поеживался, чувствуя за спиной взгляды людей своего племени. Они звали его не иначе, как Ленивый Фао. Но если бы люди вдруг узнали, кто такой Ленивый Фао на самом деле? Что случилось бы тогда в стойбище?

Эта внезапно мелькнувшая мысль так испугала колдуна, что он замер и воровато оглянулся. Нет, как будто все в порядке. Фао повернулся к вершине горы спиной и посмотрел вниз более внимательно. Тревожиться вроде нечего. Около своей землянки стояла Хана с ребенком на руках и провожала взглядом колдуна. Но так она глядела каждый раз, Фао привык к этому. На берегу реки возились ребятишки и не обращали на колдуна никакого внимания. Лишь Гзум — сын Лисьей Лапы, приплясывая и скаля зубы, кричал.

— Ленивый Фао! Глупый Фао!

Но и этого следовало ожидать. От шального и драчливого мальчишки колдун уже натерпелся немало обид. Привык. И сейчас он смотрел на Гзума с хмурым спокойствием. А когда тот начал швырять камни, колдун даже почувствовал мстительное удовлетворение — камни не пролетали и десятой части расстояния. Приблизиться же Гзум не мог — ближе трех полетов копья никто не смел подходить к Горе Духов.

Долго стоял Фао на каменистом выступе. Но это не должно вызвать у людей удивления. Здесь, на полпути к вершине, он отдыхал часто, глядя на стойбище и степь из-под густых седых бровей, похожих на тронутый инеем мох.

В степи, из-за дальних холмов, выкатилось солнце. Мальчишки, выбежав на вытоптанную площадку в середине стойбища, протягивали руки навстречу встающему светилу, плясали, высоко вскидывая худые ноги, и кричали:

— Огненный Еж! Огненный Еж!

Луна, солнце, звезды, дожди — все стихии были для людей племени живыми существами, злыми или добрыми…

Огненный Еж, ощетинившись горячими иглами-лучами, взбирался все выше. Заискрилась река, громче запели в кустах птицы, в сырых травах вспыхнули и загорелись желтые кружочки мать-и-мачехи, лиловые бутоны медуницы, белые созвездия ветреницы дубровной Природа радовалась солнцу, его весенним теплым лучам.

Но не было радости у людей племени лагуров. Из их землянок, тянувшихся цепочкой бурых холмиков вдоль берега Большой реки, слышались сердитые голоса женщин, плач детей. У входа в одну из землянок согнувшись сидела молодая женщина и выла: ночью умер ее младенец.

Племя голодало. Зимние запасы съедены, ямы с мясом давно опустели. Степь, обильная летом и осенью, сейчас звенела лишь птичьими голосами. Оленьи стада поредели, а табуны лошадей, пугливые серны и сайгаки еще не вернулись с юга.

Задолго до восхода солнца, еще затемно, ушли в саванну охотники. Но колдун Фао хорошо знал, с какой жалкой добычей они придут в стойбище. Многое, очень многое знал колдун…

Ленивый Фао высморкался, вытер пальцы о сивую бороду, свисавшую до пояса, и медленно зашагал вверх. Вскоре спина его скрылась в густых зарослях кустарника, охватившего склоны горы.

Ребятишки разбрелись по берегам реки в поисках съедобных корней и стеблей. Они рылись в кустах, в кочках. Рылись даже в прошлогодних отбросах.

Около полудня, когда Огненный Еж забрался совсем высоко в небо, пришли из саванны охотники. Пришли и в самом деле почти с пустыми руками. Три дрофы, пронзенные дротиками, да пара гусей — разве это добыча?

Кормильцами племени в такие дни становились женщины и подростки. Они вскоре после охотников вернулись с болот.

Около трех больших мешков, сшитых из оленьих шкур, повизгивая от нетерпения, вертелись малые ребятишки. Подростки, отталкивая малышей, с радостными воплями вынимали из мешков и складывали кучками съедобные корни, клубни, сочные сладкие стебли. Четвертый мешок, поменьше, женщины бережно поставили на траву. Здесь были птичьи яйца.

Добычу делила Большая мать. Но верховодила, как всегда, крикливая и вечно недовольная Гура, Высокая, жилистая, с крепкими мужскими кулаками, она спорила иногда и с охотниками. С ней все считались, а многие и побаивались.

Сейчас она шумно вмешивалась в дележ, и Большая мать часто соглашалась с ней. Гура делила всегда справедливо.

Кучки клубней и яиц оказались невелики, и женщины все чаще посматривали на Гору Духов.

— Фао! Ленивый Фао! — запричитали они. — Наши дети голодают. Где твои духи? Почему они не помогают?

На горе, над макушками сосен и берез, вился густой столб дыма. Это означало, что священный огонь горит, и колдун Фао беседует с духами.

Женщины и охотники с надеждой смотрели на дым. Но не мог он обмануть сварливую Гуру.

— Не верьте ему! — кричала она. — Он там спит. Ленивый Фао спит!

Женщина почти угадала: колдун дремал. Лишь поначалу, с утра, был он подвижен и деятелен. Его подгоняли промозглый холод и желание поскорее понежиться у огня.

…Ленивый Фао собрал сухой валежник и свалил его в большую кучу. Теперь священный огонь можно подкармливать весь день, не вставая.

Покряхтывая, колдун сел на широкий камень и прислонился спиной к раздвоенному стволу большой березы.

Уютное местечко облюбовал себе Фао. Сверху густая крона укрывала от мелкого дождя, сзади раздвоенный ствол и разросшийся боярышник защищали от ветра, а спереди всегда дымился костер. Даже сейчас, утром, от вчерашнего огня остался в пепельном кострище жар.

Колдун разворошил угли и навалил сверху сухих веток. Заметались космы пламени, обливая грудь и плечи приятным теплом. Сверху колдун положил еще сырую ветку, чтобы дым был гуще: Это он делал всегда. Пусть люди племени видят, что Фао не спит и беседует с духами.

Колдун протянул закоченевшие ноги ближе к огню, Прислонился к березе, почесался и закрыл глаза. В полудреме проплывали туманные и сладкие видения далекой, отшумевшей юности. То были не цельные картины, а какие-то смутные обрывки, дымные клочки. Фао в засаде среди густой листвы, а потом вдруг в степи или на берегу Большой реки… Он был тогда хорошим охотником. Но однажды случилась беда: в схватке с медведем Фао повредил левую руку, и та плохо сгибалась. А правую руку когти зверя распороли от плеча до локтя. Глубокий багровый шрам остался до сих пор, и колдун любил выставлять его напоказ.

Как он стал колдуном, Фао не помнит. Знает только, что сначала он был удачливым колдуном. Из своей охотничьей жизни тот давний Фао знал о повадках зверей и помнил места их обитания. Поэтому духи в те далекие времена редко ошибались. Но годы шли, память слабела, и духи стали подводить, что вызывало нарекания охотников и вождя.

Фао приоткрыл веки и в пяти шагах справа увидел духов — высокие каменные изваяния, выточенные ветрами, отшлифованные свистящими ливнями… Колдун встал и обратился к Хоро — великому охотнику, покровителю племени. Гранитный столб и в самом деле напоминал чуть пригнувшегося гигантского охотника, навечно застывшего в выжидательной позе.

— Великий Хоро! — воскликнул колдун. И сразу же замолк — до того неприятен был ему собственный голос. Какой-то тонкий, писклявый, похожий на визг шакала.

Ленивый Фао прокашлялся, воздел обе руки вверх и еще раз обратился к гранитному исполину:

— Великий Хоро! Пошли нам Большого оленя! Пошли нам Большого оленя! Где они? Где стадо лосей?

Великий Хоро безмолвствовал. Раньше, много лет назад, тот давний Фао бегал вокруг костра и плясал до тех пор, пока голова не начинала кружиться, пока глаза не заволакивал темный, искрящийся туман. И тогда, казалось, духи что-то шептали, подсказывали, где пасутся лошади, где пробегают стада бизонов и оленей.

Но сейчас Фао как-то сразу обмяк и устало опустился на прежнее место. Почесав спину о ствол березы, он откинул голову назад и закрыл глаза. Так он продремал до полудня, изредка подсовывая ветки в костер.

Когда Огненный Еж взобрался на середину неба, Фао очнулся, навалил в костер побольше веток и поспешил к стойбищу. Не желание возвестить волю духов, а голод гнал его.

Спускался с горы тропкой, протоптанной колдуном за многие годы. Выбравшись из зарослей кустарника и молодого березняка, Фао увидел дымы стойбища и замедлил шаги, тоскливо предчувствуя, что встреча с людьми будет не из приятных. Доверие соплеменников колдун давно потерял.

У берега реки Ленивый Фао в задумчивости остановился, а потом медленно побрел к стойбищу. Навстречу кто-то шел. Колдун горделиво выставил вперед плечо: в племени уважали раны, полученные на охоте или в борьбе с хищниками. Но тут же поспешно прикрыл шрам шкурой — в подходившем он узнал Хромого Гуна, своего извечного врага.

Как и Фао, в юности Гун был ранен. Его сломанная нога плохо срослась, и с тех пор Гун сильно хромал. Ранами своими он не очень гордился, колдуна же ни во что не ставил. И Фао отвечал взаимностью. Уже давно никто из них не уступает друг другу дорогу.

Колдун и Хромой Гун медленно сближались. Наконец сошлись и встали, как два медведя на одной тропинке. Они топтались на месте и кидали друг на друга взгляды, полные глухих угроз. И вдруг Гун, заворчав, отошел в сторону. Впервые уступил дорогу.

Ленивый Фао входил в стойбище, слегка приободрившись, с чувством одержанной победы. Вот и его землянка. Только бы успеть нырнуть в нее, закрыться пологом из оленьей шкуры. Там он в безопасности — никто не посмеет войти в жилище колдуна.

Но толпа уже окружила Фао. Люди кричали, размахивали руками. Колдун выставил свое обнаженное плечо с глубоким шрамом, и толпа притихла. Но скоро град упреков, гневных восклицаний и ругательств обрушился на него с новой силой. Особенно неистовствовали женщины.

— Наши дети голодают! — крикнула молодая Хана, протягивая на руках своего младенца.

— Наши охотники приходят с пустыми руками!

— Твои духи не помогают! Где твои духи?!

Пытаясь оправдаться, колдун поднял вверх правую руку и сиплым голосом, но с достоинством произнес:

— Мои духи молчат.

— Они у тебя всегда молчат! — яростно крикнула Гура.

Колдун съежился. Он опасался этой горластой женщины с крепкими, как ветви дуба, кулаками. Гура подступила, готовая вцепиться в бороду колдуна.

— Мои духи сердятся! — взвизгнул Фао.

Толпа стихла и отступила. Гнева духов все люди племени боялись.

“Кажется, можно передохнуть”, — обрадовался Фао и сел на камень, вросший в землю рядом с его жилищем. Сзади, как и на Горе Духов, росла береза. Фао прислонился к стволу и почесал спину. На его крупном морщинистом лице изобразилось блаженство. И никто не мог догадаться, что колдун взволнован.

Да, он волновался, побаиваясь предстоящего небольшого события. Никто, никакие духи не смогут предотвратить его. Кто это сказал? Колдуну хотелось вспомнить давно забытые слова. Или вообще думать о чем-нибудь постороннем, чтобы взять себя в руки, успокоить нервы.

Странный, очень странный колдун у племени лагуров… А может быть, уже что-то знают, догадываются? Фао осторожно взглянул на толпу и успокоился. Тревожиться нет оснований: люди видят его таким, каким он был и год, и два, и много лет назад.

Женщины и дети смотрели на колдуна молча, лишь изредка тихо переговаривались. Но тут снова (колдун знал об этом заранее) вперед выступила сварливая и злая на язык Гура.

— Твои духи не сердятся! Они спят! Ты спишь, и твои духи спят!

“Ну и зануда”, — поморщился Фао и с внутренней усмешкой подумал, до чего непривычно здесь само слово “зануда”. Оно появится потом, много веков спустя…

И снова взгляд колдуна погрузился в сумеречные дали грядущих столетий, снова пытался вспомнить он давно угасшие в памяти слова. Грустные, обреченные слова… Они искорками вспыхивали в тумане, гасли, снова загорались и наконец встали в стройный ряд: “Что бы ни случилось с тобой, оно предопределено тебе от века. И сплетение причин с самого начала связало твое существование с данным событием”.

Но кто это сказал? Вернее, скажет? И колдун вдруг вспомнил: Марк Аврелий!

Он вздрогнул: нельзя думать о грядущем. Ни в коем случае нельзя отвлекаться от настоящего момента, чтобы случайно не нарушить, не всколыхнуть исторически устоявшуюся гармонию причин и следствий. Но мысли, непрошеные и назойливые, как комары, лезли в голову.

Да, все предопределено от века. И ничего изменить нельзя. Фао даже не мог подсказать Хане, чтобы она крепче держала ребенка. Хотел, но не мог. Он знал, что через две — три секунды младенец вывалится из рук молодой женщины и брякнется на землю. К счастью, ребенок ушибется не очень сильно, но заверещит так, что хоть уши затыкай…

Все так и случилось. Испуганная Хана подняла младенца, прижала к груди и бросилась к своей землянке. Но Фао знал, что на полдороге она обернется и нелепо погрозит кулаком. Все было известно колдуну на много дней вперед. Сегодня вечером Гура вблизи стойбища убьет старого оленя, да и охотники вернутся не с пустыми руками. И начнется в племени хмельной от сытости праздник весенней добычи…

А незадачливый колдун? Какое он будет иметь к этому отношение?

Да, лагурам не повезло — колдун у них ленив, глуп и заносчив, хотя выглядит весьма внушительно. Крупное, в глубоких морщинах лицо, почтенная белая борода, мохнатые своды бровей делали его похожим на какого-то первобытного патриарха. Форма, не соответствующая содержанию… Но скоро он освободит племя от своего присутствия. Часы и минуты колдуна сочтены. Завтра он исчезнет из мира, утонет… “Скорей бы уж”, — вздохнул Фао.

Занятый невеселыми мыслями, колдун встретил “предопределенное от века” и довольно неприятное микрособытие так, как и положено. Получив неожиданный удар в скулу, он взвизгнул, вскочил на ноги и погрозил кулаком мальчишке, запустившему в него камень. Это был, конечно, все тот же Гзум.

Толпа зашумела. Гнев ее, к счастью для колдуна, обрушился на сей раз на Гзума. Женщины загалдели, некоторые бросились за пустившимся наутек мальчишкой.

Воспользовавшись суматохой. Ленивый Фао проворно скользнул в свою землянку. Здесь он вытер пот со лба и с облегчением перевел дыхание: больше контактов с людьми не будет до завтрашнего утра — последнего и решающего утра в жизни колдуна.

Фао притронулся рукой к левой щеке и почувствовал теплую струйку крови. “Вот сорванец”, — с добродушной усмешкой подумал он о мальчишке. И надо же так сплестись событиям, что завтра утром он спасет Гзума от верной гибели, вытащит из воды. Сам утонет, но спасет. Во всяком случае, обязан это сделать, ибо мальчик очень важен для племени и, быть может, для всей последующей истории человечества.

Фао мысленно увидел, каким будет Гзум лет через десять, — молодым, но уже опытным охотником. Он хорошо сработается с новым колдуном, который наконец-то снимет запрет с Горы Духов. Новый колдун на гранитных изваяниях красной охрой будет рисовать оленей, лосей, лошадей.

Состязаясь в меткости, охотники станут бросать в изображения копья.

“Отличный психологический тренаж, — подумал Ленивый Фао. — Метая копья, они будут настраиваться на предстоящую охоту”.

Размышления колдуна были прерваны голосами женщин, приблизившихся к землянке.

— Фао! Нам помог дух Маленькой Сю.

— Мы принесли дары Маленькой Сю.

Когда-то давно маленькая девочка Сю утонула в болоте, примыкающем к Большой реке. С тех пор считалось, что дух ее покровительствовал собирателям орехов, клубней и птичьих яиц на островах болота.

Колдун должен сейчас выйти и взять дары Маленькой Сю. Но не сразу. Все поступки его рассчитаны по минутам.

Фао нащупал на груди амулет — костяную пластинку, напоминающую бизонью голову, и поднес ее к слабо тлеющим углям очага. На обратной стороне пластинки колдун расширил ногтем еле приметную трещинку и увидел крохотный циферблат электронных часов. Выждав четыре минуты, Ленивый Фао приподнял шкуру у входа и боязливо (так положено) высунул голову. Поблизости никого не было. На траве лежали корни, сочные стебли и два крупных гусиных яйца.

Корни и стебли брезгливый лже-Фао закопал в углу землянки. Гусиные яйца обмазал глиной, испек на углях по способу, принятому в племени, и с аппетитом съел.

Еще через час Ленивый Фао неторопливо шагал в сторону Горы Духов. Там он подкинул в догорающий костер сухих веток. На камень не сел, позволил себе немного расслабиться, отойти от жестко предписанных поступков. История от этого не пострадает. Все равно никто его здесь не видит.

Роль Ленивого Фао далась ему сегодня особенно тяжело. Чаще, чем когда-либо, тревожила мысль: а если узнают? Мысль вздорная, понимал сейчас Фао.

Но отдохнуть надо. Фао вышел на склон горы, обращенный в противоположную от стойбища сторону. Перед ним раскинулась саванна — кормилица племени. Саванна… Ему нравилось это слово, хотя, наверно, правильней было бы сказать — лесостепь. Обильная, удобная для расселения человека лесостепь. Сюда летом заходят животные даже из тропического пояса. А может, правильнее назвать прерией? Но пусть об этом думают биологи. У него своих забот хватает. Он привык говорить “саванна” и отвыкать не собирается.

Сейчас равнина выглядела пустынной. Лишь птицы оглашали зеленое безмолвие весенними песнями. Но вот вдали мелькнула горбатая спина бизона. Совсем близко на голый холм выскочили три лани, пугливо повертели головами и снова скрылись. Скоро потянутся с юга другие животные. И заколышутся высокие травы, поплывут в них ветвистые рога оленей, черные гривы лошадей.

Колдун сел на траву и обвел взглядом горизонт. Где-то там, за утопающими в синей дымке рощами, проходит граница ареала. За ней — неконтролируемый океан пространства и времени. Да и сам ареал, в центре которого он сейчас находится, оказался не столь подвластным, как хотелось. Много лет назад один из наиболее осторожных сотрудников лаборатории “Хронос” сказал: “Ареал — зияющая рана на теле истории. Малейшая неосторожность — и в рану можно занести инфекцию вмешательства”. Слова оказались пророческими. Сейчас лже-колдун призван залечить рану, сделать так, чтобы грядущая человеческая история развивалась естественно и нормально.

“Завтра. Все решится завтра”, — подумал Фао, уверенный в успехе своей странной миссии. А потом он отправится к озеру искать брата. Поиски, правда, никто не планировал. Все видели, что Александр погиб… А если не погиб? Если он прячется сейчас в дубовой роще? Эта мысль согревала лже-Фао в его нелепой жизни колдуна. Дубовая роща отсюда хорошо видна, она в пяти — шести километрах от горы, рядом с озером Круглым. Пойти туда и проверить свою догадку Фао пока не мог. Ход истории приковал его к стойбищу и священной Горе Духов. Но надежда, что он здесь не один, что где-то рядом находится брат, не покидала Фао.

Он встал и пошел к костру. Тяжкое бремя колдуна надо нести до конца. Фао подкинул в огонь веток, сел на камень и с закрытыми глазами привалился к березе. Взгляд его снова погружался в ушедшие дали охотничьей молодости. Вспоминались и первые удачливые годы колдуна. Это он делал для того, чтобы лучше вжиться в роль. Наконец окончательно почувствовал себя Ленивым Фао.

Стало заметно темнее. Грузные влажные тучи клубились над горой, застучали первые капли. Ленивый Фао тяжело поднялся и медленно зашагал по тропинке вниз.

В стойбище никого не было видно. Все попрятались в землянках. Но ребятишки все еще вертелись на берегу, а их колдун побаивался пуще взрослых. Особенно этого несносного Гзума.

Фао заковылял к своей землянке. Мальчишки уже кружились вокруг него, держась, правда, на почтительном расстоянии. Они приплясывали, корчили гримасы и вовсю горланили:

— Ленивый Фао! Глупый Фао!

“Сорванцы, — мысленно ругнул их колдун. — Но что с них возьмешь? Неузнаваемо изменится психика и поведение людей в будущем. Но мальчишки вечны. И много столетий спустя они будут такими же, как сейчас…”

Ленивый Фао скрылся в землянке. И в это время зашумел короткий, но сильный ливень.

Колдун раздул угли очага, подсунул в заплясавший огонек сухих веток. Дым, заклубившийся у потолка, потянулся к дыре в правом верхнем углу.

До утра, до решающих и последних в жизни колдуна мгновений, оставалось почти двенадцать часов. Как скоротать время? Спать Фао не мог. Чтобы успокоиться, заглушить тревогу, надо о чем-нибудь думать. Лучше всего об ареале. С открытием его странно, причудливо переплелись судьбы людей далекого прошлого и далекого будущего. Его брат затерялся в древней саванне (“может, погиб”, — мысленно поправил себя Фао), а сам он оказался в дурацком положении колдуна…

Как все это случилось? И Фао стал вспоминать. Вспоминать не отшумевшие дни колдуна, а свою собственную жизнь, годы странствий космопроходца и времяпроходца Ивана Яснова, волею судеб брошенного сейчас в эту землянку. Себя он пытался увидеть со стороны, думать как о другом человеке, чтобы нагляднее представить всю цепь событий. Начало той извилистой цепи положил много лет назад он сам же, Иван Яснов, в свой первый выход в ареал.

Выход в ареал

Плотная, кромешная тьма обступала Яснова со всех сторон. Будто шагает он по дну черного нефтяного моря, с трудом вытягивая ноги из вязкого грунта и раздвигая упругие водоросли. Вскоре понял, что не водоросли это, а густо разросшийся кустарник. Острые сучки и колючки царапали плотную ткань комбинезона, а разгибающиеся ветви звонко стегали по колпаку гермошлема.

Беспорядочные, бессвязные мысли теснились в голове. Какая это планета? Где “Призрак” — его корабль, его космический дом? И что с памятью? Ее он, кажется, утратил при внедрении… Внедрение? Странное слово…

Кустарник поредел, и Яснов откинул гермошлем. Вскоре выбрался из болотистых зарослей и вошел в лес. Сразу стало светлее. Сквозь густые кроны деревьев пробивались дымные паутинки лунных лучей.

“Нет, это не чужая планета”, — удивлялся Иван, ощупывая стволы елей и вдыхая знакомый с детства смолистый аромат сосен. Какой воздух! От винных и грибных запахов ранней осени слегка кружилась голова. Но почему он разгуливает по собственной планете в таком оглушенном состоянии? Быть может, даже по родной сибирской тайге?

Яснов вышел из густого сосняка на поляну с редко расставленными высокими дубами. И уже не паутинки, а широкие ленты призрачного света тянулись меж раскидистых ветвей.

Луна! Иван с изумлением взирал на знакомое и в то же время незнакомое ночное светило. В его время Луна, окруженная сияющим ободком искусственной атмосферы, выглядела синеватой благодаря разросшимся на ней лесам. Но сейчас он видел первозданную серебристую планету.

Итак, он заброшен, видимо, в прошлое. И судя по воздуху высшей биологической очистки, не в ближайшие, дымно чадящие столетия, а в далекое прошлое. А чем глубже века, тем глубже… хроношок! Его оглушенное состояние — это шок, возникающий при первом внедрении человека в чужую эпоху.

И тут Иван вспомнил о какой-то искорке в небе, которая должна служить путеводной звездой. Но видел он лишь отдельные участки неба. Мешали деревья.

Иван направился в ту сторону, откуда пришел. Миновал густой ельник, с трудом продрался сквозь болотистый кустарник и ступил на сухую опушку. Искорку еле отыскал почти на самом горизонте. Человек, не знающий о ее существовании, ничего бы и не заметил. От слабых звезд третьей величины она отличалась лишь чуть зеленоватым цветом. Что-то родное чудилось в искорке, она будто звала к себе. Но зачем? И для чего он вообще здесь?

Иван осмотрелся, и красота древнего ландшафта захватила его. Кругом расстилалась холмистая лесостепь, залитая голубым лунным сиянием. Вдали в ночной тьме трепыхался на слабом ветру костер.

Для безопасности Иван накинул на голову прозрачный гермошлем. В нем он хорошо видел и слышал, исчезли только запахи. Неодолимое любопытство влекло его к степному огню. Кто там? Скифы? Древние германцы с бронзовыми мечами?

Пригнувшись и осторожно раздвигая высокие травы, Иван медленно приближался и вскоре увидел двух мужчин, облитых медным светом костра. Оба в звериных шкурах, под ногами их валялись каменные топоры и дротики. “Каменный век! — поразился Иван. — Вот куда занесло меня”. Эти двое, видимо, охраняли сон своих товарищей: около десятка людей спали вокруг костра. Один из сторожевых держал в руке копье, а второй — широкоплечий гигант почти двухметрового роста — опирался на внушительную палицу и задумчиво смотрел на космы пламени.

“Вот они, мои далекие и давно истлевшие предки, — с каким-то холодящим странным чувством подумал Яснов. — Подойду ближе… Ветер-то в мою сторону”.

Но Иван недооценил звериного чутья своих пращуров. Оба сторожевых, принюхиваясь, повернулись в его сторону. Гигант, видимо, заметил притаившегося в траве человека, и по степи разнесся его гортанный крик:

— Гохо! Гохо!

“Гохо” — сигнал опасности, почему-то вспомнилось Ивану. Но откуда он это знает?

Спавшие у костра люди повскакали на ноги и схватились за топоры и копья. Яснов бросился туда, где под луной зеленовато светилось небольшое озеро, окаймленное кустарником. Он решил спрятаться в зарослях, а еще лучше — скрыться под водой, чтобы избежать непредвиденного и небезопасного контакта.

Иван считался хорошим спринтером, но местность была неудобной — в кочках и ямах, наполненных водой. К тому же предки бегали довольно резво. Оглянувшись, Иван увидел, что они настигают. Впереди мчался первобытный Геркулес со своей страшной палицей.

Запнувшись о кочку, Иван упал и покатился по траве. Когда вскочил, перед ним уже приплясывал гигант, легко, будто тросточкой, размахивая увесистой дубиной. В следующее мгновение он обрушил ее на Ивана… и испуганно отскочил в сторону. Такого гигант не ожидал. Палицей он сокрушал своих противников, раскалывая черепа, как орехи. Но этот стоял, как ни в чем не бывало.

Удар пришелся по невидимому для предков гермошлему. Однако был такой силы, что Иван слегка покачнулся, не в силах сдвинуться с места. Второй удар уложил его.

Сколько времени он был без сознания? Вероятно, лишь несколько секунд. Очнувшись, услышал тихий говор и с удивлением обнаружил, что понимает слова древнего языка.

— Кто это?.. Из племени дагоров?

Кто-то склонился и пощупал гладкую ткань комбинезона.

— Не дагор. Шкуры другие… Непонятные.

— Медвежьи?

— Не медвежьи. — Иван совсем близко слышал изумленный голос. — Это… шкуры змеи! Иван открыл глаза и пошевелился.

— Он живой! — вскрикнул склонившийся над ним человек и отскочил в сторону.

— Подожди… Я его проткну!

Иван увидел над собой гиганта с поднятым копьем. “Этот проткнет”, — похолодел Яснов и вдруг вспомнил, как звали древнекаменного Геркулеса.

— Джок! — воскликнул он. — Постой, Джок! Убери копье… Это я. Не узнаешь?

Услышав свое имя и речь родного племени, Джок выронил копье и пробормотал:

— Лагур?

Иван воспользовался растерянностью предков. Он вскочил на ноги и помчался к озеру. Сзади послышался топот преследователей, а у самого берега он услышал крики:

— Стой!

— Там топь…

— Утонешь!

Берег и в самом деле оказался коварным. Ровный и казавшийся твердым грунт внезапно раздался, и Яснов почти по плечи провалился в засасывающую трясину. “Зыбун”, — мелькнула страшная мысль. С трудом удалось лечь плашмя на колышущуюся сеть из корней болотных растений и, осторожно работая руками и ногами, добраться до воды. Немного отплыв, Иван обернулся. Люди стояли, скованные изумлением и страхом.

Яснов нырнул и у самого дна уцепился за корягу, чтобы не всплыть. Ощупал глубокую вмятину на гермошлеме, но убедился, что воды он не пропускает. Выждав минут пять, Иван поднялся на поверхность, надеясь, что преследователи убрались. Но те топтались на прежнем месте и тихо переговаривались.

Увидев, что утонувший человек всплыл живым и невредимым, пращуры потрясение замерли.

— Это Урх! — завопил один из охотников. — Урх!

Люди кинулись прочь от берега, размахивая руками и в ужасе крича:

— Урх! Урх!

“Кто такой Урх? — гадал Иван. — Наверное, дьявол каменного века”.

Он переплыл крохотное озеро. На другой стороне берег оказался сухим. На земле отпечатались следы многочисленных животных, приходивших на водопой.

Иван кое-как снял смятый гермошлем, пощупал голову и с хмурой усмешкой отметил, что шишку все-таки заработал.

Отыскал на груди небольшой бинокуляр. Поднес его к глазам и посмотрел в степь, туда, где догорал костер. Он был виден так хорошо, словно находился в двадцати шагах. Вокруг костра суетились люди, только что преследовавшие Ивана. Они подбрасывали в огонь ветви, охапки сухих трав и пугливо озирались. Потом встали лицом к озеру, подняли вверх руки и зашевелили губами, произнося, очевидно, заклинания и отгоняя ими страшного Урха.

Минут через десять Иван с облегчением заметил, что паника улеглась. Пращуры, видимо, успокоились, некоторые укладывались спать.

Отыскав в звездном высеве свою путеводную искру, Яснов зашагал в ее сторону, туда, где расплывчатым силуэтом темнела двугорбая гора. Он часто оглядывался назад. Костер пращуров уменьшался, через полчаса ходьбы был еле заметен даже в бинокуляр, а когда Яснов перевалил через широкий холм, исчез из виду совсем.

Иван остановился и прислушался. Тишина. Лишь в травах и приземистых, редко разбросанных кустах угадывались какие-то шорохи. Тонкую ткань ночной тишины вспорол вдруг крик раненого животного, потом послышалось довольное урчание крупного хищника. И снова тишина с еле различимыми шорохами.

Иван поежился. Плотоядная эпоха! Как бы самому не стать добычей. Комбинезон устоит перед зубами мелких хищников. А что делать с крупными?

Рука привычно нащупала рукоятку пульсатора. “Моя палица, — усмехнулся Иван. — Гравитационная дубинка”. Взглянул на переключатель и удивился: шкалы “разрушение” не было совсем. Видимо, здесь ему нельзя убивать и разрушать. Гравитационными ударами он мог лишь обезопасить себя, оглушить кого угодно — от комара до мамонта. Но убить — никого.

Пульсатор служил одновременно зажигалкой и фонарем. Но бросать в степь яркий прожекторный луч Иван не решался. Да и надобности не было. Иван неплохо видел и в бледном свете луны.

Стало еще светлее, когда Яснов, устало передвигая ноги, выбрался из густой осоки на сухую, почти каменистую поляну с редкой низкорослой травой. Около десятка раскидистых сосен бросали на поляну круглые черные тени. Между ними белели исполинские лбы гранитных валунов. Под одним из них пристроился Иван. Решил развести костер и выспаться. Так будет полезнее для дела — последствия хроношока хорошо снимает сон.

Не успел он примоститься под гранитной стенкой валуна, как почувствовал неладное. В черном разливе осоки что-то изменилось. Высокие травы колыхались чуть сильнее, чем полагалось при слабом ночном ветре. Кто там? Люди?..

Яснов немного успокоился, когда во тьме засверкали зеленые угольки — глаза хищников. На поляну выскочили волки. Ослепительно яркий свет пульсатора тут же разбросал их в стороны. Иван полосовал лучом, загоняя хищников все дальше во мглу трав.

Путеводная искра над горой замигала: световые оргии в ночной степи, видимо, не очень желательны. Иван погасил пульсатор и стал собирать сухие сосновые ветки, посматривая на небесную искорку, — уж костер-то развести ему, надеюсь, позволят. Ветки он полукругом навалил перед валуном, поджег и взглянул в сторону горы. Искра молчала. Можно!

На поляне снова появились волки. Они с воем носились вокруг Ивана, не смея, однако, приблизиться. Укусы огня им были знакомы. Минуту спустя, привлеченная какой-то более доступной добычей, стая метнулась в сторону и утонула в черном травянистом море.

Теперь можно отдохнуть. Убежище надежное. Сзади — отвесная стена валуна, спереди защищали красные клыки огня. Иван подбросил в костер еще веток, прислонился к камню и не заметил, как заснул.

Проснулся, когда закрытых век коснулись первые солнечные лучи. Черный комбинезон был усеян серым пеплом угасающего костра. Иван стряхнул пепел, встал и с наслаждением потянулся. Сон был коротким, но на редкость освежающим. Вязкая одурь в голове исчезла. Хроношок кончился, адаптация к чужой эпохе, видимо, завершилась.

Спешить было некуда. Иван присел на камень около валуна и взглянул вверх. По синему небу ветер гнал белую пену облаков. Ниже их, километрах в трех от земли, тихо и неприметно для непосвященных тлела искорка. Теперь Иван знал о ней все. Миллиарды киловатт энергии потребовалось, чтобы крохотный, величиной с орех, фотонно-позитронный сгусток втиснуть в эту эпоху. В институте времени назвали его хроноглазом.

Иван вспомнил, с каким волнением сотрудники “Хроноса”, столпившись у экрана, ждали, что откроется в ареале. На первых порах многое делалось почти наугад. Знали только, что хроноглаз “втиснули” в каменный век. Но куда? На какой материк? А вдруг хроноглаз повиснет над океаном? Тогда все пропало: много ли сведений о древней эпохе выудишь из воды? А если джунгли или тайга? Тоже радости мало.

— Хотя бы полупустыня, — напряженно шептал глава “Хроноса” Октавиан. — Хотя бы она…

Но вот экран засветился, и все увидели холмистую равнину с редкими рощами. В густых травах качнулись рога, а на сухой пригорок неожиданно выскочила антилопа. И тут же раздался чей-то ликующий возглас:

— Саванна!

Сотрудники “Хроноса” ликовали, хлопали в ладоши.

И все в один голос кричали:

— Саванна! Саванна!

А может, точнее — лесостепь? Многое еще было неясным. Однако за распахнувшейся на экране зеленой равниной так и утвердилось пусть не совсем точное, но поэтичное название — саванна. Ученые, правда, пока пользовались более скромным и скучноватым словом — ареал.

Яснов улыбнулся и помахал хроноглазу рукой. “Все в порядке” — так должны понять его жест друзья, оставшиеся в будущем. Еще вчера он сидел вместе с ними перед экраном и, глядя вниз с трехкилометровой высоты хроноглаза, видел круг первобытной саванны диаметром в сорок километров. Это пространственные размеры ареала — области, доступной изучению и контролю.

Щелчок переключателя — и цветное изображение текущего, — так называемого натурального — времени гасло. Вместо него на экране возникало плоское черно-белое изображение времени визуального или наблюдаемого. Оно давало возможность наблюдать, что было до времени натурального, и как будут развертываться события после него. Десять лет назад от текущего (натурального) момента и столько же вперед — таковы размеры ареала во времени. Никто не в силах вмешаться в визуальное время, его можно только наблюдать. Высадка же в ареал возможна лишь в натуральный момент.

Иван глядел в небо, на зеленоватую искорку хроноглаза, и словно видел свой покинутый вчера мир. В институте времени сейчас такая же осень и такое же утро, как и здесь, в древней степи. Там протекает секунда — и здесь тоже.

Но расстояние между этими двумя натуральными моментами — тридцать восемь тысяч лет.

Сейчас там, перед экраном, наверняка сидит глава института “Хронос” Октавиан — друг и сосед Яснова. Октавиана в шутку так и называли Хроносом — богом времени, хотя ничего божественного не было в этом добродушном, располневшем человеке. Но зато он лучше других разбирался в капризном характере его величества Времени.

Вчера Хронос, нервничая и суетясь перед экраном, давал Яснову последние наставления:

— Смотри, как завтра (“то есть уже сегодня”, — мысленно поправил Иван) будут происходить самые важные, узловые события. Вот с Горы Духов около полудня уходит колдун Фао. Вон, видишь, его седая голова мелькает среди кустов. Жаль, что все в серых тонах, изображение мы видим завтрашнее, визуальное. Колдуна на горе не будет до следующего утра, что весьма кстати. Гора в твоем распоряжении. А вот, — Октавиан повернул тумблер на несколько часов вперед, — уже под вечер мальчишка Сан вслед за охотниками идет в саванну. Под лучами вечернего солнца хорошо видны в высоких травах его плечи и голова. Запомни речь мальчишки, его манеру поведения…

Иван кивнул. Он уже и без того в мельчайших подробностях мог восстановить в памяти облик этого десятилетнего заморыша с острым носиком, худыми щеками и густыми растрепанными волосами. Готовясь к рейду в прошлое, Иван особенно хорошо изучил, как будет протекать жизнь Сана сегодня, от начала до конца.

Конца… Иван болезненно поморщился, вспомнив, какой ужасный конец уготовила мальчику неумолимая история. Вчера на экране он не раз видел в инфракрасных лучах то, что непременно разыграется сегодня поздним вечером — уже во времени натуральном. До сих пор в ушах рев хищника и страшный, оборвавшийся крик Сана. А когда уйдет сытый тигр, налетят гиены…

Иван вскочил на ноги. Сидеть просто так, ничего не делая, он не мог. Двинулся в сторону горы, но, взглянув на замигавшую искорку, мысленно обозвал себя болваном. Туда нельзя — гора занята. На ней копошится колдун Фао, собираясь развести костер. Во всяком случае, он должен быть там… Иван взглянул на часы, выждал три минуты и, когда стрелки показывали без десяти восемь, снова посмотрел на гору. В точно отмеренное время, секунда в секунду, над ней заколыхался столб дыма.

“История работает как хронометр”, — усмехнулся Иван и сел на прежнее место. Надо ждать. Ничего непредвиденного не случится, он успеет вовремя вырвать мальчика из пасти хищника. Но не для того, чтобы оставить здесь. В племени Сану места уже нет, иначе нарушится равновесие человеческой истории. Иван унесет мальчика к себе, в будущее.

Яснов вспомнил, как до хрипоты спорил, доказывая, что вряд ли это гуманно, что мальчик, не найдя своего места в гравитонном веке, будет испытывать нравственные муки. Ему возражали: мальчик отлично приживется. Хотя некоторый риск есть. Но он так незначителен, что совет “Хроноса” с уверенностью берет судьбу мальчика в свои руки.

Особенно оптимистично настроен был психолог “Хроноса” Жан Виардо. Он уже заранее назвал мальчика “наш приемыш”.

— Сан мне и сейчас нравится, — потирая руки, восклицал Виардо. — Я докажу, что мальчик духовно ни в чем не уступит нам. Вот увидите!

За воспоминаниями и размышлениями незаметно прошло два часа. Иван встал, прошелся по поляне. Почувствовав голод, взглянул на свой не совсем еще погасший костер. В голове возникла шальная мысль, а не попробовать ли жареного мяса? Не выращенного из белков, к какому привык в своем веке, а естественного мяса.

Низко над саванной пролетала стая гусей. Иван поднял ствол пульсатора. Негромкие хлопки выстрелов — и три птицы беззвучно упали в траву. Однако разрешат ли ему пиршество? Искра в небе тлела тихо и спокойно: такая возможность для путешественника во времени, вероятно, допускалась. Иван пошел за гусями, но на краю поляны остановился, устыдившись собственной кровожадности. Стоял, вглядываясь в низину, куда свалились птицы. Минут через десять трава там заколыхалась, и очнувшиеся гуси поднялись в воздух.

“Перекусить можно и на горе”, — решил Иван, вспомнив о галетах в кабине. Но вместе с мыслями о кабине начало закрадываться неясное, глухое беспокойство. Он мог допустить какой-то промах, не сделать что-то очень важное… Но что — никак не вспоминалось. Видимо, сказывались последствия хроношока.

Иван нетерпеливо посматривал на гору, проклиная колдуна за медлительность. Но лишь около полудня дым над горой начал таять. Судя по времени, Ленивый Фао спускается сейчас в стойбище.

Яснов быстрым шагом направился к горе. Столкнуться с каким-нибудь крупным животным он не боялся. В жаркий полдень все зверье пряталось в холодке — в рощицах, в камышах. Иван и сам на минуту остановился в тени одинокой сосны, чтобы перевести дух и вытереть взмокший лоб. И тут вспомнил о кабине все. Она была искусно смонтирована в небольшой пещере в скале. Эта хитроумно замаскированная машина времени так и называлась — “Скала”. В состоянии хроношока вход в нее он, вероятно, не закрыл…

У подножия горы Иван с трудом пробрался сквозь высокий густой кустарник и стал подниматься на седловину. Здесь росли редко расставленные сосны и березы, под ногами шуршали опадающие листья. Белели под солнцем гранитные останцы — островерхие скалы, похожие на зубы гигантского дракона. Они стояли в ряд, как солдаты в строю. На правом фланге самый главный солдат — машина времени “Скала”. Так и есть! Вход в кабину не закрыт — скала чернела зевом пещеры. К счастью, туда никто не заходил. Стоило какому-нибудь крупному животному, хотя бы рыси, забрести в пещеру, как “Скала” моментально среагировала бы на биополе, закрылась и унеслась в будущее…

Иван заглянул в пещеру, где в полутьме тускло поблескивали приборы пульта. Смятый и непригодный гермошлем он швырнул в угол, взял с полки пару галет. С правой стороны “Скалы” отыскал небольшой красноватый выступ-кнопку. Нажал ее — и неровные края пещеры бесшумно сомкнулись. Шва не видно. Цветом, шероховатой поверхностью “Скала” идеально копировала гранит. Теперь она ничем не отличалась от рядом стоявших скал.

Времени до заката еще много. Из любопытства Иван поднялся на вершину — в святилище колдуна. Отбрасывая тени, высились затейливо выточенные стихиями гранитные громады — “духи Фао”. Под большой березой еще дымился костер. Рядом камень, до блеска отполированный задом Ленивого Фао. Если бы сейчас Яснову сказали, что восемь лет спустя сам он станет Ленивым Фао, Иван, махнув рукой, рассмеялся бы над этой неудачной шуткой.

На краю вершины, на скате, обращенном в сторону саванны, Яснов нашел уютную полянку, не затененную деревьями. В чистом небе тихо светилась искорка, говорившая о том, что опасности здесь нет. Иван и сам знал это. Он догадывался, зачем заслали его сюда почти за сутки до встречи с мальчиком, — для адаптации. “Прошла не совсем гладко”, — подумал Иван, ощупывая шишку на голове. Но все же он вписался в эпоху, даже аборигены причислили его к своему миру, назвав Урхом. Яснов теперь знал, кто такой Урх, — дух болот и топей. Люди племени часто гибли в болотах, поэтому Урх считался духом сильным и коварным.

Солнце уже перешагнуло через зенит, и жара ослабила свои душные объятия. Саванна оживала. В бархатисто-зеленых волнах трав проплывали стада антилоп, в воздухе мелькали птицы, а совсем недалеко от горы пасся табунок лошадей. Иван слышал их всхрапывание, одна из лошадей встревоженно заржала, подвывая к себе расшалившегося жеребенка. На шее этих мирных животных не хватало лишь позвякивающих колокольчиков, чтобы получилась совсем уже идиллическая картинка.

“Рай”, — усмехнулся Иван, погружаясь в благодушное состояние, сходное с приятным полусном. И вдруг насторожился. Сзади послышался тихий шелест травы, словно слабый ветерок коснулся сухих былинок. Но интуиция никогда не подводила Ивана. Темное, сосущее чувство угрозы закрадывалось в душу. Он взглянул на небо и вздрогнул: искорка полыхала багрово-тревожным огнем, предупреждая об опасности.

Иван стремительно вскочил на ноги, но обернуться не успел. Тугая толстая петля обвилась вокруг шеи с такой силой, что дыхание пересеклось, а в глазах поплыли радужные круги. Иван пошатнулся, с холодным ужасом понимая, что теряет сознание…

Сан

Сан не знал и не мог знать, что наступил последний день в его жизни. Не подозревал он и того, что уже давно за ним пристально наблюдают сыны Будущего.

Спозаранку, когда мать и маленькая сестренка Лала еще спали, Сан выскочил из теплой, душной землянки и окунулся в густой туман, стлавшийся над берегами Большой реки. Сквозь белесую пелену размытым, тусклым пятном светился костер, зажженный еще вчера в честь праздника осенней добычи. Сан побежал туда, тихонько повизгивая, когда босые ноги касались обжигающе холодной росистой травы. Он сел у огня и, снова повизгивая, теперь уже от удовольствия, совал потрескавшиеся от цыпок ступни почти в самое пламя.

Согрелся Сан и только тогда услышал по другую сторону костра тихий говор, потом громкие восклицания и хохот. Мальчик обогнул огромное праздничное кострище и пристроился к кругу взрослых. В середине сидел Джок, и Сан догадался, почему мужчины поспешили собраться у костра. Джок с группой молодых охотников только что вернулся из ночного похода. Далеко в саванне они углубляли и маскировали прошлогодние ямы-ловушки. Зимой туда часто попадали лоси и олени. Ямы маскировались каждую осень и обязательно ночью, чтобы звери и птицы ничего не видели и не разнесли весть о ловушках по всей саванне.

Люди племени любили слушать Джока. Рассказывал он о разных случаях на охоте интересно, живо, подмечал смешные подробности, иногда, правда, и присочинял. Сейчас Джок повел рассказ о таинственном и страшном случае прошедшей ночи. На полпути к стойбищу они решили передохнуть у костра. И тут к ним тихо подкрался дух болот и топей.

— Урх? — спросил Рун и уставился на Джока острыми, недоверчивыми глазками. — Урх на сухом месте? Шел к костру?

Молодые охотники, участвовавшие в ночном походе, закивали головами, подтверждая, что Джок говорит правду.

— Урх стал человеком неизвестного племени, — сказал один из них.

— Потом заговорил, как наш охотник! — воскликнул другой. — Он хотел заманить нас в трясину, но мы…

Джок прервал своего товарища и начал рассказывать, как он сражался с Урхом. Когда не хватало слов, он вращал глазами, жестикулировал, потом вскочил на ноги и стал размахивать своей страшной палицей. Джок показывал, как его палица, способная переломить лошадиный хребет, отскакивала от головы Урха, словно от скалы. И все же ему удалось оглушить и свалить духа болот.

— Урха! Самого Урха! — восхищенно зашептали охотники.

Сан слушал Джока затаив дыхание. По его спине, облитой жаром костра, пробегали холодные мурашки, Джок заговорил о том, как его спутники, узнав Урха, кинулись врассыпную. Сан хихикнул. Смешно было слушать, как перетрусили охотники.

Из-за горизонта выкатился Огненный Еж и своими горячими иглами рвал в клочья туман. Джок замолчал, костяным ножом отрезал от лосиной туши кусок мяса и стал поджаривать его на костре. Возбужденные рассказами Джока, мужчины еще долго похохатывали, восхищенно прищелкивали языками, а потом с веселым гомоном приступили к трапезе.

Есть Сану не очень хотелось, и он помчался вдоль берега. Росистое утро дымилось, искрились травы, и в груди мальчика ширилось что-то веселое и беззаботное. Он спешил на луг, полюбившийся еще с весны. Зеленые берега Большой реки усеяны были тогда ярко-желтыми брызгами купавок и мать-и-мачехи, на зацветающих ивах свисали мохнатые и пахучие сережки, низко над водой носились ласточки, а справа, над подсыхающим лугом, висел жаворонок.

Скрылись из вида дымы стойбища, а Сан все бежал. Перевалил через один холм, выскочил на гребень второго, и перед ним открылся простор. Посерел, осиротел и притих любимый луг. Отгорели одуванчики и лютики, отзвенел жаворонок, ласточки улетели на юг. Лишь отдельными островками белели ромашки, на пожухлой траве сверкали капли росы.

Но и сейчас луг нравился мальчику. Сан носился по сухой, но еще зеленой траве, перескакивал через кочки, подражая прыжкам оленя. Потом, вспомнив о главной цели, пошел туда, где в окружений десятка низкорослых кривых березок шумел опадающими листьями высокий в толстый, в три обхвата, тополь. За ним луг переходил в болото, которому, казалось, не было края.

Весной вместе с подростками Сан ходил сюда собирать яйца. Обманчивы здесь камышовые заросли и покрытые коричневым мхом низины. Дух болот Урх в любую минуту мог схватить за ногу и утянуть к себе.

Но сейчас Урха здесь нет, решил Сан, вспомнив рассказ Джока. Дух болот переселился на Круглое озеро. К тому же Сан надеялся на помощь Маленькой Сю и других добрых духов.

Мальчик погрузился по колено в тинистую воду, нащупал пальцами ног каменистое дно и двинулся в глубь болота. Дорогу он знал. Камни кончились, и Сан осторожно зашагал по хлюпающим, уходящим из-под ног кочкам. Дальше простирались бурые мхи, потом снова скользкие кочки. Наконец Сан добрался до сухого острова.

Весной болотные острова звенели птичьими голосами. В дуплах деревьев, в кустарнике, а то и просто в траве ребятишки и женщины находили множество гнезд с яйцами и неоперившимися птенцами. Но сейчас остров встретил Сана тишиной. Лишь по-осеннему коротко тенькали синицы да сухо шелестели падающие листья.

Мальчик забрался в густой, желтеющий орешник. Его острый носик морщился: пахло мухомором, гнилью и мокрой паутиной. Сверху падали пауки. Но Сан перетерпел все и был вознагражден — набрал вкусных орехов.

Медленно и осторожно выбирался он из болота. Левой рукой прижимал полу шкуры с орехами, а в правой держал палку и нащупывал ею дорогу.

В стойбище мальчик входил, когда проснулись даже маленькие дети. Полог у их землянки был приподнят. Оттуда валил дым.

Мальчик нырнул в землянку и увидел ярко пылавший очаг.

— Вот! — воскликнул он и высыпал на оленью шкуру орехи.

Маленькая Лала вытерла кулаком слезы — неизвестно, отчего она плакала: от дыма или уже досталось от матери — и набросилась на орехи.

— Откуда? — улыбнулась мать и вдруг с испугом посмотрела на Сана: — Болото Урха?

Сан честно признался.

Сухой палкой, которую собиралась сунуть в огонь, мать начала бить Сана по голым рукам, по плечам и спине.

— Вот тебе! Хочешь утонуть? Не будешь один ходить на болото. Не будешь! Вот тебе!

От боли Сан заскулил, но потом притих, зная, чем все это кончится. Гнев матери быстро сменился жалостью. Она потерлась своим носом о нос сына — так в племени выражали любовь и ласку. Заплакала, начала жадно обнимать Сана, гладить по плечам и голове.

Сан зажмурил глаза. Он утопал в волнах материнской ласки, и в груди его что-то сладко таяло.

— Это тебе, Сан.

Мать бросила на раскаленный камень очага тонко нарезанные куски мяса. Они зашипели. Землянка наполнилась вкусными запахами. Но Сана тянуло в веселую толпу у костра. Оттуда доносился приглушенный шум праздника — смех, песни, гулкие звуки барабана — дуплистого бревна. Торопливо проглотив мясо, Сан выбежал из землянки.

У костра ребятишки встретили его визгом и криками. Они наперебой угощали Сана жареным мясом, испеченными сладкими клубнями. Сан наелся досыта, а потом вместе со всеми скакал вокруг костра. Из груди при этом так приятно выдыхались веселые клики:

— У-о-ха! У-о-ха!

Во время пляски Сан приглядел жирную ляжку молодого лося и решил отнести ее Хромому Гуну. Но сын Заячьей Губы Крок, коренастый одногодок Сана, уже вцепился в ляжку и хотел взвалить ее на плечо.

— Куда? — остановил его Сан.

— Ленивому Фао.

— Это Хромому Гуну!

— Ленивому Фао! — вызывающе крикнул Крок.

Он бросил на землю ляжку и, вытянув вперед короткие мускулистые руки, стал приближаться к Сану.

Взрослые и дети окружили мальчиков в ожидании потехи. Драки ребятишек поощрялись в племени: в них закаляли волю и плоть будущие охотники.

Дрались Крок и Сан часто. Сейчас Кроку удалось свалить Сана, прижать его к земле. Из разбитой мочки потекла кровь. Сан кусался, царапался, безуспешно пытаясь выскользнуть из сильных рук Крока.

— Крок побьет Сана! — приплясывая, кричали мальчишки. — Крок побьет Сана!

В груди Сана поднялась ярость, удесятерившая его силы. Гибкий и ловкий, он вырвался из тисков Крока. На ноги мальчишки вскочили одновременно. Оскалив зубы в вызывающей ухмылке, Крок двинулся к Сану. Свои крепкие кулаки он держал наготове. И тут Сан сделал вид, что левой рукой хочет стукнуть Крока по животу. Тот втянул живот, прикрыл его руками, и в тот же миг правый кулак Сана с силой врезался в подбородок Крока. Мальчишка отлетел в сторону и упал, завизжав от боли. Из его рассеченных губ брызнула кровь.

— Рваная Губа! — хохотали ребятишки, довольные тем, что сыну Заячьей Губы нашли новую кличку. — Рваная Губа! Рваная Губа!

Сан не терял времени даром, взвалил на плечо ногу лосенка и зашагал к переправе через Большую реку.

На другом берегу почти к самой воде подступала большая скала с неглубокой сухой пещерой. Оттуда, цепляясь за выступы камней, поднимались вверх серые ленты дыма. Хромой Гун работал. Не в пример Ленивому Фао он не переносил безделья, трудился и в холод, и в зной, в веселые праздники и в дни, когда в племени царили голод и горе. Лишь ночами отсыпался он в своей землянке.

Сан заглянул в пещеру. У костра, отставив в сторону скрюченную левую ногу, сидел Хромой Гун. Он держал в руках грубо оббитый камень и задумчиво рассматривал его грани. Сан догадывался: мастер, наверное, уже видит, какие формы примет этот обломок кремня.

Если бы Гун не повредил ногу и остался охотником, племя, наверно, не имело бы такого мастера — самого искусного за всю свою историю. Даже Нюк Голая Голова — лысый старик, проживший зим в три раза больше, чем пальцев на обеих руках и ногах, не помнит, чтобы кто-нибудь раньше вытачивал из кости такие украшения и острые иглы.

Хромой Гун заулыбался, увидев своего маленького помощника и ученика.

— Принес? Сейчас вместе будем есть. Мальчик помогал резать на куски мясо, а намолчавшийся в одиночестве Гун все говорил и говорил. И так приятно, уютно стало Сану у костра старого мастера, словно у родного очага. Когда куски, проткнутые длинными иглами, хорошо прожарились, Гун замолк и сосредоточенно пережевывал мясо своими редкими зубами.

Сан со вкусом обсасывал кость и любовался новыми изделиями хромого умельца: ножами, иглами, женскими украшениями. Потом начал рассматривать стены. Пещера стала не только кузницей каменных орудий, но и мастерской первобытного художника. Здесь можно увидеть охотника с копьем, лошадь в прыжке, оленя.

В пещере стояла тишина. Но Сан обладал удивительным свойством слышать немые рисунки. Он смотрел на изображения животных так долго, что те стали оживать, а пещера словно наполняться гулом саванны: топотом бизоньего стада, ржанием лошадей, свистом вольного ветра.

— Сан, принеси воды, — послышался голос Гуна.

Мальчик оторвал взгляд от стен, схватил мешок из оленьего желудка и наполнил его речной водой. Он знал, для чего мастеру нужна вода. Гун первым в племени начал шлифовать камни сырым песком.

— Смотри, Сан.

Мальчик присел у ног мастера, внимательно следя за его умелыми руками. Потом начал помогать Гуну. Он видел, как топоры и наконечники для копий после шлифовки становились острей и удобней. Вскоре Хромой Гун так увлекся работой, что перестал обращать внимание на своего помощника.

Сан вышел из пещеры. Ему не терпелось еще раз испробовать свои силы. Но не в шлифовке камней. Никто в племени не знал, что Сан уже второй год пытается рисовать.

Прошлым летом он сидел как-то на берегу реки и на сыром песке начертил круг с расходящимися во все стороны черточками. В восхищении замер: получился Огненный Еж! Долго следил, как искрящиеся речные волны смывали лучистый круг. На чистом песке Сан попробовал нарисовать голову оленя. Мысленным взором мальчик отчетливо видел мощную голову с ветвистыми рогами. Но на песке вместо рогов получились какие-то перепутанные корни дуба. Много дней провел Сан на песчаных отмелях и наконец добился своего. Олени и лошади выходили у него иногда лучше, чем у Хромого Гуна. А нынешним летом у Сана появился заветный камень.

К нему и спешил он сейчас. Нырнул в густой ивняк, знакомой тропкой проскользнул через колючие заросли шиповника и очутился на полянке с высоким камнем посередине. На нем Сан красной охрой уже нарисовал лошадь в момент стремительного прыжка-полета.

Он вытащил из-под камня заранее приготовленную Охру и палочку с размочаленным наподобие кисточки концом, полюбовался своим рисунком, но заканчивать его пока не стал. Надо сначала попробовать на песке.

На берегу Сан острым концом той же палочки быстро и уверенно набросал мчавшуюся лошадь. Взглянул на свой рисунок и остался доволен. Теперь осталось самое трудное: изобразить верхом на лошади… человека.

В те времена люди, конечно, даже не помышляли о приручении лошадей. Но Сану врезался в память один удивительный случай. Ранним летом он с мальчишками отважился уйти из стойбища далеко в саванну. С холма они заметили около небольшой рощи табунок мирно пасшихся лошадей. Вдруг послышалось встревоженное ржание — и табун шарахнулся в сторону от рощи. Одна лошадь отделилась от табуна и стремительно, не разбирая дороги, неслась в их сторону. На ее спине острые глаза Сана увидели пестрый комок. То был ягуар. Хищник вцепился в круп и все ближе подбирался к горлу.

У холма, где стояли оцепеневшие ребята, смертельно испуганная лошадь ускорила свой и без того немыслимый бег. Потом споткнулась и, перевернувшись через голову, упала на спину. Ягуар был раздавлен, а окровавленная лошадь вскочила и кинулась догонять табун.

У Сана даже сейчас при этом воспоминании перехватило дух от восторга. Вот это бег! Хорошо бы самому сидеть на спине лошади и, крепко держась за гриву, скакать. Ночами ему не раз снился этот удивительный полет над травами родной степи.

Однако на песке человек выходил уродливым. Сан то и дело стирал рисунок, разравнивал песок и начинал снова. Оленья шкура на спине накалялась под знойным солнцем, пот заливал глаза, а мальчик все трудился. Только под вечер дело как будто пошло на лад, но голод и усталость заставили прекратить работу.

Сан поспешил в стойбище. У праздничного костра уже не было такого веселого и шумного гвалта, как днем. Кругом валялись обглоданные кости. Однако на горячем камне мальчик нашел хорошо прожаренный и кем-то забытый кусок мяса.

Из своей землянки выглянул Крок. Его нос и разбитые губы были присыпаны пеплом и залеплены листьями подорожника. Увидев Сана, сын Заячьей Губы заворчал и снова закрылся пологом из оленьей шкуры.

К костру подсели шесть молодых охотников во главе с Джоком. Они готовились к новому ночному походу: проверяли оружие и подвязывали к ступням ног шкурки шакалов. Это делалось для того, чтобы не оставлять за собой следы с человеческим запахом. Ни один зверь не должен догадываться, где маскируются ямы-ловушки.

Сан присел рядом с Джоком и засмотрелся на его могучие плечи, на которых свободно растянулся бы ягуар. Потом с уважением потрогал палицу. С ней Джок никогда не расставался, хотя люди племени давно пользовались более совершенным оружием. Но в руках Джока увесистая дубина с отполированными сучками становилась страшной силой.

Джок пытался стянуть на ногах лосиные ремешки. Сан не удержался от смеха: в пальцах охотника-великана прочные ремни лопались и рвались, как стебли травы. Мальчик помог Джоку подвязать шакальи шкурки, потом сделал то же самое со своими ногами.

Огненный Еж заметно приблизился к краю земли. И только тогда отряд углубился в степь. Сзади с легким дротиком в руке пристроился Сан. Он шагал бесшумно, осторожно раздвигая траву. Мальчика никто не мог заметить: охотникам на первых порах нельзя оборачиваться назад, это считалось дурным знаком.

Гора Духов скрылась за холмами, потом и Круглое озеро осталось далеко за спинами охотников. Распухшее солнце клонилось все ниже, золотя верхушки трав и кустов. Теперь можно оборачиваться. Недавно посвященный в охотники Мук, увидев Сана, воскликнул:

— Откуда?! Почему здесь?

— Назад! — приказал Джок.

Нижняя губа Сана обиженно дрогнула. Джок нахмурил брови, но, вспомнив, что на ногах мальчика шкурки с отвлекающим шакальим запахом, смягчился.

— Иди, Сан, — сказал он, подтолкнув мальчика в спину. — Тебе еще рано с нами.

Сан послушно побрел назад. На одном из холмов он постоял, тоскливо провожая взглядом лиловые под заходящим солнцем спины охотников. Потом побежал на запад. Дорогу он знал хорошо и в стойбище мог вернуться до темноты.

Огненный диск солнца коснулся темнеющей на горизонте реденькой рощи, и та вспыхнула, как куча хвороста. Мальчик остановился, завороженный зрелищем закатного пожара. Он различал множество знакомых красок. Огненный Еж, уходя на покой, брызнул на низко висящие тучки красной и желтой охрой, в прорывах между облаками Сану почудилась синева речной глади с зелеными кувшинками. А когда солнце упало за горизонт, все краски смешались, накалились до малинового цвета, словно камни очага, и вдруг заколыхались языками пламени.

Восторг охватил мальчика: костер! И развели его, конечно, сильные и добрые духи огня. У них тоже, наверное, праздник по случаю удачной охоты. Сан даже видел огненных духов в неясных тенях, в колышущихся космах. Они извивались, пританцовывали, куда-то исчезали и снова появлялись.

Долго любовался Сан пляской духов огня. Их костер медленно угасал, уменьшался, от него осталась наконец кучка светящихся головешек. Духи где-то притаились, ушли совсем. И так сиротливо стало, что грудь мальчика наполнилась тоской, непонятным томлением. От бессилия выразить свои чувства Сан тихо заскулил, завыл, как волчонок, глядящий на луну.

Внезапно он затих, бросив взгляд на потемневший небосвод. Там раскаленными камешками выступили первые звезды. Но Сан догадался — это искры! Невидимые духи огня, гася свой костер, сейчас, наверное, били сырыми палками по головешкам. И оттуда огненными мотыльками взметнулись в небо искры. Их становилось все больше и больше. Вскоре самые крупные из них стали казаться мальчику глазами добрых духов неба.

А тьма все сгущалась, луна выкатилась из-за холмов, в низинах извилистыми тропками поползли ночные запахи. Сан вдыхал их, отзываясь на таинственные биения стихий. Он и сам становился этими стихиями, сливаясь с многоглазым живым небом, с лунным сиянием, с дыханием трав на сумеречной равнине…

От пронзительного хохота гиен Сан вздрогнул, вскочил на ноги и огляделся. Кругом таилась опасность. Слева, шурша сухими былинками, черной тенью катился на него какой-то комок. Не разобравшись, кто это, мальчик метнул туда дротик — и тень исчезла в кустах.

Сан помчался в сторону стойбища. Шакальи шкурки на ногах развязались, остались где-то в траве, и, когда Сан перебегал голый каменистый холм, его твердые пятки стучали, как копыта молодой сайги. Потом снова начались густые травы.

На горизонте показались неясные очертания двугорбой Горы Духов. За ней — родное стойбище.

Сан замедлил бег и оглянулся. Далеко позади скользнула длинная тень, исчезнув на миг в низине, Мальчик замер, еще не веря страшной догадке. Тень выкатилась из низины, и по светлым поперечным полосам Сан узнал повелителя ночной саванны — тигра. Хищник приближался бесшумными и ленивыми прыжками, уверенный, что такая слабая жертва от него не уйдет.

Сан вскрикнул и помчался. Он бежал так быстро, что метелки злаковых трав больно хлестали по голым коленкам. Справа залоснилось под луной Круглое озеро. Сан кинулся туда, надеясь скрыться в прибрежном кустарнике. Внезапно, словно вынырнув из воды, на берегу выросла неясная в сумерках коряга, похожая на человеческую фигуру. Из горла Сана вырвался хриплый крик:

— Урх!

Мальчик окаменел. И в это время в упругом прыжке, красиво изогнув камышово-полосатую спину, перед ним взметнулся тигр. Вопль смертельного ужаса разнесся по саванне.

Другое племя

Сознания Иван не потерял: петля, стянувшая горло, ослабла, и воздух освежающей струёй ворвался в легкие. Но зато другие петли одна за другой обвивались вокруг груди, медленно и неотвратимо сжимаясь. И он не мог воспользоваться пульсатором — руки были скованы.

Иван видел, что петли живые и, следовательно, способны чувствовать боль. Этим он и воспользовался, с размаху упав на камень. Ударившись об острые грани, живые кольца чуть разжались. Яснов мигом высвободил правую руку с пульсатором и вскочил на ноги. Но петли, будто пружины спирального капкана, снова сжимались. Иван увидел перед собой покачивающуюся пятнистую голову удава. Глухо фукнул гравитационный выстрел пульсатора. Голова удава дернулась и стала клониться вниз. Вслед за нею рухнули на землю обмякшие кольца.

“Вот тебе и рай”, — усмехнулся Яснов, брезгливо перешагивая через уснувшие, чуть подрагивающие петли.

Час спустя, когда солнце перевалило через зенит, вспотевший от быстрой ходьбы Яснов подошел к берегу Круглого озера и скрылся в прохладных зарослях ивняка. Шагах в десяти отсюда и должна состояться его встреча с мальчиком.

Иван углубился в заросли и присел на полусгнившую корягу. В чащобе стояла тишина, прерываемая писком каких-то птах, пахло осенней прелью. Когда начало темнеть, Иван осторожно приблизился к краю зарослей, раздвинул ветви и увидел розовые, в предзакатных лучах плечи охотников. Люди молча шли на восток. Как Иван ни вглядывался, мальчика среди них обнаружить не удавалось. Но вот охотники поднялись на голый каменистый холм, и вслед за ними из густых, позолоченных солнцем трав вынырнул Сан.

Теперь оставалось только ждать. Мальчик появится на берегу озера не раньше чем через полтора часа. Яснов хорошо представлял его обратный путь. Еще вчера в инфракрасных лучах хроноэкрана он видел, как малыш шел, а потом бежал, охваченный страхом.

Иван выбрал место посуше и присел, а когда сгустилась тьма, залюбовался пышным закатом. Он знал, что далеко позади, на одном из холмов, сидит мальчик и завороженно глядит на это великолепное вечернее пожарище. Какие мысли и чувства копошатся в его первобытной душе? Каким он видит мир? Живым, шевелящимся и одушевленным, как он сам? Ведь человек еще не выделил себя из природы, не осознал свое “я”, свою личность. Природа не была для него “внешней”.

Яснов попытался “влезть” в шкуру человека каменного века с его мифологическим сознанием. Как хотелось бы ему сейчас, хоть на миг подобно Сану слиться с миром, представить его живым. Но ничего не получалось… В закате он видел всего лишь редкий по красоте поток излучений, а в загоревшихся на черном небе угольках — не глаза каких-нибудь духов, а знакомые фигуры созвездий.

В притихшей ночной саванне послышался топот. “Мальчишка совсем близко”, — сообразил Яснов. Он встал и притаился за кустом, одиноко росшим на берегу.

Да, это мальчик. Нагоняемый хищником, он мчался к озеру.

Иван выступил из-за куста и услышал хриплый возглас:

— Урх!

На окаменевшего от ужаса мальчика в высоком дугообразном прыжке бросился тигр. Его камышовая спина хищно и грациозно изогнулась, а шкура засверкала под луной голубыми искрами. “Красив”, — подумал Иван. В тот же миг последовал гравитационный удар. Хищник плюхнулся, распластав в стороны лапы. Иван шагнул к Сану. Тот дрожал всем телом, не имея сил сдвинуться с места.

— Урх!

— Я не Урх. Я человек, — ласково проговорил Иван и протянул руку, чтобы погладить мальчика по плечу. Сан отшатнулся.

— Я человек, — повторил Иван.

— Дагор?

Глядя на худенькое лицо мальчика, источенное сомнением и страхом, Иван вспомнил разговор охотников, когда после удара палицей лежал на траве.

— Да, я из племени дагоров, — пустился он на маленький обман. — Не бойся меня. Ты же знаешь: наши племена дружат.

Сан приблизился, осторожно коснулся шелковистой ткани комбинезона и отдернул руку. Такой “шкуры” он не знал.

— Шкура змеи, — пояснил Иван, снова вспомнив слова охотников. — Тебя зовут Сан?

— Сан, — подтвердил мальчик, с удивлением глядя на незнакомого человека. В его широко открытых глазах все еще проглядывал страх.

— Не бойся меня. Я многое знаю, потому что я… Я колдун.

“Что я плету?” — удивился себе Иван, но для пользы дела решил продолжать в том же духе. Это успокоит мальчика.

— Зовут меня… — хотел сказать “Ваня” или “Иван”, но решил сократить свое имя. Для мальчика так будет привычнее. — Зовут меня Ван. Колдун Ван.

— Колдун Ван, — повторил мальчик, кажется, начиная верить.

— Я не такой, как Ленивый Фао, — продолжал Иван, чувствуя, что контакт налаживается. — Я многое знаю и умею. Вот этой колдовской палочкой, — Иван показал пульсатор, — я убил тигра.

— Но он живой! — воскликнул Сан, заметив, что когтистые лапы хищника дернулись и начали скрести землю.

— Не бойся. Я не совсем убил его. Я только… — Иван никак не мог найти в языке лагуров слова “оглушил”. — Он только уснул. Нам лучше уйти подальше.

Иван взял мальчика за руку и повел за собой. Сан подчинился. Как ни странен был незнакомый колдун, но тигра и ночной саванны мальчик боялся еще больше.

Они остановились на соседнем холме. Его вершина поросла высокой травой. Сквозь крепкие и дурманяще пахнущие стебли Сан опасливо поглядывал в сторону тигра.

— Он не увидит нас и не учует, — сказал Иван. — Запах трав перебивает наш запах. И ветер в нашу сторону. Так?

Мальчик кивнул и уже доверчиво посмотрел на своего спасителя.

Тигр тем временем очнулся, встал на ноги и, потягиваясь, выгнул спину. “Сейчас появится олень”, — вспомнил Иван, не раз видевший на хроноэкране ночную саванну. И действительно послышался глухой шум рассекаемой травы — и на поляну перед озером выскочил олень. За ним гнались волки. Быстрые тени бесшумно скользили в зарослях, окружая добычу. Тигр в три прыжка догнал стаю и опустил на ближайшего волка могучую лапу. Волк взвыл и покатился с перебитым хребтом. Стая кинулась в сторону, уступая добычу царю саванны.

Тигр помчался за оленем. Тот гигантскими скачками уходил в глубь степи, и скоро оба скрылись во тьме. Все произошло так, как и рассчитывал Иван.

— Дорога свободна, — сказал он Сану. — Идем.

— Куда?

— На Гору Духов.

— Туда нельзя!

— Со мной можно, — Иван с улыбкой потрепал мальчика по плечу. — Я же колдун.

Сан колебался, но уж очень хотелось посмотреть на духов Фао. К тому же добрый колдун вызывал все большее доверие.

Они пошли в сторону горы. В саванне царила тишина, лишь под слабым ветром еле слышно вздыхали травы. Однако ночная тьма пугала мальчика, и он прижимался к “змеиной шкуре” своего попутчика.

— Не бойся, — Иван показал на пульсатор. — Со мной колдовская палочка. Вскоре пришлось пустить ее в ход. Волки, уступившие свою добычу тигру, следовали за ними. Они редко нападали на людей, опасаясь их огня и летающих каменных клыков. Но голод подстегивал хищников. Стремительные тени замелькали перед Иваном и мальчиком, яростные зеленые глаза засверкали вокруг. Сан снова задрожал всем телом.

— Смотри, Сан, и не пугайся.

Мальчик от неожиданности присел: ослепительная молния рассекла мглу. Волки с визгом бросились прочь. Иван еще раз полоснул лучом по убегающей стае и погасил пульсатор.

— Ну чего дрожишь, дурачок? — Иван наклонился над мальчиком. — Вставай и подержи мою палочку. Бери, не бойся!

Сан встал, потрогал пульсатор, но в руки не взял. На Ивана он смотрел с уважением. В присутствии такого могущественного и веселого колдуна мальчик окончательно успокоился.

Саванна казалась теперь совсем нестрашной. Никогда до этого ему не приходилось быть в родной степи ночью, и он не мог сейчас оторвать от нее взгляда.

“Красивая ночь, — мысленно согласился с ним Иван. — Дикарь, а чувствует природу, пожалуй, глубже, чем я. Впрочем, что тут удивительного? Он по-особому ощущает мир, осязает его всем существом”.

Время не торопило, и Яснов решил не мешать мальчику. Пусть полюбуется своей саванной в последний раз.

А Сан смотрел в ночное небо. Высокие перистые облака слабо подсвечивались снизу упавшим глубоко за горизонт солнцем и роняли на степные холмы розовый пепел. Но вскоре облака погасли совсем, потемнели и стали сизыми, как речная вода в грозу.

Сан перевел взгляд в темные дали, где лоснились под луной степные волны. Иван немало подивился бы, если бы узнал, что мальчик различает множество звуков там, где для него, Яснова, царила полная тишина. Шелестели метелки трав, слабо пискнула мышь, а вдали, басовито гудя, пролетели ночные жуки. Но все это было внятно лишь Сану.

И вдруг… От неожиданности Иван даже присел. Какой-то взбалмошный одинокий перепел, затерявшийся в низине под холмом, запоздало и громко отстучал: “Спать — пора! Спать — пора!”.

Сан хихикнул, заметив, как вздрогнул могущественный колдун. Иван улыбнулся и притянул мальчика к себе.

— А сейчас на Гору Духов. Со мной бояться нечего. Сан уверенно зашагал рядом с добрым колдуном. Шли около часа. Временами тонули в черных оврагах и травах. Потом снова поднимались на холмы. И тогда спины их серебрились под ливнем лунных лучей.

Однако на Горе Духов Сан оробел. А когда увидел каменные изваяния, похожие на черные человеческие фигуры, во рту у него пересохло от волнения.

— Духи Фао, — прошептал мальчик.

— Не духи, — попытался просветить его Иван. — Это просто камни. Никаких духов нет.

Мальчик непонимающе посмотрел на попутчика. Как нет духов? И это говорит колдун!

“Нелегко будет отучить его от суеверий, если это вообще возможно, — подумал Иван. — А впрочем, не моя это забота. Мое дело — доставить мальчика”.

Но как доставить? Не хотелось оглушать малыша из пульсатора, а потом обмякшего втискивать в кабину. А может, он сам согласится?

— Сан, хочешь в другое племя?

— В другое? К дагорам?

— Нет, совсем в другое. Там живут добрые и сильные люди.

Мальчик отшатнулся.

— Нет, нет! — воскликнул он. — Хочу в свое племя!

Попытка не удалась. Иван особенно и не рассчитывал на успех. Глядя, как озябший Сан кутается в шкуры, предложил:

— Погреемся у костра. Ночи сейчас холодные. Сан натаскал сухих веток и сложил их там, где Ленивый Фао разводил свой священный костер. Потом завертел головой в поисках камней, чтобы высечь огонь.

Иван нацелил на кучу хвороста пульсатор. Мальчик, присев, внимательно следил за каждым его движением.

— Хочешь сам зажечь костер?

Сан протянул руку к колдовской палочке и тут же отдернул ее.

— Держи, не бойся. Держи вот так. А теперь нажми вот этот сучок, — Иван указал на красную кнопку.

Мальчик так и сделал. Из палочки скользнул яркий язычок пламени. Сан выронил пульсатор и отскочил в сторону. Но когда костер разгорелся, подсел к нему, улыбаясь: палочка колдуна подчинилась ему.

“Какой дикарь”, — думал между тем Иван, глядя на мальчика, на его желтые острые зубы и потрескавшиеся губы, растянутые в довольной ухмылке. Засаленные волосы неопределенного цвета спутанными космами прикрывали худые, поцарапанные щеки. Вот нос был симпатичный — острый, забавно вытянутый вперед и словно выражающий неуемное любопытство. Носом своим Сан напоминал героя какой-то детской сказки. Но какой — Иван так и не вспомнил.

Глаза Сана весело щурились. Он вскочил и начал плясать вокруг огня, высоко вскидывая худые крепкие ноги. Шкуры болтались, а из широко разинутого рта мальчика неслись гортанные, с хриплым выдыханием возгласы:

— У-о-ха! У-о-ха!

“Что будет делать у нас этот дикарь? — хмурился Иван. — Служить живым ископаемым?”

Утомившись, Сан снова присел к огню. Притихший и задумчивый, он пристально смотрел в затухающий костер. Забавно вздернутый нос выражал теперь не веселое любопытство, а какую-то странную меланхолию. “Что он видит там, в тлеющих углях? — гадал Иван. — Какие-то древние образы и смутные, тревожащие душу тени?”

Однако пребывание Сана в его родной эпохе недозволенно затягивалось. Когда костер совсем погас, Иван сказал:

— Нам пора, Сан. Идем.

— Куда? — вздрогнул мальчик.

— В другое племя.

— Хочу в свое стойбище.

— Хорошо. Но сначала покажу тебе одну пещеру. И там духи… — Иван поморщился, но ничего не поделаешь — приходилось продолжать вранье. — Там духи быстро перенесут нас в другое место.

Иван взял Сана за руку и повел мимо темных каменных истуканов. Мальчик опасливо озирался.

Спустились в седловину, и среди редко расставленных берез Сан увидел скалы. Бока их ярко белели в лунном сиянии. Иван подвел мальчика к крайней скале и сказал:

— Сейчас здесь откроется пещера.

Одной рукой он держал мальчика, а другой нащупывал в скале шероховатый выступ-кнопку.

Сан непонимающе взирал на гранитную стену: никакой пещеры не было. И вдруг стена раскололась, открылся темный провал. Мальчик отшатнулся. Но Иван втолкнул его в “пещеру” и усадил в кресло перед пультом. Вход в кабину бесшумно замкнулся. В тот же миг засветились многоцветные огоньки пульта, и начался бег сквозь столетия.

Переход из ареала длился пятнадцать минут. Все это время Сан, сжавшись в кресле, оцепенело глядел, как на стене извиваются красные и зеленые змеи, а на доске перед ним мелькают огненные изогнутые палочки-цифры.

Когда цифры на темпоральной шкале замерли на нуле, стена разомкнулась и в “пещеру” хлынул яркий свет.

— С благополучным возвращением, — услышал Яснов голос Октавиана и увидел его полное улыбающееся лицо.

Иван взглянул на поникшего в кресле Сана и встревоженно спросил:

— Что с ним?

— Ничего особенного. Хроношок. То же было и с тобой. Там…

Сан зашевелился, встал и вышел из кабины с широко открытыми глазами. Пошатываясь, он брел наугад.

— На первых порах то же самое было и с тобой, — повторил Октавиан. — Ну и напугал ты нас, когда лунатиком шатался по ночной саванне. Вот так же сейчас и мальчишка: все видит, но ничего пока не понимает.

“Какой он грязный!” — мысленно воскликнул Иван. Только сейчас, при ярком свете искусственного солнца, он по-настоящему разглядел мальчика, большие, в цыпках и ссадинах, ступни его ног, мозолистые руки, худое, остроносое лицо. В спутанных, грязнопепельных волосах и по засаленной шкуре ползали насекомые. Яснов поежился, вспомнив, что в сумерках древней степи он обнимал и гладил по голове этого дикого заморыша.

Подплыла платформа с людьми в белых халатах. Они дали Сану что-то понюхать и увезли с собой мгновенно уснувшего мальчика.

Утром следующего дня Иван Яснов был уже дома, в Байкалграде. Прошелся по залитым солнцем комнатам, в библиотеке надолго остановился у книжных полок. Прославленный космопроходец, а теперь уже и времяпроходец Иван Яснов с увлечением коллекционировал старинные, еще на бумаге отпечатанные книги.

К своему удовольствию, Иван обнаружил на полке новое приобретение — редчайшую книгу древнеримского императора и философа Марка Аврелия “К самому себе”. Он раскрыл ее и стоя углубился в чтение. Мог ли Иван тогда подумать, что восемь лет спустя будет мучительно вспоминать один из афоризмов Марка Аврелия? И вспоминать в неожиданном для себя качестве — колдуна…

Яснов положил книгу на стол и мысленно похвалил домашнего робота: “Молодец. Обменял у кого-то. Или… Или украл?”.

Домашние киберы у коллекционеров, увы, повально страдали древним недугом. Незаметно похитить редкую книгу, марку или монету не считалось у них зазорным. Да и сами коллекционеры частенько смотрели на это сквозь пальцы: дескать, что с них, роботов, возьмешь… Но с некоторых пор Ивана это стало раздражать.

Он подошел к полке и увидел, что три книги, отложенные для обмена, на месте. Все-таки украл! “Жулик, — нахмурился Иван. — Сейчас я ему задам”.

— Афанасий! — громко крикнул он.

В дверях возник Афанасий — биоэлектронный детина в комбинезоне, сложенный, как античный бог. В толпе людей домашних роботов можно было узнать лишь по наивно-туповатым физиономиям, по эталонным, утрированно-правильным чертам лица.

Взглянув на книжную полку, Афанасий понял, что предстоит нагоняй, и тотчас изобразил раскаяние. Покраснел, воровато спрятал глаза.

— Ладно уж, иди, — рассмеялся Иван. — И поставь завтрак.

Кибер облегченно вздохнул и удалился в кухню. После завтрака Иван зашел к Октавиану Крассу. Жил тот рядом, в таком же одноэтажном коттедже.

— Ну как мальчик? — спросил Иван.

— В терапевтическом и учебном сне, под перекрестным облучением, — охотно рассказывал Октавиан, — залечиваются раны, ссадины, порезы, а мозг впитывает знания о нашем мире. Очнувшись, Сан будет знать наш язык, быстро освоится с предметами быта и даже летательными машинами.

— Ну, это еще поглядим…

— Не усмехайся. В его веке процесс антропогенеза, становления человека давно закончился. Биологически по нервной организации Сан такой же, как и ты, как любой из нас.

— Знаю, что он кроманьонец. Ну, а психическая структура? Окостеневшие нейронные связи в мозгу? Вера в духов и прочие суеверия? Мне искренне жаль парнишку. Приживется ли он у нас?

— Через полгода ты его не узнаешь, — пообещал Октавиан.

Они расстались, не убедив друг друга. Октавиан улетел в институт времени “Хронос”, а Яснов — на космодром, где модернизировался его корабль “Призрак”.

Во второй половине дня Иван вернулся домой. Вот здесь-то, в его необычном кабинете, и начиналась настоящая работа. Нажим кнопки — и перед столом, похожим на пульт управления корабля, развертывался экран. Не выходя из кабинета, Иван мог консультироваться с любыми специалистами, присутствовать на заседаниях, принимать участие в спорах. Нажим другой кнопки — и земной мир исчезал. Перед столом-пультом распахивалась бездна, населенная легионами солнц, кометами, темными и светящимися туманностями, спиралями галактик…

За вечерними занятиями, телевстречами с учеными проходили дни, и Иван ни разу не наведался в “Хронос”, хотя институт времени находился не так уж далеко — в десяти тысячах километров над Землей.

Смешанное чувство испытывал Иван — желание повидать мальчика и какую-то неловкость перед ним, даже вину. “Спас малыша, — думал он. — А что дальше?”

Дальше, правда, институт времени совместно с институтом “Космос” разрабатывал грандиозный и далеко идущий проект — “Миры Ориона”. В созвездии Ориона нашли две планеты, где природные условия оказались очень схожими с земными. Чистые реки, богатая растительность, множество диковинных птиц и зверей. И ни малейших следов мыслящих существ. Более того, ученые не нашли среди животных ни одного вида, способного пусть через миллионы лет обрести разум.

Естественно, земляне с таким “неразумием” природы согласиться не могли. И вот с открытием первого ареала у руководителей институтов “Хронос” и “Космос” возникла идея — заселять миры Ориона выходцами из прошлых эпох.

— Разных эпох! — Расхаживая перед Иваном, с воодушевлением восклицал Октавиан. — Из разных культурных слоев! С разным типом мышления! Мужественный римлянин и первобытный охотник, воинственный викинг и мечтательный грек, выросший под синим небом олимпийской мифологии. У каждого будут свои недостатки, но и свои неповторимые достоинства. Они уйдут в космос, вооруженные всеми достижениями нашей цивилизации. Смешение рас и эпох даст невиданный эффект, в космосе возникнет новый тип человечества.

— А кто вылавливать будет? — перебил Иван своего увлекшегося друга. — Опять я?

— Технику похищения обреченных мы отработаем до совершенства. Создадим специальные отряды времяпроходцев-спасателей… Ты представляешь, сколько людей за всю историю погибло от наводнений, землетрясений, извержений вулканов? Миллионы!.. Мы сделали только первую попытку спасения. Сан, конечно, останется на Земле, ибо до начала реализации проема еще далеко. Сан — первая ласточка, залетевшая в нашу эпоху. И пусть он станет приемным сыном сегодняшнего человечества, сроднится с нашим миром.

“Сроднится ли?” — с сомнением спрашивал себя Иван.

Мальчик находился в “Хроносе” уже второй месяц, а землянам его по всемирной сети еще не показывали. Однако из разговоров Яснов знал, что оптимистическое предсказание Октавиана не оправдалось. Из “лечебно-учебного” сна мальчик вышел чужаком. Он дичился, испуганно смотрел на людей, убегал в рощи, а первые три ночи вообще спал на деревьях.

“Что и следовало ожидать”, — констатировал Иван.

Несколько обнадежила его воспитательница мальчика Лиана Павловна, выступившая по телевидению. Невысокая женщина с добрым лицом поведала землянам: Сан не совсем четко, но уже понимает, что он в “другом племени”, которое живет в той же саванне, но в ином времени, в далеком завтра. Как ни странно, а течение времени мальчик понимает почти правильно. И это считалось большой победой. Сан почти освоился с бытовой техникой, свободно говорит на всепланетном языке. Правда, здесь Лиана Павловна столкнулась с трудностями, которые Иван предвидел. Если в комнате, где много стульев, мальчику сказать: “Сан, принеси стул”, то он остановится в недоумении — какой именно стул? Сан еще не понимает, что имеется в виду не единичный, конкретный стул, а стул вообще, любой стул.

Именно конкретность мышления первобытного человека Иван считал рубежом вряд ли преодолимым.

Однако уже на другой день Октавиан, потирая руки, заявил:

— Все в порядке. Наш Сан скоро станет Гегелем. Он уже овладевает абстрактным мышлением.

— Чего доброго, сделаете мальчика идеалистом, — пошутил Иван.

— Такой опасности нет. Психограммы показывают…

— Хорошо, хорошо! Верю. Но не думаю, что вам удастся так же легко разделаться с духами.

— Да он смеется над ними! — воскликнул Октавиан. — Над духами и над колдунами тоже. Сан прекрасно понимает, что спас его не колдун Ван, а просто дядя Ван.

— Помнит меня? — с улыбкой спросил Иван.

— Еще как! Он знает, что ты коренной житель нового племени и сейчас где-то рядом. И в то же время ты для него такой же, как его соплеменники. Мы исследуем его сны. Они пестрят картинами древнего мира и… твоей персоной. Да, да! Не удивляйся! Для него ты почти такой же древний житель, как и он сам… Даже мать и сестра почему-то на втором плане. Во сне он чаще всего видит хромого мастера из пещеры и тебя.

— Спасибо.

— Не усмехайся. Для мальчика ты многое значишь. Для него здесь все чужие, кроме тебя. Ты единственное связующее звено с покинутой саванной. С твоей помощью Сан быстрее бы привык к новому миру.

Прошло еще несколько дней. Ученые наконец сочли возможным познакомить землян с мальчиком — начались короткие ежедневные передачи из “Хроноса”.

Однажды Иван включил экран. Одна из стен его гостиной распахнулась в зеленую даль. Комната наполнилась птичьими свистами, запахами трав. Справа шумела листвой березовая роща. Оттуда вышла на поляну Лиана Павловна с мальчиком. Что-то объясняя, она показала рукой на небо, где сияло искусственное солнце “Хроноса”. Сан задрал голову вверх, и первое, что отметил Иван в его облике, — красивые светло-золотистые волосы, уложенные в модную прическу. Это так возмутило Яснова, что он погасил экран, связался с Октавианом и насмешливо спросил:

— Вы начали красить мальчика? Делаете из него красивенький манекен?

— Ты имеешь в виду волосы? — улыбнулся Октавиан. — Но это их естественный цвет. Мы лишь отмыли их как следует. А прическа мне и самому не нравится. Переменим. Ты лучше обрати внимание на одежду.

Иван снова включил экран и нашел, что в “Хроносе” поступили остроумно. Сан одет был в тунику, отделанную внизу, у колен, и на коротких рукавах искусственным оленьим мехом. Туника недавно вышла из моды. Но она очень шла мальчику, а главное, привыкать к ней ему не приходилось. Можно было подумать, что Сан не вылезал из оленьей шкуры, сшитой в землянке его матерью. Широкий пояс подчеркивал стройную фигуру мальчика, но ходил он еще так, как передвигались охотники в саванне, — крадучись и чуть сгорбившись.

Сан повернулся лицом к зрителям. “Да он недурен”, — удивился Иван, вспомнив, каким был этот заморыш там, у костра на Горе Духов. Мальчик поправился и выглядел уже не худым, а просто в меру худощавым. На гладкой коже, хранившей еще теплый загар первобытной прерии, ни царапин, ни ссадин.

Но выражение лица Ивану не нравилось. Сан будто закаменел в вечном испуге. Слушал он Лиану Павловну хмуро, не очень внимательно, и даже его слегка вздернутый нос, выражавший раньше веселое любопытство, казался сиротливым и унылым.

“Бедный малыш”, — вздохнул Иван.

Утром в саду он встретил Октавиана и заявил:

— С мальчиком что-то неладное.

— Мальчик как мальчик, — возразил глава “Хроноса”.

— Я-то лучше знаю, каким он был в саванне. Смешливым и любопытным. А здесь?

— Давай-ка отправимся к нему вместе. Там и разберемся.

Октавиан и Яснов сели в двухместную “ласточку”. Юркая летательная машина в атмосфере и в самом деле походила на ласточку. Но, вырвавшись в космос, она складывала крылья и становилась обычной гравитонной ракетой. Минут через десять “ласточка” скользнула в ангар “Хроноса”.

На лифте друзья поднялись наверх, под исполинский купол, имитирующий сейчас утреннее небо. “Хронос” разворачивал свою сказочную феерию. Из-за горизонта выплывало жаркое солнце, ощупывая лучами-перьями тугие бока кучевых облаков, сотканных из вихревых фотонных волокон.

Яснов стал подтрунивать над Октавианом, принимавшим участие в проектировании “Хроноса”.

— Театральщина. Отдает декорациями.

— Верх у нас и в самом деле не очень получился, — согласился Октавиан. — Но ты посмотри вниз.

Луга и сады “Хроноса” были великолепны. Иван шагал по самой настоящей живой траве, в чашечках полевых цветов уже копошились проснувшиеся пчелы. В дубовой роще, куда они вошли, на все голоса звенели птицы. Иван хотел сказать, что и от этого за версту разит декоративностью.

— Вот и они, — прошептал Октавиан, остановившись на опушке рощи. — Сан читает хорошо, но все еще побаивается телестраниц.

На берегу небольшой речки сидели в креслах Лиана Павловна и Сан. Перед ними наклонный столик, связанный теленитью с Центральным хранилищем Знаний и Книг. На столе выплывали из пустоты страницы какой-то детской книги и, прочитанные, уплывали в ничто — в свои далекие микроскопические гнезда. Мальчик читал довольно быстро. Но, видимо, не очень внимательно. Слегка оживлялся он, когда появлялись движущиеся картинки-иллюстрации.

При смене страниц Сан вздрагивал. Вот, желая пощупать светостраницу, он протянул руку. Пальцы вошли в пустоту и наткнулись на гладкую поверхность стола. Мальчик с испугом отдернул руку. Он никак не мог понять, есть на самом деле страницы или их нет.

— Сан, вот и твой спаситель, — сказала Лиана Павловна, заметив вышедших из рощи друзей.

Мальчик обернулся, и хмурые глаза его засветились.

— Дядя Ван!

— Узнаешь колдуна? — улыбнулся Иван.

Сан засмеялся, подбежал и вдруг начал скакать вокруг Яснова. “Какой экспансивный, — подумал Иван. — Еще, чего доброго, завопит: “У-о-ха!”. Но Сан, смеясь и подпрыгивая, кричал:

— Дядя Ван! Колдун Ван!

И такой радостью звенел его мальчишеский голос, что в груди Ивана что-то дрогнуло. Он погладил Сана по голове и неожиданно для себя предложил:

— Хочешь переселиться ко мне?

— Как? Насовсем?

— Насовсем.

— Хочу!

Лиана Павловна взглянула на главу “Хроноса” и, видя его одобрение, кивнула.

— Хорошая мысль. У Сана будет свой дом. Но все же, Сан, не забывай меня. Нам еще многое надо узнать.

По пути к лифту Иван посматривал на шагавшего рядом мальчика и спрашивал себя: “А получится ли из тебя, брат, воспитатель?” Он уже почти раскаивался в своем поступке.

Мальчик из саванны

К приятному удивлению Яснова, перелет на “ласточке” мальчик перенес вполне нормально. Первые минуты он с завороженным испугом смотрел, как за прозрачной стенкой кабины, в глубоком черном бархате, сверкают разноцветные искры. Сведения, заложенные во сне, медленно всплывали в памяти, и Сан начал “узнавать”.

— Звезды? — спросил он. — Межпланетное пространство?

— Точно! — весело отозвался Иван.

Он начал объяснять и еще раз убедился: знания, полученные во сне, в основном механические. Они лучше усваиваются вот в таких путешествиях и беседах.

Сан боязливо прижимался к дяде Вану. Черная бездна космоса, хотя и разгаданная, страшила его больше, чем ночная и полная опасностей саванна. Он увереннее почувствовал себя, когда “ласточка”, развернув косые крылья, вошла в атмосферу и нырнула под облака.

Сан узнал Землю. С высоты трех километров он видел луга, позолоченные солнцем перелески, слюдяные ленты рек. Вдали сверкнула, а потом, приближаясь, начала быстро заполнять горизонт огромная, как море, синяя гладь Байкала.

“Ласточка” замедлила полет. Мальчик изумленно уставился на невиданных размеров зеленую гору, нависшую над берегом озера. Она парила в воздухе легче пушинки! “Вспомнит или нет? — гадал Иван. — Он же видел во сне подобные горы с улицами и парками”.

— Город, — не очень уверенно проговорил Сан.

— Верно! — Ивану начала доставлять удовольствие роль гида. — Это наш Байкалград.

Вскоре “ласточка” уже стояла на взлетной площадке перед одноэтажным голубым домом с круглыми окнами и плоской крышей.

— Вот и наша землянка, — улыбнулся Иван. — Но сначала осмотрим сад, бассейн и волновой душ, который ты будешь принимать по утрам.

Сад мальчику понравился, особенно высокий старый тополь с густой, как туча, кроной и многочисленными дуплами. В них гнездились, мирно уживаясь, скворцы, синицы, воробьи. Тополь беспрерывно звенел птичьими голосами.

— Струнный оркестр, а не дерево, — сказал Иван. — Вижу, полюбился тебе тополь. Окно моей спальни как раз выходит сюда. Дарю ее тебе, а сам устроюсь в другой комнате.

Иван показал мальчику библиотеку, гостиную, свой рабочий кабинет.

— Здесь я провожу много времени, — пояснил хозяин. — А сейчас, кажется, пора перекусить… Обедать! — громко крикнул он.

В дверях появился кибер и застыл в картинной позе. Сан вздрогнул и трусливо спрятался за спину хозяина. Как ни объясняли ему в “Хроносе”, мальчик так и не мог привыкнуть к роботам. Пойди разберись, живые они или мертвые…

Иван погладил Сана по плечу, успокаивая:

— Не бойся, дурачок. Они, конечно, не такие, как мы с тобой. И в то же время не совсем мертвые вещи. Даже стараются походить на людей, приобретая наши манеры, смешные привычки. В некоторых домах они становятся чуть ли не членами семейства, им дают вместо коротких кличек имена — Спиридон, Никифор, Евдоким. Моего зовут Афанасием.

— Так точно! — отозвался кибер и прищелкнул каблуками. Обут он был в крепкие, удобные для работы в саду ботинки, и щелчок поэтому получился отменный.

Сан несмело выглянул из-за спины Яснова. Любопытство мальчика возросло, когда Иван с преувеличенным огорчением стал жаловаться, что Афанасий — изрядный плут и воришка.

— Признайся, Афанасий, книгу Марка Аврелия ты не обменял, а у кого-то украл. Так ведь?

— Украл, — Афанасий виновато потупил голову.

— Я не спрашиваю у кого. Очень уж не хочется возвращать… Но чтобы это было в последний раз. Слышишь? В последний!

— Слушаюсь, хозяин.

— А сейчас приготовь обед. На двоих.

За столом Сан сидел не шелохнувшись и не притронулся к еде до тех пор, пока Афанасий не ушел.

После обеда Иван улетел на космодром. Сан погулял по саду, потом долго играл в комнатах с кошкой Чернышкой.

Под вечер вернулся Иван. Прошел в свой кабинет, сел за стол и углубился в работу. Сан тихонько пристроился сзади и зачарованно следил, как перед столом в глубокой космической тьме шевелились звезды, планеты, пролетали голубые хвостатые кометы. Потом на столе начинали скакать, обгоняя друг друга, светящиеся цифры и формулы.

Мальчик Ивану не мешал. Напротив, присутствие его создавало какой-то особый уют. В одиннадцать часов, когда за окнами стало заметно темнеть, Иван отвел Сана в спальню.

— Я еще поработаю, а тебе пора спать. Окно будет открыто, ночи не холодные. Устраивайся как удобнее.

Однако разрешение “устраивайся как удобнее” Сан воспринял слишком буквально. Час спустя, заглянув в спальню, Иван обнаружил: кровать пуста, мальчик с одеялом исчез.

“На дерево шмыгнул, сорванец”, — решил Яснов и глянул в окно, надеясь на ветвях тополя увидеть гнездо из одеяла и листьев. Тут из-под койки послышался шорох. Иван наклонился и чуть не рассмеялся: мальчик спал, завернувшись в одеяло, как в звериную шкуру. “Будто в своей землянке”, — подумал Яснов, но будить не стал. Пожалел. Тем более что поверх одеяла уютно расположилась Чернышка.

За завтраком Иван произнес целую речь о том, что сон под койкой — это новое слово в науке о здоровье. На Сана, чуткого к иронии, подшучивания и колкости дяди Вана подействовали куда сильнее, чем мягкие наставления Лианы Павловны. С тех пор он спал только на кровати.

Забирая Сана по утрам, глава “Хроноса” днем возвращал мальчика домой и рассказывал Ивану о его успехах. Были они, увы, довольно скромными. Надежды Октавиана на то, что Сан “станет Гегелем”, оказались неосновательными: как раз к абстрактным наукам мальчик не имел никакой склонности. И хотя его мозг “накачивали” во сне целыми разделами математики и физики, мальчик хорошо усвоил пока только арифметику и основные законы Ньютона, да и то в своеобразном и образном преломлении.

Но в биологии, экологии, истории и литературе Сап даже обгонял своих одногодков, учившихся в нормальной школе. Многие мифы, сказки, легенды прошлых времен, стихи современных поэтов он не только знал наизусть, но и очень по-своему толковал. Вот это “очень по-своему” для Лианы Павловны было особенно дорого. Своеобразно относился Сан и к духам своего племени. Он уже не верил в них, и в то же время ему грустно было расставаться с ними. Духи, даже злые, оставались для него близкими и понятными существами. Однако мальчик теперь уже откровенно смеялся над суевериями своих соплеменников. С улыбкой рассказывал он случай, когда охотники, ушедшие в саванну, тут же вернулись встревоженные и хмурые. Сразу за стойбищем дорогу им перебежал шакал, а это считалось дурным знаком.

В институте времени Сан получил наконец доступ к хроноэкрану. Мальчик уже понимал, что видит события далекого прошлого, что люди его племени давно умерли. И в то же время он воспринимал их как живых. Его радовало, что мать и Лала сыты и здоровы, что Хромой Гун не остался без внимания, — ему помогает теперь Крок, тот самый, с которым он часто дрался. Видел Сап и фильм, запечатлевший его собственное спасение и все, что ему предшествовало.

Однажды Сан вернулся из “Хроноса” с Лианой Павловной.

— Мальчик все время среди взрослых, — сказала она Яснову. — Почти не видит ребят. Хорошо ли это?

— Плохо, — согласился Иван. — Познакомлю-ка я его с такими же десятилетними сорванцами.

Однако первая попытка приобщить Сана к кругу сверстников кончилась весьма плачевно.

Сначала все шло хорошо. Яснов привел Сана на расположенную поблизости детскую спортплощадку.

— Мальчик из каменного века! — весело кричали ребята, не раз видевшие Сана по телевизору. — Мальчик из саванны!

Сан настороженно посматривал на сверстников, обступивших его со всех сторон. В любую минуту он готов был дать отпор. Но ребята были так простодушно приветливы, что Сап оттаял и вскоре с интересом наблюдал за игрой в городки. В дни праздников ребятишки его племени развлекались игрой, отдаленно напоминавшей эту, только вместо деревянных чурок-рюх пользовались костями животных.

Сан попробовал играть в городки. Сначала он выглядел неловким, но потом дело пошло лучше. “Все в порядке”, — решил Иван и покинул спортплощадку. Увы, через полчаса к нему привели Сана, плачущего и жалкого.

Оказалось, во время игры Сан нечаянно наступил на ногу Антону — сыну Октавиана. Антон вскрикнул от боли. При этом у него вырвалось:

— Осторожнее ты, первобытный!

Сан вздрогнул как от удара. Он уже понимал, какой обидный смысл вкладывают в это слово. Гнев застлал ему глаза, в груди закипела ярость. Сжимая кулаки, Сан надвигался с потемневшим лицом. Антон отступал и, защищаясь, вытягивал руки вперед.

— Но-но, не подходи…

Произнес ли Антон еще раз слово “первобытный” или Сану только послышалось, но он уже не мог сдержать себя. Левой рукой он сделал ложный выпад вниз. Антон прикрыл живот руками и в тот же миг, как было когда-то с Кроком, получил недетской силы удар. Антон упал и выплюнул выбитый зуб. Из носа брызнула кровь.

Сан отшатнулся. Он вдруг вспомнил, где находится. Мальчик закрыл лицо руками и заплакал. В таком виде он и предстал перед своим старшим другом.

— Ну, Сан, с тобой не соскучишься, — проворчал Яснов. — Напрасно я с тобой связался.

От этих слов Сан на миг перестал плакать, с тоской посмотрел на Ивана, а потом зарыдал пуще прежнею.

“Как я мог такое сказать! — клял себя Яснов. — Ведь это мальчик, выхваченный из глуби веков. Самый сиротливый малыш за всю историю человечества. Вселенский сирота!..”

Ивану хотелось прижать мальчика к груди и просить прощения. Но такие нежности уже не годились в их мужских шутливо-приятельских отношениях. К случившемуся лучше всего отнестись с юмором…

— Как же так получилось? — произнес Иван с хорошо разыгранным огорчением. — Неужели ты такой слабосильный? Всего два зуба выбил. Даже один, говоришь? Какая неудача!

Сан перестал плакать и с изумлением уставился на раздосадованного дядю Вана.

— Разве так надо было? — продолжал сокрушаться Иван. — Ты нанес прямой удар, а надо было треснуть сбоку. Тогда бы с десяток зубов выбил. А ты с трудом выколотил лишь один… Позор!

Сан начал догадываться: дядя Ван шутит! Губы мальчика изогнулись в невольной улыбке. Иван рассмеялся и потрепал мальчика по плечу.

— А как же Антон… — вспомнил Сан. — Что с Антоном?

— Думаю, что все в порядке. Наша медицина творит чудеса. Знаешь, что такое видеопосещения?

— Это когда видишь человека рядом, разговариваешь с ним, а на самом деле он далеко. Это не сам человек, а… — Сан замолк, отыскивая подходящее слово.

— Верно. Не сам человек, а его объемное изображение. Вот сейчас и явимся к Антону такими объемными призраками. Узнаем, что с ним… Контакт! — четко произнес Иван.

Тотчас на него и мальчика с потолка мягко упало клубящееся облако. Сначала Сан ничего не видел, но вот его взрослый друг назвал какие-то цифры — и туман рассеялся. Сан очутился в необычной овальной комнате с куполообразным потолком.

В дверях появился Антон. Увидев гостей, он улыбнулся, и Сан с облегчением заметил, что с зубами все в порядке. Он хотел сказать об этом, но его опередил Антон.

— Сан, извини меня. Я виноват перед тобой… Извини.

Сан опешил: побитый просит прошения!

— Извинение принимаем и приносим свои, — с шутливой важностью ответил Иван. — Приходи к нам не телегостем, а лично. Будем рады.

— Антон, конечно же, виноват, — сказал Иван, когда видеопосещение было закончено. — Но и ты тоже хорош. — Он взъерошил Сану волосы. — А вообще молодец, постоял за себя… Но все же пореже прибегай к боксерским приемам, — И, вздохнув с деланным сожалением, добавил: — У нас это почему-то не принято.

Инцидент был, казалось, исчерпан. Однако слово “первобытный”, невзначай брошенное Антоном, сделало свое дело. После этого случая Сан часто останавливался перед зеркалом, выискивая в себе черты “первобытности”. Особенно внимательно изучал он лоб, надбровные дуги, разрез глаз. И нашел, что с этой стороны все в порядке. Но вот зубы… У Антона, у всех других ребят небольшие, ровные и красивые зубы, а у него чуть ли не волчьи клыки.

Однажды Иван застал мальчика перед зеркалом и все понял.

— У тебя, конечно, зубы покрепче и острее, чем у многих из нас, — заговорил он. — И понятно почему. Ты с малых лет приучился рвать и пережевывать самую грубую пищу. Неженка Антон со своими красивыми зубами не прожил бы у вас и пяти дней… А менять тебе зубы на искусственные я не советую. Даже запрещаю. У тебя замечательные зубы. Да, да! Просто отличные. Некоторую изнеженность нынешних людей я не считаю достоинством. Человек должен оставаться сильным. И такими же сильными должны быть у него зубы. Вот как у меня.

Иван начал хищно щелкать своими крепкими зубами, строя при этом такие уморительные рожи, что мальчик невольно рассмеялся.

Яснов чувствовал растущую привязанность Сана и сам все больше привязывался к мальчику. Ему нравилось играть с Саном, и игры эти были, кстати, хорошей разминкой после утомительных расчетов.

Почувствовав усталость, Иван гасил свою бутафорскую Вселенную, вставал с кресла и потягивался. Сан, кивая на помигивающий огоньками волшебный стол, говорил с улыбкой:

— Колдун Ван.

— Сейчас я не колдун, а злой Урх, — строго поправлял Иван.

Он вытягивал руки вперед и свирепо надвигался на мальчика. Сан с визгом и хохотом выскакивал в гостиную, убегал в сад. Иван прыжками настигал его, теснил к бассейну. Казалось, вот-вот он столкнет мальчика в воду. Но тот, гибкий и юркий, как ящерица, выскользал из рук, прятался за кустами. Потом с ловкостью кошка вскакивал на дерево и дразнил:

— Урх! Коварный Урх! Не поймал!

Запыхавшийся Иван возвращался в кабинет и включал звездную сферу. Сзади снова пристраивался Сан. С неугасающим любопытством глядел он в театрально красивый кабинетный космос.

После случая на спортплощадке Сан избегал сверстников, предпочитая общество взрослых. Только с Антоном завязалась странная дружба, такая взаимно учтивая, что невольно вызывала улыбку у Ивана.

По утрам мальчики встречались в саду и тихо беседовали. При этом Антон тщательно выбирал слова, чтобы не задеть ненароком обидчивого крепыша из каменного века. Тот в свою очередь избегал резких движений, был предупредителен и вежлив.

Мальчики уходили в конец сада. Рядом за полосой движущихся тротуаров возвышалась огромная, похожая на дворец школа.

— Обидно, что она совсем близко, — пожаловался как-то Антон. — Два шага — и там. А я так люблю летать. Хочешь, научу тебя? Это просто.

Взлетно-посадочная площадка тоже находилась рядом. По вызову Антона из таинственных глубин города появилась “ласточка”. Мальчики сели в кабину и взмыли ввысь.

На высоте двух — трех километров Сан чувствовал себя сносно. Антон даже удивился, как быстро он освоился с пультом. Но когда вырвались за пределы атмосферы, Сан струхнул. Одно дело наблюдать в уютном кабинете хоровод небесных тел. Но совсем другое — настоящий космос, его ледяная бездна.

Управление пришлось взять на себя Антону, он и привел “ласточку” домой.

К “ласточке” Сан так и не привык, но зато другой летательный аппарат — “лебедь” — полюбил сразу.

— Смотри, до чего додумались наши инженеры-бионики.

Антон нажал кнопку под словом “лебедь” — и на посадочной площадке неожиданно появилось… яйцо! Самое обыкновенное лебединое яйцо, какие Сан часто находил на озерах родной саванны, в камышовых заливах Большой реки.

— Удивлен? — усмехнулся Антон. — А теперь возьми его в руки. Чувствуешь, какое легкое? Почти пушинка. На самом же деле яичко весит несколько тонн. Его сжатая масса уравновешена с полем тяготения Земли.

— А где же летающая машина? — спросил Сан, поглаживая яйцо.

— У тебя в руке! — Антон помолчал, наслаждаясь эффектом, и стал объяснять дальше: — “Лебедь” особенно удобен в дальних прогулках и туристских походах. Захотел вернуться домой — пожалуйста. Вытаскивай из кармана яйцо, бросай на траву и приказывай развернуться в машину. Посадку он может совершить где угодно — на земле и воде, на дереве и скале. Но до чего тихоходная машина! Не больше пятисот километров в час. И летает только в атмосфере. Да вон смотри! Какие-то туристы возвращаются в город.

Сан поднял голову и в глубокой синеве заметил цепочку снежинок. Сверкая под солнцем, они замедляли полет, снижались, и вскоре можно было различить вытянутые гибкие шеи и крылья. У Сана закружилась голова, в памяти всколыхнулся рой далеких видений. Белые птицы! Он будто очутился в саванне, увидел в родном небе стаю лебедей, услышал в вышине их тревожные весенние крики. Но все это длилось лишь миг. Сан вздохнул и опустил голову.

— Что с тобой? — спросил Антон.

Мальчик молчал.

— Брось яйцо на посадочную площадку, — Антону хотелось расшевелить погрустневшего друга.

— Зачем?

— Бросай, не бойся. Оно не разобьется.

Сан бережно положил яйцо и отошел в сторону.

— А теперь, — прошептал Антон, — прикажи яйцу: развернись!

— Развернись…

— Да не шепотом, а громче.

— Развернись!

Сан изумленно замер. Яйцо на посадочной площадке треснуло, высунулась слабая шейка с желтой головой, по бокам появились крылышки. Вскоре перед мальчиками на длинных голенастых лапах стояла, грациозно изогнув шею, большая белоснежная птица. Это был лебедь, самый настоящий, но увеличенный во много раз.

— Здорово? — улыбнулся Антон. — А теперь подойдем.

Сан приблизился, пощупал шелковистые перья. “Лебедь” повернул голову и посмотрел на Сана, как бы спрашивая: что нужно?

— Присядь, — приказал Антон.

Птица повиновалась. Антон взобрался на лебединую спину и поманил рукой Сана. В спине оказалось углубление с двумя креслами. Мальчики сели, и над ними тотчас же натянулась силовая полусфера. Сан пощупал ее невидимые стенки и только сейчас окончательно осознал, что это не птица, а летательный аппарат.

— А пульт? — спросил он.

— Не нужен. Машина принимает словесные команды.

Антон приказал “лебедю” снять силовой колпак.

— Он годится на большой высоте и при больших скоростях. А сейчас только мешает.

По команде “взлет” птица, издав лебединый крик “нга-га-га”, мягко и сильно оттолкнулась ногами, взмахнула крыльями и поднялась в воздух.

Никогда еще Сану не было так хорошо. С застывшей счастливой улыбкой он слушал веселый посвист ветра, рассматривал проносившиеся внизу парки с белыми дворцами, голубые арки и серые гранитные набережные. После нескольких сильных взмахов “лебедь” расправлял свои необъятные, как паруса, крылья и планировал. Вскоре он очутился за городом, снизился над берегом Байкала и с легким всплеском сел на воду. Потом заработал лапами и поплыл так быстро, что обгонял летящих рядом чаек.

Но вот прогулка кончилась, и друзья снова стояли на посадочной площадке. Рядом переминалась большая седая птица. Изогнув лебединую шею наподобие вопросительного знака, она ждала очередного приказа. Антон подмигнул Сану, и тот, помедлив, скомандовал:

— Свернись!

Мгновение — и на посадочной площадке вместо удивительного воздушного аппарата белело обыкновенное лебединое яйцо.

— Нравится яичко? — смеялся Антон. — Можешь взять его насовсем.

Сан так и поступил. Он положил яйцо в карман коротких брюк и с тех пор не расставался с ним. Даже ложась спать, прятал его под подушку.

Удивительный полет на “лебеде” растревожил Сана. По ночам он снова и снова видел свою далекую, ушедшую в туман веков родину. Ему снялись берега Большой реки и в щемящей голубизне неба — птицы, птицы без конца. Гуси, лебеди, журавли стаями плыли над саванной, в их весенних криках слышалось что-то печальное и радостное одновременно. В снах своих мальчик был счастлив, и улыбка не слетала с его губ.

Но просыпался — и гасла улыбка. Сана окружал иной мир — добрый, но непонятный и чужой.

— Мальчик начинает тосковать, — сказала как-то Яснову Лиана Павловна. — Прошло полгода, а он еще не наш.

— Верно, — согласился Иван. — Еще не наш.

— К нашему миру Сан почти привык, — возражал Октавиан. — Видели бы, как он лихо летает на “лебеде”. Считаю, что психологическая состыковка с эпохой у него в основном состоялась.

Однако ближе к осени, где-то в конце сентября, даже Октавиан заметил, что как раз с психологической состыковкой не все ладилось. Сан все чаще становился рассеянным, угрюмым. На шутки отвечал слабой, вымученной улыбкой.

Все реже стоял Сан за спиной Ивана в его волшебном кабинете. Часами бродил один по саду. Яснов с возрастающей тревогой пытался разгадать, что творится в душе Сана. Иван давно уже понял, что душевный мир мальчика не менее сложен и загадочен, чем у нынешних людей.

Однажды Сан сидел под тополем и рассеянно смотрел в небо. Там, поднимаясь из-за гор, стремительно неслись холодные, серые тучи. Сквозь их тонкую лохматую ткань тусклым, желтым пятном пробивалось солнце. Сан так долго глядел на него, что порой ему начинало казаться — тучи висят неподвижно, а солнце летит быстро, как высохший осенний лист на ветру.

Мальчик закрыл глаза. И тут началось самое мучительное — ветер. Он гудел в ушах, а Сан слышал в этих звуках то говор людей своего племени, то плеск Большой реки и шелест трав в саванне…

Мальчику стало так горько, что он начал потихоньку всхлипывать.

Подошел Иван и тронул его за плечо.

— Сан, что с тобой?

— Ветер…

И Иван не нашелся что сказать. Он догадывался: ветер, врывающийся в город из прибайкальских просторов, казался Сану ветром из глубины веков. Родные ветры бередили душу мальчика, касались ее невидимых струн.

По утрам Сан немного оживлялся. Широко открытыми глазами глядел он на встающее дымное солнце, и что-то похожее на улыбку блуждало на его губах.

— Ты, Сан, язычник, солнцепоклонник, — качал головой Иван.

“Мальчик эмоционально побогаче меня, — отмечал он про себя. — Я рядом с ним почти сухарь”.

Наступал полдень, и Сан снова замыкался, становился неразговорчивым. Опять садился под тополем, закрывал глаза, вслушивался в заунывные и зовущие песни ветра.

В конце ноября в тайге зашумели первые метели. Там уже стояли морозы, чуть смягченные инженерами-синоптиками, но столь привычные и необходимые для растительного и животного мира Сибири. В городе пока было потеплее: жители Байкалграда решили немного продлить у себя сухую, теплую осень. В садах и парках еще золотились клены и березы. Правда, любимый Саном тополь почти совсем лишился листвы, словно ветер сдул с него летнее зеленое облако. Смолкли струнные звуки: улетели скворцы, давно покинула свое гнездо певунья иволга.

В начале декабря город покрылся пухлыми сугробами, на деревьях заискрились хрустали. За окнами слышались звонкие голоса детворы, катавшейся на коньках.

Но ничто не радовало Сана. Однако именно в эти дни, когда мальчиком, казалось, совсем завладеет глухая тоска по родине, неожиданно пришло спасение. И пришло со стороны… робота! Того самого Афанасия, который поначалу вызывал у Сана чуть ли не мистический трепет.

Конечно, теперь Сан уже меньше страшился человекоподобного. При виде Афанасия он не прятался за спину Ивана, а с пугливым любопытством следил за кибером. И, заметив это, Афанасий в присутствии мальчика стал вести себя весьма своеобразно. Проходя однажды мимо Сана, кибер вежливо расшаркался, склонил голову и сладким голосом прошепелявил:

— Извините-с.

Сану стало смешно.

— Вот видишь! — Сидевший за столом Иван повернулся к мальчику: — Афанасий ворует не только книги, но и забавные привычки. Роботам кажется, что таким образом они приобретают человеческую индивидуальность. Только никак не пойму, у кого Афанасий набрался слащавой вежливости. Ну-ка отвечай, где ты стянул эту старомодную галантность?

Афанасий молчал, потупившись.

— Он еще и суеверный, — шепнул Сан на ухо Ивану.

Последив за кибером несколько дней, Яснов убедился, что наблюдательный мальчик прав. Афанасий никогда не переступал порог левой ногой, он страшился понедельника и чертовой дюжины. В общем-то, это было даже к лучшему: обрастая потешными привычками, робот в глазах мальчика как бы “очеловечивался”, становился ближе и понятнее.

Как-то Ивану пришла мысль создать для Сана обстановку, хоть немного напоминающую ту, к которой мальчик привык в своем веке. Вернувшись домой, он спросил Афанасия:

— Что-нибудь знаешь о медвежьей шкуре?

— Это верхний покров крупного животного, обитающего…

— Правильно, — прервал Иван. — Мне нужно две таких шкуры.

— Необычный заказ, — Афанасий задумчиво почесал затылок.

“Еще одна дурацкая привычка”, — с усмешкой отметил Иван, не подозревая, что эту привычку кибер “украл” у своего хозяина.

— Может, обратиться в “службу редкостей”?

— Делай как знаешь. Но через три часа у меня на столе должны лежать две медвежьи шкуры. Изготовлены они будут, конечно, из синтетики, но чтобы ничем не отличались от настоящих.

Вечером Яснов увидел на столе аккуратно сложенные медвежьи шкуры. Вскоре из “Хроноса” вернулся Сан задумчивый и тихий.

— Это тебе, — Иван показал на стол.

Мальчик поднес шкуры к лицу, понюхал, и голова его закружилась от знакомого, так много напомнившего запаха. Он с благодарностью взглянул на Ивана и хотел сразу же отнести шкуры в свою спальню.

— Подожди, — остановил его Иван и подмигнул — Пусть отнесет Афанасий, а мы посмотрим, как он это сделает.

В гостиной, на подоконнике, сидела черная кошка. Иван взял ее и сел в другом конце комнаты. Рядам встал мальчик, успокаивая Чернышку, рвавшуюся из рук Ивана. Ей непременно хотелось на свое любимое место — на подоконник.

— Афанасий!

— Слушаю, хозяин, — в дверях возник кибер.

— Ты раздобыл хорошие шкуры. Отнеси их в комнату Сана.

Афанасий взял шкуры и зашагал в спальню. В это время из рук Ивана выскользнула Чернышка, тенью метнулась перед ногами робота и вскочила на подоконник. Афанасий встал как вкопанный: дорогу ему перебежала черная кошка.

— О чем задумался? — спросил Иван.

Кибер потоптался, но с места не сдвинулся.

— Хозяин! — воскликнул он. — В шкурах наверняка много пыли. Вытряхну-ка я ее старинным способом.

Афанасий повернулся и выскочил на улицу. Иван и мальчик видели в окно, как он старательно встряхивает шкуры, хотя в них не было ни пылинки.

— Суеверный! — засмеялся Сан. — Я же говорил! Афанасий суеверный, как наши колдуны и охотники.

— Не пойму, где он нахватался этой дури? — вслух размышлял Иван.

Тайна раскрылась поздно вечером. Прежде чем лечь спать, Иван зашел к Сану. Мальчик спал, укрывшись медвежьей шкурой, а из-за неплотно прикрытой двери, ведущей в библиотеку, падал свет. Иван заглянул и увидел: на полу, рядом с нижней полкой, сидит Афанасий и читает книгу. А на полке той, красуясь золочеными корешками, стояли исторические романы, в основном из времен средневековья.

Заметив хозяина, Афанасий вскочил.

— Пополняю запас информации.

— Вижу. И давно увлекаешься средневековьем?

— Недавно, — обиженно ответил кибер, уловив в голосе хозяина иронию. Афанасий был своенравным и обидчивым созданием.

— Валяй, — милостиво позволил хозяин. — Пополняй свой запас.

Утром Сан, помня вчерашний эпизод, с интересом посматривал на Афанасия. Он уже не вздрагивал, когда робот, разнося блюда, случайно касался его плеча.

— Афанасий, принеси-ка нам слив, — попросил Иван. — И не такое количество, какое наугад выдаст кухонный автомат, а скажем…

Иван сделал вид, что задумался.

— Полагаю, что четное число, — подсказал слуга. — Вас двое.

— Нет, не обязательно четное. Принеси нам… Ну, скажем, тринадцать.

Афанасий, собравшийся уже шагнуть в кухню, растерянно заморгал глазами.

— Ты что, окаменел? — спросил Иван. — Или не понял?

— Понял, — уныло ответил Афанасий и почесал затылок.

Сан хихикнул.

— Тогда выполняй, — поторопил Иван.

Афанасий побрел на кухню и возился там дольше обычного. Вернувшись, он торжественно поставил на стол тарелку с десятью сливами.

— Я же просил не десять, — напомнил Иван.

Афанасий молча повернулся и принес еще одну тарелку. На ней лежали недостающие три сливы.

— И ты считаешь это остроумным выходом? — усмехнулся Иван.

Однако Сан был в восторге от находчивости кибера. Хохоча, мальчик приплясывал вокруг него и восклицал:

— Ай да Афанасий! Молодец! Избежал чертовой дюжины.

Афанасий опустил голову, всем своим видом выражая обиду и оскорбленное достоинство.

— Бедный Афанасий, — участливо проговорил мальчик. — Не обижайся. Мы пошутили.

Так Сан подружился с домашним кибером. С тех пор даже равнодушные роботы “Хроноса”, которые, не в пример Афанасию, казались мальчику туповатыми и скучными, не вызывали у него неприязни.

По вечерам Афанасий частенько приходил теперь а звездный кабинет хозяина вместе с мальчиком.

Однажды вечером, погасив звездный экран, Иван обнаружил, что мальчика за спиной нет. “Спит”, — решил он и заглянул в спальню. Постель была пуста, Сан исчез вместе с медвежьими шкурами. Заглянул Иван под койку, но и там никого не было.

Слегка встревоженный, он вошел в библиотеку… и с трудом сдержал смех. Спиной к двери на прежнем месте сидел Афанасий. Рядом на медвежьей шкуре расположился Сан. Оба читали.

Иван незаметно ушел. Однако утром сделал Сану замечание.

— Твой железный приятель усталости не знает, но человеку по ночам надо спать.

Впрочем, новому увлечению Сана Яснов решил не мешать. Подумал: что, если мальчику с его древней привычкой ко всему конкретному и осязаемому больше полюбятся именно бумажные книги?

Иван не ошибся. В “Хроносе” мальчика, конечно, давно научили читать. Но читал он не очень внимательно, к телекнигам с их призрачными светостраницами Сан все еще относился с подозрением. А вот книги, отпечатанные на бумаге, ему полюбились сразу. Их можно было пощупать, полистать, даже понюхать и вдоволь насладиться застывшими картинками.

— Ты хоть все понимаешь? — спросил как-то Иван.

— Не совсем…

— Так я и думал. Афанасий подсовывает тебе тяжеловесные исторические романы, которые были скучноваты и для меня. Давай-ка лучше покажу книги, какими я увлекался в твоем возрасте.

Сан увидел четыре большие полки. Здесь были те неумирающие книги, какими зачитывались дети и подростки на протяжении уже не одной сотни лет.

Вечером Сан взял одну из них. Его привлекло звучное имя автора — Майн Рид. Мальчик раскрыл книгу с золоченой обложкой, и перед ним словно распахнулись золотые ворота в упоительный мир, полный вольного ветра, шумящих трав и удивительных, захватывающих дух приключений.

Нельзя сказать, что Сану в “Хроносе” не показывали приключенческих фильмов. Да и дома Иван не раз усаживал мальчика рядом с собой, чтобы вместе посмотреть экранизацию полюбившегося еще в детстве романа. Сан смотрел сначала с живым интересом, потом скучнел, зевал и даже жаловался на головную боль.

Лиана Павловна и Яснов пришли к одному мнению: мальчик обладает не столь уж частым творчески ценным качеством — самостоятельностью. Иной раз это была чрезмерная, даже агрессивная самостоятельность. Насколько Сан был послушен внешне, настолько оказалась упрямой, неподатливой и своенравной его внутренняя жизнь. Если Сан плохо “переваривал” насильственно вкладываемые во сне знания, то к телевизору относился порой вообще нетерпимо. Экран навязывал готовые зрительные и звуковые образы, а с таким “диктатом” своевольная фантазия мальчика мириться не могла.

Иное дело книги. В них даны только самые живописные детали обстановки и наиболее броские, характерные черты персонажей. Здесь для воображения Сана открывался полный простор, чужие образы он дополнял своими красками, звуками, запахами. В книгах Майн Рида, Густава Эмара мальчик видел не только североамериканские прерии, но и щемящие дали родной саванны — качающееся море трав, бескрайнее синее небо, табуны лошадей. А их Сан любил не меньше птиц. Только в книгах лошади уже были приручены и назывались мустангами… Понятными Сану становились и люди — почти такие же охотники и дети природы, как его соплеменники. Они — точь-в-точь, как когда-то в мечтах Сана! — скакали верхом на лошадях, и ветер, наверное, свистел в их ушах. У мальчика белел кончик носа от волнения, когда герои книг, спасаясь от опасности, мчались на потных мустангах по дикому приволью степей.

Ностальгия

Зима и лето прошли для Сана в каком-то полусне. Мальчик механически ел, по принуждению Ивана спал, по привычке учился в “Хроносе”. И учился, как ни странно, куда успешней, чем раньше. Но по-настоящему жил он в мире солнечных пространств и манящих образов, встающих со страниц Майн Рида и Купера, Стивенсона и Рони Старшего.

“Через книги мальчик привыкнет к нашему миру”, — радовался Иван. Но вот снова наступила осень, и Яснов все чаще замечал Сана под тополем.

Дули прохладные ветры, шумела золотистая осенняя вьюга. Книга вываливалась у мальчика из рук, глаза его невидяще глядели вдаль. Потом Сан закрывал глаза. Он слушал ветер… Он снова узнавал в его гуле полузабытые звуки — топот бизоньего стада, сладкий шепот зеленых трав, голоса людей.

“Эолова арфа”, — невесело усмехался Иван. Он догадывался, что творится с мальчиком. Ветер, наверное, снова бередил его душу.

В такие минуты Сан забывал образы, навеянные книгами. Другие, мучительно зовущие и неясные образы вытесняли их. Они клубились, колыхались и таяли, как клочья тумана. И снова возникали, но уже более четкие… И вдруг однажды Сан увидел родную саванну. Увидел так ярко, что чуть не вскрикнул. Казалось, стоит протянуть руку — и можно пощупать колоски злаковых трав, недвижно застывших под жгучим полуденным солнцем. Воздух струился испарениями, тишина стояла вокруг. Но вот на горизонте сгустились синие тучи, тени побежали по саванне, и зашелестел, зазвенел травой проснувшийся ветер…

Незабываемы ощущения первых лет жизни, первых прикосновений к миру! Предгрозовую летнюю саванну Сан видел и вдыхал всеми порами, когда ему, наверное, было года три или четыре. Сейчас он хотел удержать только что возникшую картину, не дать ей уйти, утонуть в прошлом. Но саванна заколыхалась, задрожала, словно отраженная в воде, и затерялась в тумане других неясных видений. Потом туманная кисея разорвалась, и Сан опять очутился “дома” — на сей раз на своем любимом лугу у берега Большой реки. Это был не тот пожелтевший осенний луг последнего дня его жизни там, а луг весенний, сверкающий избытком жизни, звенящий птичьими голосами, радующий нежной и клейкой зеленью лозняка. Сан забыл обо всем, он жил в зеленом весеннем дыму, среди трав и цветов, среди гудящих пчел и шмелей. И сладкая истома охватывала его.

Новый порыв ветра — и мальчику почудился говор людей родного племени, плач сестренки. Что с ней сейчас?.. Но еще неотвязней был услышанный в ветре голос матери. Грубовато-гортанный, с хрипотцой, голос этот казался таким нежным и призывно сладким, что Сан заскулил.

Иван чувствовал, что мальчик не только душевно, но чуть ли не физически уходит в свои, одному ему видимые дали. Как вернуть его оттуда, переманить на свою сторону? Чем поразить его богатое и своевольное воображение, чтобы он очнулся от грез?

По-прежнему перед сном Сан часто задерживался в кабинете Яснова, следил за его пальцами, прыгавшими по клавишам пульта и вызывавшими движения небесных тел, бег светящихся формул и цифр.

— Понимаешь, чего мы хотим добиться? — спросил как-то Иван.

— Летать на “Призраке” быстрее света.

Ответил Сан правильно. Но как-то скучно, и глаза у него были невеселые и скучные.

— Но я не понимаю, — продолжал мальчик. — Меня учили, что скорость света — предел.

— Верно. Но этот закон природы можно обойти с помощью других законов и необычных свойств Вселенной. Ученые давно вели поиск в этом направлении. И вот сейчас полеты со сверхсветовыми скоростями стали наконец возможны. Здесь, за этим столом, я “проигрываю” и уточняю расчеты маршрута, которые мы получили из центра астронавигации института “Космос”. Наш “Призрак” отправится к Полярной звезде. До нее, как ты знаешь, пятьсот тысяч световых лет. А мы рассчитываем добраться до нее за год.

— За год?!

В глазах Сана засветилось любопытство, смешанное с недоверием. “Клюнуло”, — подумал Иван и решил еще больше ошеломить мальчика.

— Да, за год. По пути будем гасить звезды и совать себе в карман.

— В карман? — изумленно прошептал Сан.

— Ну не в буквальном смысле, конечно. Вот смотри…

Иван стал объяснять с помощью звездной сферы. Вокруг погасшей и провалившейся в бездонную тьму звезды Сан увидел рваное, лоскутное пространство, какие-то вихри и воронки. Вот одна из воронок засасывает в себя корабль и выбрасывает его в другом, точно рассчитанном месте — за сотню тысяч световых лет…

Иван добился своего — теперь ночами Сану снились звезды — оранжевые, зеленые, синие. Звезды, ослепительно взрывающиеся, и звезды, проваливающиеся в черную бездну.

— Возьми меня с собой на Полярную звезду, — попросил однажды мальчик.

— Лучше я привезу тебе в кармане парочку звезд. — Иван с улыбкой взъерошил ему волосы. — А хочешь подарю кусочек саванны?

Сан не придал значения этим словам, счел за шутку. Но через несколько дней, переступив вечером порог своей комнаты, он очутился в… ночной саванне! Над ним в темно-фиолетовом небе мерцали крупные звезды, в пяти шагах горел на камнях большой костер. Ошарашенный, Сан оглянулся. В дрожащем свете костра он понемногу стал различать кровать, стены и понял, что находится в своей комнате. Только потолок выгнут наподобие небесной сферы, а в стену вделан большой, почти в рост человека, камин. Сложенный из камней, он напоминал Сану пещеру.

Радости мальчика не было предела. Он суетился около огня, вбегал в кабинет дяди Вана и благодарил его, снова возвращался. С наслаждением понюхав смолистые сосновые сучья, совал их в костер. Афанасий подносил свежие порции дров.

Сан понимал: хворост выдают таинственные глубины города. Золу, угли и дым из камина город втягивает в себя, чтобы переработать в механизмы и приборы, в рубашки и вкусные хрустящие хлебцы, снова в дрова…

А как уютно читалось у камина! Сан брал книги и странствовал по их удивительным страницам, переходя из столетия в столетие, шагая по развалинам древних государств, отражая набеги пиратов.

Читал он книги уже по-иному. Вернее, не только читал, но и думал. Мальчика удивляло, что не так давно, во времена Фенимора Купера, люди жили почти в таких же землянках, как и его племя, пользовались почти таким же оружием. Только вместо каменных топоров и костяных ножей — стальные, вместо дротиков — стрелы, а потом пули. Книги, размышления над ними помогали мальчику заполнить громадную пропасть времени в триста веков — ту пропасть, которая отделяла его от тех далеких дней, когда он босиком бегал по берегам Большой реки и восхищался каменными изделиями Хромого Гуна.

Хромой Гун… Все чаще вспоминался Сану древний мастер. Каменный век сменился бронзовым и железным, потом появились пар и электричество. Совсем недавно, лет двести назад, грохотал век атомный и электронный. И вот, когда на Земле было покончено с последними остатками капитализма, возник тихий, но могущественный век, приютивший Сана, — век гравитонный. Возник не случайно и не сразу, тысячелетия подготавливали его. Воздушные и подводные города, “Хронос” и другие исполинские лаборатории создавались постепенно, столетиями, руками таких же мастеров…

От волнения сердце заколотилось у Сана в груди. Он открыл для себя великую тайну мира, в котором сейчас находится. Вокруг него живут и трудятся такие же умельцы, как… Как Хромой Гун! Но умельцы более искусные и знающие. Каждый что-то делает, все к чему-то стремятся. Антон хочет стать астронавигатором. И он добьется своей цели, уже сейчас знает интегральное исчисление, легко решает задачки, которых Сану не одолеть. А у дяди Вана совсем уж удивительная цель — Полярная звезда.

“А у меня что есть? — спрашивал себя Сан. — Ничего!..” Неуютной показалась Сану его комната, холодом повеяло от камина. Он здесь лишний, никому не нужный. В каменном веке он стал бы охотником. А в гравитонном?

Яснов заметил, что с мальчиком опять творится неладное. В “Хроносе” Сан был рассеянным и угрюмым, дома чаще всего сидел у камина, но не читал, а задумчиво глядел в огонь.

Однажды Сан ошеломил вопросом:

— Дядя Ван, а я здесь кто? Экспонат?

— Ну чего ты выдумываешь? — в растерянности пробормотал Иван.

Ответ, конечно, не слишком вразумительный… Но вопрос-то каков! Он застал врасплох, хотя Иван и знал, что рано или поздно вопрос этот у мальчика возникнет.

“Малыш взрослеет, — думал Иван. — Взрослеет куда быстрее своих сверстников”.

В конце февраля снега в городе растаяли и неслись стеклянно-звенящими потоками в пруды и бассейны. В саду, перед окном Сана, зазеленела яблоня, на сухом пригорке засветились желтые огоньки мать-и-мачехи.

Сан часами сидел под тополем и глядел на переливающийся в траве ручеек. Что он видел в его солнечных бликах? О чем думал?

Антон соблазнял своего друга лыжной прогулкой.

— Посмотри, — показывал он рукой вдаль. — Сан, ты только посмотри!

Далеко за городом, за невидимой сферой, создающей теплый микроклимат, еще держалась зима. После обильных февральских снегопадов установилась морозная ясная погода, и многие горожане, отложив дела, проводили целые часы в чистых, хрустально-звонких лесах.

— Хочешь покататься на обыкновенных лыжах? — спрашивал Антон. — Устанешь, можно сменить их на гравитационные. Это чудо — гравилыжи! Дух захватывает. Летишь на них по сугробам, как птица.

Но Сан от прогулки отказался. Опять он уходил в себя, в свой мир. Услышал вдруг крики птиц своей родины, пчелиный гул на цветущем лугу. Потом увидел песчаный берег реки и нарисованный им диск Огненного Ежа…

Однако он вспоминал не только свои солнечно-беззаботные дни и часы: их на долю мальчика в каменном веке выпадало немного. Помнились ему и зимы, когда голод терзал желудок, когда он босиком бегал по мокрому снегу в ближайшую рощу, чтобы принести хворосту в землянку. Но и эти дни казались сейчас Сану бесконечно милыми, пахнущими родным дымом. Там он был на своем месте, среди своих.

Вечером у камина ему вспомнилась ненастная осень. Мокрыми волчьими шкурами плыли над стойбищем серые тучи. “Духи неба гневаются”, — говорили старые охотники. Духи то сеяли мелкий дождик, то швыряли вниз холодные и острые копья ливней. Маленький Сан грелся в такие вечера в своей землянке. Тяжелые капли стучали по оленьей шкуре, закрывшей наглухо вход. За ней в осенней темени слышался холодный плеск реки, глухой шорох мокрых ветвей, и от этого в землянке, у раскаленных камней очага, становилось особенно тепло и уютно. “Туда бы сейчас”, — вздохнул Сан. Утром, перед отправкой в “Хронос”, он спросил:

— Дядя Ван, я часто вижу на хроноэкране свое племя. Можно мне вернуться туда?

— Куда, дурачок? — с горькой нежностью спросил Иван. — Куда? В пасть тигра? Ты же знаешь, что история, уготовив тебе гибель… Что она сделала?

— Вычеркнула меня из той реальности, — заученно ответил Сан.

— Правильно. И в той ушедшей реальности нет ни одной щелочки, куда бы мы могли втиснуть тебя, не нарушив причинно-следственных связей. К тому же мы могли бы вернуть тебя только в натуральное время. А по натуральному времени прошло почти два года, как мы тебя спасли. Но ведь и в каменном веке прошло столько же — день в день, минута в минуту.

— Понимаю. Многое изменилось в жизни племени за это время. Некоторых уже нет… Мать свою не вижу.

— Считают, что в племени пронеслась эпидемия. И мать твою похоронили ночью. Это заметили хрононаблюдатели в инфракрасных лучах.

— А сестренка Лала живет сейчас в землянке Гуры.

— Верно. Бездетная Гура приютила твою сестру. Так что нет сейчас у тебя родной землянки. Ты такой же сирота, как и я. Ты знаешь, что родители мои погибли на далеком Плутоне во время опасного эксперимента. Мы оба сироты… Но мы не лишние здесь. Слышишь? Ты не лишний — ты мой брат! Разница в двадцать лет — сущий пустяк. И больше не зови меня дядей. Колдуном можешь звать. Даже Урхом! Но дядей ни в коем случае. Обижусь. Хочешь быть моим братом?

Сан улыбнулся: еще бы — иметь такого брата!

Однако разговор о сиротстве не прошел бесследно. Ночью мальчик метался во сне, плакал и стонал. Иван разбудил его и, гладя по голове, спрашивал:

— Братишка, что с тобой? Приснилось что-то?

— Мать вижу… На берегу реки, иногда в землянке… Она смотрит на меня и все плачет. Мне страшно…

Иван кое-как успокоил мальчика. Сан заснул. Но сон был беспокойным — видения древней родины звали к себе.

А Иван так и не мог уснуть. В голову навязчиво лезла фраза: “Мы больше растения, чем думаем”. Где он ее вычитал? Кажется, в “Дворянском гнезде” Тургенева. И сказал эти слова герой романа, который долгие годы жил в Париже, тоскуя по России.

Растения… С этим словом у Яснова был связан один случай из детства. Как потешались тогда над ним мальчишки, его одногодки! Что поделаешь — мальчишки всегда мальчишки. Они называли Ваню неженкой и даже девчонкой. Это сейчас, после долгих лет самовоспитания, он стал “каменным Иваном”, волевым командиром легендарного “Призрака”.

А тогда?

Не любил Иван вспоминать тот эпизод. Было в нем что-то стыдное, сентиментальное. Но сейчас он возник перед ним со всеми подробностями, как будто это было вчера.

Одиннадцатилетний Ваня Яснов приметил за городом простенький полевой цветок. Он рос на пригорке и сиротливо качался на холодном ветру, почему-то вызывая у мальчика щемящую жалость. Со всеми предосторожностями он выкопал растеньице и перенес его под окно своей комнаты. Ухаживал за ним, поливал питательными растворами. Но то ли почва оказалась неподходящей, то ли Ваня повредил корни — цветок медленно увядал и наконец засох совсем. Для мальчика это было первое в жизни горе — погибло что-то живое, бесконечно ему дорогое. Ваня чуть не заплакал, глядя на побуревшие лепестки и жалко поникшие стебли.

“А мы что сделали с Саном? — спрашивал сейчас себя Яснов. — Вырвали из родной почвы! Но корни, незримые душевные корни остались там. А что, если мальчик зачахнет, как тот цветок?”

От таких мыслей Ивану стало не по себе. Утром он отправился не на космодром, а в “Хронос”, к Жану Виардо. Недолюбливал его Иван, очень не хотелось ему встречаться с Виардо — человеком, который отлично знал о той глубоко запрятанной чувствительности, ранимости, которой Иван стыдился в себе. Жан будто видел его насквозь… Но встретиться с ним надо — Виардо был главным психологом “Хроноса”.

Иван застал его в одной из лабораторий. Виардо стоял перед стеной-экраном и поочередно смотрел то на голографический портрет какого-то сотрудника “Хроноса”, то на извивающиеся синусоиды и световые всплески.

“Занимается вивисекцией душ”, — с иронией отметил Иван.

Психолог обернулся и вопросительно взглянул на гостя.

— Мальчик тоскует… — начал Иван.

— Знаю, — остановил его Виардо и жестом пригласил сесть. — Многим казалось, что наш приемыш — натура простенькая, первобытная и что он легко, безболезненно войдет в нашу жизнь. Его, дескать, только накорми, и он будет доволен.

— Я так не думал, — нахмурился Иван.

— Думал, — возразил Виардо. — Многие так думали. Между тем мальчик попал к нам в любопытнейшем возрасте, когда психика еще гибка, подвижна, пластична. Хуже было бы, если бы у нас оказался взрослый первобытный охотник с окостеневшими рефлексами и представлениями, с застывшими нейронными связями. А Сан еще не успел огрубеть, затвердеть душой в своем суровом мире, этом царстве необходимости. И вот он попадает к нам — в царство свободы. Здесь-то и начинает формироваться интересный и сложный характер. Многих смущает, что Сан слабо усваивает абстрактные науки. Что поделаешь, вырос он в стихии конкретного мифологического мышления. В этом его известный недостаток, но в этом же его преимущество. Величайшее! Сан знает не меньше наших детей. Только его знания другие. Он умеет пользоваться дротиком и идти по следу зверя; он понимает пение птиц и чувствует движение соков в стеблях трав. Информацию о внешнем мире он воспринимал иначе, чем наши дети. Он ее впитывал. Сан с малых лет жил жизнью стихий, вдыхал их запахи, окунался в травы и росы, в туманы и звездный блеск.

— Изящно сказано!

— Не ехидничай. Знаю, что недолюбливаешь меня… Но вернемся к Сану. В своем веке он прошел суровую, но неоценимую жизненную школу. Пульсы и ритмы природы он чувствует как свой собственный пульс. И у нас он пройдет хорошую школу. Думаю, что Сан найдет у нас свое место, совмещая в себе мудрость двух эпох.

— Мудрость двух эпох? — усмехнулся Иван. — Ну уж загнул!

— Если и загнул, то незначительно, — стоял на своем Виардо. — Рядом с тобой живет сын Октавиана — Антон. Наш сегодняшний мальчишка. Никогда он не знал лишений, страданий, тоски по утраченной родине. Это хорошо или плохо? Коварнейший вопрос, однозначного ответа никто не даст. Антон, конечно, многого добьется, ибо у него спокойный, рассудительный, целеустремленный характер. Но если хочешь знать, тоскующий, мятущийся Сан мне симпатичнее.

— Мне тоже.

— Так чего же ты хочешь? — удивился Виардо.

— Мальчик страдает. Ведь вы, психологи, как-то можете приглушить воспоминания, даже отсечь их.

— Отсечь! — Виардо в негодовании всплеснул руками и вскочил на ноги. — Да ты понимаешь, что предлагаешь? Хирургическое вмешательство в психику! Предлагаешь лепить психику по своему произволу, лишать людей индивидуальности, превращать их в роботов. Это же фашизм!

“Ну, разошелся”, — с неудовольствием подумал Иван. Но психолог быстро взял себя в руки, сел и спокойным, даже учтивым тоном продолжал:

— Да, технически нам многое доступно. Но согласись, что лечить человека от тоски по родине так же нелепо, как лечить, например, от безответной любви, от переживаний вообще. За мальчиком мы, конечно, наблюдаем, но не будем грубо вмешиваться в естественное развитие души. А она у него уже необратимо переросла каменный век. Правда, иногда он кажется себе слишком “первобытным”. В такие минуты посматривает в зеркало на свои зубы. Ты замечал? Но это се временем пройдет, ибо зубы у него нормальные. Только поострее, чем у нас… А вообще Сан склонен к сильным колебаниям настроений. Амплитуда колебаний великовата, но в общем в пределах нормы. У кого не бывает порой беспричинных переходов от печали к радости и наоборот? У кого не бывает своих недостатков? Разве что у роботов! Но даже роботы перенимают мелкие человеческие слабости, чтобы больше походить на живых людей… Еще в старину понимали: недостатки людей — продолжение их достоинств. Я, например, вспыльчив, легко взрываюсь. Твой друг, глава нашего института, Октавиан Красс иногда нерешителен в острых ситуациях. Но хирургически срезав у Октавиана нерешительность, мы тем самым задели бы другие душевные струны и лишились бы, вероятно, одареннейшего ученого, обладающего редкой способностью выбирать из веера многочисленных вариантов одно-единственное верное решение. Или возьмем тебя.

Иван поморщился: начинается!

— В космофлоте ты славишься холодным самообладанием, твердой волей. Иной раз становишься несколько неуживчивым, как, например, сейчас, обрастаешь этакой колючей иронией, — Виардо мягко улыбался. — Однако члены твоего экипажа не только уважают, но и любят тебя, тянутся к тебе. Почему? Да потому, что за жесткой требовательностью, за твоими колючими репликами они чувствуют беспредельную доброту, даже нежность и ранимость.

Иван снова поморщился.

— Кстати, ты этих глубоко затаенных качеств почему-то стыдишься, считаешь сентиментальностью. Но, как знаток старинной поэзии, ты должен помнить, что Маяковский не стыдился, когда сравнивал себя с нежным облаком. Его поэма так и называется “Облако”.

— “Облако в штанах”, — поправил Иван.

— Верно! Вот ты и есть доброе облако в штанах, — улыбнулся психолог. — И в то же время ты кремень, гранит. Редкое сочетание! Вот потому мы и выбрали тебя для первого рейда в прошлое, хотя кандидатов было хоть отбавляй. И не ошиблись! В древней саванне воля твоя справилась с чудовищной силы хроношоком. А с первобытным мальчиком ты быстро и естественно наладил контакт. Сан сразу доверился тебе, почувствовал в незнакомце человека бесконечно доброго…

— Меня тревожит, чем все это кончится.

— Положись на время. Мальчик вживется в нашу эпоху. Как выражается Октавиан, психологически состыкуется.

…Весной предположение это начало как будто сбываться. Случайно Иван стал однажды свидетелем такой сцены: Сан стоял перед зеркалом и вдруг шаловливо показал своему отражению язык. Наверняка он увидел в зеркале вполне “гравитонного” мальчика с приятным лицом. Маятник настроений качнулся у него, видимо, в лучшую сторону. Этому способствовало и весеннее солнце. В саду перед завтраком Сан подолгу глядел на встающее светило и улыбался. Что он видел там, в дымном блеске утренней зари? Ивана радовало, что Сан спит спокойно, прилежно учится в “Хроносе”, снова стал проявлять интерес к книгам. “Вживается”, — решил Иван.

Однако в середине июня случилось неожиданное — Сан исчез.

Побег

В тот день, рано утром, Сану захотелось немного полетать на “лебеде”.

— Пусть прогуляется, — сказал Октавиан. — Часа через два я вернусь домой, и мы вместе отправимся в “Хронос”.

Но через два часа дома мальчика не оказалось. По-настоящему Яснов и Октавиан встревожились уже после полудня, когда на посадочной площадке увидели “личную” аэрояхту Сана. “Лебедь” вернулся без пассажира. Несчастный случай на такой машине был совершенно исключен. Неужели сбежал?

Но куда? Вместе с Лианой Павловной и школьниками — своими одногодками — Сан не раз путешествовал на летающей платформе — учебном географическом классе. Он видел сверху земные ландшафты и приземлялся во многих странах. Сильное впечатление произвела на него африканская саванна.

Решили искать Сана именно там, а также в североамериканских прериях и южноамериканских пампасах — в тех местах, которые больше всего напоминали мальчику его родные просторы.

…Сану и в самом деле почудилось, что он неожиданно оказался “дома”, в своем веке. Однако приземлился он сравнительно недалеко от города, к северу от Байкала, там, где река Лена, выйдя из горных сумеречных теснин, медлительно текла по малолесным равнинам.

“Лебедь” важно расхаживал на своих длинных лапах вдоль берега, а Сан, не выходя из кабины, вертел головой и не мог наглядеться. Что-то щемяще знакомое виделось ему в плавных извивах реки, в прибрежных кустах и густой осоке, в ласточках и чайках, носившихся над водой. У Сана вдруг пересеклось дыхание: это же Большая река!

Мальчик выпрыгнул из кабины и помчался по поляне, до головокружения напоминавшей его любимый древний луг. Сан все узнавал! Со всеми травами и кустами он встречался словно после долгой разлуки. Он почувствовал себя птицей, вырвавшейся на свободу.

Берега реки, заросшие бледным камышом, были топкими. Но Сан вскоре обнаружил среди кустов уютный заливчик с сухой песчаной отмелью. Он присел и быстро начертил на песке круг с расходящимися лучами. “Огненный Еж”, — заулыбался Сан, следя, как искристые волны постепенно смывают рисунок. Долго сидел он так, ни о чем не думая, счастливо растворяясь в тихом плеске реки, в ленивом колыхании света и тени.

Но радость, переполнявшая Сана, перехлестывала через край. Она требовала движений. Мальчик снова выбежал на поляну, где желтыми огоньками горели купавки и лютики. Прыгал и, вскидывая руки, кричал:

— У-о-ха! У-о-ха!

Случайный взгляд его упал на огромную белоснежную птицу. В ожидании пассажира “лебедь” все так же важно, величаво вышагивал вдоль берега. Наверно, пора возвращаться?

Мальчик еще раз огляделся вокруг и замер: Гора Духов! Как он ее раньше не заметил? С плавными склонами, покрытыми кустами и редколесьем, она, как две капли воды, походила на священную гору Ленивого Фао.

— Фао! — засмеялся Сан. — Ленивый Фао!

Мальчик снова взглянул на большую седую птицу, и у него возникла озорная мысль.

— Лети! — махнул он рукой.

“Лебедь” повернул голову и посмотрел на мальчика, как бы спрашивая: “Куда? С кем?”.

— Лети обратно! Без меня!

Птица легко оттолкнулась ногами, взмахнула крыльями и с лебединым кличем поднялась над лугом. Летела сначала низко, потом круто взмыла вверх и, набрав скорость, исчезла в густой синеве.

Минуту спустя Сан, продираясь сквозь кустарник, взбирался на гору. На вершине остановился: перед ним высились почти такие же каменные изваяния, как на Горе Духов. Сан вскинул руки и закричал:

— Ленивый Фао! Где ты? Где твои духи?

Грозных духов Фао не было. Вместо них Сан видел другие, вышедшие из книг и воплотившиеся в камне образы: затейливо изогнутый гранитный столб смахивал на древнеримского легионера в шлеме и со щитом, а тянувшиеся рядом каменные палатки — на пиратскую шхуну. Сан тут же дал ей название — “Альбатрос”.

Цепляясь за каменные карнизы и выемки, Сан взобрался на палубу “Альбатроса” и увидел, что шхуна давно брошена экипажем. Поперек “палубы” лежал поваленный ветром ствол сосны — рухнувшая бизань-мачта. Кругом валялись ржавые сучья-сабли и похожие на ножи щепки — следы абордажной схватки.

Сначала Сан бегал по палубе. Потом сел на бизань-мачту и замер: внизу перед ним колыхалось бескрайнее зеленое море — море свежих ветров и приключений.

Незаметно подкрался вечер. И уже другой вид предстал перед Саном: красное солнце, словно корабль, вплывало в синие тучи и роняло вниз свои золотые якоря.

Сан глядел в тихий закат, и неясная легкая грусть томила его. Потом понял, в чем дело: светлых и добрых духов огня, увы, уже не было. Вместо пляски веселых духов он видел в струистом пламени заката иные образы — скачущую боевую конницу с развернутыми красными знаменами, голубые лагуны, алые паруса…

В конце концов, Сан примирился и с таким закатом — он стал нравиться ему даже больше прежних вечерних зорь.

Закат погас. Сан спустился вниз и под каменной шхуной разжег костер. Он глядел в извивающиеся космы пламени и видел родной огонь — живой и вольный, не закованный в каменные своды камина.

Мальчик нашел прямую палку, конец ее обжег в пламени и заточил на камне. Получилось что-то похожее на дротик. Сан лег на траву лицом к огню. Сжимая дротик в правой руке, левую он подсунул под голову, и сон, легкий и приятный, охватил его. Уснул так крепко, как не спал уже давно.

Проснулся от утренних лучей, коснувшихся закрытых век. Вскочил и, сжимая палку-дротик, испуганно оглянулся. Вспомнив, что находится не в древнем своем, полном опасностей мире, успокоился. Здесь и хищников, наверное, нет, а людей бояться и подавно нечего.

Подул слабый ветер. Вставало теплое дымное солнце, и Сан загляделся на него. В короне желтых лучей утреннее светило показалось ему живым существом — мыслящим и добрым, похожим на лик златокудрого античного бога. Как его звали? Аполлон или Феб?

Сану так и не удалось вспомнить имя лучезарного обитателя древнегреческого Олимпа. Исподволь, незаметно закрадывалась тревога. Если вчера безлюдье радовало, то сейчас оно стало тяготить. Хотелось встретить кого-нибудь и узнать, как вернуться домой. Вольная жизнь, понял Сан, хороша до поры до времени. Вспомнились уют каминного огня, книги, смешной и услужливый Афанасий. И, конечно же, брат. Добрый и веселый старший брат.

А тут еще голод стал допекать. Сан спустился с горы. Небольшая, залитая солнцем поляна у подножия так и светилась красными брызгами земляники. Но ягоды только распалили голод. После них есть захотелось просто нестерпимо.

Поляну обступал с трех сторон густой лес. Сан, держа наготове дротик, углубился в чащу. И заговорили, зазвенели в крови древние инстинкты. Он почувствовал себя охотником. Шел пригнувшись, ступая мягко и бесшумно. На первой же обрызганной солнцем лесной прогалине увидел лося. Тот стоял боком к нему и задумчиво жевал ветви.

Сан изготовился для броска, но тут же сообразил, что таким “дротиком” горло не проткнуть. Да и сил у него явно не хватит повалить крупного зверя.

Лось повернул голову и посмотрел на Сана. Мальчик уставился на него, ничего не понимая: зверь не убежал! Не испугался человека! Более того, лесной великан словно понял, что охотник перед ним никудышный. Он приблизился к Сану, с минуту постоял на своих мосластых ногах-ходулях. Затем, мотнув головой, презрительно фыркнул и неторопливо ушел в глубину чащи.

Мальчик с досады швырнул палку в кусты и вернулся на поляну. Встал на колено, чтобы набрать ягод, и тут увидел выскочившего из леса зайца. Вот такой зверь как раз по его силам. Сан хотел кинуться за ним, но спохватился: не догнать!

— Зайчик! — окликнул он.

Заяц замер, поводя длинными ушами.

— Сюда, зайчик! — манил рукой Сан, хотя и понимал, конечно, нелепость своих слов. — Иди ко мне!

И тут Сан вытаращил глаза: заяц запрыгал в его сторону. Еще один прыжок — и пушистый комочек в руках у пораженного мальчика. “Сумасшедший какой-то заяц”, — мелькнула мысль. Сан нащупал теплую шейку — и придушил…

На гору он вбежал в один миг. Костер еще не погас, на оранжевых углях скакали голубые огоньки. Сан навалил сухих веток, и заплясало, загудело пламя.

Мальчик отстегнул от пояса металлическую пряжку и заточил ее на камне. Забыл он, что эта пряжка особенная, с ее помощью можно связаться с любой точкой земного шара. Сан воспользовался пряжкой как ножом, освежевал тушку и зажарил на костре.

Через час он спускался с горы сытый и повеселевший.

— Сумасшедший заяц, — не переставал удивляться мальчик.

Вспомнился такой же удивительный лось, странные непуганые птицы, и в душу начало заползать глухое беспокойство. Решив проверить смутную догадку, от которой вдруг заныло в груди, он стал подкрадываться к сосне: на ее нижней ветке вертелась белка. Увидев его, рыжая непоседа взмахнула хвостом и затихла. Сан подошел и погладил хвост — пушистый и яркий, как огонь. В тот же миг словно от ожога отдернул руку и с криком бросился в сторону.

Он все понял! Звери и птицы потому так доверчивы, что привыкли видеть в человеке своего друга и защитника.

“Что я наделал, — в ужасе заметался Сан. — Зайчика съел… Своего младшего друга. Дикарь я. Дикарь!”

Чувствуя себя чуть ли не людоедом, Сан упал на траву и завыл.

Саня

Ночь Сан провел на горе около костра. Спал плохо. Снились страшные сны: десятки, сотни зайцев доверчиво скакали перед Саном, а он хватал их и глотал живьем.

Мальчик вскрикивал, просыпался. Сунув в костер веток, снова засыпал. Проснулся с восходом солнца. Однако и оно Сана сейчас не радовало.

Он спустился с горы и зашагал на восток. Шел без мыслей и без желаний, в смутном настроении. Давно кончилась чащоба, где Сан встретился с лосем. Открылась степь, окаймленная по горизонту лесистыми горами. Недалеко справа кудрявилась березовая роща, наполненная птичьими звонами. Вверху, словно подгоняемые солнечными лучами, плыли на запад белые паруса облаков.

В густой синеве неба сверкнули под солнцем две стремительно летевшие пушинки. Это были “лебеди”. Сан укрылся под раскидистой, одиноко росшей сосной. Не хотел он, чтобы его увидели люди. Стыдно ему было перед ними.

Когда “лебеди” скрылись за зелеными холмами, Сан вышел из-под сосны и прислушался. Его встревожил топот и чей-то звонкий голос. Вскоре из-за рощи выскочила великолепная черпая лошадь с белыми ниже колен ногами. У Сана от восхищения загорелись глаза: лошадь мчалась легко и красиво, как на крыльях. Лошадь-птица! На ней, пригнувшись, сидела девочка лет двенадцати в коричневых шароварах и белой блузке, облаком вздувшейся на спине.

— Стой, Белоножка! Стой! — крикнула она и соскочила с лошади. — Ты откуда, мальчик?

Сан вздрогнул и завертел головой в поисках какого-нибудь укрытия.

— Ты чего испугался? Вот смешной!

Девочка внимательно вгляделась и воскликнула:

— Так это же Саня! Санечка! Нашелся наконец! Тебя же ищут! И где? В прериях и пампасах… А он здесь!

Девочка решительно схватила Сана за руку.

— Идем! Ты, наверное, проголодался? Конечно, проголодался. Ну, идем же! Белоножка, за мной!

Лошадь послушно пошла за девочкой. Да и Сан не мог устоять перед таким напором. “Ну и ну, — подумал он. — Не девчонка, а вихрь какой-то”.

— Меня зовут Зина. Запомнил? Зина! А тебя как? — и рассмеялась. — Что это я? Ты же Саня! Санечка! А еще ты похож на Буратино, особенно твой нос. Помнишь сказку про Золотой Ключик?

Она осмотрела его закопченный костюм, обгоревшие рукава. И восхитилась:

— Дым! Как приятно пахнет от тебя дымом. Ночевал у костра? Завидую тебе!

Смеясь, беспрерывно задавая вопросы и сама же отвечая на них, Зина привела мальчика в березовую рощу. Спиной к ним на небольшой поляне сидел черноволосый с проседью человек. Рядом матово белел невысокий, почти вровень с травой стол. Сан однажды уже видел подобный столик, сотканный из каких-то неведомых ему полей и умещающийся в свернутом состоянии в сжатом кулаке. Создан он был, видимо, по тому же принципу, что и “лебедь”. На столе лежали какие-то яства, остро ударившие в нос. Сан проглотил слюну.

Человек обернулся и с удивлением взглянул на Сана.

— Знакомься, это Буратино, мальчик из сказки, — с серьезным и торжественным видом представила Зина. — Да ты что, папа? Не узнаешь? Это же Саня! Саня нашелся!

— Саня? — человек улыбнулся и жестом пригласил мальчика присесть. — Ты неплохо осовременила ему имя. Саня! То есть Александр! — он протянул мальчику руку. — Будем знакомы, тезка. Александр Грант. А это моя дочь. Придвигайся к столу, если есть хочешь.

— Если есть хочешь! — Зина в притворном возмущении всплеснула руками. — Да ты что, папа? Посмотри на него. Он голоден, как сто волков. Да он мою Белоножку съест.

У Сана оборвалось что-то в груди. Мигом вспомнился съеденный зайчик. Он вскочил на ноги, оглянулся по сторонам и тут же устыдился своего намерения бежать. Надо признаться во всем. Но как трудно это сделать! Сан сел на траву с опущенной головой. Лицо его жалко сморщилось, на глазах выступили слезы.

— Ты чем-то расстроен? — спросил Грант.

— Я… — начал было Саня, но губы его задрожали, и он замолк.

— Что стряслось? Да говори же! — торопила Зина.

— А я… Я зайчика съел.

— Кого? — не понял Грант.

Саня, торопясь и запинаясь, рассказал о своем вчерашнем пиршестве.

— Он сам виноват, — оправдывался мальчик. — Я только поманил его рукой, а он… Сам бросился в руки.

— Съел? Ну и что? — искренне изумился Александр Грант. — Из-за этого так ужасно переживаешь?

Отец и дочь взглянули друг на друга и рассмеялись. Если отец смеялся чуточку нарочито, то Зина хохотала так безудержно и громко, что лошадь, щипавшая неподалеку траву, всхрапнула и посмотрела на свою хозяйку.

На губах Сани робко проглянула улыбка. Вина его, видимо, не так уж велика…

— Саня! Ха-ха-ха! До чего смешной! Зайчика съел! — не унималась Зина, — Съел прямо у костра? С дымом? Представляю себе!

— Видишь ли, Саня, — посерьезнев, стал объяснять Грант, — зайчиков у нас давным-давно никто не ест. Сотни лет люди не охотятся на птиц и животных, не обижают их. Вот они и привыкли к человеку.

— Я понял, — кивнул Саня. — Еще вчера.

— Тогда давай завтракать.

Саня набросился на паштет. Приготовленный из искусственного мяса, он казался ему вкуснее и ароматнее вчерашней зайчатины.

Грант воткнул в землю небольшой стержень с решетчатой антенной.

— Установлю связь с нашей квартирой, — пояснил он Сане. — Пусть домашние посмотрят на нас да и на тебя тоже.

— Весть о тебе тут же разнесется по всему миру, — смеялась Зина. — Ты же событие!

Она рассказала, что живут они в Австралии, но в Сибири бывают часто. Папа ее — цветовод. Сейчас он изучает высокогорную растительность Сибири, а потом будет разводить ее на Марсе.

— Здесь я подружилась с Белоножкой. Лесник разрешает мне кататься на ней. После завтрака я отведу ее обратно в табун, и мы пойдем пешком. А ты будешь нашим проводником.

Далеко на северо-западе взметнулся в небо ослепительный шар. Он повис с минуту, меняя цвета, потом опустился и погас.

— Вот кто по-настоящему ходит пешком, — с завистью проговорила Зина. — Это они.

— Романтики, — усмехнулся Грант.

— Не смейся, папа. Они молодцы.

Зина объяснила недоумевающему мальчику, что в их сторону из района Подкаменной Тунгуски идут сотрудники “Гелиоса” — космической лаборатории Солнца. По пути они запускают зонды, имитирующие своим излучением искусственное солнце. Его они собираются зажечь в Приполярье. В экспедиции в основном экологи и биологи, они изучают, какие излучения наиболее благоприятны для растительного и животного мира севера Сибири.

— Романтики, — Грант иронически хмыкнул, подзадоривая дочь. — Выдумывают дополнительные трудности. Подражают экспедициям древних времен.

— Правильно делают, — возражала Зина. — Некоторые изнеженные любители природы путешествуют с целой свитой роботов. А они не такие! Все несут на своих плечах. Не признают никаких карманных летательных машин, никакой техники, кроме видеоприемника и пульсатора для разжигания костров… Представляешь, — обратилась она к Сане. — Ночуют они под открытым небом у костров. Пищу готовят сами на огне. Не то что мы со своим свертывающимся столом.

После завтрака Грант попросил Саню показать гору, на которой тот ночевал.

— Ты же знаток здешних мест, — прокомментировала Зина. — Веди нас.

Шли медленно, останавливаясь чуть ли не у каждого кустика цветов. Саня слушал Гранта, раскрыв рот. О любой, даже самой невзрачной травинке тот говорил с нежностью, рассказывал о ее жизни, полной удивительных приключений, о ее связи с земными ливнями и соками, с лучиком самой далекой звезды. И мир, красота его открывались перед Саней с новой стороны. Разглядывая какой-нибудь цветок, он видел теперь в нем синее небо, а с его ароматами вдыхал запахи Вселенной.

— Здорово? — шепнула Зина мальчику. — Смеется над романтиками. А сам кто? Саня привел отца и дочь на “свою” гору. Грант нашел россыпь каких-то редких цветов и углубился в их изучение, расстелив вокруг странные извивающиеся хоботки-анализаторы. Зина бегала вокруг погасшего костра и ворошила уголь. Потом, встав на колени, нюхала еще теплый пепел и завидовала Сане, проведшему ночь у “первобытного огня”.

Около полудня Грант сказал:

— Нам пора, Саня. По пути доставим тебя домой. Ждут тебя.

Мальчик погрустнел. Жаль было расставаться с новыми друзьями, хотелось еще побыть в лесах, напоенных солнцем и птичьими песнями, побродить по полям.

Но Сане в этот день определенно везло. Внизу, под горой, послышались голоса, и вскоре на плоскую вершину, раздвигая ветки кустарника, вышли странные молодые люди в болотных сапогах, с внушительными рюкзаками на спинах. Это и были сотрудники “Гелиоса”.

— Ребята! — воскликнул кто-то из них. — Саня!

Молодые люди уже знали из последних известий, что мальчик из каменного века нашелся и что он где-то здесь. Они обступили Саню и, знакомясь, пожимали ему руку. Услышав, что отец с дочерью хотят доставить мальчика домой, молодые люди возмутились:

— Не отпустим! Вы отправляйтесь домой, а Саню оставьте. Он теперь наш!

Вершина с причудливыми каменными палатками понравилась сотрудникам “Гелиоса”, и они решили устроить здесь привал.

Все хозяйственные дела взяла в свои руки тонкая и хрупкая, но, видимо, с решительным характером девушка. Звали ее Анна-Луиза. Саня глядел на нее во все глаза, удивляясь, как несла она на своих узких плечах такой увесистый рюкзак. Девушка легко сбросила его на землю и объявила:

— Сегодня на первое у нас картофельный суп. Нет только воды.

— Я знаю, где вода, — живо откликнулся Саня. — Под горой река. Песчаный берег.

— Идем туда вместе, — предложил Юджин Вест. Это был самый молодой участник экспедиции, невысокий крепыш с огромным рюкзаком на спине. Юджин подмигнул мальчику, и тот, догадавшись, помог снять ношу с крутых плеч. Из развязавшегося рюкзака посыпалась картошка. К удивлению Сани, в рюкзаке оказался самый простой и сильно закопченный котел, набитый, к еще большему изумлению мальчика, обыкновенными камнями.

— Для веса. Чтобы тяжелее было, — с усмешкой пояснил Юджин и кивнул в сторону своих попутчиков. — Это они придумали. Вот эти изверги.

Почему “изверги”, Саня узнал по пути к реке.

— В лаборатории Солнца я работаю художником, — говорил Юджин. — Мое участие в экспедиции необязательно. Но меня нарочно взяли и заставили нести самые большие тяжести. Для моей же пользы, сказали они, чтобы воспитать у меня твердый характер и выбить лень. Ну разве я похож на лентяя?

Саня внимательно посмотрел на своего попутчика и будто увидел перед собой старшего брата. Почти такой же крутой лоб, крепкий подбородок, твердые, мужественные черты лица. Вот только какая-то изнеженность в глубине глаз…

— Так похож я на лентяя или нет? — допытывался Юджин.

— Не знаю, — замялся Саня.

— Эх ты, — Юджин потрепал мальчика по плечу и со вздохом добавил: — И ты, Брут!

Саня рассмеялся. Его развеселила не только шутка. Его радовало, что может вести разговор на равных. Он знает, кто такой Брут! Он знает многое из того, что знают его новые знакомые..

На гору Юджин и Саня поднялись, уже подружившись. Весело переговариваясь, поставили котел с водой на землю. Потом огляделись, не понимая, почему их встретили хмурым молчанием.

— Напрасно старались, — послышался чей-то голос.

— Почему? — спросил Юджин.

— Посмотрите вот на этого растяпу, — Анна-Луиза сурово кивнула в сторону рыжеволосого парня.

Тот сидел перед кучей сухого хвороста и держал в руках два камня. Виновато опустив голову, он внимательно и грустно рассматривал их.

— А что он натворил?

— Потерял где-то пульсатор. Теперь нечем разжечь костер. Не будет у нас горячего супа. Вообще ничего не будет.

— С голоду будем грызть сырую картошку, — невесело пошутил кто-то.

Юджин смекнул, что дело, видать, не в пульсаторе, что вся эта сцена разыграна специально для Сана. С какой целью? Об этом Юджин тоже начал догадываться.

— Ребята! — воскликнул он. — А что будем делать с раззявой?

— Бить, — послышался мрачный голос.

— Предложение толковое, — согласился Юджин. — Но смотрите! Он, кажется, сам пытается исправить свою оплошность.

Рыжеволосый сунул в хворост сухих листьев и начал старательно бить камнем о камень, пытаясь, видимо, высечь искру.

К нему подскочил Саня и весело закричал:

— Не получится! Не получится! Разве так надо?

Мальчик взял из рук парня камень, осмотрел его и отбросил в сторону. Забраковал он и второй камень.

— Не все ли равно, какие камни, — буркнул рыжеволосый.

— Молчал бы уж, — зашикали на него ребята, внимательно наблюдавшие за Саней.

А тот посмотрел вокруг и нашел камень, которым пользовался еще вчера.

— Медный колчедан, — определил кто-то не очень уверенным голосом.

Саня отыскал второй камень и присел к куче хвороста. Рыжеволосый, неохотно уступая место, ворчал:

— Ничего не выйдет…

Но его оттеснили в сторону. Саня несильно стукнул камень о камень. Веером брызнули искры и впились в сухой мох. Вот он слегка задымился, потом скакнули мелкие язычки пламени. Мальчик осторожно сунул туда желтые хвоинки. Молодые люди, боясь дохнуть на робкий огонек, помогали подкладывать сухие листья, тонкие былинки. Минуты через две уже пылал большой костер.

Сотрудники “Гелиоса”, способные зажечь искусственное солнце, радовались первобытному огню, как дети.

— Молодец, Саня! Выручил! Качать Саню! Качать!

Радость мальчика перехлестнула через край: он оказался нужен людям! Да еще как нужен! Если бы его попросили сейчас ради общего блага прыгнуть в огонь, он сделал бы это не раздумывая.

Как знать, быть может, именно в эти минуты окончательно установились душевные связи с новыми для мальчика людьми, произошла та “психологическая состыковка” с эпохой, которой так долго добивались воспитатели в “Хроносе”, а Иван Яснов дома. Мальчик почувствовал себя не воспитанником, не опекаемым приемышем, а по-настоящему равным… И даже имя у него теперь чуточку другое: Сан превратился в Саню, в Александра.

Обед прошел очень весело. Рыжеволосый парень, переживавший свою неудачу, нерешительно топтался поодаль. Наконец ему разрешили присесть к костру и отведать супа. К радости Сани, рыжеволосый к концу обеда был прощен окончательно.

После еды молодые люди располагались на отдых. Некоторые сели перед экраном видеоприемника послушать музыку и последние известия. Анна-Луиза с подругой тихонько запели. Юджин Вест хотел было вздремнуть в тени под кустом, но его с хохотом вытащили оттуда.

— Не позволим! Мы будем отдыхать, а ты работай!

Юджин недовольно пожал плечами и шепнул Сане:

— Говорил же тебе. Изверги!

Саня сочувственно улыбнулся. А Юджин, вздохнув, вытащил из кармана куртки небольшой кубик, который стал развертываться в походный этюдник. К таким фокусам гравитехники Саня давно привык. Они уже не производили на него впечатления. Дальше он был вообще разочарован: оказывается, рисовали здесь не какими-нибудь цветными лучами, а обыкновенной кисточкой. Но сам этюдник ему понравился. Под синтетическим полотном, заменившим старинный холст, тянулась многоцветная клавиатура. Нажмешь зеленую клавишу — и внизу, в углублении, всплывает зеленая краска, слева — такая же зеленая, но объемная. А справа появляется совсем уж удивительная краска — слегка светящаяся.

Саня внимательно следил, как художник накладывал на холст краски. Скалы и деревья у него получились как живые, и даже красивее настоящих. Но вот эта красивость, видимо, смущала Юджина. Он хмурился, исправлял отдельные детали и наконец проговорил:

— Не то.

Юджин нажал на кнопку, и краски, как дождевые потоки на стеклах окна, заструились и поползли вниз. Холст очистился.

— Хочешь попробовать?

Саня, боясь опозориться, заколебался, хотя руки его так и тянулись к кисточке. Она напоминала ему расщепленную палочку, которой он пользовался когда-то давным-давно.

— Для начала одной краской, хотя бы контуры, — уговаривал Юджин.

Саня закрыл глаза, вспоминая свой рисунок на камне, который остался в далеком прошлом на берегу Большой реки. И тут возникла в его воображении наездница Зина.

Он взял кисточку. Руки и пальцы, не натруженные грубой работой, оказались, к радости Сани, еще более ловкими, чем прежде. Они ничего не забыли! Уверенно и быстро мальчик восстановил на полотне свой давний любимый рисунок.

Сотрудники “Гелиоса” столпились за Саниной спиной.

— Вот это да! — прошептал кто-то. — Не лошадь, а ветер.

— Выразительно, — одобрил Юджин.

Внутри Сани все пело. Но дальше его ждал конфуз: всадник получился никудышный.

— Поза напряженная, ноги слишком коротки и скрючены, — объяснял Юджин. — Нам с тобой еще надо учиться и учиться. Но глаз у тебя верный. Глаз художника. Хочешь попросимся в ученики к Денису Кольцову?

Сане не раз показывали удивительные картины Дениса Кольцова — одного из старейших художников Солнечной системы. Учиться в его знаменитой “студии талантов” удавалось редким счастливцам.

— Примет, — подмигнул Юджин мальчику. — С тобой и меня примет. Учиться живописи можно, конечно, в художественной школе и даже дома. Но живое общение с таким талантом, как Денис Кольцов, — совсем другое дело. Одно его замечание заменяет целую лекцию по эстетике.

Через два дня на одной из лесных станций гравипланов молодые люди в последний раз поужинали у костра, а затем разлетелись по домам. От экспедиции в памяти у Сани остались запахи костров, песни парней и девушек, напоенные птичьими звонами леса. В груди долго не угасало праздничное настроение.

В Байкалград Саня и Юджин прибыли поздним вечером.

— Вон наш дом, — показал Саня. — Окно моей комнаты светится. Кто бы это… А брат, как всегда, в своем звездном кабинете. Видишь, его окно мерцает?

— Брат у тебя строгий, слышал я о нем, — сказал Юджин. — Предстоит, видимо, головомойка. Но ты крепись.

Он ободряюще подмигнул, пожал мальчику руку и сказал:

— Встретимся завтра.

На эскалаторе Юджин спустился вниз и растаял в темноте. Жил он на нижем витке улицы.

Саня подошел к окну своей комнаты и остановился под тополем-великаном. В его многочисленных дуплах и гнездах еще возились и попискивали птицы, уютно устраиваясь на ночь. Уютом веяло и из комнаты. Саня увидел камин с тлеющими головешками, сидевшею в кресле Афанасия с книгой и почувствовал себя дома.

Однако в звездный кабинет мальчик вошел тихо и робко. Иван хмуро взглянул на него.

— Явился…

В суровом голосе брата Саня уловил знакомые и добрые нотки. Он уже готов был броситься к Ивану, но тот с недовольным видом повернулся спиной, уставился в свой театральный космос и светящимся пунктиром начал прокладывать среди звезд какую-то трассу. О мальчике он будто забыл.

Саня вздохнул и начал разглаживать свою одежду. Была она, увы, не только помята. Правая штанина разорвана, рукава обгорели. И вообще Саня выглядел не очень представительно. Особенно после вчерашнего дня, когда он вместе со всеми продирался сквозь колючий болотистый кустарник. На лбу красовался синяк, а на правой щеке и подбородке тянулись царапины. На губах мальчика чернела сажа: час назад он ел у костра печеную картошку.

Иван обернулся, смерил мальчика критическим взглядом и мрачно поздравил:

— Отлично выглядишь! Любой разбойник позавидует.

Рассмеялся и, притянув мальчика за плечи, зашептал в ухо:

— Если надумаешь еще раз сбежать, прихвати и меня. Прогуляться хочу, засиделся я. Договорились?

— Договорились!

Однако времени для походов у Ивана не оставалось ни капельки. Подготовка экспедиции к Полярной звезде шла полным ходом. С космодрома Иван часто прилетал теперь совсем поздно. А потом часами не выходил из своего кабинета, “проигрывая” на звездной сфере варианты маршрута.

Саню целиком захватила другая жизнь. В “Хроносе” его отпустили на каникулы, но мальчик часто бывал там и рассказывал Лиане Павловне о своих новых друзьях. По утрам Саня торопился к Юджину Весту, в котором теперь души не чаял.

“Золотое кольцо”

— Слетаем в “Золотое кольцо”, — однажды предложил Юджин.

Саня знал — так называли гигантскую Солнечную галерею. Там было собрано лучшее, что создали художники за всю историю человечества.

“Золотое кольцо” — одно из красивейших сооружений века — висело над волнами Тихого океана, южнее Гавайских островов. До них друзья долетели на быстрых гравипланах и увидели сверху Солнечную галерею — огромное, диаметром в пять километров, кольцо, отлитое из золотистого металла. Сверкавшее жарким огнем кольцо разделялось серебряными ободками на секторы.

Юджин и Саня побывали сначала в секторе первобытного искусства. Мальчик с волнением рассматривал наскальные рисунки своих прежних современников. Рисунков Хромого Гуна, к сожалению, не нашел.

Минуя другие отделы, друзья сразу перебрались в секторы гравитонного века. Юджин рассказывал:

— Быть навечно представленным в “Золотом кольце” для художника нашего века — большая честь. Художник получает при этом высшую премию и звание лауреата “Золотого кольца”. Такой чести трижды удостоился Денис Кольцов. Трижды!

Однако визит к трижды лауреату “Золотого кольца” Юджин откладывал. Чувствовалось, что он трусил.

— Выгнал меня из своей студии за лень, — вздыхая, говорил Юджин. — Ну какой же я лентяй? Трудился как раб.

Наконец он собрался с духом и вместе с мальчиком предстал перед великим живописцем. Перед входом в студию он еще раз напомнил:

— Кольцов, конечно, гигант живописи, но свиреп невероятно.

Такие напутствия не очень воодушевляли Саню. Но отступать было уже поздно. Входя в куполообразную светлую комнату, он боялся увидеть сердитого великана с густыми, насупленными бровями. И опасения его как будто сбывались.

Саня, открыв рот, немигающе глядел на сидящего в кресле пожилого человека с крупной головой, покрытой густой, как туча, шевелюрой. Выглядел живописец таким внушительным и массивным, что Сане почему-то вспомнилась недавно виденная гора Эверест. Но вот гора улыбнулась и жестом подозвала мальчика к себе.

— Покажи.

Саня робко протянул пластиковые свитки с рисунками. Кольцов развернул их, внимательно вгляделся, и на лице его появилась такая добродушнейшая улыбка с веером морщинок вокруг глаз, что у Сани отлегло от сердца. Он же добрый!

— Рисовал раньше? Там, у себя? — спросил живописец и при этом ткнул пальцем вниз, словно в глубь веков.

Мальчик кивнул.

— Так что же ты молчал? Надо было давно ко мне!

Он взглянул на смиренно стоявшего поодаль Юджина, и глаза его под густыми, опаленными сединой бровями насмешливо сощурились.

— А с тобой что делать, одареннейший байбак? Ладно, беру обоих, но учтите, искусство — не забава, а тяжкий труд. Будете лениться, оба вылетите в два счета.

Саня занимался в самой младшей группе с десятью такими же, как он, мальчиками и девочками. Подолгу рисовали с натуры шары, кубики и цилиндры. Сначала карандашом. Постепенно привыкали к краскам. Учитель был если не свиреп, как обещал Юджин, то требователен до беспощадности. Одни и те же наброски заставлял переделывать по многу раз.

Но Саня не жаловался. Для него наступила удивительная своей новизной пора. Все ностальгические зовы и муки древнего ветра забылись. Спал он теперь хорошо. Вставал с солнцем и с солнечным ощущением жизни. Выходил в сад, где перекликались птицы, и сверкала роса, дули с Байкала синие радостные ветры. Здесь пальчик старательно выполнял задания учителя, заканчивал наброски, начатые в студии.

Наступал яркий день, брызжущий красками и светом. Саня расставлял под тополем этюдник и старался перенести на полотно переливы этого света. Втайне от учителя он уже много дней работал над этюдом под названием “Поющая листва”.

Когда этюд был готов, Саня отошел от полотна, долго разглядывал его и остался доволен. Листья тополя получились живыми и объемными. Они будто шевелились, стучали и звенели под ветром. Отдельные, пронизанные солнцем листочки горели, как зеленые фонарики.

Однако учитель отнесся к этюду более чем прохладно.

— Пестро, нарядно, крикливо. Злоупотребляешь объемными и светящимися красками. Но техника! Здесь ты обгоняешь своих сверстников.

Саня был рад и такой оценке. Если бы знал учитель, каких трудов стоило ему проникнуть в тайну и волшебство светящихся и объемных красок!..

А время шло. Миновал август. Золотой птицей пролетела осень, отшелестели падающие листья. И к середине октября у Сани была готова почти настоящая картина “Осенний вальс”. Мальчик задался дерзкой целью. Он хотел, чтобы картина звучала, чтобы в кружении осенней листвы слышалась мелодия грустного вальса.

Долго мучился Саня над своим первым полотном. Но картина оставалась немой. Осень была, а вальса — нет, не было.

Однако Ивану картина понравилась. “Творец”, — с улыбкой подумал он, не придавая, впрочем, увлечению мальчика серьезного значения.

В конце ноября начали порхать редкие сухие снежинки. Саня несколько дней оставался в “Хроносе” — участвовал в ежегодном семинаре по проблемам наблюдений в ареале. А когда вернулся, увидел на крыше дома две смыкающиеся полусферы. Одна из них была прозрачной.

— Твоя мастерская, — пояснил Иван. — Подарок от города — по моим чертежам… Идем, посмотрим.

По лестнице братья поднялись наверх. Купол и стены непрозрачной полусферы были отделаны под малахит и мрамор. Здесь находились Санины эскизы, наброски, этюды. За бархатным занавесом стояло в подрамнике большое чистое полотно — хоть сейчас принимайся писать картину.

Но еще лучше была прозрачная полусфера. Органическое стекло защищало от холодного ветра и осадков, но пропускало солнечные лучи, звуки и даже запахи. Здесь художник мог чувствовать себя как летом под открытым небом.

Саня носился по мастерской из одной полусферы в другую. Остановился перед братом, но от радости долго не мог вымолвить ни слова.

— А название! — наконец воскликнул он. — Как мы ее назовем?

— Я уже придумал, — улыбался Иван.

— Какое?

— Вспомни, где писал картины твой самый первый учитель.

— Понял! — ликовал Саня. — Мы ее назовем пещерой Хромого Гуна.

Иван пригласил Дениса Кольцова показать необычную мастерскую и заодно похвалиться первой Саниной картиной. “Пещера” великому живописцу понравилась, но “Осенний вальс” он разнес в пух и прах.

— Рисунок груб, композиция разваливается. А название! Какое-то пошло-красивенькое… И все здесь выдержано в духе этого названия. Краски по-прежнему ярки и аляповаты. Рано еще браться за такие полотна.

Увидев в мастерской бюст, он дал задание срисовать его карандашом.

— Не торопись. Приноси мне частями — ухо, глаз, подбородок, а потом уж бюст целиком.

В студии занятия шли своим чередом: упражнения в композиции, рисунок с натуры, анатомия, свет, перспектива. Это еще не само искусство, понимал Саня, но необходимые подступы к нему. И он не гнушался черновой работы.

Дома Саня проводил все свободные часы в “пещере Хромого Гуна”. С заходом солнца располагался в непрозрачной полусфере и под искусственным светом продолжал овладевать азбукой живописи. Глаз, например, он рисовал так старательно, что тот, казалось, как живой весело глядел на своего творца: дескать, молодец, Саня, продолжай в том же духе.

Иван видел, с каким ожесточением работал мальчик. И это начало его тревожить. Однажды он ворвался в мастерскую, выхватил из рук Сани начатый набросок и изорвал его в клочья. Изображая гнев, Иван топал ногами и кричал:

— Это что! Средневековое аутодафе?! Самосожжение на костре вдохновения?! Не позволю. В добрые старые времена таких розгами пороли!

Афанасий испуганно вытянулся в струнку, держа руки по швам. Но Саня понимал брата. Подумал, что на месте Ивана он, пожалуй, тоже тревожился бы не меньше.

Утихнув, Иван ворчливо закончил:

— Хватит. С завтрашнего дня будешь жить по моему расписанию.

С тех пор, прежде чем засесть за свои расчеты, Иван шумно влетал в святилище начинающего живописца и с порога кричал:

— Эй, фанатик! Кончай самоизбиение. Отправляемся в тайгу, в дебри, в глухомань.

Часа по два носились братья на лыжах по заснеженной тайге. Иногда к ним присоединялись Антон и Юджин Вест. Сибирский лес открывался Сане с новой стороны.

В своей мастерской, опять втайне от учителя, он начал писать большую картину под названием, увы, снова весьма банальным — “Зимняя сказка”.

В конце зимы Саня решил навестить Зину. Справочная служба дала ему австралийский адрес биолога Александра Гранта. Саня окутался облаком видеосвязи, назвал индекс. Когда облако рассеялось, мальчик решил, что по ошибке попал в какую-то оранжерею — так много было кругом невиданных цветов. Они росли на подоконниках, на полу, свисали с потолка наподобие люстры.

Зину он тоже сначала не узнал. За оргафоном — овальным музыкальным инструментом — сидела незнакомая печальная девочка. И звуки, которые она извлекала из оргафона, были такими же задумчивыми и печальными.

Девочка подняла голову и обнаружила видеопосетителя.

— Зайчик! — вскочила она и завертелась вокруг возникшего из тумана гостя. — Буратино! Какой ты умница, Саня, что догадался посетить нас. А ну, выкладывай новости!

“Вихрь”, — улыбался Саня. Он рад был видеть прежнюю, ураганно-веселую Зину. Но вот она скова села за оргафон, чтобы сыграть понравившуюся ему музыкальную пьесу. И снова Саня поразился. Зина ли это? Лицо девочки затуманилось, стало незнакомо строгим и печальным.

От грустных, скорбно-протяжных переливов у Сани тревожно и сладко защипало в груди.

Взглянув на гостя, девочка рассмеялась.

— Нет, не буду тебе играть. У тебя такой грустный вид. Лучше поговорим. Слышал? Это наш молодой композитор, известен пока лишь на нашем континенте.

— А это? — Саня показал на потолок. — Как они растут?

— Вниз головой? Это папа получил новый вид. Они растут во всех направлениях. Цветы пригодятся на космических объектах в условиях невесомости. Я тоже буду цветоводом. А ты?

“Художником”, — хотел сказать Саня, но почему-то застеснялся и промолчал.

— Приходи в гости, — пригласил он и торопливо попрощался.

Зина не стала “включаться” в Санину комнату по видеооблаку. Она явилась лично.

Картины Зина одобрила, еще больше понравился ей камин. И уж в совершеннейший восторг привел ее Афанасий.

В тот день к нему пришел Спиридон — кибер одного из коллекционеров. По заданию своего хозяина он принес для обмена томик Лукреция. Обмен состоялся честь по чести. Однако Спиридон не удержался и, уходя, прихватил с полки еще одну книгу. Афанасий это заметил и устроил шумную сцену.

— Что они там не поделили? — спросил Иван, входя в комнату Сани.

Распахнулась дверь библиотеки.

— Какой позор! — вопил Афанасий, за шиворот вытаскивая оттуда Спиридона.

— Стащил. Книгу стащил!

— Гнусная клевета! — возмущался Спиридон, высвобождаясь из цепких лап своего собрата. — Ничего я не брал.

— Не брал? А это что! — Афанасий ловко запустил руку под комбинезон Спиридона и выхватил оттуда книгу. — Вот она!

— Не понимаю… Случайно попала… — глупо оправдывался Спиридон. Афанасий в шею вытолкал проворовавшегося собрата, но еще долго не мог успокоиться.

Зина хохотала, глядя на кибера, кипевшего благородным негодованием. А Саня поражался, как бесподобно копировал Афанасий хозяина! В своем бутафорском гневе он так же потрясал кулаками, топал ногами и кричал:

— Жулик! Ворюга! В добрые старые времена таких розгами пороли!

Иван погрозил Афанасию пальцем: не передразнивай.

— Какой милый, — прошептала Зина и предложила братьям: — Давайте меняться киберами. У нас тоже забавный. Но какой-то тихий. Вообразил себя поэтом и осе время пишет стихи. Такие смешные и глупые.

Нет, меняться Саня не хотел. К Афанасию он привязался. Тот даже помогал ему, вдохновлял, на все лады расхваливая начатую “Зимнюю сказку”. Мальчик, конечно, понимал, что кибер в искусстве не смыслит и может лишь имитировать человеческое восприятие прекрасного. Но Саня старался не думать об этом. Ему приятно было чувствовать за спиной пусть электронного, но доброжелательного зрителя. Афанасий, посматривая, как подвигается работа, то и дело прищелкивал языком и восхищенно восклицал:

— Красиво!

К середине лета картина была готова, и Сане казалось, что Афанасий прав. Получилось и в самом деле красиво. Просто здорово получилось! На заснеженных кустах и деревьях блещут хрустали, а морозный воздух вышел таким ощутимым и стеклянно-прозрачным, что так и чудится: вот-вот зазвенит.

У Дениса Кольцова картина вызвала восторг. Но такой, что Саня готов был сквозь землю провалиться.

— Как красиво! Какая пышная, ослепительная красота! И название… Такое же яркое и оригинальное.

Взглянув на убитого Саню, художник постарался смягчить удар:

— Прости, малыш. Ты же сам понимаешь, что это не красота, а красивость.

Саня кивнул. Сейчас он с беспощадной ясностью видел это.

— Твоя картина похожа на снимок. На цветной голографический снимок. А в чем задача художника?

— Увидеть мир таким, каким его еще никто не видел.

— Вот и ищи свой взгляд на мир, воплощай свои настроения.

Саня притронулся к кнопке на краю мольберта. Если нажать ее — краски тут же разбегутся по своим местам.

— Ни в коем случае! — остановил его Кольцов. — Картину не смывай, краски зафиксируй. Не обращай внимания на старого ворчуна. Картина хорошая. Да, да! Хорошая. Но только в техническом отношении. Мы ее сохраним в учебных целях. Пусть твои товарищи посмотрят, как надо владеть кистью.

Такая похвала уже не радовала Саню. Он и сам знал, что владеет кистью хорошо. Но от этого художниками не становятся.

Саня был так подавлен неудачей, что работа валилась у него из рук. Он все чаще покидал мастерскую и на “лебеде” отправлялся за город.

Мальчик бродил по лесам и лугам и размышлял: в чем же оно заключается, необычное, художническое видение мира? “Ищи свой взгляд…” — вспомнил он слова учителя. Легко сказать — ищи!..

Как-то ранним утром Саня забрел в сосновый лес с небольшими, поросшими вереском полянами. Чуткий, полусумеречный лесной покой нарушался струнной перекличкой синиц, изредка вливались флейтовые посвисты иволги. А над всеми пернатыми оркестрантами царил барабанщик — дятел.

Но вот солнце коснулось макушек сосен. Полумгла дрогнула и отступила. И полилась другая, беззвучная музыка. Солнечные лучи сначала пробивались сквозь густые ветви острыми иголочками, тянулись по земле длинными сверкающими паутинками, а потом стали осторожно переливаться через кроны деревьев. Хлынул настоящий солнечный водопад. Саня следил, как мягкий, скользящий свет нежно лепит объемы, создает перспективу и настроение…

Долго наблюдал мальчик игру солнечных лучей. Неявные мысли бродили в его голове. Вдруг, осененный внезапной догадкой, он вскочил на “лебедя”. Вернулся в мастерскую и торопливо набросал на полотне контуры композиции.

Картина настолько сложилась в воображении, что Саня начал писать ее с легкостью, удивившей его самого. Будто кто-то другой водил его кистью. Но легкость была кажущейся. Добиваясь отточенной чистоты мазка, одну и ту же деталь мальчик переделывал множество раз. Картина постепенно оживала, приобретала глубину и объем.

Саня трудился всю осень, зиму и весну. Работал втайне от всех, даже от брата. Афанасию он запретил появляться в мастерской. Однажды кибер все же проник туда и тихонько пристроился за спиной мальчика. Еще не разобравшись толком, что изображено на холсте, Афанасий с восхищением прищелкнул языком:

— Красиво!

— Иди, иди! — смеялся Саня, выпроваживая робота — В живописи ты разбираешься еще меньше меня.

К середине лета, когда Сане исполнилось четырнадцать лет, картина была готова. Мальчик хотел назвать ее “Симфония света”. Но, решив, что звучит это слишком красиво (“во вкусе Афанасия”), оставил картину без названия.

Саня любовался своим полотном, однако что-то в картине смущало, даже тревожило его. Но что — он так и не мог понять. Наконец решился показать свою работу брату и Денису Кольцову.

Иван долго смотрел на полотно, а потом чуть наклонился (мальчик почти догнал его ростом) и шепнул:

— Молодец! Это что-то настоящее.

Денис Кольцов взглянул на картину сначала с профессиональной точки зрения и увидел искусство контрастной светотени, выразительное и драматическое. На холсте шла как будто непримиримая борьба. Ранние солнечные лучи острыми шпагами протыкали глубокую тень. Свет переливался через кроны деревьев и широкими сверкающими клинками рубил, рассекал уползающую в чащобу мглу. Но и мгла не казалась олицетворением зла и поражения. Она цепко сопротивлялась, обхватывая клинки света своими щупальцами, сознавая, что придет черед — и она снова вернется. И снова начнется борьба двух вечных стихий, одушевленных и почти разумных начал.

Старый учитель поцеловал своего ученика.

— Изумительно! Талантливо! Картина открывает людям глаза! Я теперь по-иному буду смотреть на свет и тьму, ты помог мне увидеть в них великую и живую тайну, которая вечно ускользает от нас… А как назовем картину? Давай пока просто — “Свет и тьма”. На ней, словно живые, борются боги света и тьмы.

“Боги!.. — настроение у Сани мигом упало. — Вот что, оказывается, смущало меня. Только не боги — древние духи. Дикие суеверия колдунов…”

— Ты чем-то недоволен? — спросил учитель. — Или название не нравится?

— Название хорошее.

— И картина отличная! Я знал, что художник ты самобытный.

“Не самобытный, а первобытный”, — хмуро думал Саня.

Оставшись один, он долго не отходил от холста. Учитель все же прав: картина удалась. Саня опять залюбовался игрой света на холсте и вдруг вспомнил закат в родной саванне, представил себя одетым в звериные шкуры, сидящим в сумерках на травянистом холме. В закатном пожарище он видел тогда пляску веселых и добрых духов огня. “Почти то же самое и сейчас на холсте…” — мелькнуло у Сани. Остро вдруг кольнули где-то читанные слова: “первобытный мифологизм”.

“Нет, так не годится, — решил Саня. — Надо писать картины гравитонного века, а не каменного”.

Он притронулся к кнопке на мольберте, чтобы смыть краски. Но, взглянув на полотно, отдернул руку. Уничтожать такую картину показалось святотатством.

Несколько дней боролся с собой мальчик и все-таки решился — нажал кнопку. Холст очистился.

Дениса Кольцова этот поступок возмутил до глубины души.

— Варварство! — гневно кричал он. — Истребление культурных ценностей. Вандализм!

Старый учитель несколько дней не разговаривал с мальчиком. Саня страшно переживал, но твердо стоял на своем: в творчестве не отставать от века! Писать как все!

— Зачем ты сделал это? — хмурясь, выговаривал брату Иван.

— На картине духи света и тьмы. Но ведь в действительности никаких духов нет!

— Ну и дурак же ты, Александр! — в сердцах воскликнул Иван. — И не духи в твоей картине, а душа природы светится. Вернее, светилась… Эх, поговорил бы я с тобой, да не хочется ссориться на прощание…

— Уже? — губы мальчика дрогнули.

— Уже, Саня, — вздохнул Иван, глядя на погрустневшего брата. — Наш “Призрак” готов к отлету… Не переживай, ты ведь почти взрослый. Скоро я вернусь. А с тобой остаются друзья — Антон, Юджин, Зина… И еще — Афанасий!

Иван улыбнулся, хотя было ему совсем не весело. Месяц спустя на космодроме Ивана Яснова провожали самые близкие друзья и брат Александр.

После долгой разлуки

“Призрак” вернулся через два с половиной года. На космодроме среди встречавших Иван с трудом узнал младшего брата.

— Саня! Ты ли это? Ну и вымахал же!

Они крепко обнялись.

— Ого, и усы намечаются! — весело изумлялся Иван. — Прямо жених!

От него не укрылось, что Санины щеки чуть порозовели при этих словах. “А что, может, уже и влюбился. Не мальчик — семнадцать скоро…”

Торжественное заседание во Дворце космоса транслировалось на всю Солнечную систему. Но доклады участников экспедиции Саня слушал не очень внимательно: самое главное Иван рассказал ему еще там, на космодроме, в первые же часы после встречи. О чудовищных пространственно-временных вихрях и водоворотах, едва не поглотивших “Призрак”. О неистово пылающих безднах Полярной звезды, где безвозвратно сгинули все запущенные зонды. О диковинных планетах, самую загадочную из которых нарекли Надеждой — так звали любимую Ивана, погибшую в звездном рейсе за полтора года до того, как первобытный мальчик Сан очутился в гравитонном веке…

В Байкалград братья прилетели ранним утром. Над знакомым водоемом еще стлался туман, и роса осколками звезд блестела на траве. Цвела черемуха, тополь-великан окутался, словно зеленым дымом, молодыми и клейкими листьями и звенел весенними птичьими голосами. “Дома! — счастливо вздыхал Иван. — Наконец я дома!”

Стоявший у порога Афанасий сделал замысловатый старинный реверанс, чуть не упав при этом, и напыщенно произнес:

— Рыцарю дальних странствий мой почтительный поклон.

— Ну и Афанасий! — качал головой Иван. — Где ты этого нахватался? Опять же в средневековых романах? Смотри, свихнешься на них.

Кабинет хозяина Афанасий содержал в отличном состоянии. На столе лежала стопка добытых им редких книг. Среди них самым ценным приобретением была “Божественная комедия” Данте. Иван листал книгу и был счастлив, как ребенок, получивший новую игрушку. Потом посмотрел на Афанасия и строго спросил:

— Не украл?

— Никак нет! — с достоинством ответил кибер и прищелкнул каблуками. — Обменял у библиофила из Варшавы Виктора Ситковского.

— Сейчас проверю. Помнится, ты как-то стащил у него две книги.

Иван связался с Варшавой и выяснил, что на этот раз состоялся честный обмен.

После завтрака братья поднялись в мастерскую.

— Вижу, ты не сидел сложа руки, — одобрил Иван, разглядывая многочисленные этюды и картины. Особенно ему понравилась “Наездница”.

— Кто это верхом на лихом коне? — заинтересовался он. — О, да это же хохотунья Зина!

“Не такая уж хохотунья”, — хотел сказать Саня, но промолчал. Он чувствовал, что всадница не получилась. Даже конь у него мыслящий. А психологический портрет человека — плоский, однозначный. Как ни бился художник, не удавалось ему передать текучесть и неуловимость Зининых настроений.

Временами — и это было для Сани необъяснимым — девушка казалась веселой и грустной, доброй и гневной, нежной и строгой. И все это одновременно! Все это сливалось в ней в единое целое, как цвета в радуге или краски в закатном небе.

Зина догадывалась: юноша влюблен в нее. Это льстило девушке, радовало ее и в то же время… забавляло! Она поддразнивала Саню, прикидываясь кроткой и нежной. И вдруг взрывалась звонким смехом, способным ужалить и не такое легкоранимое самолюбие, как у Сани. Смешное, неуклюжее в нем она умела подметить удивительно метко. Но долго обижаться Саня не мог. Обида проходила, и он вновь смотрел на Зину с восхищением — так прекрасны были ее смеющиеся глаза, ее летящие черные брови…

Иван решил устроить себе нечто вроде каникул и полностью доверился Сане, желавшему “показать звездному скитальцу неведомую планету”.

— Такой планеты ты не найдешь и за миллионы световых лет отсюда, — говорил Саня.

Каждый день они отправлялись по новому маршруту, и Иван порой не узнавал знакомых мест — так многое изменилось за эти два с половиной года.

Однажды приземлились в густой роще. Иван не знал даже, на каком они материке: кабину гравиплана юноша так зашторил, что старший брат не мог видеть проносившиеся внизу ландшафты.

Иван вышел из рощи и очутился на берегу тихой реки. За ней открывались щемящие, повитые голубизной дали. Под косыми лучами восходящего солнца сверкали луга, в чистом небе плыли алые округлые облака.

— Куда же ты меня затащил? — воскликнул Иван. — В какую райскую страну?

— Догадайся. Может, тебе подскажет вот этот пока единственный в своем роде город. Он не висит на месте, а передвигается на волнах тяготения, как на морских волнах.

На аквамариновом горизонте, меж кучевых белобоких облаков, Иван разглядел сказочный воздушный город, издали похожий на старинный морской корабль с туго надутыми парусами-секторами и бушпритом-энергоприемником. Даже транспортные эстакады между секторами и зеленоватым корпусом тянулись наподобие мачт и такелажных снастей. Удивительный город почти не отбрасывал тени: “днище” его светилось голубизной, сливаясь с красками неба.

Иван морщил лоб: где он видел это чудо гравитонного градостроительства?

— Вспомнил! Это же Рязань! Но когда успели?! Я же видел все это в макете…

— Пока вы там проделывали всякие штучки со временем, люди не теряли его даром, — улыбнулся Саня.

Не раз после этого прилетали братья в лесостепь, где шумели травы с медовыми запахами, где по синему горизонту плыл, соперничая белизной с облаками, многопарусный дивный город-бригантина с двухмиллионным экипажем. Они ходили по лугам, отдыхали в прохладных рощах. Иван с удивлением узнавал в младшем брате другого человека. От детской “первобытности” не осталось и следа. Перед ним был современный юноша, немного, правда, застенчивый и с грустинкой в глазах, но с ясным и счастливым ощущением жизни.

Однако что-то в нем осталось и от прежнего Сана. Что-то очень редкое и ценное, помогавшее ему видеть и воспринимать мир иначе, чем другие люди, — глубже, своеобразней, одухотворенней. “Мудрость двух эпох”, — вспомнились Ивану слова психолога.

И слушать младшего брата было интересно. Было в его словах что-то свое, какие-то искорки и соки образной речи.

— Постой! — осенило Ивана. — Уж не пишешь ли ты стихи?

Саня смущенно признался: есть такой грех.

— Покажешь?

— Не знаю…

Однажды они сидели на зеленом холме и долго, до хрипоты спорили об искусстве, о музыке. Иван был задет за живое: он почувствовал, что в этой области порядком поотстал от Сани.

Спор закончился весьма неожиданно. На весь этот день синоптики запланировали в среднерусской полосе сухую, солнечную погоду. Но в их небесном механизме, в этом хитром переплетении силовых полей, внезапно что-то разладилось. Какой-то циклон вырвался из-под контроля и пошел гулять по степи, как Соловей Разбойник. Он свистел ливнями, встряхивал землю громами, полосовал небо сабельными взмахами.

Братья вскочили на ноги и ошарашенно глядели на обступившую весь небосклон тучу, исчерканную ветвистыми молниями. Потом все поняли и расхохотались. Разгоряченные и потные, они запрокидывали лица навстречу освежающему дождю, ловили ртом тугие струи.

В разрывы туч глянуло солнце. Но ливень от этого только разъярился. Он гудел, ликующе барабаня по траве. Веселились и братья. Они скакали по лужам, как малыши. Взметывая брызги, что-то кричали друг другу, ничего не слыша и почти ничего не видя, — все исчезло в серебряном кипении ливня, в клекоте воды и сиянии брызг.

Ливень прекратился так же внезапно, как и начинался. Синоптики укротили циклон, усмиренная туча сконфуженно уползала за горизонт. И снова в небе ни облачка. Один лишь город-бригантина сверкал в синеве своими парусами.

— До чего хорошо, черт побери! — восклицал освеженный дождевым душем Иван.

День этот надолго запомнился братьям.

В августе их вылазки на природу прекратились. В “Космосе” — гигантском сооружении, повисшем в пространстве между Землей и Луной, — создали лабораторию искусственных коллапсаров, и Яснов стал ее руководителем. Дома он теперь опять засиживался в своем звездном кабинете до глубокого вечера.

Работа приносила Ивану радость. Но брату своему он все же чуточку завидовал. “Саня, — говорил он себе, — познал высшее счастье — счастье художественного творчества…”

Осенью юноша начал новое полотно “Бригантина”, где задумал в необычном освещении изобразить город-парусник. Город этот волновал воображение Сани, казался образом и символом великого века, бережно хранящего связи с прошлым.

— Наконец-то! — радовался Денис Кольцов, посетивший мастерскую ученика. — Наконец-то ты повернул от суховатого реализма к парусам романтики. Сколько раз говорил тебе, что романтизм — твоя стихия. А это кто? — спросил он, разглядывая стоявший рядом с неоконченной “Бригантиной” портрет. — О, это же Юджин Вест, твой коллега!.. Однако ты его не пощадил!

С картины, казалось, глядел волевой человек с лицом твердым и решительным. Но в ленивом прищуре глаз, в их глубине угадывалось нечто сибаритское, изнеженное.

— Мужественный, волевой лентяй! — с жесткой усмешкой подытожил свои впечатления учитель. — Да, не пощадил ты своего друга, не пощадил.

Во второй полусфере мастерской Денис Кольцов увидел дымчатый занавес. За ним угадывалась какая-то картина.

— Новый пейзаж? — спросил художник.

— Да.

— Пока секрет?

Саня кивнул и с грустью подумал, что секретом картина останется, видимо, навсегда. Секретом для всех, а для него самого — загадкой.

Работал он над ней уже два года. Работал упорно, не щадя себя, и в то же время словно отдыхал над ней, отводя душу. Однажды — это случилось год назад — почувствовал, что картина ускользает из-под его власти, не подчиняется разуму. Она будто сама водила его кистью. Но самое удивительное: это воспринималось не как рабство, а как высшая свобода. Такую же раскованность Саня ощущал, когда писал “Свет и тьму”. Вот это его и настораживало: нет ли здесь опять какого-нибудь “первобытного” подвоха?

Странная получалась картина, очень странная — Непонятная для самого художника, будет ли она понятной другим? Не раз порывался Саня смыть краски, очистить полотно. Но рука не поднималась. Вот и сейчас он стоял перед покрывалом и не знал, что делать.

Денис Кольцов подошел к юноше.

— Готовься, Саня, к выставке. Могут, конечно, и поругать. Но на люди выходить пора. Предложим “Наездницу”, два — три пейзажа и портреты. Жаль, что “Бригантина” не закончена.

Выставка художников Азиатского континента открылась в Бомбее. Саня дважды побывал там и увидел немало хороших картин. Но и свои полотна, особенно пейзажи, считал достойными приза.

Засыпая накануне знаменательного дня — дня присуждения призов, Саня представлял, как его картины, одобренные в Бомбее, уже летят в Венецию — на выставку всемирную. А там глядишь… В разгулявшемся воображении возникло заветное “Золотое кольцо”. Стать лауреатом “Золотого кольца”! Эта мысль показалась такой несбыточной и сумасбродной, что Саня рассмеялся. Заснул он с улыбкой: в успех на выставке зональной он, во всяком случае, верил.

В день присуждения призов они с Иваном сели перед экраном и подключились к Бомбею. На специальной платформе за круглым столом уже расположились члены жюри — искусствоведы и художники, накануне подробно обсудившие между собой все полотна. Денис Кольцов отсутствовал, так как среди участников выставки было немало его учеников.

Платформа плыла из одного зала в другой, останавливаясь перед полотнами, достойными внимания.

К удивлению Ивана, Юджин Вест, работавший куда меньше Сани, получил почетный приз. Телезрителям показали этот приз — бюст Леонардо да Винчи из меркурита — редчайшего минерала, найденного пока лишь на Меркурии.

Саня повернулся к брату. “Ай да Юджин!” — говорил его взгляд. Но вот юноша снова взглянул на экран, и улыбка мигом сбежала с его лица: платформа вплывала в зал, где находились его картины.

Члены жюри начали, казалось бы, с похвал, отметили зрелое мастерство юного художника, его высокую технику. “Далась им эта техника”, — с неудовольствием подумал Саня. Говорилось и о таланте, заметном в отдельных деталях. Кто-то из членов жюри уточнил: “Талант, закованный в цепи подражательности”. Его поддержали, заговорили о вторичности не только в манере письма, но и в самом видении мира. И уж совсем холодом обдали чьи-то слова: “Заданность замысла, спокойствие дисциплинированного ремесла…” О чем еще говорилось? Саня плохо слышал и почти ничего не видел. Словно туман опустился на глаза, а уши заложило ватой. Понял лишь, что ни одна картина не удостоилась приза…

— Крепись, малыш, — услышал он голос брата. — У тебя еще все впереди.

— Я что… Я ничего, — вяло ответил Саня и ушел в свою комнату.

Сел, глядя в камин. Перед ним вдруг открылась беспощадная правда о своем творчестве. “Вторичность… цепи подражательности” — эти жестокие, но верные слова не выходили из головы. Так было с красивенькой “Зимней сказкой”, так и теперь… “Меня просто жалели. Из жалости говорили о таланте. Вот Юджину все дается легко, потому что он действительно талантлив. А я бездарность. Трудолюбивая бездарность”.

Вспомнилось детство, когда он вот так же сидел перед камином и думал: “Зачем я здесь?”. В душу снова заползала мысль о своей ненужности, “первобытности”. Шесть лет он занимается живописью. А чего добился? Научился красиво, “технично” копировать натуру. Но с этим справится и Афанасий, если его как следует поднатаскать…

Правда, в мастерской, за дымчатым покрывалом, стоит еще одна картина. Ее пока никто не видел. “И хорошо, что не видел”, — подумал Саня. Сейчас она представилась ему не только странной, но и сумбурной. В лучшем случае — банальный пейзаж.

Утром Иван, взглянув на осунувшееся лицо брата, предложил:

— Ты пока отдохни от картин.

— Я к ним вообще больше не прикоснусь.

— То есть как это не прикоснешься? Ты же художник по натуре. Другое дело, что отдохнуть, конечно, надо. Давай-ка возобновим наши походы, поговорим о живописи, о музыке, о стихах. Кстати, покажешь мне когда-нибудь хоть одно свое стихотворение?

Он взял неохотно протянутый Саней лист с чуть светящимися буквами, отпечатанными на светографе, и прочитал:

Когда в лесу — глухом, угрюмом —

Костер впервые запылал,

Далекий пращур и не думал,

Что первым космос штурмовал.

Колумб межзвездных поколений!

В полете смелом меж светил

Ты вспомни тех, кто сумрак древний

Огнем впервые осветил.

— А мысль недурна! — воскликнул Иван. — Но вот по форме… — Он чуть замялся. — Стихи мне кажутся несколько старомодными. Они неплохо выглядели бы где-то в веке двадцатом, даже девятнадцатом.

— В моем веке, — Саня опустил голову. — В каменном.

— Тоже мне максималист нашелся! — Иван рассердился не на шутку. — Или все ему подавайте, или ничего! Или Цезарь, или никто! А до Цезаря в живописи надо трудиться и трудиться. Искать себя, рвать цепи зависимости и подражательности. И не переживай ты так свою временную неудачу. У кого их не бывает? А стихи, конечно, пиши, хотя, на мой взгляд, ты все-таки не поэт, а художник.

“Не поэт и не художник”, — уныло думал Саня, оставшись один в своей комнате. Он сидел перед камином и бесцельно ворошил пылающие головешки. Лист с красиво напечатанными стихами бросил в огонь. Пластиковая бумага долго сопротивлялась. Чернела, шевелилась, корежилась и наконец вспыхнула. “Вот и все, — подумал Саня. — Так бы и с картинами…”

И вдруг холодным потом прошибло: он же давал стихи Зине!

— О, да ты еще и поэт! — удивилась девушка. Но, прочитав, ничего не сказала, видать не хотела огорчать… Только улыбнулась, показав свои ровные и красивые, как у Антона, зубы.

Мысль о зубах почему-то окончательно доконала Саню. Он вспомнил, как стоял тогда перед Зиной и широко ухмылялся, — этакий зубастый дикарь, довольный своими бездарными древнекаменными виршами…

От этого воспоминания Сане стало так больно, что он застонал. Собственная жизнь в гравитонном веке показалась ему не только никчемной, но и постыдной. Первобытный! Нелепый обломок прошлого!.. Его жизнь жалка и бессмысленна в этом мире, где все заняты своим делом.

Все ли? За эту мысль Саня поначалу ухватился, как утопающий за соломинку. Он вспомнил о так называемых “вечных туристах”… Не о тех, кто после упорных трудов и напряженных, творческих поисков ухолил в леса и луга или совершал турне по планетам Солнечной системы. “Вечными туристами” называли людей, ни к чему не прикипевших душой, работавших с прохладцей — лишь бы выполнить необременительный трудовой минимум. Много времени они проводили в развлечениях — путешествовали по континентам Земли, по городам Марса, Ганимеда, Венеры, охотились на искусственных зверей в густо разросшихся джунглях Луны. Таких людей было немного, и обузой для общества они не являлись, хотя частенько и становились мишенью юмористов и сатириков.

Саня знал: как выходец из далекой эпохи, он мог бы стать пожизненным, “вечным туристом”, не вызывая обидных усмешек. К нему отнеслись бы с пониманием. Но жить “просто так”, не отдавая себя людям? Жить впустую?.. Этого Саня и представить не мог. “Вечный” туризм представился ему засасывающей дырой, черной ямой… Так где же выход?

На другой день после завтрака Саня сказал:

— Слетаю в “Хронос”.

— Конечно! — согласился Иван. — Посидишь у хроноэкрана, развлечешься.

Для сотрудников “Хроноса” Саня всегда был желанным гостем. Посидев у хроноэкрана, понаблюдав за жизнью в ареале, за перелетами птиц и поведением зверей, он обычно прилетал домой к обеду или вечером.

Но в этот вечер в кабинете Яснова из видеооблака возник Октавиан и спросил:

— А где наш питомец? Что-то давно его не видно.

— Как? — удивился Иван. — Он не был у вас? Но ведь он полетел в “Хронос”!

— Его охватило беспокойство.

Не вернулся Саня и на другой день. Неужели опять сбежал? Объявлять розыск было неловко — не мальчик, семнадцать уже парню. А если что-то случилось?

Подождав до полудня, Яснов обратился в Спасательную службу. Попросил начать поиски.

“Полонез”

Ожидая сообщений от поисковых групп, Иван не находил себе места. Бесцельно бродил по саду. Прохладный сентябрьский ветер гнал по земле опавшие листья. “В ареале сейчас все наоборот, — подумал Иван. — По натуральному времени начинается весна”.

Мысль об ареале вызвала почему-то тревожные предчувствия, и он повернул к дому. Зашел в Санину комнату. Она казалась пустой и холодной, несмотря на то, что увлекшийся Афанасий развел в камине слишком жаркий огонь.

Иван поднялся в мастерскую и от неожиданности становился у порога. Рядом с картинами, вернувшимися с выставки, он увидел… давно уничтоженное полотно “Свет и тьма”. Мистика!

— Откуда это? — спросил Иван у кибера.

— Это я! — Афанасий хвастливо ткнул себя пальцем в грудь. — Я видел, как Саня собирался и долго не решался смыть краски. И я раздобыл редкий аппарат — нейтронный молекулятор. С его помощью можно до последнего атома скопировать любую вещь.

— И ты успел снять молекулярную копию? Ай да молодчина!

— Здесь еще одна картина, — сказал польщенный Афанасий. — Саня никого к ней не подпускал. Но я все же заглянул… Красиво! Показать?

Кибер притронулся к стене — и дымчатый бархат покрывала заструился, поднялся вверх и растворился в потолке. Большое полотно открылось глазам Ивана.

Холмик на переднем плане, поросший овсюгом и клевером, был как будто знаком. Совсем недавно они с Саней отдыхали здесь, в тени редких берез, а за холмом парил в небе причудливый городпарусник. На картине города не было, но почему-то ясно угадывалось, что он там, за спиной. А впереди распахивалась странная, волнующая бесконечность. Современная среднерусская лесостепь как-то незаметно и плавно, окутываясь сиреневой дымкой, переходила в древнюю саванну с густыми травами и одинокими раскидистыми деревьями. Словно вся история открывалась перед Иваном, словно он видел мир глазами людей всех времен сразу. Связь времен подчеркивалась рекой, текущей из сиреневой дали, будто из глубины веков. Как и всякий художник, Саня запечатлел, конечно, всего лишь один миг. Но в этом миге ощущалось дыхание вечности.

— Удивительно, — шептал Иван, то отходя от полотна, то приближаясь.

Но дальше его ждали вещи еще более удивительные. Сначала все на картине — травы, деревья, сам воздух — выглядело застывшим в немой печали. Но чем больше Иван всматривался, тем больше казалось, что пейзаж что-то говорит, шепчет. Это ощущение исходило от шумящих трав и листьев, от таинственных перепадов света, от жаворонка. Сам он на картине не был виден. Но так и чудилось, что он висит в небе и сплетает серебристые узоры своих песен. И еще река… Ее ритмично чередующиеся извивы, усиливая впечатление бесконечности, напоминали грустно протяжную песню о чем-то безвозвратно утерянном, оставшемся там, в глубине тысячелетий — в этой повитой синью дали.

Иван встряхнул головой, пытаясь избавиться от слухового наваждения. Потом закрыл глаза и попытался трезво рассуждать. Да, своей необычностью и совершенством картина Сани создавала сильный и своеобразный эмоциональный настрой, воздействовала одновременно на центры зрительные и слуховые. Видимо, так. Но что же ему послышалось? Один из старинных вальсов?

Иван открыл глаза. И снова перед ним все заискрилось, наполнилось шелестом трав, напевами реки, музыкой степей. Нет, это не вальс… Тут что-то более глубокое и нежное, трогающее до глубины души, до слез. Но что?

И вдруг взгляд Ивана упал в затененный угол картины, где светилась подпись-намек, подпись-подсказка: “Полонез”.

Верно! Как он мог забыть? В старину полонезы писали Чайковский, Шопен и многие другие. Но здесь слышался единственный в своем роде полонез, уже не одну сотню лет тревожащий души людей, — “Полонез” Огинского.

Иван глядел на картину и слышал бессмертную мелодию — невыразимо грустную и в то же время будто пронизанную солнцем и светлыми чувствами. В ней вылилась душа художника. В ней было все, что тревожило Саню: и тоска по утраченной родине, и радость приятия нового, и благоговение перед жизнью, и снова печаль.

— Или я совсем ничего не понимаю в искусстве, или это…

— Красиво! — торжественно возвестил Афанасий, закончив начатую Иваном фразу. При этом слуга поднял вверх указательный палец.

— Помалкивай, знаток, — оборвал его Иван и бросился вниз.

В своем кабинете он окутался облаком связи и отыскал Дениса Кольцова. Тот отдыхал, сидя в глубоком кресле. Увидев гостя, художник встал.

— Нашелся?

— Саня? Пока нет… Но я нашел нечто удивительное. Очень прошу ко мне… Старый художник проявил расторопность и минут через десять был в мастерской.

— Воскресла? — остановился он в изумлении перед “Светом и тьмой”.

— Это кибер постарался. Успел снять молекулярную копию. Но я не за этим звал. — Иван кивнул в сторону покрывала и, похлопав сияющего Афанасия по плечу, сказал: — Открой.

Старый художник, как и всегда в подобных случаях, взглянул на полотно как профессионал и холодный аналитик. Он заговорил о таинственных ритмах света, о законах простоты и античного лаконизма форм. Это огорчило Ивана. “Видно, ошибся я в своей оценке”, — подумал он.

Но Кольцов внезапно смолк. Глаза его изумленно расширились. “Пробрало”, — торжествовал Иван. Он чувствовал: старый мастер увидел картину и “услышал” ее. Увидел полотно, где все трепетало и мерцало, воздух струился, а краски светились, взаимно проникали друг в друга и… говорили, пели, звучали.

Минуту или две художник находился целиком во власти картины. Потом взгляд его переместился в нижний угол, где чуть приметно светилась подпись.

— Верно, — прошептал он. — Поразительно верно.

Наконец Кольцов оторвался от полотна и повернулся к Ивану.

— Где мальчик? А ну подай мне его сюда! Ах да, сбежал… Найти! Немедленно найти!

— Ищут.

— Да ты понимаешь, что это такое? Редчайшее явление! Связать в одно целое живопись с музыкой, искусство пространственное с искусством временным удалось пока лишь одному Ришару.

— Я слышал эту легенду, — кивнул Иван.

— Ришар — не легенда! Я ведь стар, как библейский Мафусаил, и лет сто назад, в дни юности, был знаком с Ришаром — астролетчиком и художником исключительной и трагичной судьбы. А талант — эту судьба и богатство чувств… В распоряжении Ришара оказались только что изобретенные тогда объемные и светящиеся краски. И он сотворил живописно-музыкальное чудо. Но картина и ее творец погибли во время извержения венерианского сверхвулкана. А нейтронных молекуляторов тогда еще не было… У нашего Сани тоже исключительная судьба. И все, что он пережил, передумал, нашло выражение в “Полонезе”. Да, талант — не только природное дарование, это прежде всего судьба, сама жизнь! Не такая, конечно, как у Юджина Веста. Этот одареннейший байбак душевно пассивен, готов всю жизнь пролежать на боку…

— Ты несправедлив. Юджин много работает.

— “Работает”… — усмехнулся Кольцов и показал на картину Сани. — Работать надо вот так! А про Юджина мне только что сообщили: отправился в длительный туристский круиз. Того и гляди, станет “вечным туристом”…

“Полонез” старый художник решил взять с собой. Заодно прихватил “Свет и тьму”.

— Жюри еще не закончило работу, — пояснил он. — И мы вместе подумаем, что делать.

Этот грузный и обычно медлительный пожилой человек удивил Ивана своей напористостью и расторопностью. Вечером того же дня Яснов увидел его возникшим из облака связи.

— Удача! — возгласил Кольцов. — “Свет и тьма” уже в пути на всемирную выставку, а “Полонез” в виде исключения сразу отправляется в Солнечную галерею. Так что можешь поздравить Саню с почетнейшим званием лауреата “Золотого кольца”.

Иван вяло поблагодарил. Тревожные мысли, мелькнувшие еще утром, в саду, с новой силой завладели им. А тут еще Зина подлила масла в огонь. Едва успел Денис Кольцов “раствориться”, как облако связи вновь заструилось.

— Я боюсь! — Зина едва сдерживала слезы. — Саня уже не мальчик, чтобы прятаться в лесу. Тут что-то другое…

Опасения Зины и недобрые предчувствия Ивана сбылись. Утром из облака связи явился Октавиан Красс. Вид у “бога вечности” был весьма бледный.

— Саня… — начал он и замолк.

— Что — Саня? Говори же!

— Его искали не там… Он прятался у нас, в “Хроносе”, в металлических лесах энергосистемы.

— А сейчас?

— Сбежал… В свою эпоху.

Октавиан сжато и отрывисто рассказал, как все произошло. Сане удалось погасить роботов, охраняющих “Скалу”. Сбежал он не в мягком комбинезоне, а в полускафандре с жестким корпусом…

— Сейчас буду у вас, — коротко бросил Иван и кинулся на стартовую площадку.

Из “ласточки” ж выжал предельную скорость и через семь минут был уже у хроноэкрана. Здесь собралось около десятка сотрудников “Хроноса”.

— Скоро “Скала” реализуется на Горе Духов, — говорил Октавиан. — Хроношока у Сани не будет. Он ведь абориген той эпохи.

Хроноглаз отфокусировался и нацелился на седловину Горы Духов. Кроны деревьев уже окутались в зеленый, полупрозрачный весенний бархат. На гибких ветвях появились клейкие листья, слышался их влажный лепет. Стоило, казалось, протянуть руку — и пальцы коснутся верхушки ближней березы.

Между стволами виднелись ярко освещенные солнцем одиночные островерхие скалы, отороченные снизу зазеленевшей майской травой. Внезапно, как гриб с острой шляпкой, выросла из земли еще одна скала, ничем, казалось, не отличающаяся от своих сестер. Трещина в камне разошлась, превратившись во вход. Оттуда, из капсулы времени, высунулась голова — точнее, непрозрачный колпак полускафандра.

Секунду — другую Саня колебался, потом осторожно ступил на поляну перед “Скалой”, откинул колпак и огляделся по сторонам.

— А “Скалу” забыл закрыть, — прошептал кто-то.

— Он вернется, — с надеждой сказал Октавиан.

Надеждам этим как будто суждено было сбыться. Саня взглянул вверх и наверняка увидел звездочку — хроноглаз. На лице юноши отразилась растерянность. Тревожное мигание “звездочки” он, конечно же, понял как приказ вернуться. Не спуская с нее завороженного взгляда, Саня попятился, нащупал за спиной неровные края входа в “пещеру” и наполовину скрылся в ней. Еще полшага, и вход закроется, капсула автоматически начнет обратный бег во времени.

Затаив дыхание все ждали этого полушага. Но Саня, В нерешительности постояв, вдруг кинулся прочь от “Скалы”. Ее зев остался открытым… Юноша миновал седловину и вскоре показался на вершине. Остановился перед затейливо изогнутыми скалами — “духами Фао”. Потом зашел под крону березы с раздвоившимся снизу стволом. Ее почки только начали распускаться. Сквозь мелкую листву, как сквозь зеленую кисею, видно было, что делал Саня. Он сел на камень — излюбленное место колдуна, взял палку и поворошил еще не погасшие угли.

Горькая жалость пронзила Ивана. О чем думал сейчас Саня? Может быть, вспоминал свою встречу с “колдуном Ваном” и ночь, проведенную у костра?

— Посидит, подумает и — вернется, — Октавиан еще хотел надеяться на благополучный исход.

Однако Саня, как видно, возвращаться не собирался. Он встал и начал спускаться с горы по тропинке, протоптанной Ленивым Фао.

— Что он делает? — разволновался Октавиан. — Скоро на тропинке появится колдун. Он уже где-то у подножия. Они столкнутся!

Но Саня недаром провел много часов у хроноэкрана. Он запомнил, как будет протекать жизнь племени в близком будущем. Юноша остановился, накинул на голову колпак и свернул с тропинки в кустарник.

Вскоре на хроноэкране показался Ленивый Фао. Немощный и дряхлый, он сильно горбился, брел медленно, часто останавливаясь, чтобы перевести дыхание.

Склоны горы так густо поросли высоким кустарником, что трудно было сказать, наблюдает ли Саня за колдуном или спускается вниз. Иногда казалось, что спускается, — ветви на склонах колыхались. Но раскачивать их мог и налетавший порывами ветер.

Внимание сотрудников “Хроноса” было приковано сейчас к колдуну. Нет ли в его поведении странностей? Не заметил ли он что-нибудь подозрительное?

Включили боковой экран. На нем жила и шумела листвой та же Гора Духов, но зафиксированная в визуальном, наблюдаемом времени — времени, протекавшем по своим вековечным законам, без “вмешательства” Сани. Раздвоения событий никто не заметил. На обоих экранах Ленивый Фао вел себя одинаково. Он медленно приблизился к кострищу, потоптался, потом сел на камень и почесал спину о ствол березы. Колдун поеживался, кутаясь в рваные шкуры, но те, видимо, плохо согревали старые кости. Фао разгреб кострище и навалил на горящие угли сухих веток.

Загорелся костер, обхватывая колдуна приятным жаром. Фао с наслаждением прислонился к березе и закрыл глаза.

— Так он продремлет часа полтора, — сказал Октавиан шепотом, словно опасаясь, что его услышит колдун.

— А Саня! — забеспокоился кто-то. — Где он?

Дремлющего колдуна оставили в покое. Хроноглаз фокусировался в поисках беглеца. Он то выхватывал отдельные холмы и ложбинки, то с трехкилометровой высоты окидывал взглядом весь ареал.

Лишь через час далеко в саванне отыскался Саня, Он вынырнул из густых трав и быстрым шагом приближался к озеру Круглому, к тому берегу, где почти восемь лет назад произошла его встреча с “колдуном Ваном”. Берег этот был охвачен кустарником, над которым царственно высились два старых тополя. Свежие листья их шелестели от набегавшего ветра и серебрились под солнцем.

— Что он делает! — встревожился Октавиан. — Ему несдобровать, скоро здесь появится носорог…

Никто не заметил, как побелели губы Ивана. Никто не мог слышать его немого крика: “Остановись, Саня!.. Вернись!” Но тут же Иван с кривой усмешкой подумал, что похож на колдуна, произносящего бессмысленные заклинания. Остановить ход событий уже нельзя…

— Носорог! — послышалось рядом. — Вон он, идет к водопою… Но Саня успеет укрыться в кустарнике.

Однако Саня и не думал укрываться. Как только из-за холма выплыла горбатая спина зверя, он сделал несколько шагов навстречу.

Носорог на миг замер. Потом кинулся вперед, нацелив на юношу свой страшный рог, способный проткнуть ствол дуба.

В последний момент Саня, видимо, испугался. Он стремительно нырнул в кустарник. Но зверь не отставал. Ослепленный яростью, он ворвался в заросли, как танк, Его серая спина скрылась в высоком ивняке, ветви которого трещали и качались как во время урагана.

— Только бы Саня успел залезть на дерево. Там он спасется… — услышал Иван чей-то напряженный голос.

Вскочить на тополь Саня, видимо, не успел. Из кустарника выбежал носорог. На своей бугристой морде он нес обмякшее в скафандре тело юноши. Удар зверя был так силен, что его крепкий и острый, как штык, рог проткнул полускафандр насквозь.

— Убит, — глухо прошептал Октавиан.

Носорог сбросил скафандр на землю, и тот почти скрылся в густой высокой траве. Но зверь не оставил его в покое. Кипя яростью, он начал топтать скафандр своими чудовищными лапами. Послышался хруст пластикового каркаса… Этот жуткий звук будто ударил Ивана по голове. Сознание на миг помутилось. Когда туман рассеялся, он заметил, что сотрудники “Хроноса” уже переместили хроноглаз на Гору Духов.

— События совпадают.

Сказал это Иван. Не из желания сообщить что-то новое — все и без него видели, — а для того, чтобы хоть как-то отвлечься, подавить свою боль.

На хроноэкране и на боковом экране события совпадали: синхронно, в такт раскачивались под ветром макушки деревьев, с ветки на ветку перелетали те же птицы и пели одинаковыми голосами.

— Это сейчас совпадают, — проворчал Октавиан. — Но как поведет себя дальше чертов колдун?

Ленивый Фао натурального, текущего времени пока в точности повторял все движения Ленивого Фао на боковом экране, где прокручивалась пленка, запечатлевшая события, исторически сложившиеся, — какими они должны быть. Вот он встал и пошел к седловине горы в поисках топлива для костра. Наклоняясь, Фао на обоих экранах одинаково постанывал от болей в пояснице, подбирал те же сухие ветки.

Около кривой сосны Ленивый Фао остановился. Это было видно на обоих экранах. И вдруг началось расщепление событий. На боковом экране колдун, как и положено, повернулся и пошел обратно к костру, а на хроноэкране Фао натурального времени застыл на месте, уставившись на “Скалу”. Не сама скала привлекла его внимание, а зиявшая в ней глубокая пещера, пещера которой — колдун отлично это помнил — здесь никогда раньше не было.

Октавиан забеспокоился.

— Еще ничего страшного не случилось, — успокаивал сидевший рядом Жан Виардо. — Постоит да и вернется к костру греться. Человеческая история от этого не пострадает.

Однако колдун пошел в сторону, противоположную той, которая была предписана ему историей. Крадучись он медленно приближался к “Скале”.

— Черт бы его побрал! — выругался Октавиан.

Ленивый Фао подступил к самому входу и заглянул внутрь. Увидел ли колдун в темноте пульт, осталось неизвестным, но он отшатнулся и выронил хворост. Постоял немного, испуганно озираясь по сторонам и принюхиваясь. Любопытство все же взяло верх. Фао вошел в “пещеру” — и вход за ним замкнулся. Биополе включило автоматику. “Скала” растаяла.

Октавиан схватился за голову. Натыкаясь на кресла, он бегал вдоль хроноэкрана и бормотал:

— Браконьеры истории! Такое проглядеть!.. Убить нас мало! Разогнать весь “Хронос”!..

— Перестань суетиться!

Металлические нотки в голосе Ивана отрезвили “повелителя времени”. Он остановился и воскликнул:

— Надо что-то делать!

— Сначала встретим гостя, а потом решим, что с ним делать, — сказал Иван.

— С ним и с этой дыркой в истории.

— А дырка получилась порядочная, — заметил кто-то. У хроноэкрана остались лишь дежурные. Остальные через минуту были на холме, имитирующем Гору Духов.

Здесь находились и подоспевшие медики.

— Уверяю вас, — заявил один из них. — Колдун стар и немощен, он просто умрет в капсуле от потрясения и страха.

Врач оказался прав. Из пучин времени выплыла “Скала”, ее зев раскрылся, и оттуда вывалилась груда грязных шкур. Бесцветные глаза колдуна, широко раскрытые от застывшего ужаса, немигающе глядели на яркое искусственное солнце “Хроноса”.

— Мертв… — констатировал врач. — Оживить не удастся.

— Но там… — Октавиан побледнел. — Колдун должен работать на историю еще три дня. И под конец спасти мальчика. Очень важного мальчика!

Октавиан вдруг остановился. В голову ему пришла спасительная мысль.

— Иван! — воскликнул он, умоляюще глядя на своего друга. — Больше некому… Заменить колдуна больше некому!

— Понимаю, — кивнул Иван и подумал, что лучшей кандидатуры и в самом деле не найти. Он уже побывал в каменном веке, адаптировался, и хроношока не будет.

— Ты знаешь язык, — продолжал Октавиан. — Знаешь жизнь племени, обладаешь актерскими способностями. Рост почти тот же. Колдун, правда, обрюзг и расплылся. Но мы наклеим пластиковый жирок и на нем, кстати, нанесем тот самый шрам, которым колдун так гордится. Шкуры дадим чуть почище.

— А глаза? У меня карие, а у колдуна серые, почти бесцветные.

— Ты что? Забыл? — повеселевшим голосом откликнулся Октавиан. — Иные наши модницы частенько меняют цвет глаз. Один пигментный укол — и на три дня у тебя будут другие глаза. Времени для подготовки достаточно…

Времени, однако, оставалось не так уж много. К вечеру, еще засветло, колдун должен спуститься с горы и войти в стойбище.

А пока Гора Духов пустовала, Иван перед хроноэкраном готовился принять сан колдуна.

— Давай, Ваня! Спасай историю! — посмеивались гримеры.

А Яснову было не до шуток: перед глазами стоял Саня… Не мог, не хотел он верить, что брат погиб. Не поверит, пока не убедится воочию!..

На боковом экране снова и снова прокручивались кадры, показывающие, как в недалеком от натурального момента будущем должна протекать жизнь племени. Иван запоминал каждое слово, каждый жест Ленивого Фао, кое-что тут же отрепетировал. Запоминать, к счастью, пришлось не так уж много. Колдуну оставалось жить семьдесят пять часов. И все трое суток он мало бывал на людях. Почти все время спал в землянке или дремал на священной горе.

Не успело весеннее солнце уйти за бескрайнее болото Урха, как на Горе Духов бесшумно возникла “Скала”. Створки ее разошлись, и на землю каменного века ступил новый колдун. Он тщательно закрыл вход в пещеру-капсулу и с этого момента старался ничем не отличаться от своего предшественника.

Кряхтя и постанывая, лже-Фао нагнулся, подобрал хворост, оброненный прежним колдуном, и не торопясь зашагал по седловине. С частыми передышками взобрался на вершину, где темнели каменные “духи Фао”, оживил огонь под березой.

Ленивый Фао грелся около костра минут пятнадцать. В стойбище он вошел в точно назначенное историей время, когда длинные вечерние тени растворялись в сгущающихся сумерках.

И вот прошли три дня, внешне бездеятельных, но мучительных, потребовавших от Ивана немалых нервных усилий. Подходит к концу и последняя ночь. Чтобы отдохнуть, Яснов в эту ночь расслабился, отдался воспоминаниям. Но в целом роль Ленивого Фао он исполнил, кажется, хорошо, без срывов и отклонений. Завтра старый колдун должен уйти из мира, утонуть в пенистом водовороте реки…

Иван взглянул на часы. Нет, не завтра, а уже сегодня. До рассвета осталось полчаса.

Утро выдалось тихое и безоблачное. Ленивый Фао выполз из землянки, когда Огненный Еж уже выкатился из-за дальних холмов и вовсю припекал землю горячими лучами. Добрые духи, говорили в такие дни старые люди, несут на своих крыльях тепло и удачу.

Удача и в самом деле сопутствовала охотникам племени. Только уселся колдун под березой, чтобы погреться на солнышке, как в дальнем конце стойбища послышались крики, радостные детские взвизгиваний. Подслеповато щуря глаза, Фао долго смотрел в ту сторону и наконец увидел: охотники принесли из саванны тушу еще одного оленя. Тут же, у крайней землянки, разожгли костер. К нему спешили люди.

С противоположного берега реки к костру торопился Гзум — тот самый “важный мальчик”, которого в интересах истории необходимо было во что бы то ни стало спасти. И сделать это мог только колдун.

Привычно и ловко хватаясь за высохшие, а в иных местах и полусгнившие сучья, мальчик шел по бревнам, перекинутым через поток. На него из-под насупленных бровей посматривал лже-колдун, знавший наперед каждое движение мальчика, каждый его будущий шаг.

Шагах в десяти от землянки колдуна кипел водоворот, грохотали камни. Здесь Гзум поскользнулся и упал. Одной рукой он успел ухватиться за ветку, и вереща от страха, пытался подтянуться к бревну. Но тугие спирали водоворота крутили его, тащили в глубину. Рука Гзума слабела, ветка гнулась.

Толпившиеся у костра люди повернули головы в ту сторону, где сквозь шум воды прорывались отчаянные вопли. Один из охотников бросился на выручку. Но вряд ли успел бы он спасти мальчика. Было слишком далеко.

И тут Ленивый Фао удивил всех. Видно, охотничья сноровка не совсем еще забылась и не вся еще сила угасла в его мышцах. В три — четыре прыжка он подскочил к бревну, на четвереньках подполз к мальчику и схватил его за руку в тот миг, когда ветка обломилась.

Вытащив Гзума на бревно, Фао сердито заворчал и дал такого пинка, что мальчик перевернулся в воздухе и упал в неглубоком месте.

Ленивый Фао спас Гзума, но сам не удержал равновесия, покачнулся и грузно плюхнулся в воду. Рухнул без вскрика, без единого звука. Видимо, он потерял сознание. Еще какое-то мгновение сухие шкуры крутились на поверхности. Но вот и они, намокнув, скрылись в пенистых струях водоворота.

Снова в саванне

У самого дна Иван уцепился за каменистый выступ, нащупал в шкурах кислородную маску и натянул ее на лицо. Чтобы не всплыть на поверхность, сунул за пояс под шкуры увесистый камень. По песчаному, в мелких камешках дну прополз несколько шагов, перевернулся на спину и пытался рассмотреть, что делается вверху. Сквозь взбаламученную воду ничего не увидел, кроме размытого диска солнца.

Подгоняемый упругим течением, Иван наискось пополз к другому берегу. Там, в излучине, образовался уютный заливчик со стоячей водой. С песчаного дна в вязкий ил Иван вполз с предосторожностями, побаиваясь водяных крыс и пиявок. Их здесь, к счастью, не оказалось. Из водорослей выскакивали воздушные пузырьки. Приятно щекоча руки и ноги, они стайками бежали вверх.

Раздвинув головой слой ряски, Иван всплыл и очутился в тихой заводи с редкими кочками. На широких глянцевитых листьях кувшинок сидели любопытные лягушки и таращили на него глаза. Иван замер и прислушался. Еле слышно шуршали камыши. Одна из лягушек, приняв его голову за кочку, прыгнула на самую макушку. Чертыхнувшись, Иван сбросил ее и стал подбираться к краю зарослей. Здесь он осторожно раздвинул камыши и выглянул.

На противоположном берегу стояли охотники и глядели в водоворот, поглотивший колдуна. Женщины и дети, крича и размахивая руками, бегали вдоль берега. Слов Иван разобрать не мог. Но все движения людей, все их жесты были в точности такими, какими и должны быть по естественному, ненарушенному ходу времени. Все это он не раз видел на хроноэкране.

Бывший колдун усмехнулся и поздравил себя с успешным завершением исторической миссии. Последний эпизод он сработал особенно четко и филигранно.

Теперь надо убраться подальше от стойбища. Иван нырнул и погрузился в водоросли. Отыскал брошенный камень и сунул его за шкуры. Из отвратительно липкого ила и тины выполз на песчаное дно с таким облегчением, как будто выбрался на асфальтированную дорогу. По дну “зашагал” на четвереньках.

Через полчаса он вышел на берег. Только сейчас, на холодном ветру, почувствовал, до чего промерз. Руки посинели и покрылись гусиной кожей, зубы мелко стучали.

Стараясь вытряхнуть воду из ушей и одновременно согреться, Иван отчаянно запрыгал. Потом отжал шкуры, бороду и помчался к Горе Духов. Видели бы охотники, как лихо бегает воскресший колдун! Но людей поблизости не было и не могло быть.

На горе слегка дымилось вчерашнее кострище. Но разжигать огонь уже нельзя. “Исторический” колдун погиб, и долго еще над Горой Духов не будет виться дым. Иван лишь разгреб кострище, сел на камень и вытянул закоченевшие ноги над горячими углями. Вспомнив, что в кабине имеется кое-что получше, быстрым шагом направился к “Скале”, нажал кнопку и, не заходя в раскрывшуюся кабину, дотянулся до пульта, переключив капсулу на ручное управление. Теперь можно войти, не опасаясь, что биополе включит автоматику… Закрыв кабину, Яснов скинул амуницию колдуна — шкуры, ожерелье, амулеты. С трудом отодрал бороду, парик и биопластиковые наклейки, раствором смыл грим. Голый сел в кресло и включил массажеобогрев.

Вокруг Ивана закружились вихри теплого воздуха, Сверху брызнул волновой душ, встряхивающий каждую клетку организма. Иван ворочался в кресле, вздыхая и постанывая от наслаждения. Не хватит, казалось, никаких сил вырваться из этих теплых объятий, из убаюкивающих волн. Но через минуту он приказал себе: “Довольно нежиться!”. Оделся в костюм, плотно облегающий тело, напялил комбинезон, сунул в карман пару галет и вышел наружу.

С горы спускался уже давно знакомыми склонами. Наверх, в небо, старался не смотреть, знал, что в “Хроносе” с тревогой и недоумением следят за каждым его шагом. У подножия все же задрал голову и увидел, как тихо тлевшая искорка тревожно замигала. В ответ Иван лишь досадливо махнул рукой: дескать, ничего страшного с вашей историей не случится. Ни о каком возвращении не может быть и речи, пока он не узнает о судьбе Сани, пока своими глазами не увидит, что произошло…

Солнце все выше поднималось к зениту и уже припекало вовсю, жгло почти по-летнему. От земли и сочных трав поднимались горячие испарения, дрожал воздух. Все реже слышались птичьи песни — саванна готовилась к полудневному зною.

Вспотевший от быстрой ходьбы Иван выбрался из низины с негустым ивняком и поднялся на сухой пригорок, чтобы передохнуть и осмотреться. И вздрогнул: совсем близко, в сотне шагов, увидел то самое место, где три дня назад буйствовал носорог. Страшась узнать правду, Иван медлил. Стал думать почему-то о полускафандре, который был на Сане.

От полускафандра, конечно, мало что осталось. Лишившись биополя живого организма, он быстро истлевал, распадался на составляющие его элементы — так было запрограммировано. Ничего, никаких следов будущего не должно сохраниться в древней степи. Но сам человеческий организм на это не запрограммирован…

Встряхнув головой, Иван побежал. Вот и та самая ложбинка. Раздвигая упругие стебли конопли, овсюга и других злаковых трав, внимательно всматривался под ноги. Вот один дотлевающий кусок полускафандра, в метре от него еще три клочка, а под самыми ногами почти целиком сохранившийся пояс и… больше ничего! Как ни всматривался — вокруг ничего больше не было. Никаких костей!

На Ивана вдруг нахлынуло такое облегчение, что, разом обессилев, он сел на траву: жив! Хруст, который он слышал с хроноэкрана, не был хрустом костей! Трещал каркас полускафандра!.. Иван пошарил вокруг и нащупал еще не распавшиеся обломки каркаса.

Вслед за облегчением поднималось какое-то странное радостно-мстительное чувство. Иван даже потер руки от злого удовольствия: ну подожди, милый братишка, я тебе задам взбучку! Ты у меня попляшешь! Но тут же оборвал себя. Как смеет он радоваться, когда еще неизвестно, что с Саней! Да, носорог его не растоптал, но мало ли опасностей в саванне…

Сначала Иван решил исследовать заросли ивняка и вербы, охватившие берег озера. В плотную стену кустарника, под его полутемный шатер, проник по следам носорога. Тот прошелся здесь, как вездеход, проложив широкий коридор. Кое-где сохранились наполненные водой вмятины — следы чудовищных лап. Особенно много следов вокруг тополя. Иван осмотрел его могучий старый ствол с многочисленными дуплами и наростами. По такому стволу нетрудно добраться до ветвей даже в полускафандре, что и сделал, вероятно, Саня. Оттуда, как догадывался Иван, он и сбросил полускафандр на растерзание рассвирепевшему зверю. Сейчас там Сани, конечно, нет. На всякий случай Иван обошел вокруг дерева, глядя вверх. Сквозь шелестящую листву пробивались тоненькие лезвия солнечных лучей, кое-где темнели гнезда с горластыми птенцами.

Из кустарника Иван вышел уже на другом берегу Круглого озера. И здесь ему сразу повезло: на небольшой песчаной отмели обнаружил рубчатые следы эйлоновых кед — мягкой, но прочной и обогревающей обуви космопроходцев. На Иване сейчас под комбинезоном были такие же кеды.

Следы вели в сторону Дубовой рощи, зеленевшей в полукилометре от озера. По характеру следов можно догадаться — Саня не шел, а бежал, стараясь поскорее проскочить открытое пространство и укрыться от всевидящего хроноглаза в высоких травах. Так и есть! В густых травянистых зарослях, этих джунглях мелких зверьков и насекомых, Иван обнаружил коридорчик примятых стеблей. Видимо, Саня почти ползком добирался до рощи.

В “Хроносе” рощу окрестили Дубовой, хотя здесь можно было встретить и березу, ясень, клен, сосну. Роща — отличное укрытие от крупных хищников и людей, она опоясалась болотистыми низинами с труднопроходимым ельником и колючим кустарником. Восемь лет назад Иван уже бродил в этих зарослях, приходя в себя после хроношока. Но тогда здесь царила осенняя тишина, а сейчас стоило Ивану войти, как встревоженные птицы подняли невообразимый гвалт. То и дело он натыкался на гнезда с попискивающими птенцами.

“Чем же эти дни мог питаться Саня? — размышлял Иван. — Неоперившимися птенцами? Вряд ли. После того случая с зайчиком стал до щепетильности бережно относиться к животному и птичьему миру. Впрочем, голод не тетка… А может, питался травами? Известными ему с детства стеблями и клубнями?”

Иван с трудом выбрался из цепких зарослей, миновал редкий сосняк и ступил на поляну с низкорослой травой и царственным дубом посередине. Взглянул вверх, в могучую крону и ничего не заметил в зеленом океане листвы. Но внизу — еле приметные следы кед. Здесь же — сорванные сочные стебли, кучка продолговатых листьев какой-то съедобной травы. Иван пожевал их и ощутил приятно-кисловатый вкус. Щавель! Ничего себе, еда…

Вверху послышался шорох, треск сучьев. Иван спрятался за кустом. Из ветвей высунулись кеды, потом показался сам Саня. Цепляясь за бугорчатые наросты, он спустился вниз и прислонился к стволу. Увидел выступившего из-за куста Ивана — и бросился к нему.

— Ваня! Я знал… знал!.. — голос Сани дрогнул.

— Ну и отощал же ты, Александр, — обнимая брата, проворчал Иван.

И тут же отстранился, чтобы не расчувствоваться. Протянул Сане тонизирующую галету.

— Сначала подкрепись, а потом я тебе устрою сцену под дубом.

Саня откусил большой кусок и пытался проглотить его целиком. Поперхнувшись, закашлялся.

— Не торопись!

Саня начал старательно пережевывать галету. На его исхудавших щеках задвигались желваки.

“Мальчишка. Совсем еще мальчишка”, — с остро кольнувшей жалостью подумал Иван. Однако всякие нежности считал пока неуместными. Когда младший брат проглотил последний кусок, Иван, усмехнувшись, спросил:

— Хорошо здесь устроился? Как думаешь дальше жить поживать?

Саня понурил голову и сбивчиво заговорил:

— Хотел погибнуть, чтоб все видели и не искали… А потом… Потом страшно стало. Не помню, как очутился на дереве. Вынырнул из скафандра, бросил его прямо на рог… С дерева видел, как носорог топчет его в траве. Думал, что искать меня не станут. Все же видели сверху, как погиб… Испугался я в последний момент. Понимаешь? Испугался… — Глядя на старшего брата, ожидая его ответа как приговора, тихо спросил: — Я трус?

— В основном ты дурак, — хмуро заверил Иван.

На губах Сани невольно дрогнула улыбка.

— Не ухмыляйся! — повысил голос Иван. — Вернемся, я уже ругать не буду. Бить буду! Вот только вернемся домой.

— Домой?.. — Саня заметался на поляне. — Нет мне там места… Нигде нет!

— Прекрати истерику!

Голос Ивана зазвенел такой жесткой силой, что Саня послушно сел на траву, потерянно глядя на старшего брата. Таким он Ивана еще не видел. А тот сел напротив и заговорил резко, без предисловий:

— Ну и дурак же ты, Александр. Дома ему, видите ли, места нет. Тоже мне — талант, одолеваемый комплексами неполноценности… Но о таланте позже. Сначала о трусости. Пожалуй, что и трус… Жалкий и постыдный. И вот почему.

Иван рассказал, как тяжело переживает Санин побег Зина.

— По-моему, она питает к тебе чувства более нежные, чем дружба. Да и ты, как я заметил, неравнодушен к ней. И вот этот галантный кавалер, — Иван усмехнулся, — вместо того чтобы объясниться, трусливо сбежал. Позор!

Саня смутился. Чтобы переменить тему, спросил:

— А Юджин?

— Юджина я не видел. Говорят, он отправился в какой-то длительный туристский круиз. Чуть ли не годовой.

— Годовой! — воскликнул Саня. — С его-то характером…

Мысленно он вдруг отчетливо увидел уютный салон транспланетного лайнера. Увидел и Юджина, мягко развалившегося в кресле. Он ведет ленивый разговор с попутчиками, предвкушая беззаботное времяпрепровождение в отелях Марса и Ганимеда, охотничьи приключения в джунглях Луны…

— Нельзя Юджину в такие круизы! — замотал головой Саня. — Засосет… Сам не заметит, как станет “вечным туристом”… Спасать его надо!

— Надо, — согласился Иван. — А кто спасать будет? Я? Не имею с ним профессиональных контактов. Денис Кольцов? У того и своих забот хватает, да и стар он… Вот и получается, что ты — трус и предатель, сбежавший от своих обязанностей перед друзьями! Да, да! Не смотри на меня так!..

Иван понимал, что хватил через край. Но остановиться уже не мог и с каким-то мстительным наслаждением рубил сплеча. Саня затравленно глядел на брата.

— Наконец о главном, — Иван несколько смягчился, заговорил спокойней. — О долге перед людьми. Талант твой — не только твоя собственность, это достояние всего общества, воспитавшего тебя. А у тебя подлинный талант, в чем никто не сомневается, кроме самого художника. Доказательства? Да хотя бы успех на всемирной выставке картины “Свет и тьма”!

— “Свет и тьма”?! — изумился Саня. — На выставке в Венеции?! Да откуда она взялась?

— Афанасий успел снять молекулярную копию… Как видишь, даже он оказался умнее тебя. Он же показал мне твою лучшую картину. Ты почему скрывал “Полонез”? Ах, не придавал значения! Считал непонятной! И даже претенциозной!.. Да в уме ли ты? Знаешь ли, какое впечатление она произвела на Дениса Кольцова, на живописцев, на весь художественный совет? В порядке редкого исключения она сразу же отправлена в Солнечную галерею, в “Золотое кольцо”. Ты лауреат “Золотого кольца”!

Саня был потрясен. Первые секунды он не мог выговорить ни слова. Потом тихо спросил:

— Это правда?..

— Лгуном считаешь? — проворчал Иван.

— Да я теперь… — С засиявшими глазами Саня вскочил на ноги и заметался, забегал по поляне, размахивая руками. — Я все силы… Вот увидишь… — Остановился и выкрикнул совсем уж мальчишеское: — Я еще не такие картины напишу!

— Это где же? — насмешливо спросил Иван и ткнул пальцем в густую крону. — Там, что ли? В логове из дубовых листьев? Уютное местечко. Самое подходящее для лауреата!

Но Саня, казалось, не обращал внимания на иронические уколы брата.

— Я понял свою ошибку! — восклицал он. — Понял, может быть, только сейчас! Я действительно болван. Сдерживал себя, топтал свое… Старался писать, как все…

— Невероятно! — Иван театрально всплеснул руками. — Поумнел! Надо же — поумнел!

Лишь короткая улыбка мелькнула на губах Сани.

— Я задумал еще одну картину, — в возбуждении говорил он. — Она будет вызывать в памяти симфонию Анри Лорана. Будет называться “Тревога”…

— Ладно, Саня. О картинах поговорим в другом месте. Мы и так загостились. Идем, нас там ждут, — Иван показал пальцем в небо. — А то, может, раздумал? Останешься?

— Не ехидничай. У тебя сегодня что-то плохо получается… Идем!

Братья зашагали в сторону Круглого озера. Прокладывая дорогу, впереди шел Иван. В густом, ощетинившемся колючками кустарнике ему пришлось накинуть на голову прозрачный гермошлем. И вовремя: оберегая свои гнезда, какие-то крупные хищные птицы с кривыми и острыми клювами атаковали братьев. Налетая, долбили носами по колпаку гермошлема, царапали когтями комбинезон… Легко одетому Сане пришлось бы совсем худо, если бы не брат, отгонявший пернатых налетчиков.

На опушке Саня, обладавший куда более тонким слухом, предостерегающе поднял палец.

— Слышишь топот? Это табун лошадей. В этом году они поздно вернулись с юга.

— Нам нельзя туда, — тихо сказал Иван.

— Пойдем левее. Там никого не спугнем…

Слева от озера крупных животных не встретили. По дорога оказалась не из приятных. Братья обходили наполненные водой ямы и овраги. Перед болотистой низиной остановились.

— Я-то в комбинезоне, пройду, — сказал Иван. — А тебя придется посадить на плечи. Превращусь в Урха, доброго духа болот.

— Добрых Урхов не бывает, — весело возразил Саня, однако на крутые и сильные плечи брата уселся охотно.

За болотом до самой Горы Духов простиралась сравнительно сухая равнина с шелковистой травой, редкими рощицами и одиночными деревьями. В тени шумного, говорливого под ветром тополя братья на минуту остановились передохнуть. Сзади доносился еле слышный плеск воды, всхрапывание лошадей.

— Саванна оживает, — тихо говорил Саня. — Скоро вернутся бизоны, сайгаки. У охотников будет богатая добыча.

Пока шли к горе, Саня поведал о том, каких страхов натерпелся в Дубовой роще. Сбежал он, конечно, по-глупому, сгоряча, не подумав. Нападение носорога отрезвило — охватил ужас… Двое суток Саня прятался на дубе и с высоты видел ночами костры охотников в саванне. На душе было так безнадежно тоскливо, что хотел даже вернуться в племя. Но какая паника поднялась бы тогда в стойбище! Нет, места ему в этой эпохе уже нет… Наконец он, преодолев страх и стыд, решил днем выйти на открытое место и знаками показать хроноглазу, что он жив и нуждается в помощи. Но тут, к счастью, подоспел Иван.

— Ты вторично спас меня, — сжал Саня руку брата.

Через полчаса, уже километрах в двух от Горы Духов, Иван и Саня разговаривали во весь голос, громко смеялись, подталкивали друг друга. Догадывались, что хроноглаз сейчас отчаянно мигает, призывая к порядку разгулявшихся странников времени, а разгневанный бог “Хроноса” Октавиан, наверное, мечет в их адрес громы и молнии…

Однако, взглянув наконец на небо, братья увидели, что искорка хроноглаза горит тихо, спокойно и как будто даже приветливо. Октавиан, видимо, доволен был исходом вылазки Ивана и смотрел на неуместные шалости братьев снисходительно.

— Слушай, Урх! Нет ли у тебя за пазухой еще одной галеты? — с улыбкой спросил Саня.

— Проголодался? — весело откликнулся Иван. — Есть у меня за пазухой галета. Но мы ее поделим пополам. Я ведь тоже наголодался, пока был…

Чуть было не сказал “колдуном”, но спохватился. “Еще переживать будет… Из-за него же я подвергся такому нелегкому испытанию. Потом узнает…”

Братья сели на сухой пригорок, спугнув стайку гревшихся на солнце мышей. Поели. Саня, поглядывая на Гору Духов, сказал:

— Опустела гора. Все же жаль старого колдуна. Кто бы мог подумать, что Ленивый Фао способен на такую прыть? Пожертвовал собой, спасая Гзума…

“Знал бы ты, кто был Ленивым Фао”, — усмехнулся Иван, но вслух сказал:

— А ты, оказывается, неплохо изучил ход событий, прежде чем улепетнуть сюда.

Саванна, милая сердцу Сани родная степь, незаметно меняла свой лик. Только что она знойно дремала. Недвижные травы источали горячие ароматы, с басовитым гулом переплывали с цветка на цветок шмели, упоенно трещали кузнечики. И вдруг насекомые, мгновенно исчезнув куда-то, притихли. Что-то невидимое пронеслось над равниной. С легким вздохом шевельнулись верхушки трав, поднялся упругий ветер, и саванна зашелестела, заколыхалась зелеными валами.

— Гроза, — прошептал Саня. — Скоро будет майская гроза.

Наслаждаясь прохладой, Иван закрыл глаза. Шум трав, плескавшихся у подножия холма, казался ему гулом морского прибоя. Вспомнив, какую неизъяснимо пугающую, мучительную власть имел ветер над Саней, он открыл глаза и осторожно скосил их на брата. Но нет, не муку выражало лицо юноши, а радость. Однако странную, задумчиво-печальную и даже горькую радость.

“Эолова арфа”, — подумал Иван. Ветер, догадывался он, проникает в глубь души Сани, шевеля ее самые затаенные и нежные струны. “А у меня эти струны спят…”

На прощание Саня вдыхал в себя родную ширь, впитывал ее звуки и запахи, жил ее жизнью. Но прощание затягивалось, и это начало тревожить Ивана.

— Здесь хорошо, — проговорил он. — Однако пора. Идем.

Саня послушно шел рядом с братом. Был он задумчив и малоразговорчив. На горе, уже вблизи “Скалы”, смущенно признался:

— Боязно… Как теперь людям в глаза смотреть?..

— Чудак же ты все-таки! Закрой глаза и представь, как встретят тебя. Представил? Ну и что подсказывает твое тощенькое воображение? Да все только рады будут! Никто не осудит тебя не только словом, но и в мыслях своих!

— Давай постоим еще немного, — попросил Саня.

— Постоим, — согласился Иван.

Незаметно подкралась лохматая черная туча и обложила все небо. Стало темно, как в вечерних сумерках, и тревожно тихо — не шелохнется ни одна травинка. Дождя все не было.

В туче сверкнула кривая, как ятаган, упругая молния и с треском впилась в сосну, в ее давно пожелтевшие ветки. Ствол сосны медленно обволакивался спиральками дыма. И вдруг дерево вспыхнуло, как факел, разбрызгивая искры и горящие ветки. Послышался гул пламени, на притихших холмах и низко висевшей туче заплясали отсветы.

— Здорово! — шепнул Саня. — Прощальная иллюминация…

Но вот по листьям берез защелкали крупные, ртутно-тяжелые капли дождя, и братья укрылись в распахнувшемся зеве кабины. “Скала” вновь закрылась и растаяла.

Ветер тысячелетий

Встретили их, как считал Саня, не по заслугам пышно. Едва братья вышли из капсулы, как лифт поднял их на крышу “Хроноса” и там они снова увидели иллюминацию — на этот раз небесную. Беззвучным фейерверком взрывались бутафорские звезды, вращались многоцветные спирали галактик. Так торжественно встречали обычно звездолеты, возвращающиеся из дальних рейсов.

Иллюминация погасла. И тут же, на черном бархате неба, засверкали огненные слова светогазеты. Большими буквами пламенел заголовок:

БРАТЬЯ ЯСНОВЫ УСПЕШНО ЗАВЕРШИЛИ РЕЙД В ПРОШЛОЕ.

Саня с облегчением вздохнул: его побег выглядел в этом сообщении как важный научный эксперимент. “А может, так и вышло на самом деле?..” — думал он.

Уплывая в космос, в бесконечность, светогазета уменьшалась и наконец исчезла совсем. Вместо нее в небе возник дружеский шарж: братья Ясновы с забавными жестами и ужимками прыгают через ущелья и овраги тысячелетии.

Шумная встреча в “Хроносе” незаметно перешла в научный диспут. Он был непродолжительным, и в тот же день братья вернулись домой, в Байкалград.

Здесь их тоже ждал торжественный прием.

Стоявший у входа Афанасий сделал замысловатый реверанс, вычитанный из старинных романов, и начал напыщенное приветствие:

— Рыцарям дальних странствий…

Комнаты сияли чистотой, а в камине горел огонь. Однако в отсутствие хозяев кибер допустил вопиющую вольность: черную кошку, чтобы та не перебегала ему дорогу, он упрятал в силовую клетку. Кошка металась и, натыкаясь на невидимую решетку, жалобно мяукала.

Иван так сурово отчитал Афанасия, что тот даже сгорбился. Сане стало его жалко. Желая доставить киберу удовольствие, он сказал:

— У тебя наверняка припрятана какая-нибудь одежда из твоего любимого средневековья. Так ведь?

— Так точно! — повеселевший Афанасий лихо прищелкнул каблуками. — Показать?

Вскоре кибер щеголял в странном костюме, напоминавшем не то ливрею кучера, не то форму адмирала. Афанасий уверял, что так одевались слуги герцога Анжуйского.

Провести вечер братья решили в кругу самых близких друзей. Афанасий рассылал по телепочте шутливо-официальные приглашения, встречал гостей у входа и спрашивал, как они желают доложить о себе. Кибер с самодовольно-серьезным видом исполнял роль средневекового слуги.

— Повелитель времени Октавиан Красс! — гулко звучал в гостиной его голос.

Октавиан пожал руки братьям и, кивнув в сторону Афанасия, усмехнулся:

— Живете прямо как средневековые бароны.

Следом пришла жена Октавиана с Антоном. Затем однокашники Сани по студии — Юний и Граций.

— Трижды лауреат “Золотого кольца” Денис Кольцов! — доложил Афанасий.

Увидев Саню, старый художник чуть не прослезился. Он обнял юношу, поцеловал его и лишь после этого приветствовал остальных.

Гостей собралась уже целая дюжина, а Зины все не было. С волнением Саня ждал ее и гадал: какой она явится? Тихой и задумчивой? Или строгой, рассудительной? Больше всего ему хотелось видеть ее сейчас веселой и шумной, как вихрь.

В дверях показался сияющий Афанасий и поднял руку, призывая к тишине. Необычайно торжественным голосом он провозгласил:

— К нам пожаловала королева Испании Изабелла. Гости переглянулись. Иван подозрительно покосился на кибера: уж не свихнулся ли?

— В свое время мудрая Изабелла не оценила заслуг великого Колумба, — продолжал Афанасий. — И вот королева явилась из своего шестнадцатого века, чтобы исправить историческую несправедливость и одарить своим монаршим вниманием великих времяплавателей нашей эпохи.

Афанасий отступил в сторону и учтиво расшаркался. В дверях возникла дама в ослепительном наряде, с высокой башенкой прической на гордо посаженной голове. “Зина”, — вздрогнул Саня, и глаза его засветились восхищением: до того ошеломляюще красивой была девушка в длинном платье королевы.

Она не шла, а шествовала. Сверкали бриллианты, царственно шелестели шелка. Гости, оценив игру Зины и ее наряд, заулыбались, кто-то захлопал в ладоши. Но королева величественно повела взглядом, и неуместные аплодисменты смолкли.

— Магеллану космоса и первому времяплавателю Ивану Яснову, — сказала она, протянув руку.

Иван склонился и поцеловал длинные с золотыми перстнями пальцы.

Королева подошла к Сане.

— Колумбу “Хроноса”… — начала она.

Саня не сдержался и фыркнул. Но королева метнула такой гневный и надменный взгляд, что он моментально притих и почтительно приник к монаршей руке.

Тут вся царственность слетела с Зины. Она взорвалась веселым смехом, стала тормошить Саню.

— Расскажи, как гулял по своим любимым пампасам. А ночевал у костра? Представляю: черная мгла, звезды и пляшущие отблески огня… Как я завидую тебе!

“Вихрь”, — улыбался Саня. Но улыбка тут же слетела. Саня увидел вмиг преобразившееся, ставшее грозным лицо Зины. Звенящим шепотом, не предвещавшим ничего хорошего, она спросила:

— А ты там зайчика не съел?

И звонко расхохоталась.

— Какие там зайчики, — смеялся Иван. — Он в своих пампасах одну лишь травку пощипывал. Кстати, не пора ли за стол?

Все уже садились, когда Афанасий доложил:

— Гость, прибывший срочным рейсом с планеты Ганимед.

“Кто бы это?” — недоумевал Иван. Но Саня сразу догадался: Юджин!

Вошел молодой художник и смущенно поздоровался, стараясь не встречаться взглядами с Денисом Кольцовым.

— А-а, — насмешливо протянул старый мастер. — Выдающийся турист…

Афанасий разносил блюда и напитки. Но Зина на этот раз была недовольна им.

— Не туда ставишь, — то и дело поправляла она. — А Юджину принеси сначала апельсиновый сок. Ты что, не знаешь его вкусы?

Кончилось тем, что девушка совсем отстранила Афанасия. Королева Испании сама взялась обслуживать гостей.

Отдохнув недельку дома, Саня отправился на Меркурий, где работал теперь Юджин. Под исполинским куполом, защищавшим от испепеляющих лучей близкого Солнца, на Меркурии шло строительство нового комплекса института “Гелиос”. Саня помогал Юджину в планировке садов и парков, в художественном оформлении интерьеров жилых помещений и лабораторий. Работа увлекла. Но вскоре Саня почувствовал такую тоску по Земле, по ее тихим зорям и шумным ветрам, что Юджин сжалился и отпустил друга, пообещав навещать его.

— С туризмом покончено, — заверил он.

На Земле потянулись привычные будни — учеба в “Хроносе”, встречи с Денисом Кольцовым в студии. По просьбе старого мастера Саня помогал ему учить самых маленьких студийцев — десятилетних мальчиков и девочек.

За ужином братья обменивались новостями, спорили, подтрунивали друг над другом и сообща над Афанасием. Тот не оставался в долгу: научился отвечать обидчикам вычитанными в романах колкостями и афоризмами. Получалось иногда довольно метко, но чаще всего невпопад.

После ужина Саня с полчаса простаивал за спиной брата в звездном кабинете. Потом поднимался наверх, нажимом кнопки убирал прозрачный купол своей мастерской, и та превращалась в веранду. За перилами ее шелестели верхушки деревьев сада, а с высоты открывались прибайкальские дали. Саня садился за стол и вызывал светокнигу. Читая, то и дело посматривал на горизонт: а вдруг сегодня повезет? И в один из вечеров дождался своего часа — на западе развертывался изумительный по красоте закат, именно такой, о каком он мечтал…

“Начинается, — с неудовольствием подумал Иван. — Заснет теперь под утро”. Но вмешиваться не стал. Он чувствовал: у брата вдохновение, и его нельзя расплескать. Не знал, конечно, Иван, что закат этот для молодого художника не только праздник освобожденных красок. Сюда, на веранду, вместе с ветром и гаснущими лучами солнца врывалось дыхание ушедших веков…

Солнце, покрываясь тускнеющей окалиной, уходило в туман, за зубчатую стену леса. Уходил вместе с ним и Саня, уходил в дальние времена. Странные образы и видения проносились перед ним. В цепочке мелких кучевых облаков он узнавал паруса средневековых каравелл, в темных изломах туч — шлемы римских воинов и пики древнегреческой фаланги.

Закатный костер гас, уплывал за горизонт и звал Саню еще дальше, в глубь тысячелетий. Мучительно-сладкое чувство кольнуло сердце — юноша узнал вдруг костры родного стойбища. Но вот уплыли и они, и вместе с тускнеющей вечерней зарей Саня уходил в еще более немыслимые дали, в давно угасшие времена…

Зябко поеживаясь от ночной прохлады, юноша убегал под другой, непрозрачный купол мастерской. Включив свет и приплясывая от нетерпения, хватался за кисть. Как изобразить на холсте небывалую игру красок и обрывки видений, только что уловленных им в пурпуре вечерней зари? Как воплотить в картине дыхание угасших, как закат, веков?

Дни шли, но решение не приходило. Саня улетал на “лебеде” в лесостепь, бродил в одиночестве по лугам, и голова у него кружилась от шалфейных, медовых запахов и от наплыва невиданных образов и замыслов. Картины одна заманчивей другой возникали перед ним, а из головы не выходило почему-то четверостишие старинного поэта:

Поделись живыми снами,

Говори душе моей;

Что не выскажешь словами, —

Звуком на душу навей.

Но не навевало, не выстраивалось…

Однажды Сане показалось, что из зыбкого строя видений, из этой радужной пены тумана выплывает нечто такое, что не выразить ни рисунком, ни формой, ни словом, а действительно можно лишь намекнуть звуком, неясной музыкой. Что-то степное служило этому толчком и началом. Но что? Не запахи же? И вдруг, вздрогнув, понял: ветер!

Саня садился на пригорок спиной к городу-паруснику и смотрел, как травы, набегая друг на друга, катились шелковистыми валами. Потом закрывал глаза и слушал. Как и раньше, ветер бередил душу, вызывая образы потонувшей в веках, но неугасимой в памяти родины. Но тот же древний ветер нес теперь Сане и отраду. Странную, мучительно-зыбкую, наполняющую беспокойством отраду. Чувство более властное, чем тоска по родине, овладевало им — тоска по прекрасному, по невиданной, неуловимой красоте.

В шуме ветра Саня слышал теперь не только шорохи родной саванны, но и гул всех ушедших веков — звон мечей в битве на Каталаунских полях, топот конницы Буденного и многое, многое другое. Что-то емкое, огромное вставало перед ним. Это огромное хотелось воплотить в одном образе, в одной картине и назвать ее… “Ветер времени”.

Саня даже вскочил на ноги от волнения, от предчувствия дерзновенного замысла.

Домой он вернулся счастливо оживленным. Иван же, наоборот, встретил брата хмурым молчанием: обижался, что не берет его Саня с собой, не делится настроениями и мыслями.

Саня видел, что старший брат опять становится “колючим Иваном”. Будет теперь дуться, иронизировать, сыпать язвительными замечаниями. “Еж”… — улыбался Саня. Желая загладить свою вину, он через несколько дней за завтраком пригласил брата в “пампасы гравитонного века”.

— Я вчера облюбовал это удивительное место. Мы там откроем филиал студии Кольцова… Кроме учителя, меня и Юджина будут Зина с отцом, Граций и Юний, еще кое-кто из студийцев. Хочешь вместе с нами провести весь день?

— Некогда, — угрюмо отговаривался Иван.

— Ты не разгибаешь спины над своими вычислениями, — не отставал Саня и в отместку за прежние колкости съязвил: — В математической пустыне ты высох и скрючился, как знак интеграла.

Иван хмуро отмахивался, но в конце концов сдался.

— Ладно… Разве что посмотреть твои пампасы…

Через час братья приземлились на зеленом пригорке, где их уже ждали Зина, Юджин, Денис Кольцов и его шумные ученики. В первые минуты, обмениваясь рукопожатиями, знакомясь с юными питомцами Кольцова, Иван не мог как следует оглядеться. Но вот Саня отвел его в сторону и показал рукой: смотри.

Давным-давно, когда еще не знали синтеза белка, здесь, видимо, волнами колыхалась пшеница. А сейчас — безбрежное холмистое море васильков с белопенными, как буруны, островками ромашек. Вдали, заштрихованные знойным маревом, голубели рощи.

— Ну как? — спросил Саня.

— Красиво, как сказал бы наш Афанасий.

— Не туда смотришь! — улыбнулся Саня. — Взгляни сначала налево, на юг, а потом направо.

Слева парил в голубизне неба город Калуга. Он сливался с окружающим пейзажем, придавая ему странное очарование. Справа, далеко на севере, высился еще один город. Он походил на исполинскую триумфальную арку, сотканную из мерцающего света. Иван много раз бывал в этом двадцатимиллионном городе, семицветной дугой раскинувшемся над своим историческим центром. Но не предполагал, что Москва, это чудо гравитехники, так удивительно выглядит со стороны.

“Как радуга или северное сияние, — подумал Иван и, взглянув на вольно раскинувшиеся внизу луга и рощи, не мог не согласиться с Саней: — И в самом деле пампасы гравитонного века…”

— Самое замечательное в том, — говорил Саня, словно угадав мысли брата, — что вся гравитехника естественно, не нарушая гармонии, вписывается в древние степи и леса. Москва меж грозовых туч, наверное, не отличается от редкого по красоте погодного явления. Она и сейчас смотрится как картина Куинджи “Радуга”. Или взгляни в небо! Не сразу скажешь, летят ли там настоящие, живые лебеди или это группа отдыхающих на летательных аппаратах. Вот эту естественность и гармонию нашего века мне хотелось бы передать в новой картине. А назову ее…

Саня вдруг замолк, осененный какой-то догадкой. Потом, размахивая руками, заговорил с возрастающим воодушевлением:

— Нашел!.. Я, кажется, нашел зримую основу будущей картины. Назову — “Ветры времени”, а еще лучше — “Ветер тысячелетий”… На полотне, предположим, ты увидишь всего лишь вот эту степь. В ней то печет солнце, то гуляют веселые грозы и свистящие ливни…

— Изящно говоришь. Вот бы Афанасий восхитился!

— Не перебивай и не язви, — шутливо толкнул его плечом Саня. — Да, ты увидишь природу не подавленную человеком, а эстетически им облагороженную. Эти “лебеди”, летящие в чистом небе, города-парусники и семицветные радуги будут ее естественным, гармоничным продолжением. Но это лишь видимая, зримая основа. Главное в картине — ветер, его музыка. Как передать ее? Через бег облаков? Или в шорохе трав, в мерцании города-радуги? Еще не знаю… Скорее всего через особое настроение зрителя. Он должен услышать в ветре дыхание отшумевших веков — голоса рабов, строящих Парфенон, звон битв, скрип скифских повозок, грохот танков… Труд и жертвы предков лежат в фундаменте нашего века. Пампасы гравитонного века — это венец предшествующей истории. Зритель должен почувствовать это. Он будет видеть на картине города-радуги и нетронутые луга, а слышать во всем этом песни древнего ветра, дующего из-за горизонта, и гул тысячелетий…

— Задумано здорово, — одобрил Иван. — Дело за картиной!

— Я ее как следует еще не вижу, — помолчав, проговорил Саня. — А главное — плохо слышу…

Ему не хотелось больше говорить о картине, и он поспешил переменить тему разговора.

После обеда Иван наблюдал, как действует “полевой филиал” студии Кольцова. По заданию учителя юные художники рисовали портрет Зины. Посмеиваясь над художниками, она смотрела на них, и выражение ее лица все время менялось. То оно было лукавым и насмешливым, то становилось серьезным. Девушка задумчиво глядела в степь, грусть затуманивала ее глаза. Но грусть вдруг исчезала, и легкая улыбка вновь трогала губы. Вот и попробуй уловить отблески чувств и переливы настроений!

Художники хмурились и, вытирая пот со лба, поругивали Зину, говорили, что натурщица она никудышная, На это старый учитель с усмешкой возражал, что никудышных натурщиц не бывает, а бывают никудышные художники.

Понаблюдав немного за работой Сани, Иван решил прогуляться. Переходя вброд речку, заметил поодаль широкую излучину. Там величаво плавали гигантские птицы — “лебеди”. Увидев человека, они дружно повернули головы в ожидании команды.

На другом берегу Иван выбрался из зарослей черемухи и зашагал в синие васильковые просторы. Шел долго, ни о чем не думая, прислушиваясь к шорохам трав и пению жаворонков. На одном из холмов обернулся и увидел, что художники разбрелись кто куда.

Долго не мог Иван отыскать брата. Наконец далеко в стороне заметил его светловолосую голову. Саня шагал по траве навстречу ветру и, наверное, размышлял над своей будущей картиной.

Ивана кольнула легкая зависть. Ему казалось, что Саня все дальше уходит от него, погружаясь в свою сладкую творческую жизнь, в мир прекрасного вымысла. Но тут же мысленно возразил: нет, милый братишка, сладенькой жизни не жди! Впереди у тебя радость и горе, взлеты и падения… Да и что такое счастье? Исполнение всех желаний? Нет, как ни парадоксально, но счастье — это и мука, постоянное недовольство собой и вечная тревога. И не будь этой тревоги — история человечества пришла бы к своему концу.

Иван накинул на нос пенсне — бинокуляр, чтобы разглядеть лицо брата. Саня шагал в степь, где пели птицы, где между облаков неугасимой радугой светился город. Он шел и улыбался. Его волосы развевались, под ногами колыхались и шелестели травы — древние и вечно юные травы… Сейчас Саня, наверное, слушал. Только слушал. И что-то далекое, радостное и мучительное теснило ему грудь, сжимало сердце — ветер тысячелетий пел в его ушах…

Content

Слепынин Cемен Васильевич Фарсаны

Семен Слепынин Фарсаны

Фарсаны

11-й день 109-го года Эры Братства Полюсов

12-й день 109-го года Эры Братства Полюсов

13-й день 109-го года Эры Братства Полюсов

15-й день 109-го года Эры Братства Полюсов

16-й день 109-го года Эры Братства Полюсов

19-й день 109-го года Эры Братства Полюсов

20-й день 109-го года Эры Братства Полюсов

21-й день 109-го года Эры Братства Полюсов

22-й день 109-го года Эры Братства Полюсов

23-й день 109-го года Эры Братства Полюсов

24-й день 109-го года Эры Братства Полюсов

26-й день 109-го года Эры Братства Полюсов

27-й день 109-го года Эры Братства Полюсов

28-й день 109-го года Эры Братства Полюсов

29-й день 109-го года Эры Братства Полюсов

30-й день 109-го года Эры Братства Полюсов

31-й день 109-го года Эры Братства Полюсов

32-й день 109-го года Эры Братства Полюсов

33-й день 109-го года Эры Братства Полюсов

34-й день 109-го года Эры Братства полюсов

35-й день 109-го года Эры Братства Полюсов

36-й день 109-го года Эры Братства Полюсов

37-й день 109-го года Эры Братства Полюсов

38-й день 109-го года Эры Братства Полюсов

39-й день 109-го года Эры Братства Полюсов

40-й день 109-го года Эры Братства Полюсов

Второе пришествие

Сомнения

Первое появление

Бог и счастливчик Вилли

Кто он?

Луиджи Мелини Возрождение из пепла

Христологи

Иисус в преисподней

Иисус в преисподней (продолжение)

Голгофа

Уход на рассвете

Мальчик из саванны

Ленивый Фао

Выход в ареал

Сан

Другое племя

Мальчик из саванны

Ностальгия

Побег

Саня

“Золотое кольцо”

После долгой разлуки

“Полонез”

Снова в саванне

Ветер тысячелетий