Новые рассказы Южных морей

Сборник

А. Петраковская

Предисловие

Южные моря… Эти слова магически вызывают в воображении безбрежную синь самого большого в мире океана — Тихого, блеск тропического солнца, стволы пальм над кромкой песка. От них веет ветром странствий. В «волнах нашей памяти», как сказано в старинной полинезийской песне, вечно плывут каноэ, на которых легендарные мореплаватели древности совершали тысячемильные переходы, открывая и заселяя тихоокеанские острова, скользят белокрылые парусники Магеллана, Кука, Дюмон Дюрвиля, Лаперуза, корабли первой русской кругосветной экспедиции под командованием И. Ф. Крузенштерна и Ю. Ф. Лисянского — тех, кому принадлежит честь открытия Австралийского материка и Океании.

Вслед за славными путешественниками, увы, приходили колонизаторы. К началу XX века австрало-океанийский регион был поделен между империалистическими державами: Англией и ее доминионами — Австралией и Новой Зеландией, Францией, Германией, Голландией, США. Жившее в условиях первобытно-общинного строя коренное население стало жертвой колониального грабежа. Самозваные хозяева навязывали «дикарям», аборигенам Австралии, обитателям Меланезии, Микронезии, Полинезии, свои законы и свою религию, усмиряли их силой огнестрельного оружия, приручали с помощью подачек, использовали в своих интересах власть вождей, превращая ее в орудие колониальной администрации.

Не следует думать, что народы Австралии и Океании безропотно подчинялись захватчикам. Их сопротивление выражалось не только в единичных актах мести и неповиновения, но и в массовых выступлениях: вооруженной борьбе маори в 40–60-е годы XIX века в Новой Зеландии, восстаниях новокаледонцев, движении «Мау» на Самоа, религиозно-культовых по форме движениях в Меланезии.

После второй мировой войны антиколониальная борьба вступила в новую фазу и приняла более активный, организованный, политически сознательный характер. В результате подъема национально-освободительного движения и развала колониальных империй, а также перехода «опекунов» к неоколониалистским формам господства и влияния, в 60–70-е годы в Океании возникают суверенные государства: Западное Самоа, Науру, Тонга, Фиджи, Папуа Новая Гвинея, Соломоновы острова, Тувалу. Последние анклавы «каменного века» втягиваются в орбиты мировой экономики и международных отношений, в общемировые культурные процессы. Малым островным государствам предстоит ликвидировать многовековую социально-экономическую, политическую и культурную отсталость и зависимость — сложная задача, если учесть, что ключевые позиции в их экономике все еще принадлежат иностранному капиталу.

Важнейшим показателем перемен в этой части света явился рост национального и политического самосознания аборигенных народов, расширение сферы их духовных интересов, приобщение к современному художественному творчеству — литературе, театру, живописи.

В течение минувших десяти-пятнадцати лет сделали первые шаги океанийские литературы — новогвинейская, самоанская, тонганская, фиджийская. Многие из писателей с успехом прошли, по выражению Альберта Маори Кики, государственного деятеля и литератора Папуа Новой Гвинеи, «путь в десять тысяч лет в течение одной жизни». Одновременно активизируется творческая деятельность народов, находящихся на положении угнетенных национальных меньшинств, — аборигены Австралии и маори Новой Зеландии вносят существенные изменения в облик австралийской и новозеландской литератур.

В качестве литературного языка океанийцы большей частью используют английский, что объясняется и особенностями этно-лингвистической ситуации в ряде стран (разнородность населения, множественность языков и отсутствие письменности), и, конечно же, тем, что он остается одним из языков управления в бывших колониальных владениях Великобритании и языком обучения в средних и высших учебных заведениях. Но уже создаются произведения и на местных языках — неомеланезийском и хири моту в Папуа Новой Гвинее, фиджийском, тонганском и маори.

Понятие «литературная Океания» наполняется новым содержанием. До сих пор это была область, куда мы мысленно проникали, следуя за Германом Мелвиллом, Робертом Льюисом Стивенсоном, окончившим свои дни на Самоа, Джеком Лондоном — автором «Рассказов Южных морей», Сомерсетом Моэмом, оставившим свои «Рассказы об островах Южного моря» и роман «Луна и грош», герой которого бежит из Европы на Таити. Теперь же коренные жители — прежде исключительно объект творчества — превращаются в правомочных творцов, способных эстетически осмыслить прошлое и настоящее своих народов. При этом они отвергают ложноромантические каноны колониальной экзотики, излюбленные европейской беллетристикой, то, что еще P. Л. Стивенсон назвал «сладким, как леденец, бутафорским эпосом». «Не было на свете ни грехопадения, ни рая в Южных морях, населенного бронзовокожими Благородными Дикарями, ни пресловутого Золотого века, — говорит самоанский писатель Альберт Вендт, — все это было лишь в голливудских фильмах, в безумно романтических книжках да картинах пришельцев с Запада, в безжизненных проповедях наших доморощенных „новаторов-романтиков“»[1]. Вендт не приемлет легенды о «тихоокеанском рае» ни в руссоистском ее варианте, ни в виде современной многокрасочной рекламы рая «туристского»:

Нет солнечных островов.

Только мальчишка с глазами-камушками просит:

«Мистер, дайте пять центов».

Нет солнечных островов.

Только пуленепробиваемый мистер отвечает:

«Катись-ка ты подальше —

перепачкаешь мою машину».

Нет солнечных островов.

Только моя сообразительная дочка спрашивает:

«Папа, как это получилось, что ты — тоже мистер?»[2]

У каждого из очагов творчества, возникших на далеких островах, своя специфика — уровень общественного и культурного развития народов региона не одинаков. Но очевидна и общность молодых литератур, обусловленная сходством исторических судеб океанийцев, их материальной и духовной культуры, внутренними контактами. Писатели сосредоточиваются на проблемах, связанных с изживанием колониализма, сменой укладов, утверждают историко-культурную самобытность народов, ищут пути, которые откроют перед ними новые горизонты.

В сборник «Новые рассказы Южных морей» вошли произведения прозаиков Австралии и Океании, представителей первого поколения писателей-аборигенов. Многие из них публикуются на русском языке впервые. Впервые читатель получит возможность в какой-то мере обозреть то новое на литературной карте этой части света, что позволило в последней трети XX века оценить способности и несомненные успехи молодых литераторов, а также расширить свое представление о современной жизни народов Австралии и Океании, их социальных чаяниях и решимости отстаивать свою независимость и гражданские права.

Повесть Колина Джонсона «Падение дикого кота» (1965) — первая, когда-либо опубликованная австралийским аборигеном. Годом раньше вышел первый сборник стихов — «Мы уходим» Кэт Уокер. Показательно, что литературное крещение аборигенов произошло накануне референдума 1967 года, после которого из конституции Австралийского Союза были изъяты статьи, фактически исключавшие чернокожих австралийцев из числа граждан страны, — ведь их даже не учитывали при переписи населения. Кэт Уокер открыла свою книгу «Хартией прав аборигенов»:

Товарищество дайте нам, не милостыню.

Советы нам нужны, а не запреты,

Дома, а не лачуги черных гетто,

Любовь, а не господская пята.

Пожатие руки — не свист кнута[3].

В повести Джонсона, написанной в сугубо «личном» жанре исповеди молодого человека, австралийское общество противостоит аборигену (в данном случае «цветному», полукровке). Круг мытарств героя замкнут: в первой части — двери тюрьмы отворяются, чтобы выпустить юношу, который провел там больше половины из своих девятнадцати лет, в последней — на его руках опять защелкиваются наручники. Девятилетним ребенком он украл впервые — хотелось пойти в кино, купить матери платье и простыни — и надолго угодил в исправительный дом, где усовершенствовался в технике воровства и познал «христианское» милосердие во всей его суровости. Потом — шайка неприкаянных подростков из бара, пьянки и любовь по дешевке, угон машины и уже настоящая тюрьма, а после кратковременной свободы — новое, более тяжкое преступление, и выстрел в полицейского, и угроза виселицы…

Почему умный, способный юноша, открывший для себя Книгу — Толстого и Достоевского, становится записным правонарушителем и скатывается все ниже по наклонной плоскости? Колин Джонсон показывает типичную трагедию метиса: связи с чернокожей родней насильственно оборваны, а в мир белых он допущен только на обочину. Вместе с тем в основе его поведения, вызова, который он бросает «праведникам», — не только расовая ущемленность. Это — незрелое бунтарство молодежи (отраженное и в английской литературе того же времени), которая отмежевывается от буржуазного истэблишмента, но лишена понятий о смысле бытия и собственном предназначении. Если на билете, полученном им при рождении, и была указана станция следования, горько иронизирует герой повести, «время стерло чернила, и теперь ни один контролер ничего не разберет». Настроениям безысходности созвучны пассажи из пьесы С. Беккета «В ожидании Годо», цитируемые в повести.

И все-таки юноша, которому тюрьма стала почти домом, смутно понимает, что бездумно плыть, полностью отдавшись на волю волн, не делая различий «между правильным и неправильным», нельзя. Быть может, не все еще потеряно для него, и бескорыстное сочувствие, которое беглец, преследуемый полицией, встретил у старика аборигена, оставит след в его душе. Если аллегорический мотив поражения Джонсон находит в фольклоре аборигенов (легенда о вороне и коте, пытавшемся летать), то в поисках позитивного, объединяющего людей начала он обращается к этике первобытного коллектива, еще не расколотого классовыми противоречиями.

Писатель отрицает тождество между собой и безымянным героем. Но долю своих исканий и сомнений он тем не менее в него вложил. Колин Джонсон родился в 1938 году в Западной Австралии. Воспитывался в сиротском приюте — отец умер вскоре после его рождения. Детям аборигенов, даже талантливым, трудно пробить себе дорогу в жизни. Им приходится бросать школу, чтобы зарабатывать себе на хлеб, их затягивает в омут преступности, и многие сверстники автора очутились за решеткой за мелкие преступления. Колин Джонсон работал и серьезно занимался самообразованием — изучал труды по философии, психологии, религии, участвовал в движении за прогресс коренного населения. Известная австралийская писательница Мэри Дьюрек, автор нескольких художественных и публицистических книг об аборигенах, помогла ему осуществить литературные планы.

В середине 70-х годов, вернувшись в Австралию после семилетнего пребывания в Индии, Джонсон написал киносценарий по своей первой книге. За минувшие годы роль австралийского аборигена на политической сцене настолько возросла, что писатель решил изменить рисунок образа главного героя, наделить его большей внутренней силой, придать его столкновению с обществом характер борьбы.

Биримбир Вонгар примерно того же возраста, что и К. Джонсон. Дата его появления на свет неизвестна: рождение детей у аборигенов племен Северной Австралии не регистрировалось властями. Вонгар провел юность и получил образование в Европе, но после возвращения в Австралию живет вместе с людьми своего племени. В сборнике «Дорога в Бралгу» (1978) нет рассказа, который бы не касался одной из самых драматических коллизий современной Австралии — вторжения транснациональных монополий на богатый минеральным сырьем австралийский Север; оно грозит стереть с лица земли уцелевшие племена и их культуру. Бралгу — в мифологии аборигенов остров, куда отправляются души умерших, у Вонгара — символ гибели племен, раздавленных могущественными горнодобывающими компаниями. Интересами потомков древнего народа легко пренебрегают там, где обещает несметные прибыли уран, или бокситы, или медь. У Б. Вонгара в контекст бытовой реальности входит вполне органично фантастика: духи умерших беседуют с живыми людьми, мужчина превращается в динго, женщина — в муравьеда. Но перед нами не подражание Кафке, а введение в художественную систему современной прозы тотемических и других древних верований; фигуры мифологического мышления становятся своеобразным средством сатирического гротеска. Дух почтенного чернокожего пастора, удостоенного ордена Британской империи («Могвои, дух-отступник»), тщетно взывает к бывшим «друзьям» — управляющему компанией по добыче бокситов, епископу, наконец, к королеве и просит, чтобы тело его предали земле по христианскому обычаю. Консорциум ОБМАН отказывает преданному слуге в клочке земли три фута на шесть, поскольку это может укрепить аборигенов в их земельных притязаниях.

Видный южноафриканский писатель Алан Пейтон высоко отозвался о художественных достоинствах рассказов Вонгара, где показано разрушение мира аборигенов «ружьями, законами и бульдозерами новых богов». Однако австралийская действительность 70-х годов требует от нас подчеркнуть обстоятельство, которое в нарисованной Вонгаром трагической картине не попало на первый план: аборигены не собираются сдаваться на милость монополий. Они добиваются, чтобы земли, на которых племена обитали с незапамятных времен, со всеми богатствами недр, были объявлены их неотчуждаемой собственностью. «После того как в 1967 году гуринджи вновь заняли некоторые из своих исконных земель в Дагу Рагу (Уотти Крик), земельные права стали самым важным объектом борьбы, в которой аборигены стремятся победить, а австралийский правящий класс — нанести им поражение», — говорится в книге австралийского историка X. Миддлтон «А теперь мы хотим вернуть наши земли»[4].

Литература Папуа Новой Гвинеи родилась на исходе 60-х — в начале 70-х годов под знаком борьбы за скорейшее достижение независимости, которая и была провозглашена в 1975 году. Первые страницы литературной летописи заполнили молодые люди, студенты и выпускники университета Папуа Новой Гвинеи в Порт-Морсби: Винсент Эри, Джон Вайко, Кумалау Тавали, Джон Кадиба, Джон Касаипвалова. «Крокодил», уже известный советскому читателю роман о недавнем колониальном прошлом Папуа Новой Гвинеи и бремени черного человека, В. Эри закончил диссонансом — аккордом, в котором прозвучали и смятение папуаса, жертвы социальной несправедливости в условиях смены эпох, и вера в то, что он овладеет всей сложностью современной жизни и достижениями прогресса. Но роман Эри, значительный успех новорожденной литературы, опережал ее развитие. Прошло без малого десять лет, прежде чем за ним последовали новые произведения развернутого повествовательного жанра.

В новогвинейской прозе первого урожая преобладал рассказ, часто автобиографический. И произведения, которые читатель найдет в этом сборнике, на наш взгляд, характерны для этого периода. Колониальный конфликт изображен в рассказе «Налог» Дж. Кадибы: папуас нанимается в услужение, чтобы уплатить налог, но хозяева выгоняют его за проступок, которого он не совершал.

«Детство на родном острове» К. Тавали — лучший образец широко распространенного жанра детских воспоминаний. Сделанные им зарисовки жизни на острове Манус, среди «людей моря», просты и бесхитростны, но в них есть поэтическое качество, цельность мировосприятия ребенка, для которого «край света там, где небо опускается в море», и родной остров — «самая большая земля на свете», и облако похоже на рыбу-меч, и волна «всегда смеется, ночью и днем». Дж. Вайко в монологе старика аборигена «Я и „балус“» не без юмора фиксирует момент освоения нового: островитянин впервые садится в самолет.

Авторов этих рассказов сближает убежденность в ценности опыта предков — то, что система колониального просвещения всячески вытравляла в аборигене, воспитывая его в презрении ко всему неевропейскому, «дикарскому» и языческому. Папуас Коро, согласно обычаю, делится заработанными продуктами с деревенской родней, но и его, случись беда, не оставят без поддержки. В наивной церемонии чани заключена идея преемственности поколений. Старика отца сын доставляет самолетом в Порт-Морсби, чтобы в университете с его слов записали древние предания, обычаи, колдовские обряды: «потом мои дети смогут прочитать все это в книжке».

Проблематика историко-культурной самобытности народов Океании и сопоставление норм и ценностей так называемого традиционного и современного капиталистического общества занимают важное место в творчестве двух наиболее видных океанийских писателей — самоанца Альберта Вендта и маори Вити Ихимаэры.

Вендт родился в 1939 году на Самоа, среднее и университетское образование получил в Новой Исландии. Со степенью магистра исторических наук он вернулся на родину и около десяти лет преподавал в Самоанском колледже в Апии и возглавлял его, стараясь развить в своих питомцах литературные задатки: ученический журнал стал школой для поэтов Эти Саанги, Рупераке Петайи, Сано Малифы. Вендт преподавал и в Южнотихоокеанском университете в Суве, столице Фиджи, региональном культурном центре, где также находится Южнотихоокеанское общество искусств, издающее книги писателей Океании. Автор романов «Сыновья должны возвращаться домой» (1973) и «Поулиули» (1977), сборника рассказов «Летучая лисица на дереве свободы» (1974) и сборника стихов «Мертвые в нас» (1976), Вендт играет видную роль в движении за культурное возрождение и духовную деколонизацию Океании.

Роман «Сыновья должны возвращаться домой», где показаны сегодняшние проявления расовой дискриминации и расистских предрассудков и расхождения между «отцами и детьми» как в новозеландском обществе, так и в самоанской общине, вызвал широкий отклик. Вендт получил много писем и от полинезийцев-самоанцев и маори, и от меланезийцев, не оставшихся равнодушными к печальной истории любви юноши из скромной семьи самоанских иммигрантов и девушки, дочери богатого новозеландца-бизнесмена.

Для Вендта, прозаика и поэта, характерно решительное неприятие буржуазных ценностей, которые навязывают океанийцу. Он предает анафеме весь комплекс прописей, принятых за непреложные истины обывателем в погоне за респектабельностью, богатством, престижем. Показывая выхолощенность стандартизованного бытия, он создает образы жалких имитаторов, которые тщатся как можно больше походить на белых и превращаются в «карикатуры на самих себя». Шестидесятилетний Паовале Иосуа, верноподданнейший чиновник Департамента общественных работ, готовый «до конца служить колониальным властям», ревностный христианин и церковный староста, смешон в своем преклонении перед начальником-новозеландцем Трастом и по иронии судьбы гибнет из-за его любовницы («Декларация независимости»). Для Пеилуа, недоучившегося и высланного из Новой Зеландии за драку, «вся жизнь» — в чемодане с запасом модной одежды («Приезд Бледнолицего»). Вместе с украденным чемоданом Пеилуа лишается своей исключительности и возможности бездельничать и кормиться за счет родственников. О нем уже не скажут — «совсем как белый», он — как все, нет, хуже всех, проклятый отцом, потерявший себя. Оба имитатора, и законопослушный, и непутевый, гибнут от насильственных действий — среда, которой они изменили, мстит им, но и сама она отравлена тем же ядом поклонения чужим богам.

Вендт более, чем кто-либо среди прозаиков Океании, критичен в оценке океанийской патриархальности и традиционных социальных структур, свободен от их идеализации. Он видит трансформацию самоанской общины, которая все больше проникается «духом денег», зарождение местной буржуазии, продажность туземной элиты, лицемерие религиозных ханжей. Критицизм, направленный вовнутрь, навлек на него упреки соотечественников, ослепленных местным, самоанским национализмом.

Размышляя над взаимоотношениями личности и общества, степенью свободы и несвободы индивида в патриархальной общине, Вендт в романе «Поулиули» ставит своего рода эксперимент: старец, глава аинги, пользующийся непререкаемым авторитетом, в одно прекрасное утро решает прикинуться сумасшедшим и таким образом освободить себя от обязанности следовать обычаям, подчиняться установлениям, твердить молитвы. Но потеря разума, пусть мнимая, означает потерю власти. И самоанскому вождю, подобно королю Лиру, суждены горькие открытия. И даже удавшаяся месть обращается против него. Низложение члена парламента Маланга Путы, взяточника и казнокрада, приводит к кровопролитию, к пожизненному заключению любимого сына в тюрьму, и мнимый безумец действительно оказывается на пороге вечной тьмы — «поулиули». «Новый мир для таких, как Маланга… — говорит ему друг, — они повсюду, потому что они — порождение этого времени».

Вендт считает все свое творчество реакцией на колониальную историю Самоа, но это не значит, что оно обращено в прошлое. Будущее тихоокеанских островов — вот что тревожит прогрессивных художников. Сумеют ли народы Океании избежать новых форм порабощения? Сохранит ли свою неповторимость их культура, профанируемая создателями «туристского рая»?

Писатели-маори преобразили новозеландский литературный пейзаж. И дело не только в живописных деталях маорийского быта и народного искусства. Удивительной красоты резьба, украшающая дома и каноэ, изделия из нефрита и перламутровых раковин пауа, узоры старинных плащей из перьев птиц: красных — попугая, светло-зеленых-лесного голубя, черных и синих — туи, желтовато-бурых — киви, птицы, давшей новозеландцам их второе, неофициальное наименование… Все это было уже описано, и не раз. Поэзия Хоне Туваре и Роули Хабиба, проза Вити Ихимаэры и Патриции Грейс принесла в литературу осознание того, «что значит быть маори», как сформулировала суть своего творчества П. Грейс; в их произведениях живет кровная связь с землей маори. Она и там, где нет ни слова о «маорийском», — например, в прекрасном стихотворении Туваре «Дождь» со свойственным полинезийцу-островитянину ощущением себя частью природы, своей слитности с ней.

Я слышу

прошили тишь

капли

дождя

Будь я глухим

поры на коже моей

раскрылись бы

и впитали тебя

Я

узнал бы тебя

по влажным твоим поцелуям

будь я слепым

по особому

запаху

опаленной солнцем

земли

по дроби твоей

барабанной

когда

затихают ветра

Но если бы я

не видел

не слышал не осязал

не вдыхал бы тебя

ты все же

творил бы меня

размывал меня

хранил меня дождь[5]

(Перевод JI. Володарской)

Гражданские темы, к которым тяготеют писатели-мори, несмотря на различия взглядов и убеждений, вытекают из трудностей положения коренного населения в стране, колонизованной полтора века назад переселенцами из Англии — пакеха. Литература видит свою задачу в том, чтобы показать бессмертную душу, творческие силы и возможности народа, который выжил, хотя колонизаторы торопились объявить его обреченным в схватке с «высшей» цивилизацией. Она приступает к анализу — в человеческом аспекте — тех социально-экономических процессов, которые гонят маори, деревенского жителя, в город, разводят по разным ступеням социальной лестницы капиталиста-маори и безземельного пролетария. И она выходит за рамки локального — голос поэта-маори, выступающего против сил милитаризма, был слышен в годы борьбы за прекращение агрессии США во Вьетнаме.

Вити Ихимаэра начал писать рассказы и печататься, еще будучи студентом университета Виктории в Веллингтоне. Сборник, который они составили, «Поунаму, поунаму» (1972), имел такой успех у читателей, что фирма «Хейнеманн» несколько лет подряд повторяла издание. Романы «Танги» (1973) и «Ванау» (1974) закрепили за тридцатилетним Ихимаэрой звание первого маори — новеллиста и романиста. Впрочем, Патриция Грейс, школьная учительница и мать семерых детей, также имеет право на приоритет — сборник ее рассказов «Ваиарики» (1975) — первый написанный маорийкой. Наверное, слово «первый» чаще обычного употребляется в этом предисловии, но такова нынешняя литературная действительность Австралии и Океании.

Всем трем книгам, с которых начался его творческий путь, Ихимаэра дал маорийские названия, подчеркивая их принадлежность и устанавливая опознавательные знаки мира маори. Три названия — три символа. Поунаму — нефрит, заветный зеленый камень, под резцом превращавшийся в талисман с изображением предка, — служит Ихимаэре «магическим кристаллом», сквозь который проступают очертания гордого и свободного полинезийского прошлого, когда Северный остров Новой Зеландии был еще Те Ика а Мауи, Рыбой Мауи, а Южный — Те Вайи Поунаму, страной зеленой воды, то есть нефрита. Танги — погребальный обряд, в котором не только оплакивается ушедший, но и определяется его преемник в жизни, тот, кто берет на себя бремя его ответственности перед семьей, «родом». Ванау — большая патриархальная семья, община. Таковы концентрированные образы народной жизни в творчестве Ихимаэры.

Рассказы сборника «Поунаму, поунаму» воспринимаются как цикл. Они написаны в одной лирико-эмоциональной гамме, их объединяет герой-рассказчик, чье имя и возраст меняются, но, в сущности, за ними скрыто одно и то же лицо — молодой маори, горожанин, который изредка наведывается в родную деревню. Отлив населения из сельскохозяйственных районов ускоряет разрушение старого уклада и маорийской патриархальности. Маори ищут счастья в городе, где легче устроиться на работу и детям можно дать образование получше, где жизнь кажется более яркой, интересной, богатой. У Хоне Туватс есть грустное стихотворение «Покинутая земля» — об опустевшей старой деревне, куда больше «никогда никто не приедет, никто». В рассказе Ихимаэры «В поисках Изумрудного города» — сцене отъезда семьи в большой город и трогательного прощания мальчика с родными местами, с закадычным другом и коровой Эмере — боль расставания заглушает предвкушение нового, полного чудес, вселяющего надежды на богатство и благополучие.

Может показаться странным, что молодой писатель так много внимания уделяет старикам («Последняя игра», «Кит», «Бабушка» и др.). Его старики — хранители маоританга, традиций, завещанных предками, носители коллективистских идеалов, отзывчивые, жизнелюбивые. Когда гостей, опоздавших на свадебный пир, отказываются накормить, потрясенный старейшина ударами топора взламывает двери кладовой и обращается к приехавшим, как положено, со словами приветствия. Праведный гнев и страдание делают его в этот миг фигурой эпической — он подобен киту, который застрял на мелководье и погибает, истерзанный хищными чайками, истекающий кровью.

В рассказе о кончине бабушки Миро — печаль и восхищение: на миру и смерть красна. Любительница карт, Миро и на смертном одре требует колоду, играет, плутует, ссорится и смеется вперемешку со слезами.

Старик учит племянницу читать историю предков, их путешествий и славных деяний, запечатленную в резьбе и орнаментах варерунанга — дома собраний, где билось сердце общины. «Не забывай о своем народе. Всегда помни, что ты тоже маори».

Рядом со стариком у Ихимаэры обычно поднимается новый росток — мальчик, юноша, девушка, залог того, что нить, связующая поколения, прочна и маорийское культурно-историческое наследие не будет развеяно в прах. Ихимаэра — поэт маорийской «ароха», любви, братства, заботы каждого об остальных членах коллектива, объединенных узами кровного родства, совместного труда, обычаев, общим миропониманием (аналогичное самоанское понятие — алофа, гавайское — алоха и т. д.). Исторически обосновывая свою скорее этическую, чем социальную концепцию, Ихимаэра идеализирует полинезийское прошлое. Известно, что в доколониальной Полинезии уже имело место становление раннеклассовых обществ, где существовала жесткая кастовая иерархия и строго соблюдались границы, отделявшие наследственных вождей и знать от простых общинников.

Однако вся нравственно-этическая тональность произведений Ихимаэры гуманистична — он апеллирует к добрым чувствам, человечности, долгу, солидарности, и это выгодно отличает его творчество на фоне литературы, которая деградацию личности в капиталистическом обществе эпохи кризиса и упадка приписывает извечным свойствам человеческой натуры. Приверженность «арохе» сказалась и на стиле маорийского прозаика. В отличие от суховато-аналитической манеры самоанца Вендта стиль Ихимаэры эмоционален, окрашен мягким юмором, щемящей ностальгией по «золотому веку», что не мешает писателю в жанровых сценках улавливать живые приметы современности.

В рассказах Патриции Грейс и Ихимаэры есть сходные черты: деревня и город располагаются на разных полюсах тепла и холода, старики значительны и достойны уважения как старшие в роду, и воспоминания о сельском босоногом детстве излучают свети тепло. Грейс нередко весьма вольно обращается с английским языком, стремясь передать своеобразие хода мысли и речи своих персонажей маори, и такие эксперименты не всегда удачны. Но интерес к проблеме выражения душевного состояния способствовал появлению психологических этюдов, насыщенных социальным содержанием.

Один из них соответственно назван «Манера речи» (в русском переводе — «Мысли и слова»), Портниха миссис Фрейзер, которая шьет платья сестрам-маорийкам, упоминает мимоходом, что ее муж нанял на работу «маори», и это безличное определение вызывает гневную реакцию Роуз, студентки университета. Но и старшая сестра, безответная Гера, привыкшая молча сносить обиды, не умея выразить в словах свои мысли и чувства, обещает себе, что в будущем Роуз не придется «сражаться в одиночестве». Здесь поиск необходимых слов отражает глубинные процессы в сознании маори, утверждение национального достоинства.

Рассказ П. Грейс «Парад» — также о духовном становлении личности. Молодую, красивую Матеваи, участницу карнавального шествия маори, оскорбляет снисходительно-покровительственное отношение столпов местного общества. Она понимает, что для многих пакеха ее соплеменники, которые исполняют старинные танцы и песни, потрясая копьями, притопывая, делая, согласно ритуалу, «страшные глаза», кажутся клоунами из бродячего цирка, или дрессированными животными, или музейными экспонатами. «Они думают, что мы способны только на это… Для них мы — посмешище. Развлечение. В другое время мы для них просто не существуем. И только раз в году они берут нас и выставляют напоказ. Как обломки древности».

Но старый согбенный Хохепа, выслушав жалобу девушки, говорит, что это ее долг — «показать другим, кто мы такие». И, поразмыслив над его словами, она вновь входит в праздничный круг и уже не заботится о реакции зрителей — она танцует и поет, вознося свой голос к солнцу, «в котором вся сила земли». Вечером, возвращаясь на грузовике домой, она вдыхает живительный воздух родины-земли и моря, прошлого, настоящего и будущего — и в приливе новых сил запевает песню мужественных предков-мореплавателей, которая призывает не сдаваться, грести и грести, плыть на своих каноэ дальше и дальше — вперед, к новым берегам.

Этим образом движения вперед, отваги и упорства уместно завершить вступление к сборнику произведений молодых литератур, родившихся в странах Южных морей.

А. Петриковская

Австралия

Колин Джонсон

Падение дикого кота

Часть первая

ОСВОБОЖДЕНИЕ

I

Сегодня конец. Ворота распахнутся, и меня выпустят отсюда, как говорится, на все четыре стороны. Еще один долг я отдал обществу, у которого никогда ничего не просил. Восемнадцать месяцев я мечтал об их хваленом рае. Восемнадцать паскудных месяцев скучной и однообразной жизни. С одними и теми же людьми, одними и теми же разговорами, одними и теми же гнусными шутками. Набившими оскомину историями о былых и будущих подвигах. Героическими воспоминаниями. Радужными надеждами.

Сейчас около одиннадцати, и мы идем в душ смыть с себя тюремную грязь перед тем, как вкусить сладкий воздух свободы. Надзиратель следит, как мы заходим в душевые кабины. Они отделены друг от друга невысокими, по пояс, перегородками, чтобы заключенные не нарушали правила. Никаких разговоров. Никакого секса. Однако сегодня он не против разговоров, даже делает вид, что глядит в другую сторону. Но кому придет в голову лезть на рожон в последний день? Только, может быть, мне.

Тюрьма стала моим убежищем. Она приняла меня, как я принял безысходность и бесполезность моего существования. У других еще осталась надежда. Они даже дают себе слово исправиться, хотя это им не удастся. Всего несколько недель или дней они проведут на воле, а потом — снова на годы в тюрьму, милую сердцу тюрьму. Пусть надеждой тешатся праведники. А меня не проведешь. Мне все равно. Я научился жить, не поддаваясь эмоциям. Как во сне. Теперь я актер и зритель в одном лице. Раздвоение личности. Могу выйти из своей оболочки и поглядеть на себя со стороны.

Вот и сейчас я будто стою в сторонке и наблюдаю, как некто намыливает свое длинное, тощее тело и при этом глупо ухмыляется. На удивление горячая вода нежными струйками сбегает по коже. В памяти возникают руки ма. В шепоте воды я слышу ее голос: «Ничего, ничего. Все будет хорошо». Лживое утешение. Разве когда-нибудь было хорошо?

Пусть вода станет руками девушки. Нежными, как в старых романах.

Пусть будет долгой твоя любовь,

Пусть сбудутся все мечты…

Любовь матери, любовь девушки… детские сказки. Мне бы бабу в постель и все прочее, как в тех книжонках, что мы тут тайком читаем. Вот и все мечты. Такова жизнь.

Я прислушиваюсь к тому, о чем на тюремном жаргоне откровенничают рядом со мной… Одни врут друг другу, какими великими делами отметят свое освобождение. У других на лицах растерянность, втайне они боятся новой встречи с миром. Ну а я не боюсь, я просто знаю, что там мне будет хуже. Сначала найду какую-нибудь дешевую комнатенку и буду сидеть в ней, сколько выдержу, а потом опять банда из молочного бара[6]. И — зеленая улица в тюрьму.

Я помню, как попал сюда в первый раз. Тогда мне было шестнадцать. Затравленный, перепуганный, стоял я в коридоре и мечтал умереть. Все здесь казалось мне огромным. Четыре яруса камер до самого потолка и серый дневной свет, приникавший сквозь грязный люк на потолке. В центре площадка, где заключенные строятся перед выходом на обед, на работу или возвращением в камеры. Камеры квадратные, тесные, с белеными стенами и гладко отполированным полом, к нему привинчены кровать, стул, стол, в углу стоит параша. Злобный взгляд голой электрической лампочки. Уродливо и пустынно, как в аду. И сейчас уродливо, но я привык и перестал это замечать.

И тут строго определенные ступеньки социальной лестницы. Тюремщики — это те же презираемые хозяева, следом за ними идут самые отчаянные заключенные, ниже всех провокаторы, они отверженные. Остальные составляют массу, они не внизу и не наверху, они просто есть. Здесь разобраться куда легче, чем на воле, и очень скоро я хорошо знал, кому доверять, с кем сблизиться, а кого надо избегать. И решил самоутвердиться.

Наш надзиратель раньше служил в армии, а когда демобилизовался, то устроился работать в тюрьму. Настоящий скот. У него аккуратные усики, начищенные ботинки, и он никогда не упускает случая покрасоваться своими медалями. На его попечении подростковый отсек, орава хулиганистых мальчишек, ведущих себя так, как должны, по их мнению, вести себя настоящие преступники. Как гангстеры из американских фильмов. Надо быть сверхголоворезом, чтобы отвоевать себе здесь место.

В тот день была моя очередь разносить в ведре чай и разливать его по выставленным в коридор кружкам. Я поднял ведро, потом опять поставил его на пол и скрестил на груди руки.

— Эй, ты! Тащи ведро, — зычно, как на параде, гаркнул надзиратель. — Живо!

Не сводя с него глаз, я ответил ему, подражая голливудскому преступнику:

— Как ты смеешь мне приказывать, ты, гадина? Сам тащи!

Потом я рванул с пола ведро и плеснул чаем прямо ему в морду. Грозный надзиратель, сразу превратившись в обыкновенного мокрого человечка, вытащил свисток и изверг из него шквал истерических звуков. Подоспела подмога, и все кончилось тем, что сопротивлявшегося нарушителя водворили в камеру…

Тюремный судья и старший надзиратель, восседая за столом, разбирали дело.

— Вы обвиняетесь в неподчинении приказам и оскорблении офицера. Что вы на это скажете?

— Не знаю.

— Вы признаете себя виновным или не признаете?

— Не знаю.

— Хватит ухмыляться, отвечай.

Ухмылка исчезает. Удали тоже как не бывало.

— Признаю.

Вы приговариваетесь к четырнадцати дням заключения в одиночной камере. Семь дней на хлебе и воде.

Я иду между двумя конвойными. Мы подходим к двери главного отсека. Пока конвойный колдует над замком, я прохожу дальше. Он задерживается, чтоб закрыть дверь, а второй конвойный идет за мной. Через железные ворота мы выходим на полосу шириной в три шага между оградой и стеной здания. Ящик в ящике. Плоская бетонная крыша, на положенном расстоянии друг от друга квадратные окна, поделенные решетками на еще меньшие квадраты.

Мы входим в здание и останавливаемся в начале длинного коридора, справа и слева от нас двери на прочных запорах. Скрежещет ключ. Дверь открывается, за ней я вижу другую. Двойные двери — и ты совсем один.

— Ты, раздевайся!

Ледяной воздух иглами вонзается в кожу, и, пока надзиратель ощупывает одежду, а потом наконец бросает ее в камеру, я стою, покрывшись гусиной кожей, и дрожу.

— Давай неси. Сюда.

Он внимательно следит за тем, как я выношу из пустой камеры одеяло и матрас.

— Клади между дверьми.

Я выполняю приказ и вхожу в камеру. Лязгает одна дверь, потом с глухим стуком закрывается другая. Я остаюсь один.

Одеваюсь и сажусь прямо на голый пол. Камера неплохо освещается через высокое окошко, так что можно почитать Библию. Только она одна тут и есть, не считая параши.

Дни и ночи сменяют друг друга, как звенья цепочки. Утром и вечером мне приносят четвертушку хлеба и кружку воды. Изо дня в день я вижу только двух людей — дежурного надзирателя и заключенного, который выносит парашу. Днем холодно, и обычно я, скрючившись в углу, читаю.

Ночью лучше. Когда приносят хлеб и воду, я забираю в камеру матрас. Для него едва хватает места между окном и дверью. Вскоре я согреваюсь и засыпаю.

Чередуя тепло и холод, идут дни. Я кончил читать Библию, и делать стало совсем нечего. Часами я лежу, размышляя и разглядывая белый высокий потолок и деревянный холодный пол. Прямо под потолком зарешеченное окно. Надежно запертую дверь.

Воспоминания и кошмары одолевают меня, и я едва сознаю, где я и что со мной. Трепещущая тень превращается в страшило с черными крыльями и испуганными глазами дикой кошки… Падаю, падаю. Все дальше стремительно крутящееся небо, и уже совсем близко твердая земля.

— Ма!..

Я слышу, как она поворачивается в постели, но мой голос придушен ужасом, и она не просыпается. Тогда я набираюсь храбрости, вскакиваю и, спасаясь от нечистой силы, бегу в ее комнату.

— Почему ты не спишь? — спрашивает ма.

— В кухне кто-то страшный. С крыльями и когтями.

— Глупости, — говорит ма. — Тебя испугал огонь в печке. Это тень, сынок.

— Он хотел меня утащить, — хнычу я. — Можно мне с тобой?

Она вздыхает.

— Тогда лежи тихо.

Она сонно гладит мои волосы, и я успокаиваюсь. Здесь меня не мучают кошмары.

Ма уже возится на кухне, когда я, проснувшись, выглядываю из беспорядочной кучи простыней на большой двуспальной кровати. Сквозь дыры в мешках, которыми закрыты незастекленные окна, пробиваются два длинных луча солнца. В углу огромный, далеко не новый шкаф, на полу керосиновая лампа, на стене зеркало, оно висит между портретами двух людей, указывающих пальцами на свои нарисованные сердца. Я не знаю, кто эти люди, но ма называет их святыми, и я думаю, что они приносят счастье.

Ма всегда говорит, что мы счастливые, потому что можем здесь жить и потому что получаем ее вдовью пенсию. Ей пришлось выдержать целое сражение, пока она убедила власти, что была официально замужем за белым и дальше хочет жить, как белые. Ма очень плакала, когда Департамент опеки несовершеннолетних забрал у нее старших детей. Она нас любила. Потом умер самый маленький, и остался один я.

Она ни с кем не встречалась до мистера Уилли. Правда, он был очень старый, но зато белый и неплохо зарабатывал рубкой леса. Он не жил с нами, только заходил иногда и, бывало, оставался на ночь. Это он нашел для нас дом и привез мебель. Моя гордая и добродетельная ма не была дурой. Стоило ей опять выйти замуж, и она потеряла бы свою пенсию.

— Вставай, — будит она меня. — Завтрак давно готов.

Я бреду туда, где вечером положил свою одежду, и натягиваю ее на себя.

— Не забудь умыться, — кричит мне ма.

Я подхожу к умывальнику, мочу руки и провожу ими по лицу и волосам.

Ма ставит на стол тарелку дымящегося мяса.

— Это что?

— Хвост кенгуру.

— Ты взяла его у старичка аборигена?

— Хватит болтать. Ешь, — говорит она. — У тебя и так кожа да кости. Еще скажут, что я морю тебя голодом, и опять напустят на нас чиновников. Ты знаешь, чем это кончается.

Угроза срабатывает мгновенно, и я быстро ем.

— А я вчера видел старого охотника. Ха, он такой смешной.

— Ты помнишь, что я тебе говорила? Никогда не смей к нему подходить.

Меня совершенно не интересует этот черный, но всякий раз, как я вспоминаю о нем, мне попадает.

Я поднимаюсь из-за стола, и тут ма замечает, в каком виде моя одежда.

— Никак ты опять лазил по канавам? Надеюсь, не с этими грязнулями, нунгарами[7]?

Я отрицательно качаю головой и усмехаюсь.

— Ничего смешного, — говорит ма. — Если нас увидят вместе с ними, то живо отсюда вышвырнут.

— А белые ребята с ними играют.

Ма начинает убирать со стола тарелки.

— Они — другое дело. Они были и будут по белую сторону забора. А тебе еще нужно доказать свое право тут жить, не забывай об этом.

Ма всегда сердилась на меня из-за нунгаров, хотя, вероятно, кое-кто из них доводились нам близкими родственниками. Среди них были и смуглые, как моя ма, и почти такие же белые, как я, однако у многих кожа была довольно темная. Они ненастоящие аборигены, хотя время от времени их чистокровные родственники заходили к ним в лагерь, жили там пару дней и пили вместе с ними. Но, то появляясь, то исчезая, они никогда не оставались надолго. Только старый охотник за зайцами жил поблизости, но тоже не с ними, а сам по себе.

Здешние нунгары объявлялись иногда и в соседних районах. Они нанимались там на сезонную работу: собирали яблоки, копали картошку, убирали хлеб или стригли овец, — но всегда кто-нибудь из них оставался в лагере, и, когда те возвращались, они все вместе проживали заработанные деньги.

Детям нунгаров полагалось ходить в школу, и чиновники вечно их выслеживали. Многих рассовывали по миссиям и приютам, но всегда находилось немало тех, кому удавалось каким-то образом увильнуть. Они постоянно менялись, но для игр их вполне хватало.

Я приношу немного дров для печки.

— У нас в школе крикетный матч, — говорю я. — Можно мне пойти?

— Хорошо. Только не опаздывай к обеду.

Я пулей вылетаю из дома и мчусь за железную дорогу к сложенным в штабеля бревнам. Еще издали я слышу звонкие крики и смех нунгаров. Они играют в «иди-за-мной» на бревнах, качаются, балансируют и спрыгивают на землю.

— Привет!

— Привет. Сколько можно тебя ждать? Мы думали, ты в школе.

— Не. У нас еще каникулы. Ма все трепалась.

— Небось заставляла драить ваш пижонский дом.

— А моя ма говорит, что дом — это только гробить себя! — встревает еще один. — Вот как она говорит.

Мальчик этот старше и чернее меня, и я его немного побаиваюсь.

— Да, глупо, — соглашаюсь я. — Но ма он нравится, поэтому мы в нем живем.

— Моя ма говорит, что она стала много о себе воображать, как вышла замуж за белого, а сейчас подцепила еще одного белого. Но вообще-то раньше она была ничуть не лучше других.

— Она училась в школе и закончила ее, — пытаюсь я защитить ма.

— Ну и что, — парирует он. — Моя ма ходила в ту же миссию, только ее ни в какой дом не запрешь, она не попугай в клетке.

— А я не против дома, — вступает в разговор еще один мальчик, — но в школу ни за что не пойду. Что в ней хорошего?

— Ма говорит, что если не ходить в школу, то не продвинешься.

— Куда не продвинешься? — спрашивает первый мальчик.

— Почем я знаю, — говорю я, — наверно, не получишь работы.

Они смотрят на меня темными, полными сомнения глазами.

— Ладно, пошли, — говорю я. — Что делать будем?

— Может, постреляем птиц или кроликов. Рогатки есть.

Предложение заманчивое, но охота может затянуться до темноты, и тогда не избежать расспросов ма.

— Может, пойдем ловить рачков? Там под берегом я спрятал корзинку. Попадаются большие…

Никому не хочется.

— Пойдемте к силосным ямам, — предлагает кто-то. — Покатаемся.

Тоже заманчиво, но если меня увидят с ними, то для нас с ма все будет кончено. И я вру:

— Хорошо бы. Но недавно там поймали каких-то ребят, и их отправили в тюрьму.

— Ага, — поддерживает меня высокий мальчик, который, кажется, боится неприятностей не меньше моего. — Пойдемте в заросли, там нас никто не увидит.

И мы несемся через пути туда, где начинаются заросли. У всех карманы полны камешков, и мы гоняемся за птицами, безуспешно пытаясь в них попасть.

— А мой старый дядя, — говорит высокий мальчик, — всегда попадает. Он сам сделал копье и показывал мне, как аборигены раньше охотились на кенгуру.

— А я один раз видел, как настоящий абориген бросал бумеранг, — говорит другой. — У него было много шрамов на груди и на руках[8].

— От чего?

— Он сказал, что так делали всем мальчикам, чтобы они были сильными.

— Больно, наверно?!

— Они тренировались. У них была такая игра: кто дольше продержит горящий уголек в руке, на плече или на ноге, и постепенно они привыкали не чувствовать боли.

Какой-то мальчишка дает мне рогатку, и я целюсь из нее. Неожиданно выскакивает кролик. Все кричат, бегут к нему. Я вкладываю в рогатку камешек и стреляю, даже не мечтая попасть, но кролик неожиданно падает замертво. Высокий мальчик поднимает его и бьет головой о дерево. Остальные трясут мне руку, хлопают по спине, а он протягивает мне мертвого кролика.

— Твой кролик, — говорит он. — Ты в него попал.

— Нет. Я не хочу. У нас дома их много.

Я второй раз вижу, как приканчивают кролика. А в первый раз это было, когда мы с ма и одной местной старухой пошли положить цветы на могилу брата. Он умер совсем маленьким, и я не вспоминал о нем до того дня. Я стоял у прямоугольной, местами размытой дождем груды гравия и песка, и тут из кустов выскочил кролик. Старуха подняла с земли палку, ударила его. Я смотрел на мертвое тельце, лежавшее около банки с увядшими цветами, в которой раньше был джем, а потом, спрятав лицо в платье ма, отчаянно разрыдался. В тот вечер на ужин было жаркое из кролика.

Домой я пришел поздно. Ма спросила, где я был, и я сказал, что с ребятами из школы, но она поняла, что я говорю неправду.

— Сынок, ты ведь хочешь, чтобы мы жили вместе? — спросила она.

Не отрывая глаз от пола, я кивнул.

— Они заберут тебя, как других, — сказала она.

— Нет!!!

Вопль вырывается из моей груди и тонет в привычной пустоте камеры. Я слышу милосердный скрежет ключа в замке. Дверь отворяется. Четырнадцать дней позади.

Когда под охраной конвойного я прихожу обратно в подростковый отсек, на меня смотрят там как на героя. Даже в надзирателе появляется что-то человеческое, и он угощает меня сигаретой. Я уже не тот, немного холоднее, немного старше, я постиг тюрьму, постиг ее климат, я свой в этом гнетущем сером облаке. Тюрьма поглотила меня, когда я в первый раз вошел в нее, а теперь она стала частью меня. Я словно сосуд с серым облаком внутри.

После одиночки тюрьма приняла меня так, как воля не принимала никогда. Я принадлежал тюрьме.

II

Я беру полотенце, но, сколько ни три им, запах здешнего мыла все равно остается. Мы к нему привыкли и не чувствуем его вони, как от блевотины.

Вслед за другими скоро — экс-арестантами я иду в комнату, которая ничем не отличается от камеры. Здесь нас ждет наша одежда. Здесь нас посвящают в тюремную жизнь, и мы в первый раз надеваем серую униформу. Здесь мы прощаемся с волей и здесь же здороваемся с ней. Это камера хранения нашего отчаяния и нашей надежды.

Сложенная стопкой в самом углу одежда будто предчувствует насмешки в свой адрес. Ее шили за счет тюрьмы, по моде ушедших лет и из лучшей, имеющейся здесь ткани. Из синей саржи, которой, как и тем, для кого она предназначена, свойственно притягивать к себе всю грязь с улицы.

Я выбираю костюм более или менее моего размера и надеваю его. В зеркале отражается некто, кого я должен принять за себя, если забыть о прошлом. Я критически осматриваю высокую, стройную фигуру, не красивое, но и не уродливое лицо, бледную из-за недостатка солнца, оливкового оттенка кожу. Костюм сшит не так плохо, как я ожидал, и сидит вроде бы ничего. Значит, либо собрат постарался, либо я за восемнадцать месяцев стал неразборчив в тряпках. Ничего, сойдет на первое время, потом найду что-нибудь получше. Кое-кто из моих знакомых знает толк в тряпках. Они называют себя «поклонниками современной моды», и я, конечно же, смогу призанять у них хотя бы рубашку и джинсы.

Я стараюсь поаккуратнее пригладить волосы. Начальник тюрьмы приказывал всех нас стричь под ежик. Наверное, он где-то вычитал, что юные хулиганы носят только длинные волосы, и решил таким образом внести свой вклад в борьбу с детской преступностью. А может, он не забыл историю о Самсоне.

Я одет и совсем готов к выходу, но нам приходится ждать, пока надзиратель соблаговолит открыть дверь. Я думаю о будущем, прикидываю, стоит ли возвращаться к банде. Сейчас я могу выбирать. Забавно все-таки — родиться в этом мире на самом дне и пройти такой путь. Теперь я свой человек в лучших притонах шпаны и сплю, если хочу, с белыми девицами… тоже удовольствие…

Кланкити-кланкити-бэнг. Кланкити-кланкити-бэнг… Подростки с пустыми лицами извиваются и шаркают под преступный бит, отдавая ему душу.

Черная, черная кошка, куда ты идешь?

Черная кошка, черная кошка, зачем ты идешь?

Ты здесь всю ночь,

Ты иди лучше прочь,

Туда ты идешь, откуда тебя не вернешь.

Заключительная барабанная дробь, и оркестр уходит на отдых. Зажигается свет и освещает лицо юноши. Фальшивое наглое лицо и унылый, мне-не-куда-идти взгляд.

В этом набитом людьми зале он исходит потом, он почти задушен горячими испарениями стремительно двигающихся тел и обильно политых маслом волос. Толпа бесцельно кружит по залу. Один-двое останавливаются, заговаривают с ним. Он коротко отвечает.

Оркестр начинает снова. Четверо юношей в туго обтягивающих брюках импровизируют на мерцающих электрогитарах, выдавая настоящий ритм бита. Аккорд на басовой гитаре, потом переборы на других, и они уходят.

Осторожно, чтобы не прожечь горячим пеплом новый костюм, он закуривает сигарету. Дым спиралью плывет вверх и тонет в чаду под потолком. Свет наполовину гаснет, и перед ним появляется девушка. Темные провалы глаз на бледном лице, пепельные короткие волосы. Ярко накрашенные губы кривятся.

— Ну и скучища здесь!

Он окидывает взглядом ее блузку. Грудь маленькая. Совсем плоская.

— А где нет?

Она садится рядом с ним, и они наблюдают за танцующими.

— Жарко как в пекле, а эти кошки все пляшут.

— Сумасшедшие! Я один раз видел, как черная кошка кружилась, кружилась и свалилась замертво. Она сошла с ума.

— Сошла с ума.

В ее поведении чувствуется беспокойство. Он видит капли пота у нее на лбу.

— Хочешь выйти на улицу?

— Мой парень куда-то отвалил. Думаю, и мне можно.

Они обходят танцующих. Направляются к берегу реки.

Она держится за его руку, когда они идут по траве. Звезды заполнили темное небо, в ветках шумит прохладный ветер. Они садятся, и он чувствует, как прижалось к нему ее тело.

Ему сейчас совсем не до этого, да и стоит ли? Секс иногда бывает скучным. Все же он трогает ее груди, и она не против. Здесь слишком хорошо для всего, кроме разговоров.

— Вчера удалось раздобыть немного денег, и я купил новые носки.

— Шикарные. Я еще там заметила. Наверно, дорогие?

— Дорогие. Но я христианин, и бог иногда помогает мне наличными. Выплачивает свой долг.

— Какой долг? — спрашивает она.

— Когда я был маленьким, церковь до смерти мне надоела. Теперь она, кажется, поняла.

— Эй, уж не грабанул ли ты церковь?

Он кивает головой.

— Пожертвования. Пустячная работа.

И он рассказывает ей, как пришел вчера вечером в церковь. Там еще оставались несколько человек, но они его не заметили. Он проскользнул в маленькую дверцу, выходящую на лестницу. Однако путь на хоры был перекрыт решеткой, поэтому пришлось сидеть и ждать, когда церковь закроют. Потом он спустился вниз, и вот тогда стало страшновато. В ризнице еле-еле светила одна-единственная лампа, а вокруг двигались тени. К счастью, он прихватил с собой фонарик.

— Я чуть было не свалил святого Антония, извинился и попросил у него помощи. Он-то и мигнул мне, где найти ящик, а тот, оказывается, совсем рядом. Открыть его было пара пустяков. Правда, один раз ломик соскочил и наделал-таки шуму, но никто не услышал… кроме бога, а ему наплевать. Все получилось, как всегда, удачно. Там было несколько бумажек и мелочи на целый карман.

— А как ты выбрался, ведь ее заперли?

— Запросто. Там есть одна дверь, она запирается изнутри. Я знал о ней с самого начала. На улице было совсем темно, и меня никто не видел.

— Все равно рискованно, — сказала она. — Наверно, тебе очень были нужны деньги, если ты не побоялся бога.

Нет больше бога, нет его.

Нет больше бога, нет. Да!

Его пальцы расстегивают блузку и забираются ей в лифчик. Она хихикает. Потом делает рукой движение…

Не стоит того. Заполучил на все готовую птичку, и хоть бы что. Нет, не сегодня.

Какое-то время они, лежа на земле, целуются, потом он садится и говорит:

— Послушай. Знаешь что? Я хочу уехать на восток и стать кем-нибудь. Здесь я конченый человек. Больше ни на что не гожусь. Если наняться собирать фрукты или поработать на ферме, можно поднакопить денег на дорогу.

— Так что же ты? Я бы уехала, но мать забирает у меня почти все деньги.

Наступает молчание. Чтобы хоть что-то делать, он играет бретелькой ее лифчика. Она хихикает. Он видит, как отражаются городские огни в водной ряби. От реки пахнет кровью. Выпуклости и впадины. Он с отвращением убирает руки.

— Пойдем выпьем кофе.

— А мой парень?

— Ладно, не думай о нем. Он сам найдет дорогу домой.

— Тогда пошли. Я умираю от жажды. Он мне никогда ничего не покупает.

— Хорошо, хорошо.

Они приводят в порядок одежду.

В баре полумрак. Они занимают угловой столик и берут кофе. Он зевает, она тоже. Потом они идут обратно в зал, где он сдает ее с рук на руки ее парню. Танцы почти кончились, и он уходит.

Черная кошка, черная кошка, куда ты идешь?..

Я бы должен чувствовать себя счастливым, что выхожу отсюда, а я не чувствую. Сейчас это не имеет смысла. Что мне там надо? Один бог знает. Тут я обрел душевное спокойствие, но оно исчезнет вместе с тюремной робой.

Я оглядываю холодные серые стены. Солнце бессильно перед этим холодом, вызывающим в памяти кошмары, от которых ночью стыла в жилах кровь и даже днем не было спасения.

Стены тут высокие и толстые, из грубого песчаника, с потрескавшейся в щелях штукатуркой. Они царят надо всем в округе, а на самом верху на выгодных позициях разместились сторожевые будки из стекла и железа. Я поднимаю голову и вижу разглядывающего нас сверху охранника со смертоносным жезлом наготове. Серый — цвет стен, желтый — будок, синий — форма охранников, все вечное и неизменное.

Те, кто на воле, пусть думают, что надзиратели обыкновенные люди, как все прочие, выполняющие определенную работу для общества, но для нас они свора состоящих на жалованье рабов, склонных к жестокости. Во всяком случае, кто дает им работу? Без нас, заключенных, им бы нечего было делать.

Мы идем в контору получить заработанные здесь жалкие гроши. Я выпячиваю грудь и шагаю, нет, вышагиваю, показывая всем, что я сам по себе. Вчера мне пришлось слушать их глупые шутки: «Увидимся через неделю!» — и прочие в том же духе. Вовсе не смешно, потому что это легко может оказаться правдой.

Мы стоим перед серым зданием — построенные в шеренгу клоуны, которые не могут сдержать улыбок, выдающих одну растерянность. Что мы должны чувствовать? Счастье? Горе? Или что-то посередке? Мы принадлежим к тем, кто живет по принципу плевать-мне-на-все. Или притворяемся такими, если не можем быть ими на самом деле.

Джефф — он стоит передо мной — оборачивается и тихо, не шевеля губами, говорит:

— Я знаю одну бабенку с вот такими сиськами. Эх, парень, видел бы ты, как она поворачивается!

Давно, когда мы были совсем детьми, Джефф и я мыкали горе в одном приюте, а потом оказались вместе в тюрьме. Мы не были друзьями, просто приятелями, в болтовне убивавшими свободное время. Бог и вечность, жизнь и смерть и все такое. Думали мы по-разному, однако я ценил возможность освежить в памяти интеллектуальное чтиво. К тому же это не было пустой тратой времени, потому что он знал тьму всякой всячины; верующий католик, один из тех, кто, попав в тюрьму, еще сильнее тянется к религии, он и меня пытался вернуть на стезю Единой и Истинной Веры. Как-то раз даже уговорил меня пойти с ним к обедне, но она только острее напомнила мне о тягостной сиротской доле.

В памяти встает наша школьная церковь с устремленной в небо башней, кремовыми стенами, витражами и мальчишки, заполняющие ее перед службой. Внутри все коричневое: тщательно натертые полы, балки, скамьи, кафедра, загородка у алтаря и на потолке фреска с изображением распятого Христа. На кафедре начальник приюта, у него напряженное старое лицо и губы дрожат. Он говорит:

— Разве можно утаить что-нибудь от вездесущего бога? Он видит душу каждого из нас. Самое ее дно. Ему известна любая ваша ложь и любая хитрость. Я говорю вам, бога нельзя обмануть. Нет! И те мальчики, которые в прошлую субботу украли из сада апельсины, тоже не обманут его. Да, вас узнали. Вы не встали и не признались — но бог все видит. Он покарает вас и отправит ваши души в вечный огонь ада. Мальчики, мальчики, загляните в свои души. Исторгните из себя всю мерзость и отрекитесь от дьявола. Испытайте свою совесть, пусть снизойдет на вас искреннее раскаяние и никогда более не допустит вас до греха…

В тюрьме Джефф ходил к обедне не реже, чем тогда, в школе, и молился о спасении. Он не притворялся. Но как переменился он теперь, когда все позади!

— Будет в чем покаяться, — говорит он. — Найти бы только эту горячую бабенку.

Он ухмыляется, но на лице у него смущение.

Пора двигаться. Надзиратель приказывает нам идти в здание администрации, которое тут что-то вроде мозга, невидимого центра, откуда по телефонным проводам поступают приказы. Мы приходим сюда только в день освобождения. Работающие здесь заключенные похожи, скорее, на клерков. В своей хорошо сшитой, хотя и тюремной, робе, они — прямая противоположность нам, вечно грязным и замызганным. Они холят себя, как прихлебатели в белых воротничках, которые только и ждут, чтобы взгляд хозяина задержался на них. А тут они тем более стараются, иначе очень просто потерять легкую работу.

Мне плевать, как я одет, пока я в тюрьме. Лишь один раз мне было не все равно, когда пришла партия бывших армейских штанов. Да, вот были классные штаны. Нам дали их вместе с непомерно большими пиджаками. Мы сразу сделались шикарными и называли друг друга не иначе как «старик» или «отец». Настоящие преступники, как в кино. В тот день, когда начальство обратило на нас внимание, мы уже начисто забыли о прежних порядках и почти стали тем, чем были на самом деле. Но шутка кончилась. Надеть старые робы!

Начальство выносит из конторы тощие конверты с деньгами. Немного дали нам заработать, да мы и не очень старались, главное — лишь бы заполнить томительно долгие дни и недели.

Начальство стареет, и с ним вместе стареет его коричневый костюм. Он похож на живой символ тюрьмы, и такой же угрюмый. Он один из нас, хотя и считает себя свободным. Может быть, когда-то этот человек думал, что сможет нас изменить, вывести на стезю добродетели, но я знаю, что сейчас он такой же конченый, как мы. Даже, наверное, хуже. Он потерял больше.

Он вручает нам деньги и произносит нудную не-делайте-этого-больше речь, которая на самом деле означает: «До завтра, приятель». Он вымучивает из себя нечто погребальное, что оскорбляет нас, оскорбляет его, оскорбляет весь этот мир.

Но вот он закончил, и мы свободны. Выходим все вместе, но оглядываюсь только один я. Мне хочется колотить в запертые ворота и проситься обратно… Я отворачиваюсь. До свидания, тюрьма… или все-таки прощай?

Часть вторая

НА ВОЛЕ

III

Наконец-то я на воле, куда теперь? Нужно уходить, пока не посадили за умышленное промедление. Счастливчики остальные. Разбежались кто куда или к кому. Интересно, каково тем, кто из тюрьмы идет к жене и детям? Напускают на себя веселость? «Привет, вот и я. Как вы тут поживаете?» А в ответ — молчание. Жена онемела. О тюрьме спрашивать нельзя. Слезы давно высохли, если они вообще были. Возможно, у нее уже и дружок появился, и теперь им нечего сказать друг другу, кроме здравствуй и прощай. Остается только пойти куда-нибудь и напиться. Завидная участь.

Я все еще стою у ворот тюрьмы и смотрю сверху на порт. Сейчас лето, и солнце в небе похоже на раскаленный добела кусок металла. Его лучи отражаются в морской ряби, и мне становится весело. Волны сегодня что надо.

Люди, одетые по-летнему легко, словно движущиеся узоры на фоне однообразных каменных зданий. Я медленно бреду в переполненное проблемами будущее и уже начинаю скучать по бездумной легкости только что пришедшего к концу существования. Я знаю, все дело в том, что я боюсь жизни, кишка у меня тонка стать настоящим преступником.

Море совсем близко, и я иду к нему, по дороге вспоминая тюремные ночи, когда его поющая чернота казалась далекой и недосягаемой. Моя камера была в верхнем ярусе, и зимой до нее иногда долетал вой морского ветра. Тогда я вставал ногами на койку, прижимался лицом к решетке и до тех пор вдыхал соленый запах моря, пока сам не становился частью его разбивающихся с грохотом волн и безмолвных глубин. Я очищался разумом, очищался телом, и постепенно мною овладевал восторг… Ясными ночами я видел в море отсвет путешественницы луны и чувствовал себя одиноким, печальным, но и довольным.

— Эй, ты! Отойди от окна! — грубый, хриплый голос охранника отшвыривает меня в глубь камеры. Тюремные правила запрещали нам, уносясь к звездам, забывать о наказании. Возле окна заключенный может замыслить побег… хотя моя камера на высоте сорока футов и земля внизу залита светом.

Я спускаюсь с холма, и со всех сторон, как проститутки, меня начинают домогаться щеголяющие товарами магазины. Захожу в один и застываю на месте, по-идиотски уставившись на яркие полки. Выстроившиеся рядами банки, кувшины, коробки с роскошной едой заполняют рот слюной, но на страже жадности стоит привычка. Я рос в нищете, и она вымуштровала мой аппетит: чем бы я ни заполнил желудок — все хорошо.

— Что вам угодно?

Старуха за прилавком могла бы послужить образцом респектабельной прихожанки. Я чувствую ее благочестивый ужас, когда она безошибочно определяет, где шили мой костюм. Делаю вид, что ничего не замечаю, но искоса все же наблюдаю за взволнованными движениями руки в синих венах. Чего она боится? Старая утка давно вышла из соблазнительного возраста, да и лавка слишком близко к тюрьме, чтобы на нее кто-нибудь покусился.

— Сигареты, пожалуйста. Любые.

Она берет пачку с полки.

— Нет, не эту. Голубую, вон там, выше.

— С вас три и три.

Она следит за каждым моим движением, пока я вынимаю кошелек, открываю его и протягиваю ей бумажку в десять шиллингов. Она бросает ее в ящик кассы, кладет на прилавок сдачу и, нервничая, следит за мной. Я же разыгрываю роль преступника: собираю по одной монетке сдачу, медленно иду к выходу, на пороге закуриваю сигарету — даю ей время побольше навообразить, прежде чем я выйду на улицу.

Гудят машины. Грузовики, громыхая и дребезжа, проносятся к пристани и обратно. Фримантл — бойкий порт, шум, движение, и все, кроме меня, куда-то спешат. Еще там один усердный служитель спросил меня, знаю ли я, что будет со мной дальше. Я сказал ему, что, хотя родился с билетом в руке и на нем, наверное, даже была означена моя станция, но — что делать! — время стерло чернила, и теперь ни один контролер ничего на нем не разберет.

Никто не обращает внимания на полукровку-преступника, а внимания-то мне как раз и не хватает. Я оставляю корабли и направляюсь к пляжу. Несколько человек плещутся в ласковом море и валяются на песке, подставив розовые тела под палящие лучи. Смешно, как они мажутся с ног до головы и жарятся на солнце, чтобы заполучить презренный цвет кожи, с которым я родился. Ребятишки строят из мокрого белого песка замок с плоской крышей, башнями в форме ведра и заполненным водой рвом. Все они строят одно и то же: наверное, все белые мечтают жить именно так — с претензией, возвышаясь надо всеми и под надежной защитой.

Когда я был маленьким, мне ни разу не пришлось играть чистым морским песком. До девяти лет я вообще не видел моря и строил обычно из глины.

Я вижу, как сижу на корточках где-нибудь в углу, маленький, худой, коричневый, в залатанных штанах цвета хаки и такой же рубашке, погруженный в воссоздание своего городка. Я всегда строил только это: стены домов я делал из глины, двери и крыши — из коры, и повсюду среди бесформенных комков глины воздвигал над ямками сооружения из веток. Я помнил, что там все дома были выкрашены в ослепительно белый цвет, а большой отель на углу был из красного кирпича с литым балконом и крышей из рифленого железа. Там еще были шахты, и груды шлака, и копры, а по другую сторону я, как сейчас, вижу скудную, голую землю, кое-где поросшую кустарником и поблескивающую у далекого горизонта, — это Канд, задыхающийся под блекло-голубым небом от зноя.

Когда я попадался на глаза ребятам, они обычно смеялись надо мной и разрушали мой шахтерский городок. Тогда я начал строить города, населенные множеством белых эльфов, и сам в ярости втаптывал их в землю.

Пронзительно кричит малыш, он громко жалуется испуганной мамаше на поцарапанную ножку. Она несет его к воде, смывает песок и достает из кармана пляжного халатика лейкопластырь. Малыш перестает плакать и бежит обратно. Я же ложусь на спину и вспоминаю тот день, когда я тоже порезал ногу осколком стекла и тоже заплакал. Ма собрала в углу паутину и приложила к ранке. Что-то она там знала насчет паутины. Не помню. Однако кровь остановилась, и, хотя ма уже перевязала ногу, я все еще продолжал хныкать, чтобы она подольше меня пожалела.

— Пора тебе учиться быть мужчиной, — сказала она. — Мы живем в жестоком мире, и придет время, когда тебе не к кому будет бежать с жалобами.

Я сразу затих и почувствовал, что дрожу от страха. Так было всякий раз, когда я думал, что меня у нее отберут. В тот день мистер Уилли взял меня с собой. Хороший был денек. Я лежу на спине и, прикрыв рукой глаза, вспоминаю…

Медленно приближается облако пыли, превращаясь в лошадь и телегу. Они совсем близко, и я вижу красное лицо, белые волосы и свирепые усы мистера Уилли. Ему за семьдесят, но он с легкостью юноши спрыгивает с телеги.

— Привет, мистер Уилли. Сегодня вы возьмете меня с собой?

— Да, малыш. Нынче денек что надо!

Ма наблюдает за нами с порога. Ее черные волосы заплетены в две длинные, до пояса, косы, лицо светится от удовольствия, и вся она такая красивая, что у меня дух захватывает.

— Вы его берете? — окликает она мистера Уилли. — Вы уверены, что он вам не помешает? Зайдите на минутку, я дам вам на дорогу хлеба с джемом.

— Присмотри за лошадью, — говорит он мне, — пока я скажу пару слов твоей ма.

Пара слов тянется долго. Я смотрю, как лошадь большим ртом ищет траву и как мерно жуют ее желтые зубы. Летний зной становится все сильнее. Наконец появляется мистер Уилли, он один. У него довольный вид и в руке газетный сверток с завтраком.

— Поехали, сынок. Прыгай сюда.

Я на ходу вскакиваю в телегу и, свесив ноги, усаживаюсь сзади.

Раскачиваясь в разные стороны и понукая лошадь мы наконец выезжаем, и, когда лошадь припускает рысью, я изо всех сил стараюсь удержаться и не соскользнуть с телеги. Но это не может испортить мне настроения. Я всегда чувствую себя счастливым, когда мистер Уилли берет меня с собой. Мешок с соломой, фляжка с водой и два топора в кожаных чехлах подпрыгивают в телеге вместе со мной. Мы едем по-настоящему быстро. В стуке копыт и грохоте колес мне слышится песня.

Мы въезжаем в лес и сворачиваем на совсем плохую дорогу, с обеих сторон на нас наступают деревья и кусты. Проехав примерно с милю, мистер Уилли останавливает телегу, снимает пиджак и вешает его на сук. Он распрягает лошадь, приспосабливает ей на шею мешок с соломой и берет из телеги топоры.

— Пойди поиграй, сынок. Только не далеко. Я крикну тебя обедать.

— Можно мне на гору? — спрашиваю я.

— Давай лезь, — смеется он, — только поосторожнее, она все-таки крутая.

Я чувствую себя совсем взрослым. Ведь раньше он мне никогда не разрешал лазить наверх. Я пробираюсь сквозь колючий кустарник и между огромными валунами. Гора встает передо мной во весь рост, и я взглядом измеряю расстояние снизу до вершины. Ухватившись за ветки, я, как обезьяна, повисаю в воздухе и ищу, куда поставить ноги. Для ребенка это восхождение по-настоящему трудно, и я почти задыхаюсь, когда докарабкиваюсь до вершины. Повалившись на землю, я стараюсь отдышаться, болят исцарапанные руки и ноги. Однако теплый ветер скоро высушивает на мне пот. Я поднимаюсь на ноги и смотрю далеко-далеко вниз, на долину. Огромные валуны кажутся отсюда обыкновенной галькой, а деревья — не больше кустов. Лошадь похожа на собаку, телега совсем игрушечная, а мистер Уилли, когда машет топором, напоминает какое-то насекомое. Я — король и живу в замке на самой высокой в мире горе.

Топор отражает солнечный свет, а гора эхом разносит по округе его удары. Медленно-медленно клонится дерево, потом вдруг приподнимается, будто снова хочет бороться, и в последний раз ударяется о землю. Уилли — насекомое взбирается, цепляясь, на ветки и начинает их обрубать.

С вершины горы я обвожу взглядом лежащую внизу долину. Дымный туман указывает, где расположен город, но я не люблю город и потому смотрю в другую сторону. Из кустов, что окружают гору, выскакивает кенгуру, потом появляется человек, он что-то несет в руках. Я прикрываю глаза так, чтобы мне не мешало солнце, и узнаю старого аборигена, который заходит иногда к ма и приносит ей то кроликов, то кенгуру. В руках у него, должно быть, капканы. Он никогда не заговаривает со мной. Только улыбается, здоровается и, не торопясь, идет дальше, я даже не знаю, как его зовут. Шрамов на нем не видно, но ребята-нунгары говорят, что он колдун, и такой же старый, как небо, и они видели, как он разговаривал со змеями и с кенгуру.

Я слышу крики и смотрю в другую сторону. Крошечный человечек, прикрыв рукой глаза, старается разглядеть меня на вершине горы.

Ну ладно, король должен спуститься вниз и съесть хлеба с джемом. Как бы то ни было, но он голоден.

Целый водопад камней и гравия скользит вниз вместе со мной. Позади себя я оставляю тропу разрушения и к тому же раздираю в клочья штаны.

Когда я подхожу к телеге, вода в котелке уже кипит. Мистер Уилли заваривает чай и наливает обжигающую жидкость в кружку с отбитой эмалью. Я бросаю в нее сахар и осторожно отхлебываю, запивая маленькими глотками большие куски хлеба.

— Что там видно сверху? — спрашивает мистер Уилли.

— Всю землю, — отвечаю я ему.

Мистер Уилли хмыкает и качает белой головой.

— Земля большая, сынок.

— Знаю, — говорю я. Я чувствую, что это хорошая и замечательная земля.

Солнце наполовину зашло, все деревья распилены на бревна и готовы для укладки в телегу. Я помогаю мистеру Уилли перетащить их и запрячь лошадь, потом забираюсь на самый верх, мистер Уилли садится впереди, и телега опять начинает раскачиваться из стороны в сторону.

— Хорошо провел день, сынок? — спрашивает ма.

— Угу, здорово, — говорю я. — Я залез на самую вершину горы, и угадай, кого я видел?

— Откуда мне знать? — отвечает ма.

— Помнишь смешного старика аборигена с капканами для кроликов?

— Я надеюсь, что ты к нему не подходил? И не разговаривал с ним?

— А почему бы и нет? — спрашиваю я. — Что с ним такое?

— Он немного не в себе, — отвечает она. — Я же запретила тебе с ним разговаривать.

Но я больше не могу ее разыгрывать.

— Постой, ма. Я был на вершине горы, а он внизу. Он меня даже не заметил…

— Мамочка, мамочка, посмотри на наш замок. Правда, он красивый?

Женщина поднимает от журнала усталые глаза.

— Просто замечательный.

Я сажусь, и она улыбается мне, как будто мы, двое взрослых, знаем некую тайну о детских фантазиях. Наверно, она ждет ответной улыбки, а я хмурюсь. Тут только она замечает во мне чужого и холодным, пристальным взглядом всматривается в мою темную кожу. Я тоже окидываю взглядом ее ноги, бедра, груди. Она опускает глаза, смотрит, все ли в порядке в ее костюме, и опять с неприязнью вперивается в мое угрюмое лицо. Ну и что? Пусть она меня отвергает, но первым отверг ее я.

Я иду мимо небольших групп людей, надеясь найти себе местечко поуединеннее.

IV

Оказывается, еще один человек мечтает о том же самом. В стороне, раскинувшись под солнцем, лежит золотисто-коричневая девушка. Шикарная девица. Длинноногая, стройная, с твердой маленькой грудью, натянувшей белый купальник. Тут я понимаю, что тюрьма не убила во мне желания любви.

А так как на ней огромные черные очки и непонятно, видит она меня или нет, то я закуриваю сигарету и стараюсь придумать, что бы ей такое сказать для знакомства. Море доносит до нас свою грустную мелодию, сотканную из приглушенного шума волн и пульсирующего в нем ритма. Я бросаю сигарету, втаптываю ее в песок, все еще на находя подходящих слов. Она не шевелится. Я смотрю на нее и воображаю, что передо мной принцесса, попавшая после кораблекрушения в варварскую страну, а я герой, который должен ее спасти. Вот так досентиментальничался! И всего-то из-за полуголой крошки, спящей на пляже в получасе ходьбы от тюрьмы.

Я снимаю ботинки, носки, пиджак, смехотворный галстук и дешевую рубашку и вытягиваюсь чуть поодаль. Немного погодя мне становится скучно, и я говорю:

— Эй! Привет.

Она молчит.

— Ты умерла или только изображаешь йога?

Она заворочалась.

Тут я опять говорю ей: «Привет!» — и она, приподняв голову, разглядывает меня через черные очки. Потом она опирается на локоть. Ей нужно меня рассмотреть как следует. Может, она из тех, кто находит меня интересным. Иногда такие встречаются, но и из них вряд ли какая подала бы мне воды, грохнись я при ней в обморок. Если я ей не нравлюсь, она может катиться отсюда, но почему она молчит? Ее молчание начинает действовать мне на нервы. Очень редко, но, бывает, на меня находит, и тогда я должен с кем-то поговорить, чтобы меня кто-нибудь понял. Никто, конечно, понимать не хочет. Как правило, меня обрывают сразу же после первых ничего не значащих слов и дают какой-нибудь дурацкий совет, отчего я сразу же замораживаюсь изнутри. Однако у меня еще есть надежда, что когда-нибудь найдется человек, который выслушает меня и, может быть, поймет.

Она отвечает: «Привет!» — но довольно-таки холодно.

— Сегодня прекрасный день, — для начала сойдет все, что угодно.

— Великолепный день, — отвечает она.

Похоже, она образованная, и я должен дать ей понять, что меня это не пугает.

— Великолепно, когда есть свободное время, не правда ли? — говорю я. — И никаких забот.

— Совсем никаких? — спрашивает она. — Завидую.

— Не стоит, — отвечаю. — Я один из постоянно нетрудоустроенных трудоспособных. Богатых родственников не имеется.

— Да, плохо, — говорит она, потом смотрит на ручные часики и начинает полотенцем стряхивать с себя песок.

Я вижу, что она хочет уйти.

— Извини за настойчивость, — прошу я ее. — Мне просто захотелось поболтать с кем-нибудь для разнообразия, а то все только с собой да с собой.

Она перестает орудовать полотенцем и изображает на лице полуулыбку.

— Ясно. Я тоже иногда надоедаю себе до смерти.

После ее слов во мне сразу же поднимается раздражение. Как будто эта девица может понять, что я чувствую!

— Что тебе ясно? Можно подумать, что это тебя выпустили сегодня из проклятой тюрьмы.

Если она уйдет, значит, мои слова произвели на нее впечатление. Я жду, что в ее взгляде появится ужас или удивление, но, судя по ее виду, я с тем же успехом мог бы сообщить ей о том, что только что вернулся с невинной речной прогулки.

— Теперь беги домой и расскажи, что видела настоящего живого преступника.

— Да, они наверняка испугаются, — говорит она и с трудом сдерживается, чтобы не зевнуть. — Сколько же ты отсидел?

— На этот раз восемнадцать месяцев. За взлом и кражу.

Она слушает, не меняя выражения лица.

— Звучит так, будто для тебя это привычно. Когда же опять туда?

Меня передергивает.

— Какая разница?

— Наверное, там не так уж плохо, если ты так говоришь?

— Все убиваешь время.

— А что вы там делаете? — спрашивает она. — Кроме того, что разбиваете камни и треплетесь о своих подвигах?

— Ну… едим, спим, рассказываем истории, что погрязнее, почитываем книжонки, вырезаем голых красоток из журналов. Считается, что они возбуждают.

— Ну и как?

— Возбуждают. Хотя все это ерунда.

— А ты что делал?

— Я убирал библиотеку и обычно прихватывал оттуда книжки. Настоящие: классику, психологию. Еще полурелигиозные, те, что для интеллектуальной стерилизации. Самые интересные книги они держали в своей комнате под замком, но я научился его открывать. А когда один тип достал мне маленькую керосиновую лампу, я приспособился читать под простыней, чтобы никто не видел. Читал чуть не до утра.

— И что ты понял из психологии?

— Что я депрессивный маньяк, невротик, псих, шизофреник…

Кажется, она заинтересовалась. Задел-таки я ее за живое.

— Ты учился где-нибудь? — спрашивает она.

— Несколько лет в обычной школе. Она научила меня искусству выживать там, где правит толпа. Потом меня сцапали за воровство и отправили в один дом, где я образовался в простейшей технике преступления и в том, как выжить, несмотря на суровость христианского милосердия. В лагерях у нунгаров я научился искусству не подчиняться эксплуатации и саботировать любую верьте-нам попытку преобразовать судьбу аборигена. Они же приучили меня к алкоголю и сексу в их первозданном виде. В тюрьме я усовершенствовался в пороке и преодолел последние иллюзии. Теперь я знаю, что и надежда, и отчаяние одинаково нелепы.

— Что же тогда остается?

Я пожимаю плечами.

— Думаю, что самооправдание. У меня еще хватает ума придумывать себе оправдания. Могу сказать, что меня совратила тюрьма, что у меня еще оставалась детская вера, когда я впервые попал в нее. Или могу свалить все на цвет кожи, на то, что веду свой род от проклятого Хама, и так далее.

Кажется, ее взгляд становится чуть внимательнее.

— Ты, может, через эти свои штуки не заметила, что я цветной.

— Ты не очень похож, только когда двигаешься. Белые ребята не такие гибкие. Скорее, я приняла бы тебя за мексиканца. Или европейца откуда-нибудь с юга.

— Ма у меня полуаборигенка, — объясняю я, — а отец белый. Он был старателем. И я родился на золотом прииске. Помню только, что там было хорошо. После его смерти ма уехала оттуда, поближе к хлебным местам. Думала, там нам повезет больше. Не тут-то было.

Мускулистый парень, похожий на спортсмена или спасателя, прогуливаясь, идет по берегу, и она провожает его взглядом. Сука, не слушает меня, а я-то думал, что ей интересно.

— Ну а куда ты пойдешь теперь? — вдруг спрашивает она. — То есть… я хотела сказать, ты знаешь, чем будешь заниматься до следующей отсидки?

— Конечно, — говорю я. — Пить, кормить музыкальные автоматы, спать с девочками, пока хватит денег.

— А что потом?

— И то хорошо, если меня не сцапают раньше.

— Ты хочешь сказать, что уже наметил себе работенку?

— Я никогда ничего не планирую заранее. Сижу и жду, что мне преподнесет жизнь.

— Но тебя не могут посадить, пока ты не нарушишь закон.

— Ты не поняла сути, — говорю я. — Законы составлены так, что парни вроде меня просто не могут их не нарушать, как бы они ни старались, а вот ты едва ли их нарушишь, даже если захочешь.

— То есть как? — не понимает она.

— А вот так. Мы можем завести себе друзей только в тюрьме, но, стоит нам оказаться вместе на воле, нас тут же арестовывают за связи с преступным миром.

— А почему бы тебе не устроиться на обыкновенную работу?

— Потому. Во-первых, это же нелепо… вытягивают из тебя все жилы в какой-нибудь механизированной крысиной клетке. И никакой благодарности.

— Так что же, ты никогда не пытался найти работу?

— Почему? Ясно, пытался, но кому нужен нерасторопный абориген, когда можно взять вездесущего даго[9]? Вот я и бросил это. Тюрьма — для меня единственная возможность получить приличную постель и три раза в день жратву.

— Знаешь, — говорит она, — твоя беда в том, что у тебя есть мозги, но нет мужества.

Ее слова задевают меня.

— Ты считаешь, что жить так, как живу я, мужества не надо?

— Разве только для того, чтобы попасться, а потом живи себе на деньги налогоплательщика.

— Я никогда нарочно не попадался, — говорю я, — По крайней мере до сих пор. Наверно, ты считаешь, что увести машину и бросить ее у полицейского участка мужества не требуется.

Она смеется.

— Ну, называй это мужеством, если тебе так нравится.

— Я вышел чистым из этого и еще нескольких таких дел и заработал свое место в банде.

— Представляю, — говорит она. — Отверженный абориген — и шпана экстракласса. Ты преуспел.

— Конечно.

— Ну и что теперь, после того как ты взобрался на такую головокружительную высоту?

— Какая разница? — Я всегда так отвечаю, когда вопросы начинают меня раздражать.

— Наверно, опять в банду? Думаю, тебе там будут рады.

Я пожимаю плечами.

— Поначалу было хорошо, пока я не добрался до верха. А потом они стали ловить каждое мое слово, потому что у них нет ни мозгов, ни идей, и мне это до чертиков надоело.

— Значит, если у тебя есть мужество, ты их бросишь и начнешь все сначала.

— Для этого я слишком стар, — говорю я.

— Сколько тебе?

— Девятнадцать.

— Да, Мафусаил.

— Я слишком стар, чтобы смеяться или плакать. Так стар, что у меня болят кости.

— Это оттого, что ты не двигаешься, — говорит она. — Послушай, тебе нужно достать плавки, искупаться в море, пробежаться по песочку и полежать на солнышке.

— И тогда, — продолжаю я, — на меня снизойдет что-то новенькое? Вулкан свеженькой надежды извергнется на меня?

— Зависит от тебя.

Я чувствую во рту знакомый горький привкус обиды. А от них ничего не зависит. Только от нас, загнанных подальше в лагеря. Ленивые, неблагодарные, ни на что не годные людишки, которые не хотят сотрудничать и объединяться или хотя бы для туристов делать вид, что они не против. Засиженные мухами потомки тех, кого всего лишили, вкладывают все свое отчаяние в мелкие преступления. Я смотрю на нее с лютой ненавистью. Я хотел бы едкой насмешкой сбить с нее это бойкое на язык белое высокомерие, но не могу найти слов.

— Тебе лучше знать, — говорю я. — Наверно, тебе часто приходилось мерзнуть, голодать и бояться. Я принимаю твой совет и иду в спасатели. Может быть, они научат меня плавать, и я спасусь.

Она смотрит на часы.

— Извини, — говорит она, — но мне пора идти. Через полчаса я должна быть на месте.

— Важное свидание с мячом для гольфа, так?

— Нет, не гольф, — говорит она. — Я всего лишь бедная, замученная студентка университета.

— Чем же ты занимаешься? — спрашиваю я.

— Ну, собственно говоря, психологией.

— Ты далеко пойдешь. Для дела все сгодится, даже неврастеник-арестант с пляжа.

— Послушай, — дружелюбно протестует она, — кто начал этот разговор?

— Я должен был догадаться, что ты осталась, надеясь извлечь для себя пользу. Ну ладно, лимон выжат, и тебе пора идти.

— Думай как знаешь, — говорит она. — Но в лимоне еще порядком соку, и кое-какую пользу еще можно извлечь.

— Шутишь.

— Еще и шантажирую, — говорит она. — Приходи завтра днем в университетское кафе, увидишь кое-кого из моей банды. Все некоторое разнообразие.

Я встаю и смотрю, как она натягивает на себя кофту и юбку. Потом она называет время и рассказывает, как проехать к университету. Я хочу ей сказать, чтобы она катилась ко всем чертям, но воинственное настроение почему-то уже покинуло меня. У нее шикарная фигура, приятный голос, и то, что мне видно от ее лица, тоже в порядке. Она не похожа на малограмотных хихикающих девчонок, которых я знал до сих пор, и, может быть, стоит повидаться с ней еще раз. Как в книжке, парень встречает на пляже девушку.

От падающего в море солнца разлетаются кровавые брызги.

— Ну пока, — говорит она. Потом снимает очки и смотрит на меня огромными синими глазами. Она, пожалуй, самая красивая девушка, какую я когда-либо видел, но она так же далека от меня, как огромное синее небо.

V

Девушка ушла, а мне пора что-то предпринимать.

Я иду к железнодорожной станции, покупаю билет до Перта и, словно обрывок газеты, пока его не унесет ветер, слоняюсь по платформе. Стучат рельсы, и подкатывает поезд. Я захожу в вагон, сажусь и вытягиваю ноги на противоположную скамейку. Как раз надо мной висят Правила, и одно из них запрещает класть ноги на сиденье (правило 166 Б), но я не меняю позы.

На первой же остановке входит пожилая чета и с отвращением смотрит на мои вытянутые ноги и на сигарету, закуренную в вагоне для некурящих. Они садятся подальше от меня, и мы игнорируем друг друга вплоть до того мгновения, когда показываются огни города. Поезд останавливается, и я один выхожу в грохот машин и ослепительный блеск неоновых огней.

Я бреду по главной улице, один в толпе. Спать на улице нельзя, а то опять угодишь в тюрьму — мне надо снять комнату. Сворачиваю в ближайший темный переулок и стучусь в первый же дом, где висит объявление о сдаче комнаты. Старуха проводит меня наверх в маленькую конуру, где слабая лампа под абажуром едва освещает кровать, шкаф, стол и стул. Я соглашаюсь, плачу за неделю вперед, и старуха вручает мне ключ.

Сидя на продавленной кровати, я обдумываю свой следующий шаг и, перебрав в памяти старых друзей, еще раз убеждаюсь в том, что дружба для меня ничего не значит. Пустой звук. Но у меня есть приятели, и один из них даст мне одежду. Сейчас пойду и встречусь с ним.

И я опять тащусь по улице. Мимо музыкального магазина, откуда доносятся звуки знакомой песенки… Со мной беда. Синий я… После этих слов ударник в одиночестве ведет свою медленную, замирающую партию. Саксофон стенает долгими больными звуками. Синие тени печальных темнокожих людей. Все они в беде… Голос древнеюной негритянки взывает к моему сердцу… Со мной беда.

Везде беда. «Не попади в беду, сынок», — сказала мне ма, когда я пожаловался ей на то, что белые ребята смеялись надо мной и ногами пинали мой портфель. Она надеялась, что я все-таки смогу с ними подружиться, но этого не случилось. В школе они играли со мной, пока были на виду, а стоило нам выйти за ворота, их словно подменяли. Я ничего не говорил ма до тех самых пор, пока ее наконец не вывели из себя вечно грязный портфель и порванные рубашки. Один раз я видел, как она плакала за штопкой. Тогда я сказал ей, что все в порядке и что мне наплевать. «Они завидуют мне, потому что я получаю высокие оценки, — сказал я. — Когда я вырасту, то стану богатым и куплю тебе много красивых платьев, в которых ходят их белые матери». Она улыбнулась и, взъерошив мне волосы, ответила, чтобы я быстрее вырастал, пока она еще не старая…

На углу главной улицы я останавливаюсь возле зарешеченного подвального окна перевести дух и, наклонившись, заглядываю внутрь. Внизу — магазинный склад, и в нем множество ящиков, коробок, рулонов линолеума и разных тканей.

Я крепко держусь рукой за решетку и замечаю, что между прутьями довольно большое расстояние. Тогда мне в голову западает мысль, что я, наверное, легко мог бы через нее пролезть. Должно быть, там много красивых вещей — мы с ма заглядывались на них в витрине, но у нас не было денег купить платья или простыни, о которых ма не устает говорить. Когда-нибудь, все время повторяет она, она застелет свою кровать настоящими простынями. А я вижу еще и платья, великолепные готовые платья. И себе и мне ма шьет сама из дешевой материи, а в готовом платье она будет самой красивой.

Я вижу лестницу, которая из подвала ведет в магазин. Там должны быть деньги, тогда я смогу пойти в кино и купить сколько угодно комиксов, а ма скажу, что нашел их на дороге. Если же мне попадутся платья и простыни, то скажу ей, что нашел упавший с грузовика ящик. Такое и вправду иногда случается, поэтому она поверит…

Субботняя ночь. Я лежу в постели и жду, когда заснет город. Пивная обычно закрывается в девять, но сегодня суббота, и она вопреки закону будет открыта до тех пор, пока в городе не найдется хотя бы один занудливый фараон. О ее закрытии я узнаю по мистеру Уилли. Он всегда сидит там по субботам до самого конца. Наконец я слышу, как он, спотыкаясь, приближается к нашему дому.

— Спокойной ночи, — кричит он нам с улицы.

Это значит, что сегодня он не зайдет. Слишком устал и, я думаю, слишком пьян, потому катится прямиком к себе в постель. Шаги стихают.

Я еще немного жду, потом поднимаюсь. Огонь в кухне погас. Погасли фонари на улице. Ма тоже наконец уснула, и я, не надевая ботинок, бесшумно скольжу к двери. На улице никого. Мне до смерти страшно, но мысль о том, какое у ма будет лицо, когда я принесу ей платье, придает мне храбрости.

Я был прав насчет решетки. Пролезть в нее оказалось довольно легко…

Высоченный фараон входит в кухню, которая вдруг становится совсем маленькой. Я смотрю на ма. У нее испуганный и вызывающий взгляд. Фараон нехотя стаскивает с головы фуражку, потом, приподняв бровь, оглядывается вокруг и кашляет.

— Я пришел насчет мальчика.

— Он ничего не сделал. Он хороший мальчик.

— Недавно в городе совершено ограбление, и у меня есть причины подозревать вашего сына.

— Это не он. Он никогда не брал ничего чужого. И вообще никогда ничего плохого не делал. Вы говорите на него, потому что он цветной.

Фараон пожимает плечами.

— У меня ордер на обыск.

— Ищите, — говорит ма. — Все равно ничего не найдете. Он не вор.

Я стою в углу и дрожу от страха. Фараон обходит весь дом и заглядывает под мою кровать, где у меня спрятаны деньги и комиксы. Одно платье и две простыни я отдал ма, но пока еще не придумал, под каким предлогом отдать ей остальное.

— Я забираю это как улику, — говорит фараон. — До скорого свидания.

Я смотрю на ма и вижу, что у нее больше не вызывающий взгляд. В нем появилось что-то побитое и рабское.

Фараон тяжело ступает за дверь. Ма сразу сгибается, как будто ее ударили в живот. Потом подходит ко мне, и мы прилипаем друг к другу. Я плачу, потому что мне страшно. Она плачет, потому что знает: теперь меня отнимут у нее.

Днем он приходит опять и вручает нам повестку в суд.

— В четверг в десять утра вы придете с мальчиком в суд. В десять. Понятно?

— Да.

Небо сплошь покрыто тучами, когда мы идем по гравиевой дороге и потом сворачиваем в город. Тихо, как может быть тихо в маленьком провинциальном городке в будний день. Никому нет дела до цветной женщины с мальчиком. Никто ничего не знает. Мы идем немного раньше, потому что ма не хочет, чтобы они обвинили нас еще и в опоздании. Вдруг она останавливается и смотрит на витрину магазина. Там по одну сторону стоит шикарный спальный гарнитур, по другую — висят платья, все в талию и с обозначенной на них ценой. Ма поднимает голову, видит, что это тот самый магазин, и поспешно идет дальше.

Фараон ждет нас и уже нервничает. Стрелки часов показывают ровно десять, и он, наверное, думает, что теперь ищи ветра в поле. Когда мы входим, лицо его смягчается, и он проводит нас на наши места. Я крепко прижимаюсь к ма. Мы оба готовы к худшему. Раньше ма всегда защищала меня, но я знаю, что сегодня ей это не под силу. Сегодня весь мир против нас двоих.

Я смотрю на длинный стол и сидящих за ним белых мужчин, которые пришли решать мою судьбу. Смотрю вниз на пыльный пол, на длинные, забитые грязью трещины между досками. На мутно-желтые стены. Я ищу какую-нибудь точку, пятно, чтобы остановить на нем взгляд. Мои глаза находят увеличенную фотографию царствующей монархини. Защитница веры. Что это значит? Королевские глаза смотрят холодно и осуждающе. Для меня в них нет надежды. Я отворачиваюсь и быстро оглядываю суровых мужчин, сидящих в больших роскошных креслах. Они рассеянно перебирают бумаги на столе в то время, как фараон излагает дело.

Первого апреля сего года, в субботу, был ограблен магазин мистера Кокса. Осматривая решетку со стороны улицы, констебль заметил, что она погнута. Исследовав расстояние между прутьями, он пришел к выводу, что здесь мог пролезть только ребенок. Основываясь на своем подозрении, он опросил кое-кого из жителей города и наконец мать обвиняемого. В результате обыска в ее доме были обнаружены украденные вещи. Из этого он заключает, что она ничего не знала о преступлении и никоим образом ему не способствовала.

— Спасибо, констебль. Достаточно. Пусть встанет обвиняемый.

Судья кивает головой. Я смущенно поднимаюсь и стою совсем один.

— Говори только правду. Был ты или не был в магазине мистера Кокса?

— Был, сэр.

— Как тебе удалось туда пройти?

— Я увидел, что решетка погнулась, сэр. Я просто шел мимо и увидел, что могу пролезть через нее.

— Был с тобой еще кто-нибудь?

— Нет, сэр. Я был совсем один. Только я один, сэр.

Мой голос срывается на визг.

— Хорошо. Можешь сесть.

Теперь приказывают встать ма.

— Знали ли вы, чем занимается ваш сын?

— Нет, сэр. Он иногда приносил домой вещи со свалки, некоторые очень хорошие. А тогда он сказал, что подобрал сверток на дороге. Вот вся правда, сэр, святая правда. Если бы я знала, что он ворует, я бы удержала его, сэр, но он всегда был послушным мальчиком, сэр. Я не думала…

— Да-да. Я верю, что вы ничего не знали. Идите домой. Констебль заглянет к вам попозже.

Последний день моей свободы. Ма и я стоим на платформе рядом с полицейским, и, пока часы отсчитывают последние минуты, я плачу. Подходит поезд.

— Ничего, сынок. Все будет хорошо, — говорит ма.

Я всхлипываю и прижимаюсь к ней. Теперь уже не будет ничего хорошего. Меня судили и признали виновным. И мне уже девять лет…

«Со мной беда…» К чертям сентиментальные воспоминания!

За десять лет — с тех пор, как поезд увез распустившего нюни мальчишку от ма, от родного города в приют для мальчиков — я узнал пропасть всяких бед. Приют для мальчиков… тоже мне приют.

У меня больше не было дома. А с тех пор, как я в последний раз виделся с ма, и ма тоже. Никак не мог вырваться от нее тогда, она все скулила о своих болезнях и о том, что никто из детей никогда к ней не приедет. Как будто мне с собой мало забот. И сейчас главная забота — избавиться от синего тюремного костюма.

А вот и дом, где живет мой приятель. На стук выходит его мать, я говорю ей, кто я такой, и она просит меня подождать. Потом появляется он и приглашает меня в комнату. Кажется, он удивлен и нервничает, хотя делает вид, что рад. Он засыпает меня вопросами, я отвечаю. Мне с ним скучно, и, как только позволяют приличия, я говорю ему об одежде. Мы один раз «работали» с ним вместе. И хотя я тогда взял всю вину на себя, он знает, что я все еще могу его засадить, если захочу. Мы идем к нему в комнату, и там я выбираю для себя черные джинсы, черную рубашку и черные грубые башмаки. Я прошу, чтобы он оставил пока у себя мои тюремные шмотки, и он соглашается. В любое время я могу их забрать. Он предлагает мне выпить, и мы пропускаем несколько рюмок виски. Потом я черной тенью выскальзываю на улицу.

Вечер еще только начинается, и я направляюсь к молочному бару, где проводит время моя банда.

VI

Сперва я заглядываю в ярко освещенное окно молочного бара: знакомая обстановка посылает мне свое «Добро пожаловать домой». Здесь место сбора отверженных. Здесь все те, кто бросил вызов обывателям: антисоциальные элементы, бродяги, преступники. Распоряжается в зале музыкальный автомат — приземистый бог из металла, огней и стекла, почитаемый и подкармливаемый вольными юношами, которые жаждут обмануть пустоту своей жизни наркозом романтики. Он слепит меня насмешливой ухмылкой и оглушает рок-н-ролльным приветствием. Я опять здесь, и вся банда собирается вокруг меня — ребята по-павлиньему пестрые, в длинных пиджаках и узких штанах, девчонки в нарочито неряшливых темных джинсах и широких свитерах.

Они расспрашивают меня о тюрьме… кто сейчас там и кого скоро выпустят? Я один из них и должен ответить на все вопросы. Потом я слушаю их рассказы о себе, о вечеринке в прошлый уик-энд и о самой последней танцульке, откуда их вышвырнули. Тот сидит за секс, этот — за кражу машины. Я сочувствую, стреляю у кого-то сигарету, смеюсь над забавными историями. Но вскоре меня опять одолевает скука, к тому же виски действует на меня угнетающе.

Я прибиваюсь к свободному столику, заказываю сандвичи, сигареты и шепотом прошу официанта принести вина. Он говорит, что рад меня видеть, и под столом передает бутылку, не забыв предупредить насчет фараонов. Я наполняю стакан и ставлю бутылку под стол. Музыка кажется мне сегодня доброй и печальной…

Ты не будешь один.

Если встретишь любовь…

Песенка для младенцев.

Я пью, спрятавшись от всех за сигаретным дымом.

— Привет, парень!

На меня пристально смотрят карие глаза. Поднимаются и опускаются длинные ресницы.

— Я пьян, крошка.

— Похоже.

— Так оно и есть.

Я слышу, как она мурлычет несколько тактов песни. А у меня как раз та самая стадия опьянения, когда туман рассеивается и мозги проясняются. Каждый предмет становится резко очерченным, живым, значительным и вечным. Ничто ни с чем не сливается. И эта девчонка Дениза стоит, будто застыла.

У нее большие блестящие глаза, яркие губы и немного испорченные зубы. Темные волосы живой волной падают ей на плечи, оттеняя бледное лицо. Она мне все еще нравится. Дениза принадлежит к тем немногим, с кем мне не нужно притворяться.

Она полупроститутка. Пару лет назад я встретил ее на танцах. В тот первый раз я дал ей денег, но больше никогда не платил. Меня совершенно не волнует то, чем она занимается. Лучше так зарабатывать деньги, чем работать, и в ее семье согласны с этим. Она живет дома, и единственное, что интересует ее родичей, — это квартирная плата.

Мы оба радуемся нашей встрече. Я спрашиваю ее:

— Как живешь?

Она отвечает:

— Нормально. Хотела уж записаться в Армию спасения, чтобы повидать тебя.

— Тебе только гимны распевать.

Она присаживается рядом.

— Под столом у меня бутылка, — говорю я.

— Транжиришь тюремные деньги?

— А почему бы и нет?

— Ага… Правильно. Почему бы нет?

Она идет к стойке и приносит еще один стакан.

— Мерзость, — говорит Дениза, пробуя вино. — Не удивительно, что ты так скверно выглядишь.

— Мне плохо.

— Я дам тебе таблетки, они приведут тебя в чувство, и ты сможешь встать. Возьми парочку, а потом мы вместе напьемся.

Она достает из кармана маленький пузырек и протягивает мне две желтые таблетки. Я запиваю их стаканом вина. Глупо. Ясности как не бывало. Мир снова становится скучным, и музыка вонзается в голову. Вот теперь мне по-настоящему плохо. Напился, дурак! С ума сойти, кажется, я опять впадаю в уныние. Будто на голове у меня не меньше десяти тонн. Я пытаюсь встать и тут же падаю обратно. Дениза подставляет мне плечо.

— Да ты совсем опьянел, дружок! — говорит она тихим, ласковым голосом.

— Я знаю.

— Через минуту будешь в порядке. Эти таблетки что надо.

Она идет к автомату, потом, виляя бедрами, обратно, и тут я начинаю думать о постели.

— Я поставила две хорошие песни, они тебя развеселят.

Она обманывает меня. Печальная мелодия возвращает боль одиночества.

В костюме черном конторщик

И в горьких слезах коридорный

Брели, не зная куда.

Одни в проулке безлюдном.

Они ушли навсегда

И, может, умерли где-то.

Голос, завывая, добирается до меня, но таблетки уже действуют, и я могу объективно оценить свое настроение.

Дениза еще пьет, она хочет напиться. А я хочу, чтоб было как сейчас. Музыкальный автомат продолжает играть. Мысли плывут в одном ритме с печальным рожком. Я обнимаю Денизу и симулирую нераздельность.

Уже поздно. Неподалеку в ожидании, когда можно будет закрыть кабак, топчется официант. Я покупаю еще одну бутылку вина, и мы, шатаясь, выходим. Холодный предрассветный воздух немного отрезвляет меня, но к тому времени, как мы добираемся до моей комнаты, я чувствую себя совсем ослабевшим.

Включив свет, я открываю бутылку. Дениза ставит на пол свой маленький транзистор и ищет ночную станцию. Я отпиваю из бутылки, потом иду в ванную, опускаю под кран голову, потом вытираюсь чьим-то полотенцем и в комнату возвращаюсь усталый, однако не сонный — спасибо таблеткам. Мы сидим на кровати, пьем и слушаем радио. Господи, мне так плохо, мне так хочется побыть одному, но она здесь, и, наверное, я должен с ней спать — проклятье.

Дениза смотрит куда-то в пространство. Она не произнесла ни слова с тех пор, как мы здесь. Бутылка падает, и Дениза откидывается назад, к стене. Ее груди выступают под свитером, и желание наполняет меня. Я хочу ее и ненавижу ее, потому что она заставляет меня хотеть себя. Я срываю с нее тряпки и так грубо беру ее, что это больше похоже на насилие. Ненавижу ее. Ненавижу ее. Люблю ее… Конец. Я отодвигаюсь подальше, и она лежит, как брошенная кукла. И вина больше нет, черт подери! Стоит напиться, и обязательно оказываешься в постели с какой-нибудь крошкой, но почему эта девчонка должна что-то для меня значить? Я хочу быть невозмутимым, как бог.

Ее волосы, нежные на ощупь, как шелк, рассыпались по подушке. Темные соски на нежной округлости грудей. Я целую ее, тогда она прижимается ко мне и нежно шепчет:

— Будь со мной поласковее, милый.

Она никогда не поймет.

VII

Ужасное утро. Проклятое похмелье после пьянки и любви. К чертям Денизу и вообще все, от чего я делаюсь слабым и ничтожным. Я хочу умереть, но предвижу, что осужден на медленное движение к печальному концу.

Проснулся я утром, блюзы вокруг меня.

Проснулся я утром, блюзы возле одра.

На ноги встал, как свинец голова…

Пытаюсь увидеть что-нибудь сквозь сощуренные глаза. На столе стоит транзистор. Дениза, беззаботный мотылек, забыла его… а может быть, оставила специально. Что ж, очень мило. Пальцы нашаривают и поворачивают выключатель. Дьявольски веселый голос советует мне, какой пастой чистить зубы. Ложусь опять и слушаю дневную передачу для домашних хозяек. Один добропорядочный кот на протяжении двух тысяч эпизодов охотится за одной и той же дурой и никак ее не уломает. Ищу другую станцию, и мне сообщают, который теперь час. Полдня прошло, но надо еще как-то прожить оставшуюся половину. Вчерашнее освобождение… золотистая девушка на берегу. Я собирался с ней встретиться, но когда? Сегодня днем!

Иду в ванную, становлюсь под душ и намыливаюсь чьим-то пахучим мылом. Острая душевно-телесная мука просыпания переходит в тупую боль обычного для меня мрачного состояния.

Обратно в комнату иду голым. На полу валяется моя черная одежда. Я быстро надеваю на себя эту своеобразную защиту от света, застегиваюсь и выхожу на улицу.

Блеск летнего дня слепит тюремную птичку, да и жара слишком сильная для моего по-тюремному нежного тела. Свет и жар от размягченного асфальта под моими ботинками — и я начинаю постепенно свариваться в своей обтягивающей одежде. Я перехожу на теневую сторону и, стараясь держаться поближе к домам, продолжаю путь своей обычной шпанистой походкой. Я всегда так хожу, если только на хвосте не висят фараоны.

До университета я добираюсь на автобусе, а там с независимым видом, будто прогуливаюсь, иду в парк. Мне не раз приходилось проезжать мимо, и восемнадцать месяцев назад я тоже видел его через решетку полицейского фургона, когда меня везли во Фримантл, в тюрьму. Сооружение в порядке — зеркальный бассейн и башня с голубыми часами. Она сказала в четыре, а сейчас только два. Господи, здесь время движется еще медленнее, чем в тюрьме.

Я прохожу под аркой и пересекаю парк по направлению к спортивным площадкам. Несмотря на знойный день, юноши и девушки гоняют различной формы мячи. Я делаю попытку переключить внимание и ухожу к реке, но даже здесь спортивный дух утверждается гребцами, каждая их пора выделяет командный дух, когда они сгибаются или выпрямляются в своих длинных лодках. Господи, как это все напоминает наш приют в Свонвью.

Дома в испанском стиле, кремовые стены, оранжевая черепица и огромные спортивные площадки, спускающиеся к реке. Я вижу тощего, некрасивого ребенка, самого себя, слоняющегося по крикетному полю взад-вперед, он не в состоянии забыть клочка земли вблизи захолустного городка и беззаботных нунгаров, которым не был свойствен командный дух, но зато у них было сильно развито чувство преданности своим.

Ни облачка на небе, ни тени на крикетном поле, а они, когда стоит такая изнуряющая жара, должны играть в эту дурацкую игру. Она действует укрепляюще на здоровье мальчиков и забирает избыток энергии, которую иначе они обратили бы на более естественные цели.

Один подает мяч, другой отбивает, вратарь ловит, все, кто находятся на поле, исходят потом. Черт, как я ненавижу командные игры, и больше всего крикет. Но многие тамошние ребята относились к нему серьезно и обрушивали на меня проклятия, если я пропускал мяч или забывал ударить по нему, когда подходила моя очередь.

— Какая разница, кто выиграет? — спросил я однажды. — Это ведь только игра.

Они решили, что я над ними издеваюсь, поэтому я заткнулся и оставил их в покое.

Благословенное освобождение приходит с воплем сирены, спугивающим с церковной крыши голубей. Брат во Христе поднимается со скамейки в тени дерева, ребята тащат ворота, собирают биты и мячи и бегут в раздевалку.

Четыре ряда шкафчиков, каждый ряд выкрашен в свой цвет: красный, голубой, желтый, зеленый — цвет команды. У каждого мальчика свой шкафчик, который должен «стать предметом его гордости». Сбросив одежду и обернув вокруг пояса полотенца, мы бросаемся в душевую и строимся там в очередь. Лысый тучный «сэр» в свободном монашеском одеянии руководит представлением, манипулирует дверью и немало поработавшим на своем веку ремнем стегает без разбора и тех, кто медлит, и тех, кто спешит, — он выполняет свой долг перед богом.

— Быстрее, вы там. Следующий. Назад, умой лицо. Следующий. Следующий…

Две минуты под холодным душем. Потом намылиться. Потом опять под душ, смыть мыло. Наскоро обтереться — и на выход, стараясь увернуться от ремня.

Голубые, зеленые, красные и желтые сохраняют командный дух, построившись в четыре шеренги перед столовой. Замечание одному засчитывается всей команде, и команда после расквитается с ним. Не разговаривать. Не двигаться.

— Прекратите шептаться. Голубые сегодня первые. Марш.

Голубые входят гуськом, за ними — зеленые, желтые, красные, и тоже гуськом, вдоль стены. Каждый мальчик берет из стопки тарелку, ждет, пока ему нальют суп, потом идет на свое место и, стоя, ждет молитву.

«Благослови нас, о Господи, и дары твои…»

— Сесть!

Что же мы там пели?

Забери меня с собой,

Мама, я хочу домой,

Здесь тушенка, как клеенка,

И батон здесь, как бетон.

После чая посуду моют тоже всей командой, потом учебное время. Мальчики сидят под яркими лампами, склонив головы над книгами. Брат в черном, держа ремень наготове, шныряет вдоль рядов, чтобы вовремя воздать за лень и жульничество.

Восемь часов, идем в церковь на молитву. Время спать. Длинные ряды кроватей в командных спальнях.

Наконец, все стихает, слышно только сонное дыхание. Я выскальзываю из кровати, натягиваю на себя одежду и на цыпочках, не надевая ботинок, бегу на балкон, оттуда — на темную лестницу, ведущую в уборную. Прижимаюсь к стене и боком скольжу вниз. Ни звука. Обогнув темное крыло здания, я выхожу на залитый лунным светом внутренний дворик. Я должен воспользоваться этой возможностью и постараться добраться так, чтобы меня никто не заметил, до раздевалок, которые находятся в другом крыле здания.

Быстро перебегаю двор, и вот я уже в тени колонны. Здесь я останавливаюсь перевести дух. Пока все хорошо. Если меня поймают, мне грозит шесть самых горячих. Наверняка. Господи, я только что вспомнил. Они иногда запирают раздевалку. Фу ты, надеюсь, что не сегодня.

Торопливо дергаю дверь, и она открывается. Свет не горит, однако через высокие окна пробиваются яркие лунные лучи и брызгами разлетаются по полу. Все, что угодно, может скрываться во тьме около шкафов. Сегодня жаркая ночь, но у меня стучат зубы и дрожат коленки.

Может быть, стоит вернуться. Меня еще не хватились. Нет. Надо выбраться отсюда. Надо выбраться. Завтра меня все равно ждет ремень, когда Дикки увидит мою арифметику. Надо драпать. Подальше от этой «да, сэр», «нет, сэр» тюрьмы с ее командными играми и рвотными овощами, и тушенкой, и громилами-братьями.

Но хуже всех старый директор. Хотя дерется он не так больно, как Дикки, но все равно он тупой старый козел. Ребята говорят, что как-то мышь взобралась по его штанине вверх и свалилась замертво. Вечно болтает о том, как он изо всех сил старается для нас и какие мы неблагодарные. Он всегда знает, когда мы увиливаем от исповеди, а потом допрашивает нас о грехах. Не могу больше.

Я достаю из шкафчика свитер и сандалии, надеваю свитер, беру сандалии в руку и ищу другой шкафчик, где есть фляжка с водой. Я готов. Вдруг что-то трещит у меня за спиной. Я в ужасе приседаю и, вжимаясь в шкафчик, стараюсь закрыть себя дверью. Никого. Наверно, скрипнула перегородка. На улицу!

Поле залито лунным светом и так же пустынно, как двор. Пока все в порядке. Никто за мной не следит — кроме того, кто мне все время мерещится. Я быстро бегу от тени к тени, червем пролезаю под калиткой, вскакиваю и бегу по дороге.

Возле сосен я сажусь, надеваю сандалии, потом поднимаюсь и опять бегу. Вот я уже карабкаюсь по невысокой каменной стене, огораживающей школьную территорию, и бреду по дороге в компании собственной тени. Я слишком устал, чтобы бежать. Сосны не задерживают ночной ветер, я полон навевающим мечты одиночеством, но волнение не оставляет меня. Мне нужно выйти на настоящую дорогу, тогда я, как кошка, найду свой дом.

Вдали жужжит автомобиль, его фары похожи на две круглые надутые луны. Я бросаюсь прочь с дороги и прячусь в густом кустарнике. Жужжание переходит в рев, сверкают фары, разгоняя придорожные тени. Визжат тормоза, автомобиль резко останавливается, распахиваются дверцы, и меня хватают две фигуры в черном.

— Что это значит? Ты куда собрался? Выбрось это из головы и лезь в машину.

Меня заталкивают на заднее сиденье, и мы едем… обратно к началу.

Мне все равно. Все равно. Все равно. Пусть теперь делают со мной, что хотят. По крайней мере я им показал, ведь показал?

Меня ведут в кабинет к директору.

— Итак, мой мальчик, ты хотел бежать. Хорошенькая благодарность за наши труды и заботу. Хотя тебе, наверное, кажется, что их недостаточно. Может быть, ты хочешь сказать, что тебе у нас не нравится?

— Я не знаю, сэр.

— Если тебе было плохо, почему не пришел ко мне? Мы бы с тобой поговорили. Ты понимаешь, что мы беспокоились за тебя?

— Мне все равно.

— Так вот как ты к нам относишься.

Рука резко взлетает и бьет меня по лицу.

— Почему ты сбежал?

Я молчу.

— Ты заранее придумал взять свитер?

Вот и старина Дикки явился.

— Скоро тебе будет жарко, мой мальчик, ха, ха. А это что такое? Эге, фляжка?! Ты и завтрак прихватил?

— Нет, сэр.

— А что же ты собирался есть?

— Я думал, найду по дороге какие-нибудь фрукты, сэр.

— Значит, ты планировал не только бегство, но и кражу! Ты понимаешь, мой мальчик, сколько преступников именно с этого начинали свою печальную жизнь?

Старину Дикки начинает заносить, но босс кивает ему на дверь.

— Благодарю вас, брат.

Дикки, подобрав полы рясы, уходит. Босс выдвигает ящик и достает ремень.

— Очень сожалею, мой мальчик, но мой долг научить тебя отличать добро от зла. Я совершил бы большую ошибку, если бы не наказал тебя за сегодняшний проступок. Однако помни: мне это причинит еще большую боль, чем тебе. А теперь пойди к тому стулу.

Я закусываю губу, чтобы сдержать слезы, когда шесть ударов один за другим ложатся на мой незащищенный зад.

— Теперь можешь идти. И не забудь помолиться.

Наконец я в постели и глубоко зарываюсь в подушку, чтобы приглушить рыдания. Щелкает выключатель, и я чувствую рядом присутствие брата. Я лежу, не шевелясь и притворяясь спящим, выключатель щелкает еще раз.

Сволочи! Никогда больше не произнесу ни одной молитвы. Мне все равно. Все равно…

Воспоминания нагнали на меня тоску, и я решаю поискать кафе, где у меня назначено свидание с девушкой. Взад и вперед идут студенты: некоторые поодиночке — они серьезные, с книгами под мышкой; другие группами или парами — эти смеются, что-то обсуждают. Я прислушиваюсь к их разговорам.

— И все-таки Кафка, несомненно, более гениальный мизантроп?

Более, чем кто? И что такое мизантроп? В тюрьме я читал его книжку. Любопытно, но до сути я так и не смог докопаться. Следом за обогнавшей меня компанией добираюсь до кафе, и один из них, придерживая дверь, ждет когда я войду. Я отрицательно качаю головой и остаюсь снаружи, ощетинившись, как пуганый, бродячий кот в незнакомом месте. Там я буду не в своей тарелке. Надо выбраться, выбраться из этой пропасти. Надо избавиться от этого до ее прихода, а то не успеешь спрятать лицо.

Не понимаю, что меня сюда занесло. Наверное, любопытство. Но я ведь уже давно не любопытен, потому что быть любопытным — это думать, что все еще может перемениться, а я больше так не думаю. Тогда, значит, я жду встречи с интересными людьми? Значит, я хочу, чтобы меня что-то заинтересовало? Да ну, просто я хочу доказать этой девчонке и самому себе тоже, что я еще чего-то стою и ничего не боюсь. Ни во что я не верю, ничего не ищу, но я умею владеть собой и ни в ком не нуждаться, и в этом смысле я стою над миром дерущихся, обманутых дураков, к которому принадлежат и эти люди.

«Вперед, парень, — подхлестываю я себя. — Выпрямись, теперь войди туда как завсегдатай. Играй спокойно и с достоинством».

И я толкаю дверь.

VIII

Войдя внутрь, я останавливаюсь и с надменным видом оглядываю зал. За маленькими столиками сидят в основном студенты. Некоторые, как мне кажется, обычные городские ребята, но большинство принадлежит к так называемой богеме: девушки в неряшливых брюках и свитерах, бородатые парни в очках с темной оправой и почти все в вельветовых штанах и незастегнутых у ворота рубашках. Кафе освещается китайскими фонариками, похожими на большие белые луны. Другая дверь ведет во двор, где под яркими пляжными зонтами стоят еще столики; само кафе не очень большое и не поражает роскошью.

Одна стена сплошь оклеена пожелтевшими страницами из старых учебников, три другие увешаны картинами, подобных которым я никогда в жизни не видел, хотя меня и уведомляют, что это выставка современной австралийской живописи. Но тогда у меня нет ничего общего с теми, кого здесь называют австралийцами. Я всего лишь странный гибрид местной фауны и бездомного бродяги с золотого прииска.

Музыкального автомата нет, но откуда-то в зал словно вливается ускользающая классическая мелодия. Я сейчас на иностранной территории, хотя, кажется, никто, кроме меня, этого не замечает. Забавно, потому что стоит мне где-нибудь появиться, как я сразу же становлюсь объектом враждебного или подозрительного внимания, раздувающего мое я. Может быть, девушка нарочно выбрала это место, чтобы как-то принизить меня. Ну ладно, я все равно не могу позволить ей взять и исчезнуть. Что она о себе воображает? Теперь надо найти столик, сесть за него и, как обычно, пить кофе и курить, пока она не придет. А может быть, лучше подождать на улице. Прийти еще раз — не страшнее… тюрьмы. Ну, катись отсюда, важная птица.

Однако ждать мне еще целый час, и я чувствую, что должен подзаправиться. Набравшись храбрости, спрашиваю у застенчивого на вид парня, где ближайший бар. Он говорит, что есть один недалеко, минутах в десяти ходьбы, и показывает, в какой стороне. Итак, теперь у меня есть цель, и я большими шагами иду к выходу.

В баре я стараюсь держаться уверенно. В тюрьме я возмужал и должен сойти за совершеннолетнего, но так ли уж сильно посветлела моя кожа, как мне кажется? Если бармен примет меня за полукровку, он имеет право потребовать документы. Как квартерон[10] я могу здесь находиться, но как несовершеннолетнего меня опять упекут в тюрьму. Многие ребята из аборигенов, и это ни для кого не секрет, начинают свое тюремное образование именно с этого, но держу пари, что половине тех, кто сейчас здесь, нет двадцати одного. Однако я что-то не вижу, чтобы у них требовали документы, а если и так, то в тюрьму их все равно не увозят. Вон двое у стойки заспорили о футболе, и один, кажется, совсем готов. Его кукольные голубые глазки воинственно сверкают, и большие, как у грузчика, руки сжимаются в кулаки. А я-то думал, что по пьянке дерутся только аборигены.

Наконец подходит бармен, и я заказываю пиво. Он обслуживает меня как ни в чем не бывало. Спасибо старушке тюрьме — проехало. Я выпиваю для храбрости и иду обратно. Часы на башне показывают, что ждать еще полчаса.

Рядом с кафе книжный магазин. Книга придаст мне нахальства. Захожу внутрь и, пораженный, останавливаюсь среди полок и столов, заваленных книгами. Что выбрать? Что-нибудь подешевле. Может быть, из этих, в бумажных обложках, что для интеллектуалов? Беру одну с полки. «Преступление и наказание». Забавно, я читал ее в тюрьме. Славная история. «Война и мир», «Анна Каренина». Черт! Не думал встретиться с вами здесь.

Перехожу к полкам с надписью «Психология» и роюсь, как собака, в поисках сочных костей. То, что надо, но слишком дорого. Время идет. Драма. «В ожидании Годо». Открываю страницу наугад. «Мы ждем. Мы скучаем. Нет, не спорь, мы умираем от скуки, этого нельзя отрицать. Прекрасно. Нам подворачивается развлечение, и что же мы делаем? Мы даем ему сгинуть. Ну давай, двигайся, за работу! Миг, и все исчезнет, и мы снова окажемся одни среди ничего»[11].

Вроде подходит.

Расплачиваюсь и иду в кафе. Вооруженный пивом и книжкой, я с большей уверенностью открываю дверь, заказываю у стойки кофе и сажусь за столик в углу. Просто, не правда ли? Никто не обращает на меня внимания. Не отрывая глаз от двери, я отхлебываю кофе, и каждый глоток уносит с собой минуту. Глоток, минута, глоток. Достаю сигарету. Затяжка, минута, затяжка. Девушки все нет, но я не впадаю в панику. Продолжаю играть в спокойствие. Не очень-то я люблю такую музыку. Послушаешь ее и становишься чертовски спокойным. Рок — рев и грохот — хватает тебя за нутро и опьяняет. Как сумасшествие, как жизнь.

Я издеваюсь над самим собой. Читай, парень, книгу. Вот так-то.

«— Давай уйдем.

— Мы не можем.

— Почему?

— Мы ждем Годо».

Крутится дверь-вертушка, и наконец-то появляется она — девушка из солнечного дня. На ней туго обтягивающие брюки, которые, когда она идет, морщатся на коленях, и длинный свободный свитер. Сейчас она кажется маленькой и хрупкой. А я вдруг ощущаю пустоту. Желание видеть ее удовлетворено, и мне хочется исчезнуть.

Сижу с безразличным видом и жду, когда она меня заметит. Уголком глаза я вижу, как она делает круг на месте. Наверное, она всех тут знает и, когда проходит мимо, то и дело говорит: «Привет». Как это не похоже на меня: я никого не могу окликнуть вот так просто, да и двигаться так же свободно, как она, я не сумею. Но вот «приветы» ее кончились, и она приближается к моему углу, ведя за собой на буксире четырех приятелей. С тем же дружелюбно-безразличным видом, как и раньше, она говорит:

— Привет. Я знала, что ты придешь.

— Почему бы нет?

Она поворачивается к остальным:

— Это тот парень, о котором я вам говорила. С пляжа.

Я глубоко затягиваюсь сигаретой. Нервы все-таки, но глаз от них не отвожу. Они выглядят чудаковатыми, но, может, я ошибаюсь. Наверное, они все здесь такие. Во всяком случае, я таких не встречал. Жестом предлагаю им сесть за столик, но держусь настороже. Они садятся, и тут я слышу имя девушки — ее зовут Джун. Пока заказывают кофе, она болтает со мной. Старается, чтоб я поскорее освоился, но от этого я вовсе стушевываюсь и чувствую себя прескверно. Что она им рассказала? Что я — цветной и бывший заключенный? Поэтому я им интересен? Тоже любопытство?

— Фрэнк и Билл занимаются этнографией, — словно прочитав мои мысли, говорит Джун. Я подумала, что ты мог бы подкинуть им свежих мыслей.

— Почему я?

— Да потому, что у тебя, кажется, есть идеи и ты не боишься их высказывать.

Фрэнк — худой, серьезный на вид парень с опрятной темной бородой. У Билла круглое нежное лицо и высокомерная улыбка. Они смотрят на меня, я — на них.

— Ну так что? — спрашиваю я. — Что вы хотите узнать?

— Например, нас интересует ваше мнение о Южном эксперименте? Как вы думаете, это хорошая идея? Сможет ли это стать ступенькой от лагеря ко всеобщей коммуне?

Я слушаю их нелепые вопросы и свои соответствующие их представлениям ответы… Да, я несколько раз был там. Должно получиться. Некоторые действительно хотят выбиться в люди. Пьянство, конечно, проблема…

Одна половина моего мозга обдумывает ответы, а другая издевается над лживыми словами…

Проблема, конечно. Например, найти нужных людей. Никому нельзя доверять. Полицейская сволочь тоже может заманить в ловушку. Нужно найти симпатичного белого парня, который покупал бы выпивку и перепродавал ее вам за двойную цену. А если нет, тогда самогон, этиловый спирт — все сойдет. Не так хороши на вкус, зато действуют быстрее и стоят дешевле.

Я вспоминаю, как был там в последний раз. Нашел пустую хижину с выбитыми окнами и устроился там с бутылкой дешевого сладкого вина. Пришли еще мужчины с бутылками, потом, как мухи, налетели женщины. Огромная аборигенка пристала ко мне:

— Дай мне выпить, желтокожий. Налей немного, и я тебя приласкаю… Ну… Господи, как хорошо. Еще один глоток… Ну…

Визгливый смех, звон разбиваемых бутылок, сердитый спор, пьяное совокупление… Теплые коричневые груди с тяжелыми сосками поднимались и падали в пьяном сне… Потрясенный, я выбрался из дома, меня вырвало, и я поплелся к крану с водой…

Этот Билл со своей все-в-порядке-на-земле улыбкой продолжает разглагольствовать.

— Вне всяких сомнений, — говорит он, — что стоит предоставить им обычные нормальные условия жизни, и они будут вести себя как обычные нормальные граждане.

— Да, — соглашаюсь я, как будто это на самом деле просто. Я даже не знаю, как ведут себя его «обычные нормальные граждане» и вообще есть ли такие на свете.

Худенькая, похожая на «синий чулок» девушка в больших очках и с короткими прямыми волосами подвигает ближе стул и серьезно слушает.

— А я всегда думала, — вступает она в разговор, — что не аборигены нуждаются в образовании. А мы, белые.

По тому, как она смотрит на меня, я понимаю, что она впервые видит аборигена так близко. Она предлагает мне эту жеваную-пережеваную банальность белых и ждет, что я в приятном изумлении ухвачусь за нее. Какая широта взглядов, какая проницательность, какая высокая, храбрая идея! Безуспешно пытаюсь придумать что-нибудь уничижительное, но говорю только:

— Вы шутите!

Она не усматривает насмешки. Наоборот, мои слова чрезвычайно вдохновляют ее.

— Совсем нет, — продолжает она. — Я совершенно в этом уверена. Мне кажется, мы ведем себя глупо и невежественно, когда тащим аборигенов в так называемое «цивилизованное» общество. Почему бы нам не оставить их в покое? У них такие замечательные верования и обычаи. Вряд ли мы можем предложить им что-то лучшее. Вы не согласны со мной?

— Конечно, — говорю я, и она дарит меня призывным взглядом. Может, она думает, что, если будет так смотреть, я выскочу на середину и станцую корробори[12].

Остальные, решив, что не стоит выходить за рамки благоразумия, переводят разговор на другую тему. Я вполуха слушаю, как они восторгаются последними лекциями, концертами, которых я не слышал, пьесами, которых я никогда не видел, книгами, которых не читал. Откинувшись назад, я сижу, не произнося ни слова и пряча свои чувства за циничной усмешкой.

Они перешли к искусству и теперь сравнивают, восхваляют, защищают, низвергают то одного, то другого художника.

— Ты, я вижу, смотришь на шедевр Дориана, — вдруг говорит Джун, кивая на ближайшую стену. — Что ты о нем думаешь?

До этой минуты я не обращал внимания на картину, разве только заметил, что называется она почему-то «Человек восставший и изгнанный». Разглядеть человека в беспорядочной массе лихорадочных полукругов и треугольников невозможно, но я довольно слушал, чтобы подходящим образом высказаться об этой пестрой мазне.

— Она берет за душу, — изрекаю я. — Здесь есть определенное настроение. Меланхолия, переходящая в черное отчаяние. — Они все замолкают, давая мне слово.

— Я бы сказал, что здесь скорее всего изображена борьба света и тьмы. Тьма почти победила, но это не конец. Ближе к центру я вижу искру надежды, но, конечно же, весьма слабую. Кое-где она вспыхивает взрывом и совсем исчезает ближе к этим, словно разрушенным, углам. Я бы сказал, что вся вещь несет в себе изломанный ритм.

Дориан, автор картины, внимательно слушает.

— Может, я излишне психологичен? — спрашиваю я.

— Нет-нет, совсем нет, — возбужденно говорит Дориан. — Сама вещь очень психологична. Ярость, гнев, отчаяние, крах — все это здесь есть, вы правы. Я был в странном настроении, когда ее писал, и у вас очень интересная интерпретация. Вы случайно не художник?

— Нет, — говорю я ему. — Я занимаюсь тем, что сижу и думаю.

Дориан, кажется, весьма мной заинтересовался. Он показывает на другую картину и говорит, что писал ее как протест против уничтожения естественных зарослей в Королевском парке. Искусствоведческий язык — дело пустяковое, если найти ключ к мышлению художника, и я неплохо расправляюсь со второй картиной Дориана.

Затем следует жаркий спор о том, нужно ли строить в Парке спортивные площадки.

— А что ты думаешь? — спрашивает меня Джун.

Меня это абсолютно не интересует, их мнения тоже, но, кажется, я должен что-то сказать.

— Спорт — скучища и заросли — скучища, но они по крайней мере естественная скучища, так почему бы не оставить их в покое?

Все смеются, хотя я совсем не собирался их смешить. Просто как мог правдиво ответил на их вопрос. Но что бы то ни было, я вроде пользуюсь у этого сборища успехом. Они дружелюбно расспрашивают меня о жизни, любопытствуют, откуда я родом, долго ли жил в Перте и чем занимаюсь теперь. Я догадываюсь, что Джун по какой-то причине не рассказала им о тюрьме и почти решаюсь сделать это теперь. Почему бы нет? Тюрьма и так для меня обуза, даже если не надо притворяться, что я там не сидел. Но Джун быстренько прекращает расспросы.

— Он только вчера приехал, — говорит она. — Почти никого еще не знает. А увлекается он джазом. То есть, я хотела сказать, — она поворачивается ко мне, — ты ведь специально его изучал, правда?

Они спрашивают меня о джазе, и я опять выкладываю им мои почерпнутые из книг познания. Джаз как искусство негров получил свое развитие на плантациях, среди рабов, живших в мучениях далеко от родины. Это триумф человеческого духа. Единственное настоящее искусство, которое родилось в нашем веке. Единственное достойное порождение Америки. Они спрашивают меня об австралийских аборигенах: смогут ли те когда-нибудь создать нечто равное джазу. Об аборигенах я знаю не так уж много и о том, что они чувствуют, тоже, однако делаю попытку ответить.

— Прежде всего, — говорю я, — у них нет шанса одолеть импорт. В век большого бизнеса доморощенному искусству нет места на рынке. К тому же аборигенам на это плевать. Если на их музыке можно будет делать деньги, белые воспользуются ею и, приспособив к своим целям, будут ее портить, пока в ней ничего не останется от души черного человека.

Дориан говорит, что джаз — это тоже замечательно, и приглашает меня заглянуть вечером к нему на чердак. Все остальные тоже, кажется, будут, и я соглашаюсь. Не знаю почему: ведь мне совсем не хочется идти. Или хочется? Предположим, я не из их компании, но им ведь хотелось, чтобы я чувствовал себя тут как дома, и потом, они довольно интересные ребята.

Пора уходить, и я вместе со всеми иду на улицу. Джун дотрагивается ладошкой до моей руки.

— Сейчас мне надо идти, — говорит она. — До вечера.

Она объясняет мне, как найти дом Дориана, и выражает надежду, что я доволен сегодняшним днем.

Я благодарю ее за предоставленную возможность встретиться с настоящими благородными интеллектуалами.

— А ты неплохо управляешься с ними, разве нет? — возражает она. Похоже, она говорит так из дружеских побуждений, и вместо ответа я улыбаюсь. Потом я смотрю, как она пересекает газон и с присущей ей легкостью окликает кого-то из своих приятелей.

IX

Сейчас уже сумерки, а в желудке у меня за целый день не было ничего, кроме кофе и пива. Я еду обратно в город и захожу в греческое кафе. Здесь вонь и духота, что же касается обеда из трех жирных блюд, то он не лучше и не хуже, чем я ожидал. Я проглатываю его без удовольствия и без отвращения.

Утолив голод, покупаю газету, чтоб было чем убить время до восьми. Сразу же машинально просматриваю полицейские новости. Один знакомый парень арестован за кражу со взломом, двое других — за попытку изнасилования, полиция обещает покончить со шпаной. Я переворачиваю страницы до тех пор, пока наконец непрочитанной остается только столешница, вся в разноцветных подтеках и пятнах — тошнотворная история многих чудовищных трапез.

Я размышляю о том, считаю ли я себя еще шпаной. Нет, не хочу быть таким, как они. Банда дураков. Безмозглых идиотов. Ну а эти? Не стоит даже мечтать, что я когда-нибудь стану таким, как они, даже если жизнь вдруг изменится к лучшему. Может быть, им так же скучно жить по-ихнему, как мне по-моему, и мне удалось их ненадолго развлечь, потому что я не такой, как они. Тот парень, Дориан, законченный дурак. До него так и не дошло, что я говорил не о его чертовой мазне, а только о себе самом. Моим был даже тот шепот надежды, о котором я болтал. Если я хоть минуту не буду держать свой мозг в узде, он опять почует свободу и, чего доброго, подумает, будто в жизни есть еще что-то, кроме нелепости, — хоть какой-то намек на смысл. Я не должен этого допустить, потому что это ложь. Потому что это самая опасная иллюзия из всех. Кроме, может быть, любви!

Еще целый час до проклятой вечеринки. Пойти или не пойти, а если не пойти, то куда деваться? Опять к шпане из молочного бара? Или заплатить кучу денег, чтобы полюбоваться на великолепное надувательство из жизни Соединенных Штатов Утопии? Ни за что! Можно пойти в публичную библиотеку, свистнуть там какую-нибудь книжку и вернуться к себе в не очень-то уютную конуру. Тут я вспоминаю о книжке в кармане. То, что я прочитал, не плохо. В ней нет ничего, кроме бессмысленного умирания. Как в жизни.

Вынимаю ее из кармана и опять погружаюсь в чтение.

«— Нет, нет! Лучше всего начать сначала.

— Это действительно не так трудно.

— Самое трудное — начать.

— Можно начать с чего угодно.

— Да, но надо решиться.

— Это верно…»

Дьявол, не думаю, чтобы за этим пряталась проповедь! Не может быть…

«— А вот так: давай задавать друг другу вопросы.

— Что ты хочешь этим сказать, то-то же и есть?

— По меньшей мере то-то же.

— По-видимому.

— Так вот? Если считать, что нам повезло?

— Ужасно это, когда думаешь.

— Но разве это с нами когда-нибудь случалось?

— Откуда все эти трупы?

— Эти скелеты?

— Вот именно.

— Ясно…»

Здорово. Даже не претендует на смысл, а он есть. Глаза продолжают читать, а память заглядывает в какое-то заднее окошко и видит несчастного парнишку на продавленной кровати и кучу книжек в потрепанных бумажных обложках. Стул, шкаф, расшатанный стол, вывалившееся из чемодана грязное белье, пустые консервные банки в пыльных углах, пустая миска, полусгоревшая бумага в закопченной печке, таракан с глянцевитой спинкой бежит по розовому телу красотки в раскрытом журнале, пылинки плавают в солнечном луче, похожие на крошечные миры, силуэт тощего кота на секунду мелькает в окне. Три голодных дня. Нет ни гроша, а завтра платить за комнату…

Бррр… бррр… тревожный сигнал разрушает его сон. Он быстро взглядывает на часы и зевает, мозг с трудом примиряется с тем, что пора просыпаться.

Ледяные руки приводят в порядок растерзанную одежду, натягивают на ноги грязные ботинки и на плечи длинную черную куртку, прячут в карман отвертку и кастет.

Ноги неохотно ступают по темному коридору к двери. Сейчас он должен выйти на улицу. Должен добыть деньги и новые тряпки. Бояться нечего. Вчера он все высмотрел. Пара пустяков.

Идет дождь. Ночь темная, безлунная и беззвездная. Лучше не придумаешь. Капли падают на лицо, деревья шелестят и покачиваются в неровном ритме джаза. Тишина и деревья словно чего-то ждут. Следующий номер начинается со стремительного порыва, и танец продолжается: стон ветра — саксофона, дробь нескончаемых дождевых капель, корчи и извивы буйных адских теней.

У него легкая походка, капюшон надвинут на лоб, сквозь капли на ресницах уличные фонари кажутся сверкающими всеми цветами радуги. Стекающая с куртки вода заливает ботинки, она пропитывает носки и приклеивает мокрые джинсы к его длинным ногам туземца.

Шикарная ночь: ни зги не видать и свежесть такая, словно под дождем все рождается заново. И очень красиво. Все вздыблено бурей. Сумасшедшая, шальная ночь, такая ты и нужна ночной кошке, слишком окоченевшей, чтобы ощущать холод. Он чувствует себя частью тьмы, не то что днем, когда он отверженный и будто голый. Ниггер-ниггер-тень-на-день.

Улица приводит его к торговому центру. Вокруг ни души. Тусклая витрина за зеркальным стеклом. Он заглядывает внутрь, различает прилавок и множество полок. Ночка для охотников. Все остальное тоже подходяще, только, черт его знает, как туда залезть.

Он вспоминает, что здесь где-то есть переулок, и идет в обход, стараясь держаться в тени. Не напрасное промедление! Руки нащупывают шестифутовые ворота из железа и цепляются за них сверху. Край больно режет ладони, но все же он не настолько острый, чтобы поранить. Теперь ногу на перекладину и на замок. Он залезает наверх и стоит там. Ворота скрипят. Он прыгает вниз, тонет в грязи и весь сжимается, прислушиваясь и едва переводя дух. Никого, только дождь и ветер. Никого. Ботинки, конечно, пропали, а в остальном порядок. С этой стороны магазин найти труднее. Он заглядывает в маленькое окошко, ищет глазами тусклую лампочку — напрасно. Задняя комната в магазине завалена картонными коробками и едва освещается через стеклянную дверь.

Он шарит рукой по окошку и обнаруживает, что замазка здесь старая и сама отваливается. Если выставить стекло, то он, наверно, сможет дотянуться до полузадвинутого засова в задней двери. Отверткой он счищает замазку и вытаскивает гвозди. Потом просовывает ее под низ, ослабляет стекло, и вот оно уже почти совсем свободно. Так. Еще немного. Треснуло! Кусок стекла лежит на отвертке. Черт! Он холодеет и пригибается. Нервы напряжены до предела. Едва различимый звук коснулся его чутких барабанных перепонок. Кто-то заворочался в постели. Наверное, какой-нибудь набитый деньгами еврей, который каждую ночь считает свои монеты!

Он просовывает руку в дыру в окне, нащупывает засов и отодвигает его. Теперь осталось только открыть дверь! Ага! Готово. Он проскальзывает внутрь и закрывает ее за собой. Останавливается. Вода стекает с насквозь промокшей одежды. Лицо горит, а ноги холодные как лед. Он спокойно осматривается, но мозг и тело все еще начеку. Дверь в магазин не заперта. Он осторожно заходит туда, вдруг вспомнив о странном ночном фараоне.

Быстро находит кассу и открывает дешевый замок. Набивает свои глубокие карманы серебром и купюрами и бросается к одежде. Взяв пустую коробку, он запихивает туда все, что подворачивается под руку.

Шикарно! По меньшей мере пятьдесят фунтов и новые тряпки. Теперь можно не беспокоиться о квартирной плате, и еще останется на модные туфли. В городе нет кошки ловчее его!

Пора уходить, а то как бы не изменила удача. Он закрывает за собой дверь, смеха ради оставляя засов, как он был. Все в лучшем виде. Дождя нет, так что вещи не намокнут. Черт! Нет кастета! Дай бог, чтобы он упал в грязь и на нем не было отпечатков. Хотя его отпечатков у них пока нет, и он может жить спокойно. Для ночной кошки нет лучшего друга, чем ночь. Никто не видит…

Городские часы бьют восемь. Вечеринка на чердаке уже началась! Буду читать.

«— Перейдем теперь к чему-нибудь другому, а как ты думаешь?

— Я только что хотел тебе это предложить.

— Но к чему?

— А вот!

— А что, если для начала подняться.

— Давай попробуем.

— Не так уж трудно.

— Захотеть — это все.

— А теперь что?

— Помогите!

— Давай уйдем.

— Мы не можем уйти.

— Почему?

— Мы ждем Годо».

Пойти или не пойти? Читай.

«— Все мертвые голоса.

— Они как шум крыльев.

— Листьев.

— Песка.

— Листьев».

Найти бы ключ к этому сумасшествию.

«— Листьями?

— За одну ночь.

— Должно быть, весна наступила.

— За одну ночь!

— Я тебе говорю, что мы здесь вчера вечером не были. Все это твои кошмары.

— А где же мы, по-твоему, были вчера вечером?

— Не знаю. Где-то еще. В другом загоне. Пустоты хватает.

— Хорошо. Мы вчера здесь вечером не были. А что же мы делали вчера вечером?

— Что мы делали?

— Постарайся вспомнить».

Дениза. Темные волосы на подушке. Нежные, как шелк. Наверное, ждет в баре. Держись, приятель, подальше от этого старого капкана, хотя бы сегодня. Ты ей нравишься, вот ты и размяк. А как с той куколкой, с Джун? Как быть с ней? Не знаю. Плевать, хотя почему бы и нет… смеха ради.

X

Дом, куда я иду, стоит на замусоренной улочке. Приглушенный джаз бьется в воздухе, в котором дневной зной сменился особенным звериным зноем ночи. Морской ветерок доносит до меня немного прохлады, пока я стою, раздумывая, куда идти дальше… ночь, передышка, прохлада — все это замечательно.

Какие-то люди обгоняют меня, и я захожу в подъезд вслед за ними. Джаз вопит все громче, по мере того как мы карабкаемся по лестнице и наконец приближаемся к комнате, пульсирующей его ритмом и жизнью. Почти как у нас, но не совсем. Народ здесь другой, они будто принуждают себя веселиться, слишком у них много умных разговоров, и нет такого слияния с музыкой, как у нас. Я чувствую себя не совсем на месте, будто забрел не туда. Однако раз уж я здесь, поглядим, что будет дальше.

Мансарда просторная, с низким потолком, стены сплошь увешаны неокантованной мазней Дориана в том же стиле, что и его психологический шедевр в университетском кафе. Я поворачиваюсь ко всем спиной и изображаю из себя невесть кого, погруженного в размышления об искусстве. Тут меня замечает Дориан и бросается ко мне через всю комнату. Хлопает меня по плечу и называет «старик».

— Пойдем выпьем вина, — говорит он. — Есть пиво и вино. Ты чего хочешь? Я написал фантастическую картину и хотел бы поговорить с тобой, но сначала потолкаемся тут.

Мы выпиваем пива, и здешняя атмосфера уже не кажется мне такой чужой. И вроде бы даже начинает нравиться.

— Молодец, что пришел!

Я оборачиваюсь и вижу Джун. Одета она так же, как днем, и я рад этому. Было бы ужасно, если бы она вырядилась. Она перехватывает мой взгляд.

— Не успела зайти домой, — говорит она. — Собачья жизнь.

— Да ну?

— Первая вечеринка за много месяцев.

— Что так?

— Иногда нужно и потрудиться, чтобы сдать экзамены, сам знаешь.

— Не знаю.

— А жаль. Ты был бы хорошим студентом.

— Смеешься.

— Нет, правда. У тебя есть мозги. Ты ведь учился заочно, разве нет?

— Да, я был тогда в тюрьме. А ты откуда знаешь?

— От одного знакомого из администрации. Он сказал, что ты здорово учился.

— Ну и что? Там, где я был, больше нечего делать.

— Никак не можешь забыть?

— А зачем?

— На свете существуют такие вещи, как стипендия.

Ну да, у меня есть мозги, и на свете есть стипендия. Я мог бы затмить их всех своими знаниями. Почему бы нет? Потому что слишком поздно. Слишком много времени прошло с того дня, как я родился.

— Ты вызубрила всю психологию, — говорю я. — Почему же ты не понимаешь?

— Не понимаю? Чего? — переспрашивает она.

— Чем живут люди, которые думают не так, как вы.

— Вот это как раз психология и пытается объяснить, — говорит она.

— Шизофрения, дипсомания, нимфомания, гидрофобия, паранойя…

Она беззаботно смеется:

— Это все, от чего ты страдаешь? Похоже на чтение медицинского справочника, когда находишь у себя симптомы всех болезней. У тебя было много неприятностей, и ты придумал себе такую защиту от жизни. А в остальном ты такой же нормальный, как и они.

Я ищу слова, чтобы объяснить необъяснимое.

— Желание выигрывать в соревнованиях, быть первым на экзаменах, дух соперничества, стремление вверх во что бы то ни стало — ты скажешь, что это нормально, да?

— Это человеческая природа, — отвечает она.

— А как называется, если кому-то плевать на вашу пляску победителей? Или, может, не совсем плевать, но не это главное. Тоже человеческая природа?

— Да, в своем роде.

— В другом роде, понимаешь? И это мой тип.

А она, кажется, ничего, эта девушка. Я даже думаю, что она верит, будто между такими, как она, и мной нет разницы.

— Ладно, не все ли равно? — Я еще выпиваю пива. — Давай потанцуем, пока я не протрезвел.

Мы идем на середину комнаты, и нас уносит древней, как сама жизнь, силой, извергаемой негром из трубы, которая рыдает, стонет, смеется, любит. Сейчас мой мозг закрыт для всего, кроме ритма и звуков. Ритм и девушка. Она начинает мне нравиться. Она даже могла бы мне сильно понравиться. Мозг и тело заливает зной желания. Похабство. Похабная толпа. Богатые папеньки и лживая жизнь. Мне здесь нет места. Пора уходить.

— …джаз как форма искусства, — долетают до меня слова Дориана, когда мы оказываемся рядом.

Похоже, он пересказывает тот бред, который я им выдал в кафе. Нелепость, но это стадо проглотит все, что угодно. Негритянская музыка захватила их так же, как меня, но скажите им это, и они сделают вид, что ничего подобного, что они поставили ее на место. На то место, которое она заслуживает. Раса хозяев, денежные мешки. Нужно показать этой девице, что меня им не опутать. Захочу и сбегу. Плевать я хотел на нее, вот так-то.

Пластинка кончилась. Она смотрит на меня, запрокинув голову.

— Ты танцуешь что надо, — говорит она.

Черт ее возьми. Дело не в цвете кожи… а в том, как я двигаюсь… белому не сравниться со мной в гибкости…

— Тебе не будет скучно? Ты уже многих здесь знаешь.

— Похабное стадо, — говорю я. — Шпана, как ни крути, лучше.

Я хочу, чтобы она что-нибудь возразила, но она смеется и гладит мою руку. Опять звучит музыка, и какой-то тип уводит ее танцевать.

Я выпиваю еще стакан и, не двигаясь с места, прислушиваюсь к разговору рядом. Фразы расплываются у меня в голове, кружатся и сплетаются в бессмысленные узоры. Слова всплывают, как пузыри, лопаются и растворяются в воздухе. Я плюхаюсь на пол со стаканом вина в руке и вдыхаю белую печаль сигареты.

Рядом садится девушка. Я не смотрю на нее. И ничего не говорю. Она может встать передо мной на колени, а я отвергну ее. Невозмутимый, как бог.

— Тебе нравится джаз, да? Он для тебя много значит?

Я думал, это Джун, а это какая-то другая девчонка.

— Мне все равно. Я слушаю его, только и всего.

— И все-таки он должен для тебя что-то значить.

Ну и дура.

— Все это иллюзия, — говорю я.

— Ты ни во что не веришь… совсем ни во что? — Она пьяно, с полузакрытыми глазами льнет ко мне.

— А что такое вера? — спрашиваю я.

— Человек должен во что-то верить.

— Например, в бога и прочую сверхъестественную чепуху?

Она морщит лоб.

— Не в бога. В такие вещи, как свобода, равенство, права простого человека.

— Это и есть самые дурацкие иллюзии из всех… кроме любви.

— Ты не веришь в любовь?

— Любовь — это похоть.

— Тогда ты должен верить в похоть.

— Я ни во что не верю, кроме джаза. Джаз — это любовь, любовь — это похоть, а похоть — ничто. Поэтому ничто — это что-то.

О черт! Какое мне дело до любви, и похоти, и джаза! Я замолкаю и гляжу на нее сквозь дым сигареты.

Кто-то вырастает передо мной, дым рассеивается, и я вижу, что это Дориан.

— Как же насчет картины? — спрашивает он меня. — Мне хотелось бы услышать твое мнение.

Я рассеянно оглядываю стены.

— Которая?

— Собственно говоря, она внизу.

Девушка берет меня под руку.

— Уходи, — говорит она ему. — Этот малыш мой.

Он не обращает на нее внимания.

— Я хочу, чтобы ты посоветовал, как ее назвать. Мы бы могли это обсудить, когда все разойдутся. — Он внимательно смотрит на меня из-под полуприкрытых век. — Я хочу, чтобы в названии было нечто космическое.

Неожиданно все предметы обретают четкость. Пришло мое время. Я вижу их четкими и отдельными от остальных.

— Назови ее «Пьяный мир», — говорю я. — Это должно подойти.

Девушка хихикает. Дориан смотрит на меня долгим, странным взглядом и отходит.

— Ты не одобряешь бедного Дориана, — говорит девушка. — Да, милый?

— Нет, — отвечаю я. — Не одобрять одно означает одобрять что-то другое. Это значит, что я должен верить в правильное и неправильное, а я не верю.

Все это иллюзии.

— Я в восторге от твоей философии, — говорит она. — Скажи мне еще что-нибудь.

Мне кажется, что у меня ясные мысли, и поэтому я ищу ясных слов.

— Ничто не может быть правильным, и ничто не может быть неправильным. Все существует в себе и само по себе. Все вещи существуют отдельно и независимо друг от друга.

Она прижимается ко мне.

— Я сейчас не чувствую себя независимо от тебя.

— Все мне чужое. Я отвергнут и одинок. Ничто не принадлежит мне, и я тоже никому и ничему не принадлежу ни в этом, ни в другом мире.

— А ты веришь в другой мир?

— Я не верю ни в кого и ни во что. Для меня нигде нет покоя и убежища.

Мы оба замолкаем, и я улавливаю обрывки разговора, плывущие в ритме мелодии с пластинки.

— Это как шум крыльев, — бормочу я печально, — как шум перьев, листьев, пепла, песка.

— Ты поэт? — спрашивает она.

— Это цитата.

— Что она означает?

— Ничего и все, — говорю я. — Как пепел, как любовь, как песок, как жизнь.

— Мой бедный, одинокий, — говорит она и начинает плакать.

— Ты пьяная.

— Миленький, мы оба такие замечательно пьяные, и девочка хочет пойти погулять.

Она, шатаясь, встает. Я беру ее за руку, и мы, спотыкаясь, идем к выходу. Она знает, где здесь что, а потом говорит:

— Давай не пойдем обратно. Давай немного поболтаем.

Она толкает какую-то дверь, и я ищу выключатель.

— Не надо, — говорит она.

Я наконец понимаю. Она тащит меня к постели, глубоко вздыхает, и ее руки обвиваются вокруг моей шеи. У меня такое же горячее, как у нее, тело, но голова будто сама по себе и совсем холодная. На этот раз я не чувствую ничего похожего на ненависть или любовь. Одну только досаду. Я вырываюсь из ее объятий и бросаюсь к двери.

Труба извергает насмешливо-циничную мелодию, когда я выбегаю в переулок. Дома с обеих сторон раскачиваются. Земля уходит из-под ног. Я смотрю наверх и вижу небо, испещренное пятнами кружащихся звезд. Ничего прочного и правдивого во всей вселенной. Дорога вздымается и сбивает меня с ног. Я оказываюсь на четвереньках. Встаю, и поединок начинается сызнова… Как пепел, как песок, как жизнь… нет для меня убежища.

Часть третья

ВОЗВРАЩЕНИЕ

XI

Хватит, не беги. Что за спешка? Все равно идти некуда. Гуляй себе. Некуда, совсем некуда идти.

Огни молочного бара притягивают меня с другой стороны улицы. Вот я уже на пороге и в нерешительности останавливаюсь. Одно приключение позади, стоит ли начинать другое?

Два коротких шага, и что потом? Кого я там встречу и чем кончится эта встреча? «Мальчики, мальчики, избегайте греха. Избегайте плохих компаний, как всеуничтожающего огня».

Но пока разум тянет меня назад, ноги делают роковой шаг вперед.

Не видно ни Денизы, ни кого-либо другого, с кем я хорошо знаком. Я сижу один за столиком и смотрю, как желающие-поверить-что-они-живые ребятишки, подобно привидениям, двигаются по воле автомата.

Я будто в первый раз оглядываю знакомые побеленные стены… Имена, нацарапанные мелом или губной помадой, имена влюбленных внутри пронзенных сердец. Выше пятно от красного вина, как расплывшийся крест, с которого стекают красные капли. Расползшийся образ страдания. Горький вкус поражения, уксусная пустота.

Проклятое место, ловушка. Тот самый стол, за которым юноша, то есть я, сидел в тот самый вечер, когда ему исполнилось семнадцать, и посасывал кока-колу, расслабленный, не ожидающий ничего плохого…

— Эй, приятель, откуда у тебя такие туфли?

— Дед Мороз положил в чулок.

Открывается дверь, и входит мужчина. Коренастый, с тяжелым взглядом, будто охватившим сразу весь зал и переходящим от стола к столу, с лица налицо. Официант опускает блокнот, слов не слышно, одна невнятица, замирает даже автомат.

Юноша, пригнувшись, посасывает кока-колу и играет в спокойствие. В дверной проем ему видна улица. Дождь стремительными потоками несется по асфальту, стекает с большой черной машины, что стоит у тротуара… Фараон может прийти сюда за кем угодно. Они не могли узнать: он ни одной душе не проболтался о взломе. А больше за ним ничего нет… если только они не нашли кастет.

Он поднимается из-за стола, нашаривает в кармане монету и с деланным безразличием, не торопясь, идет к музыкальному ящику. Небрежно просматривает список песен. Вспыхивают радужные огоньки, когда он трогает переключатель… Краденые вещи лежат в комнате на самом виду, чтобы их нетрудно было найти. Хорошо еще, что он успел потратить почти все деньги.

Тяжелая рука ложится ему на плечо, и он оборачивается. Великан отгибает воротник пальто, ярко блестит значок.

— Полиция. Идемте, пожалуйста, со мной.

Он делает отчаянную попытку вырваться. Напрасно.

— Может быть, напоследок одну коротенькую.

— Нечего. Двигайся. Я не собираюсь возиться с тобой до ночи.

Он отвечает пошел-ты-к-дьяволу жестом скорее для публики и выходит, рука фараона лежит на его плече.

Всего несколько тяжелых и холодных капель падают на него, пока они пересекают тротуар к ожидающей машине. Детектив пропускает его вперед, потом залезает сам на переднее сиденье, и шофер, тоже из фараонов, трогает машину с места. Опять в каком-то злобном отчаянии хлещет дождь. Дворники шуршат и щелкают, и через мокрую арку видна извивающаяся дорога, похожая на черное, выходящее из моря чудище. Шурш-шурш, щелк-щелк, парню из бара сегодня семнадцать.

Эта мысль застревает у него в мозгу на все долгие дни до суда. И вот он сидит, прислонясь к стене, и ждет своей очереди. С одной стороны жирный полицейский стережет выход, с другой — зарешеченное окно.

Парню из бара сегодня семнадцать, ты погулял, теперь давай плати… Семнадцать, семнадцать. Парню сегодня семнадцать.

Настоящая ловушка, этот день рождения. Один раз хотел отпраздновать. Дурацкое торжество. Ну и детектив. Теперь получай, что заслужил, — вот тебе наконец-то настоящий подарок… Расплачивайся за кастет, который они нашли, за вещи в комнате и нож под подушкой… Ты сошел с ума, парень, совсем сошел с ума… Сгореть бы им в адском пламени!

Семнадцать, семнадцать, погулял, теперь отвечай. Неплохо для семнадцати…

— Эй, парень. Пора идти.

Ну и ну, опять этот толстяк Робинсон. Я-то думал, он отделается рапортом, ан нет, притащился-таки в суд. Дорогой ты мой старик, ангел ты мой хранитель, надзиратель мой. Сколько же забот было у тебя с тех пор, как мальчик бросил свою расчудесную работенку и стал порхать из общежития в комнату, из комнаты в другую.

— Слушай меня, — говорит он. — Не умничай с судьей. Держи рот на запоре, понял? Говори только, когда спросят. Запомни, отвечать на вопросы надо вежливо, не забудь добавлять «сэр», и все будет в порядке. Я буду сзади.

Они входят в зал, и фараон просачивается вслед за ними. Подсудимый сидит рядом со старым Робинсоном — длинноволосый юнец и толстяк… И сокрушается, что не может сидеть в одиночестве и быть центром внимания. Как Марлон Брандо, как настоящая шпана, который цедит слова уголком рта.

Быстро семенит судья по делам несовершеннолетних, стараясь придать себе важный вид. Не получается. Такой коротышка не может внушить уважения. Все встают, юноша тоже, и оказывается, что он тут едва ли не выше всех. Судья движется к своему месту и опускается на скамью, стоящую на двух толстенных юридических фолиантах. Он сел, и все тоже садятся.

Многозначительная тишина прерывается хихиканьем. Иегова поднимает глаза. Крыло ангела-хранителя упирается подсудимому в ребра. Процедура начинается.

Первым дает показания фараон, арестовавший его. Предъявляет кастет, нож, краденые вещи. Потом он садится на место. Вызывают ангела-хранителя, и тот с шумом вскакивает на ноги.

— Ваша честь, у Департамента опеки несовершеннолетних было много хлопот с подсудимым с тех пор, как он оставил Свонвью, куда был направлен в возрасте девяти лет после того, как обвинялся и был признан виновным во взломе и краже. Там он получил неплохое образование, и ежегодные табели свидетельствуют о том, что он не глуп. Об этом времени вам, Ваша честь, представлен рапорт Департамента. В начале прошлого года он был освобожден и передан под мое наблюдение. Департамент подыскал ему хорошее место в солидной фирме и определил в общежитие. К сожалению, даже в таких условиях ничего хорошего из него не получилось. Без моего ведома он сбежал из общежития и бросил работу. Я потерял с ним контакт и не видел его вплоть до того момента, как был уведомлен, что его забрали по обвинению в угоне машины. Он был осужден на шесть месяцев тюрьмы для несовершеннолетних. После его освобождения я вторично подыскал ему работу и приличное жилье, но он снова сбежал. Я узнал, что он живет в поселении аборигенов, где завел дружбу с самыми нежелательными элементами. Он сам на четверть абориген, и потому они разрешили ему остаться с ними. Однако через несколько недель он покинул лагерь и перебрался в город. Здесь он снял комнату, но не исправился и не попытался найти работу. Вместо этого он зачастил в молочный бар, который хорошо известен полиции как рассадник преступлений. Я уже отмечал, что подсудимый умен и легко мог бы найти себе работу, если бы захотел, но он с презрением отталкивает любую помощь. Я искренне считаю, что он один из наших самых трудных. Сэр, могу ли я вручить вам заявление, которое он продиктовал мне, находясь в предварительном заключении?

И он вручает судье две отпечатанные на машинке страницы. Судья напяливает очки и изображает на лице глубокую задумчивость. Уличный шум заполняет зал суда. Фараон шаркает огромными ногами. То и дело кто-то кашляет. Слышно чье-то тяжелое астматическое дыхание.

Судья разглаживает лоб и поднимает глаза.

— Подсудимый, займите, пожалуйста, свидетельское место.

Никакого специального свидетельского места нет и в помине, значит, он просто должен подняться и сделать шаг вперед.

— Вы пишете в своем заявлении, что не верите в бога?

— Ну.

Ангел-хранитель толкает его в бок.

— Нет, сэр.

— И поэтому вы не хотите присягать на Библии?

— Нет, не хочу.

— Тогда дайте честное слово, что будете говорить правду.

— Я? Честное слово?

И опять Робинсон толкает его в бок.

— Хорошо, сэр.

— Вот так-то лучше. Почему вы совершили преступление?

Он отчаянно хватается за брошенную ему соломинку надежды.

— Я не мог найти работу, не было денег. Я хотел есть, и надо было платить за комнату.

— А вы пытались найти работу?

— Нет.

— Зачем вы взяли одежду?

— Моя совсем истрепалась и вышла из моды. Я не хотел выделяться из толпы. Вы знаете, как они смотрят, если кто плохо одет.

— Надеюсь, ты правильно ответишь на мой вопрос. Чувствуешь ли ты себя виноватым в том, что сделал?

— Нет. Я голодал, и мне надо было платить за комнату. У этих праведников есть все, что нужно и мне, и даже намного больше. Они живут в роскоши.

— Что значит слово «праведник»?

— А, обыкновенные люди, те, кто любит работать и все прочее.

— Ты говоришь так о порядочных людях. — Он опять читает что-то в бумаге. — И воспитатель, и полицейский — оба утверждают, что у тебя в комнате большая коллекция грязных книжонок — всякая там уголовщина. Тебе нравятся такие книги?

— Раньше я думал, это то, что надо. Теперь мне скучно их читать. Я теперь вообще ничего не читаю.

— Как я понял, ты часто бываешь в молочном баре?

— А куда мне еще ходить? В лагерь? Там только и делают, что пьют и дерутся. А в молочном баре я могу послушать музыку и поболтать с кем-нибудь.

— Насколько я понимаю, там собирается определенная группа молодежи, которую называют «шпана». Ты тоже считаешь себя шпаной?

Я стараюсь найти правильный ответ на этот вопрос.

— Ну?

— Нет… сэр.

— Кем же ты считаешь себя?

— Думаю, я поклонник современной моды, сэр.

— Да? Значит, по-твоему, между ними есть разница?

— Да, есть, сэр. Я…

— Может быть, разница заключается в том, что шпана ходит с велосипедной цепью, а «поклонник современной моды» с ножом и кастетом?

Судья взглядом показывает на улики. Это шутка, и приглушенный смех эхом разносится по залу.

— Можешь сесть. Перерыв десять минут. Мистер Робинсон, будьте добры пройти со мной.

Семнадцать, семнадцать, погулял — теперь плати. Король из бара не должен быть похожим на праведников. Семнадцать, и второй суд… Он король из бара, и не праведник.

Возвращается судья.

— Обсудив дело с воспитателем подсудимого, я не нашел смягчающих вину обстоятельств. Посему, не имея в своем распоряжении ничего, что стоило бы принять во внимание, я считаю своим долгом приговорить сего юношу к тюремному заключению. И выражаю искреннюю надежду, что это послужит хорошим уроком и ему, и всем прочим.

Его бледное, пустое лицо поворачивается к подсудимому:

— Восемнадцать месяцев принудительных работ. По месту заключения тебя подвергнут медицинскому обследованию и будут лечить, если это необходимо.

Получай, приятель. Ничего себе подарочек. Восемнадцать миленьких месяцев на полном обеспечении и в приятной компании. Все старые школьные дружки, и на каждом старый школьный галстук…. «Мальчики, мальчики, избегайте греха. Избегайте плохих компаний!» Восемнадцать миленьких, мерзких месяцев… все пропало. Пусть все эти грязные подонки сгорят в адском пламени.

Когда подсудимого выводят из зала суда, он смотрит в окно на небо. Облака бегут рысью, стремясь закрыть последний чистый кусочек. Он идет в туалет, и там его выворачивает наизнанку. Ангел-хранитель предлагает ему сигарету…

Кто-то хлопает его по спине.

— Привет, друг!

— Привет, друг! — как попугай повторяю я. — Куда направляешься?

— Никуда. Гуляю.

Я оглядываюсь и вижу Джеффа, вместе со мной освобожденного из тюрьмы.

— Привет, приятель, — говорю я снова. — Как там твоя куколка с выпуклостями?

— Очень я ей нужен, — говорит он. — Ей теперь подавай много денег.

— Ага, — отвечаю я. — Ага. Все они такие.

— Но я-то адски ее хочу.

— Значит, тебе так ничего и не перепало? И не в чем покаяться?

Он отводит взгляд в сторону.

— Я адски ее хочу.

— Ага. Как листья. Как весна.

— Эй, ты что?

— Как ад. Как огонь. Как жизнь.

— Эй! С тобой все в порядке?

— Ага. Конечно. Ты хочешь эту свою толстую куколку. Она хочет толстый кошелек. Ты не получил ее. Она не получила его. Ну и что?

Он садится возле меня, достает из кармана бутылку и разливает остатки содержимого в два стакана.

— Друг, я не знаю, что мне делать, — говорит он. — Все то, о чем мы спорили там в тюрьме, есть бог или нет. И о Христе — бог он или обманщик, а может, его вовсе нет?. Помнишь?

— Ага. — Я отпиваю из стакана и, не отрываясь, смотрю на большое винное пятно на стене. — Ну и что?

— Послушай, у тебя мозги лучше, чем у меня, — говорит он. — Лучше, чем у всех, кого я знаю. Если то, что ты говорил, правда… если ты еще… если это все выдумано специально для нас, чтобы они всегда оставались наверху…

Я смотрю на него. Он хочет, чтобы я сказал ему, потому что ему надо получить свою толстую кралю и он готов на все, лишь бы достать денег.

Одним глотком допиваю ром и поднимаюсь.

— Совершайте свое спасение сами. У меня другие проблемы.

— Значит, ты передумал? Хочешь стать честным?

Я молчу.

— Я думал, в тебе что-то есть, — говорит он. — А теперь я понял: ты такой же, как мы все. Ты тоже боишься.

— Кто сказал, что я боюсь?

— А может быть, ты исправился, — говорит он печально.

— Да, как дьявол.

XII

Вина больше нет, поэтому мы плетемся к стойке, заказываем кока-колу и возвращаемся обратно за тот же стол.

— Хорошо повеселился? — спрашивает Джефф.

— Нет, — отвечаю я. — Обычно. Попал к университетским, думал, они получше, а они еще хуже, чем шпана. Богатые, вот и выходят сухими из воды.

— Что-нибудь придумал? — спрашивает он.

— А как же, — вру я. — Хочу для начала выбраться из города. Дерьмовый город.

— И я тоже, — говорит он. — Хорошо бы уехать отсюда и забыть о ней, вот только не знаю куда. Говорят, можно получить работу на пшенице, но я никогда не был в тех местах.

Я спрашиваю его, где точно, и он называет мой родной город.

— Ага, — говорю я. — Вот здорово было бы найти там работу. Просто здорово.

— Ты там кого-нибудь знаешь, да?

— Еще бы. Все они там с добрейшими, с лучшими намерениями, и их милые детишки тоже, те, которые избивали меня в школе. Да… Теперь они, наверное, все выросли. Здоровые тупые деревенщины с бараньими мордами и набитым пшеницей брюхом.

Я чувствую, как прежняя ненависть поднимается во мне вновь разгорающимся пожаром.

— Меня выставили оттуда для моего же блага, когда мне стукнуло девять. И направили прямехонькой дорожкой в ад. Ага. Точно. Представляю, каков теперь этот городишко и его граждане, с их-то славой радушных хозяев. Всегда открытый дом. Всем, чем богаты, парень. Бери, что хочешь. Они позеленеют от счастья, когда увидят меня.

— Значит, не пойдет, — говорит Джефф. — А я-то думал, если найду кого, чтоб не одному, то рискну…

— Ты и нашел, — отзываюсь я.

— Ты что?

— Я часто думал поехать и потрудиться для них. Так идем!

— Ты спятил, — останавливает меня Джефф. — Туда добрая сотня миль.

— Девяносто восемь. А если на красивой новой машине?

— Ха! Ты, наверное, еще пьянее, чем кажешься.

— Тогда за дело. Идем.

— Мы не можем.

— Почему? — Мне становится смешно. — Будем ждать Годо?

— Кого?

— Да так. Один приятель. Литературный.

— Такое надо серьезно обдумать, — говорит Джефф.

— Послушай, друг, — я понижаю голос. — Я обдумывал это в деталях все последние восемнадцать месяцев. Оставалось только назначить время. Да еще добыть фонарик и кое-какие инструменты.

— Угу, — отвечает он, — да еще красивую машину.

— Ну, это-то не проблема.

— Я дал себе слово больше не делать глупостей. Не хочу еще раз попасться.

— Как знаешь, — говорю я ему. — Я тебя не заставляю. Не хочешь — не надо. Но то твое дельце с машиной — сущая глупость. И правильно, что ты попался.

— Ага, — соглашается он. — Я сделал ужасную глупость.

Я опять поднимаюсь.

— Пока, друг. До скорого.

— Ты хочешь провернуть это один?

— А почему бы и нет? — Я говорю это небрежным тоном, хотя для подобной затеи мне совершенно необходим помощник. Если он не согласится, пойду спать. Опять они завладели мной, воспоминания о том городе, не стоит он того. Я иду к двери, и Джефф следом за мной.

— А что за план? — спрашивает он.

— Взять машину, — говорю я. — Потом заглянуть в какой-нибудь магазинчик в этом дерьмовом городе и навсегда слинять из штата. Начать все сначала. Новый город. Новая жизнь.

— Ух, вот здорово, — говорит он. — Начать сначала. Все чисто. И ничто не висит на шее, как булыжник.

— А твоя краля? — спрашиваю я.

— Сука она. Мне стыдно, что я так ее хотел.

— Забудь ее, — говорю я ему. — Будут деньги, будет много таких сук. Так всегда бывает.

— Я забуду ее, если мы выметемся отсюда. Где мы возьмем фонарик и инструменты?

Он по-настоящему увлекся, и теперь мне придется идти до конца.

— Здесь поблизости живет мой приятель, — говорю я, он даст нам все, что мы захотим.

— Ты уверен? — переспрашивает он. — Уже поздно.

— Конечно, — отвечаю я. — В любое время дня и ночи.

— Вот это товарищ, — говорит он.

И я соглашаюсь.

— Да, товарищ.

Я подумал о том же парне, у которого взял тряпки, что сейчас на мне. Он не скажет «нет», даже если очень захочет.

Мы идем к его дому. Там я захожу за угол и стучу в открытое окно. Я слышу, как он дышит во сне. Перелезаю через подоконник и трясу его. Он садится на постели и совсем уж было собирается закричать, но я быстро закрываю ему рот рукой.

— Это я. Извини, что так поздно, но мне нужен фонарик, еще ломик и отвертка. Думаю, у тебя найдется?

— Да, — говорит он, встает и неловко идет в темноту. — Надеюсь, ты мне когда-нибудь их вернешь.

— Конечно, — отвечаю я. — С процентами. Спасибо, друг. Мне пора. До скорого!

— До скорого! — шепчет он в ответ. — Ни пуха ни пера.

Вот я опять на улице. Мы быстро оглядываем несколько оставленных на ночь машин и проходим мимо. Они мне не подходят. Старые и тихоходные. Наконец возле цитадели Армии спасения я вижу холеную, горячую с виду машинку, именно такую, как мне хотелось. Воинствующая христианка. Почти новая. Хорошо. Будет в счет их долга за то, что они до посинения мордовали меня в тюрьме гимнами.

— Вперед, Христово воинство! — шепотом кричу я.

Нигде ни души. Пробуем двери — эти дураки забыли их запереть. Подарок судьбы. Мы быстро прыгаем внутрь. Было бы уж слишком ожидать, что они оставили еще и ключ, да это и неважно! Соединяем провода за щитком, и мотор начинает гудеть.

На первой дистанции я уступаю руль Джеффу. Мне надо хорошенько подумать, к тому же у меня так напряжены нервы, что я сразу начну гнать и наведу на нас фараонов. Господи, итак, я решил сработать это дельце и убраться из штата, и я хочу довести его до конца. Раньше мне было плевать, а теперь я не желаю опять попасть в каталажку.

Джефф хорошо ведет машину, надежно. Тридцать пять, сорок, пока по обеим сторонам мелькают городские фонари, и пятьдесят, когда они стали реже! Свобода! Серая тюрьма забыта. Теперь скорей!

Мы болтаем и смеемся. Дорога стремительно бежит назад. Фары мчатся по желтой дороге между двумя рядами эвкалиптов.

— О боже, отец-спаситель, дай нам денег и спаси от фараонов.

— Ха, она все же шикарная красотка, ну, та… — говорит Джефф. — Глядишь, мы еще к ней вернемся. Сменим номер, раздобудем краску, и готово.

— Нет, — говорю я. — Лучше мы бросим машину где-нибудь в зарослях. Может быть, возле Калгурли. К тому времени об угоне объявят во всех газетах. Придется подыскать другой драндулет — предстоит большая работа. И бензин достать не мешало бы, хотя заправочные станции для нас самый большой риск с тех пор, как загудел мотор.

— Ха, ты обо всем подумал, — говорит Джефф.

— Ага, — отвечаю, — и не жалей этот драндулет. Выжми из него, что возможно. Пусть горит резина на проводах. Плевать.

Меня переполняет шикарное ощущение всемогущества. Я больше не ничтожный червяк. Я бог, и мотор ревом возвещает миру о моей силе.

Светящиеся стрелки указывают на невидимые в темноте повороты. Колеса пищат и визжат. Держись, друг. Даже боги умирают!

Мы врываемся в сверкающий огнями город. Яркие фонари на улицах. Красные неоновые буквы горят над ночным кафе и заправочной станцией. Мы подъезжаем к стоянке. Тут можно наскоро выпить горячего кофе, что-нибудь съесть, а заодно подзаправить машину. Мы с трудом вылезаем из нее и бросаемся в кафе. Заказываем себе перекусить и просим залить в машине бак.

Дымящийся кофе и булочки с котлетами немного снимают напряжение, но, когда я закуриваю сигарету, Джефф замечает, что у меня дрожат руки.

— Нервничаешь? — спрашивает он.

Я отвечаю ему, что это даже неплохо — сохраняется готовность к действию. На часах в кафе — час ночи. Нельзя терять ни минуты, а я волыню с сигаретой.

— Ну пойдем, — подгоняет меня Джефф. — Чего ты ждешь?

Я смотрю на незнакомую тень по ту сторону освещенного окна:

— Наверно, Годо.

— Кого, ты сказал?

— Никого… «Миг, и все исчезнет, и мы снова окажемся одни среди ничего…»

Ко мне опять вернулось мрачное настроение. Желание действовать пропало.

— Ладно, — говорю я. — Пошли.

Денег у нас только — только заплатить за еду и бензин, но Джефф весел и самоуверен. Он глуп и верит в меня.

— Мы уже проехали полпути, — говорит он по дороге к машине. — Теперь твоя очередь вести.

И вот мы снова в пути. За рулем я быстро успокаиваюсь. Появляется ощущение слитности с машиной, и мне приходится напомнить себе, что я решил быть сам по себе, чужим всему и всем. Больше никаких привязанностей, даже к ма. Это было труднее всего, но, с тех пор как я в последний раз был на свободе, от нее тоже ничего не осталось.

Ма тогда уже снимала дешевенькую меблирашку недалеко от Перта. До этого я пару раз виделся с ней, и она имела некоторое представление о моей жизни. Поначалу она все приставала ко мне с разговорами о доме и о постоянной работе, но к тому времени уже поняла, что она ничего не может для меня сделать, так же как я для нее — разве только совсем разбить ей сердце. В тот раз она и не заикнулась о доме. Одиночеством пахнуло на меня, когда она, открыв дверь, стояла там такая отчаявшаяся и такая слабая, но я все равно не чувствовал жалости. Может, она ждала благодарности за то, что произвела меня на этот паршивый свет? Надеюсь, она неплохо проводила время, когда заполучала меня, — мы квиты…

— Здравствуй, ма. Я прямо из этой сволочной тюрьмы.

— Знаю, сынок, — сказала она. — Ты себя неплохо прославил.

— Откуда ты знаешь? — удивился я. — Я думал, они не печатают имена несовершеннолетних.

— Приезжал твой друг.

— Друг?

— У него еще такое прыщавое лицо.

— А… Это знакомый. У меня нет друзей.

— У меня тоже, говоря по правде, — вдруг сказала она. — А без друзей невесело. Я приехала сюда после смерти мистера Уилли, думала, что смогу иногда видеть вас всех. Другие-то и вовсе не кажут носа. Они слишком хороши для своей несчастной, старой ма.

Да, для них она не сделала столько, сколько для меня, и они покидали ее без сожаления, не то что я. Господи, она похожа на выжатый лимон и совсем махнула на себя рукой. Ходит непричесанная, в грязном, старом платье. Надо как можно скорее драпать отсюда. От старья вонь еще хуже, чем от тюрьмы.

После этого я навестил ее всего один раз. Да, сразу же после той машины, где в портфеле было полным-полно мелочи — одни пенни и всего пара шиллингов.

— Это опять я, ма. Твой сын. — Она открыла дверь. — Привез тебе денег. Тут одна мелочь, даже не знаю сколько. Обменяй на серебро, если хочешь.

— Спасибо, сынок. Пенсы всегда пригодятся. Буду платить ими за газ.

Я вываливаю всю мелочь ей на постель.

— Хорошо, что ты обо мне не забываешь, сынок. После платы за квартиру у меня почти ничего не остается от пенсии.

Я смотрю на нее. Потом спрашиваю:

— У тебя что-нибудь болит?

— Я была в больнице, — отвечает она. — Но теперь мне лучше. Иногда меня навещает священник, а недавно я была на исповеди, в первый раз за много лет.

— Уж она-то тебе помогла!

— Да, сынок. Я немного успокоилась. Там был хороший священник, он сказал…

— Мне пора идти, ма. Я договорился тут с одной птичкой. Еще увидимся, ма… когда-нибудь.

Это значит никогда…

Дорога поворачивает к моему родному городу. Мы тихо въезжаем на окраинную улочку, останавливаемся и закуриваем, чтобы немного успокоиться. Темно. Ничто не нарушает ночную тишь.

— Порядок, — говорю я. — Можно ехать дальше.

Какой-то леденящий душу звук разрывает тишину, и мы застываем возле машины. Я слышу тяжелые удары крыльев, поднимаю голову и вижу темные очертания птицы на фоне неба. Холодные глаза звезд заставляют меня глядеть и глядеть в них, наполняя страшным сомнением. Вплоть до этого момента все, что я сделал и хотел сделать, представлялось мне правильным и справедливым, а теперь непонятно по какой причине кажется неправильным. Правильного и неправильного не существует, напоминаю я себе. Я понял это давно. Это всего лишь трюк, и праведники пользуются им, чтобы удержаться наверху. Я внимательно гляжу на Джеффа, надеясь, что он чувствует то же самое и сейчас пойдет на попятный. Я мог бы тогда, облив его презрением, с честью выйти из игры. Но он бросает сигарету и достает из машины ломик. Он слишком глуп, чтоб усомниться, когда полдела позади. Он уверен: все будет в порядке, потому что я так сказал.

Я решил начать с магазина скобяных товаров на углу и направляюсь туда, чуть пригнувшись, своей обычной кошачьей походкой. Пока мы ищем ворота, я различаю в темноте плотную массу каких-то сельскохозяйственных запчастей. Насколько я помню, во дворе должны быть канистры с бензином, а вот и пятифутовые ворота из двух чугунных рам, забранных металлической сеткой и соединенных цепью на замке.

Мы без труда забираемся на них, но, когда спрыгиваем вниз, ворота грохочут. Припав к земле, мы ждем, когда утихнет шум, а потом скользим через двор к магазину. Тут все как раньше, кроме разве лишь металлической сетки на задней веранде. Плохо. Чем бы ее разрезать? Я оглядываюсь вокруг и вижу маленькую дверцу, но она крепко заперта на замок. Беру ломик. Скрежет. Но дверь не поддается. Делаю еще попытку. Несколько быстрых движений — замок со скрипом открывается, падает и ударяет как раз по полоске металла на полу. Грохот кажется нам таким, что должен проснуться и мертвый, и мы застываем, едва осмеливаясь дышать. Все тихо. Я толкаю дверь, и мы, крадучись, пробираемся через неосвещенную веранду.

Луч фонарика скользит по груде старья — ржавому плугу и запчастям к сельскохозяйственным машинам. Позади нас окно, оно ведет в магазин. Я беру фонарик, а ломик отдаю Джеффу.

— Попробуй!

Он подсовывает его острым концом под раму. Старый запор скрипит, поворачивается, и рама приподнимается, образуя отверстие. Отлично. Я осторожно поднимаю окно. Комната будто широко разинула беззубый рот, и мы влезаем в нее, ногами вперед. Джефф подбирает фонарик, засовывает за пояс ломик и заслоняет ладонью луч света.

Я по-быстрому ищу, где может быть касса. Удача не спешит к нам, но зато я натыкаюсь на козлы с винтовками и беру себе одну двадцать второго калибра с патронами. Открываю шестизарядный магазин и загоняю в него патрон за патроном. Похоже, будто кормишь ребенка. Прекрасно. С оружием я чувствую себя в безопасности.

Мы находим незапертую дверь и бесшумно входим в соседнюю комнату, которая оказывается конторой. Удачный взлом. Вытаскиваем ящики, вытряхиваем на пол бумаги. Денег все нет. Я подхожу к столу. Он заперт: должно быть, выручка здесь. Ломиком мы легко его открываем, и вот она — незапертая коробка с деньгами. Мы рассовываем бумажки и монеты по карманам. У нас еще будет время их поделить. Взять больше нечего, кроме винтовки, и я забираю ее с собой.

— Порядок, — шепчу я. — Пошли.

Мы опять во дворе и слышим, как едва различимый поначалу звук постепенно превращается в тяжелые шаги. Идет всего один человек, но идет тяжело, солидно, за версту слышно, что идет сама решительность и власть. Шаг, еще шаг, остановился. Дребезжит цепь и скрипит замок.

— Черт! Похоже, фараон.

Мы, не осмелившись зажечь фонарик, бросаемся через двор к груде хлама, которую приметили раньше. Я поддаю ногой жестянку, когда бегу к спасительному убежищу, и в ночи проносится будто раскат грома. Шаги опять замедляются, потом останавливаются, и яркий луч света скользит по двору, забираясь в самые темные углы, в свалку пустых канистр. Теперь я по-настоящему боюсь. Луч безжалостно движется к нашему укрытию. Даже пот выступает у меня от страха.

За считанные секунды бесконечная вереница воспоминаний проносится в голове. Серые унылые стены тюрьмы, белые, стерильные квадраты камер, серые холодные коридоры, серые длинные дни. Господи, как мне было трудно приучить себя к этой муке. Уговаривать, что мне все равно. Небольшая разница, где быть — везде одно и то же, везде мрак и цепи. Тюрьма хоть в какой-то мере пристанище, во всяком случае, там я скорее дома, чем где-нибудь еще. Но в эти сумасшедшие два дня я опять погрелся на солнышке, посмотрел на небо, подышал свежим сладким воздухом. И так скоро со всем распрощаться? Сидеть и ждать сложа руки? И теперь, когда у меня в руках такая сила?! Никто из них не щадил меня. Почему же я должен пощадить одного из них? В темноте я нащупываю затвор винтовки, патрон точно становится на свое место. Луч движется дальше, и вот уже ударяет мне прямо в лицо. Я зажмуриваюсь, теряю контроль над собой, и винтовка взрывается смертельным выстрелом в сторону слепящего фонаря. Она бьется у меня в руках. Короткий вскрик удивления или боли, глухой удар от падения чего-то тяжелого, и свет гаснет.

В мозгу свербит мысль: «Беги, беги, беги», но я словно окаменел. Я слышу рыдающий шепот, и тут Джефф выскакивает из укрытия и мчится к воротам:

— Быстрей. Надо выбраться из этой чертовой дыры.

Тут во мне будто что-то включается, и я быстро карабкаюсь вслед за ним. В окнах домов на той улице, где мы оставили машину, загорается свет. Джефф бежит в ту сторону. Он не знает, где здесь что, и лезет прямо в капкан. Я бегу в другую сторону, через железнодорожную линию, мимо темного пакгауза и высокой силосной башни, серебристо-серой в свете звезд, мимо пастбищ, в непроглядное убежище зарослей. Сердце стучит как загнанное, не хватает воздуха, но в руке у меня винтовка, защита моей дорогой жизни. Такой дорогой, дорогой жизни.

Между моим страхом и городом уже около мили, я спотыкаюсь, падаю и все же бреду дальше, пока наконец мои глаза немного привыкают к темноте. Я вижу, что вышел к какой-то колее. Останавливаюсь и пытаюсь сообразить. Город в другой стороне, а передо мной еще две-три мили, и будет гора, на которую мы лазили в детстве. Может, это та тропинка, по которой старый мистер Уилли возил свои дрова.

Негромкие голоса просыпающихся птиц бьются в гнетущей тишине, когда я пробираюсь между бумажной шелковицей с истерзанными ветвями и призрачно застывшими эвкалиптами.

Что меня ждет на этот раз, если я попадусь? Наверняка повесят. Если фараон умер. А может, нет. Лучше уж пусть повесят. Секунда, и вечная пустота. Не успокоение. Ничто. Я стараюсь быть разумным, но ужас схватил меня за горло, и колени стали совсем слабыми.

Острая ветка царапает меня по щеке, и я кричу от боли. И она же стимулирует мои оцепеневшие от страха мозги и успокаивает нервы. По щеке течет кровь, я вытираю ее рукавом и иду дальше, ногами нащупывая узенькую тропинку здравомыслия в этой чаще безумия.

XIV

Первый серый луч, прорвавшись из-за горизонта, вонзается в заросли. Какая-то тень отделяется от тени дерева. Винтовка в моей руке тут же воинственно ощетинивается, готовая к защите. Разумом я понимаю, что это кенгуру, а инстинкт подсказывает мне, что идет человек. Снимаю предохранитель, замираю и жду. Страшная усталость наполняет меня, лишает всякой способности чувствовать и действовать. Тень спокойно и беззвучно движется по песчаной тропе. Мужчина или, может, призрак останавливается в нескольких ярдах от меня. Я стою не шелохнувшись, черный на фоне черного дерева, но чувствую, что его глаза ощупывают меня всего, сверху донизу.

— Тебе совсем плохо, парень. — У него старый глубокий и ласковый голос небелого человека. — Не надо так убиваться.

— Я заблудился, — говорю я. — Шел всю ночь.

— Тебе надо передохнуть. Мой лагерь недалеко отсюда.

Верно, передохнуть надо, но могу ли я рисковать? Черт. Он не знает, этот старик, кто я и что сделал. Я иду следом за ним к его костру у подножия высокой горы. Тут же лачуга из веток, покрытая корой и мешками. Над костром висит жестяной котелок. Старик склоняется пошевелить угли, и я вижу, что он настоящий абориген, не то что я — полукровка. Густая копна белых волос прикрывает его черное морщинистое лицо. Старческая кожа на руках потрескалась, хотя сами руки с длинными пальцами еще ловкие и почти изящные. Ноги голые, запыленные, короткие, кожа на них задубела, как кора дерева. Он задевает какую-то струну в моей памяти. Где я видел его раньше, откуда я его знаю?

— Присаживайся, — говорит он. — Сначала поешь, а потом можешь поспать.

Он приносит металлическую миску, ложку, помешивает ею в котелке и наполняет миску. Я умираю от голода. Мясо вкусное, и я с волчьей жадностью накидываюсь на него.

— Сынок Джесси Дагган, — говорит он как бы самому себе.

Кусок застревает у меня в горле.

— Нет, — наконец выговариваю я. — Я никогда тут не был.

— Ты попал в беду, сынок.

— Я охотился на кенгуру и заблудился. Вот и нее.

— Я знал твою маму и твою бабушку. Она и я, видишь ли, мы были из одного племени. Она называла меня братом, а твоя мама не хотела называть меня дядей. Хотела всех забыть, потому что жила у миссионеров.

Я вглядываюсь в его широкое черное лицо, освещенное наступающим днем, и в памяти звучит нужная нота. Старый крольчатник, который иногда приходил к нам, — ма еще предупреждала меня насчет него. Он немного не в себе и может быть опасен, предупреждала она и запрещала мне с ним заговаривать. Ребята думали, что он из тех, кого называют колдунами, и он знал звериный язык. Кажется, с тех пор прошла целая вечность. Мне и в голову не приходило, что он еще жив. Теперь он не кажется мне опасным, может, он никогда таким и не был. Скорей всего, ма не нравилась эта его идея насчет родственников. Может, он даже говорил правду, но ее любыми средствами надо было от меня скрыть: чтоб я жил как белый, научился думать как белый.

Он сидит спиной к набирающему силу солнцу и, не говоря ни слова, кивает мне из-за костра. Я кончаю есть и ставлю миску на землю.

— Спасибо. Мне пора уходить.

— Ты давно не видел ее, сынок — вдруг говорит он.

— Кого?

— Твою старенькую маму.

Я ощущаю внезапный укол совести.

— Давно. Она живет в городе, и я не могу часто к ней выбираться.

Он тихо качает головой.

— Она теперь здесь.

— Где?

— В лагере нунгаров. Это недалеко отсюда.

— Ма в лагере нунгаров?

— У нее никого не осталось, сынок, кроме них. Они неплохо присматривают за ней, но она, наверное, все равно скоро умрет.

В голове у меня возникает воспоминание о жалких развалюхах, слепленных из всякого хлама, о грязных полах и дырявых потолках — летом там как в пекле, а зимой холодно и сыро, и ма, с ее-то привередливостью, лежит там на грязных простынях и старых мешках. Ма, с ее-то гордыней, зависит от доброты людей, которых учила презирать. Беспомощные и обреченные нунгары владеют некой силой — возможно, это зов крови, о котором она знала и которого боялась.

Значит, умирать она ушла к ним, они похоронят ее у самого края кладбища в общей могиле нунгаров. Все правильно. Это ей возмездие за то, что она прикидывалась, будто лучше их, за то, что держала меня подальше от них, и за то, что отдала меня в жертву злобному богу белого человека. У нунгаров свои пороки, не без этого. Они совокупляются и пьют где и когда угодно. Они скандалят и дерутся друг с другом, проигрываются до нитки и дурачат каждого, кто хочет им помочь, но относятся они друг к другу с теплотой и преданностью, и у них есть своя житейская философия, которую белые никогда не узнают и не поймут. Нам обоим было бы намного лучше, если бы мы остались с ними.

Значит, со стариком не стоит притворяться. Он узнал меня и, наверное, знает обо мне все, кроме последнего эпизода. Он стаскивает растянутую на лачуге простыню и дает ее мне.

— Иди, сынок, — говорит он. — Поспи.

Его простое спокойное лицо изборождено морщинами. Оно не похоже на лицо сумасшедшего. Во взгляде нет ни горечи, ни хитрости, как у старых попрошаек, которых можно встретить в любом городе. Не знаю уж, каким родственником он считает себя, но что-то это для него значит, и он, наверное, не предаст. Я беру простыню и замертво сваливаюсь на землю в его лачуге…

Падаю, падаю. Небо с силой выталкивает меня из себя. Я лечу вниз, и вот уже совсем близко черная земля…

Просыпаюсь с колотящимся сердцем и сижу, не двигаясь и вспоминая. Уже день, а я в этой норе. Дольше тут нельзя оставаться. Болтаю с сумасшедшим ниггером, а фараоны прочесывают заросли, ищут меня. Пора сматываться. Я убил фараона, и меня поймают, если я не буду умным и хитрым. Надо сориентироваться и идти на восток. Украсть машину, если удастся, и бежать из штата… На востоке я сумею затеряться. Отращу бороду. Переоденусь. Они не пощадят того, кто убил фараона. Но мне его не жаль. Фараоны заслуживают смерти, хотя большинство людей смотрит на это по-другому, и теперь весь мир будет против меня.

Оглядываю лачугу. На перевернутом ящике продавленная миска, пара ложек, большой нож и треснувшая чашка с несколькими шиллингами. Высовываю голову наружу и, щурясь в белых лучах полдневного солнца, осматриваюсь. Старика не видно. Может, старый ублюдок пошел на меня доносить. Надо было быть дураком, чтобы довериться ему. Пора запомнить: никому нельзя доверять.

Беру из чашки деньги и засовываю их в карман. Вчерашняя добыча вся в целости, но мне понадобится много денег, очень много. Не могу решить, брать нож или оставить, когда до моих ушей доносится какой-то шум, и я опять выглядываю из лачуги. Старый чудак идет по поляне и тянет жалобную песню аборигенов, а на палке у него висят несколько кроликов. Песня действует мне на нервы. Я бросаю нож и затыкаю уши.

Он медленно идет к костру, кладет на землю кроликов, потом заглядывает в лачугу.

— Я ходил к капканам, — говорит он. — Вот принес на обед свежее мясо.

Я выползаю наружу и встаю на ноги.

— Мне пора.

Сейчас он спросит «Куда?» — но он только кивает головой и говорит:

— Тебе далеко идти, сынок. Поешь лучше, когда-то ты еще будешь есть.

Я смотрю на безвольные пушистые тельца около костра.

— Мне пора.

Он подходит, берет в руки котелок, нюхает, кивает головой и накладывает еду в миску. Я ем стоя, а он идет к лачуге, выносит оттуда нож и принимается свежевать кроликов. Потом я ставлю миску на землю, и он опять улыбается мне.

— Подожди, — говорит он поднимаясь. — У меня есть несколько монет. Они тебе пригодятся.

Я застываю на месте как вкопанный. Он возвращается с пустой чашкой в руках. Он спокойно разглядывает меня, и я чувствую, как он читает у меня на лице всю мою жизнь. Всю, сколько я сам помню, и даже раньше. Ну и что? — говорю я себе. Что мне в этом старом, нищем аборигене?

Привычно усмехаясь, я смотрю прямо ему в глаза. Они похожи на влажные выцветшие опалы, но взгляд их ясен и печален. Он не судит меня, только смотрит, какой я есть. Я чувствую, как кровь заливает мне шею, лицо, и опускаю голову. Ни с кем и никогда я не испытывал ничего похожего. Ни с кем. Ни с судьей, ни с приставленным ко мне полицейским, ни с братьями, когда они кричали о всевидящем оке господнем. Даже когда смотрел на несчастное лицо матери.

Достаю из кармана деньги и кидаю их в чашку.

Он качает головой.

— Забери их, сынок. К чему они мне?

Он ставит чашку на землю, потом садится скрестив ноги и опять принимается за работу. От стыда хочется бежать, спрятаться в зарослях, но что-то держит меня здесь. Он опять затягивает песню, ласковую, как жужжание пчелы, потом слова складываются у него на губах, и он обрывает пение.

— Ты знаешь эту песню, сынок?

— Кажется, я ее уже где-то слышал.

— Ты видел ее во сне, — говорит он. — Это песня твоей родины.

— У меня нет родины. Я всюду чужой.

— Она навсегда с тобой, — говорит он. — Ты уходишь, но она остается в тебе. — Он хлопает себя руками где-то под ребрами. — Внутри. И ты видишь во сне свою родину и эту песню. Я слушал, как ты пел ее во сне.

— Я видел сон. А проснулся и забыл его. Кажется, что-то падало.

— Может, это твоя бабушка научила тебя, когда ты был совсем маленьким. В пустыне. — И он делает движение подбородком, будто показывает, где она.

— Не помню я никакой бабушки.

— Хорошая была женщина, — говорит он, — черная совсем. Ни капли белой крови.

— Ты знал ее? — спрашиваю я.

— Моя сестра, — только и отвечает он. Потом кивает. — Она, наверно, и дала тебе эту песню.

Я хочу уйти, но что-то удерживает меня здесь.

— А что она означает? — спрашиваю я.

— Она из Времени Сновидений, — говорит он. — Кот хотел жить столько же, сколько старая ворона. «Почему ты не умираешь?» — спрашивает он. «Я лечу высоко-высоко к луне. Там опять становлюсь юной и возвращаюсь обратно». Кот очень опечалился. «А у меня нет крыльев». Тогда старая ворона засмеялась вот так: «Карр, карр. Тебе не нужны крылья. Ты и так полетишь. Давай, лети!» Вот.

Старческий голос еще что-то говорит, но я уже вспомнил сон. Как будто он повернул ключ и открыл в моей памяти тайник.

Я играю во сне обе роли, а еще и зрителя. Я вдруг ощущаю удивительную радость полета — работа каких-то мускулов ног, вновь открытых теперь после Времени птиц. У меня тело кошки и крылья вороны, и я лечу в небо, выше, еще выше. Я почти у цели. Почти. Не оглядывайся. Смотри кошачье-вороньими глазами на прекрасный лик луны. Только не оглядывайся. Только не вниз. Но старуха земля не отпускает. Ворона смеется, а кошку наполняет ненависть. Ее обманули. Это только фокус. Чтобы лететь к луне, нужны крылья… Ворона смеется, кар-карр-каррр… Дикая кошка падает вниз, в ночь, и ужас застыл в остекленевших кошачьих глазах. Я знаю, что этот ужас мой. Но я и ворона, которая смеется: еще бы, получить такое развлечение. Я падаю, падаю, лечу к своей смерти. Я просыпаюсь, и смерть тяжело бьется в моем сердце.

Теперь я вспомнил сон и как падал давным-давно в детстве: от ветки высоко на дереве обломился сучок — и я лечу, лечу в забвение. Не помню, как я ударился о землю. Помню только страх, а потом пробуждение и повязку на голове. Зачем я проснулся? И зачем нужно было старику вызывать из прошлого это ужасное предзнаменование?

Сознание опасности моего положения опять заполняет меня.

— Спасибо за еду и за все. Мне пора.

Он исчезает в лачуге и возвращается оттуда с винтовкой. Я смотрю на его протянутую руку. У меня еще осталось несколько патронов, но теперь они мне не понадобятся. Только зря буду ее тащить.

— Оставь себе, — говорю я.

Он качает головой.

— С ней одни неприятности. У меня нет документа. — Он пристально смотрит на меня. — Да и у тебя тоже могут быть неприятности.

— Уже есть.

Я беру у него винтовку. Я никого не хочу убивать, но она может мне понадобиться для себя. Лучше самому покончить с этим кошмаром.

— Постой, — говорит он. — В это время года не так легко найти воду. — Он вешает мне на плечо парусиновый мешок.

— У меня есть еще. Не забывай наполнять его.

Я киваю.

— В какой стороне восток?

Он опять дергает подбородком.

— Иди по старой дороге, — говорит он и кладет руку мне на плечо, когда я поворачиваюсь, чтобы идти. — Здесь все тебя знают. Держись зарослей.

На повороте дороги я оглядываюсь и поднимаю руку. Старик сидит, склонившись над кроликами, но успокоительная грусть его напева догоняет меня, когда я торопливо иду дальше.

Не знаю, куда ведет эта дорога, но заросли кажутся мне теперь дружелюбнее. Я вспоминаю, как другой я когда-то охотился в этом лесу из эвкалиптов и банксий и, обнаженный, легко бегал со связкой стрел и бумерангов, а сердце мое билось безмятежно и свободно. В моей теперешней одежде тяжело и жарко, но я слишком изнежен, чтобы остаться без нее. Мешок и винтовка тоже тяжелые, и ногам не хватает упругости.

Сухой воздух насыщен удушливым запахом. Откуда-то тянет дымом. Позднее лето оглашает своими звуками жаркий полдень. Стрекот цикад, пронзительное пение птиц, шелест ветра в тонких листьях и ломкой траве. И во всем этом, как биение сердца, песня старика. Она не могла залететь так далеко, нет, она осталась у меня в голове и теперь будет со мной до конца моих дней.

На желтом песке неподвижно лежит маленькая ящерица. Я останавливаюсь перевести дух и долго смотрю на нее, чешуйчатую, толстую, с клинообразной головкой и странными, чахлыми ногами. Она оборачивается, раздувается, защищаясь, и старается испугать меня длинным голубым языком.

— Извини, сестричка, — говорю я и осторожно переступаю через нее. Сейчас я приношу извинение всем ящерицам, которых мучил, когда был ребенком, всем обитателям зарослей за свое равнодушие.

Внезапно ветер стихает, и смолкают цикады. Кроме меня, тут сейчас не шевелится ни одно живое существо. Я устал, но страх, несмотря на жару, гонит меня. Я пью не больше одного-двух глотков из мешка, что дал мне старик, ведь одному богу известно, где искать воду в это летнее безумие. Хотя здесь все меня знает, как говорил старик, но никто мне этого не скажет.

Собачий лай нарушает дикую тишину. Я настораживаюсь и застываю на месте. Он доносится сзади. Ближе, пока наконец я не различаю в нем топот лошадиных копыт. Беги! Прячься за теми камнями. Лезь на дерево… Что толку? Если это полиция, собаки все равно учуют меня.

Я сажусь на траву возле дороги. Винтовку я все еще держу в руке. Хватит ли у меня мужества покончить с собой? А почему бы нет? У меня нет надежды. В будущем меня ждет только веревка. Я часто говорил себе, что хочу умереть, а теперь оказывается, что это неправда. Я всегда хотел жить.

Это все чертова жизнь, это она преследовала меня своей бессмысленностью. Я старался вытравить в себе всякую надежду, но напрасно. Она не хотела умирать. И вот теперь у меня впереди ничего нет, кроме бесконечной муки суда и наказания, а я еще сильнее, чем раньше, хочу жить. Я чувствую даже, что именно теперь смогу хотя бы понять, как надо жить.

Еще вчера я верил, что буду стрелять из винтовки не хуже отчаянных парней в кино и стану чем-то вроде посмертного героя в нашей банде. Эдакий Нед Келли[13] в шкуре шпаны. А сейчас я чувствую совсем другое. Будто я стал другим. Раньше я бы обязательно попытался удрать. Почему бы не спрятаться где-нибудь и не дать им бой для разнообразия? Великая мысль. Прекрасное желание. Значит, у меня не хватает мужества застрелиться. И я изо всех сил отшвыриваю винтовку подальше.

Первыми прибегают собаки, они прыгают и лают вокруг меня, а я, как загнанный кенгуру, прижимаюсь к дереву. Острые зубы, задевая кожу, защелкиваются на брюках. Сейчас я чувствую себя по-настоящему несчастным. И почти радуюсь появлению полицейского. Он отзывает собак, спрашивает мое имя и предъявляет обвинение в попытке совершить убийство.

Мне нужно несколько минут, чтоб осмыслить сказанное. Попытка совершить убийство. Попытка. Значит, я его не убил. Облегчение волной поднимается во мне и отступает. Но он ведь еще может умереть…

— Как он? — спрашиваю я полицейского.

— Плохо.

— Я не хотел его убивать. Я не думал… Он будет жить?

У этого высокого полицейского угрюмое лицо. Он глядит на меня, а я гляжу на него. Я никогда не ждал доброты или сочувствия от полицейского. Возможен ли вообще в глазах этих людей хотя бы намек на человечность? Почему же теперь, совершив самое ужасное в моей жизни, я?..

— Будет жить, — отвечает полицейский и защелкивает наручники на безропотно протянутых ему руках.

Биримбир Вонгар

Могвои, дух-отступник

Вот он и пришел — конец. Что же, жизнь была не так уж плоха. Выпадали и печальные дни; но в остальном мне не на что пожаловаться. Думаю, вряд ли можно было рассчитывать на большее, если ты родился от неграмотного вождя племени и женщины, которая всю свою жизнь только и делала, что ковыряла палкой-копалкой баиджаба в земле, отыскивая бататы.

Преподобный Джордж (при рождении названный Гергом) из Риратжингу скончался; газеты по всей стране сообщат об этом, возможно, даже напечатают мою фотографию, ту, давнюю, на которой я вручаю Библию аборигенам. Правда, я умер уже три дня назад, но вести из нашего захолустного поселка достигают внешнего мира только через несколько дней, конечно, если речь идет не о циклоне или открытии нового месторождения.

Тем не менее в воскресенье, то есть послезавтра, во многих церквах прихожанам объявят: «Господь призвал к себе своего пастыря — преподобный Джордж из Риратжингу ушел от нас». И до конца дня, а может быть, и всю следующую неделю люди будут хранить печаль в сердце своем. Ведь у меня так много друзей по всей стране. И королева знает меня. Конечно, знает, иначе как бы она могла наградить меня орденом Британской империи за выдающиеся заслуги перед человечеством? Какая жалость, что мои соплеменники, люди Риратжингу, не оценили этого — жизнь была бы много легче для нас всех.

Добрая слава и уважение здесь не принимаются в расчет — вот уже четыре дня миновало, а я все еще в гробу, под замком в церковной пристройке. Даже от дохлой вороны или мыши каждый старается избавиться, но… белые тут совершенно невежественны, еще хуже чернокожих. Они никогда не пытаются понять твою точку зрения. Как ни смиряйся, как ни унижайся весь свой век — ты родился черным, должен умереть как черный и, что хуже всего, тебя похоронят не так, как тебе хотелось бы. Не имеет значения, ни как ты прожил жизнь, ни то, что твои проповеди приносили им пользу, — после смерти тебя вышвырнут назад, к соплеменникам, нет, они не разрешат закопать меня в землю по-христиански, после заупокойной службы. Каждому человеку на свете это дозволено. Так мы проповедовали, да так и поступали прежде.

Давным-давно, раньше чем построили рудничный поселок, в округе был один только белый человек — Объездчик. Видел я его редко. Однако, если кто-нибудь из племени умирал, он сразу появлялся. Приказывал нам вырыть яму, глядя в книгу, бормотал «прах во прах» и бросал горсть земли на покойника. Тогда нам не разрешали провожать наших мертвых так, как они того желали. Старейшины племени негодовали, но ничего не могли поделать. Для нас Объездчик был главным начальником — если бы кто-нибудь не подчинился ему или осмелился возвысить голос, он привел бы толпу белых и они перебили бы все племя.

Тем не менее в ночь после каждых похорон мужчины племени возвращались, выкапывали тело из могилы, укладывали его в выдолбленный древесный ствол и уносили к нашему традиционному месту захоронения. Затем совершались все ритуальные обряды для того, чтобы дух умершего попал в Бралгу, на остров мертвых, а не в страну белых. Не знаю, обнаружил ли Объездчик, что его обводили вокруг пальца? Во всяком случае, никто никогда об этом не говорил, да и с какой стати, если каждый рожденный в племени ждал своей очереди, чтобы умереть.

С тех пор многое переменилось. В поселке директор рудника компании ОБМАН[14] вдруг стал злым и подозрительным. Сейчас они заняты телефонными звонками и перепиской с главным управлением — выясняют позицию Консорциума насчет моего погребения. Начнутся заседания и обсуждения, которые могут тянуться месяцами, даже годами. Взывать к их совести бесполезно. Никто из них не скажет: будем достойными христианами, похороним нашего брата. Он заслужил свои три фута на шесть, ведь в конце-то концов мы получили от него все эти месторождения бокситов, весь этот район. Нет, ни у кого из них не хватит мужества сказать так. Это значило бы взвалить на свои плечи слишком тяжелую ответственность.

Два дня назад я наведался к своему другу Джону, председателю ОБМАНА. Он теперь на юге, в окружном управлении; но на этот раз мне не пришлось просить, чтобы оплатили мой билет на самолет; духи путешествуют, где хотят.

— Нельзя ли было не беспокоить меня? — спросил Джон.

Мы не виделись много лет; однако он почему-то был расстроен. Возможно, не из-за меня, а из-за компании — ведь там, на землях, которые прежде были охотничьими угодьями племени Риратжингу, еще остались горы бокситов, их хватит на многие годы. А Консорциум — все равно что племя или большая семья; то и дело возникают проблемы, которые не только мучают тебя, но и портят жизнь твоим друзьям.

— Мы неплохо понимали друг друга не один год, — заметил я; на самом деле-даже целые десятилетия. С того первого дня, как он прибыл на земли Риратжингу главным геологом, и потом, когда стал управляющим рудниками, мы много раз обменивались рукопожатиями, курили и выпивали сколько баррамунди[15] мы съели вместе! — и ни одной ссоры, ни одного резкого слова!

— Ты не мог выбрать более неподходящего времени, чтобы умереть, — сказал Джон.

— На то воля Господа, не моя.

— Оставь, так я и поверил. Просто кто-то из твоих же сородичей нацелился в тебя костью[16] или проткнул тебя копьем. Они ведь не бросили эти свои штучки и сейчас.

Никогда прежде он со мной так не говорил. О чем бы мы ни беседовали, тон всегда был достойным и вежливым.

— Но ведь моя просьба никак не касается деятельности компании. Мне нужно всего три фута на шесть футов — для могилы вполне достаточно.

— Боюсь… мы не можем разрешить захоронение на арендованных землях. Это может послужить подтверждением права племени Риратжингу на землю. Туземцы и так уже вопят, требуя часть земель назад.

— Но я христианин.

— В самом деле? Так почему бы тебе не обратиться к церковникам? Они, конечно же, тебе помогут.

Действительно, мне следовало бы додуматься до этого раньше. Я стал священником по призванию. И, поверьте, неплохо потрудился на церковной ниве, куда удачнее любого другого чернокожего. Даже многие белые могли бы мне позавидовать. Достаточно вспомнить, сколько народу я обратил в христианство — сотни и сотни душ. Туземцы нищи и безгрешны, им нечего положить к стопам Господа, кроме своей нищеты. Однако все они, их дети и правнуки будут добрыми христианами; будем надеяться, что кто-нибудь из их потомков сумеет пробиться к власти и деньгам и сможет предложить больше.

Итак, я должен воззвать к совести моего друга епископа Каприкорнийского; мы знали друг друга много лет. В конце концов, только по его милости я был рукоположен. «Дело стоило того», — не раз потом говаривал епископ, ощущая скорее удовлетворение, нежели гордость. Действительно, он не остался в накладе. Мы построили церковь, ту самую, в которой я сейчас лежу, лучшую и самую высокую в Северной Австралии. Сложенная из огромных камней весом в несколько тонн каждый, она больше похожа на храм, чем на простую церковь. Пришлось изрядно попотеть, чтобы доставить сюда эти камни. Они валялись по всему склону, спускающемуся от бокситового плато к морю. Предание племени Риратжингу гласит, что один из наших прародителей, легендарный Водал, прогнав злых духов с суши в море, швырял эти камни им вслед. Дело происходило во Времена Сновидений, и за достоверность истории я бы не поручился — ведь она нигде не записана. Стоило немалых хлопот и трудов сдвинуть валуны с места, и, если бы не грузовики, подъемные краны и взрывчатка ОБМАНА, мы никогда бы с этим не справились.

Ныне здесь, меж камнями, царят мир и покой. Правда, справедливости ради надо отметить, что это обошлось нам недешево. Половину всех денег, полученных племенем за аренду нашей земли, поглотили вставшие надо мной стены. На редкость величественный и живописный вид у нашей церкви — «Воплощение преимуществ христианства», так названо это сооружение в одной книге, — жаль, что мне приходится расставаться с ней. Верно и то, что другая половина наших денег благополучно попала в надежные руки Господа — а сколько слов похвалы произнес мой друг, епископ, по этому поводу — и пошла на финансирование организованного им Евхаристического съезда. Какое событие! Христианские души всех цветов и обликов хлынули к нам со всего света. И это еще не все. Нам довелось пережить немало других столь же торжественных дней. Не один день звучал оплаченный нами звон колоколов Кентерберийских по душам усопших прародителей племени Риратжингу. Мы надеялись выманить их из Времени Сновидений, из Бралгу, заставить уйти от Водала и Джанггавула и переметнуться на нашу сторону. Мне пока неизвестно, каков был результат; это еще предстоит выяснить.

— Помог ли я тебе, Джордж? Вечером я молился за упокой твоей души, — виновато промолвил епископ. — Утром помолюсь снова.

— Для могилы не нашлось места. Всей землей владеет компания ОБМАН.

— Они разберутся, можешь не беспокоиться.

— Но старейшины уже готовят церемонию погребения.

— Мошенники, пусть только посмеют. Забыли, что они христиане!

— Звуки диджериду и юбара[17] слышны из лагеря всю ночь — скоро люди племени придут, чтобы забрать меня.

— И что они с тобой сделают? — рассеянно спросил мой друг.

— То же, что всегда делали со своими покойниками: положат труп в выдолбленный ствол.

— Неужели там сохранились деревья? Разве шахтеры не свели весь лес?

— Они засунут меня в канализационную трубу.

— Боже мой, какой позор!

— А если около церкви? — шепнул я. — На церковном дворе достаточно места.

— Надо быть святым, чтобы упокоиться там. Извини, но правила есть правила.

Какая жалость, что нет чернокожих святых, и похоже, мир и дальше будет обходиться без них.

Все-таки я зря беспокоил епископа: обращаться за помощью следует лишь к тому, кто действительно в состоянии что-то сделать, например… ну конечно, к королеве! Уверен, достаточно будет заикнуться о моем затруднении, и целый мир и все ее смиренные подданные узнают, что королева помогла мне упокоиться, как подобает христианину.

Мне прежде не доводилось бывать во дворце.

В этом не было нужды, не то я навещал бы королеву почаще. Прошло немало времени с тех пор, как мы познакомились, — она совершала тогда поездку по резервациям для аборигенов и… я даже пожал ей руку. Она, несомненно, меня помнит, потому что я преподнес ей рисунки на древесной коре, очень большие, с изображением наших мифологических предков и древних обрядов. Кое-кому из старейшин Риратжингу не понравилось, что я предаю в чужие руки святыни племени, и с той поры они прозвали меня Могвои, духом-отступником. Как бы то ни было, королева оценила подарок и вежливо улыбнулась. Я полагал, что при новой встрече она опять мне улыбнется, однако вид у нее был угрюмый и неприступный.

— Повторите номер вашего жетона громко и отчетливо, — произнесла королева. Такой жетон носил на шее мой отец десятилетия назад. Хотя в то время ни он и никто другой не умел разбирать цифры. Королева говорила как-то странно. Не только голос и манеры, самый облик ее изменился до неузнаваемости. Лишь голова осталась похожа на прежнюю, но она помещалась на внушительном пьедестале в виде картотечного шкафа и была совершенно неподвижна. Собственно говоря, я тут же сообразил, что вижу просто бюст королевы, установленный на компьютере. Когда я приблизился, она завопила:

— Не задерживайте программирование. Сформулируйте вашу задачу!

— Я не хочу отправляться на остров мертвых Бралгу.

— Почему? Там находятся все ваши прародители.

— Но это вне ваших владений, ваше величество.

— В таком случае — местный водоем, ведь там вам положено находиться?

— Он загрязнен сточными водами и химикалиями с той поры, как вы открыли рудник.

— Субъективные оценки не допускаются.

— Я прошу…

— Повысить арендную плату, я полагаю.

— Нет, всего лишь три фута на шесть футов.

— Законы собственности незыблемы; не препятствуйте прогрессу.

— Пожалуйста, всего три на шесть!

— Вопрос будет передан на рассмотрение Королевского совета; он заседает на пятом году каждого десятилетия.

Наверное, не следовало беспокоить никого из них. У белых хватает своих забот. В конце концов, какой смысл надоедать людям?! Ты играл свою роль, пока был жив, а после смерти радуйся, если живые просто вычеркнут тебя из памяти. Вот бы моим соплеменникам понять это! Но вряд ли они способны постичь всю глубину этой мысли. Пока, во всяком случае. Они приближаются ко мне, будто ничто и никогда нас не разделяло, и озабочены точным выполнением всех обрядов. Их тут множество. Они снарядят мою душу в путь так, словно я никогда не слыхал ни про святой крест, ни про бога. Возможно, так и должно быть. Звуки диджериду и юбара набирают силу. Раньше это был не более чем шепот, долетающий с ветром с открытого моря издалека, с Бралгу. Теперь они совсем рядом, подобные реву урагана, и не утихнут много дней и ночей.

Уже скоро меня положат в… Если не окажется поблизости дуплистого дерева, сойдет труба или большой бак из-под бензина. Пусть завернут хоть в лист кровельного железа. Теперь это не имеет значения.

Едва ли они отправят меня в Бралгу. Когда человек умирает, рассказывают старики Риратжингу, его дух разделяется на три части: одна уходит в Бралгу, чтобы присоединиться к прародителям, другая опускается на дно тотемического водоема и ожидает нового рождения, а тем временем третья, называемая Могвои, блуждает по землям племени. Нет, в Бралгу меня не допустят. Тем лучше. После всего, что случилось со страной и народом Риратжингу, нелегко будет встретиться с прародителями. Племенные водоемы засыпаны; но если бы какой-нибудь и отыскался, я не хотел бы ждать там и рождаться заново. В конце концов, ради чего снова жить в этом мире, если даже холмы и скалы отняты у твоей земли. Нет, я стану Могвои, духом-отступником, скитающимся по свету, и время от времени я буду являться тем, кого знал при жизни, чтобы им тоже не ведать покоя.

Папуа Новая Гвинея

Джон Кадиба

Налог

Давно зашло солнце, и на далекую деревушку Итаи опустилась ночь. Котени зажгла лампу-молнию, поставила посреди циновки, где сидел ее муж, Коро, и курил — табак ему заменяли листья лугу. Бросив на мужа быстрый взгляд, она села напротив и, не отрываясь, стала смотреть на огонь. В комнате было тихо. Пахло листьями лугу. Будто оглушенные тишиной, они погрузились в свои мысли. О чем они думали? О своей еще короткой семейной жизни? О ребенке, который скоро родится у Котени? О завтрашнем дне или о следующем? Наконец Коро прервал молчание.

— Котени, — тихо окликнул он, но жена отозвалась не сразу.

— Ты что-то сказал?

— Да… О чем ты думаешь?

— Так… Ни о чем. — Она улыбнулась. Потом добавила: — Вспомнила вечер, когда впервые пришла к тебе за бетелем.

— Не об этом сейчас надо думать. Это все в прошлом. Вот где взять денег, чтобы уплатить налог, ума не приложу.

— Ой, меньше месяца осталось, — испугалась Котени. — Не уплатим — посадят в черный дом[18]. В прошлый раз гавана[19] сжалился и дал отсрочку тем, у кого не было денег. Теперь новый срок подходит.

Сборщик налогов приезжал к ним в деревню раз в полгода.

— Я придумал, — сказал Коро. — Ты останешься в деревне и будешь заниматься домом и огородом. Я поеду в Мамай искать работу. Твой дядя, что водит трактор на ферме у европейцев, говорит, что за своих рабочих налог платит хозяин. Вот он за меня и заплатит. А я буду работать, скоплю денег и уплачу за тебя.

— Хорошо придумал, — похвалила жена, — но сможешь ли ты подыскать работу? Ведь ты никогда не работал на белых и ничего не умеешь делать.

— И то верно. Но я попробую. Ведь такие же, как я, едут и находят. Может, где работник по дому нужен. Твой дядя сказал, что в Мамай приехал какой-то белый с женой и двумя детьми. И работника еще не взял. Надо спешить, не то кто другой займет это место.

Жена посмотрела на него и, помолчав, сказала:

— Хорошая мысль. И деревня недалеко. В конце недели ты сможешь бывать дома. Очень хорошая мысль. Завтра и иди.

На следующий день уже на каучуковой плантации Коро расспрашивал, где живет новый белый господин. Ему показали. Дом ничем не отличался от других, в которых жили белые люди. По тропинке среди каучуконосов он поднялся на холм. Когда он поравнялся с домом, вдруг отчаянно заколотилось сердце. Он старался припомнить хоть те немногие английские слова, которые были в ходу среди односельчан, работавших на белых. Как это трудно — заговорить с белым господином.

Маленький мальчик, увидев Коро, крикнул:

— Мама! Папа!

Что случилось, Майкл?

— Сюда идет туземец.

Родители вышли из дома. На крик выбежала Рут, младшая дочь, посмотреть, что происходит. Они глаз не сводили с туземца, который робко шел навстречу.

— Почему он не глядит на нас? — спросила Рут.

— Кто его знает, — смеясь, ответила мать.

Коро отводил взгляд: он боялся, что по его простодушному лицу они все сразу поймут. Никогда еще он не чувствовал себя так неловко. Никогда еще ему не приходилось говорить с белыми. Даже со сборщиками налога, которые регулярно появлялись в деревне. Готов сквозь землю провалиться. Но мысль о деньгах для уплаты налога была сильнее стыда и страха. Он должен получить работу. Вперед вышел мистер Джоунз. Крупная фигура, массивное лицо — все в нем подавляло Коро. Сердце так и выпрыгивало из груди.

— Что тебе нужно, парень?

— Хозяин, я… я хочу работать по дому.

— А раньше тебе приходилось этим заниматься?

— Нет, хозяин, я раньше не работал.

— Ясно.

Подошла и миссис Джоунз.

— Что он хочет, дорогой?

— Хочет работать у нас.

— Ну и чудесно! Наконец хоть кто-то!

— Да, но он говорит, что прежде ему не случалось заниматься такой работой.

— Ну, тогда толку от него мало!

— Да, но ты сама видишь, как трудно найти работника в этом забытом богом месте. Разве нельзя его обучить?

— Что ж, попробую.

Они еще о чем-то посовещались. Наконец мистер Джоунз повернулся к Коро, тот старался не пропустить ни слова — что-то они решат.

— Ну вот что, парень. Посмотрим, на что ты годишься. А пока иди и подыщи себе место в бараке для туземцев. К трем возвращайся. Понял?

— Да, хозяин. Я иду, ищу место в бараке, в три часа — обратно.

— Правильно.

Через неделю Коро пришел в деревню навестить жену. Он заработал пять шиллингов — как раз чтобы заплатить за нее налог. И принес домой все, что сэкономил из своего пайка: мясо, сахар, табак, рис. Он заранее радовался, думая о том, как встретит его жена, как с уважением будут говорить о нем односельчане. Немного продуктов оставит, а остальное раздаст друзьям и родственникам. Он будет ходить с гордо поднятой головой — ведь он теперь большой человек. С этими мыслями Коро дошел до деревни. Вот и его дом.

Весть о том, что муж Котени пришел на субботу и воскресенье домой да еще мешок принес, быстро разнеслась по округе. Вскоре дом был полон друзей и родственников, не скрывавших любопытства — что же принес Коро? Некоторые пришли просто послушать про новую работу. Но большинство надеялись, что и им перепадет что-нибудь из мешка. Гордая и счастливая, Котени поставила на стол блюдо с дымящимся рисом, на нем горкой — мясо. Открыла банки с тушенкой. Потом заварила чай, разлила по кружкам, обнесла гостей. Коро угостил всех табаком. Гости ели, пили, курили — шла неторопливая беседа.

— Если б не ты, не видать мне такой еды, — сказал дядя Коро. — Никогда так вкусно не было. Мои старые кости ноют от однообразной пищи. А сегодня прямо праздник. — И он пододвинул блюдо с рисом поближе.

Коро был польщен.

— Посмотрите-ка, какой у моего старика живот. Вот-вот лопнет, — сказала тетка Коро, и все засмеялись.

— Какую работу ты делаешь для белых?

— Я помогаю вести хозяйство, — с важностью ответил Коро.

— И ты купил муравьиные яйца[[20], саго, курево и всю еду?

— Что вы, тетушка! Думаете, белым трудно добывать пищу? Она им достается без труда, готовая — стоит руку протянуть. Они хранят все в особом ящике. Сколько там саго, муравьиных яиц, курева, сластей! Нужно работать, тогда все получишь. Да, с белыми не шути! — сказал возбужденно Коро.

— Так что же, выходит, белые не по-людски живут?

— Расскажи нам о своем хозяине.

— Белый как белый. Не видели, что ли, никогда? У него всего полно. Одна жена и двое детей, мальчик и девочка. Да, с белыми не шути! У них есть все. Даже сидят они на особых штуках, думаете, на циновках, как мы? Куда там!

Все слушали его с интересом, и Коро нравилось быть в центре внимания.

— И каких только вещей нет в доме белых! Есть и такие, что поют и говорят… как там они называются? Одна — радио, а другая…

Но он так и не вспомнил.

— Неужели поют и говорят?

— Да, такие маленькие ящики, а в них будто люди. Иногда слышно, как они смеются. Совсем как живые.

— Ух, ты! Ну, кто после этого скажет, что они по-людски живут?

Все засмеялись, стали переглядываться.

— Да, эти белые совсем на нас не похожи. Верно. И еды у них хоть отбавляй, не то что у нас. Сама к ним в руки идет. Напишут, что им нужно, на бумажках и отсылают. А потом приходит еда.

— Да ну! — Среди гостей прошел шепоток удивления.

— Будь я, как они, я бы и не работал — спал бы целыми днями, — сказал кто-то.

— А уж что они на себя надевают… — продолжал Коро. — Каждый день в чистом. Умеют они жить, ничего не скажешь. И жить припеваючи. Мясо и другую еду они могут хранить в особом ящике долго-долго. В нем ужасно холодно. Вода там превращается в прозрачные камни. Вынешь их, а они опять становятся водой. А если подержать в руке, то пальцы занемеют от холода.

— Скажи-ка, племянник, это правда, что белым детям не разрешают спать в одной комнате с родителями?

— И все-то тебе нужно знать, сам догадаться не можешь, — вмешалась жена задавшего вопрос, и все засмеялись.

Коро замешкался: скрыть от односельчан этот позорный обычай белых или рассказать правду?

— Да, так оно и есть, — наконец ответил он.

Девушки захихикали.

— Обычаи у белых совсем не такие, как у нас. Я плохо их понимаю. Хоть они и не разрешают детям спать вместе с ними, но отец и мать прикладываются губами друг к другу при маленьких, даже при мне, прямо днем!

Девушки, взвизгнув, с хохотом убежали. Взрослые только усмехались, стараясь не выходить за рамки приличий.

И разговор о белых, таких всемогущих, но таких непонятных, продолжался. Коро рассказал всем о вечеринке.

— На пятый день мои хозяева привезли с собой друзей, и они пили воду почти всю ночь.

— Как это — пили воду?

— У белых есть горькая вода, называется пиво. Видели бы вы их! И пьют, и пьют, и пьют. Поговорят, посмеются, опять поговорят, посмеются. Кто поет, кто танцует. Говорят, а язык не слушается, уходить пора, а ноги не держат.

Соседи только удивленно качали головами.

— А эта горькая вода. Думаете, от нее становится хорошо? Только голова кружится. Но белым нравится, они и друзей угощают.

Наступила пауза. Мужчины курили, жевали бетель. Пахло табаком и потом.

— Так что же ты все-таки делаешь по дому? — спросила сестра Коро.

— Я стираю, прибираю постели, подметаю пол, а в субботу натирал его каким-то салом — вроде застывшего кокосового масла. От него пол блестит. Иногда стряпаю. Раскладываю ложки, тарелки и чашки на валатева[21]. Думаете, это все женская работа? Думаете, вы бы справились с ней?

— Куда уж нам за такое браться! — рассмеялась сестра Коро.

— Неужели ты стираешь одежду белой женщины? — удивилась мать.

— Но она же белая и не может своими руками делать тяжелую работу.

— Стыда у них нет, у этих белых женщин. Разве твоя сестра или жена допустили бы, чтоб ты стирал их одежду?

Вечер промелькнул быстро, незаметно. На циновке остались лишь пустые миски да несколько пачек табаку. Беседа подходила к концу.

— Пора идти, — сказал дядя Коро. — Пусть племянник отдохнет, ему ведь завтра возвращаться.

Стараясь не шуметь, гости стали расходиться с надеждой, что через неделю Коро снова придет в деревню.

Но ждать пришлось всего три дня. Котени выметала со двора сухие листья. Стоял ясный, безветренный день; дым от костра, в котором Котени сжигала мусор, поднимался столбом. Наступило время обеда. Кто курил листья лугу, кто беседовал с соседом о домашних делах. Котени кончила уборку и положила веник на место. Потом взяла ведро, захватила с собой кокосовое масло и отправилась на речку. Она вымылась и до блеска натерлась маслом. По ее большому отяжелевшему животу было видно, что скоро она родит. Еще две-три недели… Ее родители уже готовят амулеты от темных сил. Кончив мыться, Котени поставила ведро на голову и, придерживая его рукой, пошла обратно. Она очень удивилась, увидев, что на веранде, прислонившись к стене, сидит ее муж.

Коро шел в деревню задворками. Но его видели, и все поняли, что случилось неладное.

Котени поставила ведро на землю и подошла к мужу. Он даже не повернулся.

— Ты? — только и спросила она.

Коро не ответил. Она села рядом. Тревожно посмотрела на него, помолчала, немного погодя спросила:

— Что, так и будешь молчать?

— У тебя осталось что-нибудь поесть? Ни крошки не ел сегодня.

И Коро вновь уставился на небо. Котени вынесла миску сладкого картофеля, немного таро[22], несколько бананов и положила все это перед ним. Потом принесла половину кокосового ореха с молоком и сдобрила им пищу. Кушанье, конечно, получилось не очень аппетитное. Сюда бы рыбы, креветок или свинины. Но где Котени возьмет это — женщины не ходят на охоту и не ловят рыбы.

Тем временем начали собираться люди. Пришли родители Коро, друзья, родственники. Мать Коро принесла миску с едой — вареный ямс, таро, кукуруза, немного свинины. Завязался разговор.

— Сегодня он не должен был приходить, — начал кто-то.

Коро молча продолжал есть.

— Скажи хоть слово. Почему ты пришел сегодня? Сбежал? Ну скажи что-нибудь, — умоляла его мать. Молчание сына было ей невмоготу.

— Пусть поест сначала. Не торопи его, — попросил дядя Коро.

Мужчины жевали бетель, курили лугу и молча наблюдали за Коро. Когда тот кончил есть, Котени забрала пустую миску.

— Скажи, почему ты пришел сегодня? — спросил его дядя.

Коро чувствовал, что сейчас ему не уйти от ответа. Он мог промолчать на вопросы жены, матери, сестер, но дяде нужно ответить. Не уважить старшего — позор.

— Выставили меня, — медленно произнес он.

— Выставили? — удивленно переспросил дядя. — В чем же ты провинился, что тебя…

— В чем твоя вина? — вторила ему встревоженная мать Коро. — Неужели тебя посадят в черный дом? Что ты натворил, если за тобой придут черные люди[23]? Говори!

— Мама, ну что я мог натворить?

— Тогда объясни, почему ты здесь.

— Эти белые могут посадить в черный дом любого из нас из-за пустяка, — сказал дядя.

— Дядя, я ни в чем не виноват. Просто белая женщина рассердилась и выгнала меня.

— За что же она рассердилась?

— Дети разбили такое стекло, в котором люди видят самих себя. Оно стоит в комнате, где спят их родители. Если бы вы знали этих белых ребятишек! Как только они шею себе не свернут, когда играют. Сорванцы! Они и разбили эту штуку. А матери наврали, будто разбил я, когда прибирал комнату. Чтоб они подавились своими лживыми языками, чтоб все кости переломали в своих дьявольских играх! — Коро помолчал, потом продолжал. — Пришла их мать и как стала кричать на меня! Я не все понял. Но ругалась она крепко. А потом выставила меня.

— Все белые одинаковы, — сказал кто-то. — Стоит чуть провиниться, а они уже гонят тебя в шею. И не слушают никаких оправданий.

— Почему же ты не сказал, что разбил вовсе не ты? — удивилась сестра Коро.

— Посмотрел бы я, как ты сказала. Как бы ты вынесла ее ругань, — иронически заметил Коро.

— А что сказал ее муж? — поинтересовался дядя.

— Ничего, жена ему и слова вставить не дала. Он лучше нее, но она в спорах всегда берет верх.

— Значит, он не заступился за тебя?

— Пытался, но с женой ему не сладить.

— Будь я на его месте, я бы отхлестал ее по губам за бранные слова.

Теперь все стало ясно. Можно расходиться по домам. Уже смеркалось. Мать Коро немного задержалась.

— Хорошо, что ты вернулся, Коро. Взгляни на свою жену, подумай о ребенке. Если бы ты ушел на заработки, кто бы остался с женой и ловил для нее рыбу? Твой отец уже стар. Хорошо, что ты вернулся. А этих белых никогда не поймешь. Помнишь, на прошлой неделе ты рассказывал о том, что у них есть. Ты так их хвалил. А сейчас где твой восторг? Оставайся тут, сынок, береги жену, лови рыбу, ходи на охоту… Ладно, я, пожалуй, пойду, а то ночь что-то темная, луны не видно.

Ночь действительно выдалась темная, на небе ни звездочки. Котени сняла со стены лампу и зажгла. Потом поставила посреди циновки. Темная ночь. Кругом тихо. А на душе неспокойно. Коро сидел, прислонившись к стене. Котени глядела на огонь. Коро думал о белых людях, потом вдруг вспомнил о налоге… Налог… налог… где же взять денег?

Кумалау Тавали

Детство на родном острове

— Посмотри, отец, что это там, между Лоу и Балуаном? — спросил я. — Огромный костер? Дым такой густой, черный!

— Может, жгут лес жители Балуана? Но только я ни разу в жизни не видел там дыма, даже когда совсем нет ветра и море похоже на разлившееся масло.

— Нет, отец, дым поднимается из самого моря, не с Лоу или Балуана, даже не очень близко от них!

Мы смотрели на дым до конца дня, пока не стемнело, но он так и не исчез, даже стал красноватым, и теперь от него в разные стороны летели звезды. Все в деревне встревожились — ведь такого еще никто никогда не видел.

Только через несколько лет, уже в школе, я узнал: то, что я видел тогда, называется подводным вулканом.

Таких ярких событий в моем раннем детстве было немного. Все годы до того, как меня отправили в школу, мы жили на нашем острове спокойной, неторопливой жизнью. Мы, дети, играли в свои игры столько, сколько нам хотелось.

«Эй, ребята, пойдемте играть в чемак!» — крикну я, бывало, своим приятелям. «Пошли», — отвечают они, и мы гурьбой отправляемся к деревне Копал. Иногда второпях мы забывали взять с собой топор или нож, и кто-нибудь вдруг вспоминал и говорил: «Эх вы, идете, а нож с собой взяли?» И мы посылали назад, в деревню, самого маленького. «Кусуман, — говорили мы, например, — иди домой и возьми нож у своей матери». Малыш не хотел идти и начинал хныкать, но мальчишки постарше грозили: «Пойдешь, Кусуман, или нет? Если не пойдешь, изобьем тебя и отправим домой совсем».

Для игры в чемак мы сооружали две мишени и укрепляли их на деревьях ярдах в десяти одна от другой. Из заостренного бамбука или других палок мы делали копья, становились с ними у одной мишени и метали в другую, а потом, перебросав все, переходили к другой мишени и метали от нее копья в первую. Победителем считался тот, кто попадал больше других. Иногда мы делились на группы, и эти группы состязались между собой. Во время игры то и дело начинались споры: «Смотри, Молеан, твое копье не попало в мишень, оно висит на краю!» — «Но край-то ведь мишени, — сердился Молеан, — значит, я попал».

Иногда такой спор переходил в ссору, а потом и в драку, но когда все решали, что кто-то неправ, его исключали из игры.

Лунными ночами мы играли в прятки или в татапол — игру, в которой выигрывает самый сильный. Двое садятся на землю, вытянув ноги, лицом друг к другу, так, чтобы ступни одного упирались в ступни другого. Точно над этим местом судья горизонтально держит круглую гладкую палку, и за нее же крепко держатся играющие. Судья считает: «Раз, два, три!» — и те, кто играет, начинают тянуть малку каждый к себе. Какое-то время оба удерживаются на земле, но потом более сильный перетягивает и приподнимает соперника. «Он победил, потому что тяжелей меня, — часто говорили, чтобы оправдать свое поражение, проигравшие. — Если бы не вес, я бы его, слабосильного, поднял запросто».

Устав от игр, мы усаживались в лунном свете и пели:

Луна, эй, луна,

Эй, луна!

Луна, свети,

Свети на Лангепи,

На Лангепи, где крабы,

Где крабы

Ищут себе дом.

Или начинали загадывать друг другу загадки. «Есть такое, — скажет кто-нибудь, — когда дует ветер, оно всегда смеется, ночью и днем. Что это?» Наступало молчание, а потом кто-нибудь кричал отгадку: «Волна!» И другие подхватывали: «Верно, это волна!» Или: «Есть такое — его ни во что не ставят, и силы у него мало, но что оно прикажет, то и делают. Что это?» Начинают кричать ответы, один, другой, третий, пока наконец кто-нибудь не скажет правильно: «Моча!» Загадать загадку хотелось каждому. Вот и еще: «Есть такое — уложит в постель, когда захочет, будь ты хоть самый сильный на свете. Что это?» — «Болезнь!»

Игра в самом разгаре, а наши матери уже начинают звать нас домой. «Канави, ты где?» — кричит моя мать. И каждый из мальчиков, узнав голос своей матери, бежит домой: не послушаешься, может и нашлепать.

«Ну что это за ребенок? — говорила мать, когда я прибегал. — Недавно вымылся и опять уже грязный!»

Иногда, чтобы добиться чего-нибудь, я начинал реветь, и мне говорили: «Если перестанешь плакать, отведем тебя к бабушке, и она будет рассказывать тебе разные истории».

«Бабушка, — просил я, оказавшись наконец у нее, — расскажи историю про Чингги!» И бабушка начинала рассказывать про Чингги, который сделал из берцовой кости великана удивительный барабан. Рассказывала о вожде Лапаяпе, который умер, когда попытался этот барабан украсть. Слышал я от нее и о вожде деревни Лои, который принес туда москитов, потому что, думал он, односельчане у него ленивые и слишком долго спят; и историю о вожде деревни Мбули, который умер от стыда, потому что, когда он спал, великан украл у него детородный член и заменил своим, огромным.

Я донимал ее вопросами: «Бабушка, а где живет Чингги? А Пандрилеи — человек? Или он разом человек и птица?» В конце концов, слушая ее истории, я засыпал.

В безветренные дни, во время отлива, я собирал мальчиков, чтобы поплыть с ними к рифам ловить рыбу.

«Литау, — говорил я товарищу, — где ребята? А ты сам не хочешь половить рыбу, пока отлив? Вода с рифов скоро сойдет!» — «Еще бы, конечно, хочу! Отец починил мою лодку и сделал мне вчера новую острогу». — «Если другие ребята не захотят, можем мы поплыть вдвоем в твоей лодке? У меня тоже новая острога». — «Конечно, можем! Моя лодка для рыбной ловли, мы в ней оба поместимся».

Когда ловить рыбу отправлялось много ребят, мы делали для нее ловушки — складывали в воде стенки из камней. До чего же рады бывали мы, когда оказывались наконец у рифов! В самый отлив море гладкое-гладкое, и уж тут мы думали только о том, как бы поймать побольше рыбы. Потом начинал дуть ласковый юго-восточный ветерок. «Поднимается ветер», — говорил Литау. «Да, скоро прилив», — отзывался я.

Домой мы возвращались с уловом, когда солнце уже клонилось к закату. Обычно, чтобы рыба не пропала, бабушка ее коптила, а потом продавала на рынке.

Чаще всего я возвращался с рыбной ловли голодный. Когда мы ели, надо было сидеть спокойно. Я вообще-то любил болтать, и дедушка часто говорил мне: «Слишком много болтаешь, Канави. Чем будешь есть, если рот у тебя занят разговорами? Когда ешь, помалкивай, тогда пища лучше переваривается».

Если мы, дети, а особенно девочки, не сидели прямо, бабушка говорила: «Почему не сидишь прямо, Паилеп, почему кособочишься? Что у тебя, нарыв?»

Именно во время еды, когда собирались все вместе, нам, детям, приходилось выслушивать больше всего поучений от дедушки и бабушки. «Если отец и мать говорят вам, чтобы вы что-то делали, — твердили они, — надо их слушаться. Если увидите, что где-нибудь валяется чужая вещь, не берите ее. Если у других что-то есть, не просите — захотят дать, дадут сами. А будете попрошайничать, люди начнут говорить о вас плохо».

Однажды мы, как всегда, вымыли после еды руки, и я услышал, что меня зовет мать.

— Канави, тебя зовет мать, — сказала бабушка, — говорит, отец отправляется ловить рыбу. Хочешь с ним?

— Еще бы!

Обрадованный, я побежал к отцу.

— Отец, куда мы поплывем?

— К горе Чапомпоу.

— А ты взял мою удочку?

— Конечно! Разве ты не видишь? Вон она, в лодке.

День был прекрасный, а теперь солнце садится, и мы будем ловить рыбу всю ночь! Какие же разные облака вдали, там, где небо опускается в море! Вон то похоже на рыбу-меч, а то — на далекие холмы. Но что за ними, еще дальше?

— Отец, край света там, где небо опускается в море? Дальше я ничего не вижу. А почему? Может, что-то мешает? А море, оно тянется так до самого края света?

Отец был занят — определял, где мы сейчас находимся, ведь ночью найти рифы трудно.

— А где Рабаул[24]? — опять заговорил я. — Наверно, где-нибудь за небом? А что вы сделали, когда ваш корабль доплыл до места, где небо опускается в море? Проделали дыру в небе? А правда наш Манус[[25] очень большой? Наверно, это самая большая земля на свете.

— Видишь горы Чапомпоу и Мору? Вон какие они высокие! И видишь, как земля змеей уползает за край неба? А ведь там, дальше, тоже земля. И все это наш Манус.

— Но ты говорил, что Рабаул еще больше. Я не могу этого себе представить.

— Да, Рабаул еще больше и длиннее, но есть другие земли, намного больше, чем Рабаул, — сказал отец.

— А я раньше думал, что других земель, кроме Мануса, на свете нет, потому что я никогда их не видел. Да, и еще скажи мне про луну: она светила над Рабаулом, когда ты там был?

— Светила, она там такая же, какой ты ее видишь здесь.

— Ну, уж в это поверить я не могу! У нас, на Манусе, своя луна, а над Рабаулом другая, и так везде. В каждом месте своя — ведь она светит прямо над нашей головой, так как же она может светить сейчас и над Рабаулом?

— Нет, луна на свете только одна. Так говорится в Писании. Это мне сказал патер, когда я был в миссии.

— А где бог? Говорят, он на небесах. А где небеса?

— Никто здесь, на земле, не знает, где небеса и какие они.

— Наверно, в облаках. И наверно, там есть деревья, камни и рыбы, все как у нас. А это правда, что, когда мы умираем, наш дух улетает на небеса?

— Да, — сказал отец. — Это правда.

Уже стало совсем темно.

— Отец, как мы найдем рифы в такой темноте?

— Видишь мыс Пели, вон там? — И отец показал рукой. — Когда его бок загородит гора Чапомпоу, это будет значить, что рифы рядом.

Он греб, а я глядел не отрываясь на мыс и на гору. По всплескам было слышно, как хорошо он гребет, — они были мерные и совсем похожие один на другой. Мыс Пели придвигался к Чапомпоу все ближе и ближе, и вот уже гора начала на него наползать.

— Отец, бок мыса за Чапомпоу!

— Ты не ошибаешься? — спросил отец.

— Нет, это точно! — ответил я.

— Тогда посмотри вокруг, рифы должны быть около лодки.

Я стал приглядываться в темноте.

— Да вот они, отец, прямо у балансира!

Отец опустил в воду якорь-камень фунтов десять весом, привязанный к концу длиннющего куска, отщепленного от ствола ротанга; а потом, чтобы я не простудился ночью, сделал в лодке шалаш.

— Поудишь, Канави, или ляжешь спать?

— Поужу! — выпалил я.

— Хорошо, но будь внимателен. Когда клюнет маленькая рыбка, вытаскивай поскорей, пока ее не съела рыбина покрупнее. По-моему, сегодня будут ловиться макрель, морской окунь и барракуда.

Он зажег керосиновый фонарь и подвесил его к носу лодки, а потом надел на крючок наживку и опустил в воду.

— Мелкая рыбешка сразу поплывет на свет. — И не успел еще отец договорить эти слова, как леска у него в руке задергалась.

— Ну вот, уже, — сказал отец. — Кажется, большая. Наверно, макрель — она всегда рвется то в одну сторону, то в другую. Смотри в оба, она и подпрыгнуть может!

Отец стал тянуть леску к себе, а рыбак себе. Наконец он смотал почти всю леску, все восемьдесят фатомов[26]. Рыба долго сопротивлялась, но потом сдалась и всплыла на поверхность.

— Сынок, бери острогу и приготовься, — сказал отец. — Вот она, бей!

Не попасть в рыбину, такую большую, было просто невозможно. Острога вонзилась ей между глаз. Отец втащил рыбу в лодку.

— Ты не ошибся, отец: это макрель! — восхищенно сказал я.

Отец снова закинул удочку в море. На этот раз он поймал барракуду — за такую наверняка дадут пять палок саго! Потом попалась барракуда поменьше, потом еще одна и еще. А потом отец поймал рыбу коэи.

Я бы хотел не спать до самого рассвета, но мои веки слипались.

— Отец, у меня закрываются глаза — видно, они очень хотят спать, — сказал я. — Светать начнет скоро?

— Нет, не скоро, еще середина ночи. Посмотри вон на ту звезду — около нее еще несколько, и все вместе они похожи на ската.

Я посмотрел туда, куда он показывал, и увидел несколько звезд. И вправду, они были немножко похожи на ската.

— Когда скат окажется над Чапомпоу, утро будет уже близко. О том, что скоро наступит рассвет, можно узнать еще по трем утренним звездам — они называются «апатал». Сначала восходит одна, за ней — другая, а когда взойдет третья, начинает светать.

— А петухи? Ведь они тоже поют перед рассветом, — сказал я.

— Петухи и поют три раза для того, чтобы приветствовать эти звезды — первую, вторую и третью.

Последние слова отца прозвучали где-то далеко-далеко — я уже уходил к брату смерти, сну.

Первое по-настоящему тяжелое переживание было у меня, когда умерла тетя Керата и мама пошла ее оплакивать. Тогда я впервые увидел мертвого человека и узнал, как он выглядит. Вид у тети Кераты был такой, будто она мирно спит, и я подумал: что это значит, умереть? Приятно ли это? Больно ли? Что чувствуешь, когда умираешь?

Ответить на эти вопросы толком никто не мог, но сперва мне просто не верилось, что смерть — это что-то плохое. Только услышав, как причитает бабушка, я понял: смерть приносит человеку страдания. Бабушка причитала:

Смерть, из-за тебя я потеряла разум.

Смерть, что мне делать?

Смерть, куда мне идти?

Смерть, ты сжигаешь мне тело.

Смерть, ты сжигаешь мне сердце.

Это ты пришла, Смерть?

О Смерть,

Смерть, о Смерть!

Что это за печальные песни, что они значат? Что умирать плохо? Что умирать страшно? Люди ненавидят смерть, это ясно, но смерть, видно, человека любит, иначе зачем бы она к нему приходила?

На другой день тетю Керату похоронили. Я спросил у матери:

— Мама, отчего умерла тетя Керата?

— Ш-шш! Что за ребенок, до чего длинный у него язык! — сердито прошептала она.

— Мама, ну скажи! — не отставал я.

— Говорят, ее погубили колдовством. Будто один человек из Усиаи хотел на ней жениться, но он ей не нравился, и из-за этого он ее убил, — тихо сказала мать.

Но почему же, подумал я, ей не помог дядя Посангат? Все знают: дядя Посангат тоже умеет колдовать. Или его колдовство оказалось слишком слабым? Но спросить об этом я не посмел.

Мы часто ходили к Посангату, когда болели. Однажды у моей старшей сестры вдруг распухла нога. Опухоль росла, и боль тоже. Ночью сестра плакала, и начала плакать мать: было очень жалко сестру, а как ей помочь, она не знала. Отчего опухло, никто не понимал — ведь сестра ни обо что не ударялась.

— Пойду к Посангату, — решил отец, — своим колдовством он может победить чужое. Позову его, пусть к нам придет.

Посангат осмотрел распухшую ногу и кивнул.

— Наверно, переступила через чей-то имбирь — должно быть, хозяин огорода положил его, чтобы защитить свои посадки от колдовства. Ничего страшного тут нет, все будет хорошо.

Дядя Посангат достал из мешочка кусок имбиря и начал его жевать, а потом, не выплевывая имбирь, взял в рот еще орех арековой пальмы, бетель и известку и начал жевать все вместе. Когда он все это хорошенько разжевал, получился комок красивого темно-красного цвета. Приподняв больную ногу, он выплюнул на нее жвачку, а потом подошел к двери, стал в проеме и выбросил вверх руки с такой силой, что захрустели суставы.

Дядя Посангат вернулся к постели и сказал улыбаясь:

— Все, завтра опухоль спадет.

На другой день ноге стало лучше, а на третий день опухоль прошла совсем.

Это осталось в памяти у меня навсегда. Не поверить в то, что я видел собственными глазами, я не мог. Проявлений наших древних верований и обычаев мне довелось увидеть уже совсем немного. Христианство сменило их, еще когда я был маленьким. Обрядам инициации и танцам с масками был положен конец. Но все же случалось, что мой народ обращался к своим предкам, а не к христианскому богу.

Помню день, когда отец, вернувшись с ночной рыбной ловли с большим уловом, разделил рыбу на две кучи.

— Эту будет коптить бабушка, — сказал он, — а эта — тете Ниалау, сегодня вечером она устраивает для своего сына церемонию чани.

— Церемонию чани? — переспросил я. — А что это такое?

— Увидишь вечером сам.

Мне так не терпелось увидеть эту церемонию, что, когда дедушка позвал есть, я куска не мог проглотить.

— Иди сюда, Канави, пора поесть! — бубнил он. — Ты посмотри, живот у тебя вот-вот к спине прилипнет. Ну-ка, садись и — ам, ам! Поешь как следует. Вот ты ловил с отцом рыбу, а ночи теперь холодные — не лови слишком часто, будешь хворать!

Я был дедушкиным любимцем.

Наступил вечер, а в нашей деревушке, Чалоле, как всегда, было шумно: дети играли в лунном свете, толкли на ужин кокосы женщины, весело пересмеивалась на берегу молодежь.

— Останься дома, Канави, — сказала мать, — и посмотри на церемонию чани для твоего двоюродного брата.

Мать у меня была строгая, и ей очень хотелось, чтобы я знал и умел все, что полагается знать и уметь взрослому, а когда вырасту, стал таким же, как мой отец.

Вскоре к нам в дом пришли тетя Ниалау и ее сын Кичани. Мать встретила их у входа. Следом вошел муж тети Ниалау, вместе со своими родственниками, он нес еду: саговую похлебку, саго, жаренное в кокосовом масле, вареную рыбу, размятые клубни таро, бататы, орехи арековой пальмы и листья бетеля.

Когда все собрались, моя мать взяла блюдо размятого таро с кокосовым маслом и поставила перед старыми Паяпом и Ниалангис. Все замолчали.

Тетя Ниалау легонько подтолкнула сына к Паяпу, чтобы Кичани сел к нему ближе. Паяп набрал полную грудь воздуха, выдохнул его и уже потом торжественно начал:

Слушайте, предки.

Вы, великие предки.

Это Кичани, сын Нало.

Он покидает нас, уплывает в чужие края.

Вы, великие предки, Пондрос,

Пвиси, Писиол, Чангол,

Вот вам таро.

Вот таро Пондросу,

Вот таро Пвиси,

Вот таро Писиолу,

Вот таро Чанголу.

Он замолчал, и заговорила его жена Ниалангис:

Теперь я отдаю ваше таро.

Отдаю ваше таро сыну Нало.

Я зову вас, великие предки,

И пусть вселится ваш дух в это таро,

И пусть это таро станет вашим духом,

И, когда сын Нало будет его есть,

Пусть проглотит с ним все, что в вас было хорошего,

И, когда вырастет и станет взрослым.

Пусть это хорошее вырастет вместе с ним.

Она сунула в рот Кичани комок размятого таро величиной с яйцо, слишком большой для его маленького рта.

Съешь это, Кичани,

Это дух твоих предков,

И пусть это придаст тебе силы

Во всем, что ты будешь делать,

Чтобы ты стал как твои предки,

Таким же стойким и сильным.

Так вот, оказывается, что такое чани! Устроят ли эту церемонию когда-нибудь и для меня?

Для меня ее устроили только через много лет, когда я уезжал в Порт-Морсби учиться в университете. Так, церемонией чани, закончилась для меня моя жизнь на родном острове.

Джон Вайко

Я и «балус»

Я сажал таро у нас на огороде. Солнце уже опускалось. Палку-копалку я припрятал в траве, а то вдруг какой-нибудь колдун пойдет мимо, увидит ее и заколдует. Сколько раз от этого таро родился плохо.

Я устал, сел на бревно и посмотрел на солнце. Вдруг вспомнился сон, я его видел этой ночью: наш огород, а на нем мой отец, Таниамбари, который умер очень давно. К ноге у него привязан длинный стебель онджире, а другой конец стебля привязан к огромному клубню таро. Несколько раз отец протащил этот клубень по огороду, потом поставил его на самой середине огорода торчком и отвязал от него стебель. После этого он повернулся ко мне и сказал: «Не бойся, что на огород к тебе придет колдун. Он, — тут отец показал на огромный клубень, — отец всего таро. Он созовет своих детей из разных краев, и они придут и будут расти на твоем огороде. Ни духи, ни колдуны не смогут помешать им расти. Помни, я…» Но мой сын Явита спал рядом, он толкнул меня ногой, и я проснулся, не досмотрев сон, такой хороший! Эх, успей и только спросить отца про диких свиней, которые разоряют наш огород, наверняка бы он посоветовал, что с ними делать.

Солнце уже спряталось в верхушках деревьев. Застрекотала цикада — видно, раньше меня почуяла, что скоро ночь. Мой нож валялся на земле, я поднял его и подошел к бревнам — они лежали совсем рядом, одно на другом. Выбрал небольшое бревнышко на дрова и понес домой. По дороге нарвал листьев бетеля и подумал: хорошо будет вечером пожевать.

В деревню я пришел перед самой темнотой, бросил бревно на землю, положил топор и нож под стропила, а потом сел на площадке перед входом. Моя дочь Джимана уже разводила огонь в очаге. Тут и Явита пришел с орехами арековой пальмы. Он сказал:

— Отец, дерево было очень высокое, оно, когда я взобрался за орехами, наклонилось и затрещало, но я спустился так быстро, что оно не успело обломиться.

— Сколько раз говорил тебе — будь осторожен, — сказал я. — Обе больницы, больница миссии и больница администрации, требуют: «Плати деньги!» — а откуда их взять? Случись с тобой беда, так мы бы ничем не смогли тебе помочь, и ты бы умер.

Моя жена Дане принесла миску вареного таро, бананы и бататы. Я сказал Явите, чтобы он ел, но он не стал. Похоже было, что он хочет заговорить о чем-то, только не знает, как начать.

Дане помогла ему:

— Утром Явита спросил, можно ли ему взять тебя с собой в деревню белого человека, в Порт-Морсби. Я сказала ему: лучше не надо, и так белый человек уже много раз забирал тебя в свой плохой дом. Белые начальники тебя не любят. Если ты отправишься в деревню белого человека, ты, может быть, никогда оттуда не вернешься домой.

Она замолчала. Было уже совсем темно. Дане заговорила снова:

— Надо подбросить в огонь дров — сейчас время, когда ходят духи. Это нам темно, а духам ночью светло, как днем.

— Мама, — сказал Явита, — не думай, что все белые люди плохие. Они такие же, как мы, — ведь среди нас тоже есть плохие люди и хорошие.

— Явита, — ответила ему Дане, — до того, как ты родился, я и твой отец прожили на свете уже много лет, и белые начальники всегда обращались с нами как с маленькими детьми. Ты ходил в школу и научился их языку, поэтому ты, может быть, с ними подружился. Может быть, тебе их мудрость и понятна, но не нам — между нами и белым человеком всегда стояла каменная гора. Мы и белые люди никогда не понимали друг друга. Вспомни пословицу: разорвет ветром банановый лист, не срастись ему снова, так и засохнет. Ты молодой лист, ветер тебя пока не разорвал, но помни: еще могут подуть сильные ветры…

Мне в этот разговор вступать не хотелось, и я сказал:

— Явита, ты совсем засыпаешь. Может, разведешь огонь под мужской половиной дома?

Явита взял охапку дров и пошел разжигать огонь. Джимана тоже отправилась развести огонь под их с матерью половиной — ночь была очень холодная. Когда Дане увидела, что огонь под их половиной разгорелся, она пошла туда, прихватив свою циновку. Я услышал, как она говорит Джимане:

— А я-то думала, ты уже похрапываешь!

Джимана ей ответила:

— Я хотела с тобой поговорить. Почему ты не пускаешь отца в деревню белого человека? Его братья жили в миссиях на берегу моря или работали на плантациях, они повидали мир, а теперь, когда и ему выпал случай…

— Джимана, — перебила ее Дане, — я отца не держу, пусть отправляется, но только кто за это будет платить? Ему придется лететь на «балусе», а за это платят деньги. И помни, «балус» не лодка — это на лодке гребешь себе спокойно, а если она вдруг начнет тонуть, можно до берега добраться вплавь. Но что, интересно, будет делать твой отец, если сломается «балус»? Как тогда он спасется? Замахает руками и полетит?

Я пошел на нашу половину и лег прямо над огнем, где всего теплее. Явита тоже пришел и сел, скрестив ноги.

— Отец, — спросил он, — почему ты молчал?

— Потому что все наши деньги у твоей матери. Ей и без них забот хватает, да и мне тоже — прошлой ночью дикая свинья пробралась к нам в огород и поела таро. И лодку надо доделать, и нужны лианы и жерди починить пол около верхней ступеньки.

— А если мама согласится отпустить тебя, ты отправишься со мной вместе?

— Да, если ты объяснишь мне зачем и докажешь матери, что это совсем не опасно.

— Зачем, я скажу тебе завтра, при маме. А теперь давай спать, тогда мы сможем встать пораньше и пойти на огород — я починю изгородь сам.

— Будь по-твоему, — сказал я, — приятного тебе сна.

Ногам стало горячо, я отодвинул их, подложил ладонь под голову и задумался о деревне белого человека. Думал я о ней очень долго.

Рано утром голова у меня проснулась, но телу просыпаться никак не хотелось. Внизу, под полом, послышались шаги, я заглянул в щель и увидел: это Дане идет к очагу и несет глиняный горшок и клубни таро.

Был туман, и, наверно, от этого не хотелось вставать. Я было собрался снова закрыть глаза, но Дане закричала:

— Просыпайтесь, рассвело уже! Поедите, когда вернетесь из церкви, — воскресная служба важней всего!

Совсем забыл, что сегодня воскресенье! Разбудил Явиту, и мы пошли с ним к реке, но вода была очень холодная, и купаться мы не стали, а только умылись.

Едва мы вернулись с реки домой, как затрубили в раковину — пора было идти в церковь. Люди уже шли туда вереницей, отправились и мы. Перед тем как войти, мы положили у двери таро, бататы, кокосы, бананы, дыни и огурцы — денег у нас не было, поэтому мы принесли богу пищу, которую едим сами.

Я пошел на правую сторону, где место для мужчин, и стал на колени. Женщины и девушки сидели слева. Я перекрестился, прочитал молитву и тоже сел. Проповедник, его звали Никодимус Кове, объявил, что мы будем петь гимн «Как сладко имя Иисуса тем, кто уверовал в него». Женщины запели в полный голос, мы, мужчины, хуже — наверно, оттого, что слишком много жуем бетеля.

После гимна другой проповедник начал читать «благую весть», на этот раз — из послания апостола Павла римлянам. Было скучно, слушать я стал только под конец, когда проповедник говорил:

— «…Ибо я уверен, что ни смерть, ни жизнь… ни высота, ни глубина… не может отлучить нас от любви божьей…»

Потом началась проповедь, но мне было неинтересно, и я не стал слушать, а старался вспомнить, что видел во сне. Не знаю, сколько времени тянулась служба, — я думал только о том, о чем мы говорили дома вечером.

Служба кончилась, и люди стали выходить из церкви, а выйдя, останавливались и пожимали руки друзьям. Все смеялись над проповедником — говорили, что последний гимн он начал слишком высоко.

Домой я пришел, когда солнце уже пекло вовсю. Дане поставила передо мной миску и сказала:

— Это тебе — ешь, пока не пришел Явита со своими приятелями.

И правда, вскоре я увидел: идет Явита, а с ним целая толпа. Я спросил у Дане:

— Сколько у нас еды?

— Приготовленной на его друзей не хватит, но есть кокосы на деревьях, а в доме — спелые бананы.

Явита и его приятели сели, Дане принесла три блюда вареного таро и сказала:

— Вас много, а еды мало, но, если вы будете очень много есть, животы у вас станут большие, как у свиней, и девушки вас не будут любить.

Потом друзья Явиты разошлись по своим домам, и тогда я спросил его:

— Ну так почему ты хочешь взять меня с собой в Порт-Морсби?

Явита сказал:

— Наши старики не из камня, придет время, когда их не станет — они умрут и унесут с собой свои истории, обряды и колдовство. Мы, кто учится в школе белого человека, живем вдалеке от наших стариков и не можем слушать их рассказы и узнать от них то, что знают только они. Вот почему я хочу взять нашего отца с собой в Порт-Морсби. Пусть он расскажет хотя бы часть того, что знает, — я запишу, и потом мои дети смогут прочитать все это в книжке.

Дане подумала и согласилась:

— Да, пожалуй, ты прав, сделать так нужно, а то вы, молодые, улетаете из гнезда, как птицы, а когда возвращаетесь, даже узнать его не можете. Ой, но где же нам взять денег, чтобы заплатить за «балус»?

— Не все белые люди плохие, — сказал Явита. — Один из моих учителей говорил мне: если мы сумеем привезти нашего отца в Порт-Морсби, он, учитель, заплатит за дорогу туда и обратно.

А я все молчал. Я боялся белого человека — хорошо помнил, как он забрал меня в свой плохой дом, когда я не хотел, чтобы всех, кто живет у нас в деревне, переселили в другое место. Но вообще-то я бы отправился в деревню белого человека — раз Явита хочет, пусть узнает все, что знаю я.

Дане почесала голову и сказала:

— Джимана, принеси мою плетеную сумку. — А потом повернулась к нам с Явитой. — Вот о чем нам надо подумать. — И она начала загибать пальцы своей левой руки. — Первый палец — налог деревенскому совету. За что мы его платим, непонятно, но платить надо, никуда не денешься. Потом школьный налог, это из-за Джиони. Потом этот палец — налог для больницы, на случай, если вдруг заболеем; но он не такой важный, лечиться мы умеем и сами. И последний палец — плата за «балус» для отца.

Дане взяла сумку, достала оттуда сверток и осторожно развернула. Внутри была старая растрепанная книга. Дане раскрыла ее посередине, там лежали деньги, и Дане начала их считать.

Одна красная бумажка, одна синяя, четыре зеленые и две коричневые. Красная — это десять фунтов, столько, сколько пальцев на двух руках. В синей пять фунтов, пальцы одной руки. Четыре зеленые — это четыре фунта, а две коричневые — десять шиллингов каждая, так что, значит, всего у нас двадцать фунтов, столько же, сколько у человека пальцев на руках и ногах. Хватит этого на все, о чем я говорила? — спросила она.

— Нет, — сказал Явита.

— Тогда отец не может отправиться в Порт-Морсби вместе с тобой.

— Не тревожься, — сказал Явита. — В Порт-Морсби — Мендоде, он там служит в армии, и уж он, когда увидит отца, наверняка тоже даст ему сколько-нибудь денег.

— Тогда, пожалуй, отцу можно с тобой отправиться — ведь правда, вас с Мендоде будет там двое, и вы сможете защитить его и о нем позаботиться, — сказала Дане. — Но смотри, Явита, если с отцом что-нибудь случится, не надейся увидеть меня, когда вернешься.

О том, что я уйду из деревни вместе с Явитой, никому решили не говорить — вдруг кто-нибудь позавидует мне и наколдует плохое. Только накануне того дня, когда мы должны были отправиться в путь из нашей Табары, сказали об этом старикам. Пира устраивать мы не стали — прощальный, для Явиты, уже был за две недели до этого; а теперь мы просто позвали друзей и было вдоволь всякой еды. Ее, как всегда, разложили на банановых листьях, и все уселись есть. Тем старикам, у которых зубов совсем не было, дали похлебку из размятого таро и кокосов.

Когда съели, наверно, уже половину того, что было, Явита сказал:

— Старшие! Это не пир, а просто ужин, чтобы я имел возможность услышать ваши советы и наставления. Но сам я хочу сказать вам вот что: я собираюсь завтра взять отца с собой в деревню белого человека. Я знаю, это вас удивит, но…

Ну и шум же поднялся, когда он это сказал! Отовсюду послышались недовольные голоса.

— Кто разрешил тебе брать с собой отца? — крикнул Коёубаи, самый старший из всех. — Этого делать нельзя. Тебе сколько лет?

Кое-кто даже перестал есть.

— Мы собрались здесь не для того, чтобы сидеть молча, словно воды в рот набрали, — заговорила одна из старух. — Скажи, Явита, твои уши меня слышат? Закрой одно, а другое прочисть — тогда наставления наши, войдя в прочищенное ухо, не выйдут из другого. Мы все тут никак не можем понять, почему ты столько лет ходишь в школу. Туда ходит много мальчиков, но они ходят не больше лет, чем пальцев на одной руке, а потом идут работать — зарабатывать деньги. Но ты уже ходишь в школу столько лет, сколько пальцев у меня на обеих руках и на одной ноге — без этого большого пальца. Это очень долго, и имя твое поднимается все выше, как ящерица, которая карабкается вверх по дереву камуму. Но запомни: если ты сорвешься с высоты или сделаешь что-нибудь плохое, это увидят все, и мы все будем опозорены. Ты станешь тогда как птица огото, которая всегда спешит улететь, чтобы не увидели ее безобразных перьев. Вот и все, что я хотела сказать. Теперь я помолчу, а ты послушай наставления других.

Один старик прочистил горло и начал:

— Явита, помни, твоя мать — это скелет твоего духа, отец — его плоть, ученье же — всего лишь тонкая кожа. Когда ты был ребенком, совсем беспомощным, отец и мать во всем тебе помогали и кормили тебя. Самую лучшую часть рыбы, которую удавалось наловить, они отдавали тебе, чтобы ты ел и становился большим и сильным. Больше я не скажу ничего, но помни: лучше, когда твои кости и плоть облекает собственная твоя кожа.

Тут зашамкал совсем беззубый старик:

— Я скажу немного: мы ждем, чтобы ты вернулся и помог нам. Слова, одежда, пища и девушки белого человека сладки как мед. Хватит ли у тебя силы оторваться от меда? Ты нужен нам здесь — ведь белый человек поступает с нами плохо.

С запада начал дуть сильный ветер, и похоже было, что вот-вот польет дождь. Старый Коёубаи застучал палочкой, которой достает известку для бетеля, по сухой тыквенной бутылке, где он эту известку носит, — будто петух захлопал крыльями, когда собрался закукарекать. Это Коёубаи предупреждал, что сейчас будет говорить он.

— Явита! Ты хочешь взять своего отца с собой в деревню белого человека. От этого кровь у меня приливает к костям, а моему телу становится холодно. Я работал на плантациях в Гиригири, и всегда, когда я думаю о тех днях, кровь моя приливает к костям, и моему телу становится холодно. Не знаю, все ли там осталось, как было, или что-то изменилось, но человек не змея, чтобы сбрасывать свою кожу и потом ходить в новой.

Небо потемнело — стало черное как сажа. Сверкнула молния, и загрохотало, будто два огромных камня ударились один о другой. Все побежали к своим хижинам, и тут хлынул дождь. Не спрячься ты под крышу, к утру тебя, может, уже не было бы в живых — казалось, что это не струи дождя, а острые копья, и падают они с места, которое над небом.

Перед тем как лечь спать, я сказал Явите:

— Петух объявляет утро четыре раза. Первые три раза он поет ночью, но на четвертый уже светает — смотри не проспи.

Сам я в эту ночь не сомкнул глаз. Когда петухи пели во второй раз, я услышал, как встает Дане, чтобы приготовить нам поесть. Когда они пропели в третий раз, я услышал, как она достает свою сумку и снова считает деньги. Когда она принесла еду и стала нас будить, петух пропел в четвертый раз. И все петухи и куры слетели с деревьев, где они спали, на землю.

Пока мы ели, Дане мне говорила:

— Подумай хорошенько, прежде чем есть и пить то, что тебе будет предлагать белый человек. Не пей воду, от которой люди теряют разум и попадают потом в плохой дом. Помни, колдовство белого человека очень сильное.

Коёубаи спустился по лестнице из своей хижины, сел у нашего очага и сказал мне:

— Ты отправляешься в деревню белого человека и свой разум не оставляешь здесь, а берешь с собой. Ты берешь с собой все — дух, тело и мысли. Ты уже не молод, тебя не надо учить, как поступать. Знаешь сам, как уберечь себя от колдовства.

Солнце поднималось все выше и искрилось между листьями все сильней. Мы с Явитой попрощались с односельчанами и пожали им руки. Некоторые женщины заплакали, будто кто-то умер.

Дорога оказалась долгая и очень утомительная. Мы пошли вдоль Гиры и дошли до самой деревни Ниндевари. Там мы переправились через Гиру на лодке. Теперь перед нами, куда ни посмотришь, было много-много холмов, им не видно было конца.

Между Ниндевари и Ёмой огородов не сажают — тут охотятся жители многих деревень. Мне часто приходилось бывать здесь, когда я работал носильщиком у белого человека. Тогда я был молодой и сильный, мог подниматься и спускаться по этим холмам с тяжелым грузом на плечах. Но человек родится, стареет и умирает. Колени мои ослабли, ноги когда-то хорошо слушались, а теперь только с большой неохотой поднимали меня на эти холмы.

Шли мы целый день, а к вечеру начался ливень, и мы промокли. До Емы мы добрались только поздно ночью, и Явита повел меня прямо в дом проповедника. Я свалился как мертвый и проснулся, когда уже совсем рассвело.

Был четверг. Нам сказали, что «балус» прилетает по понедельникам и четвергам и что в четверг он должен прилететь после полудня.

Мне казалось, этот день тянется так долго, как не тянулся никакой другой. Солнце поднималось медленно-медленно. Я знал: пройдет еще немного времени, и я полечу по небу, как птица. Жаль, думал я, что не удалось поговорить об этом с отцом, когда тот приходил ко мне ночью! Я бы сказал ему: «Не бросай меня, когда я полечу, как птица, в небе, — я ведь буду беспомощным!»

Мы поели, а потом причесались и сложили все, что взяли с собой, в чемодан к Явите. Место для «балуса» было длинное-длинное, недалеко от него стоял небольшой дом, около этого дома мы сели и стали ждать. Мне еще не верилось, что я полечу. Тело у меня было тяжелое, как будто я не совсем проснулся.

Я сказал Явите:

— Ты не говорил мне, как надо вести себя, одеваться и есть перед белыми людьми.

Но он ответил:

— Не беспокойся об этом, будь таким, какой ты на самом деле. Лучше так, чем стараться быть другим и все делать невпопад.

Он, Явита, «балуса», кажется, совсем не боялся.

Он рассказывал разные истории, хохотал и разговаривал с друзьями, которых здесь встретил. А я все думал: хорошо бы мне заснуть и опять увидеть отца. Будь сон как река, я бы просто в него нырнул. Мне хотелось попросить отца: «Я отправляюсь в деревню белого человека, защити меня!» Но он, наверно, и так знал об этом и, может быть, уже был здесь и охранял меня. Он знал, как поступили со мной белые люди, когда пришли к нам в деревню. Я снова вспомнил, что говорил в воскресенье проповедник: ничто не может отлучить нас от любви божией. И еще подумал: а помогут мне ангелы, если крылья у «балуса» вдруг сломаются и мы рухнем вниз?

Вдруг кто-то закричал: «Вон он, вон!» Я посмотрел на небо, но ничего не увидел. Все, кто был в небольшом доме, выбежали и стали показывать на небо, я тоже посмотрел и теперь увидел «балус» — он летел из-за деревьев как птица. Сперва он был как крохотная птичка сурири, а потом начал расти, стал вскоре величиной с ястреба, сделал над нами два круга и, как ястреб, ринулся вниз, к земле. Но ястребы спускаются тихо, а вот «балус» спустился с таким шумом, будто верещали все какаду в лесах да еще гремел гром.

«Балус» сел на землю недалеко от места, где мы стояли, немного пробежал и остановился. Шум затих. В «балусе» открылась дверь, из нее вышли люди, а потом из «балуса» стали выгружать мешки риса и ящики с мясными консервами. Вид у «балуса» был точь-в-точь как у ястреба. У него были два крыла и две ноги, был хвост и была голова. А вот клюва, когтей и глаз у «балуса» не было.

В голове у «балуса» сидел белый человек, усталый и злой, и он закричал:

— Полетит кто?

Явита шагнул вперед и сказал:

— Да, двое.

Он отдал ему две бумажки, которые купил за деньги, а потом мы вошли в «балус» и сели. Тогда белый человек повернулся к нам спиной, дотронулся до маленькой палочки впереди него, и «балус» зашумел. Явита пристегнул меня ремнями к сиденью. Шум становился все громче, и вдруг «балус» шевельнулся. Белый человек посмотрел на нас и снова повернул голову вперед. Он начал хвататься за маленькие черные и белые палочки, за одну, другую, третью, и «балус» помчался по земле как молния, а потом начал подниматься.

Мне не хотелось видеть, как он поднимается, и я наклонился и зажмурился. Теперь «балус» шумел так, что мне стало страшно, и все кишки, сердце и остальные мои внутренности поднялись к горлу и там остановились.

«Балус» поднимался быстро, и Явита сказал, что мы уже над деревьями, но я все равно не стал смотреть. Теперь «балус» верещал, как какаду, когда они съедают на дереве симани ящерицу. Но Явита этого, похоже, не замечал. Я знал — он хочет, чтобы я открыл глаза и посмотрел, но страх накатывался на меня, как волны набегают на камни берега. Я снова и снова повторял про себя слова, которые в воскресенье говорил проповедник: «Наши страхи о сегодняшнем дне, наши тревоги о завтрашнем: где бы ни были мы… ни высота, ни глубина, ни другая какая тварь не может отлучить нас от любви божией в Иисусе Христе».

Теперь «балус» трясся, как сумасшедший, который машет руками и дрыгает ногами. Мое сердце все не спускалось на свое место, а так и висело в горле, и, чем выше поднимался «балус», тем выше поднималось оно. Потом «балус», как лист, начал падать на землю, а мой желудок поднялся еще выше, туда, где уже было мое сердце. Но «балус» не упал, а, наоборот, начал подниматься снова.

Когда «балус» устал подниматься, он полетел прямо, и теперь я будто плыл на лодке по Гире, и волны то подбрасывали лодку вверх, то опускали вниз.

— Посмотри отсюда на землю, — услышал я, как сказал Явита.

И я в первый раз открыл глаза. Я сразу посмотрел, на самом ли деле Явита тут, а потом посмотрел влево и увидел то, что Явита хотел мне показать. Я растерялся. Когда ходишь по земле, видишь на ней высокие деревья, а теперь их не было. Все было плоское, как река, но справа высокой оградой тянулись горы и не давали земляной реке утечь в сторону. И за ограду эту уже начало опускаться солнце.

Сколько же времени, подумал я, будет «балус» лететь до Попондетты? Однажды я ходил пешком в Хига-Фуру, недалеко от Попондетты, и у меня на это ушла неделя.

— Мы так и будем лететь дни и ночи, пока не прилетим в Попондетту? — спросил я у Явиты. И когда же «балус» спустится наконец на землю и мы сможем из него вылезти?

Но Явита сказал мне:

— Еще немного лететь, мы спустимся очень скоро.

До чего же быстро, подумал я, летает «балус»!

Впереди я увидел облако, часть его была черная, часть белая. Я всегда думал, что облака свисают с неба на каких-то веревках, но это облако просто плыло по небу, а веревок никаких не было. Я думал, белый человек впереди нас сделает так, чтобы «балус» облетел вокруг облака, но он этого не сделал. Я зажмурился, и тут «балус» опять затрясся, как сумасшедший. Меня подбрасывало вверх-вниз, вверх-вниз, будто я лодка, которая борется с морскими волнами. Я думал, что облако твердое и «балус» разобьется, когда ударится о него, и закрыл глаза, но мы прошли облако насквозь — я увидел это, когда открыл глаза снова.

«Балус» начал спускаться, теперь он делал круги над Попондеттой. Такой большой деревни, как Попондетта, я никогда не видел. Крыши домов в ней были белые-белые и сверкали. По дорогам внизу бегали взад-вперед какие-то странные свиньи разного цвета. Я смотрел на белые крыши, а они все увеличивались. «Балус» наклонился набок, и мне снова стало очень страшно, а потом «балус» начал падать, как ястреб, когда охотится за крысой. Упав на землю, «балус» побежал по ней быстро-быстро, но белый человек впереди нас стал хвататься за маленькие черные палочки, и «балус» остановился. И вот только тогда мое сердце и желудок спустились вниз, на свои места, и я смог в первый раз за все время, пока мы летели, вздохнуть по-настоящему.

Дверь открылась, и мы с Явитой сошли на землю. Я огляделся вокруг и увидел большую белую свинью, она была еще далеко, но бежала к нам. Какая-то чудная — без ног, рыло совсем тупое, без пятачка, и хвоста не было тоже. Бежала она очень быстро, будто хотела на кого-то напасть, и ее голос был похож на голос «балуса». Я подумал, что она дикая, и посмотрел, нет ли поблизости дерева, чтобы взобраться, если она вдруг на меня бросится. Но дерева видно не было, и я решил, что в случае чего спрячусь в «балусе».

Свинья приближалась к нам, и я увидел ее белые глаза, но рта у нее не было. Ой, что это? В голове у свиньи сидит человек! Я очень испугался, но Явита сказал:

— Отец, это называется автобус. Бывают большие автобусы, а этот маленький. До деревни отсюда далеко, и автобус пришел, чтобы туда нас доставить.

Я укусил себя за палец. Свинья уже не бежала, а медленно шла, и вот она остановилась. Человек, который сидел у нее в голове, оттуда вышел. Мне очень захотелось посмотреть на свинью поближе, мы к ней подошли, и я потрогал ее.

Этот автобус был очень похож на свинью, только у него не было щетины, не было пасти, не было мяса и не было внутренностей. Я на всякий случай опять укусил себя за палец. Но как появилась на свете эта чудная свинья, я не знал.

А потом меня словно в голову ударило: ведь я не поблагодарил бога за то, что он провел «балус» сквозь облако и опустил его на землю! Когда мы вышли из «балуса», я засмотрелся на свинью, которая называется автобус, и не поблагодарил его. В небе, когда сердце у меня поднялось к самому рту, я был испуганным младенцем в руках у бога, но потом, оказавшись на земле, снова почувствовал себя взрослым, и руки бога стали далекими. Наверху, кроме как у бога, просить помощи было не у кого, а здесь, на земле, я ничего не боялся, потому что рядом со мной были мои давно умершие отец и мать.

Фиджи

Ванесса Гриффен

Островитянка

На молу, поджав под себя ноги, сидит женщина. Насадив на крючок наживку, поплевав на нее как следует, она встает, размахивается, и нейлоновая леска, со свистом прорезав воздух, опускается далеко впереди. С минуту женщина стоит неподвижно, всматривается в круги на воде, потом, подобрав юбку, садится и замирает.

Кажется, она может бесконечно сидеть и ждать. Руки спокойно и уверенно держат леску, чутко реагируют на малейшее движение под водой. Вот вроде клюет — она быстро дергает леску на себя, стараясь подсечь рыбу. Проворно, но без суеты, вытягивает и видит, что на крючке ничего нет. Вновь терпеливо возится с наживкой, поплевывает на нее, потирает руки. И снова леска летит далеко в море, и снова женщина садится и ждет.

Время от времени она поднимается, подставив лицо солнцу, выгоревшая юбка полощется на ветру. Рядом в корзине из кокосовых листьев — наживка. Женщина ловит рыбу — на Фиджи это обычная сцена. Проходит час, другой, третий, а она все сидит и терпеливо ждет, изредка почесывая затылок, щурится от нестерпимо яркого солнца, провожая взглядом пыхтящий пароходик, который курсирует между островами. А руки все так же чутко сторожат леску. Вот на черный буек, там, где поблескивают на солнце неровные выступы рифа, сели чайки. Великолепно море, но женщина видит его каждый день и уже не замечает всей красоты.

Наконец ее терпение вознаграждено — она вытягивает леску, на крючке бьется маленькая рыбка. Женщина, не выпуская леску из рук, ударила серебристую рыбку о каменную стену, и вскоре та затихла. Теперь можно снять с крючка и положить в корзину.

И снова: прилаживает наживку, поплевывает, размахивается, закидывает леску и садится, поджав под себя ноги. Солнце уже не палит, идет на закат, дует прохладный ветерок.

Тихо и спокойно кругом. Но вдруг подбегает собака, начинает обнюхивать корзину. Женщина замахивается, чтоб отогнать ее, но замечает, что к ней спешат двое европейцев, судя по всему муж и жена. Лицо женщины тут же расплывается в приветливой, добродушной улыбке. Мужчина отзывает собаку и сдержанно улыбается в ответ.

— Не бойся, она не кусается, — говорит он.

Но женщина боится не за себя, а за улов. Европейцев уже нет рядом, а страх остался. Она то и дело поглядывает на корзину, отгоняет мух.

До захода солнца она поймала еще рыбешку. В серой предвечерней дымке не различить ни рифа, ни чаек, море сливается с горизонтом. Зажигаются фонари, пора идти домой. По шоссе проносятся машины. Женщина поднимается, потирает затекшую поясницу. Для тех, в машинах, она лишь согбенная тень при дороге, им нет дела до того, что у нее разламывается поясница, — все труднее ей приходить на мол и ловить рыбу, да и улов скуден. Но вот сильная женщина выпрямляется, гордо глядит на море — те, в машинах, этого уже не увидят.

Она сворачивает с дороги к дому. Там, в маленькой комнате, ждут ее двое внуков. Вечно они простужены, голодны, клянчат чего-нибудь поесть. Она успокаивает их, когда ласковым словом, а когда и подзатыльником, чтобы не вертелись под ногами. Потом садится чистить рыбу. На примусе в кастрюле — остатки таро, на ужин не хватит. Она поднимается, идет в темный угол, достает из табачной жестянки полдоллара.

— Сбегай-ка в магазин — говорит она старшему, — принеси банку тушенки да хлеба.

Зажав деньги в кулаке, мальчик убегает, а фиджийка устало садится и замирает.

Концерт

На первом после обеда уроке обычно клонило ко сну. Солнце палило нещадно. Мисс Реннер вошла в класс и сразу заметила, как приуныли девочки — еще недавно они весело щебетали, а сейчас сидели, сонно склонившись над партами. Пожалуй, нужно быть с ними поласковее сегодня, решила она.

— Девочки, — сказала она, — а у меня для вас приятная новость.

Они тут же встрепенулись — ни сонных лиц, ни усталых поз.

Подождав, пока наступит полная тишина, она, словно конфеткой, угостила их:

— В следующую пятницу в Суву приезжают известные музыканты. Думаю, нам с вами будет интересно послушать их концерт.

Она остановилась: как-то ее воспитанницы воспримут эту новость? По классу пошел шепот, предложение девочкам явно пришлось по душе, они заулыбались.

— Нечасто здесь, на Фиджи, мы слушаем хорошую музыку. Так что нужно воспользоваться счастливым случаем.

Не спуская с класса внимательного взгляда, она села за стол. Девочки притихли. Они не понимали, чего от них ждут. Наступила неловкая пауза.

Мисс Реннер пришлось первой нарушить молчание. Она стала рассказывать о музыкантах. В окно ей хорошо был виден сад — сейчас в лучах яркого солнца он играл разными красками. Ровно подстриженный газон расстилался изумрудным ковром, на кустах блестели глянцевитые листья — красные, желтые, зеленые. А вот розы и хризантемы, к сожалению, так и не прижились. Сухая земля и палящее солнце сделали свое дело: остались только пожухлые стебельки.

— Пока вы не слышали великих композиторов, девочки, вам, конечно, трудно понять, что такое настоящая музыка, — продолжала учительница.

А за окном кусты и деревья в своем ярком наряде будто кружатся в праздничном хороводе. Мисс Реннер видит тень под кустом, там еще таится прохлада.

— Вы, я не сомневаюсь, любите слушать музыку по радио. Но ведь этого мало, если ты культурный человек.

Как, однако, причудливо переплетаются ветви деревьев!

Девочки слушали молча. Кое-кто из них тоже любовался садом. Другие смущенно переглядывались, хоть жаркий летний день и разморил их, в голове вертелись десятки вопросов о предстоящей поездке, не знаешь, с какого начать.

Но вот мисс Реннер замолчала и оглядела класс. Одна из девочек подняла руку.

— Слушаю тебя, Аката. — Учительница улыбнулась. Эту девочку она любила, хотя и не выделяла среди других учениц. Тоненькая, чистенькая, воспитанная, прекрасно владеет английским.

— Мисс Реннер, а когда мы поедем в Суву? В котором часу?

Сразу же заговорили и остальные:

— До ужина или после?

— А возьмут всех?

— Сколько стоит билет?

Мисс Реннер улыбнулась и подняла руку, призывая к тишине.

— Мы поужинаем пораньше, в половине шестого. В шесть уже уезжаем. Поедут только старшие, за порядком будут следить старосты. Собираемся быстро, но без суеты. — И с особым значением прибавила: — В театре нужно показать, что вы умеете себя вести. Не смеяться, не разговаривать во время концерта, аплодировать, только когда кончат играть.

Все с нетерпением ждали этой поездки. Еще бы — приехать в большой город, где вереницы машин, шумные толпы у кинотеатров, соблазнительные витрины магазинов. Что по сравнению с этим их тихая, сонная школа с ее дисциплиной и порядком!

Наконец пришла пятница. За ужином мисс Реннер никак не удавалось утихомирить девочек. Садясь в автобус, они тоже кричали, толкались, каждой не терпелось поскорее уехать. То и дело слышалось привычное: «Займи мне место сзади!» Наконец все расселись. В тот вечер мисс Реннер просто покорила девочек своим видом. На ней было палевое платье, на шее — нитка жемчуга, дополняли ансамбль жемчужные серьги. Мягкие тона ей очень шли, а когда она накидывала легкий шарф, то и вовсе казалась красавицей. Девочки долго перешептывались.

— Здорово она сегодня выглядит, правда?

— Да, прямо не узнать!

— Ничего особенного. Просто платье красивое.

Мисс Реннер последней села в автобус на место рядом с водителем, с ее губ не сходила легкая улыбка. Приподнятое настроение передалось и ей.

Автобус долго ехал по пыльной дороге, но девочки этого не замечали. Словно на маленьком плоту, неслись они по стихии леса, лишь только фары — светлячки указывали им путь в ночи.

Но вот с обеих сторон замелькали столбы, четкая белая полоса разлиновала дорогу — они въехали в город. После темной ночной дороги яркие огни ослепили девочек. В Суве им доводилось бывать и раньше, но сейчас, будто впервой, они с жадностью разглядывали витрины, машины, гордых и неприступных горожан. После тихой школы, после дороги с ее буйной природой город ошеломил их. Недалеко от муниципалитета автобус остановился. Девочки торопливо вылезли, отряхивая пыль, оправляя платья. Мисс Реннер построила своих учениц, убедилась, что все в сборе, и повела их к большому подъезду. Девочки то и дело оглядывались по сторонам — в театр они приехали в первый раз. Цилиндры, белоснежные сорочки, черные костюмы — все так изысканно и нарядно. У подъезда их внимание привлекли продолговатые светильники, но больше ничего рассмотреть не удалось, так как служитель в униформе уже поторапливал их, указывая, куда идти.

Они стали подниматься по лестнице, ноги утопали в мягком ковре. Девочки переглядывались, лица светились счастьем.

— Ой, как здорово! — только и повторяли они. Поднявшись по ступенькам, они попали в нарядное фойе: дым сигарет, приглушенные голоса, мягкие тона вечерних туалетов дам, черные фраки, белые манишки мужчин. Мисс Реннер остановилась у входа, осмотрелась и повела всю группу в свободный угол. Девочки перешептывались, смотрели по сторонам — прямо глаза разбегались. Люди расступались, пропуская их. Сбившись тесной стайкой, девочки, не переставая озираться, обменивались впечатлениями, порой хихикали, прикрывая ладошкой рот. Кругом все так интересно: и пол, выложенный плиткой, и необычное освещение. Их оживленный разговор уже привлекал внимание. Это не ускользнуло от мисс Реннер, беседовавшей с другими учителями. Она обернулась, нахмурилась и неодобрительно покачала головой. Девочки виновато заулыбались и притихли. Зрителей между тем становилось все больше и больше — в воздухе плавали целые облака сигаретного дыма.

С любопытством разглядывали девочки вечерние платья, изящные туфли, красивые перчатки, украшения. Хотя куда интереснее следить за поведением публики. Вон лысый господин курит трубку и оживленно беседует с пожилой дамой. Увлекшись, он начал жестикулировать — девочки так и прыснули со смеху. Вот он задел кого-то рукой, и одна из девочек, не выдержав, засмеялась. На минуту воцарилась неловкая тишина. Подошла мисс Реннер.

— Не ожидала я от вас, — только и сказала она и повела их в зал. Его освещала всего одна люстра, на сцене тоже был полумрак, там стояли стулья, черные пюпитры, у кулис тяжелыми складками свисал занавес. Зал был почти полон, и публика с интересом оглядывала входивших. Но вот свет стал медленно гаснуть, по проходам торопливо шли к своим местам опоздавшие. Свет погас, наступила тишина. Луч прожектора выхватил из темноты музыкантов, раздались аплодисменты. Артисты в черных фраках торжественно заняли свои места, и аплодисменты смолкли.

Вышел ведущий, представил оркестрантов, сказал, что они оказали всем присутствующим большую честь, приехав в Суву. Он говорил еще что-то, но слышно было лишь в первых рядах. Вот он замолчал, музыканты встали, улыбаясь, вежливо раскланялись. Потом настроили инструменты, и концерт начался.

Мисс Реннер была полностью захвачена музыкой, она подалась вперед, не сводя глаз со сцены и теребя программку. А девочки слушали только полчаса, потом внимание ослабло, только самые громкие и бравурные места увлекали их. Куда интереснее смотреть на длинноволосого нервного скрипача, он то и дело дергал головой, волосы падали на глаза. Девочки подталкивали друг друга, хихикали и умолкли, только когда дама, сидевшая впереди, обернулась и строго на них посмотрела. Но скоро им надоело сидеть просто так, одни задремали, другие без конца ерзали, обмахиваясь программками. Меланхоличная музыка, казалось, сама располагала к дремоте в этих мягких и удобных креслах.

Но вот словно сотни птиц взмахнули крыльями — раздались бурные аплодисменты, музыканты раскланялись и ушли за кулисы. Зажглись огни, начался антракт. Сидящие впереди обменивались мнениями, мисс Реннер улыбалась, откинувшись на спинку кресла, — она была безмерно счастлива.

— А вам понравилось? — обернувшись к девочкам, вглядываясь в их лица, спросила она.

Кое-кто нерешительно поддакнул, другие только заулыбались и закивали головами. Не сознаваться же учительнице, что они не слушали.

Мисс Реннер еще раз оглядела своих учениц.

— В театре есть буфет.

Как хорошо избавиться, хоть на несколько минут, от гнетущей торжественной тишины зала. Вернувшись на свои места, они твердо решили: будем слушать всерьез. Публика внимала каждому звуку, все взгляды были прикованы к сцене. Девочки пытались слушать так же внимательно, но музыка зазвучала опять тихо и нежно, а мягкие кресла так и располагали к дреме. Девочки уже клевали носами, когда эта засоня Мириони все испортила. Безуспешно борясь со сном, она посмотрела на часы в тот момент, когда музыка затихла. Мириони замигала и хлопнула в ладоши. Один раз. В абсолютной тишине этот хлопок прозвучал как раскат грома. И — тишина, тишина, затаившая дыхание от ужаса. В публике прошел возмущенный шепот, люди поворачивали головы, чтобы взглядом испепелить невежу. А музыканты играли спокойно и невозмутимо. Девочки испуганно присмирели. Мисс Реннер сидела, вытянувшись, как струнка, вне себя от негодования. А Мириони застыла от ужаса, поднеся руку к губам.

Однако и в этом девочки усмотрели смешное. Наблюдая за Мириони и переглядываясь, они буквально тряслись от еле сдерживаемого смеха. Нежные звуки наполняли зал, а школьницы тщетно пытались унять накатывающий на них смех. Конечно, от праздничной, неповторимо торжественной обстановки концерта ничего не осталось, хотя музыканты продолжали играть, а зал по-прежнему слушал их затаив дыхание.

…Автобус катит по городу, а девочки выслушивают холодные, злые слова мисс Реннер: они не оправдали ее доверия. Сказать нечего, они сидят, уставившись в окна. За чертой города автобус прибавил скорость. Уже не видно городских фонарей, под колесами не асфальт, а гравий. Вновь автобус летит сквозь кусты, свежий ветер обдувает лица.

И вдруг, не сговариваясь, девочки запели, их голоса то накатывались, то затихали в зеленом безбрежье. Вот фары — светлячки высветили знакомые деревья школьного сада. Голоса смолкли. И тут мисс Реннер вдруг поняла, как прекрасно было это пение. Жаль, что они поют только фиджийские песни, подумала она.

Западное Самоа

Альберт Вендт

Потомок горы

Вирусы гриппа захватили Фалефануа, что, как орел с простертыми крыльями, лежит у подножия бесстрастной горы, и принялись плодить трупы. Сначала они переплыли на паруснике океан, а когда белые матросы перенесли их в своих глотках на берег и здесь с плевками оставили, переползли через горную гряду на восток. Так они получили свободу под солнцем, как судья восседавшим на медном небе, под солнцем, которое посылало свои ядовитые лучи на горы, на жилища людей, на деревья, и берег, и море.

Неподвижный, как изваяние, главный вождь Mayra сидел, скрестив ноги, и впитывал в себя вопли и стоны плакальщиц. Он не отрывал глаз от жены, лежавшей посреди галечного пола и укрытой лучшими циновками. Мухи кружили над лицом мертвой женщины. Пронзительный крик птицы вырвал Мауга из оцепенения, и опять им завладела боль. Она ползла откуда-то из самой глубины живота, заполняла рот и проливалась из глаз. Мауга выглянул на дорогу. Там плакальщицы готовились к еще одной церемонии. Он смотрел, как за ними, наверное на кладбище, длинной чередой шли люди. Скоро и он пойдет той же дорогой с телом жены. Мауга содрогнулся.

Первым умер его старший сын — наследник его имени, потом дочь, теперь вот жена. Юркая фуиа прервала размышления Мауга. Когда она исчезла в тени деревьев, он на секунду прикрыл глаза и, сдержав судорогу, сотрясавшую его тело, властно сказал:

— Хватит!

Вопли тут же стихли.

— Она умерла. Все кончено. Она умерла. Она ушла к богу.

И замолчал, не в состоянии справиться с удушьем. Язык его распух от боли и уперся в стиснутые зубы, угрожая сорвать с вождя маску показного спокойствия.

— Божья воля, — прошептал он.

И сразу как не бывало жаркого удушья, тело его стало холодным, как лезвие ножа. Прервав плакальщиц, Мауга поднялся, торопливо вышел из дома, пересек дорогу и, продолжая чувствовать на себе пристальные взгляды оставшихся в доме людей, скрылся за деревьями.

Там он сел на землю и еще долго бормотал:

— Божья воля… Божья воля…

Он, казалось, убеждал самого себя, да так оно и было. С тех пор как началась эпидемия, Мауга потерял счет дням и жертвам. Реальной оставалась только боль, да еще страх перед непостижимым. Он лег на спину и стал впитывать в себя пагубу ослепительных лучей. Он ничего не видел и не понимал, в голове у него был только вызывающий одну бессильную ярость мрак. Как мясо плотно охватывает кость, так и этот мрак поглощает Мауга и всех его людей. На банановом листе повис паук, потом скользнул вниз. Мауга, не двигаясь, наблюдал за ним, и вдруг его пальцы взметнулись вверх, сомкнулись и раздавили паука. Что-то вроде догадки пронеслось в его голове, когда он рассматривал мертвого паука. Да. Эпидемией бог пожелал наказать его и всех людей. Издалека до Мауга донесся гул церковного лали[27], и он опять закрыл глаза. Еще одна жертва. Бог разгневался, и гнев его не знает границ. Мауга разделял эту веру своего народа. Он повернулся на бок и неловко встал на ноги. В это мгновение погребальный плач вновь просочился сквозь деревья и опять будто приморозил его к земле. Так морской ветер со свистом срезает ветки с деревьев. Вопли, как копья, вонзались ему в голову и вселяли в него ужас. Пойманный ими, окруженный со всех сторон, как мозг в кости, Мауга задрожал от страха, ибо они гасили последний проблеск света в его голове. В оцепенении глядел он, как, танцуя в восковом зное, опускались вокруг него на трепещущую землю листья. Но вот и лали, и плакальщицы постепенно стали отступать, как отступает, уходя с небесной выси, солнце. Мауга встряхнулся, словно так он хотел вытолкнуть из себя мрак, наружу, на деревья. Он всматривался в высь, в солнце, распятое в небе. Сейчас нигде не спрячешься. Он опустил голову и побрел дальше, еще дальше, в тень деревьев.

Внезапно он остановился. Зеленый ковер из папоротников будто выскользнул у него из-под ног и неожиданно бросился вправо, туда, где из земли бил родник и заполнял глубокое, круглое, как кокосовый орех, озеро. Мауга с трудом дотащил свое тело до воды и, нагнувшись, долго смотрел, как его рот жадно всасывает воду. Едва он оторвался передохнуть, как его вырвало, будто выпитая им вода взорвала желудок. Стало легче. Он лежал и смотрел на свое отражение. Постепенно ужасная эпидемия уходила из его памяти, и со дна ее забились воспоминания юности, такие же пленительные и чистые, как эта родниковая вода. Семена воспоминаний лопались и, прорастая, изгоняли из головы и из сердца горький мрак.

Мауга сел. Он подвернул лавалава[28] и опустил ноги в воду. Прохлада медленно поднималась по его ногам и дальше по всему телу, возвращая ему жизнь. Ветер прошелестел в деревьях и пригладил его поседевшие волосы. В голове у него вдруг прояснилось, и он увидел, как она выходит из-за деревьев: Фануа — та девушка, что станет его женой, высокая, тонкая, явившаяся ему из чрева деревьев. Как и сейчас, он сидел тогда, уставившись на воду, и делал вид, что не замечает ее. Но словно успокоительный бальзам коснулся его глаз, когда он увидел ее. Она в изумлении остановилась, обнаружив возле озера юношу, возле своего озера.

Потом девушка осторожно двинулась дальше, а он незаметно наблюдал за нею. Он увидел, как она вздрогнула и, словно защищаясь, прикрыла обнаженные груди руками. Но, больше уже не глядя в его сторону, она обошла озеро и села напротив. Потом небрежным жестом зачерпнула в ладони воды и выпила ее, как бы говоря: «Это мое озеро!» Он поднял голову и встретил ее пристальный и, как ему показалось, сердитый взгляд.

— Я хотел пить, — услышал он свой оправдывающийся голос.

Она не ответила. Будто никого рядом не было. Она высоко подняла лавалава, открыв солнечным лучам и его взгляду нежную кожу, потом опустила ноги в воду. Он вежливо отвернулся. Теперь она делала вид, что не замечает его. Упершись руками в землю, чтоб удобнее было сидеть, она зевала и потягивалась, и ее упругие груди будто бросали ему вызов. Полуприкрыв веки, он впитывал в себя ее красоту, и сердце его глухо колотилось о ребра. Ему было отчего-то стыдно, неловко, и он отвел глаза: ему казалось, что она гонит его с озера. Ну нет, не бывать этому!

— Подумаешь какая! — вдруг выпалил юноша.

Теперь она смотрела прямо на него, и он почувствовал, что свалял дурака. Тогда он встал и пошел прочь. Она засмеялась ему вслед. Он остановился.

— Останься! — крикнула она. — Я могу уйти, если ты хочешь.

Он повернулся к ней, чувствуя, как между ними возникает понимание: она захотела поделиться с ним озером. Она улыбнулась. И он заметил, что она натянула на колени лавалава и скрестила на груди руки. Он с облегчением вздохнул, хотя и был разочарован: теперь она казалась ему как-то неестественно скованной. Солнце стояло прямо над деревьями, и его лучи, пробиваясь сквозь листья и ветки, тихо ложились на воду. Был знойный день. Хор цикад пел в одном ритме с их сердцами.

— Пора купаться. Скоро стемнеет, — сказала она и стала стаскивать с себя лавалава. Юноша покраснел и отвернулся, хотя ему очень хотелось смотреть на нее. Но он оглянулся, только услыхав всплеск воды, рассеченной ее телом.

— Хорошо — крикнула она.

Ее тело по самую шею было скрыто водой. Мокрые, прилипшие к голове и шее волосы блестели, как черная лава.

— Иди сюда!

Он стал раздеваться, и ему показалось, что она хихикнула. Но в это мгновение она изогнулась и нырнула. Едва она исчезла под водой, он быстро стянул с себя лавалава и тоже нырнул. Там, в прохладной зеленой воде, он открыл глаза. Она парила прямо перед ним, и золотистая нагота ее тела наполняла его желанием. Он поспешно вынырнул, и она, ослепив его брызгами, засмеялась. Их смех встретился и затерялся где-то в глубине деревьев, в блекнущем свете.

Через три недели он сделал ее своей женой так же естественно, как она показала ему себя там, на озере…

Хруст веток прервал поток его воспоминаний… Теперь она умерла… Мауга быстро выпрямился. Приближающийся треск в ломком подлеске спугнул хрупкое видение. Мауга плеснул водой в распухшее лицо и стал ждать.

Опустив голову, к нему шел его сын Тиму. Тонкая ниточка следов тянулась за ним по траве. Тиму остановился рядом с отцом и долго глядел на него сверху, потом нежно коснулся рукой его головы. Мауга медленно повернулся, нашел глазами осунувшееся лицо своего одиннадцатилетнего сына, обнял мальчика и притянул к себе. Это был его последний сын, наследник имени Мауга. Мауга, Сын Горы. Этому имени много веков, столько же, сколько деревне, которой грозит гибелью разгневанный бог, когда-то далекий, как свет безразличной, не видимой с земли звезды, а теперь такой страшный. Горечь и возмущение растравляли сердце Мауга, едва в его памяти оживала умершая жена.

— Боже! Боже! Боже!

Мальчику казалось, что жалобные стоны отца пронзают его тело. Никогда он не видел его таким беспомощным и похожим на других людей. Отец всегда был для него Скалой, Горой, таким же высоким и недоступным, как гора за деревней, та гора, что дала жизнь его семье. Мальчик долго смотрел на сидящего отца, и ему хотелось отчитать его, как ребенка. Когда он станет вождем, он никогда не разрешит себе быть слабым. Разве не этому учил его отец?

Он пошевелился, стремясь высвободиться, но отец держал мальчика так же надежно, как история и мана[29] титула вождя приковали к себе самого Мауга. Мало-помалу сердце мальчика смягчалось в огне сыновней любви, пока не заполнилось ею, как озеро водой, и тогда он обхватил руками голову отца, будто заслонил ее щитами. Этот человек больше не был для него горой, далекой и бесстрастной. Он ощутил в нем отца, которому любовь сына нужна теперь так же, как сыну всегда была нужна любовь отца.

Неожиданно Мауга оттолкнул мальчика и выпрямился. Хватит. Он — Мауга. Боясь встретиться с глазами мальчика, вождь не поднял головы и не повернул лица. Ему было стыдно, что он оказался таким же слабым, как и другие люди.

— Все кончилось, — сказал мальчик мужчине. — Маму похоронили.

Выражение лица Мауга не изменилось. Это так обидело Тиму, что его любовь стала гневом. Шагнув в сторону, он обеими руками поднял большой камень и с силой швырнул его в озеро. Потом бегом пересек поляну и исчез за деревьями.

Мауга остался спокоен, и когда камень разбил его отражение в воде, и когда к берегу побежали волны, и когда поднялся со дна, как черный сон, ил. Потом нее оно наполнилось взбаламученным илом. Тогда он вскочил на ноги и бросился к деревьям, к дому и гулу лали. И вдруг остановился. В последний раз оглянувшись на горы и не в силах оторвать глаз от самой высокой вершины, Мауга замер, увенчанный последними лучами заходящего солнца.

Декларация независимости

Мистер Иосуа Паовале — верноподданнейший чиновник Департамента общественных работ, более тридцати лет проработавший сначала младшим, потом старшим клерком, строгий отец семерых образцовых детей (четырех мальчиков и трех девочек), уважаемый, хотя временами слишком усердный и напыщенный, церковный староста, всеми признанный лидер местных мужчин, непременный член Ассоциации выпускников Авеле и ненасытный читатель религиозных брошюр, распространяемых Свидетелями Иеговы, — мистер Иосуа Паовале неторопливо брился в душевой каморке позади дома (в свои шестьдесят лет он чувствовал в себе силы жить вечно), когда Нофоа, его жена уже более сорока лет, мать всех его детей, вышла из-за кустов гибискуса, что стеной окружали душ, и, поинтересовавшись, всем ли он доволен, вышибла ему мозги из ружья, накануне любезно одолженного ей соседкой, миссис Таньелу. (За два дня до этого события миссис Таньелу сообщила Нофоа, что ее муж подарил некой «китайской крошке», работающей у него в конторе, лосьон для волос и, пожалуй, слишком большой отрез шелка. «Подобные подарки, — сказала тогда миссис Таньелу, на которой Паовале сорок лет назад отказался жениться, — могут означать только одно: незаконную связь. Такой лосьон дарят только любовнице!») Нофоа, которую Паовале пламенно любил с той самой минуты, как убедился (под изгородью недалеко от больницы, где она училась на медицинскую сестру) в ее девственности, и до мгновения, когда она застрелила его, обладала спокойным, сдержанным характером. Это подтверждали все выступавшие на суде свидетели. И соседи, и прихожане местной церкви, и члены женского комитета знали ее как добрую, любящую женщину, беззаветно преданную мужу, детям, семье и богу. Ее духовник, не отрицавший блага смертной казни, заявил на суде: «Нофоа — честная женщина, очень-очень честная, очень добрая и очень работящая. Она достойная дочь церкви и просто неспособна причинить кому-нибудь зло». Но судью Макарти, престарелого шотландца с огненно-рыжими волосами и зловещим голосом, из-за которого его прозвали Дьяволом, прошлое не интересовало. «Я готов поверить… я даже верю, что миссис Паовале хорошая мать, добрая христианка и достойная гражданка, но сие не имеет никакого отношения к убийству! — изрек из-под белого парика судья Макарти. — Согласно обвинительному заключению, миссис Паовале умышленно застрелила своего мужа, Иосуа Паовале».

На следующий день суд в лице судьи Макарти признал миссис Паовале виновной в убийстве из ревности. Миссис Паовале убила мужа двумя выстрелами из ружья двенадцатого калибра, после чего добровольно отдала себя в руки полиции и в письменном заявлении признала себя виновной в убийстве Иосуа Паовале. Миссис Паовале, пятидесяти восьми лет от роду, проживающая в Ваипе, была признана виновной в преднамеренном убийстве.

Большинство присутствовавших на суде, узнав, что миссис Паовале убила мужа за измену, оправдывали ее. Жены или мужья, поступающие иначе, — это не женщины и не мужчины, это бесчувственные амебы. Продырявить из ружья череп мужа и вышибить его неверные мозги было поистине необходимо, отдать себя в руки полиции и признать вину — великолепно, геройски и по-христиански. А посему миссис Нофоа Паовале, пятидесяти восьми лет от роду, проживающая в Ваипе, не виновна в преднамеренном убийстве: она лишь достойно отомстила за вопиющую обиду, нанесенную ей Иосуа Паовале, шестидесяти лет от роду, проживавшему там же, в Ваипе.

15 февраля 1952 года в четыре часа дня суд в лице судьи Макарти, известного еще как Засиженный-Мухами-Дьявол из-за множества веснушек на его лице, признал миссис Паовале виновной в убийстве и приговорил ее к повешению.

Опять будет знойный день; еще не совсем проснувшись, Паовале уже это чувствовал. Температура за восемьдесят[30], ветра нет, только солнце — одно пульсирующее солнце. Все дело в сверхчувствительности его кожи, которая могла бы поспорить с самым точным градусником. Сколько Паовале себя помнил, каждое утро, не открывая глаз, он уже знал, каким будет день. Половина седьмого или без пятнадцати семь, он знал точно, хотя часы лежали под подушкой и он на них еще не глядел. Он всегда просыпался минута в минуту без будильника: часы были у него в голове, подсоединенные к мозгу тридцатилетней привычкой просыпаться в одно и то же время. Он открыл глаза. Вздохнул. 1 июня 1951 года. Шестьдесят лет, пять месяцев и двадцать дней. Он сел под москитной сеткой. Все так же не глядя, он в точности знал, где в данный момент находится любой член его семьи: Нофоа и дочери, ученицы старших классов, готовят на кухне завтрак — чай и хлеб с маслом; его старшие мальчики собираются на работу, они сейчас в душе или ждут своей очереди, их жены помогают на кухне; Малелуа — самый младший и любимый сын (который, Паовале верил, закончит школу, поедет на казенный счет в новозеландский университет и вернется домой с ученой степенью) — еще спит на единственной в доме кровати; пятеро внуков спят под кроватью, четыре внучки либо тоже еще спят, либо ушли собирать листья хлебного дерева. Громко зевнув, Паовале приподнял москитную сетку, на коленях выполз из-под нее, завернулся в простыню, которой укрывался ночью, и, скрестив ноги, сел лицом к уже пробудившейся от сна дороге.

Река Ваипе протекала в нескольких ярдах от дома, за полем цветущего таро, огороженным кустарником. Она-то и дала имя всей округе. Утренний воздух был пропитан ее вонью, но Паовале не обращал внимания, еще в детстве приняв ее как неотъемлемую часть своего единственного акра земли, дома, семьи и всего, что его окружало. Похоже на запах смерти, часто думал он поздним вечером, когда ему не хотелось спать и он слушал, как река огромной илистой змеей ползет мимо полицейского участка, мимо церкви, к морю.

Он затянул молитву. С плачем и сопением проснулись внуки и Малелуа и тоже запели. Без пятнадцати семь. Потом он надел лавалава, аккуратно свернул простыню и, положив ее на сундук позади сетки, пошел в душ.

Его женатые сыновья сидели на кухне, пили чай из дымящихся кружек и ели толстые ломти хлеба, а Нофоа и невестки намазывали маслом еще куски и складывали их на оловянные тарелки для младших детей. Старшие сыновья горько его разочаровали. Ни один не пошел дальше начальной школы, и не его в том вина. Он все сделал, чтоб заинтересовать их учебой и чиновничьей службой, которую не получишь без образования, но они предпочитали шатание по улицам, биллиардные салоны, кино — легкое, беззаботное времяпрепровождение большинства молодых людей в Ваипе, — пока вдруг не оказались женатыми, и тогда Паовале, которому надоело всех содержать, пристроил их на дорожные работы. Однако продолжал помогать им, таково уж было божье благословение и его отцовский долг, от которого ему не избавиться до пенсии — впрочем, до нее осталось всего два года, — а там уж им придется содержать отца. Малелуа, самый умный из сыновей, получит степень и порадует его в старости, добьется еще более высокого положения для их семьи в Ваипе и вообще в стране.

Мимо него из душа прошли дочери и, не останавливаясь, кивнули отцу. Старшая дочь, Сина, на редкость красивая и послушная девушка, хотела стать медицинской сестрой, другая — уродливая Фаатаси — мечтала быть учительницей, одна Луафата, младшая, еще толком не знала, чего она хочет. Все они хорошо учились, и он надеялся, что удачно выйдут замуж. Может быть, за священников. Или за папа-ланги[31]. Или за учителей. Или за самоанских врачей. Пусть даже за чиновников. Замужество придаст им самоуважения и утвердит их положение в обществе. А сколько девушек в Ваипе погрязли в «грешной жизни». Никакого самоуважения. Потаскушки! Он заставил себя не думать об этом. И пошел в душ.

Еще не повернув кран, он посмотрел на небо, ослепительно яркое, пронизывающее все своим светом. Ну почему я не могу бросить работу и, как другие старики, посиживать себе в тенечке и, ни о чем не думая, кроме умиротворения души, готовиться к встрече с всевышним! Он ощущал силу неба, ласково обнимающего и поглощающего его всего. Хватит думать. Он включил душ, и его обдало холодом и вернуло к действительности; от выложенного камнями пола поднимался запах мочи, земляные черви корчились в иле возле изгороди, над головой кружили мухи, пронизывающий холод замораживал кости. Я не должен давать волю воображению, подумал он. Он был привязан к земле, прикован к ней неотвратимо испускаемым ею теплом. Она звала его обратно к себе, а небо стремилось вознести его вверх, как частицу света, как легкую звезду. Взяв с металлической полочки, прикрепленной к трубе, бритву, он принялся небрежно брить щеки. «Ты, Иосуа Паовале, — сказал бы его отец, — ты, шестидесятилетний слуга властей, не имеешь права мечтать — ты кормишь большую прожорливую семью, ты должен ее одевать, учить и, может статься, хоронить; ты продаешь свою кровь ради порождений твоей плоти, чтобы они жили, радовались, производили на свет детей, выжимали из тебя все соки, пока ты не станешь пустым, высохшим стручком; ты, мой сын, ничтожный человечишка, накрахмаленный холуй, продавший себя за шестьдесят долларов в месяц, грошовую пенсию и дешевый гроб; твои неблагодарные и недостойные сыновья наспех заколотят его, едва ты испустишь дух, и смрад от тебя будет такой же, как от ила Ваипе». Паовале швырнул бритву в изгородь. «А ты вспомни, чем был ты сам, — кощунственно поддел он отца, — Семейное бремя было тебе не по силам, и ты умер в объятиях беззубой сифилитички. Ты получил в наследство восемь акров земли и спустил их за долги, ты расплачивался ими за выпивку и женщин. Ты предал нашу семью. Ты не верил ни в честь, ни в совесть, ни в бота. Может быть, я ничтожество, но у меня есть честь и совесть. Я выполнил свой долг перед семьей. Я плачу долги. Верю в бога». — «Ты можешь верить в бога, сын, и все равно ты ничтожество. Ничтожный человек трусит даже там, где настоящий мужчина стоит до конца. Когда последний раз точил ты свое оружие? Год назад? Два? Десять? Бедный мой сын, жалкий засохший банан!»

Паовале что было сил быстро тер себя под душем, проклиная в душе отца и себя, теперешнюю жизнь, свою семью и судьбу, а струи воды с шипением и свистом падали на его тело и под яркими лучами солнца переливались, как ртуть, и вспыхивали, как бездымное пламя.

Нофоа ждала его на кухне. Обернувшись сухим полотенцем, он вошел в дом, стянул с себя мокрую лавалава и, швырнув ее на каменный пол, скрылся за занавеской, где принялся одеваться, чтоб идти на работу.

— Что случилось? — окликнула его Нофоа.

Ответа не последовало. Она налила себе чаю и принялась за еду. Старшие дети ушли в школу, и в доме оставались только малыши. Они ели на кухне под присмотром невесток.

— Где моя лавалава? — спросил он.

— В сундуке, — сказала Нофоа.

— А рубашка?

— Там же.

— Достань!

Она прошла за занавеску, открыла сундук и подала ему лавалава и рубашку. Не обращая на нее внимания, он перед зеркалом расчесывал волосы. Она положила все на сундук и, повернувшись, хотела было уйти.

— Платок.

Она достала из сундука белый носовой платок и положила его рядом с другими вещами.

— Галстук.

Она достала и галстук. Наконец он повернулся и, все так же не глядя на нее, немалым усилием воли сохранявшую спокойствие, сделал резкое движение рукой, приказывая ей уйти. Сердито всплеснув руками, она вышла.

— Мои сандалии, — услышала она, стоило ей приняться за еду.

— А что с ними?

— Где они?

— На полу за сундуком, — стараясь отвечать как обычно, спокойно сказала она.

Заглушая его брань, громыхнул сундук, потом послышалось несколько ударов по нему сандалиями. Она продолжала есть. После еще нескольких ругательств на смеси английского и самоанского, ударов, грохота, тяжких вздохов он наконец вышел из-за занавески. Остановился, обвел взглядом жену, накрытый стол и все вокруг.

На нем была кремовая рубашка с жестким воротничком, темно-синий галстук, сшитая на заказ лавалава с карманами и черные сандалии на толстой подошве, уже потерявшие первоначальный блеск от долгой носки и тщательного ухода.

— Не ребячься! — сказала она.

Он мигнул.

— Не ребячься, ах, не ребячься, — пробурчал он.

— Да, не ребячься, — повторила она. — Иди ешь. А то опоздаешь на работу.

— В моем доме мне платят одной неблагодарностью. Никому нет дела до моих вещей. Для вас всех я ничто, дурак… Вы вгоняете меня в гроб!

— Садись ешь, — опять сказала она. Он сел. Она пододвинула ему завтрак.

— Я работаю день и ночь, — не унимался он. — Ради чего? Все равно никакой благодарности! — говорил он громко, стараясь внушить невесткам почтение и страх. — Всю жизнь работаю, работаю, работаю! Ради чего? Я уже старый, я устал…

Нофоа слышала это не в первый раз. Она понимала, что ему хочется внимания, хочется, чтобы его пожалели, и не сердилась. Он побушует, потом покорно встанет и пойдет на работу. Он не сделает ничего безрассудного, необдуманного. Паовале есть Паовале: тихий, безобидный, честный кормилец и добропорядочный муж. За это она его и любила. В Ваипе мужья, как правило, не работали: одни потому, что не было работы, другие просто не хотели работать. Они безжалостно избивали жен, напивались, спали с кем попало, воровали, скандалили, нарушали все заповеди Библии, им было наплевать и на семью, и на бога. Они жили во мраке греха и страха, как невежественные язычники, как дикари, не знавшие христианства. Паовале был другим — нежным, добрым, цивилизованным.

— Джем есть? — спросил он.

— Нет.

— Нет джема?

— Нет. Дети доели…

— А я что говорил? Ничего для меня нет, ничего, ничего! — Он схватил кружку и выплеснул чай. Потом вскочил на ноги и смахнул со стола тарелку с хлебом: бутерброды рассыпались, а тарелка пронеслась над головой Нофоа и упала на кровать, — Надоело, надоело, надоело! Мне надоело… о, черт!

Он с грохотом скатился по ступенькам и через уже замлевший под солнцем газон направился к дороге.

— Ты забыл портфель! — крикнула она ему вдогонку.

Он остановился и, не оборачиваясь, приказал:

— Принеси!

Она принесла.

Остался позади полицейский участок — неуклюжее двухэтажное здание с просторными верандами и грязными стенами (и несколькими полицейскими, гревшимися, как он знал, на солнце на передней веранде). Сандалии хрустели по гравию тротуара, поднимая облачка пыли, оседавшей на его лавалава. Вот позади и казначейство, и еще одно побеленное двухэтажное здание прямо около порта. Наконец, повернув налево, он очутился на набережной, главной магистрали города, что держится сначала поближе к реке, а потом исчезает в глубине города и похожа на покинутое русло. Он увидел порт, гладь воды, пока еще свободной от кораблей и лодок и мягко перекатывающейся к горизонту, навстречу облаку, похожему на кусок белой ваты.

Проходя мимо низенькой закопченной каланчи, куда однажды вечером он забрел поиграть в карты с изнывавшими от безделья пожарными, он услышал приветствия двух молодых пожарных, сидевших на перилах веранды, и широко им улыбнулся; мимо рынка — серых стальных столбов под проржавевшим железным куполом; здесь суетливые торговцы фруктами, овощами, дарами моря уже раскладывали свой товар, смеялись и спорили, как хозяева города, над которым начинали подниматься нездоровые испарения, запах гнилья, грязных, давно не мытых тел и солнца. Еще несколько деревянных строений остались позади. Теперь дома стояли тесно прижавшись друг к другу, зияя разверстой пастью окон.

Вот и северная часть города, сердце Ваипе, узенький проход между двумя рядами домов, охраняемый несметным роем жужжащих мух. Неожиданно для себя он остановился и заглянул в ворота. Полуразвалившиеся лачуги вокруг маленькой площади, покрытой черной галькой и гравием, — заброшенный мир, отрезанный от моря и от солнца; нищенский мир, доставшийся от предков, которые за гроши продали такую дорогую теперь землю их города. За топоры, табак, мушкеты и ситец продали они ее купцам-папаланги (или даром отдали церкви). Паовале постарался побороть в себе горечь, после того как много лет назад принял — потому что не оставалось ничего другого — эту нищету, которую века невежества, алчности, обмана и лицемерия оставили ему в наследство.

Бог в конце концов восстановит справедливость, думал Паовале, продолжая свой путь. Злость на семью постепенно утихала, он шагал легко и свободно, опять становясь тем мистером Иосуа Паовале, о котором он (и большинство из тех, кто его знал) привык думать как о важном государственном чиновнике, свободно владеющем двумя языками, в доспехах из жесткого воротничка и черного кожаного портфеля с его именем, выгравированным золотыми буквами; как о гордом и преданном слуге колониальных властей, дети которого успешно учатся в лучшей государственной школе; добром и справедливом муже и отце и ревностном христианине. Человеке энергичном, со всем согласным и готовым до конца служить колониальным властям.

Он прошел между двумя рядами столов. Увидав его, машинистки и клерки, болтавшие в дальнем углу комнаты, умолкли и расселись за свои столы. Достав из кармана связку ключей, он отпер маленькое помещение, отгороженное стеклянной стенкой, — его кабинет — и вошел туда. Там он поставил портфель на стол, уселся на вращающийся стул и внимательно осмотрел оставшуюся за стеклом контору. Он видел спины машинисток и клерков, с преувеличенным энтузиазмом ушедших в работу. Столы, полки, жалюзи блестели в солнечных лучах. Все хромированное, полированное, ладно пригнанное. С удовлетворением убедившись, что все в порядке, он открыл портфель. Достал два карандаша, три шариковые ручки и один «паркер-51», аккуратно положил с правой стороны на покрытый бумагой стол. Потом поставил портфель на полку позади себя, выдвинул верхний ящик стола, скользнул рукой по стопке папок, отыскал нужные бумаги и тоже разложил перед собой. Вытер руки о лавалава, с громким хрустом подергал пальцы, взял «паркер-51», снял колпачок, внимательно осмотрел перо, удовлетворенно кивнул, открыл верхнюю папку, вздохнул и приступил к работе. Ни одного ненужного движения, каждое было частью ритуала, выверенного и усовершенствованного за многие годы, пока он не стал частью его самого и того высшего ритуала, коим была его жизнь.

Минул час. Денежные счета проверены, записаны и сбалансированы. Записаны и сбалансированы. Аккуратные маленькие цифры защищали его, ограждали от беспокойного мира за стенами его конторы. Прошел еще час. Раздался мягкий стук в дверь. Он, не оглядываясь, знал: это миссис Тина Мейер, старшая машинистка, ходячая хроника конторы, бездетная, чересчур болтливая женщина, с небольшой примесью немецкой крови; время от времени она с кем-нибудь ссорилась, но, в сущности, была совершенно безвредной. Такой же благоговейный страх, который она испытывала перед ним, ее подчиненные испытывали перед ней, и так далее, сверху донизу, по методично разработанной иерархической лестнице, которую он (и колониальные власти) создали здесь (и во всех прочих правительственных учреждениях). Он сделал ей знак войти.

— Доброе утро, — сказала она по-английски. (На работе он никому не разрешал говорить по-самоански.)

Из нижнего левого ящика он достал пачку писем и подал ей.

— Проверьте, чтобы они не наделали ошибок, грамматику и все прочее, — сказал он. (Он повторял это каждое утро.) Она кивнула и крепко прижала к себе письма, показывая тем самым, что намерена защищать их даже ценою жизни.

— Будут еще распоряжения? — спросила она.

Он поднял голову.

— Будут еще распоряжения, сэр? — поправилась она. Он благосклонно улыбнулся.

— Нет, — И она, пятясь, вышла из комнаты.

Паовале глянул на часы. Десять тридцать. Тогда он встал, собрал бумаги и положил их на одну из полок металлического шкафа рядом, потом коснулся оставшихся на столе бумаг и ручек, пригладил руками волосы, поправил галстук и, заложив руки за спину, вышел в контору.

При его появлении все тотчас затихли. Молча он переходил от стола к столу, заглядывал через плечи машинисток и клерков и то тут, то там с укоризной отмечал неправильно употребленное слово, грамматическую ошибку или пятно на бумаге; виновный мямлил «простите, сэр» и обещал тут же исправить.

Дойдя до двери-вертушки, за которой виднелся главный коридор, мистер Паовале повернулся и, будто король, обозревающий свои владения, благосклонным взглядом окинул клерков, машинисток, конторскую мебель, золотящиеся в солнечных лучах окна. Он был убежден, что такие добродетели, как строгая дисциплина, расторопность, опрятность и трудолюбие, уступают одной лишь набожности.

Прямо против двери, по другую сторону коридора, была лестница, выложенная красным кафелем. Она вела к просторным кабинетам директора и его заместителя, однако ни один служащий рангом ниже мистера Паовале не имел права по ней подняться. Услыхав шаги, эхом отозвавшиеся здесь, внизу, он выпрямился и с лучезарной улыбкой на лице повернулся к лестнице.

Заместитель директора, мистер Дэвид Траст, сойдя с последней ступеньки, по-военному четким шагом направился к Паовале. Огромные, начищенные до блеска коричневые кожаные туфли гулко стучали по бетонному полу, а сам он был воплощением самоуверенного собственничества, милостивого господства и отеческой власти над всем, что было вокруг него, в том числе и мистером Паовале. Оно и понятно, ведь Западное Самоа принадлежит Новой Зеландии, родине мистера Траста, и сюда он приехал как высокопоставленный новозеландский чиновник помочь местному населению приобщиться к цивилизации, стать достойным независимого статуса.

— Доброе утро, — обращаясь к Паовале, мистер Траст смотрел не на него, а на ряды столов.

— Доброе утро, сэр, — ответил Паовале. Он стоял вытянувшись, как солдат перед офицером.

— У вас все в порядке? Есть вопросы?

Мистер Траст был на диво долговязым, жилистым мужчиной с острыми чертами лица и почти незаметным под крючковатым носом узким ртом. На носу и на щеках у него сильно шелушилась кожа. Прямые черные волосы, припечатанные к маленькому черепу с помощью жидкого вазелинового масла, разделял справа пробор. В последний уик-энд он загорал и еще теперь распространял вокруг себя запах солнца. Для Паовале все, что имело отношение к мистеру Трасту, было замечательным, ведь он был настоящим папаланги.

— Нет, сэр, — ответил Паовале.

— Хорошо. Очень хорошо.

Мистер Траст всегда говорил кратко и решительно, чтобы не так был заметен его гнусавый новозеландский прононс, от которого он старался избавиться еще во время второй мировой войны, когда его, армейского писаря, судьба забросила в Италию. Но, разговаривая с Паовале, он мог не беспокоиться: тот восхищался его выговором и мечтал, что Малелуа будет когда-нибудь произносить английские слова точь-в-точь как мистер Траст.

Паовале крутанул дверь-вертушку, открывая для мистера Траста вход. Мистер Траст вошел и, прочесывая взглядом контору, остановился рядом с Паовале, который был ниже его на целую голову.

— Да, кстати. Сегодня в одиннадцать тридцать к вам придет девушка. Это наша новая машинистка. Мисс Анна Че… Впрочем, она сама назовет вам и имя, и фамилию. Она китаянка, молоденькая и, судя по школьному аттестату, весьма прилежная.

— Спасибо, сэр.

— Вот и договорились, — сказал мистер Траст и, по-военному чеканя шаг, обошел контору. Паовале следовал за ним на почтительном расстоянии.

Мистер Паовале (после ухода мистера Дэвида Траста он вновь стал мистером) вернулся к себе в кабинет к завтраку, съел два рассыпчатых бисквита с имбирем и выпил чашку чая без молока — именно так завтракал сам директор. (Все это миссис Мейер подала ему на рабочий стол.) Паовале, как мистер Траст и директор, завтракал один у себя в кабинете, остальные же сотрудники отдела — все вместе за столом курьера. На утренний чай отводилось пятнадцать минут, по истечении которых курьер, смуглый мужчина средних лет, одетый в накрахмаленную белую рубашку, шорты и гольфы, входил в его кабинет и собирал грязную посуду.

Одиннадцать тридцать. Паовале отложил бумаги и в ожидании новой машинистки что-то небрежно писал или чертил на промокашке.

Постучав, вошла миссис Мейер. Паовале, делая вид, что работает, продолжал сидеть в той же позе.

— Да? — спросил он, хотя знал, зачем она пришла.

— К вам девушка, сэр, — сказала миссис Мейер.

— Китаянка?

— Да, сэр. Китаянка.

— Позовите.

Он разорвал промокашку, скатал из нее шарик, бросил его в корзину и сделал вид, будто пишет нечто весьма важное на чистой странице.

Когда девушка вошла, он, не отрываясь от своего занятия, сказал:

— Садитесь.

Стул против него скрипнул, и он уловил нежный запах духов.

— Чем могу быть полезен? — все еще продолжая писать, спросил он.

Наступила пауза, потом испуганная девушка неуверенно пролепетала:

— Меня прислал мистер Траст.

— Вы наша новая машинистка?

— Да.

— В нашем учреждении, обращаясь к вышестоящему, мы говорим «сэр», — поправил он ее и в первый раз поднял голову.

— Извините, сэр, — проговорила она, не отрывая глаз от судорожно сжатых на коленях рук.

«Очень мила для китаянки. Скорее всего, наполовину самоанка», — подумал он.

— Ваше имя? — спросил он уже не так сурово.

— Анна Чан, сэр, — ответила она.

Он записал, про себя отметив, что лицо у нее настоящей папаланги. Слегка выступающие скулы, небольшой тонкий нос, чуть раскосые глаза, черные ресницы, волосы блестят от лосьона, прелестные, как у настоящей папаланги, губы, искусно подкрашенные, почти такие же прелестные, как у миссис Этель Траст.

— Сколько вам лет?

— Девятнадцать, сэр.

— Так, так, — проговорил он, записывая.

Дорогая белая блузка с кружевными оборками вокруг шеи и на рукавах, дорогая синяя юбка плотно сидит на бедрах и свободно вьется вокруг колен, дорогие серебряные часы и браслеты. Она так же прелестна, как миссис Этель Траст.

— Где вы учились?

— В мормонском колледже.

— У мормонов?

— Простите, сэр.

Она опять испугалась, и он проклял свою глупость.

— Ничего. Я не против мормонов. У меня много, даже очень много друзей мормонов. Люди как люди. Пока человек ходит в церковь, я ничего против него не имею. Я и сам…

Она улыбнулась, и Паовале почувствовал, как внутри у него потеплело от того, что он загладил ненужную резкость. Конечно, она китаянка, и к тому же из мормонов, но она очень похожа на миссис Траст, а миссис Траст была его идеалом женщины, жены и матери.

— А чем занимается ваш отец? — вдруг спросил он и, заметив, что она опять смутилась, пожалел о своем вопросе.

— У него бизнес.

По ее ответу он понял, что ей стыдно за отца, и проникся к ней симпатией. Еще бы, какая девочка захочет иметь отцом наемного рабочего, да еще китайца!

— Ничего. Мы за родителей не в ответе.

Она опять улыбнулась.

— У него несколько такси и ресторан.

— Как? Ваш отец тот самый мистер Чан?

— Да, сэр.

— Очень-очень рад. Я хорошо знаю вашего отца.

Мистер Чан был одним из самых богатых людей в стране. Когда-то он приехал на Самоа по найму работать на плантации за десять самоанских центов в день. А теперь, хотя он до сих пор не умеет ни читать, ни писать, ни сносно говорить по-английски или по-самоански, у него целая армада такси, процветающий ресторан, две плантации какао и современный двухэтажный магазин.

— Мы счастливы, что у нас будет работать дочь такого уважаемого человека. Вы можете приступить сейчас же, если угодно, мисс Чан.

— Спасибо, сэр, — ответила она.

Он подал знак, и в кабинет тотчас вошла миссис Мейер.

— Проводите мисс Чан, подберите ей стол получше, машинку и все прочее. Она приступает сегодня, — давал он указания миссис Мейер. Мисс Чан встала. — Да, еще: с сегодняшнего дня мою переписку отдавайте мисс Чан. Она самая опытная из наших молодых машинисток.

Лицо миссис Мейер исказила гримаса обиды, но он ничего не заметил.

— Спасибо, сэр, — сказала мисс Чан и последовала за миссис Мейер.

Отныне в его стеклянной конторе все будет иначе. Теперь в ней работает мисс Чан. Жажда жизни, красота и неискушенность юности, думал он. Заря, золотое кружево из теплого солнечного света на утренней глади моря. Мисс Чан, мисс Анна Чан, в ее имени почти столько же музыки, как в звонком и энергичном миссис Этель Траст. В этих звуках открывался ему мир папаланги — мечта всей его безрадостной жизни, в них была та прелесть юности, которой ему не попалась, — Нофоа даже в первое их свидание опалила и опьянила его жаром своей страсти.

До обеда он не поднимался из-за стола, рисовал что-то на промокашке и, перебирая в памяти каждое слово из беседы с мисс Чан, то и дело поглядывал на нее через стекло и вздыхал.

Прежде чем уйти домой, где его ждали вареные плоды хлебного дерева и баночная селедка, он постарался убедить себя в том, что для него, верного и преданного мужа, нет ничего греховного в идеализации мисс Чан и миссис Траст. Ничего плотского, ничего грязного.

Мистера Траста назвали Дэвидом Джоном по воле его деспотичной мамаши, которая после тридцати лет супружеской жизни развелась с его отцом, «фермером-неудачником», оказавшимся неспособным обеспечить ее домом с пятью спальнями, автомобилем, стиральной машиной, коврами — короче, всем тем, что вправе требовать разумная жена от разумного мужа. На Западном Самоа мистер Траст доживал четвертый год. После войны он вернулся на свое старое место — в Новозеландское государственное кредитное общество — и проработал там два года, прежде чем дал согласие переехать сюда, на что до него не соглашался ни один новозеландский чиновник.

Он был женат (уже почти пятнадцать лет) на женщине пятью годами его старше. До замужества Этель работала учительницей в захолустном городишке… Они познакомились в крошечном баре, когда он с приятелями по службе приехал в те места на оленью охоту, и после бурного веселья, которое началось сразу, стоило ему угостить ее рюмкой виски, он переспал с ней на диване у нее дома. (И навсегда сохранил досадное ощущение, что его обманули, потому что она не была девушкой.) Через месяц, обменявшись множеством, как им казалось, «любовных» писем, они сочетались браком в большой методистской церкви на окраине Окленда, «его города». Он женился на ней, потому что, как потом признавался самому себе, ни одна женщина за всю его жизнь не взглянула на него дважды, не говоря уж о том, чтоб спать с ним чаще одного-двух раз в неделю. В обществе (которое составляли новозеландцы из самоанской администрации) он говорил о ней не иначе, как «эта удивительная женщина», однако в узком кругу и, конечно же, в ее отсутствие, потому что она внушала ему ужас, он называл ее «сварливой холодной сукой». И каждый раз в канун Нового года, после почти трехсотшестидесятипятидневного совместного существования, он неизменно собирался просить у нее развода. У них было трое детей: два мальчика и девочка, с которыми у него не было общего языка. Этель хотела, чтобы первого ребенка они завели через три года после свадьбы, второго — еще через четыре года и третьего — через пять лет после второго. Он подчинился.

Мистер и миссис Траст были прихожанами англиканской церкви, которую посещали в основном папаланги, состояли членами Ассоциации бывших военнослужащих (белых), Яхт-клуба, Гольф-клуба, Клуба любителей верховой езды, Общества Красного Креста и безупречно викторианского Шахматного клуба. Миссис Траст к тому же пользовалась влиянием и Дамском клубе и в Женской лиге. Они занимали просторный, хорошо обставленный казенный дом, держали прислугу: садовника лет шестидесяти и двух горничных (замужних) — и животных: пса и кота (оба были кастрированы) и еще двух существ с шерстью вместо перьев, потому что самоанские птицы не похожи на настоящих птиц.

— Ты опять от нее? Только не ври.

Он продолжал есть, делая вид, что не видит ее и не слышит. Дети спали. Она ждала его почти до полуночи.

— Только не ври, — повторила она. Он кивнул. — Но почему она?

Он бросил вилку в тарелку.

— Потому что она не против.

— Но она… она…

— Китаянка? Цветная? — досказал он за нее.

— Да.

— Ты их ненавидишь? Правда, дорогая?

— Да. И ты тоже!

Медленно поднявшись со стула, он отнес тарелку в белоснежную раковину, потом повернулся к жене — она по-прежнему сидела у стола, стиснув голову руками, — и сказал:

— Она может быть какой угодно китаянкой и цветной, и я сколько угодно могу их ненавидеть, но только с ней я чувствую себя мужчиной. По крайней мере в постели.

Это была его первая измена.

— Я уеду, Дэвид, — сказала она.

— Скатертью дорога.

Он стал совсем чужим, а был всегда таким преданным и послушным. Это она сделала его чужим, отчаянным безумцем.

— А дети? — спросила она.

— Что с ними?

— Это твои дети!

— Можешь оставить их при себе.

Он пошел в ванную, и она, испуганная, бросилась за ним следом.

— Ты не должен больше с ней встречаться, — заявила она, стоя на пороге. — Я запрещаю тебе! — Он продолжал шумно чистить зубы. — Если ты посмеешь… я… — Она остановилась, не решаясь договорить, потому что он мог принять ее условия.

— Разведись со мной, Этель, — только и сказал он, все еще стоя к ней спиной.

— Тебя бы это устроило. Еще бы. Очень удобно. Ты будешь спать со своей китайской сукой, а я возиться с твоими ублюдками.

— Что ж, не разводись.

Он вытер полотенцем руки и рот и, протиснувшись в дверь мимо нее, направился в их спальню.

Она вошла в комнату, когда он раздевался перед вделанным в шкаф зеркалом. Присела на постель, закрыла лицо руками и стала тихо всхлипывать.

— За что ты со мной так?

— Как? — ответил он вопросом на вопрос и зашвырнул трусы в противоположный угол комнаты.

— Унижаешь меня.

Она открыла глаза и увидела, что он стоит перед зеркалом и, почесываясь, разглядывает себя.

— Ты унижала меня пятнадцать лет.

Он натянул на себя голубую пижаму и сел позади жены на кровать.

— Чем же?

— Сама знаешь чем.

Отогнув край одеяла, он забрался в постель.

— Ты имеешь в виду сексуальную сторону нашего брака?

— Прекрасно сформулировано, Этель.

Она смотрела на него через плечо. Он закрыл глаза.

— Она… она очень хороша? — спросила она, запинаясь, и сама удивилась своему любопытству.

— Да, очень.

— Я говорю о постели.

— Да, и я об этом.

Он повернулся на левый бок, спиной к ней.

— Давно это у вас началось?

— Около четырех месяцев назад. Да. Четыре великолепных месяца. С тех пор как она пришла к нам работать.

Он сказал это с такой гордостью и таким самодовольством, что она вскочила и выбежала из комнаты на открытую веранду.

Только под утро вернулась она в спальню. Она стояла над ним в темноте и говорила:

— Я ненавижу тебя. Я ненавижу ее. Я ненавижу… я ненавижу эту проклятую страну! — Потом, тронув его за плечо, сказала: — Дэвид, я хочу домой. Увези меня домой, Дэвид.

Но он не проснулся.

В то солнечное утро, во вторник, за три дня до новогодних праздников, мистер Паовале продиктовал мисс Чан письма и вручил ей роковой подарок — три ярда дорогого гонконгского шелка и лосьон для волос. Через неделю он был мертв. Ни директор, ни мистер Дэвид Траст, ни мисс Анна Чан на похороны не пришли. Рассыльный возложил на могилу венок, купленный миссис Тиной Мейер. Через месяц мистер Траст перевел ее на место Паовале, и теперь она сидела на вращающемся стуле в маленьком стеклянном кабинете. Еще через три мучительных месяца Траст с семьей спешно выехал в Новую Зеландию. (Дэвид так и не развелся с Этель до самой своей, шестнадцать лет спустя, смерти от сердечного приступа. И вплоть до того дня он никогда больше ей не изменял.) Еще через несколько месяцев мисс Чан родила светловолосого зеленоглазого мальчика восьми фунтов. (Она больше никогда не верила обещаниям папаланги, особенно если речь заходила о разводе с фригидной женой.)

Что до миссис Паовале, то смертный приговор заменили ей пожизненным заключением. Но она была освобождена в первый день нового, 1962 года, когда глава независимого государства Западное Самоа подписал всеобщую амнистию в честь первого Дня независимости Западного Самоа. Она и теперь живет в Ваипе. И каждую субботу приходит на могилу мужа.

Приезд Бледнолицего

Нередко сыновья и дочери Ваипе уезжали искать работу в Новой Зеландии. Большинство из них до сих пор там живут. Некоторые объявлялись на похоронах родителей, а потом пропадали совсем. Первым, кто вернулся домой навсегда, был Пеилуа, сын Алапати, одного из самых почтенных граждан Ваипе. Алапати был фармацевтом, что вызывало у многих сильную зависть, вдобавок он принадлежал к так называемой «ученой элите» Ваипе, которая за всю долгую жизнь Алапати насчитывала не больше четырех-пяти человек, и пусть его никогда не видели в церкви, это не мешало ему любить ближнего и помогать тем, кто нуждался в его помощи.

Несколько лет назад Алапати умер, и его похороны стали одним из самых памятных событий в истории Ваипе. На них пришли и мистер Ф. А. Джонс, главный фармацевт аптеки, где служил Алапати, и мистер Т. Б. Муэль, чиновник Департамента здравоохранения, и многие другие уважаемые граждане Уполу и Савани. Похороны в Ваипе могут поддержать или, напротив, погубить репутацию человека, которая остается потомкам в наследство. «На славу его проводили, и к встрече с богом он готов, и оплакали его честь по чести», — говорят старики после особенно пышных похорон. Ну а если похороны совсем неприглядные, они говорят: «Стыдно так скупиться». Бедны вы или богаты, а умереть и уйти к боту должны прилично, чтоб и еды было много, и красивых циновок, и печальных молитв, и речей, и плита на могиле из черного мрамора. Алапати похоронили достойно, как и подобало ему по его положению в Ваипе. Теперь смерть и похороны близких в общем-то ничего не меняют в судьбе здоровой, резвой, неунывающей молодежи, которой жить да жить еще долгие годы. А тогда смерть Алапати изменила судьбу Пеилуа, его самого младшего, самого умного и любимого сына, которого он отправил в Новую Зеландию работать и учиться в вечерней школе фармацевтов, чтобы тот вернулся домой искусным аптекарем, не хуже отца.

В первый год жизни в Веллингтоне Пеилуа днем работал на пристани, а с половины седьмого до половины одиннадцатого усердно занимался в школе. По воскресеньям он обязательно дважды ходил в церковь и каждую неделю писал домой длинные письма. Так было в 1953 году. А в 1954-м он написал только четыре письма: под Новый год, на пасху, потом еще одно. И последнее — 1 декабря 1954 года, за четыре недели до того, как он собственной персоной с огромным дорогим чемоданом объявился в Ваипе. (Этот день навсегда остался в истории Ваипе как День Приезда Бледнолицего.)

Через свою вторую жену, Мизу, которая не была матерью Пеилуа, Алапати распространил слух, будто Пеилуа вынужден был вернуться по причине плохого здоровья: здесь помнили, что Пеилуа родился слабеньким мальчиком. Но уже через два дня весь Ваипе знал, что любимый сын Алапати был выдворен из Новой Зеландии. И разболтал это сам Пеилуа. На второй вечер после приезда он сидел с приятелями в пивной у Фофонги и, опьянев, признался в том, что, по его словам, было «правдой и ничем, кроме правды». Это даже не было похоже на признание, Пеилуа похвалялся перед всеми своим геройством. В тот вечер, когда его притащили домой, Алапати едва не забил сына до смерти.

На следующий день утром Пеилуа, с опухшим, в ссадинах лицом, перебрался из просторного, добротного дома отца к дяде Томаси, в плохонький домишко по соседству. С собой он взял только свой «волшебный чемодан», прозванный так жителями Ваипе.

С тех пор Алапати говорил с Пеилуа только один раз, перед смертью. Он призвал Пеилуа к себе. И Пеилуа пришел в надежде, что тот попросит у него прощения — несмотря ни на что, он оставался оптимистом: таким воспитал его отец. Но Алапати проклял его.

— Я проклинаю тебя, — кричал он, — проклинаю женщину, с которой ты живешь, и незаконных детей, которых она тебе родит!

С этой минуты оптимизма Пеилуа как не бывало. Теперь его повсюду преследовали, как приговор, слова отца, его последнее проклятие. Старики говорят: кто проклят матерью или отцом (бабкой или дедом), обречен, как был обречен сам дьявол, которого проклял бог. И то, что случилось с Пеилуа, было предопределено проклятием его умиравшего отца.

Пеилуа не слишком переживал уход из дому. Ему и в голову не пришло поискать себе работу или вымолить у отца прощение, хотя отец этого ждал. Дядя Томаси с женой и восемью детьми ютился теперь на правой половине дома, потому что левую половину, единственную кровать, лучшие циновки и новую москитную сетку он отдал во владение Пеилуа.

В доме Томаси к Пеилуа отнеслись так, словно он был важным папаланги. Ему отдавали лучшую еду да еще и прислуживали. Вся семья гордилась тем, что в их доме живет образованный человек, «совсем как белый». В разговорах с соседями они без всякого лукавства величали Пеилуа «наш родственник папаланги». Томаси не уставал повторять, что его племянник заслуживает лучшей доли, а Алапати — просто неблагодарный старик, недостойный называться отцом такого человека.

Члены семьи Томаси были первыми смертными, которым выпало счастье заглянуть в чемодан Пеилуа.

Буквально каждый день, едва Пеилуа вылезал из постели, жена Томаси и дети сбегались в дом, чтобы посмотреть, как он готовит себя к выходу на улицу. Весело насвистывая, Пеилуа открывал чемодан, доставал из него серебристую бритву, красную зубную щетку, ручное зеркало и удалялся за дом принимать душ. Никогда раньше не видели они такого зеркала и такой бритвы. На бритье и умывание уходил обычно целый час, и все это время миссис Томаси наблюдала за Пеилуа из дома. Кто-нибудь из ребятишек подавал ему одно из его красивых полотенец, и он с нежностью осушал свою кожу, совсем как кинозвезды, которых дети видели в американских фильмах.

Пеилуа возвращался в дом, открывал два флакона духов (они просто не представляли себе, что это может называться как-то иначе), выливал немного жидкости себе на руки и, похлопывая, втирал ее в лицо. Миссис Томаси, совершавшая иногда недозволенные осмотры его чемодана, подавала ему черную блестящую расческу, и Пеилуа, намазав каким-то маслом — в Ваипе такое видели тоже впервые — свои черные вьющиеся волосы, расчесывал их замедленными, осторожными движениями, тогда как кто-нибудь из детей миссис Томаси, выбранный Пеилуа по соображениям опрятности, держал перед ним ручное зеркало. Вслед за этим диковинным ритуалом начинался следующий.

И опять они, боясь что-либо пропустить, смотрели, как он открывал свой чемодан, перебирал бессчетное число рубашек, прежде чем, выбрав наконец одну, развертывал ее и аккуратно надевал на себя. (Даже яркая радуга потускнела бы, окажись она рядом с его рубашками.) Стирать их и гладить было привилегией миссис Томаси. Потом из самых глубин чемодана извлекались брюки, также выбранные после долгих размышлений о погоде, состоянии дорог в Ваипе и цели выхода. Пеилуа исчезал за занавеской, отделявшей его кровать от будничной жизни других обитателей дома, и, просвистев что-то особенно веселое, появлялся оттуда с улыбкой на устах. Все семейство с облегчением вздыхало, готовое рукоплескать при виде его бедер, обтянутых дорогими, идеально сшитыми и наглаженными брюками, и ног в шелковых носках. (У Пеилуа, как однажды ночью миссис Томаси шепотом сообщила мужу, никак не меньше пятнадцати пар таких же чудесных брюк. Он и Томаси подарил джинсы, правда поношенные и выцветшие. Это случилось через неделю после того, как Пеилуа поселился в его доме. Томаси берег их как драгоценность и надевал только раз в месяц, когда шел за деньгами в контору, где работал ночным сторожем.) Миссис Томаси предупредительно ныряла под кровать и вытаскивала оттуда восемь пар туфель, которые она выстраивала в ряд, как готовых к параду солдат. Критически осмотрев их, Пеилуа тыкал пальцем сперва в какую-нибудь пару, а потом и одного из мальчишек, который, с тряпкой в руках выскочив вперед и наведя на туфлях глянец, подавал их Пеилуа. Не переставая улыбаться, он надевал их. Другой мальчишка, которого Пеилуа целую неделю учил завязывать шнурки, протискивался вперед и, стоя на коленях, делал свое дело. Пеилуа доставал из чемодана два шелковых носовых платка: один — в карман рубашки, другой — в брюки. И наконец наступала очередь позолоченных часов, они обвивались вокруг кисти его левой руки, притягивая к себе солнечные лучи. Дети верили в то, что часы были волшебными. Все семейство смотрело вслед Пеилуа — такому чистенькому и неправдоподобно красивому и похожему на белого человека, — пока он спускался по ступенькам и шел по улице. Ангел или папаланги, который пришел в их безрадостную жизнь с новой надеждой, он покажет им, как прекрасен цивилизованный мир, вызывающий зависть мир бледнолицых.

Пеилуа возвращался точно в шесть часов вечера, раздевался, снова шел в душ и, если ему нравилась приготовленная для него еда, ел, а Томаси и все его семейство ему прислуживали. Потом он надевал чистую рубашку, чистые брюки, носки и заново начищенные туфли и опять уходил, чтобы вернуться уже под утро и сразу лечь в кровать, застеленную чистыми простынями (их он тоже привез из Новой Зеландии). Он никогда не забывал запереть чемодан, когда шел к Фофонге или в биллиардную изумлять приятелей бесчисленными рассказами о чудесах укрывшегося за рифами мира с его великолепием и цивилизованным устройством жизни. Повергнутые в трепет мужчины платили за выпивку и по первому же намеку ссужали его деньгами.

Это случилось через шесть месяцев после возвращения Пеилуа. В то дождливое утро Томаси открыл глаза и увидел, что Пеилуа привел к нему в дом жену. (В Ваипе большинство браков заключается именно так: он и она решают жить вместе, стать семьей, и на это им не требуется санкции закона или церкви. Только те, кто принадлежат к «элите» или мечтают об этом, венчаются в церкви, платят деньги и задают свадебные пиры, которые им, как правило, не по карману, но которые в большом почете у так называемого простого люда.)

Мистера и миссис Томаси выбор их племянника привел в восторг. Луафата была дочерью Паовале, члена местной элиты, трагически погибшего от руки жены, которая таким образом отомстила ему за измену. Луафата была очень красива и, подобно Пеилуа, весьма образованна, ей всего ничего оставалось до окончания школы. После смерти отца и заключения в тюрьму матери Луафата слыла образцом добродетели, что называется, хорошей девушкой.

Ухаживание, однако, было непродолжительным. Пеилуа, с первого взгляда покоривший почти всех женщин Ваипе, встретил Луафату в тот вечер на танцах. Он протанцевал с ней всего один танец (кажется, это был вальс), оказав ей честь, о которой она не смела даже мечтать, ведь и ей Пеилуа представлялся необыкновенно красивым и образованным. После этого Луафата, не сказавшись братьям, ушла к Пеилуа. Едва слух о женитьбе Пеилуа распространился в округе, он и Луафата сделались предметом зависти соседей. Какие они оба красивые, говорили все. Даже семья Луафаты, ополчившаяся было на Пеилуа за похищение девушки, была довольна браком. Все, кроме Алапати, лелеявшего надежду, что Пеилуа возьмет в жены дочь пастора, согласились, что этот брак на редкость удачный. Он и был удачным почти год.

Члены семьи Томаси ни в коей мере не чувствовали себя эксплуатируемыми Пеилуа и Луафатой. Томаси нашел себе еще одну, дневную работу на пристани, ибо считал себя обязанным поддерживать роскошный образ жизни племянника. Луафата не стала искать себе работу, ее обязанностью было заботиться о вещах Пеилуа: о содержимом его чемодана. Она стирала и гладила его одежду, начищала его туфли и часы. Иногда он водил ее в кино, и это было для нее единственным развлечением. Она прощала ему даже измены, слухи о которых доходили и до нее. Пеилуа имеет право быть неверным, он выше условностей, он не такой, как все, уговаривала она себя. Да и потом, по-настоящему он любит только ее одну: доверяет ей свой чемодан, даже дал второй ключ, и она может часами разглядывать сложенные там вещи, не рискуя навлечь на себя гнев мужа. А когда он впервые явился домой пьяным, она тоже не рассердилась, раздела и уложила его в постель. Она молча сносила его пощечины за недостаточно хорошо постиранные или поглаженные вещи — что ж, раз провинилась, терпи. Однажды он ударил Луафату ногой в живот за порванную при стирке рубашку. Луафата заплакала, а когда он вечером вернулся домой, попросила у него прощения. И он ее простил. Она спокойно приняла и то, что он перестал с ней спать. Пеилуа сказал ей, будто она «слишком хороша» для этого, и она поверила.

В субботу, 23 декабря 1955 года, ровно через год после возвращения из Новой Зеландии, Пеилуа проснулся утром и не нашел под кроватью чемодана. Он бросился к Томаси, разбудил его, кричал и непотребно ругался, обвиняя всех и каждого в краже его чемодана, «его жизни».

Миссис Томаси и дети с плачем ползали на коленях по дому в поисках чемодана. Мистер Томаси попытался было успокоить Пеилуа, но, заработав чудовищный удар в лицо, вылетел за дверь. Досталось даже Луафате, он осыпал ее оскорблениями и бил, обвиняя в том, что будто бы это она «отдала его жизнь своей нищей семейке».

Чемодан не нашли ни в комнатах, ни около дома, и Пеилуа в одних ярко-красных трусах побежал в полицейский участок. Впервые люди были лишены возможности восхищаться великолепием его рубашек и брюк. Вернулся он в сопровождении двух запыхавшихся полицейских, усадил их, а сам, совсем обезумев от горя, принялся бегать вокруг дома, еще и еще раз крича (по-английски), что «какой-то ублюдок из местных украл его жизнь!». Собрались соседи. Наконец один из полицейских, коренастый капрал — тайный сторонник освободительного движения, — вежливо, на аристократическом самоанском языке сказал, что ни он, ни его коллега не понимают по-английски, и Пеилуа то же самое повторил еще раз по-самоански, потом опять по-английски. Капрал, на самоанском записав его слова в толстый блокнот и по-самоански же заверив, что они сделают все возможное, дабы поймать «сего местного патриота», изъявшего чемодан, удалился (как потом оказалось, чтобы забыть об этом деле навсегда).

Едва полицейские ушли, Пеилуа стал обвинять в краже чемодана любопытную и в общем-то симпатизировавшую ему толпу. На мерзком, непристойном английском языке, для многих оставшемся непонятым, он заявил, что «все самоанцы сволочи и воры», что «ни один белый не позволил бы себе ничего подобного». Толпа рассеялась. А понимавшие по-английски пригрозили, что убьют «чертова папаланги», то есть Пеилуа.

Оставшись в обществе миссис Томаси, ее детей, рыдавших в дальнем углу дома, и Луафаты, которая, подойдя к нему и коснувшись его голого плеча, сказала, что любит его и без чемодана, Пеилуа рухнул на пол и горько заплакал, без конца повторяя: «Что мне теперь делать? Я все потерял!» — «У тебя есть я», — сказала ему Луафата. В ответ он толкнул ее и хотел было ударить, но она успела увернуться. Тогда он снова опустился на циновку и так сидел, уставившись в пол. Время от времени он тяжело вздыхал и бил себя кулаком по лбу.

Наступил вечер. Луафата подошла к Пеилуа и, упершись руками в бока, сказала:

— Теперь у тебя ничего нет. Ты пустое место, и я сыта тобой по горло.

— Ты не уйдешь! — крикнул он.

— Как бы не так! Я тебя ненавижу.

Пеилуа хотел было взять ее за руку, но она оттолкнула его.

— Сыта по горло. Прощай, Бледнолицый! — с издевкой сказала она по-английски.

И ушла, как и полицейские, навсегда.

Изрядно выпивший Томаси явился домой и потребовал, чтобы Пеилуа или до конца недели нашел себе работу, или убирался к отцу, они, мол, с сынком достойная парочка.

— А наша кровать? — спросила у него жена.

— Да, еще, — сказал Томаси, — с сегодняшнего дня ты будешь спать на полу. Мы забираем свою кровать, и циновки, и москитную сетку, и занавеску. Отныне ты такой же, как мы, и изволь платить за себя сам. В моей семье москиты не водятся!

(Москитами в Ваипе называют бездельников.)

Так с этого дня, который в истории Ваипе остался Днем, Когда Бледнолицый Потерял Свою Жизнь, Пеилуа спал на старой, вытертой циновке, брошенной прямо на пол, без москитной сетки и укрывался лишь ветхой простыней. И все же он был оптимистом. Каждый день ходил в полицейский участок справиться о чемодане. Даже сделал попытку найти работу. Работа была, только Пеилуа не желал за нее браться, не хотел пачкать руки. Он искал службу в конторе, как и подобает человеку, принадлежащему к элите. Пеилуа даже попытался было вернуть Луафату; но всякий раз, когда он с ней заговаривал, она советовала ему поискать «его жизнь» в другом месте.

Несколько месяцев после кражи чемодана Пеилуа сидел по вечерам дома — он не хотел встречаться с прежними приятелями (а их было очень много), у которых одалживал деньги. Где бы он ни появлялся, мальчишки кричали ему вслед: «Голый Бледнолицый!» Он похудел, так как Томаси больше не хотел кормить его и даже стал оскорблять, называя «ни на что не годным бездельником». Единственная оставшаяся у Пеилуа рубашка скоро выцвела и прохудилась, в такой он и ходил, потому что не умел держать в руках иголку. То же произошло с брюками, носками и туфлями. Он как мог берег их и надевал, только когда отправлялся на поиски работы. Дома он носил старую лавалава и майку, с явной неохотой пожертвованные ему Томаси. Но Пеилуа не обиделся на дядю; он с нетерпением ждал, когда отец позовет его к себе, и тогда он снова заживет, как ему было предназначено…

В тот вечер, когда умер Алапати, Пеилуа надел рубашку, брюки, носки, туфли и пошел к Фофонге.

Он открыл дверь. И в переполненной людьми комнате сразу стало тихо.

— Входи, Бледнолицый! — крикнул ему из-за стойки тучный Фофонга.

Пеилуа вошел. Все смотрели, как он идет к стойке.

— Ты неважно выглядишь, приятель, — сказал Фофонга и налил ему пива.

Пеилуа взял стакан и выпил его до дна. Он почувствовал, как кто-то подошел к нему вплотную. Потом толкнул его локтем в бок. Он сделал вид, что ничего не заметил.

— Еще? — спросил Фофонга.

Пеилуа кивнул. Маленький бумажный шарик попал ему в затылок и, подскочив, пролетел над головой Фофонги. Тот снова наполнил стакан.

— Плати, — сказал он.

Пеилуа взял из рук Фофонги стакан и осушил его одним глотком. Потом поставил его на стойку и подтолкнул к Фофонге, чтобы тот налил еще. Фофонга глянул на мужчин, на Лафогу, старшего брата Луафаты, известного всему Ваипе своей жестокостью. Лафонга кивнул. Фофонга опять наполнил стакан. И опять Пеилуа выпил его до дна.

Когда он ставил стакан на стойку, еще один локоть толкнул его в правый бок. На этот раз ему труднее было не обратить внимания, потому что все видели, как его ударили, но Пеилуа опять промолчал, только медленно повернул голову и оглядел мужчин, сидевших за грязными столами и на полу. Он видел их будто в ночном кошмаре, молчаливых и страшных, готовых к ничем не объяснимой жестокости; он не понимал их и от этого вдруг смертельно испугался. С отчаянием погружаясь в воспоминания о Ваипе, частью которого он был до отъезда в Новую Зеландию, он осознал, чего они от него ждали. Предав себя, он предал и их. Он предал их надежды и мечты, воплотившиеся в нем.

— Простите меня, — сказал он. Никто ему не ответил. — Простите. Я не хотел…

— Чего? — спросил стоявший с ним рядом Лафонга.

Вот он, последний выбор. Пеилуа колебался, и смелость умирала в нем.

— Ничего, — ответил он. И опять повернулся к стойке, спиной к ним. Лафонга вызывающе захохотал прямо ему в ухо.

— Пожалуйста! — пробормотал Пеилуа.

Он бросился к двери.

Двое преградили ему дорогу. Кинулся влево — там еще двое.

— Ну, пожалуйста, — умолял Пеилуа, ползая на коленях. — Пожалуйста. Я не хотел. Я любил ее. Она мне изменила!

То, что он целый год старался похоронить в памяти, сейчас вырвалось на волю и встало перед ним. Мэри Дунстан. Так ее звали, ту женщину-папаланги, которую он любил в Новой Зеландии, которая была для него воплощением всех его надежд и предала его, как он предал Ваипе. Тот Ваипе, который он знал и любил с детства. Он на все был готов ради нее. На все. Когда он впервые увидел ее, ему показалось, что в ней было все, все то, что он искал в ее мире: красота, доброта, нежность, знания, свободная любовь. Как он ошибся! Как ошибся!

Он застал ее в постели с другим мужчиной. Он чуть не убил ее и ее любовника, он бросился на них и бил их в припадке безрассудной смелости, той смелости, которой она лишила его, едва он влюбился.

Судья постановил выслать его из страны.

И теперь, когда он умолял этих людей, умолял Ваипе простить его за то, чего они не понимали или не хотели понять, он знал, что все еще любит ее. Знал, что боится окончательного приговора Ваипе.

Он рыдал от страха.

Он визжал, когда сильные, жестокие руки поднимали его на ноги. И взвыл, едва первый кулак расквасил ему лицо и отшвырнул куда-то и из носа хлынула кровь.

Они били его, пока он не потерял сознание, потом стащили с него рубашку, брюки, туфли и вышвырнули в ночь.

Двенадцать недель пролежал он в больнице после очень серьезной операции на черепе. Потом приехал старший брат и увез Пеилуа домой.

Пеилуа и сейчас живет в Ваипе. Его часто можно видеть сидящим в грязном кресле возле родительского дома. Ему всего тридцать пять лет, а выглядит он высохшим стариком, у него вздувшиеся вены на руках, седые волосы, глубоко запавшие глаза с неподвластным времени доверчивым выражением. Подойдите к нему и спросите, кто он такой.

— Я белый. Бледнолицый, — ответит он вам по-английски. И улыбнется, как довольный ребенок.

Настоящий сын Ваипе умер в Новой Зеландии, погубленный белой женщиной, которая его не любила. В Ваипе к нам вернулся Бледнолицый. И мы его распяли.

Острова Кука

Марджори Крокомб

Знахарка

Мату называли колдуньей. Так по крайней мере европейцы переводят наше слово «таунга», которое на самом деле означает «специалист в области сверхъестественного».

Мата жила на берегу небольшой речки, у того места, где она делает крутой поворот. Ее крохотный домишко прятался под кокосовыми пальмами, а рядом с кухней рос сахарный тростник, манговые и лимонные деревья. Для семьи Маты речка была просто необходима: они купались в ней, ловили угрей и креветок, а также брали из нее воду. Мы жили по соседству и плавали там, где поглубже, выше по течению. А еще выше жила третья семья, которая тоже пользовалась рекой. Кроме того, они пасли на берегу своих свиней.

Семья Маты не могла себе позволить провести водопровод. Мы чувствовали свое превосходство, так как у входа в нашу кухню был кран, но теперь я начинаю думать, что вряд ли нам жилось лучше, чем Мате, бравшей воду из реки. В водопровод поступала вода с тех же гор, что и в реку, и в сезон дождей она становилась одинаково шоколадно-коричневой и непригодной для питья.

— А чего вы хотите? — говорил Неро, когда мы в очередной раз маялись животами. — Мы поглощаем целые ведра грязи из открытого источника. И не забывайте про навоз, который оставляет скот милого старого Босса. На днях Маки сказал мне, что они нашли в реке коровьи кости.

Затем он тащился писать очередную жалобу администрации. Но положение не менялось.

Мужем Маты был Пири, отставной солдат, хваставшийся тем, что видел Египет и Красное море во время первой мировой войны, когда он, как и многие другие островитяне, добровольцем вступил в новозеландскую армию. Теперь каждый год он с нетерпением ждал бесплатной поездки в город в День АНЗАК[32]. Пири надевал длинные белые брюки, белую рубашку, пиджак и галстук и прикалывал пару военных медалей. Затем он посылал свою дочь встречать грузовик.

— Папа, — кричала она, увидев грузовик, выезжающий из-за поворота за полмили от дома. — Папа, скорей! Едет! Он уже рядом с домом Браунов. Ух, как он быстро едет.

Шофер громко сигналил и со скрежетом тормозил. Но Пири нечего было спешить — он знал, что власти присылают грузовик за ним и без него он не уедет, каким бы нетерпеливым ни был шофер.

В грузовике сидели его друзья-ветераны — беззубые старики с седыми волосами. Пири сразу замечал, что их опять стало меньше.

— Где Туа? — кричал он, когда шофер давал газ.

— В госпитале, — отвечали ему, — уже полтора месяца.

Пири также узнавал, что Мани умер, а кто-то еще так одряхлел, что не может больше маршировать.

— Но ты-то выглядишь молодцом, — говорил Тей. — Наверно, из-за доброго пива, которым так славится ваш остров.

Пири не отвечал. Он знал, что они намекали на его сына, подпольного пивовара, которого вечно таскали по судам.

Парад проходил формально и сухо, но тем не менее это не мешало солдатам опять почувствовать себя одной семьей. Ветеранов осталось немного, после парада они могли потолкаться среди именитых людей — как маори, так и белых. В этот день в Пири вновь разгорался тлеющий огонек славы, который помогал ему прожить остальные триста шестьдесят пять бесславных дней.

После весьма нестройного марша к солдатскому мемориалу, чтения молитв, Библии и исполнения государственного гимна горнист, давно не имевший практики, пронзительно трубил «отбой». Солдат распускали, и они шли пить сладкий чай с сухими сандвичами. На этом для ветеранов-маори[33] все заканчивалось. Грузовик отвозил их обратно, и никто не вспоминал о них до следующего Дня АНЗАК — если они до него доживали. Ветераны-европейцы отправлялись домой к кому-нибудь из своих пить пиво. Закон запрещал маори употреблять спиртное, и в такие дни это их особенно обижало. Некоторые европейцы приглашали кое-кого из маори к себе домой, что еще больше обижало Пири и остальных, которых не приглашали.

После того как Пири слезал с грузовика, он обменивался со всеми теплыми рукопожатиями и шел в свою хижину.

— Немного осталось стариков, — говорил он потом Мате, стаскивая с себя тесную одежду. Облегченно вздыхая, он бросал ее на циновку и обвязывал вокруг талии пареу, полоску яркой ткани, напоминающей саронг[[34]. Затем он садился, скрестив ноги, и свертывал самокрутку.

— После службы, — рассказывал он Мате, — нам дали хлеба с малюсенькими кусочками мяса. Этого и цыпленку было бы мало. Нет ли чего-нибудь поесть?

— Только это, — отвечала Мата, протягивая ему свернутый банановый лист. При виде сухих, похожих на резиновые щупальцев осьминога, запеченных накануне в земляной печи, у Пири окончательно пропадал аппетит. Он вытягивал из кучки самый маленький кусочек, наливал в жестяную миску немного кокосового соуса и макал в него мясо. Затем он возил им по миске, надеясь размягчить его. Но оно оставалось таким же жестким и не поддавалось его истертым резцам. Наконец Пири с отвращением выплевывал неразжеванное мясо в очаг и с шумом допивал соус из миски. Его жена молча сидела и смотрела.

Пири было немного жаль Мату. Сегодня он провел день очень интересно, а жена его после свадьбы не бывала даже в деревне. Она вела жизнь затворницы.

Мата была известна как «заклинательница духов», ибо обладала способностью вызывать своего особого духа Кау Манго, или Кау Акулу. Поэтому ее все боялись и уважали, особенно дети.

Казалось, Мата осведомлена обо всем, что делается в мире духов, но, конечно, она была и в курсе событий, которые происходили в реальном мире.

Знать слухи и сплетни было для ее ремесла обязательным, ответы духов обычно отражали действительность.

Скрежет колес фургона по песчаной дороге и крики погонщика скоро вернули Пири к реальности.

— К нам? — спросила Мата.

— Эй, эй, — ответили снаружи, как будто гости слышали ее вопрос. — Эй, Пири! Э, Мата, э!

— Иду-иду! — ответил Пири, выходя из кухни. Затем он снова просунул голову в дверь и сказал Мате: — Наверно, к тебе.

В фургоне на подушке лежал мальчик.

— Отведи их в тот дом, — крикнула Мата Пири, — Я приду позже.

Мата взяла нож, закончила чистить каштаны и аккуратно сложила их в жестяную миску.

В доме, куда Пири отвел гостей, старшая из женщин объяснила ему, зачем они приехали. Она вынула из корзинки пачку табаку и отдала хозяину. Сигарета из настоящего табака для Пири была большой роскошью. Обычно он делал их из высушенных банановых листьев, от которых пахло так же, как от женщин, сжигающих придорожный мусор. Пири свернул одну и для вошедшей Маты.

— Э-э, мы приехали потому, что сегодня праздник. Мы надеялись, что здесь будет мало народу. — Затянувшись несколько раз сигаретой, женщина продолжала: — Это мой внук, мы возили его в больницу. Врач, европеец, постучал его тут, постучал там, слушал грудь и сделал картинку, э-ауэ… О чем это я говорила, Мере? — она повернулась к дочери. — Э-э, картинку его груди, но ничего не нашел. Они дали нам большую бутыль белого лекарства, но он быстро его выпил, и ему не стало лучше. Мальчику все плохо. Друг, маорийский доктор, он сказал: э-э, попробуйте обратиться к таунга. Может, она его вылечит.

Мата некоторое время молчала. Пациента она осматривать не стала. Казалось, она углубилась в себя. Глаза ее словно остекленели, вся она тряслась, губы подергивались. — Мата впала в транс. Наконец она спросила Мере.

— Где отец мальчика?

— Умер.

— Где?

— Остров Макатеа, он копал там фосфаты.

— Он писал вам? Он посылал вам вещи?

— Да, каждый корабль оттуда привозил что-нибудь.

— А вы ему писали?

Молчание. Мать плакала и сморкалась. Мата не сказала ничего больше. Мигающий светильник отбрасывал зловещие тени; запах от него был одуряющим. Больному мальчику очень хотелось кашлянуть, но он боялся нарушить тишину. Мата уставилась на дверь, словно ожидая появления кого-то. Пири, обе женщины и больной мальчик в изумлении глядели туда же. Было уже поздно. Вдруг тишину нарушил далекий голос. Услышав его, мальчик сразу перестал плакать. Голос доносился с той стороны, где находилась Мата.

— Э, Мере, э! Слышишь меня? Ты ведь знаешь, кто это? Слушай меня внимательно. Не трать времени на слезы. Мой пот — я проливал его понапрасну, когда гнул спину на руднике, чтобы заработать денег на европейский дом, который ты так хотела. Я посылал деньги, тарелки, стаканы, белье, духи, ты лгала мне — я не знал, что ты такая лгунья. Мой друг получил письмо от своей жены. Она написала, что у тебя есть любовник. Это известие меня рассердило. Моя бригада работала в ту ночь — я сорвался со скалы… Я хочу… Я хочу взять с собой моего сына-а-аа!

— Ауэ, ауэ, — причитала мать больного ребенка. — Это правда, ты сказал правду.

Мата больше не двигалась. Казалось, она крепко спит. Затем веки ее дрогнули и медленно поднялись. Все молчали. Очнувшись, Мата сказала:

— Я сделаю лекарство, которое он будет пить.

Пири встал и вышел из дома, чтобы собрать стебли сахарного тростника, листья с того дерева, что растет у реки, и несколько зеленых листков гуавы.

Тогда Мата сказала:

— Я думаю, твой сын плакал по отцу; он хочет умереть, как и его отец. Ему не нравится новый отец. Спроси его дома, правда ли это. Вы вместе решите, что делать дальше, — посоветовала Мата. — А на следующей неделе приезжайте опять.

На пути домой Тей думал о словах Маты. И правда, он плакал потому, что хотел, чтобы приехал отец и забрал его. Он ненавидел поселившегося в их доме чужого мужчину, который не хочет помогать матери выращивать помидоры, не хочет даже косить траву вокруг дома. По субботам и воскресеньям он напивается, а в остальные дни недели отсыпается после пьянки. Однажды он выпорол Тея за то, что тот огрызнулся. И тогда Тей решил умереть, как и отец. До сего дня это было его тайной, но Мата знала этот обычный «выход», который избирал ее народ.

— Мама, — шепнул он матери, когда все легли спать. — Я в самом деле звал папу, чтобы он забрал меня. Я очень хотел умереть.

— Почему?

Тей открыл матери свою тайну. Лежа в темноте рядом с ней, он впервые подумал, что ему вовсе не хочется умирать. И Мере решила прогнать своего любовника Эпи. Когда она велела ему убираться из дома, разразился чудовищный скандал. Сбежались соседи.

— Долго же это тянулось, — сказал один. — Столько времени кормила такого бездельника и вдруг избавляется от него…

— А все потому, что они ездили к таунга.

— Неужели? Ну уж эта ваша ворожба! Вы, женщины, только о ней и думаете.

— А ты что вообще в этих делах понимаешь? У тебя еще молоко на губах не обсохло!

Когда на следующей неделе Мере приехала к таунга, ее муж опять говорил с ней через посредство Маты, но на этот раз он был доволен.

— Мейтаки — хорошо, — сказал он. — Пусть Тей живет с тобой.

Затем Мата добавила:

— Продолжайте давать ему лекарство, которое я приготовила, но ко мне больше приезжать не надо.

Репутация Маты как исцелительницы была вновь подтверждена, и после обеда у ее дома выстраивалась очередь. Она ничего не вымогала у своих клиентов. Некоторые из них приносили ей пищу, табак, иногда деньги. Полиция смотрела сквозь пальцы на ее деятельность. Полицейские-маори, вероятно, сами втайне верили в ее чары. Даже церковь оставила ее в покое. Более того, многие священники привозили к ней своих больных, если другие, обычные средства им не помогали. Съездив без толку в больницу раз-другой, они отправлялись лечиться к Мате.

Однажды вечером моя сестра упала с велосипеда, когда везла апельсины на корабль, раз в месяц приходивший на остров.

— Принеси бензиновую лампу, — приказала мне мать, — Другие лампы не годятся: чем ярче свет, тем менее вероятно, что мы встретимся с привидением по дороге к дому Маты.

Чтобы поставить такой простой диагноз, Мате не нужно было впадать в транс.

— Это арапо, — сказала она нам без колебаний, — Посмотрите на луну, она — полная. В такую ночь является вождь Тепера. Он проходит по границе между фермой Брауна и поселком адвентистов седьмого дня. Он всегда идет этим путем. Сегодня он гнался за рабом, скрывшимся в море. Однако ему никогда не удается поймать его. Поэтому его будят каждую такую ночь, как сегодняшняя, и заставляют начинать все снова. И так будет вечно.

— Почему Алиса ушиблась?

— Вождь не хочет никому причинять вреда, но твоя дочь случайно попалась ему на пути. Она задела его, вот и все. Ей повезло, что она не столкнулась с ним лоб в лоб. Тогда сегодня пришлось бы сообщить вам плохую весть.

У Маты не стало отбоя от клиентов. Мы знали большинство ее посетителей, потому что наша мать была очень дружна с Матой и та рассказывала ей о больных все, вплоть до всяких подробностей.

С годами слава Маты все росла. Но вдруг совершенно неожиданно ее постигла неудача.

К Мате и Пири прибыл гость с дальних островов. Однажды он пошел ловить рыбу в лагуне. И не вернулся. Эта весть разнеслась по деревне, и мужчины отправились на поиски. Найти его они не смогли. Мата пыталась искать его с помощью духов, но безуспешно. На третий день Пири обнаружил тело Кети под скалой в гавани. Пири и его сын завернули тело в циновку и поволокли вдоль берега лагуны домой. Это зрелище никого не удивило, так как Пири вечно тащил что-нибудь в дом: обломок бревна, найденный на пляже, сухой кокосовый лист для очага или связку осьминогов с болтающимися щупальцами на ржавой проволоке. Теперь же он волок эпилептика Кети, который три дня назад, в такое же прекрасное утро ушел ловить рыбу.

— Что это случилось с Матой? — спросил кто-то из толпы зевак, идущих за телом к дому Пири, — Почему она не сказала Пири раньше, где найти Кети?

— Э-э, что ты сказал?

— Ты знаешь Кау Акулу? Ему все известно.

Наконец дошли до дома Пири. Он развязал веревку, которой была стянута циновка, и бросил ее в каноэ, вытянутое на берег. Мужчины молча вошли в воду и взялись за углы циновки. Они извлекли тело из воды и подтащили его к тому месту, где другие мужчины уже приготовили могилу.

— Ты послал за пастором? — спросил Тими.

— Он в доме с Матой.

— Я позову его, — сказал Пири, радуясь случаю хоть на минуту отлучиться.

Скоро пришел пастор. За ним Мата и Пири. Волосы у Маты растрепались, глаза покраснели от усталости. Три последних вечера она тщетно пыталась вызвать Кау Акулу, чтобы узнать у него, где находится тело Кети. А Пири нашел его по чистой случайности; очевидно, ему помогло то, что он знал направление течений в лагуне и гавани. Смерть Кети означала поражение Маты, и все это понимали.

Пастор отслужил краткую панихиду. Никто не плакал. Свиней не забивали. Для несчастного чужака сделали только самое необходимое.

С тех пор перед домом Пири все реже останавливались фургоны. Даже до нас, детей, дошел слух о том, что Мата лишилась своих чар, и теперь мы не боялись ходить мимо ее дома даже в темноте.

Мата умерла, когда Пири ловил рыбу в лагуне. Их сын Кау, названный в честь Кау Акулы, эмигрировал в Новую Зеландию в поисках счастья. Пири стал уже слишком стар, чтобы участвовать в параде в День АНЗАК. Дочь вышла замуж и переехала в другую деревню. Дальний родственник пожалел Пири и взял его к себе в деревню.

Наконец-то владелец земли, на которой жил Пири, мог с чистой совестью забрать ее назад. Он давно собирался выгнать Пири и Мату, так как они никогда не делились с ним подношениями, но боялся, что Мата отомстит ему с помощью сверхъестественных сил. А теперь ее больше нет.

Дом Пири сожгли, а землю, на которой он стоял, распахали и засадили сладким картофелем. Только могила Кети напоминала о том, что когда-то тут жила знахарка Мата.

Новая Зеландия

Вити Ихимаэра

Последняя игра

Поезд подошел к станции. На мгновение я растерялся: надрываясь, орет вокзальное радио, спешат к выходу пассажиры, на перроне сутолока.

А вон и отец, пришел меня встречать. Мы обнялись, поцеловались — целую вечность не виделись! Но лицо у отца невеселое — что-то случилось.

— Бабушка Миро плоха очень, — говорит он.

Бабушка Миро… Самая любимая из всех моих бабушек и дедов. В деревне говорили, что и я у нее в любимчиках хожу. Собственных детей она так не привечала. Они уже взрослые, у каждого своя семья.

Она жила недалеко от нас, рядом с Общинным домом, в старой просторной хижине, ее в деревне называли «музеем». Там хранились реликвии нашей ванау — семейной общины. Мы никак не могли взять в толк, почему бабушка Миро не купит новый дом: ведь у нее и деньги есть, и земли много. Но переезжать она не хотела. Ей и в старом жилось неплохо.

— У меня семья большая, — говаривала она, — свои дети, внуки — вся деревня на мне, то и дело за деньгами приходят. Нет, новый дом мне не по карману.

На самом же деле бабушка денег не жалела.

— На что мне деньги? Богатство мое в детях. Они меня на старости лет поить-кормить станут.

И тихонько смеялась. Однако получалось наоборот: когда неимущие родственники присылали ей своих детей, то поила-кормила их бабушка. Она любила всех внучат, но долго у себя не держала, звонила их родителям и заявляла:

— Забирайте-ка своих пострелят, а то весь дом разнесут.

А расставаясь с ними, всегда плакала и совала деньги…

Мне нравилось бывать в бабушкином доме. И впрямь, словно в музей попадаешь: вокруг блестят спортивные кубки, медали, призы. На стенках — фотографии, резные деревянные фигурки, украшения из нефрита, плащи из перьев.

Почти каждый день у бабушки собирались женщины и играли в карты. Бабушка любила и покер, и канасту, и двадцать одно, и вист — все игры знала наперечет.

Набьется, бывало, в комнату полным-полно старух, все в поношенных платьях, сидят, курят вовсю, шутят, смеются, косточки односельчанам перемывают: кто когда родить должен, кто с кем живет.

Я смотрел на них во все глаза. Обычно приходила миссис Хета, самая близкая бабушкина подруга, но, стоило ей сесть за карты, она становилась ее злейшим врагом. А жульничали обе, как никто другой.

Миссис Хета закашляется, полезет за платком, а сама из-под полы карту вытянет. А видели бы вы ее глаза! Огромные, навыкате и косят. Один смотрит прямо, а второй все к соседям в карты норовит заглянуть.

— Ну-ка, не жульничать! — прикрикнет бабушка. — В свои карты гляди, плутовка старая.

А миссис Хета глянет исподлобья — будто обиделась, потом фыркнет:

— Уж кто жульничает, так это ты, Миро Манануи.

Я видела, как ты из-под колоды себе туза вытащила.

— А откуда ты знаешь, что туза? Хитришь все. Сейчас ты раздавала и себе припрятала, последним положила. Ишь, шельма! Теперь-то я тебя раскусила!

И — шлеп ее по руке.

— Ну как, нравится? — А сама смеется. — Поделом тебе! — А сама от удовольствия готова в пляс пуститься.

— Ишь ты! — Миссис Хета ей в ответ. — Думаешь, сдачи не могу дать! — И тоже шлепает ее по руке, а сама со смеху покатывается.

— Ну как, съела?

И вечно у них перебранка.

Удивительно, что они после этого остаются подругами. Как только одна другую не поносит!

Изредка я заставал бабушку одну. Играть было не с кем, и она раскладывала пасьянс. Но и тут ухитрялась жульничать: то валета, то даму себе подтасует. Потом засмеется и скажет:

— Все сошлось. Мне бы что потруднее.

Она и меня учила играть, да только я не приохотился. А бабушка любила азарт, крик, перебранку.

— Что же с тобой поделать… — вздыхала она и раздавала мне карты. И мы играли в «Чур, моя!» — единственную игру, которую я знал и любил. Нужно первым крикнуть, когда выпадают две карты одного достоинства. И крика хватало на весь день.

А сейчас бабушка больна.

Я бросил чемоданы дома и побежал к ней. Мне открыл дедушка Тама, ее муж. Мы обнялись, и он заплакал, уткнувшись мне в плечо.

— Твоя бабушка… она… она…

Он не договорил, лишь махнул рукой в сторону ее комнаты.

Бабушка Миро лежала в постели. Лицо пепельно-серое, изрезанное морщинами, — она очень постарела и исхудала, кожа да кости. Точно маленькая тряпичная кукла лежит на огромной кровати. Я присел на край постели. Бабушка спала. Я смотрел на нее не отрываясь — до чего ж она мне дорога!

Когда она нянчила меня, ей уже было много лет, да только я этого не замечал. А сейчас, должно быть, под восемьдесят. Почему самые близкие и дорогие люди так быстро старятся?

В комнате непривычно пахнет лекарствами, под кроватью — большой горшок. На подушке темнеют пятнышки крови: бабушка сильно кашляла.

Я тронул ее за плечо.

— Бабуля, бабуленька… проснись…

Она застонала. Потом тяжело, с хрипом, вздохнула. Приоткрыла глаза и взглянула, не узнавая. По щекам побежали слезы.

— Не плачь, бабуленька, не плачь, я же с тобой.

Но слезы все катились и катились. Я наклонился, она протянула руки.

— Хаэре май, мокопуна, здравствуй, внучек. Вот и свиделись, — Она застонала. Я нагнулся еще ниже, и мы потерлись носами. Немного погодя она успокоилась и стала почти такой, как прежде.

— Совсем забыл меня, внучек, — выговаривала она мне. — Я уж одной ногой в могиле, а тебя все нет и нет.

— В прошлый раз не удалось повидаться, дел было много.

— Знаю я вас, — проворчала она, — пока я жива, и не вспомните старуху, разве что деньги понадобятся.

— Я не за деньгами пришел, бабушка.

— А чем это тебе мои деньги не нравятся? Честным трудом заработаны. Ты нос не вороти.

— Я и не ворочу, только ты небось все деньги в покер проиграла.

Она лукаво усмехнулась. Такой, веселой и озорной, я помню ее с детства.

Мы говорили долго. Я рассказал о работе в Веллингтоне, похвастался, что у меня несколько невест-красавиц на выбор.

— Ишь, пострел! Да кому ты нужен? — поддразнивала бабушка. Она показала мне шприцы, таблетки, пожаловалась, как плохо было в больнице, она все-таки упросила врачей отпустить ее.

— Знаешь, почему я так рвалась домой? Терпеть не могу, когда чужие люди мне в задницу иголкой тычут. А ослабла я так, что до уборной дойти не могла. Думаю, чем больничное белье портить, лучше домой попрошусь, там постель своя, не страшно. Меня и отпустили.

Потом я сыграл бабушке на пианино ее любимую песню, а она слабым дрожащим голосом подпевала:

Как горько сознавать, что молодость ушла.

На прощанье я сказал, что приду завтра утром.

Но поздно вечером позвонил дедушка Тама.

— Бабушка Миро умирает…

Мы все бросились к ее дому. Там уже было полно народу. Бабушка лежала неподвижно. Вдруг открыла глаза, посмотрела на миссис Хету и прошептала:

— Ну-ка, плутня старая, раздай карты.

Вокруг постели расселись старухи, и началась игра. Чтобы порадовать бабушку, играли все: мужчины на кухне — в покер, дети в соседней комнате — в «Чур, моя!». Играли даже на лугу у окна бабушкиной комнаты, чтобы ей было видно.

Женщины клали карты прямо на одеяло, шутили, смеялись, никто не плакал. А миссис Хета, как всегда, приговаривала:

— Опять жульничаешь, Миро! — а сама косила одним глазом, заглядывая в бабушкины карты.

— Все равно ничего не увидишь, шельма старая! — Бабушка закашлялась. — Не выиграть тебе этот кон. Вот, смотри-ка!

И выложила на стол три туза.

Старухи прямо глаза вытаращили. А миссис Хета посмотрела в свои карты, улыбнулась, смахнула слезу и сказала:

— Жульничаешь ты, Миро. У меня на руках два туза. А в колоде всего четыре. Как же у тебя три оказалось?

Все засмеялись. Бабушка и миссис Хета затеяли перепалку.

— Сколько можно жульничать, Миро?! — кричала миссис Хета.

Бабушка ей в ответ:

— Не я жулик, а ты. Сама видела, как ты из-под одеяла карту вытащила. — И тихонько засмеялась. А в глазах — слезы. Так с улыбкой она и умерла.

Наступила тишина. Миссис Хета поцеловала бабушку, взяла из ее рук карты.

— Ну и плутня ты, Миро. Страшная плутня.

Бабушку похоронили на холме, где покоятся ее родственники. Миссис Хета раскладывала для бабушки пасьянс прямо на крышке гроба.

Сама она умерла в том же году. Ее похоронили рядом с бабушкой, чтобы и на том свете они могли играть в карты и переругиваться.

— Опять жульничаешь, Миро…

— Сама жульничаешь, шельма старая…

За соседским забором

Нынче воскресенье. Семейство Симмонсов только что вернулось домой с пикника. Все немного устали, но это приятная усталость. Хорошо съездили.

По воскресеньям, после утренней службы в церкви, Симмонсы обычно едут за город, прихватив корзину с бутербродами и прочей снедью. Еще в Англии они привыкли к таким пикникам, и понятно, что, переехав три года назад в Новую Зеландию, они не изменяют своей традиции. Соседи уже привыкли видеть, как старенькая машина весело катит со всем семейством за город. И мало кто обращает на это внимание. Только в соседнем доме, где живет семья Херемаиа, шесть пар глазенок каждый раз тоскливо провожают машину. По воскресеньям дети скучают: ведь Симмонсов нет дома. Целый день они слоняются по двору, одним им не играется, в конце концов начинают ссориться. А к вечеру все шестеро, словно галчата на ветке, уже сидят на заборе, за которым начинается двор Симмонсов, ждут, когда соседи вернутся: ведь Симмонсы их друзья.

А сегодня на заборе никого нет. Пусто во дворе, тихо в доме. Не видно радостных ребячьих глаз, не слышно привычных возгласов:

— Ну как, хорошо съездили?

— Миссис Симмонс, не осталось ли у вас бутербродов?

— Эх, вот бы нам с вами прокатиться…

Но на этот раз — тишина.

Вот из машины выходит Салли Симмонс, за ней двое ребятишек — Марк и Энн.

— Марк, бери корзину, неси в дом, — командует мать, — а ты, Энн, захвати коврик. Джек, постарайся побыстрее управиться с машиной, а я пойду чайник поставлю.

Джек кивает, провожает взглядом жену и детей, потом ставит машину в гараж, аккуратно запирает все дверцы, улыбается чему-то про себя, и взгляд его падает на соседский дом. Из окна спальни на него во все глаза смотрит маленький Джимми Херемаиа. Улыбка на лице Джека становится еще шире. Он запирает дверь гаража. Так оно надежнее, а то как бы потом жалеть не пришлось. От соседских ребятишек только и жди озорства.

И, довольный собой, Джек Симмонс направляется по тропинке к дому. У дверей снимает обувь.

— Салли, я успею до ужина принять душ?

— Конечно, дорогой, только сначала бы чаю попил.

Он заходит на кухню. У коробки с печеньем крутятся Марк и Энн, а Салли их отгоняет. На столе два стакана молока для детей, а себе и мужу Салли заваривает чай.

— Все готово! Марк! Энн! Живо за стол.

Дети усаживаются.

— Интересно, куда они все подевались? — нарушает молчание Марк.

— Кто? — спрашивает Джек.

— Ну, Джордж, Хенаре, Анни.

— Ужинают, должно быть, — говорит Салли.

— А потом, бог даст, спать улягутся, — подхватывает Джек и подмигивает жене. Та шутливо толкает его локтем. Им отлично известно: дети в семье Херемаиа рано спать не ложатся. Слава богу, что они пока весь дом не заполонили. При одной только мысли о них Джек морщится. Хоть сейчас можно отдохнуть в тишине и покое…

Джек Симмонс никогда бы не сказал, что недолюбливает соседских детей. Наоборот, они даже нравились ему, но в их присутствии он всегда бывал настороже. Господи, ведь когда он узнал, что соседями будут маори, то приготовился к самому худшему. Но чем это «самое худшее» может оказаться, ему так никто и не объяснил. В данном случае это дети Херемаиа. И заметьте, временами ребятишки вели себя очень хорошо, тогда Джек бывал с ними ласков и смутная тревога покидала его. Но порой… нельзя сказать, что они ему досаждали, но уставал он от них изрядно. Разве объяснишь внезапную перемену их настроений и поведения! Иногда они очень милые, иногда — нет. То добрые, то жестокие, сегодня говорят правду, а завтра обманывают, щедрость у них уживается с жадностью. Их воспитывали добрыми христианами, но понятия о Добре и Зле были у них весьма относительными. Каждое воскресное утро Джек Симмонс видел, как они гуськом, один за другим, идут в церковь. На тщательно вымытых мордашках сияют улыбки. Джек лишь вздыхал, удивляясь, как такие с виду невинные ангелочки могут превращаться в сущих дьяволят. Нет, должно быть, ему их никогда не понять.

Взять, к примеру, Джорджа, старшего сына Херемаиа: одиннадцать лет, мальчонка симпатичный, вежливый, услужливый. Хорошего в нем много, да вот только на руку нечист и уж очень любит маленькими помыкать. Последний налет на курятник Симмонсов — дело рук Джорджа. Джек в этом не сомневался, он как-то увидел яркие петушиные перья на голове Джорджа, когда тот играл с ребятами в ковбоев и индейцев. Джордж был самым сильным и задиристым мальчишкой на улице, поэтому ребята поменьше тянулись к нему. И трепетали от страха, когда индеец Джордж вступал на военную тропу: ясно, что ковбои тогда проигрывали. А попробуй подстрели его — он ни за что не согласится, что его убили. Но если его стрела кого заденет, тут уж не спорь, падай. Иначе возьмет в плен и придумает страшные пытки. Падай, со стоном схватившись за сердце, и терпи, пока Джордж «скальпирует» тебя.

Хенаре на год младше, а повадки — что и у старшего брата. Тоже в играх больше проявляются. Все кругом зовут Хенаре не иначе как «надувала». Какую бы игру ни затеяли, всегда Хенаре в выигрыше, всегда сжульничает, вокруг пальца обведет.

Например, играл с Марком в камешки, вдруг достает большой, с теннисный мяч, шарик и, конечно, выигрывает, все камешки Марка перекочевывают к нему. В этом что Джордж, что Хенаре одинаковы: честно играть они будто не умеют. Правда, Хенаре себя несколько реабилитировал, вернув Марку камешки, но ведь так он поступил только потому, что с ним все перестали водиться, а ему хотелось играть. Ну Марк, конечно, снова проиграл.

— Почему ты с ним играешь? — спросил как-то Джек сына.

— Потому что он мой друг!

— Но он тебя обманывает.

— Все равно, он мой друг. Он сказал, что скоро ему надоест играть в камешки и он мне даже свои отдаст. Вот. Друг он мне.

Таких мелких недостатков у детей Херемаиа хватало, и с ними можно еще как-то мириться, но было у них две черты, которые Джек не выносил: чрезмерное любопытство, из-за которого ребята могли взять без спроса любую вещь, и бесстыдство, с которым они отрицали потом свою вину.

Например, Джек как-то спросил, не знают ли они, куда пропал его велосипед. Он подозревал, что это их рук дело, но искренние улыбки, вздохи, слезы в нужный момент кого угодно убедили бы, что они не виновны. Да разве им в голову могла прийти такая мысль?!

— Мистер Симмонс, неужели вы на нас думаете? (Вздох.) А, мистер Симмонс? (В глазах притворный ужас.) Честное слово, не брали мы ваш велосипед!

(Руки клятвенно сложены на груди.) Провалиться нам на месте, если врем! (Тут уж можно и перекреститься.)

Им это так мастерски удавалось, прямо хоть в ладоши хлопай. Мимика, жесты, слезы — чего только не было в их обширном репертуаре. Они то закатывали глаза, то скорбно их опускали, выдавливали одну или две (в зависимости от серьезности обвинения) слезинки, вздыхали, всхлипывали, всплескивали руками, губы их дрожали, слезы, если нужно, катились градом. И все это представление устраивалось во имя Оправдания.

Разве мы могли взять ваш велосипед, мы же ходили в церковь. Как, сегодня не воскресенье? Ах, да, ну конечно, мы бегали на речку купаться. Но без велосипеда, спросите миссис Дэвидсон. Кто сказал, что она до понедельника уехала? Да, везет же некоторым! Ну, значит, кто-то другой видел. Должно быть, мистер Кейт. Честное слово. Всю дорогу пешком шли. Джимми даже хромал. Покажи мистеру Симмонсу, как ты поранил ногу. Видите? Стойте, стойте, мы и вправду видели у реки какого-то мальчишку с велосипедом вроде вашего. Ну конечно, Анни еще сказала: «Смотрите, а велосипед-то никак мистера Симмонса». Но мы сказали: «Да что ты! Не может этого быть: мистер Симмонс всегда прячет велосипед под замок, так что стащить его не могли». Жаль, конечно, что мы не дали тому парню хорошую взбучку, ведь вы наш лучший друг! Нет, мы его знать не знаем. И раньше никогда не видели. Вот наглое ворье!

Но на этот раз, несмотря на убедительность Оправдания, опасения Джека Симмонса подтвердились. Он сходил на реку и нашел там свой велосипед, а то, что Джордж ехал на нем, подтвердил очевидец.

И снова все шестеро стоят перед ним.

— Ну как же, мы сразу сказали, что взяли велосипед! Разве не так?! Что уж мы, глухие и не слышим, что говорим? Нас шестеро, мистер Симмонс, а не слышали только вы. Неужели б мы соврали? Вы же наш друг. Что вы, что вы, мы его не крали! В жизни ничего не воровали. Вы сами говорили, чтобы мы брали велосипед, когда нужно. Сами же говорили! Мы все слышали! Нам было нужно — мы и взяли, разве это воровство? Мы больше не будем. Провалиться нам на месте, если врем. А все из-за того, что Джимми ногу поранил. Да не ту суешь, дурак! Он упал, мы уж думали, что совсем сломал. Потому и взяли ваш велосипед. Это была крайняя необходимость, а вы сами говорили, чтобы в случае крайней необходимости мы брали ваш велосипед. Еще хорошо, что взяли его мы, а то бы утащили какие-нибудь воры. Ведь вы его у забора оставили, вот Анни и говорит: «Возьмем-ка велосипед мы, пока до него воры не добрались». Мы и взяли. Разве это плохо?

У маори принято брать без спроса чужие вещи: все мое — твое, все твое — мое, и Джек Симмонс об этом знал. Но ведь они живут не в своей общине, а в городе. Правда, земля, на которой поселились Симмонсы, со временем могла бы достаться детям Херемаиа, но все обернулось иначе. И теперь он, Джек Симмонс, здесь хозяин, это его дом, здесь живет его семья. И чем скорее соседи это поймут, тем лучше. Старым порядкам пришел конец.

Джек Симмонс слышит, как хлопает калитка из проволочной сетки. Он торопливо допивает чай. Нашествие начинается. Он выглядывает в окно кухни: нет, пока еще не нашествие, пока только одна Катарина. Вон бежит по тропинке, перелезает через забор. Джек построил его три года назад. И подумать только, ребятишки Херемаиа тогда сами помогали ему. Стыда у них нет!

Джек Симмонс улыбается. Забор-то стоит, а что толку! От этих бесенят не отгородишься. Не мытьем, так катаньем свое возьмут, сквозь игольное ушко пролезут. И Симмонсам пришлось смириться.

В дверь стучат.

— Входи, Катарина, — кричит Джек.

Дверь распахивается, и влетает Катарина.

— Ух, — никак не может отдышаться она, — бежала к вам со всех ног, запыхалась.

— Ты где пропадаешь? — спрашивает Марк.

— И правда, где? — подхватывает Энн. — Ты у нас уже сто лет не была.

— Пришлось дома сидеть. На маму опять нашло, — отвечает Катарина. — Она так рассердилась, когда мы вернулись. Я вырвалась всего на минуточку, если мама узнает, мне попадет.

Марк и Энн переглядываются. На миссис Херемаиа опять нашло…

— Слушайте-ка, — не умолкает Катарина, — а пирожки у вас еще есть? Я за этим и пришла. Ведь после пикника осталось немножко?

— Нет, Катарина, не осталось, — отвечает Джек.

— Осталось, осталось! — кричат Марк и Энн.

— Я так и знала, — Катарина довольно фыркает. — Зачем вы меня обманываете, мистер Симмонс? Марк и Энн — ребята добрые. Делиться так делиться, чтобы всем досталось.

Катарина радостно хихикает. У нее прямо глаза разгораются при виде пирожков, которые принесла Энн.

— Вот это да! А самим-то хватило? И печенье мне? Вот это да!.. Ну, я побежала, ладно? Отнесу домой, угощу Джимми. Он болеет. Гриппом, кажется. Может, поэтому на маму и нашло. Джорджу тоже дам, и Хенаре, и Анни, и Томми тоже. Делиться так делиться, чтобы всем досталось.

— Подожди-ка, — останавливает ее Салли, — сейчас дам тебе коробку.

— Ничего, и так сойдет, в подоле донесу. И вот увидите, со всеми поделюсь. Ну, я побежала. А вы хорошо съездили, да? Эх, мне бы с вами. Энн, я тебя завтра крикну, когда в школу пойду. Ой, Джимми болеет, на маму нашло! Ладно, пока. Смотри, Энн, завтра не проспи. — И ее уже нет, словно ветром сдуло.

— Ну и ну, — смеется Салли, — что за ребенок. Наш пострел везде поспел.

— Это ты ее приваживаешь, — ворчит Джек, — пирожками да печеньем. Она только за этим приходит. Каждое воскресенье, ни разу не пропустила. Жаль, что я раньше это не пресек.

— Но ведь не пресек же, — Салли улыбается. — А что, Катарина мне нравится. Она по-своему очень милая.

Милая? Джек подумал, что эпитет этот меньше всего подходит к кому-либо из детей Херемаиа. Впрочем, в них много забавного, и долго сердиться на них нельзя. С ними как-то веселее, это нужно признать, независимо от того, любишь их или нет, а ведь Джек к ним не питал неприязни. Вот Катарина, например, любого рассмешит. Братья и сестры ласково называли ее Куколкой — уж больно она неказистая. И тем не менее Салли она очаровала с первого дня. Тогда в дверь постучали, Джек открыл, и перед ним предстала Катарина, этот сияющий гадкий утенок.

— Меня зовут Катарина Макарете Эрихапети Херемаиа, — шепотом представилась она. Взмахнула ресницами и хихикнула. — Но вы можете звать меня просто Куколкой.

Эта маленькая лазутчица клана Херемаиа обошла весь дом как хозяйка. Закончив осмотр, подошла к окну и как ни в чем не бывало сунула два пальца в рот и пронзительно свистнула. Тут и остальные налетели. За три года их ни разу не выставили за дверь. А Катарина приходила к Симмонсам, как к себе домой. Ей все прощали, кроме любопытства, которое всякого из себя выведет, и привычки брать все без спроса. Настоящая сорока-воровка. Ей нравилось все блестящее: серьги, бусы, флакончики духов, голубые глаза куклы Энн, монеты. Но Салли быстро нашла выход: если что-то пропадало, она просто не пускала Катарину в дом, пока пропажа не находилась. А девочка обожала Салли и всегда возвращала блестящие побрякушки. Что же касается денег, то в доме взяли за правило — не оставлять мелочь на столе при Катарине.

Анни, сестренка Катарины, тоже девочка занятная. Первая болтушка в семье. Если она начинала говорить, остановить ее было невозможно. Она щебетала так быстро, что сразу не сообразишь, где кончается одно слово и начинается другое. Если Анни во дворе, то лучше не выходить, иначе заговорит до смерти. Братья и сестра постоянно ругали ее за это.

— Где у тебя выключатель? — дразнили они Анни. — Где у тебя выключатель? Как заткнуть твой огромный рот?

Да, Анни тоже занятный ребенок, хотя порой и она изрядно досаждала. С другими детьми ее объединяла страсть брать все без спроса. А как мастерски она умела выкручиваться, ее выдумкам не было конца. Но самое ужасное то, что ей абсолютно наплевать на чужие вещи. Она могла нечаянно испортить что-нибудь, сломать, разбить, а это еще хуже, чем брать без спроса. Ветки почему-то трещали, когда на них садилась Анни, оконные стекла разбивались вдребезги, когда она проходила мимо, клубничная грядка, за которой ухаживал Джек, прекратила свое существование после того, как рядом побывала Анни. Но время шло, и потери казались уже не столь невосполнимыми, хотя сначала бывало не до смеха. А хуже всего то, что во всех проступках начинаешь подозревать детей Херемаиа, так уж они себя зарекомендовали. И даже когда не уверен, что это их рук дело, сомнения остаются. Случай с золотыми рыбками — наглядный пример.

В Англии Салли Симмонс увлекалась разведением золотых рыбок. У нее уже накопился большой опыт, и она решила заниматься этим и в Новой Зеландии. Джек соорудил ей маленький пруд, куда она пустила рыбок разных видов для скрещивания. Хотелось вывести золотую рыбку с пурпурным отливом. Об ее экспериментах узнали и другие любители, на их улице Салли стала знаменитостью. Особое любопытство проявляли дети Херемаиа, хотя им было строго-настрого наказано не подходить к пруду, огороженному проволочной сеткой.

Спустя несколько месяцев пришли первые успехи. Салли вывела рыбку нежных розовато-красных тонов. Но однажды утром Симмонсы, проснувшись, обнаружили, что сетка прорвана, а рыбка исчезла. Джек сразу подумал, что это злодеяние совершил кто-то из соседских ребят. Их родителям — Сэму и Милли — пришлось выслушать немало обвинений. Но дети не признавались. Тогда известили полицию. Снова детям Херемаиа учинили допрос. Милли и Сэм считали, что Джек Симмонс придирается к их ребятам, и отношения между семьями стали более чем прохладными. Полиция так и не нашла виновного, а соседи еще долго не могли восстановить мир. Все это так подействовало на Салли, что она решила больше не заниматься рыбками.

Остался неприятный, горький осадок. А может, соседские ребятишки и не виноваты? На них пало подозрение, их сразу же посчитали виновными. Нет ничего хуже, чем, не выяснив все до конца, без колебаний выносить приговор.

Впрочем, сейчас это значения не имеет. Столько воды утекло. Ребята сами предложили мировую, и Джек в конце концов перестал сердиться. Но осторожность и недоверие остались, они все время дремали где-то в душе, дожидаясь своего часа.

Джек печально вздыхает. Живешь рядом с семьей Херемаиа — покоя не жди. Уже три года идет непрерывная война, после каждого боя наступает длительное затишье, и обе стороны мирятся. Если бы эти маори были поспокойнее! Тогда мир никогда б не нарушался. Отношения бывали то хуже, то лучше, ребята давали обещания, потом их не выполняли. И как только обе семьи вообще сохранили какие-то отношения после всех перипетий! А ведь Херемаиа достаточно проявить хоть капельку выдержки. Взять, к примеру, Милли: спокойная, уравновешенная женщина, а вот сегодня на нее нашло…

— О чем задумался, Джек?

— Да так. Все об этих Херемаиа, о Милли.

— На миссис Херемаиа нашло, — шепотом повторяет Марк услышанную фразу.

— Она такая страшная делается, — добавляет Энн.

— Ну хватит, — вмешивается Салли, — за чаем я бы предпочла разговор на другую тему. Спасибо. Сыта по горло настроениями миссис Херемаиа.

О настроении Милли только и судачат на улице. Она не более вспыльчива, чем кто-либо, но зато, когда на нее находит, об этом узнают все: на другом конце улицы слышно, как она кричит. Разве подумаешь, что эта маленькая и, в общем, смирная женщина может войти в такой раж?

— Ну а сегодня с чего бы? — недоумевает Марк.

— Кто ее знает, — вздыхает Джек. — На миссис Херемаиа «находит» по любому поводу.

— Может, хватит, — не выдерживает Салли, — а то боюсь, как бы на меня тоже не нашло.

Джек смеется. Впрочем, настроение соседки — дело нешуточное. Ему не раз приходилось испытывать это на себе. И все из-за ребят. Как-то он подошел к Джорджу и спросил, не лазил ли тот накануне в курятник. Не успел он дотронуться до руки Джорджа, именно дотронуться, как…

В доме Херемаиа будто гроза разразилась: дверь распахнулась, чуть не слетев с петель, и Милли понеслась выручать свое дитя.

— Видела, своими глазами видела, как ты чуть не избил мальчишку. Лопни мои глаза, если вру! Вот что! Попробуй хоть пальцем его тронуть, я уж тебе тогда так вмажу, узнаешь, как маленьких обижать! Вот меня ты почему-то не трогаешь, боишься!

Джек торопливо отхлебывает чай. Да, Милли… Она тогда так разошлась — вся улица слышала. А ей хоть бы что! Кому не нравится, пусть не слушает. Своих детей она в обиду не даст.

Этот жуткий скандал многому научил Джека. Хочешь доказать, что ребята нашкодили, — готовься к встрече с Милли. И хорошо, если факты подтвердятся. Но не дай бог ошибиться. Тогда уж лучше рта не раскрывай, а вместе с собравшейся толпой выслушивай гневные протесты. А если дело пустячное, так с ним лучше и не обращаться, а то Милли обрушит на тебя всю мощь неистощимого арсенала материнских чувств.

Конечно, когда одержишь победу, жить вроде спокойнее. Но все равно плохо, потому что в минуты гнева Милли беспощадно расправляется со своими детьми. И уже не знаешь, стоило ли вообще все затевать. Во всяком случае, слыша крики детей, жалеешь, что связался с ней.

Джек Симмонс допивает чай.

— Душ сейчас примешь? — спрашивает Салли.

— Нет, я передумал. Помоюсь после ужина, а сейчас схожу в курятник, посмотрю, как там дела.

— Как хочешь. И выбрось, пожалуйста, из головы мысли о Милли и ее настроениях.

И она выпроваживает его в коридор. Джек снова надевает башмаки.

Удивительно, как в одной женщине дикие порывы уживаются с теплотой и сердечностью, ведь Милли и такой бывает. Конечно, и ей, и ее мужу Сэму не хватает тактичности. Конечно, добродушие их порой грубовато, но зато всегда искренне. А когда они смеются, так заслушаешься — смех у них открытый, от души. Странно, ведь и хорошего сказать много можно о семье Херемаиа.

Джек покачивает головой: вот еще забота. Он открывает дверь и выходит. Солнце еще не село, дует прохладный ветерок. Взгляд его падает на соседский дом, и тотчас же в окне спальни мелькает лицо Джимми. Бедняга. Может, у него все-таки не грипп… Будь остальные ребятишки на него похожи, не знал бы Джек забот.

Если бы Джека спросили, кто из детей Херемаиа ему больше всех по душе, он не колеблясь назвал бы Джимми. Предпоследний ребенок в семье заметно отличался от братьев и сестер. Его любопытство не причиняло вреда, это был мальчик впечатлительный и обаятельный. Если он и делал что-либо не так, то лишь по примеру старших ребят, являясь, так сказать, косвенным соучастником. Господи, да разве он виноват, что родился в этой семье, ведь душа у него нежная и отзывчивая. Джек надеялся, что со временем это поможет мальчику избавиться от недостатков, свойственных его братьям и сестрам.

Понять Джимми значительно труднее, чем других ребят. Те просто вторгались в жизнь, хочешь ты этого или нет. Они, можно сказать, навязывались, а Джимми все три года их знакомства оставался где-то на заднем плане, словно ожидая, что его пригласят. Джеку это очень нравилось. Он полюбил мальчика за серьезность, тактичность, вежливость. Приятно, что в этой семье есть один воспитанный мальчуган. Конечно, когда он озорничал вместе со всеми, все это исчезало, но, оставшись с ним наедине, Джек чувствовал, какой он скромный и благородный.

За три года Джимми совсем не стал хуже. А так легко было подпасть под влияние братьев и сестер. Но он оставался все таким же вежливым и любознательным.

— Простите, мистер Симмонс, а почему вы срезаете эти ветки? Разве деревьям не больно? — мог спросить он.

Или:

— Правда, что макинтош — все равно что плащ? Почему тогда одно и то же называется по-разному?

Если бы Джимми так и вырос, не набравшись дурного! Джек очень надеялся на этого мальчика. Чем быстрее маори приобщатся к европейской культуре, тем лучше. Зачем жить по-старому? Нужно научить их считаться с соседями, в свои дела их не впутывать, к чему выносить сор из избы? Мой дом — моя крепость — так живут англичане, так живет Джек. И Джимми будут рады в любом таком доме.

Жаль, что этого не скажешь о Томми, самом младшем. Ему только четыре года, а уж вся улица знает о его проделках.

Усмехнувшись про себя, Джек идет к курятнику. На глаза попадается забытый у стены гаража велосипед Марка. А может, кто из детей Херемаиа ездил на нем без спроса? Джек уже не сдерживает улыбку. А велосипед лучше поставить в гараж, там ему и место, думает он. Надо же, как он изменился за эти три года. Раньше бы страшно рассердился, если бы его вещь взяли без спроса. И что интересно, сердится он и сейчас, да только без злобы, она появляется редко-редко и быстро проходит. Нельзя же сердиться всю жизнь. И потом, в этих Херемаиа больше хорошего, чем дурного.

Самая замечательная их черта — доброта. Когда Симмонсы только переехали, у них не было ни мебели, ни кухонной утвари — их пожитки еще не прибыли из Веллингтона. На помощь пришли Сэм и Милли, она с удовольствием угощала их маорийским хлебом, одолжила вилки, ложки и все необходимое. А когда привезли мебель, Сэм приходил и помогал Джеку вносить ее в дом. Был он мужчина крепкий, здоровый как бык. И он, и дети находились под пятой Милли. Только и слышишь: «Сэм, сделай то, Сэм, сделай это!», «Сэм, куда ты запропастился?» Безусловно, это Милли заставила его скосить траву во дворе Симмонсов, когда те уехали на рождественские праздники. А когда Джек поблагодарил его, Сэм рассмеялся и ответил, что лишь выполнял приказания своего командира, да и овцы спасибо сказали. Он разводил овец и продавал их на местной ярмарке. Сэм — личность занятная. Вечно приносил детям конфеты. А когда его жена сердилась, отвечал, что хуже не будет, все равно зубы у ребят гнилые. Он и Марка, и Энн угощал — пусть уж будут плохие зубы у всех, так справедливее.

Если взвесить все «за» и «против», то отношения между двумя семьями были вполне добрососедскими. Марк и Энн часто ходили на пляж с детьми Херемаиа. Сэм время от времени приносил подарки: то баранью ногу, то мешок картошки. Как-то угостил их ханги, и Салли очень понравилось, но кина она отказалась попробовать, а пуха[35] показалась ей несколько грубоватой.

Джек поставил велосипед в гараж, запер дверь и направился в курятник. Кур они держат недавно, это последнее увлечение Симмонсов, и Джек страшно гордился результатами. Пока курятник мал и кур немного, но скоро у наседки Марии выведутся цыплята.

…Бедняжка, как ей достается от соседских ребятишек! Все за ее перьями охотятся.

Джек лишь качает головой. Вот и курятник. Странно, дверь заперта небрежно. Впрочем, он торопился утром. Куры с кудахтаньем бегут к нему, провожают до кладовки с зерном.

— Ну, налетели, — смеется Джек. — Не торопитесь, сейчас дам.

Он высыпает зерно на пол, и куры начинают клевать. С минуту Джек наблюдает за ними, затем идет туда, где смиренно высиживает цыплят Мария.

— Как дела-то? — шепчет Джек. Наседка лишь тревожно кудахчет в ответ. — Давай-ка, старушка, посмотрим. Ну-ка пусти. — Курица сопротивляется, бьется у него в руках.

— Ну-ну, не бойся, глупая, — успокаивает Джек.

Яиц всего восемь. Но лишь два из них целы. Скорлупа у остальных раздавлена, цыплята внутри мертвы.

Джек остолбенел. Если бы он был маленьким, то наверняка бы заплакал. Но он взрослый, и вместо слез в нем поднимается ярость.

Так вот почему плохо закрыт курятник! Утром все было в порядке, он запирал сам. На полу следы, так и есть, отпечаток маленькой ступни. Не наседка же в самом деле раздавила яйца.

Кто-то побывал здесь днем. Наверняка кто-нибудь из соседских детей. Только они способны на такое.

Дрожащими руками Джек посадил наседку на место, та тут же стала устраиваться поудобнее.

— Поздно, старушка, поздно, — в ярости шепчет Джек. — Но видит бог, на этот раз они у меня получат!

Джек закрывает за собой дверь курятника.

— Салли! Салли!

Жена появляется на пороге и спешит навстречу.

— Что случилось, Джек? — недоумевает она.

— Опять эти Херемаиа, — зло бросает Джек, — Все! Лопнуло мое терпение. Ведь сто раз просил, чтобы не подходили к курятнику. При тебе предупреждал. Говорил, говорил, да что толку…

— В чем дело, Джек?

— В чем дело?! Эти ребята — в них все дело. Пока нас не было, они залезли в курятник и…

Он не договорил. Заскрипела проволочная калитка — появляется Хенаре. Он машет рукой и бежит к ним.

— Здрасьте, мистер Симмонс, здрасьте, миссис Симмонс! Хорошо съездили? Мы уже соскучились по вас.

Улыбаясь, он забирается на забор.

— Лучше не подходи, — рычит Джек.

Хенаре, удивленный тоном Джека, тревожно смотрит на него.

— А что случилось, мистер Симмонс? — В его глазах недоумение.

Джек молча подходит к забору, поднимает руку и…

— Джек, не надо! — кричит Салли. Она видит, как Хенаре сползает с забора, тело его сотрясается от плача, он закрывает лицо руками — слезы катятся градом. Он еще не понимает, в чем дело.

А Джек орет:

— И чтобы больше я никого из вас не видел по эту сторону забора! Слышал, что я сказал?

Хенаре смолкает. Салли поворачивается к мужу.

— Зачем ты так, Джек!

Вдруг дверь дома Херемаиа распахивается, и во двор вылетает Милли.

— Что такое? — кричит она. — Что здесь происходит, а?

Она подбегает к сыну и склоняется над ним. Привлеченные криками, во двор высыпают и остальные дети.

— Ну-ка, марш в дом, — командует Милли. И, страшная в своем гневе, поворачивается к Джеку. — Считай, что тебе повезло — Сэм уехал! — кричит она.

— Опять ваши дети нашкодили у меня в курятнике! — взрывается и Джек. — Спасенья от них нет!

— О чьих детях речь?! — перебивает его Милли. — Чьи это дети нашкодили?! Кто именно?! — Она выкрикивает фразы, точно кнутом бьет. — Ну, кто, кто?!

— Сами знаете кто, — отвечает Джек.

Милли Херемаиа начинает смеяться. Смех у нее заливистый, даже вызывающий.

— Конечно, как не знать! Разумеется, всегда виноваты мои дети. То стекло разобьют, то велосипед упрут. Другие дети так не делают, только мои. И в курятник ваш они без конца забираются. Вы ведь так думаете, да? А я вам вот что скажу, всезнающий и всемогущий мистер Симмонс: может, мои ребятишки когда и лазили к вам в курятник, да только не сегодня, вот!

— Бросьте, Милли, будто своих детей не знаете? От них спасенья нет!

— Хватит, сыта по горло вашими разговорами! Конечно, мои дети не ангелы, но и ваши не лучше. Подите спросите вашего прекрасного сынка, чем он вчера занимался. Не знаете? Так это потому, что ни я, ни муж не пойдем трезвонить об этом каждому встречному-поперечному.

— Постойте, постойте, Милли…

— Что, правда глаза колет? Знаю я тебя, Джек Симмонс. Вечно наговариваешь за глаза. Думаешь, я ничего не вижу! Эти соседи, они ведь маори, что, угадала? Вечно воруют, вечно обманывают. Слушай, слушай, хорошенько слушай. Думаешь, только Симмонсы по воскресеньям уезжают? А твои соседи-маори тоже дома не сидят — что, непонятно говорю? Сегодня мы все ездили собирать маис. И вернулись как раз перед вами. Ну как, мистер, ведь вы же никогда не ошибаетесь? Что скажете? — Милли Херемаиа, как огромный куст, возвышается посреди двора. Но вот она поникает и сгибается, как после урагана. — И попробуйте еще хоть раз тронуть моих детей! Вы меня слышите? Слышите, что я говорю? Только попробуйте… еще раз…

Она обнимает Хенаре, и они медленно идут к дому. Дверь за ними тихонько закрывается.

Невеселым был в тот вечер ужин у Симмонсов. Детей пораньше отправили спать. Салли убирает посуду, моет, а Джек помогает вытирать.

— Видишь, я оказался неправ, — вздыхает он.

— Да, Джек, плохо, что ты не сдержался.

— Но я же чаще бываю прав. Ты ведь знаешь этих неугомонных.

— Чаще или реже — не в этом дело. Важно, что ты сейчас неправ.

— Салли, я был вне себя, поэтому не сдержался. — И он замолкает. — А впрочем, — добавляет он, — Милли ведь за всеми не уследит. И кто-то из них мог уже после возвращения слазить туда.

— Ну о чем ты, Джек, — вздыхает Салли.

— А, черт! Больше некому. Ты ведь знаешь, у них одно на уме.

— Не всегда.

— Почти всегда. Ты-то что заступаешься? Будто я не знаю, на что они способны.

— Ах, Джек! То, на что способны, еще не значит, что виновны. Неужели ты не понимаешь?

Салли отворачивается, садится за стол, искоса поглядывает на мужа. Он в сердцах комкает полотенце и швыряет на пол. Потом смотрит в окно на дом Херемаиа. Черт бы их всех побрал…

— Нужно что-то делать, Джек.

— Знаю.

— Так что же?

— Извиниться, наверное. Пойти и извиниться.

— Да, это самое лучшее.

— Таким дураком себя чувствую, — подавленно шепчет Джек.

— Каждый может оказаться неправ. И ты, и Херемаиа — каждый.

Какое-то время они сидят молча. Джек отворачивается от окна:

— Чем скорее я это сделаю, тем лучше. — Он улыбается Салли, — Если через десять минут я не вернусь, вызывай «скорую помощь».

Он выходит, дверь за ним закрывается. Салли идет к окну. Муж машет ей со двора, а она — ему. В окне соседской спальни мелькает лицо Джимми. Неужели ни он, ни Анни — никто из этих ребятишек не придет к ней в гости? А Хенаре… что-то он думает о Джеке?

Она отходит от окна. Нужно заварить чай себе и Джеку. Бедный Джек.

Ну разве могли ребятишки сделать это? Разве могли они залезть в курятник? Нет. Но ведь и Джек не виноват, что заподозрил их, конечно, не виноват. Впрочем, Хенаре он ударил напрасно. Вот это уже непростительно. Как неприятно, ужасно неприятно! После каждого конфликта с Херемаиа остается тяжелый осадок. От всех подозрений, сомнений, обвинений, справедливых и напрасных. И только потому, что Херемаиа — семейство многочисленное и постоянно на глазах. Как нарыв на пальце — всегда о себе напомнят. Не научились они еще жить бок о бок с европейцами, которым, может, не по вкусу их обычаи. Уж больно эти маори непосредственны, даже в проявлении своих недостатков. Люди они добрые, но такта им порой недостает. Стоит ли удивляться, что во всех происшествиях на улице всегда подозревают детей Херемаиа. Сами на себя беду накликают.

Салли вздыхает и ставит на огонь чайник. Видит бог, она как могла старалась избегать конфликтов. Сохраняла нейтралитет в делах мужа с маленькими Херемаиа, была беспристрастным судьей. Порой это удавалось, порой — нет. Кому, как не ей, знать, что иногда обвинения мужа бывали совершенно беспочвенны. Сегодняшний случай — наглядный тому пример. А сколько она помнит других! Джек зачастую не мог судить со всей объективностью — мешало укоренившееся представление об этих ребятишках. Джек не сомневался в их вине даже тогда, когда не было доказательств.

Взять случай с золотой рыбкой. Наверно, и сейчас Джек считает, что это дело рук соседских детей.

Или еще. Как-то раз она обнаружила в почтовом ящике вскрытое письмо. Джек не задумываясь решил, что виновен кто-то из Херемаиа. Он оказался прав, они сами признались: письмо по ошибке бросили в их ящик. Так вполне могло быть, а Джек не поверил. Он, как всегда, считал, что они сделали это нарочно. Ни в чем он им не верил. Вообще-то повод для этого у него был, и не один. Слишком много небылиц выслушал от ребят Херемаиа. Так недоверие и росло.

Или такой случай. Как-то ребят спросили, не залезали ли они в дом Симмонсов, когда те уезжали на пикник. Сначала они отпирались, потом сознались, потом снова стали отказываться и наконец признались окончательно. Но разве кто стал слушать их объяснение, будто им показалось, что мяукает Силки, кошка Симмонсов, и они решили ее выпустить. Из-за их выдумок им не поверили и на этот раз. Как узнать, говорят они правду или лгут? В том-то и беда: не веришь ни одному их слову.

Недоверие порождает все новые конфликты. И уже начинаешь судить о ребятах по их прежним проделкам. Да к тому же никогда не забываешь, что они все-таки с европейскими обычаями не знакомы. Тут уже возразить нечего. И все хорошее забывалось, тем более что соседские детишки сами способствовали этому.

Чайник вскипел. Салли Симмонс снимает его с плиты. Милли, конечно, неправа, утверждая, что Джек порочит их за глаза. Не было такого. И Салли, и Джек всегда пытались понять семью Херемаиа. Не то что некоторые: сначала превозносят «наш маорийский народ», а через минуту уже отмежевываются от него. Она-то по крайней мере никогда не делала далеко идущих выводов из дурных поступков ребят. Не все же время они себя плохо вели.

Салли опять смотрит в окно. Джека не видать. Но вот снова мелькнул Джимми. Бедняжка. По словам Катарины, у него что-то вроде гриппа. Придет ли он завтра? Последнее время он каждый день справлялся, не вылупились ли цыплята. Да, Джимми, теперь только два из них увидят белый свет…

На окне, из которого выглядывал Джимми, задернули занавеску. Вдруг Салли пришла в голову мысль: а что, если это сделал Джимми? Нет, такого не может быть. Но ведь и другие не могли. Тогда кто? Кто?

Погруженная в свои мысли, Салли заваривает чай. Она слышит, как хлопает дверь в доме Херемаиа. Джек возвращается. Салли быстро достает из шкафа чашки, блюдца, наливает чай. Дверь открывается. Салли поворачивается, целует мужа.

— Ну что, Джек, — вздыхает она, — все-таки кто-то из них, да?

— Да.

— Джимми?

Джек кивает.

— А Милли знает?

Джек молча мотает головой.

— Не сказал я ей. Хотел сначала, но на нее опять нашло. От нее всего можно ждать. Если бы я сказал, неизвестно, чем бы это кончилось для Джимми.

— А как ты узнал?

— Я видел Джимми. И мне стало ясно без слов.

— Что же ты так долго там делал?

— Стоял, выслушивал ругань Милли. Стоял и молчал, как последний идиот. Хенаре даже глаз на меня не поднял. А про Джимми я сказать не мог. Ну да ладно. Все уже позади.

— Бедный ты мой, бедный…

— Он же не нарочно их разбил, у него, видно, нечаянно получилось. Просто любопытство взяло верх. Но он не нарочно. Джимми не из таких.

— Тяжко, должно быть, тебе там пришлось.

— Пожалуй. Нужно было решить — сказать Милли или нет. Думаю, я поступил правильно. Вот увидишь, все обойдется.

— Расскажи по порядку, как все было. Как ты догадался про Джимми?

И Джек стал рассказывать.

Ему открыла Анни и сказала, что он им больше не друг, пускай уходит. Но он не ушел и велел позвать Сэма, ее отца. Анни ответила, что его нет дома. Тут и Милли появилась. «Может, хватит на сегодня?» — спрашивает. И хотела у него перед носом дверь захлопнуть, да он не дал. Сказал, что пришел извиниться. А она в ответ: «Зла словами не искупишь».

— Что дальше? — интересуется Салли.

— Ну, впустила меня наконец, — продолжает Джек. — Стою, а слова на ум не идут. Впрочем, Милли и рта бы раскрыть не дала. Ты же знаешь Милли. И пошла, и пошла. Говорит, раз она не велела детям подходить к курятнику, значит, они и не подходили. Попробовали бы не послушаться. Дети они хорошие. Почему я на них постоянно клевещу? Завелась она, а дети стоят, смотрят.

Тут как раз в коридоре позади нее Джимми появился. Мне-то его видно было, а она его не заметила. Он и постоял всего с минуту. Но я видел, как он плачет. По лицу видно, что виноват. Я был поражен, но, странно, ничуть не рассердился. Напротив, мне жалко его стало. Я улыбнулся ему, а он закрыл лицо ручонками и убежал в спальню. После этого Милли была мне не страшна. И я ничего не сказал. Понимаешь, Салли, не мог.

— Тяжко тебе там пришлось, — шепотом повторила Салли.

— Джимми еще тяжелее. Жаль, я не успокоил его. И так-то он болеет, бедняга. А мне сейчас легко — ведь я поступил правильно.

Салли обнимает мужа, и они подходят к окну. В спальне Джимми уже темно.

— Все наладится, — успокаивает Салли. — Не завтра, так послезавтра, через неделю. Вот увидишь.

Джек улыбается.

— Думаешь, наладится?

Взгляд его устремлен на соседский дом. Дом Херемаиа. Дом за забором. Там живут шестеро ребятишек.

Вдруг он начинает смеяться.

— Господи! И когда эти чертенята поумнеют?!

Бабушка

— Хаэре маи, мокопуна, хорошо, что ты пришел, внучек, — бывало, говорила она.

И мы отправлялись гулять. Я ее никогда не бросал, заботился как мог. Тогда я был маленьким мальчуганом, а она — старушкой с душой ребенка.

— А сегодня мы куда пойдем, бабушка? — спрашивал я, хотя прекрасно знал сам.

— К морю, внучек, к морю, мой мокопуна…

Кое-кто называл бабушку поранги — полоумной.

Когда я это слышал, мое сердце начинало биться, словно птица в клетке. Нет, для меня бабушка никогда не была поранги.

Над ней постоянно подшучивали, смеялись, словно она кукла, а не живой человек. Передразнивали, изображая, как конвульсивно сотрясается ее тело во время приступа или как она покачивает головой — тогда ее мысли блуждали далеко-далеко.

Папа говорил мне, что люди эти или ничего не понимают или просто беззлобно подшучивают. Но я-то видел, каким недобрым огнем загорались у них глаза, как жестоко они обходились с бабушкой. И я всегда кричал:

— Прекратите! Не смейте издеваться над бабушкой.

Как я их ненавидел! А бабушку любил. Я гладил ее по волосам, крепко обнимал. Она потихоньку плакала и прижимала меня к себе.

— Куда пропала моя корзина? — спрашивала бабушка. — Куда она могла деваться?

И я начинал искать вместе с ней. Я знал, конечно, что корзина под кроватью, но бабушке нравилось играть со мной, и я ей подыгрывал.

— Не знаю, бабушка, — говорил я, заглядывая во все темные углы. — Может, она в ящике? Нет. И в шкафу не видать. Куда же ты положила ее, бабушка? Ну куда?

А она отвечала мне растерянно, будто маленькая:

— Не помню, внучек. Совсем не помню, куда ее положила. Где-то здесь, где же ей быть-то?

Поиски продолжались еще немного, потом я со смехом находил корзину.

— Так вот же она, бабушка! Под кроватью!

— Нашел, внучек? И впрямь, здесь она.

Я протягиваю корзину и спрашиваю:

— Ты готова? Можем уже идти?

— Сейчас, только платок надену, вдруг станет холодно.

Люди судили о моей бабушке, не зная ее, по сути дела, так, как знал ее я. Ребята из школы дразнили ее. Вилли Андерсон строил рожи, копировал бабушкину походку. Однажды его отец увидел это и задал ему хорошую взбучку. Но Вилли не понял за что и стал относиться к бабушке еще хуже. Начал рассказывать про нее всякие небылицы. Раз после уроков мы даже подрались. Мне здорово досталось — ведь он был сильнее. Потом он стал говорить ребятам, что я тоже поранги. Но мне-то что! Со мной бабушка, и больше мне никто не нужен.

— Бабушку лучше не трогайте, ребята. Даже близко не подходите.

А Вилли лишь смеялся и бросал в меня песком.

Но ему было просто завидно, что бабушка часами может смотреть на небо, а он там ничего не видит.

— И я вижу то, на что она смотрит, Вилли Андерсон. Она пустила меня в свой мир.

Вилли этого терпеть не мог. Он вообще не привык чувствовать себя обделенным. Вот и завидовал.

— Подойди ко мне, бабушка.

Она подходит и послушно наклоняет голову, чтобы я надел ей платок. Потом молча и неподвижно сидит, беззвучно шевеля губами.

— Не торопись, бабушка, сейчас пойдем. И никогда не повторяй то, что ты говорила в прошлый раз, я же слышал. Будь умницей!

Бабушка чувствует, когда я на нее сержусь. Глаза ее затуманиваются.

— Ты уж прости меня, мокопуна, — шепчет бабушка.

— Не плачь. Я пошутил. Ведь ты же у меня не плакса.

Глаза ее проясняются, появляется детская улыбка.

— Ну и притворщица же ты, бабушка. И плакала ты нарочно. Меня не проведешь. Больше не будешь, а? Вставай, пошли к морю.

И она берет меня за руку.

Раньше бабушка была совсем здорова. И никто не звал ее поранги. Но когда умер дедушка Пита, с ней что-то произошло, не знаю, что именно. Может, она почувствовала страх одиночества. Не знаю. Но она очень изменилась.

А раньше она была совсем не такой, папа показывал ее фотографии в молодости — прямо красавица!

Тонкая, изящная, с застенчивой улыбкой. Смотришь на снимок и думаешь — вот-вот заговорит. И скажет что-нибудь нежное, прекрасное. Но бабушка на фотографиях лишь улыбалась, и улыбка, проникая в самую душу, вызывала ответную улыбку.

— Куда это вы собрались? — спрашивала мама.

И я боялся, что она может сказать: «Сидите-ка вы с бабушкой дома».

— Мы идем к морю, посидим на берегу, потом погуляем немножко.

— Хорошо, только ты приглядывай за бабушкой. Если станет холодно, отдай ей свой свитер. Если дождь пойдет, веди ее сейчас же домой. И смотри не шали там.

— Ладно, мам. Пойдем, бабушка. Мама разрешила. Ну, давай руку. Не бойся, я с тобой.

И мы выходим из дома.

А иногда бабушка словно просыпается. Она снова становится прежней, как при дедушке. Она смеется, разговаривает, не дрожит всем телом. Но так бывает редко, обычно разум ее спит.

И тогда мне приходится помогать ей. В такие минуты она совершенно беспомощна, даже поесть сама не может.

— Поди сюда, бабушка! — говорю я. Она садится, а я повязываю ей салфетку вокруг шеи, чтобы она не уронила кусок на платье, — А теперь открой рот. Ну-ка, пошире. Вот хорошо. Умница. Ну как, вкусно?

Она кивает в ответ и просит еще. Я подношу ложку к ее губам — она улыбается, ей хорошо.

— Это что? — спрашивает она, указывая то на дом, то на дерево, то на машину, то на пасущуюся лошадь. Она любит притворяться, что не помнит названий. И я объясняю:

— Это лошадь. Это курица, а здесь живет миссис Катене.

И она повторяет за мной нараспев:

— Дерево, изгородь, лошадь. Нет, это называется не лошадь, а хойхо[36], внучек.

— Верно, бабушка. Ты знаешь больше, чем я. Ты знаешь все слова на маори, а я — нет. Такой уж у тебя глупенький внучек.

И она улыбается, пританцовывая от удовольствия. А иногда она поет, и ее голос уже не дрожит, он, словно птица, расправляет крылья и кружит, кружит над морем.

Бабушка любит петь. Иногда она поджидает, когда я вернусь из школы, у порога с гитарой в руках. Мне ее подарил мой брат Кепа и показал, как играть. Но толком играть на гитаре я не умел. Впрочем, бабушке было довольно того, что я перебирал струны. Мы усаживались на веранде, она повелительно прижимала мои пальцы к струнам, я начинал играть, а она пела песню за песней.

Иногда и папа подсаживался к нам.

— Ну разве так играют? Дай-ка я попробую. — Он настраивал гитару и обращался к бабушке: — Что, мама, споете свою любимую, а? Три, четыре, начали.

Папа играл на гитаре отменно. У них с бабушкой так здорово получалось.

Фиалка, фиалка

цветок запоздалый,

Я жду безнадежно тебя…

Это была бабушкина песня. Так переводилось ее имя с маори, так ее звали, потому что на маори выходило слишком длинно. И действительно, бабушка походила на цветок: маленькая, робкая, она закрывала лицо руками, словно лепестками, когда солнце светило нестерпимо ярко.

— Ну вот, внучек, мы и добрались, — говорила бабушка.

— Да, почти что. Вон уже и море.

Она всегда повторяла эту фразу, когда мы подходили к спуску. По тропинке до калитки, потом вдоль пастбища, и вот уже обрыв и спуск к морю. Бабушка торопится, изредка оборачиваясь, чтобы убедиться, здесь ли я. Она не любит бывать одна.

— Вот мы и пришли, мокопуна. Ну-ка, прибавь шагу! Смотри, какое море!

Она прислушивается, склонив голову набок, к шепоту волн. Потом бежит дальше и машет мне рукой.

Но я делаю вид, что не замечаю, и не прибавляю шаг.

— Ты что-то сказала мне, бабушка? — кричу я.

И так всегда — она машет мне рукой и все слушает, слушает, как гудит ветер.

Бабушка любит море. Раньше они с дедушкой жили на побережье. А потом дедушка умер, и бабушка стала жить с нами, ведь папа — ее старший сын. Он говорил, что бабушка вовсе не поранги, просто она старенькая и ей одиноко. Она, наверное, долго не проживет, говорил он, ведь они с дедушкой ровесники.

— Ты должен заботиться о ней, любить ее — она может покинуть нас каждую минуту. А пока она с нами, пусть ей будет хорошо, договорились?

Я отвечал, что буду любить бабушку, и ей никогда не захочется покинуть нас. Но папа не понимал, что бабушка просто не может умереть. Он лишь печально улыбался, обнимая меня за плечи, и все повторял:

— Немножко ей осталось, совсем немножко.

А иногда по ночам я слышал, как бабушка плачет от одиночества. Я тихонько пробирался по коридору в ее комнату и утешал ее, вытирая слезы:

— Ну что ты как маленькая?! — Но она все не успокаивалась. Тогда я крепко обнимал ее. — Ух, какая непослушная. Ведь я же с тобой. Бояться нечего.

Порой она так и засыпала у меня на руках.

— Смотри-ка, мокопуна! — кричит она. — Нашла.

В вытянутой руке она держит ракушку. Не знаю почему, но бабушка думает, что ракушки мне нравятся. Может, потому, что, когда она только поселилась у нас, она увидела в моей комнате ракушку. И с тех пор, стоит нам пойти к морю, она начинает искать их для меня.

— А эта? — спрашивает она, склонив голову набок, и смотрит мне в глаза.

Иногда от ее испытующего, серьезного взгляда меня разбирает смех.

— Хорошо, бабушка, давай возьмем ее с собой.

И, довольная, она бросает ракушку в корзину.

— Ты будешь жить у нас, — разговаривает она с ракушкой, — мы подарим тебя моему внучку.

И мы идем дальше. Иногда она отпускает мою руку, чтобы подобрать новую ракушку — на песке они так красиво блестят.

— Ладно, бабушка, — вздыхаю я, — и эту возьмем.

Мне всегда было приятно гулять с бабушкой по берегу моря. Когда светило солнце и не штормило, она отпускала мою руку и отходила в сторону. Я понимал: в такие минуты она не одна, с ней дедушка.

Но вдруг чайка вспугнет ее своим криком или тенью, пролетая над головой, бабушка замирает, потом начинает дрожать всем телом.

— Не бойся, бабушка, я же с тобой, — утешаю я.

Но она уже сама ищет мою руку.

— Ведь ты не бросишь меня, мой мокопуна? — спрашивает она.

— Ну что ты, бабушка, успокойся.

И мы вместе идем дальше. А когда волны большие, она ни на шаг не отходит от меня. Ей страшно, она крепко сжимает мою руку. А еще она боится водорослей. Когда видит в волнах зеленые косматые пряди, она вскрикивает, ей кажется, что сейчас они дотянутся до нее и утащат в море.

Иногда даже мне становится страшно.

— Может, пойдем домой? — предлагаю я.

— Да, домой, мокопуна, домой…

И она крепко прижимает к груди корзину, в которой шуршат ракушки.

А однажды я пришел из школы и не застал бабушки. Я искал повсюду, но ее нигде не было. Мама тоже забеспокоилась и пошла за отцом. Тут я догадался, куда бабушка могла уйти.

И бросился бегом по дороге к морю.

— Бабушка! Бабушка!

На глазах у меня почему-то были слезы. Может, от обиды, что она не дождалась меня.

— Бабуленька!

Уже слышен шум моря, я несусь по тропинке к обрыву. Смотрю на берег — внизу лежит бабушка.

— Родненькая моя!

И вот я рядом, обнимаю ее крепко-крепко. В руке у нее зажата ракушка.

— Да, бабуленька, мы возьмем ее с собой. Такой красивой еще не было. Давай положим в корзину. Ну, а теперь пойдем домой, ладно?

Но она молчит.

В мыслях своих она всегда была где-то далеко, и вот теперь она покинула нас навсегда…

— Хаэре май, мокопуна, хорошо, что ты пришел, внучек, — бывало, говорила она. И мы шли гулять.

— А куда мы пойдем сегодня, бабушка?

— К морю, внучек. К морю, мой мокопуна…

В поисках Изумрудного города

Сегодня мы уезжаем!

— Собирайся, Матиу! — кричит отец. — Пора ехать.

Вот это да! Сердце так и выпрыгивает из груди.

Хаэре ра, прощай, ферма, хаэре ра, дом. Прощайте навсегда…

Ой, да я же забыл попрощаться с Эмере.

— Матиу! — кричит мама вслед. — Куда это ты?

— Пойду попрощаюсь с Эмере.

— Смотри не пропадай. И в грязь не лезь, а то задам тебе.

— Хорошо, мам.

Я перелезаю через забор и осторожно ступаю, выбирая, где почище.

— Эмере! Эмере! Иди сюда!

А, вон она где — пасется на лужайке.

— Тена коэ, Эмере, добрый день! Смотри только близко не подходи, а то вымажешь меня всего. Я буду по тебе скучать в городе. Жаль, что мы не можем взять тебя с собой, там ведь коров не держат. Папа говорит, что в городе мы быстро разбогатеем. Ну, почему ты меня не слушаешь, глупая ты скотина!

Это я сгоряча сказал. Она лишь мычит в ответ, а мне стыдно.

— Прости меня, Эмере. Но по правде говоря, ума-то у тебя действительно маловато. Ну что ж, прощай.

И я целую ее.

— Фу! Ну и грязнуха же ты, Эмере!

И вот я уже бегу к дому. На ходу поплевываю на руки — нужно стереть пыль с лица и почистить одежду, а то мама ругаться будет. На нее иногда находит.

— Матиу, — зовет отец, — иди-ка помоги мне погрузить вещи.

— Сейчас, пап.

— Ух, ну и ящик — не поднять! И что только в нем может быть?

— Там мои учебники. Мисс Райт сказала, что в новой школе пригодятся.

— Может, какие оставить, а? — спрашивает отец.

— Что ты, папа, мне все нужны. Мисс Райт велела…

— Ну хорошо, хорошо. А вот без этой наверняка можно обойтись.

— Это моя самая любимая, как же ее не взять? Замечательная сказка. Про соломенного человечка, и про железного, и про трусливого льва, и про Изумрудный город, и…

— Ох, Матиу, тебя не остановишь, — смеется отец и протягивает другую коробку, — Забрось-ка в багажник. Здесь мамино барахло. Чего она только с собой не везет!

— Было бы о чем говорить. — На веранду выходит мама. — Матиу, не знаешь, где Рохе? Ну и бездельница у тебя сестра.

— Она пошла попрощаться с Хоне, мама.

Хоне — это ее парень, они ходят вместе.

А видели бы вы нашу машину! Папа купил ее у мистера Уоллеса. Новехонькая. Бип-бип, поехали. Я и водить умею. Пусть вон папа подтвердит. Шофер из меня что надо получится.

— Посмотрите, кто к нам идет. Все соседи пришли попрощаться.

— Тена коэ, мистер и миссис Парата, тена коэ, миссис Мохи, тена коэ, тетушка Миро, добрый день. Проходите, мама в доме. Нет, вы пришли вовремя. Мы как раз кончаем собираться. Добрый день, дедушка Пирипи. Тена коэ…

— Эй, Матиу! — слышу я чей-то голос.

Ба, да это же Хеми, мой закадычный друг. Он машет мне рукой, я срываюсь с места, и мы бежим прочь от дома, смеемся неизвестно чему и бросаемся на траву в тень деревьев.

— Хочешь закурить? — предлагает Хеми. Он закуривает и неумело затягивается.

— Спасибо, я не буду, а то мама учует. Откуда ты?

— С реки. Смотри, что я принес.

И он вытаскивает из кармана голову хинаки[37]. Таких больших я еще не видел.

— Какой красивый! Где ты его поймал?

— Под ивами.

У меня даже дыхание перехватило. Мы долго охотились за этим хинаки. Говорят, они бывают такими длинными, что в речке им и не развернуться.

— Это я тебе принес. На память.

— Да что ты… Хеми.

— Бери, бери. Для тебя старался. Покажешь городским, что такое хинаки.

— Ну, Хеми…

И я замолкаю. Говорить как-то трудно. А вот и мама зовет меня.

— Мне пора. Может, пойдем к нам?

— Нет, и без меня народу хватает.

— Ну, прощай, таку хоа, прощай, дружище.

Он уходит. Мой самый близкий друг. Но для меня он самым близким и останется. Честное слово.

— Где ты бегаешь? — ворчит мама. — Помог бы лучше. Иди скажи отцу, чтобы перестал дуть пиво. С пьяным я никуда не поеду.

— Верно, Хине, — поддакивает тетушка Вики. — Ну-ка, покажи своему старику, кто в семье голова.

И обе смеются. Миссис Коко-ей снова скоро рожать, уже в седьмой раз — тоже неразлучна с бутылкой пива.

— Эй, Макарете! — кричат ей. — Не много ли пьешь? Смотри, ребенок пьяным на свет появится.

Я бегу на задний двор. Мужчины пьют. Сонни бренчит на гитаре. Отец беседует с дядей Питой.

— Папа, мы скоро поедем? — спрашиваю я.

Но отец занят разговором.

— Конечно, я прав, — доказывает он, — здесь работы не найти. Всего-то железная дорога, лесничество, завод — или иди пастухом.

— Ну зачем же так говорить, брат, — отвечает дядя Пита, — я вот живу, и неплохо. Почему бы тебе опять не заняться стрижкой овец? Ты ведь большой мастер по этой части.

— Ох, Пита, мы с женой не одну тысячу овец остригли. Хватит. Эта работа на пару месяцев, а потом что? Либо фрукты собираешь, либо дальше на юг едешь и снова — стриги, стриги, стриги. А зимы нынче страх какие холодные. Вот в Веллингтоне жизнь — это да! И работы вдоволь, и платят хорошо.

— Эх, — вздыхает дядюшка, — Все куда-то едут, прямо целыми деревнями.

— Ничего не поделаешь. Мне, думаешь, хочется уезжать? Здесь, в Ваитухи, мы родились, здесь бы нам и жизнь прожить. Да, видать, придется ехать, какой смысл оставаться.

— А то пожил бы еще немного, — не сдается дядюшка, — Может, все еще обернется к лучшему. А если деньги нужны, так я могу дать.

— Да, трезвый денег не предложит, — смеется отец, — спасибо, оставь себе. Еще пригодятся. Семья у тебя большая. Детишкам учиться нужно. Такие-то дела, брат. Мои ребята тоже вроде не дураками уродились. И я хочу, чтобы им жилось лучше, чем мне. Чтобы не пришлось надрываться. Мы с женой всю жизнь работали не покладая рук, да так ни с чем и остались. Надо ехать туда, где можно разбогатеть. Так живут пакеха.

— Только и разговоров что о белых, — ворчит дядюшка. — Не успеешь оглянуться, как все маори превратятся в пакеха.

Отец молчит, в его глазах грусть.

— Да так и получится. Думаешь, молодым есть дело до их родной маоританга? Наверное, мы в этом виноваты. Хотя, кто знает, может, и нужно так жить, как эти пакеха, «при деле», а может, мы и впрямь, как они говорят, вымирающая раса. Но пока жив — надо жить. Умру — пусть похоронят на родине. Это мое последнее желание.

Дядя шутливо шлепает отца:

— Ну-ка, выше нос! И чтобы таких разговоров я больше не слышал. Ты еще полон сил.

— Да где уж там, Пита. Иногда годы дают себя знать. Чувствуешь себя старым и беспомощным.

— Прекрати сейчас же. Выпей-ка лучше пива.

Тут уж я не утерпел:

— Мама не велела больше пить, папа.

Отец как-то странно посмотрел на меня.

— Ведь все это я затеваю ради тебя, Матиу, — шепчет он, — ради тебя.

— Ладно, папа, поживем — увидим.

Подходит мама.

— Ну-ка, муженек, давай отправляться. До Веллингтона далеко.

— К чему спешить, жена?

Мама почти силой вырывает у него бутылку.

— Хватит пить. Я не хочу, чтобы на дороге в Веллингтон мои косточки собирали. Поторапливайся.

Я иду за мамой и папой к крыльцу. Все как-то притихли. Народу стало еще больше. Рохе, горько рыдая, прощается с Хоне.

— Ну, — говорит отец, помолчав, — пора в путь.

— Хаэре ра, Куини, — прощается мама с тетушкой. Они трутся носами и плачут. — Хаэре ра, бабушка, прощайте, Хопа. Хаэре ра, мама… прощай, родная.

Мы проходим сквозь толпу, пожимаем протянутые руки, обнимаемся, тремся носами.

— Прощай, отчий дом. Прощайте, друзья, хаэре ра, мои родные и близкие. Мне так грустно расставаться с вами.

Сонни наигрывает на гитаре. Собравшиеся начинают петь, ритмично раскачиваясь. Мама достает носовой платок.

В открытый океан мы держим путь.

Но сердце дом родной забыть не может.

Пусть мы уезжаем в большой город. Но душой мы всегда останемся на родине.

Прощаюсь с вами, близкие, друзья.

Прощаюсь навсегда.

Кончается песня. Слышны лишь всхлипывания. Мама садится в машину и забивается в угол. Рохе устраивается на заднем сиденье. Я залезаю туда же.

— Прощайте, друзья, прощай, родная деревня, — шепчет отец.

Машина трогается. Люди машут нам вслед. Мама плачет, уже не скрывая слез. Не выдержал и отец. Они то и дело оборачиваются.

Домики становятся все меньше. Деревушка уже позади. Провожающих почти не видно — лишь маленькие черные точки вдали. Мы выезжаем на шоссе.

Я смотрю вперед. Дорога ведет в Веллингтон, в Изумрудный город. Мне бы прыгать от радости, но радости нет… Раньше я думал, что уезжать так просто.

Ведь правда, просто?

И разве мне сейчас не радостно?

Я оборачиваюсь. Мы прожили в Ваитухи всю жизнь, здесь наш дом, наши родные и близкие, зеленые луга, где паслась наша Эмере.

Прочь слезы.

Хаэре ра, прощай, Эмере.

Кит

Вот он, седой кауматуа[38]: сидит в полумраке Общинного дома.

Он пришел сюда, потому что здесь живут тени давно минувших дней.

В своей ванау он самый старый. Из его поколения уже никого нет в живых: ни братьев, ни сестер, ни родственников. Жена Руиа много лет как в могиле. И из друзей никого не осталось. Правда, есть дети, внуки. Только он сам да старый Общинный дом напоминают о былых временах.

Общинный дом…

Ты тоже старик, вздыхает кауматуа, и тьма вздыхает вместе с ним. Он глядит на деревянные резные панели, на хитросплетения тукутуку[39], на затейливые красно-черно-белые узоры — здесь начиналась его жизнь. Давно это было, словно в другом мире, тогда и в Общинном доме, и в его родной ванау царили счастье и любовь. Здесь прошла вся его жизнь. Этот дом взрастил его и дал силы. Он любил бывать здесь, где живут воспоминания о семье, близких, о всех радостях и горестях. Воспоминания — как мечты, не верится, что все это было. А мечты, где они? Они умирали вместе с людьми. Сейчас и мечтать-то уже некому — один он остался.

Одинокий кауматуа — на глаза наворачиваются слезы. Сегодня он в последний раз пришел в Общинный дом, он чувствует, что в последний. Тени на стенах все длиннее, заходит солнце, так и жизнь идет к закату. Скоро и его фотография займет место на стене рядом с портретами друзей, родственников, предков. Поскорее бы оказаться среди них. Мир вокруг так изменился, больно смотреть, как уходит прежняя жизнь.

А ведь когда-то их селение было гордостью округи, смех и песни не умолкали. И жили в нем сильные люди, жили одной семьей. И сердцем деревни был Общинный дом. Знавал он и ссоры, и невзгоды. Но в памяти своей хранит только счастливые дни.

А сейчас деревня опустела, много домов заброшено, поля заросли сорняками, могилы стоят неухоженные. Все реже слышится детский смех.

И где та прежняя ароха[40], когда каждый тебе близок и дорог? Все ушло, осталась лишь боль в сердце. Раньше оно билось ровно и сильно, жизнь ему дарило родное селение. Но шли годы, рождались дети, вырастали и уезжали в город, и большая семья распадалась. Мало кто вернулся. И все медленнее, все слабее бьется сердце.

Вновь вздыхает кауматуа. Нет, он не боится смерти, ему лишь жаль тех, кого он покидает. Они будут плакать, горько-горько, особенно Хэра, племянница. Но потом она вспомнит его слова:

— Не печалься, Хэра, когда меня не станет. А если будет очень грустно, приходи в наш Общинный дом. Там ты и найдешь меня, сможешь поговорить, и подарком мне будет твоя любовь.

Давно, еще маленькой девочкой, она слышала эти слова. А мир вокруг уже тогда начал изменяться. Хэра интересовалась, как жили маори раньше. Остальных ее сверстников привлекал дразнящий и яркий мир пакеха[41]. Так пусть хоть в племяннице живет маоританга.

И он рассказывал ей то, что мальчишкой слышал сам:

— Хэра, в доме этом не только собираются люди со всей деревни, дом этот словно тело наших предков, наших типуна. Выступ над крыльцом — словно голова, называется он коруру, а балки по бокам — руки. А вот хребет — тахуху, он тянется вдоль всей крыши, от него отходят стропила — ребра, называются хеке. А где стоим мы, тут сердце. Слышишь, как бьется?

И Хэра прислушивается, потом испуганно хватает его за руку.

— Дедушка! Наш Общинный дом и вправду живой.

— Не бойся, он тебя никогда не обидит. Ведь ты одна из его деток. Ну, успокойся.

Потом он приподнимает занавеску на стене, где собраны фотографии всех родственников, и рассказывает ей о каждом:

— Это твой дедушка Вити. Храбрый был человек. А вот моя тетушка Хирия, красавица, правда? А этот мужчина был нашим рангатира[42]…

И они еще долго сидят, и старик все говорит девочке о доме:

— Наш Общинный дом как книга, Хэра. На этих резных деревянных панелях вся история деревни, нашей ванау. Люди пакеха, белые, считают, что все это — легенды. А для меня это больше, чем просто сказка. — И, словно переворачивая страницу за страницей, продолжает. — Это Пу. Он летит с Гаваики на спине огромной птицы. Он несет кумару[43] в край Аотеароа[44]. А это Паикеа, и он держит путь в Аотеароа, плывет на спине кита. Ему был дан наказ не подпускать кита к берегу раньше времени. Но долгое путешествие утомило его, и он решил отдохнуть. И как только кит коснулся песка, он тут же превратился в остров. Его и сейчас можно увидеть недалеко от Вангары. А видишь тукутуку на стене? Это плетение изображает небо и звезды.

Глаза Хэры горят от возбуждения.

— Неужели это правда, дедушка? Неужели все так, как ты говоришь?

— Именно так, Хэра. Не забывай того, что я тебе рассказывал.

Старик закрывает глаза, пытаясь отогнать грусть. Прошли годы, и даже Хэра стала другой, повзрослела, печально думает он. И, как многие ее сверстницы, уехала в город. А когда приехала домой погостить, то он заметил, что мир пакеха изменил и ее. Он попытался было разбудить в ней воспоминания, вернуть ее в мир детства, но она рассердилась:

— Перестань, дедушка. И кроме маори есть на свете люди. И мне среди них жить. А ты как во сне. Старые времена не вернуть. И я тут ничем помочь не могу. Неужели ты не понимаешь?

Но он, этот кауматуа, так просто не сдавался. Если уж к старому возврата нет, то пусть она увезет с собой хотя бы частичку прошлого.

— Пойдем, Хэра. Я покажу тебе кое-то.

— Не стоит, дедушка.

— В этих книгах живет дух твоих предков. Это наша Вакапапа[45]. Тут имена всех твоих родственников с тех пор, как Токитиму построил каноэ. Возьми их с собой.

— Но, дедушка…

— Бери без разговоров. Вот видишь свободную строчку. Сюда впишешь мое имя, когда я умру. Сделай это для меня. Береги эти книги. Не забывай о своем народе. Всегда помни, что ты тоже маори.

Голос его срывается от волнения, и Хэра обнимает его, хочет утешить.

— Дедушка, — шепчет она, — ты воспитал меня в любви, ты пытался возродить во мне дух маори, но, как уберечься от мира пакеха, ты меня не научил…

Он открывает глаза, в ушах еще звучат слова внучки. Да, он хорошо ее воспитал, когда-нибудь она это поймет. А старых времен не вернуть, он это и сам знает. Но дух народа не должен умереть. Вот что хотел он внушить внучке.

С минуту он что-то грустно шепчет, вспоминая старинное предание. Когда оно родилось? Наверное, когда Маори, переплыв океан, добрался до Аотеароа. Плыл он из Гаваики, или из Тавити-Роа, или из Тавити-Нуи, Тавити-Папамао не все ли равно? Все это разные названия родины маори. Еще тогда приход пакеха был предрешен:

Татуировка — словно маска, не разглядеть лица пришельца.

Он завладел землей в краю маори, лицом же — белый оказался.

Да, с приходом пакеха жизнь маори изменилась. Что ж, старых дней не вернуть. Неужели так и умрет дух народа? Да, забывают люди древнюю культуру. И нет уже единства и взаимной любви.

Не сдержать старику горьких слез.

В селении почти уже не говорят на родном языке. Обычаи маори, священные традиции тоже забываются. У входа в Общинный дом уже не снимают обувь в знак почтения. Пол весь истоптан. Узоры тукутуку кое-где подпалены сигаретами. Исцарапаны лики богов и прародителей. На деревянной панели кто-то вырезал свое имя. Рядом еще след ножа. У стоящей неподалеку статуи кто-то вырвал глаз, сделанный из ракушки.

А когда-то Общинный дом знавал лучшие времена. Но сейчас краска на резных украшениях и затейливых орнаментах облупилась. Все обветшало. На грязном полу пятна от пива: в Общинный дом осмеливаются входить с бутылкой!

Где же гордый дух маори? Где уважение и трепет, когда они переступают этот священный порог? Они смотрят на резные узоры и не видят красоты, не чувствуют одухотворенности смелых линий, лепестков орнамента.

Его соплеменники тоже стали чужими, как и пакеха, эти белые. Отдаляются люди друг от друга. А в пору его молодости те, кто считали себя маори, были совсем другими. Их объединяла ванау — деревня, словно одна большая семья, ароха — любовь, они щедро делились с ближним. Все это уходит. Молодежи уже не сидится дома. А раньше, где бы ни были дети одной ванау, они чувствовали, что они из этого гнезда, их согревала ароха, их ждал родной Общинный дом, родная деревня. Сейчас это чувство пропало, люди стали чужими. Они стыдятся родных мест, старого Общинного дома. И уезжают в город. Поэтому сердцу так больно, ведь приходит конец Общинному дому. Когда в душе маори умирает ароха, когда он уходит от родного очага, Общинный дом оплакивает его…

— Ауэ, ауэ, о горе, горе!

Скорбь старика велика, она заполняет весь дом.

— Ауэ, ауэ!

Еще одно воспоминание болью отзывается в его сердце. Не так давно здесь собрались люди со всей Аотеароа, чтоб отпраздновать свадьбу.

Гости приехали из Таранаки, из Ваикато, со всех концов Северного острова, даже с Южного. Да, большой был праздник. Кто добирался поездом, кто автобусом, кто на машине. И радостно билось сердце в груди, тепло становилось на душе.

Все было как и в прежние времена. Вокруг Общинного дома резвились ребятишки. Встречались старые знакомые. Улыбки, слезы радости. Вкусно пахнет от ханги[46], а когда блюдо готово, его вынимают, и над ним поднимается пар. Тесной группой стоят юноши, а за их спинами девушки, каждая выбирает того, кто ей по душе. Парни отпускают дерзкие шуточки — пытаются скрыть свою застенчивость. На кухне сплетничают женщины. Да, свадьба большая, чинно восседают жених с невестой, они словно не слышат шуток о первой брачной ночи. Звучат старинные напевы, вот в зал входят одетые по старому обычаю повара. Они возвещают:

Зовите всех! Зовите всех!

Пусть гостем станет каждый

На нашей свадьбе. Всем мы рады.

Да, все было как и много лет назад. Смех и песни не смолкали. А он сидел с другими стариками и смотрел, как веселится молодежь.

Наступил вечер. И тут-то все и случилось. Вдруг до него донеслись чьи-то возмущенные голоса, ругань.

— Дедушка! Скорее!

Какой-то мальчуган схватил его за руку и потащил к дому, где днем шло пиршество. Оказалось, что прибыли новые гости из Вангареи. Они устали и проголодались. Это было видно по их лицам. А его односельчане затеяли перебранку с гостями, отказывались впустить их и накормить — дом уже заперт. Опаздывать на свадьбу нельзя. И прибывшим не нашлось места в сердцах его земляков.

Старика это потрясло. Всегда в их доме привечали гостя, находили и угощение, и любовь, и заботу. Таковы обычаи маори.

— Хомаи те токи. Принеси топор, — сказал он мальчику.

Толпа почуяла гнев в его словах. Перед ним расступились. Опираясь на посох, он подошел к запертым дверям. Музыка смолкла, танцы прекратились. А народ все подходил. Гнев старика рос. Он взял топор, занес его над головой и…

— Ауэ!

Удар пришелся прямо по замку.

— Ауэ!

Слезы хлынули из глаз.

— Ауэ!

Во все стороны полетели щепки.

— Ауэ!

Каждый удар — словно по сердцу.

Весь его гнев был в этих ударах, вся накопившаяся горечь и тоска. Он все рубил и рубил, топор высекал искры в темноте. В толпе кто-то заплакал.

И вот дверь подалась. В тишине слышен только плач. А в голосе старика — боль и обида.

— Хаэре маи, э те манухири, проходите, гости дорогие. Проходите, — И он развел руки, словно обнимая их всех. — Мне стыдно за людей нашей деревни. Просто стыдно.

И пошел не оборачиваясь. Пошел в темную ночь. Сердце, бедное сердце. Лучше бы оно остановилось, чтобы избавить его от стыда.

Воспоминания отступают. Уже вечер. В доме совсем темно. Сколько он пробыл здесь, оплакивая ушедшие времена? Он тяжело вздыхает. Лучше умереть, чем видеть, как меняется жизнь. Он слишком стар, чтобы принять этот новый мир. Его словно выбросило на мель.

Старик встает, тяжело опираясь на посох. Ждать больше нечего. В последний раз он окинул взглядом Общинный дом. В темноте поблескивают резные панели. В лучах заходящего солнца вспыхивают и гаснут орнаменты из цветов. Ветерок шевелит черные занавески на фотографиях тех, кто уже ушел из жизни. Скоро уйдет и он. И имя его запишут в Вакапапа. Совсем скоро.

Он стоит не шевелясь, словно изваяние. Будто еще одна деревянная статуя появилась в доме. Вот губы его зашевелились. Прощай, Общинный дом, — и он медленно выходит.

— Но ваи те хе? В чем корень зла?

Он бредет по пыльной дороге через всю деревню. Дома тесно прилепились друг к другу, но каждый живет своей жизнью. А в некоторых жизни нет совсем, и они стоят заброшенные, одинокие. Мимо проехал грузовик, обдал его пылью. Старик закашлялся.

— Но ваи те хе?

В одном из домов играет музыка. Он заглядывает в окно — на стенах яркие, вырезанные из журналов картинки. У другого дома собралась молодежь, слышны песни и смех. Ему машут рукой, зовут. Но старик не оборачивается.

— Но ваи те хе?

Он спускается по тропинке на берег моря, где особняком от других стоит его дом.

Волны тихо набегают на берег. Далеко на горизонте солнце погружается в море.

— Но ваи те хе?

Вдруг внимание его привлекает стая чаек у берега. Их крики наполняют тишину. Они то опускаются, то взмывают вверх, а на песке колышется что-то темное и большое. Старик подходит ближе — на мели, у волнореза, лежит кит, еще живой, но спина уже сильно поклевана чайками. Красная от крови вода вокруг вспенилась.

Старик горько заплакал.

С криком взмывают чайки, темным облаком кружат над берегом, унося его последние слова.

— Но ваи те хе? В чем корень зла… зла?

В чем корень зла?

В предсмертных судорогах кит бьет хвостом по воде.

Патриция Грейс

Мысли и слова

Роуз приехала вчера. Мы встречали ее на автобусной остановке. Она все такая же, наша Роуз. По-прежнему трещит без умолку и заставляет всех смеяться над тем, как она говорит. По дороге домой мы все время повторяли: «Ну, Рохе, ты нисколько не изменилась». Хорошо, что моя сестра вернулась домой и что она нисколько не изменилась. Роуз в нашей семье крепкий орешек, она у нас камакама, боевая и с головой на плечах.

Вчера вечером мы засиделись допоздна, даже отец и бабушка, которые всегда ложатся спать сразу после чая. Роуз смешила нас рассказами о знакомых, изображала разных профессоров из университета. Бабушка, мама и я смеялись до слез; весь вечер Роуз смешила нас до упаду.

Наконец бабушка поднялась со стула и сказала: «Пора ложиться. Болтовня ворует время у сна». Вот как интересно говорит наша бабушка, когда переходит на английский язык. И мы пошли спать, но Роуз и я продолжали болтать еще час или два, пока не заснули.

Утром я сказала Роуз, что нам надо сходить к миссис Фрейзер, снять мерку для платья. Роуз хотела подождать еще денек-другой, но я напомнила ей, что до свадьбы остается всего две недели и что миссис Фрейзер должна успеть сшить еще три платья.

— А кто такая эта миссис Фрейзер? — спросила Роуз. И тут я вспомнила, что Роуз не знакома с этими соседями, хотя они живут в наших краях уже несколько лет. Все это время Роуз была не с нами, училась в городе.

— Это портниха, — сказала я и запнулась, подыскивая нужные слова, — Она неплохая.

— Что значит «неплохая»? — спросила Роуз.

— Роуз, когда мы будем там, не ляпни чего-нибудь, — сказала я. Я-то знаю нашу Роуз — язык у нее острый как бритва, — Не заносись, пожалуйста.

Хотя я старше Роуз, но именно она всегда режет правду-матку в глаза, если ей не нравится что-нибудь. Раньше мама всегда говорила: «Ты у нас умница, Рохе, но поучись у своей сестры, как вести себя». Я боялась идти с Роуз к Джейн Фрейзер, потому что Джейн часто говорит не то, что следует, сама не подозревая этого. Мы управились с делами, выкупались, переоделись и, когда отец вернулся из стригальни, сели в автомобиль, чтобы ехать к Джейн. Перед отъездом мы сказали маме:

— Не забудь испечь к нашему возвращению маорийский хлеб.

— А у вас самих что, руки отвалятся? — сказала мама, но это была шутка. Всякий раз, когда кто-нибудь возвращается домой, мама печет большой маорийский хлеб.

Роуз произвела хорошее впечатление своим обращением и непринужденными манерами, и двое несносных ребятишек Джейн сразу же прилипли к ней. Они стали прыгать на диване, стараясь привлечь ее внимание. А я думала, как жалко, что такой красивый диван и такую замечательную мебель портят эти два сорванца. Когда у меня появятся свои дети, надеюсь, они не будут такими непоседами.

Мне понравилось, как беседовали Джейн и Роуз. Джейн расспрашивала Роуз о ее жизни в Окленде. Об университете, принимала ли Роуз участие в маршах и демонстрациях. Потом они перешли к городским модам и новостям, и Джейн все это было очень интересно. Казалось даже, что она завидует Роуз, понимает, что у Роуз есть нечто большее, чем уютный дом, хорошая одежда и все остальное, что в ее понимании делает жизнь прекрасной. Приятно было, что Джейн нравится Роуз; я гордилась своей сестрой, ее умением вести беседу и приветливостью в обращении.

Сняв с Роуз мерку для платья, Джейн приготовила кофе, сунула каждому из ребят по куску шоколадного торта и выставила их из дома. Мы сидели за кофе, когда с улицы донесся шум грузовика, сворачивающего к дому Фрейзеров.

— Это Алан, — сказала Джейн. — Ездил в поселок нанимать этих маори на расчистку кустарника.

Я вспыхнула от злости. Но я надеялась, что Роуз пропустит эти слова мимо ушей. Изо всех сил я старалась как-то исправить положение, что-то сказать, хотя за все утро не проронила ни слова. Но, язык не поворачивался во рту, и, кроме «Рохе, не надо», я так ничего и не придумала.

Роуз сохраняла спокойствие. Не покраснела, не вспыхнула, как я. Она закурила сигарету, глубоко затянулась и, прищурив глаза, осторожно выпустила дым. Но я знала, что этим дело не кончится.

— Разве у них нет имен?

— У кого? — с удивлением спросила Джейн и покраснела.

— У этих людей из поселка, которых ваш муж нанимал на расчистку кустарника. — Эта паршивка Роуз говорила как настоящая пакеха.

— Я не знаю их имен.

Я с негодованием смотрела на Роуз, я хотела, чтобы она замолчала, но она не обращала на меня внимания и делала вид, что поглощена своей сигаретой.

— А они знают ваше имя?

— Мое?

— Да, ваше.

— Пожалуй… знают.

— Тогда почему же вы не потрудились узнать, как их зовут, или хотя бы подумать, есть у них свои имена или нет.

Молчание длилось целую вечность, звоном отдавалось у меня в голове. Наконец Джейн пробормотала, кажется, что-то о том, как трудно запоминать такие сложные имена, но моя оскорбленная сестра поднялась и сказала:

— Пошли, Гера.

И я, сгорая от стыда, с плотно сжатым ртом пошла следом за ней к машине, не сказав даже «до свидания».

Я была страшно зла на Роуз. Я так и кипела. Готова была разорвать ее на куски за то, что она сделала. Но теперь, когда мы остались вдвоем, я не знала, что сказать. Я надулась и молчала. Это вечная моя беда — надуюсь и молчу. Всякий раз, когда я не уверена в чем-нибудь, я начинаю дуться. В школе у нас была учительница, которая всегда говорила нам, девочкам: «Не сидите с надутым лицом. Вы же молчите и дуетесь потому, что не научились, как и когда надо выражать свои мысли».

Она была права, наша учительница, я выросла, вот-вот выйду замуж, — но до сих пор так и не научилась находить нужные слова. Отец, бывало, говорил мне: «Ты что, дочка, язык проглотила?»

— Ты паршивка, Роуз, — сказала я наконец. Слезы подступали у меня к глазам, — Ну в самом деле, Рохе, зачем ты так конфузишь меня?

И тогда Роуз ответила:

— Не волнуйся, родная, у нее толстая кожа.

Слова Роуз поразили меня, и тут я поняла, что Роуз уже не та, что прежде. Гнев прошел. И мне стало очень грустно: раньше мы никогда не говорили так друг с другом. В таких случаях обычно мы успокаивали: «Обойдется, сестренка», если хотели забыть о чем-нибудь. Но сейчас Роуз сказала: «Не волнуйся, родная, у нее толстая кожа». И мне показалось, что Роуз гораздо старше меня и сильнее, как будто она знает о жизни куда больше, чем я. И еще я поняла, что за ее беспечными, прямыми словами и манерами скрывается острая боль. Я вспомнила, что, когда мы обе были маленькими, Роуз всегда вела себя плохо в школе, если ей не нравилась учительница. Она грубила, а мне было стыдно за нее, и, когда мы возвращались домой, я жаловалась на нее маме, пусть она была умнее меня, но зато мое поведение было всегда примерным.

Теперь Роуз говорила со мной иначе, не так, как прежде, и мне стало жалко и ее и себя. Всю жизнь я оставалась в стороне, предоставляя ей отстаивать наши интересы: неприятные разговоры выпадали на ее долю. И не только я — мать, отец и вся наша семья поступали так же. Боялись, как бы не заметили, что мы оскорблены или задеты. И откуда таким, как Джейн, знать об этом, если мы делаем вид, что все в порядке. Разве Джейн может понять нас?

И потом я попыталась найти слова, чтобы выразить еще одну мысль. Я сказала Роуз:

— Но ведь и мы делаем то же самое. Говорим: «пакеха доктор» или «пакеха на почте» — и при этом, бывает, думаем о них не очень-то хорошо.

— Но мы говорим так только друг другу. Дело не в том, что ты говоришь, но где, когда и в чьем присутствии. И потом, мы так говорили в детстве, а не теперь. Это привычка. Она осталась у старших — у мамы, отца, у бабушки.

А потом Роуз сказала:

— Джейн Фрейзер все равно захочет дружить с тобой и со мной, хотя я сегодня и озадачила ее, потому что сейчас мы в моде.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Сейчас модно, чтобы у пакеха был друг маори. — Неожиданно Роуз ухмыльнулась. И вдруг я услышала, как она заговорила голосом Джейн. Я почувствовала, что губы мои растягиваются в улыбке. — У меня есть друзья, маори, замечательные люди. Старшая недавно вышла замуж, я шила для нее подвенечное платье. А другая учится в университете. Такие дружелюбные, естественные. А в доме у них — ни пылинки.

Я остановила машину возле нашего дома, и, когда мы вышли, Роуз стала прохаживаться по дорожке. И снова передо мной была Джейн с ее походкой, и я не могла удержаться от смеха. Роуз поднялась по надраенным мамой ступенькам.

— Ни пылинки. — Она сбросила туфли и вбежала на кухню, — Что я тебе говорила: ни пылинки. И дружелюбная, естественная женщина вынимает из печки свежий хлеб.

Мама посмотрела сначала на Роуз, потом на меня.

— Что вы там натворили? Рохе, я надеюсь, ты прилично вела себя в доме пакеха?

Но Роуз уже накрывала на стол. При виде маминого хлеба она забыла про Джейн и про все события минувшего утра.

Когда отец, Хеке и Матиу явились к завтраку, Роуз, мама, бабушка и я уже уплетали хлеб и горячую кукурузу из большой миски.

— Ну и ну, — сказал отец, — папочка и братцы вкалывают день-деньской, пожрать некогда, а они расселись и набивают себе брюхо.

— Это отвратительный хлеб. Отправляйтесь в лавку и купите себе хлеба из пекарни, — сказала Роуз.

— Еще чего! — сказал Хеке.

— Ну, успокойся, толстушка Рохе. Подвинься немножко, дай место твоему папочке. Подвинься, малышка.

Отец протиснулся за стол, сел рядом с Роуз. Он взял кусок хлеба, который Роуз намазала для себя маслом, и принялся за еду.

— Хлеб в самом деле никуда не годится, — сказал он.

Потом Мат и Хеке завели речь о том, какая ужасная кукуруза, и кто ее только варил, и кто ее растил, поливал все лето, кто выпалывал сорняки.

Я тоже стала шутить и на какое-то время забыла и про Роуз, и про Джейн. Но я еще вернусь к этому. Сумею как-нибудь объяснить Роуз, что все поняла, что мне будет очень трудно: ведь я не такая умная, как она.

Я не умею так говорить, как она, и я не умею постоять за себя.

Но моей сестре не придется больше сражаться в одиночестве. И пусть она знает об этом.

Кольца дыма

Чек прибыл сегодня утром — сорок один цент. Сорок один, эти гроши причитаются мне за Спортивный парк. Чек приходит примерно в это время каждый год. И когда я вижу официальный коричневый конверт и все мои длинные имена, напечатанные на нем, я знаю, что в этом конверте, и тут же бросаю его в мусорную урну. Сорок один цент!

Конечно, можно отдать его детям на сладости или купить себе пачку сигарет. Ну, нет! Ежегодно, как только приходят эти деньги, я сразу же выбрасываю их. Это мой безмолвный протест. Кому нужны эти подачки, в конце концов?

Даже если я на мели.

Мне хотелось курить, и до сих пор хочется. Все утро я старалась не думать о сигарете, не думать о том, что у меня нет ни цента. Но думай не думай, есть деньги или нет, хочется курить или не хочется — обойдусь без их милостыни; вот почему я всегда выбрасываю этот чек вместе с конвертом.

Неудивительно, что у меня нет ни гроша. Целых две недели у нас гостил Джордж со своим выводком. Едят они все за милую душу, так что удивляться нечему.

Мы получили телеграмму от Джорджа с юга в позапрошлую пятницу, Джордж — это мой брат. В телеграмме говорилось: «Встречай Рангатиру завтра утром Джордж».

Когда от него приходит телеграмма, никогда не знаешь, что тебя ждет. В январе прошлого года мы получили такую: «Встречай самолет в два часа Джордж». Самолет приземлился в час дня, и когда мы примчались в аэропорт, то обнаружили там одного из малышей Джорджа, сидящего на чемодане в слезах, потому что мы вовремя не встретили его, — вот что значит иметь дело с Джорджем.

Потом, месяца два назад, приходит от него такая же телеграмма: «Встречай самолет в два часа Джордж». На этот раз дома оставались только дети и я, а Ранги ловил рыбу на своей лодке где-то возле острова Мана. Подумать только, эта поездка на такси до аэродрома влетела мне в четыре доллара двадцать центов, и когда я примчалась туда, меня ожидала жестянка с морскими птицами. Двадцать две тушки в жестянке из-под керосина.

Но надо отдать должное моему брату, он всегда вспоминает о нас, как только наступает сезон этих птиц, чье мясо напоминает баранину.

Но когда пришла последняя телеграмма: «Встречай Рангатиру завтра утром Джордж», мы точно знали, что это не птицы — не их сезон. Вряд ли это мог быть кто-нибудь из детей Джорджа, проделавших путь из Го́ра сушей, а из Крайстчерча — морем целую ночь на Рангатире, — хотя от Джорджа можно ожидать чего угодно.

И когда мы всем семейством в семь утра вышли на причал, все они уже спускались по трапу парохода. Все до одного. Я разревелась, когда увидела Джорджа, Пеку и их детей. Я не виделась с братом и его семьей целых шесть лет. Я стояла и ревела.

Мы запихнули их в машину, семь человек, два огромных чемодана и одну картонку, Ранги, трое наших детей, села и я сама, с четвертым на подходе, стараясь убрать свой большой живот, чтобы он никому не мешал.

А потом, когда мы приехали домой, пришлось всех их втиснуть внутрь. Мы приготовили роскошный завтрак и усадили детей с тарелками на коленях на ступеньках лестниц. Джордж, Пека, Ранги и я расселись вокруг стола и чесали языками до тех пор, пока они у нас едва не отвалились. В первую ночь мы проболтали до рассвета. И все остальные ночи тоже. Не удивительно, что после их отъезда я так устала.

Во всех домах здесь есть лестницы. Наши дома лепятся к склону холма, поросшего цепким кустарником, — не успеешь оглянуться, а он уж опять пробивается сквозь забор. По эту сторону дороги в домах жилые комнаты расположены внизу, а спальни, ванная и туалет — наверху. Так что всякий раз, когда надо облегчиться, приходится карабкаться по лестнице наверх, а это тяжело, когда ты ждешь ребенка и должна бегать туда каждые полчаса. Но вообще-то нам здесь нравится. Может, мы и купим когда-нибудь этот дом, если разбогатеем.

Мы показали им весь Веллингтон. Объехали вокруг холмов и бухт. Показали им парламент, фонтан, здания, террасы, набережную, бассейн, парк. Когда мы подъехали к Спортивному парку, Джордж высунулся из окна автомобиля и крикнул:

— Видите вон ту травинку посредине — это моя.

Дети были горды тем, что их отцу принадлежит часть Спортивного парка. Но когда он сказал это, я вспомнила о деньгах.

— Теперь я знаю, почему ты такой богатый, — сказала я. — Копишь все свои чеки за эту землю.

— Чеки, — презрительно огрызнулся Джордж, — сорок один несчастный цент. Я бы не использовал их даже как туалетную бумагу.

Пека заметила, что чеки эти слишком малы для такой цели. Во всяком случае, для такого толстого зада, как у Джорджа, они не годятся.

А Джордж сказал, что в один прекрасный день он заткнет их в чью-нибудь задницу. И ждать этого придется не так уж долго. Дети были в восторге.

Наш Ранги ничуть не лучше Джорджа. Кто знает, если бы не он, мне, может, и в голову не пришло выбрасывать чеки. А все этот Ранги с его принципами. Много о себе понимает.

И вот я скребу, протираю, чищу, обливаюсь потом, довожу себя до изнеможения, чтобы заполнить пустоту, появившуюся после их отъезда.

Наконец все в доме начищено до блеска. Ванна сияет, выстиранное белье развешено во дворе. Полы и окна сверкают. Наш дом может служить телевизионной рекламой какого-нибудь жидкого моющего средства.

Теперь можно сесть, поднять отекшие ноги, если бы не… Надо сделать еще кое-что. Вверх по лестнице, ноги как чугунные. Выйти с черного хода во двор, четыре свинцовых шага до веревки. Белье высохло. Снять прищепки, убрать белье с веревки. Всегда это так приятно — вносить в дом чистые простыни, теплое, нагретое солнцем сухое белье. Но не сегодня. Руки и спина ноют, ноги распухли. Тело тяжелое, как мешок с моллюсками.

А там неподалеку мусоросжигатель. Надо бы сжечь весь этот бумажный мусор. Но нет спичек. Тащу за собой корзину в дом. Начинаю складывать белье. Включаю утюг. Одеяло расстелено на столе. Хорошо бы положить на него голову и уснуть. Но я раскладываю белье. Простыни — в одну стопку, полотенца, белье, рубашки…

А может, бросить все это и…

Но нет, нельзя. Рубашки, белье, чайные полотенца, носки. А может…

Рука тянется к розетке и выключает утюг. Складываю одеяло вдвое, потом еще раз вдвое. Распухшие ноги медленно тащат меня к двери. Опускаю руку на задвижку. Открываю. Выхожу во двор.

Четыре шага вверх, по склону холма. Ноги подкашиваются. Поворачиваю в сторону. Еще два шага — и я начинаю рыться в мусоре. Коробка из-под печенья, катушка из-под туалетной бумаги, целлофановый мешок для покупок, смятый картонный ящик из-под пива и, наконец, конверт. Хватаю его. Плыву к дому, как девица с телевизионной рекламы, которая откусывает кусок шоколада и парит сквозь туман над горами и реками в облаке… дыма. Скорее. Приглаживаю волосы, забегаю в туалет, надеваю босоножки, спускаюсь вниз, выхожу на улицу.

Иду по Крессент на всех парусах, в руке — теплый конверт со всеми моими длинными именами, напечатанными на нем.

Дети катаются на трехколесных велосипедах. Брум-брум. Напряженные сосредоточенные лица. Вращающиеся колеса. Или они стоят на месте? Неподвижно. Может, все это кружение и вращение происходит в моей голове?

— Куда идешь?

— За покупками.

— За какими?

— За сигаретами.

— Эй, ребята, знаете, куда она идет? Она идет в лавку. За сигаретами.

А почему бы и нет? Этот Ранги и его принципы. Столбы электропередач вонзаются в небо. Осталось пройти еще два. Ковыляю на своих распухших ногах. Словно воздухом их накачали. Ну и что, если Джордж (осталось пройти еще один столб) не хочет (почти дошла) подтереть (подхожу к лавке, вхожу) свою задницу. Вынимаю из конверта чек. Бросаю его на стойку. Хуже нет — иметь мужа и брата с принципами. Касса звякает.

Выхожу, пачка сигарет зажата в ладони, горячее липкое прикосновение целлофана обертки. Опускаю в карман сдачу — один цент. Сворачиваю на Крессент, иду обратно. Джордж никогда бы не поверил, что его родная сестра… из-за какой-то сигареты…

— Куда идешь?

— Домой.

— Зачем?

— Курить.

— Эй, ребята, знаете, куда она идет…

Скорее домой. Вхожу, поднимаюсь по лестнице, захожу в туалет, сбрасываю босоножки. Включаю электроплитку и разрываю целлофановую обертку. Наклоняюсь над раскалившейся спиралью, жадно затягиваюсь. Рот заполняется дымом. Глотаю. Вхожу в комнату. Дым струйкой выходит у меня из ноздрей, рта, из ушей, из глаз…

Лежу, подняв ноги, затягиваюсь и вдыхаю дым. Комната вращается перед моими глазами. Выпускаю кольца дыма; пуф — одно за Ранги, пуф — одно за Джорджа, пуф, пуф — два за меня.

Потом встаю, хожу по комнате, и струйки дыма во все стороны тянутся за мной. Ох, уж эти принципы.

Я выпускаю двойное кольцо дыма из глаз, рука находит карман и переворачивает последний цент. На счастье.

Парад

Вчера я с Хоани, Леной и малышами отправилась к речке, туда, где начинаются заросли, за папоротником и диким льном. Я шла краем леса; мягко поднимались к небу холмы, за моей спиной шумело море; в тишине и покое я радовалась, что послушалась тетушку и вернулась домой. Здесь дышалось легко, и можно было сбросить с души тяжесть, которая давила на меня в дни карнавала. Приятно было смотреть на папоротник, который, круг за кругом, опоясывал склоны холмов, ощущать прохладу льна и вбирать в себя спокойную силу, исходившую от каждого его остроконечного листа. Приятно было заглядывать внутрь раскрытых угольно-черных соцветий и прикасаться рукой к набухшим черным коробочкам, туго набитым семенами.

Я думала о том, что вскоре каждая из них освободится от своего груза и станет просто скорлупкой, засохшей и полой. А тем временем ее семена превратятся в новую жизнь. Новые ростки, новая сила.

И когда мы несли охапки папоротника и льна к реке и клали их в воду, чтобы они не завяли до следующего утра, у меня появилось чувство, что завтра, последний день карнавала, будет не похоже на все другие, недавно минувшие дни, и мысль эта камнем давила на меня. «Приезжай на карнавал», — просила тетушка в своем письме. И моя двоюродная сестренка Руби также писала мне: «Приезжай, Матеваи. Вот уже два года мы не видели тебя». При мысли о том, что я вернусь домой, буду снова вместе с ними, у меня радостно забилось сердце. И я приехала на карнавал.

Это утро было таким, что на душе становилось легко: теплым и благоуханным, с запахами, которые, казалось, шли из самого чрева земли. Густые влажные ароматы пропитывали каждую травинку, каждый стебель, каждое соцветие амброзии, чертополоха и черники. Поднимались от нагретых солнцем коровьих лепешек. Крались вверх по стеблям люпина, вдоль его тонких рук — к маленьким раскрытым ладоням листьев.

Сладко пахло древесиной от щепок и поленниц возле сарая, заплесневелой сыростью тянуло из птичника и сада, от холодной ржавчины истоптанного коровами болота. Острые испарения из-под разогретых тел коров смешивались, с запахами молока и слюны и растекались вокруг с каждого колышущегося брюха и набухшего вымени, когда животные брели под навес доилен.

Таким было это утро.

И еще было дыхание моря. Где-то неподалеку, едва уловимое на заре, когда вечер давно забыт. И ночь уже отодвинута в сторону — где-то неподалеку море обдавало землю своим дыханием. Оно словно взывало к ней и к людям, вступающим в день: «Я здесь. Я здесь. Не забывайте обо мне».

Солнце уже ощупывало своими пальцами гребни холмов, когда мы достали из реки пучки папоротника и льна и стали украшать ими грузовик для парада. Работали быстро, привязывали и прибивали стебли и листья. А когда кончили, дядя Хирини поставил грузовик под деревьями, чтобы солнце не могло достать его, и мы пошли в дом надеть карнавальные костюмы.

Тетушка отправила ребят мыться на речку, и, когда я глядела на них из окна, мне казалось, что я вижу себя такой, какой была еще совсем недавно. Мне казалось, что вместе с одеждой они развешивают на ветках ивы простодушие моих детских лет. Свет пробивался сквозь ветки на гладь реки, расплескивался небольшими лужицами по ее берегам, разливался по пятнам водорослей и стеблям тростника. Теперь солнце уже дотронулось своими пальцами до всего вокруг. Оно прикоснулось к нашим домам и пастбищам, к верхушкам деревьев, посеребрило морскую гладь. Прибрежные камни нагрелись от его прикосновения, выброшенные морем черные водоросли лежали кучами на берегу, иссохшие, беззащитные под беспощадными ударами солнца.

Я смотрела на ребят, бултыхавшихся в нагретой солнцем воде, на пальцы, уже не солнечные, а детские, сжимающие большие куски желтого мыла, следила за тем, как они растирают по ногам и рукам пузырчатые полосы пены. Тела, головы, уши. «Мойте ваши уши», — кричала тетушка с берега. Зады, переды, пальцы рук, пальцы ног. Плеск, нырянье, фырканье, погружение в водоворот света. А потом — скорее на берег, растереться полотенцами, обернуть их вокруг себя и наперегонки, пробиваясь сквозь ивы, через двор, где солнце на мгновение снова настигнет их, в дом, одеваться. Как будто я снова встретилась с собой, какой была еще совсем недавно.

Тетушка стояла босая, попыхивая сигаретой; полузакрыв глаза, она поглядывала на меня и кивала круглой головой; она расплела две толстые косы, которые обычно носила вокруг головы, и длинные пряди рассыпались по ее плечам; два пучка волос поблескивали у нее под мышками; непривычно обнаженная кожа, кремовая, прохладная на вид, на спине и плечах казалась бледной. Бабушка Рита растягивала губы над беззубыми деснами, силилась улыбнуться мне. «Очень красиво, дорогая, очень красиво», — повторяла она, поглаживая серыми, как истлевшая бумага, руками плащ, который они надели на меня. Малыши смотрели на меня с восхищением.

Для них я была особенной.

А я стояла перед ними в этом драгоценном плаще и пыталась улыбаться. «Я знала, что наша девочка приедет, — повторяла тетушка. — Я знала, что наша девочка приедет, если мы пошлем за ней».

Со двора доносилось фырканье грузовика, и старый Хохепа, сгорбленный и ворчливый, стал торопить всех, ударяя палкой по полу. «Пошевеливайтесь, — повторял он. — Киа тере».

Мужчины помогли бабушке Рите и деду Хохепе влезть на грузовик. Их посадили на лучшие места, а потом я поднялась на специально воздвигнутый для меня помост. Остальные расселись вокруг.

В полуденной жаре вслед за другими платформами парада мы медленно ехали по городским улицам мимо людей, стоящих вдоль тротуаров. Мимо железнодорожного вокзала и магазинов, через мосты и перекрестки. И пели воинственные песни, одну за другой. Исполняли хаку[47] и пои[[48].

Я опять, как и на всех других карнавальных концертах и выступлениях, следила за реакцией толпы. Я старалась не думать об этом, сохранять ощущения раннего утра. Не замечать, что в отношении этих людей к нам есть нечто странное и непонятное. И в то же время я понимала, что ничего нового и непонятного здесь нет, — просто за время отсутствия расширился мой кругозор, я стала лучше понимать окружающее. Теперь я смотрела на себя и своих соплеменников как бы со стороны, глазами других. И от этого на душе у меня вдруг стало так одиноко и пусто, как в засохшей коробочке дикого льна, которая гремит и гремит на ветру.

Все громко хлопали и приветствовали дядю Хирини и моего двоюродного брата Хоани; они спрыгивали с грузовика на дорогу и размахивали своими таиаха[49], вставали на цыпочки, делали страшные глаза, издавали высокие, пронзительные звуки. При этом высовывали языки и вращали глазами. Казалось, мой дядя и Хоани — это два клоуна. Что на них — воротники-жабо, а носы размалеваны краской, что с них вот-вот спадут мешковатые штаны и появятся раскрашенные подштанники и подвязки. Казалось, будто они тащат повозку и лупят друг друга по головам, а кто-то другой в это время ударяет по жестянке, чтобы все знали, что у клоунов жестяные головы. Как относились эти люди к нам? К нашим песням, к танцам? Их лица выражали удовольствие, но мне в голову снова и снова приходила мысль о том, что многие люди с удовольствием ходят в зоопарк. У меня было именно такое чувство. Звери в клетках, на них можно глазеть. Вон тот — полосатый, а тот — пятнистый или с хоботом, от того воняет, а у этого — что-то вроде третьего глаза. Смотрите, они лопочут, раскачиваются на хвостах, ходят кругами, смеются, плачут, рожают.

Или в музеях. Чучела птиц, ряды раковин под стеклом, распластанные крылья альбатроса, заспиртованные тела, засушенные головы. Полые сосуды Общинного дома, куда уже никто не приходит.

Я продолжала думать об этом и в то же время старалась гнать от себя эти мысли. «Так вот что мы для них? Музейные экспонаты, древние ископаемые, раковины под стеклом. Бродячий цирк, летающий зоопарк. Люди хлопают и приветствуют нас, стараясь показать, что они знают толк в таких вещах».

Палило солнце. Тетушка, сидевшая в конце ряда, светилась и сияла, словно и сама была солнцем. Счастливым, улыбающимся, поющим солнцем, заполняющим песней весь мир. И вместе с ней пели и пританцовывали все эти маленькие солнышки. Руки в стороны, пальцы — к сердцу, сжать кулаки, разжать ладони, голову набок, потом вперед. Колышутся пиупиу[50], и шелест их как музыка; взлетают вверх шнурки с шариками. Голоса выкрикивают названия каноэ: «Таииуи», «Такитиму», «Курахаупо», «Те Арава»[51]…

Малыши упиваются силой своих высоких голосов, танцуют их руки, притоптывают ноги. Им и невдомек, что для толпы мы — всего лишь экспонаты под стеклом, что для этих людей на головах у нашего дяди и двоюродного брата, вращающих глазами и притоптывающих ногами, — остроконечные клоунские колпаки.

И вдруг мне захотелось быть поближе к своим, к тетушке и дяде, Хоани и малышам, старой Рите и деду Хохепе.

Мы въехали на спортплощадку, и, когда грузовик остановился, ребята высыпали на поле и помчались разыскивать своих школьных друзей. Тетушка и Хоани помогли бабушке Рите и старику Хохепе сойти с грузовика. Я чувствовала себя намного старше любого из них.

Стояла жара. Солнце низвергало на потрескавшуюся летнюю землю палящие лучи и снопы света — мы шли к павильону. «Тебе никогда не казалось, что ты в цирке?» — сказала я Хоани, моему ровеснику. Он встал на руки и остаток пути так и прошел вверх ногами. Мне показалось, что Хоани понимает, о чем я веду речь.

Чай. Чай и сандвичи. Кусочки засохшего торта, бутылки теплой, как кровь, фруктовой воды и чьи-то слова «Что вы делаете здесь в таких нарядах?». Мальчишки из школы двоюродной сестры Лены. «Разве вы не видели нас на грузовике?» — спросила Лена — «Видели», — сказал один из них. Он взял у Лены ее пои и стал раскручивать его все сильнее и сильнее, при этом тот жужжал, как летящий самолет.

Мистер Гудвин, советник и городской мясник, дотронулся до плеча дяди Хирини и сказал: «Грандиозно, великолепно», давая этим понять, сколь великолепен он сам, один из организаторов парада, проживший в этом городе всю жизнь среди раскачивающихся сосисок, до черноты подгоревшего пудинга, зажаренных бараньих ног и ребер, расфасованной требухи, говядины, окороков и сочных отбивных. «Великолепно». Он был великолепен. Это словно утверждала и его великолепная мясистая рука, покоящаяся на дядюшкином плече.

Дядя Хирини верил этой руке. Каждый, глядя на эту руку, также верил ей. В такие дни, казалось, все были преисполнены веры.

Какая-то дама, президент Ассоциации сельских женщин, разговаривала с бабушкой Ритой; она так кричала, будто та была глухая или выжила из ума; бабушка Рита кивала головой и не могла дождаться, когда же наконец уйдет эта женщина и она сможет съесть свой кусок торта.

Было душно и жарко в этом зале, пропахшем кислым пивом и дымом, стелющимся по стенам, полу, старым потрескавшимся скамьям и покосившимся столам на козлах. Птичий помет, паутина, мышиные следы. Ребята наелись досыта и бегали по павильону. Пиупиу колыхались и били их по ногам. Тетушка хватала детей за руки и шепотом просила, чтобы они шли на улицу. Ей хотелось, чтобы все выглядело прилично, чтобы ребята вели себя хорошо и не позорили ее. Она готова была крикнуть: «Уходите отсюда, сорванцы! Сейчас же отправляйтесь на улицу! Кто порвет пиупиу, получит по заднице». Но она молча прихлебывала чай и жевала бутерброд.

Мы стали убирать посуду. Кожурки от винограда, остатки чая. Мужчины складывали козлы и ставили на место скамьи. Мадам Президент опустила руки в мыльную воду и улыбалась, глядя в потолок, улыбалась, чтобы показать, какой это был замечательный день. «Много рук, и дело спорится», — нараспев сказала она. Чтобы доказать это, мы взяли полотенца и принялись вытирать мокрые тарелки.

На улице царило веселье. Люди покупали, продавали, мерялись силой. Я пошла туда, где под деревом сидели бабушка Рита и дед Хохепа — они сторожили лежащий между ними мой драгоценный плащ. Представление продолжалось. Участники парада снова выстроились в ряды. А я, укрываясь от солнечного зноя, сидела в холодке рядом со стариками.

— Иди, — сказала мне бабушка Рита. — Займи свое место.

— На этот раз я лучше посмотрю, бабушка.

Ты что-то очень грустная сегодня, дорогая. Очень грустная. — Бабушка Рита пристально посмотрела на меня. И старик Хохепа тоже.

— Жарко, бабушка.

Собиралась толпа зрителей, началось пение, но эти двое не сводили с меня глаз, ожидая ответа.

— Они думают, что мы способны только на это, — сказала я. — Для них мы — посмешище. Развлечение. В другое время мы для них просто не существуем. И только раз в году они берут нас и выставляют напоказ. Как обломки древности.

Наступила тишина. Тишина, полная смеха и разговоров. Тишина с возносящимся к небу пением и детским топотом. Тишина. Жду, когда они ответят мне что-нибудь. Что-то они мне скажут.

— Ты становишься старше, понимаешь больше, — говорит мне бабушка Рита.

Тишина и ожидание.

— Никто не может отнять у тебя твои глаза, — говорит она. И она права.

— А это уж твое дело — показать другим, кто мы такие, — раздается голос старого Хохепы, сгорбленного и порой сварливого.

Я долго сидела с ними. Молча. Думала о том, что мне предстоит сделать. А потом подошла к выступающим, заняла свое место и стала притоптывать в такт песне по потрескавшейся земле, и мой голос вознесся к солнцу, в котором вся сила земли.

И вот солнце отступило, площадь опустела, на ней оставались лишь обрывки бумаги, растоптанные цветки одуванчиков и клевера да мухи, прилипшие к сладким горлышкам пустых бутылок.

Вторую половину дня грузовик стоял на солнце. Завядшие, пожухлые листья папоротников и поникший лен сделали его похожим на покрытое чешуей спящее чудовище, покинутое, оставленное умирать в одиночестве. Я помогла бабушке Рите сесть в кабину рядом с дедом Хохепой.

— Этому старому бездельнику жестко на досках. Он хочет ехать домой на мягком стуле. Ах, дорогая моя. Подвинь-ка свой толстый зад, старый Хепа. — Пергаментная рука потрепала меня по щеке.

— Спокойнее, дорогая, спокойнее.

Мы усаживаемся поближе друг к другу в кузове грузовика — наступающий вечер несет с собой прохладу. Через центр города — вдоль темнеющих дорог. В гущу ночи, пока не кончится дорога. Открывая и закрывая ворота чужих ферм. По безмолвным пастбищам, с густо темнеющими холмами с одной стороны и черным лоскутом моря — с другой. В сгущающейся темноте проступает лишь узкая полоска пены, вьющаяся вдоль берега под лишенным света небом. Я улавливаю плеск воды о камни и заглушающие его рычанье и вздохи уцелевшего, покрытого чешуей чудовища, близоруко пробирающегося вдоль заборов, сквозь папоротники и колючки, по коровьим лепешкам и жгучей крапиве, через заросли люпина, цепляющегося своими гибкими пальцами за уходящий день. Я вдыхаю полной грудью запахи моря, воздуха, земли, людей. Впитываю Прошлое, Настоящее и Будущее. И ощущаю прилив новых сил. Я пою в полный голос и слышу, как чьи-то голоса вторят мне. Мы громко поем, пробиваясь сквозь непроглядную ночь. Взываем к силе народа. Гребите на своих каноэ все дальше и дальше. Вперед и вперед!

Налегайте на весла дружно,

Люди моего народа,

Плывите, плывите вперед,

«Аотеа», «Таинуи», «Курахаупо»,

Плывите, плывите вперед.

Гребите, не зная усталости.

Люди моего народа,

Плывите, плывите вперед,

«Матаатуа», «Те Арава»,

«Такитиму», «Токомару»,

Плывите, плывите вперед.

Примечания

1

А. Вендт. За культурное возрождение Океании. — «Курьер Юнеско», 1976, март, с 8.

2

Albert Wendt. No Islands in the Sun, Just Misters. Some Modern Poetry from Western Samoa. Suva, Mana Publications, 1974, c. 21.

3

Kath Walker. We are going. Brisbane, Jacaranda Press, 1964, p. 9.

4

Н. Middleton. But Now We Want Our Lands Back. Sydney, New Age, 1977, p. 147.

5

Поэзия Новой Зеландии. М., «Художественная литература», 1978, с. 233–234.

6

Здесь: кафе, где продают молочные блюда, мороженное, а также и спиртные напитки. — Здесь и далее примечания переводчиков.

7

Одно из племен австралийских аборигенов.

8

Надрезы на коже — один из наиболее распространенных видов физических испытаний, входящих в обряды посвящения в мужчины.

9

Презрительная кличка итальянца, испанца или португальца.

10

Сын метиски и белого.

11

С. Беккет. В ожидании Годо. Перевод с французского М. Богословской. Здесь и далее цит. по журналу «Иностранная литература», 1966, № 10, с. 165–195.

12

Обрядовые пляски австралийских аборигенов, сопровождаемые пением.

13

Известный австралийский разбойник, казнен в 1880 г.

14

Объединенный концорциум Бокситовой корпорации, международной разведки недр, Алюминиевых рудников и Национальной акционерной компании (название компании вымышленное).

15

Вид рыбы.

16

По верованиям туземцев, таким образом можно было обречь врага на смерть.

17

Духовые музыкальные инструменты.

18

Тюрьма.

19

Сборщик налогов.

20

Так на родине Коро называют рис. — Прим. автора.

21

Полка.

22

Тропическое растение со съедобными клубнями.

23

Так местное население называет полицейских из-за черной формы, которую они носят. — Прим. автора.

24

Город на острове Новая Британия, находящемся к востоку от Новой Гвинеи; местные жители называют этим словом весь остров Новая Британия.

25

Крупнейший из островов Адмиралтейства; находится к северу от Новой Гвинеи.

26

Английская мера длины; равен приблизительно 1,83 м.

27

Большой барабан.

28

Кусок материи, обертываемый наподобие юбки вокруг бедер от пояса до колен, реже до щиколоток.

29

Достоинство, авторитет, общественное положение (маори). Здесь: могущество, магическая сила.

30

По Фаренгейту, или 27° по Цельсию.

31

Потрясатели небес (самоанск.). Так островитяне называют чужеземных пришельцев, потрясших основы самоанского жизненного уклада.

32

Австралийский и Новозеландский армейский корпус. 25 апреля 1915 г. войска Австралии и Новой Зеландии высадились в Галиполи. Ежегодно 25 апреля отмечается как день памяти павших в первой и второй мировых войнах.

33

Полинезийское население Островов Кука по своему быту и традициям родственно новозеландским маори.

34

Набедренная повязка.

35

Блюда национальной маорийской кухни.

36

Лошадь (маори).

37

Угорь (маори).

38

Старейшина (маори). Уважительное обращение к старшему.

39

Плетеный настенный орнамент из тростника.

40

Братство, любовь, радость (маори).

41

Белый человек, чужеземец (маори).

42

Младший брат вождя, обычно зажиточный общинник.

43

Сладкий картофель (маори).

44

Маорийское название Новой Зеландии.

45

Родословная книга (маори).

46

Жаровня, вырытая в земле, куда кладутся раскаленные камни, и на них готовится пища. Сверху яма иногда засыпается землей.

47

Обрядовая песня, сопровождаемая мимикой и жестами.

48

Танец женщин с шариком, скатанным из сухих листьев, на длинном шнурке.

49

Длинное деревянное копье.

50

Юбка из новозеландского льна.

51

По преданию, на этих каноэ приплыли на остров предки современных аборигенов.

Content

Новые рассказы Южных морей

А. Петраковская Предисловие

Австралия

Колин Джонсон Падение дикого кота

Часть первая ОСВОБОЖДЕНИЕ

Часть вторая НА ВОЛЕ

Часть третья ВОЗВРАЩЕНИЕ

Биримбир Вонгар Могвои, дух-отступник

Папуа Новая Гвинея

Джон Кадиба Налог

Кумалау Тавали Детство на родном острове

Джон Вайко Я и «балус»

Фиджи

Ванесса Гриффен

Островитянка

Концерт

Западное Самоа

Альберт Вендт

Потомок горы

Декларация независимости

Приезд Бледнолицего

Острова Кука

Марджори Крокомб

Знахарка

Новая Зеландия

Вити Ихимаэра

Последняя игра

За соседским забором

Бабушка

В поисках Изумрудного города

Кит

Патриция Грейс

Мысли и слова

Кольца дыма

Парад

Примечания