Александр Юрьевич Сегень

Ричард Львиное Сердце. Поющий король

Роман

Энциклопедический словарь, изд. Брокгауза и Ефрона, т. XXVIА, СПб., 1899

РИЧАРД I, Львиное Сердце — английский король, царствовавший с 1189 по 1199 г. Сын Генриха II, Ричард родился в Оксфорде в 1157 г., воспитывался в Аквитании, провел детство и молодость на юге Франции и был чужд Англии.

Питомец страны трубадуров, он получил хорошее образование, любил поэзию и музыку, сочинял стихотворения и песни; щеголяя благородством, он был, в сущности, жаден до денег, мстителен, коварен и свиреп. Мастерски владея оружием, он одерживал победы на турнирах, страстно любил охоту и опасные приключения.

Царствование Ричарда замечательно тем, что сам он почти все время отсутствовал, занятый крестовым походом (1190–1192) или войной с Францией (1194–1199). После смерти Генриха II Ричард без сопротивления унаследовал английский престол. Во время коронации он дал клятву соблюдать обычаи своего королевства и праведно судить, но в тот же день ограбил лондонских евреев, еврейский погром вспыхнул по всей Англии, гонение на евреев продолжалось несколько месяцев. Единственной мыслью Ричарда было набрать денег для крестового похода. Для этого Ричард продавал места шерифов и епископов, титулы, льготы. «Если бы нашелся покупатель, — говорил Ричард, — я продал бы Лондон». Вильгельм Лев купил у него верховную власть над Шотландией, самым крупным приобретением Генриха II. Ричард сместил главных министров и советников своего отца и заставил их уплатить выкуп, а отказавшихся заключил в тюрьму.

Собрав таким способом громадную сумму денег, он оставил в Англии своих братьев Иоанна Безземельного и Жоффруа, а своим наместником назначил Лоншана, епископа Элийского, который, как папский легат, был вместе с тем главою Церкви.

В 1190 г. Ричард заключил союз с французским королем и отправился в Марсель, а оттуда в Мессину, которую разграбил. В Сицилии происходили постоянные ссоры французских и английских рыцарей. Ричард был помолвлен с сестрой Филиппа-Августа, но отказался от нее и женился на Беренгарии, принцессе Наваррской, чем возбудил против себя Филиппа. Из Мессины крестоносцы направились к Сирии. Буря разбила корабли Ричарда; владетель острова Кипр, Исаак Комни, жестоко обошелся с английскими рыцарями. Ричард овладел Никосией и Фамагустой, взял в плен Исаака и объявил себя государем Кипра. 8 июня 1191 г. Ричард прибыл к Птолемаиде (Акра). Христиане встретили его с восторгом. Акра была взята (12 июля 1191 г.); добыча разделена между Ричардом и Филиппом.

Продолжавшаяся ссора между ними вызвала отъезд Филиппа; Ричард остался единственным руководителем военных дел. Война приняла ожесточенный характер; за неисполнение в точности договора Саладином Ричард велел умертвить 2000 человек заложников.

Осенью 1191 г. Ричард повел сильное войско на завоевание Иерусалима, стоя сам во главе авангарда и всех поражая своим мужеством и энергией; имя его обращало врагов в бегство. Он ограничился, однако, взятием нескольких крепостей на юге Палестины.

Летом 1192 г. поход возобновился, но армия взбунтовалась, и Ричард отказался от мысли об осаде Иерусалима. В это время Ричард узнал, что его брат Иоанн Безземельный, пользуясь его отсутствием, изгнал Лошана и завладел властью, а Филипп-Август объявил данную им Ричарду клятву не враждовать против Англии недействительной. Такие известия заставили Ричарда поторопиться с отъездом. 2 сентября 1192 г. было заключено с Саладином перемирие на 3 года, 3 месяца и 3 дня, а 9 октября Ричард отплыл из Палестины на купеческом корабле. Буря пригнала его к берегу Адриатического моря, он поехал сухим путем, думая возвратиться через землю своего родственника, Генриха Льва, но был схвачен близ Вены и арестован злейшим врагом его, герцогом австрийским Леопольдом, который передал его императору Генриху VI. Последний продержал Ричарда в замке Трафельзе до марта 1194 г.

Узнав о пленении Ричарда, Иоанн Безземельный стал хлопотать, чтобы его не выпускали на свободу. Император Генрих потребовал огромный выкуп за Ричарда, который, сверх того, должен был признать себя вассалом императора. 13 марта 1194 г. Ричард вернулся в Англию, где возмущение уже было подавлено архиепископом Кентерберийским. 30 марта король собрал совет в Ноттингеме, лишил должностей множество шерифов и комендантов крепостей, потребовал к суду Иоанна и определил размер налога с рыцарей духовенства. Вслед за тем он поспешил в Нормандию, где разрушал замки, осаждал города (1194–1199); победа постоянно оставалась на его стороне. Во время похода против Гидомара, графа Лиможского, Ричард был смертельно ранен стрелою при осаде Шалю.

Он был два раза женат, но не оставил детей и на смертном одре назначил наследником своим Иоанна. Правление его было тяжело для народа, угнетаемого поборами. Несмотря, однако, на отсутствие короля, государственные дела Англии шли своим порядком: создавалось уже различие между государственной властью и личностью короля. Ричард воспет трубадуром Феди.

Глава первая

ПОД ЗНАМЕНЕМ ЧАШИ

От неапольской пристани корабли крестоносцев отплывали в полдень. Холодный осенний ветер весело наполнял паруса, устремляя армаду с севера на юг, в сторону Сицилии. Слева по борту медленно вырастал горб зловещего исполина, на вершине которого застряла задумчивая туча. Сидя в кресле на палубе легкого энека [1], король Англии с улыбкой взирал на спящий вулкан. Рядом с ним вкруг мачты сидели летописцы Герольд де Камбрэ, Амбруаз Санном и Ричард Девиз, помимо которых на корабле находились трое оруженосцев, двое слуг и коннетабль ордена тамплиеров [2] Робер де Шомон. На корме рядом с кормчим стоял высоченный Шарль де Фонтеней, крепко сжимая древко, несущее стяг Ричарда Львиное Сердце. На белом полотнище, терзаемом порывами ветра, сверкали на солнце златые нити, коими была вышита Святая Чаша Иосифа Аримафейского, именуемая Граалем, а также надпись, вызывавшая недовольство у многих служителей Церкви, но остающаяся на знамени именно благодаря своей двусмысленности.

— Страшно и подумать, сколько душ загубил сей неимоверный прыщ, — указывая на Везувий, усмехнулся король Ричард. — И вот теперь, даст Бог, его почерневшим гноем я излечусь от собственных прыщиков.

Он зачерпнул из склянки изрядное количество сажи, проник к себе за пазуху и стал натирать грудь, все еще густо обсыпанную гнилыми прыщами. Эту сажу нарочно для него добыли оттуда, из горла Везувия. Ее баснословные целебные свойства призваны были окончательно избавить короля от страшной и таинственной сыпи, которая свела в могилу уже двоих его братьев — младшего Годфруа и старшего Анри, благодаря чему, собственно, Ричард и наследовал престол отца.

— Неаполитанцы с таким ужасом говорят о Везувии, а между тем им бы следовало непрестанно благодарить его, — промолвил Амбруаз.

— Вот как? — удивился Ричард.

— Ну конечно, — пояснил свое высказывание Амбруаз. — В древности у подножия горы располагался огромный и богатый город, занимавший непререкаемо главенствующее положение во всей округе. Неаполь же был подле него мелким захолустным городишком, и не мечтающим когда-либо возвыситься. Извержение вулкана навсегда похоронило здешнюю блистательную столицу под толщей застывшей лавы. После этого-то Неаполь и начал расти и расцветать.

— Стало быть, под этою толщей несметные сокровища? — с большим уважением вглядываясь в проплывающий мимо берег, произнес англичанин Ричард Девиз. Впрочем, он столь прекрасно владел французским, что среди перечисленного окружения короля никто не считал его англичанином.

— Имел бы я посох Моисея, мы могли бы расколоть сию каменную хламиду и восполнить наши денежные затраты, — сказал Ричард мечтательно.

Он закончил свое намазывание и со вздохом сожаления по поводу разорительных трат в Марселе отложил в сторонку баночку с везувиевой сажей. Однако на самом деле сожаление вовсе не владело его душой. Да, король был как никогда далек от каких-либо горестных мыслей и тревог по поводу ближайшего будущего. Радость путешествия, движение, полет наполняли его львиное сердце. Наконец-то он плыл в Святую Землю, с каждым днем все больше приближаясь к заветной цели — освобождению Иерусалима от грозного султана Саладина, с которым так не терпится сразиться. И с каждым днем отступает болезнь. Прошлой зимою она пошла на Ричарда в свое самое решительное наступление. К весне гнойные и кровоточивые прыщи с груди и живота поднялись до самого подбородка, особенно густо толпясь на шее под ушами, обсыпали руки до самых запястий. Летом сыпь устремилась вниз по ягодицам, овладела ляжками, коленями, икрами. Спина покрылась таким слоем прыщей, что любая жаба сзади выглядела бы краше короля Англии. Не захваченными болезнью оставались только лицо, кисти рук и ступни. В таком бедственном положении Ричард короновался в Лондоне и первым делом принес обет крестоносца, ибо душа его носила в себе твердую уверенность — только в крестовом походе спасение от лихорадки. И действительно, как только воинство Ричарда выступило в поход, прыщи покинули подбородок. Когда вышедшая из Парижа рать французского короля Филиппа-Августа встретилась в Везле с армией короля Англии, Ричард мог явить взору своего августейшего друга свободные от лихорадки кадык и шею. От Везле оба крестоносных потока двинулись дальше порознь: король Франции пошел через Альпы в Геную, а король Англии — вниз по Роне в Марсель. В Марселе его ждало ужасное известие — северный флот, вышедший из Лондона, попал в страшную бурю, огибая берега Испании, и полностью затонул. Пришлось потратить почти все деньги, чтобы купить новую флотилию, но Ричард спешил, Ричард летел в Святую Землю и не остановился бы, если б даже потребовалось снять с себя последний шемиз [3] и обнажить всеобщему взору отвратительные прыщи.

Свежий ветер, надувавший паруса, безумно веселил Ричарда. С радостной мыслью он просыпался и засыпал в сладостных мечтаниях. А болезнь продолжала отступать, ушла с ног и рук, оставила в покое ягодицы и межножье и, наконец, обратилась в позорное бегство, освободив полностью спину и плечи. Только на груди, животе и в паху еще оставались многочисленные гарнизоны назойливых, гадких прыщей, но и их дни, без сомнения, были сочтены. Как только Ричард ступит на Святую Землю, последний воин лихорадки покинет его тело.

— Да, жаль, что у эн [4] Ришара нет при себе Моисеева посоха, — посетовал Амбруаз Санном.

Король хотел было напомнить летописцу, что с недавних пор он потребовал от всех не называть его больше на французский лад, но передумал, мысленно махнув рукой — а, Бог с ним! Тридцать два года его, графа Пуатевинского и герцога Аквитанского, звали Ришаром, ибо он родился французом, вырос французом и по гроб жизни французом останется, даром что пару месяцев тому назад он провозглашен королем Англии Ричардом Первым. Вот уж скоро десять лет, как он носит гордое прозвище Кёрдельон, придуманное трубадуром-забиякой Бертраном де Борном, и вряд ли теперь кто-нибудь, кроме англичан, будет с большой охотой именовать Ришара Лайонхартом [5].

— Эн Амбруаз, — обратился Ричард к летописцу, — помнится, ты говорил о каком-то древнем римлянине, принесшем себя в жертву, бросившись в глотку Везувию. Я запамятовал, как его звали.

— Публий Деций, — отозвался ученый Амбруаз.

— А римляне воевали с латинянами?

— Да.

— И после того, как Публий Деций кинулся в пасть вулкана, они победили латинян?

— Да.

— Жаль, что мы не принесли никого в жертву Везувию, — вздохнул король Ричард. — Но, честно говоря, средь нас нет никого, с кем бы я согласился расстаться. Даже ради такой святой цели.

— Так это и не было бы жертвоприношением, если бы эн Ришар принес в жертву того, кого ему не жалко, — сказал Герольд де Камбрэ.

Разговор о жертвоприношении внезапно навел Ричарда на мысль об отце. Вот уж кого он и впрямь принес в жертву этому походу, провоевав против Генри до тех пор, покуда несчастный родитель не отправился на тот свет. Краска стыда вмиг залила конопатое лицо английского короля, едва он вспомнил о словах, произнесенных им спьяну в тот миг, когда ему сообщили о смерти отца. Желая отогнать постыдное воспоминание, Ричард вскочил с кресла и прошелся взад-вперед по палубе судна. Ноги по-прежнему гудели. Еще бы! Простоять четыре часа неподвижно — это только одержимым монахам под силу. Сегодня утром Ричард посетил обитель Святого Януария и, увидев в тамошних пещерах подвижников, по многу дней стоящих на камнях не шевелясь, так воодушевился, что сам вознамерился простоять рядом с ними два-три дня, сколько получится. За это Господь непременно дарует ему удачу. Простояв час, Ричард понял, что погорячился, и убавил один день. Еще через час он решил стоять только до завтрашнего утра. Выстояв три часа, он опять передумал и дал зарок выдержать до сегодняшнего вечера. Однако и сей обет был нарушен с благословения аббата монастыря, ибо к концу четвертого часа стояния Ричард еле держался на ногах и вот-вот готов был упасть без чувств. А ведь перед этим в Монте-Кассинской обители ему удалось простоять от заката до рассвета пред неземным образом Троицы Присносущей. Но то на коленях. На коленях, оказывается, легче.

Подойдя к своему верному другу Роберу де Шомону, Ричард положил ему на плечо руку:

— Скажи-ка, эн Робер, ты и впрямь смог был выстоять три дня в той пещере?

— Отчего бы нет, ваше величество? Если вы готовы были на такой прекрасный подвиг, то я бы просто не осмелился сойти с камня раньше вас. Но вы правильно передумали, вспомнив о том, как страдает в ожидании вашего могущества Святая Земля.

— Да ладно тебе, дружище! — рассмеялся король. — Ты ведь прекрасно видел, что я готов тюкнуться носом о каменный пол пещеры, и только поэтому вспомнил про страдающую Святую Землю. Признайся, что видел.

— Положа руку на сердце, не видел, — простодушно отвечал тамплиер.

— Экий же ты медведь, эн Робер! Положи, положи руку на свое медвежье сердце. Эй, слышите? — повернулся Ричард к своим спутникам, сидящим у мачты. — Я придумал синьяль [6] для нашего доброго Робера.

— Какой же, эн Ришар? — весело спросил Амбруаз.

— Робер Медвежье Сердце! — воскликнул король Англии и от души рассмеялся. — Робер Кёрдур. Он единственный среди нас не трубадур, так пусть же хотя бы рифмуется с трубадурами.

Глядя на простодушное лицо коннетабля де Шомона, трогательно моргающего глазами и явно расчувствовавшегося, Ричард захотел, чтобы кто-то немедленно спел о Робере сирвенту. Но, называя присутствующих трубадурами, веселый король явно махнул через край. Никого из них нельзя было по большому счету причислить к разряду хороших певцов и поэтов. Все они владели летописным слогом, хотя порой грешили красивостями, но ни один из них не смог бы в одночасье сочинить сколько-нибудь приличную сирвенту.

Но в том и не было нужды! Слова мгновенно замелькали в голове у Ричарда, сама собой звякнула мелодия, и он громко и красиво запел:

Жил-был во рту веселый король по прозвищу Львиный Язык.

Он песни пел и болтал порой такое…

Аой! Аой!

При нем было войско отменных зубов,

средь них выделялся клык.

И звали его не просто Клык —

его звали

Медвежий Клык.

Тот клык за язык был грызть готов мяса кусок любой.

И губки красоток ночною порой кусал он…

Аой! Аой!

Однажды язык к клыку приник и сказал ему: «Друг ты мой,

Я за тобой как за крепкой стеной,

за костяной стеной».

Аой! Аой!

Конец получился скомканным просто потому, что у Ричарда не хватило духу досочинить единым махом сирвенту. Но путешественники все равно вскочили с кресел еще на середине королевского пения, а когда, оборвав песню, Ричард махнул рукой, все заревели от восторга, а тот, кому сирвента посвящалась, оказался вовсе не костяным, ибо две огромных слезы выпрыгнули из его глаз подобно арбалетным стрелам. Он рухнул на колено, схватил руку Ричарда, облобызал ее и приложил к своей груди:

— Разве можно не желать отдать жизнь за такого короля! Мне никто, никто еще не посвящал стихов и песен!

— Сирвенту надобно немедленно записать! — воскликнул Амбруаз, извлекая письменные принадлежности.

— Пустое! — снова махнул рукой король Англии. — Разве птица записывает свои песни? А ведь птицы поют куда лучше, чем я.

— Нет, эн Ришар! — взмолился Герольд де Камбрэ. — Ради святого похода! Вспомните слова только что спетой сирвенты, а мы их запишем.

— Не хочу, — заупрямился Ричард. — Сирвента слабенькая. Я для Робера как-нибудь на досуге сочиню получше. Тогда и запишем. Всё! Слово короля — закон. Прячьте ваши писульки. Лучше оглянитесь и посмотрите направо. Там какой-то красивый остров.

— Это Капри, ваше величество, — сказал Ричард Девиз.

— Говорят, дивный уголок, — промолвил Амбруаз Санном.

— В таком случае, — объявил Ричард Львиное Сердце, — не пора ли нам вспомнить, что написано на моем знамени Чаши?

— Пора!

— Пора, ваше величество!

Тотчас слуги, улавливающие любое слово короля Англии, подали крестоносцам чаши и быстро наполнили их превосходным итальянским вином. Глядя на то, как в его чаше искрится и играет пьянящая влага, Ричард развеселился еще больше.

— Отчего бы нам не напиться, друзья мои? — воскликнул он. — До Мессины нам еще плыть и плыть; дай Бог, если на рассвете туда доберемся. Наскучит любоваться берегами Италии.

На чаше был изображен лев, в лапах которого тоже был кубок, и лев приник к кубку, как зуб к клыку. А по самому краю чаши были отчеканены те же слова, что на Ричардовом знамени, и, подняв над головой чашу, король Англии еще громче воскликнул:

— Кто выпьет много…

А тамплиер, летописцы и оруженосцы во все горло подхватили:

— …увидит Бога!

Глава вторая

СИЦИЛИЙСКИЕ РАДОСТИ

— Мессина, ваше величество, Мессина! — толкал плечо короля Робер де Шомон.

Как только эта весть проникла в спящее сознание Ричарда, он тотчас вскочил на ноги, сбрасывая с себя толстый слой шкур, коими его укрыли вчера, когда он, напившись, свалился на палубу.

Несмотря на похмелье, он чувствовал себя прекрасно. Давно еще трубадур Бертран де Борн научил его с перепоя ни в коем случае не спать на мягком, а лучше всего прямо на голом полу. Тогда утром не будет тяжких последствий вчерашнего.

Берег Сицилии лишь едва проклюнулся в отдалении, слева по борту проплывали берега Калабрии, над горами сияли первые лучи встающего солнца. Слуга Даниэль выжал в кувшин с водой пару лимонов и подал умыванье Ричарду. Тот перекрестился на рассвет, поцеловал нательный крест из иерусалимского кипариса и с наслаждением ополоснул лицо и руки лимонной водой.

Воспоминания о вчерашнем вечере остались смутными. Выпито было много, а вот увидел ли Ричард Бога?

— Месье коннетабль, — обратился он вполголоса к Роберу, — вчера все обошлось благопристойно?

— Более чем, сеньор, — ответил тамплиер. — Вы пели божественно и лишь под конец стали немного привирать, но сами это почувствовали и, исполнив последнюю кансону, всемилостивейше завалились спать.

— А какая была последняя кансона? — спросил Ричард, пытаясь разглядеть себя в помутневшем серебряном зеркальце и хоть как-то расчесать черепаховым гребешком свои буйные рыжие волосы.

— Там пелось про то, что Маркабрюн [7] был зачат не кем-нибудь, а собственным отцом, и родила его собственная Маркабрюнова мать, — со смехом ответил вместо тамплиера летописец Амбруаз. — Вы самый остроумный трубадур на свете, ваше величество.

— Эта песня, мой друг, сочинена самим Маркабрюном, — проворчал Ричард. — Стыдно этого не знать. Надо же… Я совсем не помню, как пел вчера сию дивную песню.

— Не огорчайтесь, ваше величество, — сказал Ричард Девиз. — Я вчера свалился раньше вашего, а эн Герольд рухнул первым и до сих пор не может проснуться.

— Потому что спит на мягком, — усмехнулся король. — А если бы под него вчера постелить пару-тройку пуховых перин, он и вовсе проснулся бы сегодня дохлым, пришлось бы поскорее везти его в Святую Землю и там попробовать воскресить.

— Да уж, вот уж если б в Святой Земле все только б и делали, что воскресали, если б там никого не косила смерть, — донеслось до ушей Ричарда бормотание оруженосца Гийома.

— Шарль, дружище! — позвал король знаменосца. — Пора тебе снова разворачивать наш стяг и становиться с ним на корму. Берега Сицилии видны уже вполне отчетливо, а скоро и оттуда можно будет разглядеть как следует наши корабли.

— Не пора ли вашему величеству переодеться в чистое и надеть доспехи? — спросил оруженосец.

— Пожалуй, Гийом, пожалуй, — откликнулся король.

Переодевание всегда подразумевало смотр прыщей и потому неизменно вызывало в Ричарде неприятное волнение. Разоблачившись, Ричард обнаружил, что со вчерашнего их не очень-то убавилось, хотя многие, должно быть под воздействием везувиевой сажи, подсохли и не гноились. Хоть это-то хорошо! Он снова намазался, туго запеленал грудь и живот платяными тесьмами, сдобренными смесью из ржаной муки и молотого утробошня[8], затем обмотал ноги чистыми чулками, надел свежий белоснежный шемиз, на ноги — остроносые кожаные пулены, а поверх шемиза — короткую златотканую тунику.

— Однако, сколько же там кораблей-то! — зорко вглядываясь в даль, воскликнул коннетабль Робер.

Ричард застегнул толстый пояс из синей кожи, по которому шла златая вышивка «Бог и мое право» по-французски, приласкал теплую рукоять висящего на поясе меча, затем принялся надевать доспехи — короткий панцирь, закрывающий плечи и верхнюю половину груди, и испещренные затейливым узором стальные наручи.

— Ну вот, — сказал он удовлетворенно, — теперь можно перекусить и слегка выпить.

— Кто выпьет мало, увидит Ваала[9], - пошутил Амбруаз.

— Эн Ришар! Ваше величество! — закричал в это мгновение тамплиер. — Смотрите! Смотрите! Знамена Святого Георгия!

Все сгрудились на носу энека, взволнованно глядя вперед. То, что увиделось Роберу, оказалось явью — там, в мессинской гавани, стояла флотилия под белыми стягами с красным крестом.

— Армада, вышедшая из Лондона?.. — озадаченно промолвил Ричард, — Она что, не потонула у берегов Испании? Мы напрасно потратились в Марселе? Или это чья-то недобрая шутка?

— Может быть, король Франции так забавляется? — предположил Ричард Девиз.

— Вон, кстати, его корабль, — разглядел Ричард Львиное Сердце синее полотнище с тремя золотыми лилиями. — Боже, верить ли глазам? Наша английская флотилия цела и невредима? Вина! Еды!

Слуги подали вчерашнее вино и остатки телятины, хлеб, сыр. Попивая вино и закусывая, король Англии взволнованно смотрел, как мессинская гавань становится все ближе и ближе, и мысленно молил Бога, чтоб это и впрямь была воскресшая английская армада.

Но молить оставалось недолго, и вскоре вместо молений в небо посыпались горячие благодарности — в галерах, галиотах, дромонах и легких судах можно было уже угадать те самые, которые месяц назад снаряжались в Лондоне. Ричард готов был расцеловать каждый белый стяг с красным прямым крестом, каждую деревянную русалку, каждого дракона, льва или Нептуна, украшающего нос корабля. Оставалось только ломать голову над тем, кто распустил по Марселю слухи о гибели лондонской флотилии и кому это было нужно. Но вместо этого король Англии громко запел новорожденную песнь:

Иисус, явившись в Мессину,

Ричардов флот воскресил,

Аки четырехдневного Лазаря…

Увидев ли знамя Грааля, услыхав ли несравненный голос, люди на пристани подняли шум, еще через минуту затрубила труба. Кормчий остановил энек, давая возможность галере, груженной королевским имуществом, первой войти в гавань. Лишь после этого сам король на своем легком кораблике подплыл к пристани. При виде мессинцев, со всех сторон бегущих посмотреть на знаменитого вождя похода, Ричард сказал:

— Смотрите-ка, да здесь тоже полно поклонников моего певческого искусства.

— Неужто вы будете петь? — изумился тамплиер де Шомон.

— О нет, коннетабль Медвежье Сердце, — строго отвечал Ричард, — порой молчаливость производит больше впечатления, нежели сладкозвучие.

Сойдя на берег, он склонил голову перед епископом Бове, и тот водрузил на его рыжую голову золотую корону, а барон Меркадье надел на плечи Ричарда алый плащ из лучшего аксамита, на котором было вышито большое изображение златого льва. Рыцарь Анри де Клермон подвел великолепного арабского скакуна в масть Ричарду — гнедо-чубарого, с яркими белоснежными шашками поверх крупа. Граф Гюи де Бурбон повел коня под уздцы вверх по улице в сторону замка, в котором поселился прибывший неделю назад король Франции Филипп-Август. Ричард ехал с гордо запрокинутой головою, нарочно не глядя на толпу, которая в восторге взирала на нового Годфруа.

— Чаша Святого Иосифа! — кричал кто-то из толпы, указуя на знамя, которое за пять шагов перед Ричардом вез знаменосец де Фонтеней.

— Гроб Господень, ликуй! — восклицал другой.

— Вот он, великий Ришар Кёрдельон, вот он! — вопили иные.

А некий благородного вида высокий рыцарь, выделившись из толпы, вдруг провозгласил оглушительно по-английски:

— Go hence, but see, the conqu’ring hero comes![10]

Король Англии удостоил его взглядом, отметив, что надобно его запомнить и потом как-нибудь вознаградить.

Удивительно, что в столь ранний час такое огромное количество народу высыпало из своих домов поглазеть на прославленного короля. Ричард и сам не ожидал подобного приема от мессинцев. Не выдержав, он повернулся к едущему рядом коннетаблю и с усмешкой произнес:

— Стало быть, эн Робер, я и впрямь великий властитель, ежели столько людей пожертвовало последними мгновеньями сна и утренними делами ради того, чтобы увидеть мои конопушки.

— Лично я никогда не сомневался в том, что вы великий властитель, эн Ришар, — отозвался преданный тамплиер.

— А кое-кто тем не менее сомневается, — сказал Ричард.

— Скажите кто, и я зарублю его своим мечом, — рявкнул Робер.

— Кто? А вон тот господин, что едет нам навстречу, — продолжая веселиться, указал Ричард на короля Франции, который выехал-таки поприветствовать своего давнего друга и соперника, с коим он не раз ссорился и мирился, делил пиры и сражался, коего страстно любил и столь же страстно ненавидел. — Заруби-ка его!

Робер де Шомон выхватил из ножен свой меч и с самым решительным видом устремился на Филиппа. Тут только Ричард спохватился, что тамплиерский устав предписывает «бедным рыцарям Христа и Храма» никогда не раздумывать над приказами, а мгновенно их исполнять.

— Эн Робер! Отставить! Я пошутил! Это не было приказом!

Слава Богу, тот услышал и столь же беспрекословно осадил лошадь, вернулся, вставил меч в ножны и вновь, как ни в чем не бывало, ехал вблизи своего господина.

Алмазные лилии, обрамленные листьями из изумрудов, сверкали на короне французского короля, украшающей голову. Лилии, которые Филипп-Август окончательно утвердил своим указом в качестве герба монаршей власти во Франции. Лилиями Соломонова Храма [11] Филипп клялся отнять у Саладина Град и Гроб Господень.

То, как пышно был одет король Франции, как искусно была завита его золотистая борода, почему-то вызвало внутри у Ричарда усмешку, и, подъехав к нему, он воскликнул игриво:

— Нарцисс Саронский! Лилия долин! [12] Что лилия между тернами, то король Франции между монархами!

— Здравствуй, здравствуй, лев среди овец, — заулыбался в ответ Филипп, — То есть, я хочу сказать, — поспешил поправиться он, — что всякий лев по сравнению с эн Ришаром — овца.

Они возложили друг другу правую руку на левое плечо и тем самым поздоровались.

— Страшно рад видеть тебя, дорогой Филу, — назвал Ричард Филиппа дружеским сокращением.

— И я тебя, Уино, — вспомнил тот старинное прозвище Ричарда, синьяль, под которым Ричард был известен до того, как стал Львиным Сердцем. Уино — да и нет — так именовали юного Ришара де Пуату за переменчивость нрава, за то, что он в пять минут мог несколько раз изменить решение, и сие прозвище тоже было придумано озорником Бертраном де Борном.

— Какие новости, Филу? — спросил король Англии.

— Смотря с каких начать, с хороших или плохих.

— Все равно.

— В таком случае — с новости о Рыжей Бороде, — молвил король Франции, именуя так Фридриха Барбароссу, германского императора, и Ричард вздрогнул:

— Неужто он уже взял Иерусалим?

Доселе его прямо-таки бесило то обстоятельство, что, покуда он и Филипп еще только заканчивали последние приготовления к походу, лавина крестоносцев уже катилась к берегам Леванта; всюду только и было разговоров, что о множестве кораблей, устремляющихся туда с ополченцами на борту — англичанами, норвежцами, итальянцами, шведами, немцами, датчанами, о начале новой осады Аккры, или Сен-Жан-д’Акра, как называли этот древний город французы, о доблести Фридриха Барбароссы, встретившего сопротивление со стороны константинопольского василевса Исаака, не желающего, чтобы крестоносцы шли через Византию. Сражаясь с греками, Фридрих завоевал Македонию и вынужден был здесь зазимовать, чтобы с началом следующего года возобновить поход. Немало говорили и об ордене тевтонцев [13], которому предрекали славу, способную затмить собою величие и тамплиеров и госпитальеров. Фридрих дал тевтонцам военное значение и устав. Подобно тамплиерам, они носили белый плащ с вышитым поверх него крестом, только не красным, а черным, а называлось их рыцарское братство отныне так — орден Дома Святой Девы Иерусалимской. И это тоже способствовало вящей славе Фредерика Барбружа[14]. В будущем году германский император грозил стать единоличным вождем всего похода, а Ричарда и Филиппа провозгласить своими правой и левой рукой.

Разумеется, взять Иерусалим за это время он еще не мог, но прославиться каким-то новым умопомрачительным подвигом — вполне. Поэтому Ричард внутренне сжался, ожидая, каково будет известие.

— Не знаю, хорошая ли сия новость или плохая, — ответил король Франции. — Сообщают, что месье Барбруж скончался.

Из холода — в жар!

— Что-о?! Император Барбаросса умер?! Не может быть!

— Бесславная жизнь бесславно окончена, — осклабился Филипп. — Гроза трусоватых греков свалился с коня, переезжая через мелкую речушку Салефу. Глубина там была по пояс, но он был в полном тяжелом доспехе, мигом захлебнулся. Его вытащили, но откачать уже не смогли. Старина Фриц обожал свои неподъемные латы и за любовь к ним поплатился собственной жизнью. Сочини сирвенту, Уино!

— М-да, — все еще не веря и не зная, радоваться или огорчаться, пробормотал Ричард. — Есть о чем сложить песню. Надо сказать, бедняге всю жизнь не везло, хотя воин он был не хуже нас с тобою. Эта его бесконечная и нудная война против Ломбардской лиги, несчастная битва при Леньяно. Но ты зря называешь его жизнь бесславной.

— Ты прав, — усмехнулся король Франции, — такое пиршество, как то, что он устроил в поле под Майнцем, вряд ли кто-нибудь еще увидит. Величайшее расточительство всех времен.

— Но перед этим он разгромил Генриха Льва, — возразил король Англии.

— Если б хотя бы Саладина! — не согласился с возражением Ричарда Филипп-Август.

— Однако, как видишь, он поступил мудро, — улыбнулся Ричард. — Отпраздновал окончание своего крестового похода не после, а до, заранее. Как, ты говоришь, называется та речушка?

— Салефа какая-то.

— Любопытно, слышалось ли это слово бедняге Фридриху среди пьяного веселья в поле под Майнцем, когда он провозглашал себя вождем грядущего похода в Святую Землю и когда всеобщее «хайль» блуждало среди дружного перезвона золотых и серебряных кубков?

Жизнь Барбароссы начала складываться в голове у Ричарда в стройную, хитросплетенную песнь, подобную «Песни о Роланде». Тем временем они с Филиппом въехали в ворота замка, сошли с коней и отправились в гостиную, где их ждали столы. Во время обильного завтрака Ричард поведал о напрасных слухах про гибель лондонского флота, о радости, которую он испытал, увидев корабли под белыми знаменами с красным крестом, стоящие в здешней гавани, о любовном переживании, постигшем Львиное Сердце в Генуе, где местная красотка Альбертина свела его с ума, но, уступив в конце концов, все же быстро наскучила.

— Погоди, сколько недель ты провел в Генуе? — подивился французский король.

— Три дня, — вздохнул король Англии.

Потом они заговорили о дальнейшем движении. Филипп предлагал остаться в Мессине и здесь переждать, покуда минует пора осенних бурь.

— С одной стороны, конечно, не терпится, — говорил в ответ Ричард. — Во сне вижу Святую Землю. Правда, почему-то очень похожую на Аквитанию. Но, с другой стороны, гибель Барбароссы лишила нас столь сильного соперника, и мы и впрямь можем теперь не так спешить, как прежде.

— Я о том и говорю.

— А где теперь войско Фридриха?

— Остановилось в Киликии.

— В Киликии?! Значит, он не стал зимовать в Македонии, а все-таки продолжал двигаться к Святой Земле?

— О чем и речь, — развел руками Филипп-Август. — Пробираясь через земли турков в сторону Сирии, Барбруж, по слухам, весьма крепко бил мусульман. У меня при себе есть одна ведьмочка, я просил ее посодействовать — приостановить продвижение немцев, но глупышка явно перестаралась, погубив старину Фрица.

— Шутишь?

— А то!

— Сколько же лет было Барбароссе? Шестьдесят?

— Около того.

— Да, поздновато, чтобы стать новым Годфруа [15].

— Разумеется. Святая Земля ждет молоденьких героев. Нас с тобой, Уино.

— Скажи, Филу, ты считаешь меня великим властителем?

— Ну конечно, Ришар! Ты великий, а я — непревзойденный. Годится?

— Годится!

Тут король Англии увидел на дальнем конце стола только что подсевшего рыцаря, того самого, который сегодня воскликнул: «Go hence, but see, the conqu’ring hero comes!»

— Кто вон тот англичанин, сидящий справа от твоего оруженосца Дени? — спросил он Филиппа.

— Этот? Леонард Глостер. Славный малый. Он приплыл на одном из твоих лондонских галиотов. А что?

— Хорошее лицо. Я люблю такие лица. Пожалуй, возьму его к себе в оруженосцы. Выпьем, Филу! Мне кажется, здесь, в Мессине, меня ждет немало радостей.

Глава третья

НАСЛЕДСТВО ПОКОЙНОГО ГВИЛЬЕЛЬМО

Покуда короли Англии и Франции завтракали, подоспел и посол от короля Сицилии, хозяина здешних мест Танкреда, который пригласил обоих монархов на ужин в королевский дворец.

— Самые радости начнутся для тебя, едва ты заговоришь с этим скупердяем о наследстве для бедняжки Жанны, — сказал Филипп Ричарду, когда посол, выполнив поручение, удалился.

— И тем не менее разговор сей неизбежен, и Танкред по своей воле или по моей, но отдаст Жанне все, что ей причитается, — отвечал Ричард.

— Не только Жанне, но и тебе, — улыбнулся Филипп. — Какая там доля твоя? Чуть ли не треть, если я не ошибаюсь?

— И эта треть нужна мне позарез, — утирая губы льняной салфеткой, прорычал король Львиное Сердце.

— Еще бы! Сколько ты потратил на закупку нового флота в Марселе?

— Почти все деньги, эн Филипп! Почти все!

— А на красотку в Генуе? — лукаво сощурился король Франции.

— Все, что оставалось, — засмеялся король Англии.

— Тогда и впрямь следует потрясти прижимистого норманна.

Про то, что денег не осталось совсем, Ричард, разумеется, приврал. Кое-что еще сохранилось, но этого кое-чего было так мало, что и впрямь позарез требовалось вытрясти из короля Сицилии причитающееся наследство.

Сицилийское королевство было основано сто лет назад норманнами — викингами, выходцами из Скандинавии. Эти доблестные разбойники, захватив остров, держали его в повиновении, и местные жители, преимущественно итальянцы, греки и арабы-сарацины, постепенно привыкли к владычеству северян. К тому же, если столицей викингов стала Мессина, столицей основного населения Сицилии по-прежнему считались Сиракузы.

До недавнего времени королем Сицилии был Вильгельм Добрый, сын Вильгельма Злого. Франки называли его Гийомом, а итальянцы — Гвильельмо. В этом году он помер, оставив брату Танкреду трон, а вдове — значительное наследство. Вдова Гвильельмо Доброго, Жанна, была племянницей Элеоноры Аквитанской и, стало быть, двоюродной сестрой сына Элеоноры, Ричарда Львиное Сердце.

Позавтракав в обществе короля Франции, Ричард отправился осматривать окрестности города ради выбора места для своего стана. Он удивился, узнав, что Сиракузы отсюда вовсе не видны, ибо расстояние до них весьма внушительное. Местность ему понравилась, и он выбрал винодельческое поместье неподалеку от греческого монастыря Сан-Сальваторе, стены которого ему показались внушительными, и в случае чего их можно было бы использовать для обороны, если тяжба с Танкредом выльется в выяснение, кто кого сильнее в бою.

— Ясное дело, эн Робер, — говорил король Англии коннетаблю ордена тамплиеров, — что Танкред не захочет расставаться с денежками и имуществом. Он может и Жанне вдолбить в голову, что я кутила и мот, который вмиг пустит наследство доброго Гийома на ветер. Остается только гадать, какие причины он выдумает для отказа мне. С этими норманнами нужно быть ко всему готовым. Разбойный нрав Вильгельма Завоевателя и первого короля Сицилии, Роже, по-норманнски Рогира, до сих пор еще не выветрился из их потомков. Так что не следует обольщаться, что все пройдет гладко.

— Скоро мы отправимся к нему? — спрашивал Робер, — Лагерь уже разбит почти полностью, мы часов семь находимся тут. Пора бы и прочесть «Отче наш».

— «Отче наш»? — усмехнулся Ричард, всякий раз удивляясь манере тамплиеров выражать простые вещи. Вместо того чтобы сказать «поесть», храмовники говорили «прочесть „Отче наш“». — А как будет «поспать»?

— Ангела-хранителя повидать.

— Ах да.

— Помню, я был очарован этим обычаем, когда меня посвящали в орден, — сказал Робер, и блаженное воспоминание осенило его лицо. — Мне выпало огромное счастье — четырнадцать лет исполнилось как раз в тот год, когда начался крестовый поход, в котором принимала участие и ваша матушка. Меня посвятили в рыцари и сразу — в новициаты ордена. И я отправился в Святую Землю. Иерусалим тогда принадлежал крестоносцам… О-хо-хо!.. Я наслаждался жизнью. Я был счастлив идти воевать с сарацинами. Я был влюблен в рыцарей Христа и Храма. Все во мне таяло, когда, начиная какое-нибудь дело, я произносил вместе с ними: «Не нам, не нам, но имени Твоему». Я чуть не лишился чувств, когда впервые, бросаясь в бой, воскликнул по тамплиерскому обычаю: «Босеан!»[16] Но больше всего мне нравилось вместо «лье» или «миля» говорить: «проехали столько-то псалмов», «отсюда дотуда столько-то псалмов»… Смешно было, когда о ком-то говорилось: «Он с утра до вечера читает и читает „Отче наш“».

— То бишь ест и ест без передышки? — рассмеялся король.

— Именно так, — со смехом кивнул тамплиер.

— А мне нравится, как у вас называется сражение, — Божья справедливость.

— Конечно. Разве война не Божие дело?

— Божие. Бертран де Борн хорошо преподал мне эту науку, — согласился Ричард.

— Помнится, у него были какие-то стихи про войну и про чирьи, — сказал коннетабль де Шомон, и Ричард, не дожидаясь просьбы, охотно прочитал отрывок из сирвенты де Борна, которую трубадур сочинил в свое время, подзуживая Филиппа-Августа начать войну против короля Генри, Ричардова отца:

«Войны — кошмар! Войны — беда!» —

Любит жужжать трус и зуда.

Чирьи! Покройте промежность ему —

Ведь трусу в седле скакать ни к чему.

Но нам-то война

Милей, чем жена.

Пусть с нами сразится

Хоть сам сатана!

— Славные строки, — похвалил Робер Медвежье Сердце. — Жаль, что я не умею запоминать стихи.

— Зато ты умеешь воевать, — похлопал его по плечу Ричард. — А это, судя по учению де Борна, гораздо почетнее.

Продолжая рассуждать о прелестях войны и бедствиях мирного времени, король Англии и его верный тамплиер, родившийся год в год и день в день с его отцом, новопреставленным королем Генри, отправились на ужин к королю Сицилии. Их сопровождали двенадцать лучших рыцарей Ричарда. В окружении своей свиты явился во дворец Танкреда и Филипп-Август.

— Войны — кошмар, войны — беда… — весело бормотал Ричард, входя в тронную палату, в которой восседал сицилийский монарх. Впрочем, увидев королей Англии и Франции, Танкред встал с трона и вышел к ним навстречу с дружескими объятиями.

— Для меня огромная честь, — молвил он, — что доблестные вожди нового крестового похода в своем тернистом пути посетили мою столицу.

— Для нас была бы не меньшая честь, если бы могущественный Танкред присоединился к нашему походу, — ответил Ричард Львиное Сердце. — Летопись первого похода ярко озарена именами норманнов — несравненного Боэмунда и доблестного Танкреда, вашего предка.

— Душа моя горит желанием присоединиться к перегринации [17], - со вздохом ответил на слова Ричарда король Сицилии.

— Так в чем же дело, дорогой родственник? — спросил Ричард и отметил, что слова «дорогой родственник» заставили Танкреда поморщиться. — Вы могли бы стать равноценной заменой недавно погибшего Фридриха Барбароссы.

— Увы, — покачал головой Танкред, — слишком неспокойно в моем государстве. Я вынужден оставаться здесь, дабы обеспечивать безопасность подданных.

«Как будто в моем государстве все так уж покойно!» — чуть не сорвалось с уст Ричарда, оставившего собственные владения разоренными пронесшимися войнами и затратами на нынешний поход. Но он удержался от замечания и поспешил поздороваться со своей двоюродной сестрой.

Жанна была несколько старше его. Единственное, в чем она была на него похожа, так это изумрудно-зеленым цветом глаз. Знаменитой изумрудной зеленью, доставшейся в наследство еще от прадеда — графа Гийома де Пуату, того самого, которого за умение сочинять великолепные стихи прозвали Золотым Тропарем, и от этого прозвища пошли трубадуры. Подойдя к Жанне, Ричард увидел взгляд, полный трепетных чаяний, словно к вдове доброго Гийома Сицилийского явился сам Спаситель.

— Как вы похожи на вашу матушку, тетушку Элеонору, — молвила Жанна. — Как я горжусь, что вы вождь нового крестового похода, мой двоюродный брат. И — достойный потомок первого трубадура, сам прославленный трубадур.

— Только не дай Бог ему разделить воинскую участь первого трубадура, — заметил Филипп-Август, намекая на то, что участие Гийома де Пуату в Первом крестовом походе было весьма неудачным.

Танкред поспешил воспользоваться замечанием короля Франции:

— Да уж, не приведи Господь. Известно, что граф де Пуату потерял всех своих воинов и едва унес свои кости из Святой Земли. Надеюсь, его прославленный внук возвратит нам Иерусалим и возродит Иерусалимское королевство.

— Если только вы, сидя в своей благословенной Тринакрии [18], будете непрестанно молиться обо мне, ваше величество, — язвительно ответил Ричард.

— Со всей душой, — сказал Танкред, — но вот епископ Бове, — он указал на стоящего неподалеку епископа, — утверждает, что на вашем знамени, украшенном изображением Святого Грааля, красуется богопротивная надпись. Так ли это?

— Помилуйте, — развел руками Ричард, — что в ней богопротивного нашел святейший епископ?

— «Кто выпьет много, увидит Бога», — назвал девиз Ричарда епископ Бове. — Разве сие не есть богохульство?!

— Вовсе нет, — отвечал король Англии. — Ведь речь идет не о том, что кто-то напьется, аки свинья, и в сильном подпитии увидит Господа.

— Свят-свят-свят!.. — поспешил осенить себя крестным знамением священник.

— Речь идет о том, — продолжал оправдываться король Львиное Сердце, — что тот, кто изопьет много из чаши с королевской кровью [19], то есть тот, кто много раз причастится крови Спасителя, тот увидит Его в вечном блаженстве. Тут смысл не богохульный, а как раз весьма многозначительный, высокий.

— А я смею утверждать, что богохульный! — топнул ногою епископ Бове, — Ибо сказано в Писании: «Бога человекам невозможно видети». А в Евангелии от Иоанна так: «Бога не видел никто никогда».

— Не будем так уж сразу затевать это словопрение, — сказал Танкред. — Гости пришли на ужин. Прошу вас, ваши величества, пройти к столам.

Ужин, уготовленный королем Сицилии двум великим монархам, отличался какой-то нарочитой скудостью. Два-три вида вина были поданы к весьма легкой закуске — омарам, устрицам и креветкам, приготовленным самым простейшим способом. К ним прилагались разрезанные на четыре части лимоны, лепешки и сыр.

— В Неаполе все это можно задешево купить у любого мальчишки-торговца на пристани, — с неудовольствием шепнул Ричард сидящему поблизости Филиппу.

— А ты говоришь, наследство, — усмехнулся тот.

Нетрудно догадаться, что скромностью ужина Танкред хотел подчеркнуть, что он беден и не в состоянии мгновенно исполнить предсмертную волю своего брата Гвильельмо Доброго.

— В последнее время мы привыкли есть мало, — сказал король Сицилии с любезной улыбкой. — Толстопузы не пользуются уважением среди сицилийцев. К тому же мой новопреставленный брат полностью, я бы даже сказал — с лихвою оправдывал свое прозвище. Он был не просто добрый, а щедрый, и щедрость его не грех назвать расточительностью. В заботах о подданных он забывал о благополучии своего двора. В итоге нам зачастую нечего подать на стол.

— Самоограничение — первое правило добродетели, — заметил епископ Бове.

— Вы опять намекаете на «кто выпьет много…»? — недовольным голосом спросил Ричард.

— И на это тоже, — потупился епископ.

— Но разве возможны самоограничения в любви к Богу? — возразил король Англии. — Опять же повторяю, слова, начертанные на моем знамени, подразумевают не пьющих, но часто причащающихся.

И на сей раз Танкред поспешил перевести разговор на что-то другое. Беседа коснулась нынешнего состояния дел в Леванте [20], обсуждения того, какие лошади нынче лучше, а какие хуже, сколько жен у султана Саладина, каковы достоинства арабской конницы и так далее. Однако закуски тем временем почти полностью иссякли, а настроение у Ричарда все ухудшалось и ухудшалось. Когда он стал сокрушаться о том, какая оплошность произошла в Марселе, связанная с недоразумением относительно якобы погибшею флота, и о том, как гуляет ветер в Ричардовых кошельках, вновь сама собою выплыла тема надписи на знамени.

— Кроме всего прочего, мой дорогой друг и… родственник, — произнес жестко Танкред, — признайте, что надпись «Кто выпьет много…» во многом оправдывается и вашим личным пристрастием к вину. Я заметил, что вы пили в три раза больше, чем все, кто тут присутствует, и бывали всякий раз весьма недовольны, когда бокал ваш в очередной раз оказывался пустым, а слуги не спешили его наполнить.

— Разве? — пробормотал Ричард.

— Да-да, — укоризненно покивал Танкред.

— Понимаю.

— Что, простите, вы понимаете?

— К чему вы клоните, добрый родственничек, — начиная не на шутку распаляться, зарычал Ричард Львиное Сердце.

— К чему же?

— К тому, что я не получу ни шиша из наследства покойного Гийома Доброго. Так?

— Вот видите, дорогая Иоанна, — повернулся Танкред к своей невестке. Жанна вмиг покраснела и потупилась. — Стоило заговорить о вредном пристрастии, как двоюродный брат мгновенно утратил любезность.

— И что из этого следует? — грозно спросил Ричард.

— А то, ваше величество, — столь же грозно отвечал Танкред, — что всем известно о ваших бесконечных попойках. Если они и впредь будут продолжаться, то вы никогда не дойдете до конечной цели перегринации. Именно поэтому я и не хочу посылать с вами моих норманнов. И сам не хочу идти в поход. Советую вам не задерживаться долго в Мессине.

— Но мы намереваемся переждать здесь время осенних бурь!

— Я уже наслышан об этом решении. Стало быть, вы рассчитывали на то, что я отсыплю причитающуюся якобы вам часть наследства моего покойного брата и вы пропьянствуете в Мессине до самой весны. Потом найдется какая-либо причина, и вы уберетесь восвояси к себе в Аквитанию или в Англию.

— Если я на что-то и рассчитывал, — поднимаясь из-за стола, рявкнул король Львиное Сердце, — так это на то, что вы, достопочтенный Танкред Лечче, хотя бы накормите меня приличным ужином, а не вонючими морскими козявками.

— Я не намерен терпеть оскорбления в собственном доме! — в свою очередь поднялся король Сицилии.

— И я не намерен терпеть оскорбления в вашем доме, — ответил Ричард, — Заявляю вам твердо и без обиняков: я намерен, во-первых, получить-таки свою долю наследства Гийома; во-вторых, до тех пор, покуда не запогодится, я буду оставаться в поле возле вашей столицы, нравится вам это или не нравится.

— Все это при двух условиях, — стоял на своем Танкред. — Первое условие: вы прекратите пьянствовать. Второе условие: вы уберете с вашего знамени богопротивную надпись.

— Я вовсе не пьянствую, и надпись вовсе не богопротивная, но если вам хочется в чем-то обвинить меня, вы все равно будете стоять на своем. Понятное дело, вам жаль расстаться с деньгами и вам наплевать на богоугодную цель моего похода в Святую Землю.

— Вы не дойдете дотуда, ваше величество, — проскрипел Танкред. — Вы больны. Ваши прыщи…

— Вот уж мои прыщи так точно вас не касаются! — воскликнул Ричард и решительно зашагал прочь от позорного стола. В дверях он все же оглянулся и сказал королю Сицилии на прощанье: — Либо вы благоразумно отдадите мне мою долю наследства, либо я добьюсь ее силой своего непобедимого оружия.

Глава четвертая

БЫТЬ ВОЙНЕ!

Ссора с Танкредом очень скоро дала свои плоды. Жители Мессины, столь радушно встречавшие Ричарда в день его прибытия, быстро переменились, их отношение к крестоносцам сделалось пренебрежительным и все чаще даже и оскорбительным. В лагере за городом, где Ричард пребывал в ожидании, когда Танкред явится к нему пусть без денег, но хотя бы с извинениями, стали обнаруживаться пропажи имущества.

— Вор-народ, — говорил Робер де Шомон. — Известные мошенники эти сицилийцы.

На пятый день пребывания на Сицилии был пойман вор. Ричард лично отправился посмотреть на то, как его повесят. Черномазый щетинистый негодяй, увидев короля Англии, возопил, в мольбе протягивая к нему свои грязные руки.

— Что он говорит? — спросил Ричард, не понимая сицилийского наречия.

Толмач объяснил:

— Он требует справедливости. За кражу на Сицилии положено лишь усекновение одного пальца на руке, да и то по выбору осужденного.

— Ишь ты, еще и по выбору! — покачал головой Ричард. — Я гляжу, он уже попадался.

На одной руке у вора и впрямь не хватало мизинца.

— Ну ладно, — смягчился король, — отменяю повешение. Но мой приговор все же будет суровее сицилийского. Отсечь ему кисть руки. Да, и скажите негодяю, что всякий, кто попадется в следующий раз, не получит пощады, будет повешен. Поставьте по четырем углам лагеря по виселице для устрашения этих мерзавцев. Не иначе, Танкред сам их подсылает воровать у нас.

— Они и своим умом дойдут до таких пакостей, — возразил летописец Амбруаз.

— Дай Бог, чтобы воры и разбойники стали наибольшим злом, ожидающим нас на Сицилии, — молвил Ричард, глядя, как по его приказу человека лишают руки. Крик несчастного был невыносим. — Впрочем, — сказал король, — теперь мне уж и не хочется, чтобы все обошлось мирно. Пусть будет драка. Следует хорошенько проучить Танкреда.

— Должно быть, он тоже не считает вас великим монархом, — припомнился тамплиеру де Шомону разговор накануне встречи с Филиппом.

На другой день поймали еще одного вора. И уж этого-то беспощадно повесили. Когда его голову просунули в петлю, он, понимая, что дело его дрянь, осмелился произнести дерзкие слова: «Передайте Рикардо Корлеоне[21], что он вор хуже, чем я. Но если он надеется безнаказанно разграбить Сицилию, то он простодушно заблуждается. За меня отомстят. И очень больно отомстят!» Слова эти были переданы Ричарду, и он приказал Роберу де Шомону, чтобы руководимый им отряд тамплиеров, осуществляющий охрану лагеря, вел себя строже. Всякого, кто попытается без спросу проникнуть в лагерь, так же без спросу убивать на месте.

Вскоре на виселицах, установленных по углам лагеря, болталось уже двое, а от Танкреда Лечче пришло возмущенное письмо, в котором король Сицилии требовал немедленных извинений за то, что король Англии своевольно осуждает и казнит его подданных, а не передает их на расправу владеющему ими государю. Ричард направил ответное послание — он просил прощения за то, что отрубил руку одному вору и повесил еще двоих, а также за то, что и впредь будет вешать любого, кто сунется, ибо, покуда он не получил своей доли наследства, он находится в скверном расположении духа и даже не в состоянии предаваться своему любимому делу — пьянству.

На самом деле он пил вино не больше и не меньше обычного. Переписка между Ричардом и Танкредом продолжилась, превратившись в нудную тяжбу. Впрочем, занудством отличались только Танкредовы письма. Ричард чаще всего отвечал едко и остроумно, а одно из посланий даже написал в виде кансоны. Ответ на нее он получил уже из Сиракуз, куда король Сицилии отправился на какой-то местный праздник. Безрассудные мессинцы отчего-то возомнили, что в отсутствие своего государя они обязаны ужесточить свое отношение к крестоносцам. Первый день Успенского поста ознаменовался первым убийством. Труп оруженосца Гобо, состоявшего при рыцаре де Ранкаре, был обнаружен не где-нибудь, а в выгребной яме на окраине рынка. Следы побоев свидетельствовали о том, что Гобо забит камнями, а такое могла сотворить только чернь. Ричард захватил двух заложников, объявив, что если убийцы оруженосца Гобо не будут выданы, то через два дня их повесят. Убийц не выдали, и заложники были повешены. Вскоре после этого на мессинском рынке зарезали троих слуг, отправившихся за покупками для своих господ-крестоносцев. Это уже выглядело как нешуточный вызов.

— Их не просто зарезали, ваше величество, — докладывал королю Англии его верный тамплиер, — их так же, как беднягу Гобо, швырнули в отхожее место. И еще им кричали: «Вот вам наследство Гвильельмо!»

— Ну что ж, — вздохнул Ричард, — коль скоро нам не удалось завоевать любовь мессинцев, придется завоевать их город.

— Вы так считаете?

— Да, Робер. Знаешь ли, кого я видел сегодня мельком, прогуливаясь по Мессине?

— Кого, государь?

— Твоего мерзкого родственника. Сенешаля восточных тамплиеров.

— Жана? — вскинул брови Робер. — Стало быть, он уже тут…

— И можно не сомневаться, уже немало подлил масла.

— Я вам много раз говорил, ваше величество, что отрекаюсь от моего родства с Жаном де Жизором. Да, наши поместья расположены по соседству друг от друга, и к тому же мы родились в один день, я и Жан. В тот же самый день, когда и ваш успокоившийся в райских кущах родитель. Из этого же не следует, что я и ваш батюшка — родственники.

— Да, вы не родственники с моим несчастным стариканом, — усмехнулся Ричард. — И это хорошо. А то бы и я оказался с тобой в родстве. А я страшно не люблю родственников. Впрочем, именно за то, что они меня не любят.

— Хорошо бы вам жениться на хорошей девушке, — ни к селу ни к городу промолвил Робер.

— У меня уже есть невеста, — ответил король, — Палестина.

— Неплохо сказано, но… — пробормотал тамплиер и не договорил до конца.

— Я долго осматривал окрестности, — заговорил Ричард совсем о другом, — и решил остановиться на одном весьма крепеньком греческом монастыре, расположенном на берегу моря. Туда мы перенесем нашу ставку, там будет наша крепость, из которой мы поведем наступление на Мессину. Если они не покорятся нам, я сотру их в порошок, как землетрясение.

Вскоре намерение Ричарда осуществилось. Он захватил облюбованный монастырь, разместил там свою ставку и перевез сюда вдовствующую королеву Иоанну. Знамя с Чашей дерзко затрепетало на ветру среди монастырских крестов. Танкред получил грозное письмо, в котором Ричард объяснял свое перемещение злобным поведением мессинской толпы, становящейся неуправляемой, и предупреждал, что готов во всеоружии оспаривать свое право на наследство Гвильельмо, даже если придется пролить большую кровь. В ответном послании Танкред уверил короля Англии, что никакой злобы к крестоносцам жители Мессины не питают, что сейчас он, Танкред, намерен еще некоторое время погостить в Сиракузах, а когда вернется, вопрос о наследстве будет окончательно разрешен.

— Все понятно, — первым высказал то, что и так было всем ясно, летописец Амбруаз, — он уехал поднимать на нас всю Сицилию.

— Следует воспользоваться случаем и немедленно захватить город, — засверкал глазами барон Меркадье.

— О нет, только не война! — закатил очи епископ Бове. — Не нужно пренебрегать городскими нотаблями. Они, кажется, склоняются к тому, что легче выплатить наследство, чем воевать с крестоносцами или терпеть их присутствие.

Огромная крыса вдруг выскочила из угла комнаты, в которой проходил совет короля, испуганно потаращилась на собравшихся и устремилась в распахнутую дверь.

— Проклятый оборотень, он подслушивает нас! — воскликнул Ричард, хватая со стола железный кубок и швыряя его вслед крысе, в облике которой ему померещился отвратительный Жан де Жизор.

В тот же вечер, обнаружив на теле новое наступление губительной сыпи, Ричард исповедовался одному из монахов здешней обители, франку, принявшему греческое вероисповедание, в душе его наступило облегчение, но видение Жана де Жизора в образе черной плюгавой крысы никак не покидало его воображение. Попивая монастырское винцо, он сидел у очага в окружении верных спутников и, улучив мгновенье, обратился к Роберу де Шомону:

— Медвежье Сердце, я хотел бы услышать все, что ты можешь мне рассказать о владельце великого вяза, который мы не так давно имели удовольствие повалить. А ты, — обратился он к лютнисту, услаждавшему их слух своей игрой, — можешь идти, голубчик, вот тебе от меня в подарок перстенек.

Когда лютнист ушел и в довольно тесном помещении остались король, тамплиер и летописцы Герольд и Амбруаз, Робер, собравшись с мыслями, заговорил:

— Сдается мне, я немало уже рассказывал вашему величеству о своем полном ровеснике и соседе, но я могу и повторить все по порядку. Конечно, если бы я был летописцем, мне было бы легче соблюсти порядок повествования, но я попробую как смогу. С Жаном де Жизором я знаком с самых ранних лет своей жизни.

— Жизор и Шомон расположены на расстоянии трех лье друг от друга? — спросил Ричард.

— Четырех, сударь, — поправил его Робер и продолжал: — Итак, мы родились с ним в один и тот же день без малого пятьдесят семь лет тому назад. Может быть, нас и с руки кому-то называть родственниками, тем более что и легенда приписывает нашим семьям общее происхождение от некоего Ормуса Язычника, но я лично считаю, что духовно наши семьи слишком далеко ответвились друг от друга. Основателем Жизора и первым его сеньором был граф Гуго де Шомон, женатый на дочери Тибо де Пейна, носившего прозвище «Тардильский Мавр».

— Так вы, значит, в родстве и с Гуго де Пейном, основателем ордена тамплиеров? — спросил Герольд де Камбрэ.

— Орден тамплиеров был основан до него, — возразил Робер. — Гуго де Пейн, один из первых великих магистров ордена, так много сделал в Святой Земле для укрепления Иерусалимского королевства, что своей славой затмил предшественников. Да, мы в родстве с ним, но в столь же отдаленном, как и с Жизорами. Итак, продолжу. После смерти Гуго де Шомона его вдова Аделаида отдала имение своему родному дяде, Роберу де Пейну. Злые языки утверждали, будто племянница жила с дядей, как жена с мужем. Мало того, когда сын Робера де Пейна, Тибо, после смерти отца вступил во владение замком Жизор, пошли гнусные сплетни, якобы это не настоящий Тибо, а тайный сын Робера и Аделаиды. Доказательством этих мерзких сплетен служило чудесное омоложение Тибо де Жизора, который вскоре после смерти отца в свои сорок четыре года стал выглядеть чуть ли не на двадцать два. Другие злопыхатели уверяли, что Тибо и вовсе продал душу дьяволу, оттого и помолодел. Надо заметить, он и сам давал пищу для таких злопыхательских суждений — открыто отказывался посещать церковь, подвыпив, хулил Господа нашего Иисуса Христа. Рассказывал о Спасителе самые невероятные и злые небылицы: поклонялся старинному вязу, растущему на поле перед Жизорским замком, и называл его «священным Ормусом». Среди крестьян нашлись такие, кто вошел в его секту вязопоклонников, и вместе с ними Тибо устраивал весной и осенью радения с бешеными песнями, плясками и свальным грехом. Так что вы совершили наиблагое дело, ваше величество, что срубили это поганое идолище — жизорский вяз.

— Еще бы! — усмехнулся король Англии, с удовольствием вспоминая битву на Жизорском поле и рубку исполинского вяза.

— Люди прозвали Тибо Жизорским Язычником, — продолжал Робер, — хотя язычество и так заключено в родовом имени у Пейнов[22]. В жены себе Жизорский Язычник взял сорокалетнюю Матильду де Монморанси, женщину необыкновенно пылкую, ежели не сказать — похотливую. Она быстро родила ему сына Гуго, а потом двадцать лет была бесплодной, но зато с каждым годом выглядела все моложе и моложе, и, разумеется, ее очень скоро прозвали Жизорской Колдуньей.

Летописец Амбруаз тайком пнул ногой Робера в щиколотку, так что старый тамплиер чуть не взвыл от боли, но зато мгновенно понял — рассказы о колдунах и ведьмах, отказывающихся от таинства причастия и до старости выглядящих молодо, могут по известным причинам раздражить Ричарда. Ведь его родная мать Элеонора Аквитанская славилась тем же самым.

— Хм… — кашлянул Робер и продолжал свое повествование: — Так вот, как нам всем известно, после славной битвы при Таншбрэ Нормандское герцогство стало принадлежать королю Генри, сыну Вильгельма Завоевателя и вашему, государь, прадедушке. Тогда-то взбалмошной судьбе вздумалось провести границу между Жизорами и их родственниками — межа, разделившая английские и французские владения, прошла как раз через жизорские поместья, причем замок Жизор оказался на английской стороне, а замок Шомон — на французской, вместе с землями семьи де Пейнов. Тогда-то семьи решили укрепить родство, и дочь Тибо Язычника и Матильды де Монморанси по имени Анна была выдана замуж за моего отца, Гийома де Шомона, а моя тетка Тереза вышла за Гуго де Жизора. От брака Терезы и Гуго родился мой двоюродный брат Жан де Жизор.

— Почему же вы говорите, что он вам не родственник? — удивился Амбруаз Санном.

— Просто потому, что я его таковым не считаю, — ответил Робер. — Я вообще сомневаюсь, человеческое ли это существо.

— Не человек? Кто же он? — спросил Герольд де Камбрэ.

— Оборотень, — вместо тамплиера ответил король, — Скажи, Медвежье Сердце, ведь так?

— Вполне возможно, — мрачно отозвался Робер де Шомон. — С младенчества все отмечали в нем некую излишнюю угрюмость. Он улыбался лишь тогда, когда в поле его зрения попадали орудия убийства. Первое слово, которое он произнес, было «волки». Их тогда много развелось в наших краях, и они часто завывали по ночам. Когда родилась его младшая сестра Идуана, он несколько раз пытался прикончить ее, пользуясь тем, что никого нет поблизости. Старая ведьма Матильда де Монморанси оставалась единственной, кто почему-то искренне любил мрачного младенца. Перед смертью она зазвала его к себе, и он оказался единственным, кто видел, как она издохла. Говорят, будто она открыла ему тогда какую-то страшную тайну. Помнится, именно на похоронах колдуньи Матильды я впервые познакомился со своим двоюродным братцем. Он тогда хвастался, что у него есть окаменевший глаз великого Меровея [23], и показывал мне его, хотя, кажется, это был всего лишь шарик из зеленой слюды.

— Глаз Меровея? — усмехнулся Ричард. — Немало о нем ходит легенд. Якобы, если сквозь него посмотреть на какую-нибудь вещь, загадав, чтобы она стала твоей, желание непременно исполнится.

— Я тоже слышал об этом, — заметил Герольд де Камбрэ.

— Вот бы иметь его с собой, идя в Святую Землю, — посетовал король. — Посмотришь на Иерусалим, и он твой. Хотя лучше мы его завоюем сами. Больше славы. А может, Жан де Жизор и впрямь владеет глазом Меровея? Как иначе ему удалось добиться в своей жизни столь многого?

— У него у самого глаз как у Меровея, — сказал Робер. — Ни разу в жизни я не встречал больше такого человека, с такими завидущими глазами. А глаз Меровея у него был ненастоящий, ибо он пробовал смотреть сквозь него на мой кинжал с позолоченной рукояткой, но он ему так и не достался. Первое же наше знакомство закончилось дракой. Правда, потом мы некоторое время все же дружили, но нельзя сказать, что эта дружба была крепкой. Мне всегда внушалось, что я обязан дружить с двоюродным братом, вот я и дружил.

— Я никогда не поддавался подобным внушениям, — молвил Ричард. — Эн Робер, прошу тебя, хватит о детстве.

— Хорошо, ваше величество. Году этак в пятидесятом [24], когда нам было лет по десять, отец Жана погиб при загадочных обстоятельствах. Ходили слухи, будто его навестил гран-саж-дю-Тампль и лично заколол беднягу Гуго за какую-то темную провинность.

— Гран-саж-дю-Тампль? — удивленно вскинул брови Амбруаз. — Кто это?

— Один из великих магистров тамплиерского ордена, — пояснил Робер. — В те времена орден раскололся на несколько орденов. Во главе каждого стоял свой великий магистр, считающий только себя законным и правомочным предводителем славного ордена храмовников. Одним из них был младший брат первооснователя Жизорского замка Рене де Жизор по прозвищу Черная Черепаха. По слухам, он был связан с ассасинами [25] и якобы стоял у смертного одра самого старца горы — шах-аль-джабаля Хасана ибн ас-Саббаха, когда тот испускал свою многогрешную душу в замке Алейк на одной из вершин в Ливане. Преемник усопшего злодея, Бузург-Умид, якобы больше даже, чем Хасан, обласкал старого Рене и впоследствии помог ему добиться высшего поста в ордене тамплиеров. И в ордене Рене стал называться не великим магистром, а великим старцем — гран-саж-дю-Тамплем. Тоже по примеру ассасинов. Он же устроил заговор против Бузург-Умида, посадил на его место его сына Мохаммеда, полностью подчинявшегося Рене. И таким образом ливанские ассасины подпали под власть Черной Черепахи. Этот-то Рене и укокошил Гуго де Жизора. Помню похороны, особенно как сильно воняла в жизорском склепе колдунья Матильда де Монморанси… Б-р-р! Потом в Жизоре был большой рыцарский турнир. Английское и французское рыцарство съехалось в этот замок, волею судеб ставший географическим символом границы двух владений. Турнир носил дружественный характер. Узнав о том, что он предстоит, мы с отцом мигом приехали в Жизор. В те времена отец устроил у нас в поместье богадельню для инвалидов Первого крестового похода. Наслушавшись их рассказов, я мечтал о славе Годфруа Буйонского, а у Жана была золотая фибула[26] с изображением Годфруа. Я выменял ее на свой великолепный кинжал, на который он зарился со дня нашей первой встречи.

— Так, стало быть, кинжал все-таки рано или поздно достался ему! — воскликнул Ричард, хлопнув себя по колену.

— Ну, достался… — пожал плечами Робер. — Но ведь не сразу, а спустя столько времени.

— Не важно, — возразил Ричард. — Главное, что достался. Все-таки этот де Жизор обладает какой-то сатанинской силой, что бы мне ни говорили. Ну-ну, и что же турнир?

— На тот турнир приехала ваша матушка, прекрасная Элеонора. Тогда она еще была королевой Франции, а вашему батюшке было тогда лет на десять меньше, чем ей, но он тоже присутствовал на турнире, закованный в новенькие латы, вызывавшие восхищение и зависть у всех нас, его ровесников. Кажется, именно тогда он признался в любви вашей матушке Элеоноре и пообещал отбить ее у Людовика и сделать королевой Англии.

— Да, да, кажется, именно тогда, — с улыбкой отозвался Ричард Львиное Сердце. — И мой бедный старикан добился ведь своего! Все-таки он был славный, хоть я и погубил его.

— Не следует терзаться угрызениями совести, эн Ришар, — ласковым тоном попытался ободрить короля летописец Амбруаз. — Все в руце Божией. Так хотел Господь.

— Ладно, — махнул рукой Ричард. — Эн Робер, так что же на том турнире случилось, кроме объяснения моего отца с моей матерью?

— Король Франции распорядился, чтобы турнир проходил по всем правилам. Сначала состоялись бугурды[27], и лишь потом — тьосты[28]. После некоторого спора решено было драться тупыми концами копий на вышибание противника из седла. Лучше всех, помнится, оказались рыцари из Гаскони и Кента. Ярко блистал ваш дедушка Годфруа Плантажене [29]. И еще был один английский рыцарь — Ричард Глостер. Блистая осанкой, он не уступал в мощи самым сильным. Легко, как пушинку, подбрасывал в руке тяжеленное копье. А выбив из седла очередного противника, лихо отбрасывал назад забрало. Наконец, одержав победу над всеми, он изготовился сразиться с вашим дедушкой, графом Годфруа де Пуату. Честно говоря, мало кто рассчитывал на успех графа Анжуйского, все отдавали предпочтение Глостеру. Вот, заслышав трубу герольда, соперники помчались навстречу друг другу с самым решительным видом. Хорошо помню, как трепетал пышный букет дрока над шлемом графа Анжуйского и как развевался плюмаж из перьев фазана над головой Глостера. И тут произошло невероятное. За какое-то мгновенье до того, как сшибиться со своим соперником, граф Ричард дернулся, неловко бросил копье вперед, а сам опрокинулся навзничь, ноги его взметнулись, выскочили из стремян, и еще через миг англичанин очутился на земле. Зрители взревели, выкрикивая восторги победителю — графу Годфруа д’Анжу. Лишь королева Элеонора посочувствовала Глостеру. Она своим платком вытерла кровь с его лица. Так вот, я рассказал это к тому, что Жан де Жизор впоследствии поведал мне, что это якобы он внушил Глостеру упасть с лошади. Мысленно приказывал ему это, вперившись взором.

— Слыхал я о таких взорах, — промолвил Герольд де Камбрэ.

— Мало того, — продолжил коннетабль ордена тамплиеров, — Жан признался мне…

— В чем же? — нетерпеливо спросил Ричард, потому что Робер вдруг умолк и долго молчал.

— Простите, эн Ришар, — растерянно отвечал Робер, — но я не смею рассказать вам иначе, как с глазу на глаз.

Оба летописца, слегка помешкав, молча встали со своих мест и удалились, не дожидаясь приказа короля.

— Ну? — спросил Ричард.

— Так вот, гнусный Жан де Жизор стал рассказывать мне… И конечно же — о небо! — он бессовестно врал!.. Якобы ваша матушка Элеонора так жалела рыцаря Глостера, что, удалившись с ним в одну из комнат Жизорского замка, там… сами понимаете что. А Жан якобы находился в это время в той комнате за шпалерой и все слышал. Ваше величество, я передаю вам только то, что мне сказал тогда сей мерзавец, коего мой язык не поворачивается назвать двоюродным братом и тамплиером.

— Оставь свои извинения, Медвежье Сердце, — рассмеялся Ричард. — А то я не знаю свою мамочку! Да я скорее бы никому не поверил, если бы мне сказали, будто она на том турнире ни с кем не изменила королю Людовику. Я давно уж смирился с тем, что моя мамаша самая ветреная и распутная королева в мире. Постой-постой, а как, ты говоришь, звали рыцаря Глостера? Ричард?

— Именно так, ваше величество. Как вас.

— Хм… Она сама мне однажды призналась, что назвала меня в честь какого-то английского рыцаря, в которого была когда-то влюблена. Он мерещился ей в те мгновения, когда я появлялся на свет. — Король Англии задумался с печальной улыбкой. — Уж не этот ли Глостер дал мне мое имя?..

— Я позову Герольда и Амбруаза?

— Разумеется.

Когда летописцы вернулись, Робер де Шомон продолжил свой рассказ о Жане де Жизоре:

— Когда нам исполнилось четырнадцать лет, нас обоих посвятили в рыцари в поле, под сенью жизорского вяза. Тут меня ожидала весьма приятная неожиданность. Среди гостей и родственников оказалось несколько тамплиеров, которых возглавлял командор Филипп де Вьенн. Они были облачены в белые одежды, а белые плащи украшались красными крестами, окруженными золотыми иерихонскими трубами. Ожидался новый крестовый поход, и любимый ученик Бернара Клервоского, Папа Евгений III, благословляя рыцарей Христа и Храма в перегринацию, присвоил ордену сию новую эмблему. Он пожелал им, чтобы стены вражеских крепостей рухнули от одного только приближения храбрых рыцарей, как некогда рассыпались они от приближения звука труб иерихонских. Кроме того, бросались в глаза красивые фибулы, выполненные из серебра, с изображением двух всадников на одном коне и надписью: «Signum militum Christi»[30]. Эту тамплиерскую печать утвердил тридцать лет назад все тот же Бернар Клервоский на синоде в Труа. Мой отец был рад приезду тамплиеров, хотя и проворчал, глядя на их новые знаки отличия: «Ну вот, теперь уже и бедные храмовники украшаться взялись!» Священник отслужил подобающий сему случаю молебен, который нам казался нескончаемо долгим и тягостным. Вот уж трижды пропели «Отче наш», а он снова за Псалтирь взялся… Но наконец по благословению священника мой отец взял в руки пояс с ножнами, в которые был вставлен меч Жизоров, и сначала опоясал мечом Жана, а потом меня. Меч, которым меня опоясали, был еще древнее. По преданию, он принадлежал еще королю франков Сигиберту Шестому и носил имя «Гриффдурс» — «Медвежий Коготь», ибо, как вы знаете, этого Сигиберта, по легенде, родила медведица.

— Ха! — воскликнул Львиное Сердце. — Выходит, не случайно мы присвоили тебе медвежье прозвище, коли тебя и в рыцари посвящали Медвежьим Когтем.

— Но не успел я возликовать, что меня приняли в рыцарство, — продолжал Робер, — как еще большая радость свалилась на мою голову. Тамплиеры окружили меня со всех сторон, и я был объявлен новициатом ордена Бедных Рыцарей Христа и Храма Соломонова. Вы понимаете, меня приняли в тамплиеры, а Жана — нет. Правда, мой отец объяснил ему, что он остался единственным сеньором Жизора и не может, как я, идти в крестовый поход.

— Должно быть, после этого сеньор де Жизор возненавидел эн Робера, — сказал Амбруаз.

— Вероятно, — кивнул Робер. — Однако вскоре он тоже стал тамплиером. Причем сразу двух орденов.

— Как это? — удивился Ричард.

— Я же говорил, что тогда орденов было несколько, и каждый оспаривал свое право считаться истинным. Тех тамплиеров, к которым был причислен я, возглавлял великий магистр Бернар де Трамбле. А покуда я принимал участие в крестовом походе, в Жизор по очереди явились другие великие магистры и тоже приняли Жана в тамплиеры. Первый именовал себя Андре де Монбаром, одним из самых первых храмовников. Может быть, это и впрямь был он, а может быть — самозванец. Бог его знает. Второй был Бертран де Бланшфор, унаследовавший титул великого магистра от Черной Черепахи. Так Жизор стал комтурией [31] одновременно двух тамплиерских орденов.

— Прыткая свинья из двух корыт жрет, — ввернул Ричард аквитанскую пословицу.

— Вот когда Жан действительно возненавидел меня, так это после моего возвращения домой, — сказал старый тамплиер и вдруг расплылся в улыбке, — Десять лет я скитался по свету, участвовал в разных стычках и битвах, дослужился до звания шевалье ордена, был ранен во время взятия Аскалона, который много раз то захватывался сарацинами, то вновь переходил в руки христиан. За отличия я был удостоен особой награды — мне вручили перстень царя Соломона, найденный в одном из кладов под Тамплем. Однако я отказался, оставив перстень в общей тамплиерской сокровищнице. После смерти славного магистра Бернара де Трамбле орден возглавил тот самый Андре де Монбар, который, возможно, и был самозванцем. А когда умер этот, на его место выбрали Бертрана де Бланшфора. Только теперь я догадываюсь, что все здесь происходило не без лукавого ока Жана де Жизора. А тогда мне просто не нравилось происходящее. Я по-прежнему служил верой и правдой, старался не думать о плохом, но такого воодушевления, как при Бернаре де Трамбле, уже не осталось. Наконец я отпросился на побывку.

Мечтательная улыбка вновь расплылась на лице Робера. В глазах заблестели искорки слез.

— Приятное воспоминание? — спросил Амбруаз.

— Еще бы! — живо откликнулся Робер. — Усталость, накопившаяся во мне за многие годы, вмиг развеялась, как только я ступил с палубы корабля на землю Прованса. Чем ближе я подъезжал в окружении оруженосцев и слуг к Иль-де-Франсу, тем полнее охватывал меня восторг. Все казалось щемяще милым: дороги, реки, деревья, люди, города, замки, облака, коровы, овцы, плетни и колодцы, голубой свод нашего теплого французского неба. А когда в отдалении замаячил Шомон, я уже не мог сдержать слез. Много довелось повидать мне самых разных крепостей и замков, таких огромных и великолепных, неприступных и богато изукрашенных, что иной житель Франции и представить себе не может. Видывал я и Штауфен, и высокий Регенсбург, и венгерский Эстергом, и всевозможные восточные замки в Малой Азии, и замок Давида в Иерусалиме, и Алейк в Ливане, и много-много других. Шомонский замок никак не может соперничать с ними. Маленький, тесный. Стены не шибко крепкие. Четыре приземистые башни, между которых еле втискивается донжон[32]. Всего один внутренний двор. Но дороже этого строения нет в моей жизни! Помню, как бешено я проскакал по мосту через ров, расплющив дурную курицу, что бросилась прямо под копыта моего коня. Ворвался в ворота, остановил своего резвого арабского скакуна и дурковато проорал во всю глотку: «Босеан!» Тотчас из сада выбежал отец, я кинулся в его объятья. А потом по его зову навстречу мне вышла девушка такой несравненной красоты, что я мгновенно влюбился в нее. Да разве и мог я не влюбиться в Ригильду, подвернувшуюся в столь радостный миг! Это была та самая Ригильда де Сен-Клер, которая, оставшись без родителей, поселилась у нас вместе со своей нянькой Алуэттой. Когда я уходил в крестовый поход, ей было всего три годика. Теперь это была дивная, только что расцветшая девушка. И она тоже влюбилась в меня с первого взгляда. А когда долгими вечерами в присутствии множества слушателей я рассказывал бесчисленные истории о своих приключениях, она влюбилась в меня еще крепче. И я сильнее полюбил ее, видя несравненный блеск ее глаз, когда она слушала меня.

— И она стала вашей женой, эн Робер? — спросил Герольд де Камбрэ с теплым чувством в голосе.

— Да, — счастливо кивнул тамплиер. — Великий магистр Андре де Монбар отменил обет безбрачия, введенный некогда Бернаром Клервоским в устав ордена тамплиеров. Я горячо молил Бога о спасении его души, благодаря ему я мог жениться на Ригильде. Мы объяснились и поклялись друг другу в любви до гроба. Правда, ей еще не исполнилось четырнадцати лет, и пришлось ждать девять месяцев, прежде чем помолвка обернулась свадьбой. Теперь я больше не мечтал о далеких странствиях и битвах, в будущем рассчитывал получить титул комтура и основать в Шомоне свою комтурию. Всю зиму, готовясь к свадьбе, Ригильда своими ручками вышивала подвенечный наряд, и он получился, судари, такой красивый, какого никто не мог припомнить ни на одной свадьбе. И вот, представьте себе, дорогие мои друзья, утро перед венчаньем, наступает пора обряжать невесту, глядь — а великолепное платье надвое разорвано, будто разрублено мечом! Ригильда безутешно рыдает, все недоумевают, кто это мог вытворить и зачем. Что делать? Переносить свадьбу? Тоже не годится. К счастью, у Ригильды было на всякий случай заготовлено другое платье, похуже, но ничего не поделаешь, пришлось невесте моей выглядеть скромнее, нежели ожидалось.

— Кто же порвал наряд? Де Жизор? — спросил Ричард.

— Вот слушайте дальше, эн Ришар. Как только Жан появился в Шомоне, моя Ригильда, завидев его, так прямо и сказала: «Это он сотворил! Он уничтожил мое платье!» Причем Жан это слышит. Я пытаюсь ее образумить: «Как он мог это сделать, если он только что приехал из своего Жизора и ни разу в Шомоне за последние два месяца не объявлялся?» Она извинилась перед ним, но потом, после свадьбы, опять за свое: «Робер, не знаю как, но это Жан порвал мое платье. У него глаз адский. Он и издалека мог это вытворить. Недаром его дед и бабка были связаны с нечистой силой!» Постепенно меня эта мысль тоже стала допекать. Я вспомнил, как Жан рассказывал, что внушил Глостеру упасть с коня, вспомнил про глаз Меровея. А тут еще выяснилось, что до моего возвращения он во всю прыть ухлестывал за Ригильдой, но был ей так отвратителен, что она в конце концов не выдержала и прямо так в открытую и объявила ему: «Вы мне противны, я вас терпеть не могу, и не суйтесь!»

— Молодчина! — похвалил супругу Робера король Англии.

— Да, она у меня не робкая, — улыбнулся Робер. — Кстати говоря, все, о чем я рассказываю, происходило как раз, кажется, в том самом году, когда вы, ваше королевское величество, соизволили появиться на свет.

— Надо же, с каких пор жизорская крыса свои пакости строит! — покачал головой Ричард. — Ну и как складывались ваши взаимоотношения дальше?

— С Ригильдой?

— Да нет! С Жаном.

— А, с Жаном… Да он, так и не сумев разладить нашу свадьбу, засел, как паук, в своем замке. Слухов о нем ходило невероятно много, и все — черные. Якобы он одно время был женат на дочке Бертрана де Бланшфора, но своими руками придушил бедняжку и закопал в мрачном подземелье Жизора. А потом часто притаскивал в свой замок детей и девушек, насиловал их там и тоже закапывал в пресловутом жизорском подземелье, из которого, как говаривали, есть ход прямо вниз, в преисподнюю. Слухи эти подпитывались и тем, что в те времена в округе очень много стало пропадать детей и молоденьких девушек. А когда году этак в семидесятом[33] Бертран де Бланшфор увез Жана де Жизора в Левант, эти исчезновения прекратились. Так что как ни крути…

— Как ни крути, а быть войне, — подытожил Ричард. — Если сеньор де Жизор появился в Мессине, миром дело не кончится и за наследство добряка Гвильельмо придется заплатить кровушкой. А просто так взять и уйти несолоно хлебавши я не могу. Меня уважать перестанут.

— Да, вот еще, — разохотившись, не мог остановить свой рассказ Робер. — После свадьбы у нас с Ригильдой родилась дочка, но потом жена каждый год зачинала, но не могла родить — выкидыши и выкидыши! И все время она признавалась мне, что по ночам ей снится тяжелый и черный взгляд Жана де Жизора, от которого ей становится холодно в животе. И она была уверена, что эти сны мешают родить второго ребенка, а мы так хотели мальчика. Когда же владелец Жизора уехал в Левант, страшные сны мало-помалу перестали мучить Ригильду, и она родила второго ребенка. Правда, опять девочку. Я назвал ее Франсуазой в честь моего старого друга Франсуа-Отона де Сент-Амана, коего в ту пору избрали новым великим магистром ордена тамплиеров. А вскоре родился и мальчик, Гийом. Потом на Шомон обрушились беды — пожар уничтожил старый замок, умер мой отец. Замок-то я отстроил, но в нашей казне не осталось ни ливра. И пришлось мне ехать в Париж к королю Людовику, служить у подвизавшихся при его дворе тамплиеров. Де Сент-Аман лично встретил меня в столице Франции и повысил в звании, назначив коннетаблем при сенешале северных областей. Мне было поручено весьма важное дело — следить за появлением в северных владениях французского короля различных разбойничьих шаек и, как только они появлялись, мгновенно отправляться в место их бесчинств и громить негодяев. Особенно тогда стали разбойничать фламандцы. Ходили слухи, что Фландрия вообще хочет перейти под юрисдикцию английского короля, вот тамошние и забунтовали. Главарь разбойников Ян де Брийг совершал из своего замка злостные набеги на Брюгге, Ипр, Кассель, Куртре и Гент. Я с отрядом из ста пятидесяти рыцарей осадил замок Брийг и уже через два месяца привез пленных разбойников на суд короля Людовика. Ян де Брийг и пятеро его ближайших сообщников были обезглавлены принародно, остальных отправили на галеры. Возможно, кто-то из них до сих пор обеспечивает движенье кораблям французского государя.

— К чему ты это рассказываешь? — спросил Ричард недовольно. — Думаешь, мне приятно слышать, как ты не дал Фландрии перейти под мою державу?

— Тогда Англия была еще под державой вашего батюшки, — потупился Робер де Шомон. — Простите, эн Ришар, но служба есть служба. Вы же знаете, что с тех пор, как я встретил вас, я до корней волос вам предан верой и правдой. А рассказываю я об этом вот к чему. За мои заслуги я получил щедрое вознаграждение и отпуск. Приехав в Шомон, я мог поправить домашние дела. Но, пока меня не было в Париже, туда заявился Жан де Жизор. Чем-то он сумел запугать великого магистра, тот подпал под его змеиное влияние и согласился воссоединить все тамплиерские ордена, хотя многие из них уже в открытую служили если не самому сатане, то уж точно — мамоне. Причем великим магистром объединенного ордена стал не де Сент-Аман, а проходимец Филипп де Мийи.

— Черт возьми! Откуда у Жана де Жизора такая власть над людьми? — возмутился Ричард. — Меня всегда угрызает одна мысль о том, что, сколь ни были бы велики и прославлены могущественные государи и вожди, есть еще некие тайные властители мира, которые подчас оказываются более могущественными. Вот хотя бы этот Жан де Жизор… У меня от мыслей о нем тоже в животе становится холодно, как у твоей Ригильды.

— Слава Богу, выкидыши вам не грозят, ваше величество, — пошутил летописец Амбруаз.

Глава пятая

ОПЯТЬ ГОВОРЯТ О СЕНЕШАЛЕ ДЕ ЖИЗОРЕ

На следующий день греки отмечали в своем монастыре память Дионисия Ареопагита, епископа Афинского[34], особо почитаемого ими. Из уважения к монахам, коим пришлось претерпеть утеснение, крестоносцы во главе с Ричардом Львиное Сердце и его главными военачальниками тоже отправились в храм. Ричарду нравилось греческое богослужение, в строгости облачений он находил больше вкуса, нежели у латинян, хотя некоторое блеяние, свойственное греческому песнопению, его порой начинало сильно раздражать. Он сожалел, что не может петь вместе с греками, чтобы как-то сгладить это блеяние, подобное ряби на морской волне, своим чистым и сильным голосом.

Когда началось чтение акафиста священномученику Дионисию, в тесный монастырский храм протиснулся граф Ролан де Дрё, по его взволнованному лицу было видно, что произошло что-то из ряда вон выходящее.

— Ваше величество, — сказал стоящий рядом с королем Робер де Шомон, — передали, что у графа де Дрё срочное сообщение, настолько важное, что он просит вас выйти из храма.

Низко поклонившись священнику, подошедшему к нему с колышущимся кадилом, Ричард в последний раз обонял воскурение ладана и медленно двинулся к выходу. Греки смотрели на него с неодобрением. В здешнем монастыре считалось, что кто до окончания службы покидает храм, того на сей день Господь вычеркивает из списка прощенных и спасенных.

— Ваше величество, — молвил граф де Дрё, — беда! Все английское войско в сильном смятении, надевает доспехи, вооружается и намерено немедленно идти громить Мессину.

— Без меня? — вспыхнул Ричард так, что многим померещилось пламя в его буйных рыжих власах.

— Именно поэтому я и осмелился оторвать вас от Божьей службы, дабы возвратить к службе военной, — с чувством произнес граф Ролан. — Дело не терпит отлагательств.

— Докладывайте, из-за чего все произошло, — приказал король, направляясь к воротам монастыря, у которых толпились вооруженные рыцари и уже стоял в полной сбруе и доспехах его конь.

— Из-за полнейшей чепухи, — отвечал де Дрё. — Сэр Леонард Глостер, рыцарь вашего величества, вознамерился сегодня утром отправиться на мессинский рынок. Сказывают, он поспорил со своими вчерашними собутыльниками, что покажет мессинцам, какими дровами топится его печь. Явившись в хлебные ряды, он тотчас стал доказывать первой попавшейся торговке, что ее хлеб не стоит и десятой доли того, сколько она за него просит. Ссора вспыхнула мгновенно, и дрова в печи у Глостера дружно занялись. Он выхватил меч, но тотчас был ловко обезоружен, побит и брошен в выгребную яму.

— Мертвый?

— Благо что живой. Безоружный, с расквашенным носом, он вернулся в стан, а поскольку его все любят, забияку, то все пришло в движение. Говорят, жители Мессины, спохватившись, — обидели-то не слугу и не оруженосца, а благородного рыцаря! — заперли все городские ворота, вооружаются и спешат на башни и стены.

— Сэр Глостер — не сын ли Ричарда Глостера? — спросил Ричард, вспоминая вчерашний рассказ Робера о турнире в Жизоре.

— Сын, — подтвердил граф де Дрё.

Вскочив на коня и выехав за монастырские ворота без доспехов и оружия, Ричард увидел свои войска в полной решимости двигаться на город: конский топот и ржание, лязг, пламенные выкрики, хлопанье знамен на осеннем ветру. Выхватив у одного из пехотинцев длинную палку, оснащенную на одном конце железным шаром, он устремился к передним рядам, подскакал к одному из рыцарей, чья лошадь то и дело вздымалась на дыбы, будто ее больше всего обидело поведение мессинцев, и с размаху ударил ретивого вояку железным концом ослопа по плечу.

— Кто король? — крикнул он при этом. Рыцарь, в котором сквозь мглу гнева Ричард только теперь узнал молодого Генри Ланкастера, обиженно моргал, хватая ртом воздух. — Я спрашиваю, кто ваш король, негодяи?! — снова взревел Львиное Сердце и ударил своей легкой дубинкой другого рыцаря, кажется Джона Онриджа.

— Да здравствует король Ричард! — воскликнул тот, гораздо быстрее взяв себя в руки, нежели Ланкастер. — Да здравствует Львиное Сердце!

— То-то же! — рыкнул Ричард, отбрасывая палку в сторону. — Какие мухи вас покусали, воины Англии? Прекратить сумятицу! Приказываю строиться и по всем законам военного искусства начинать дело.

Стихийное выступление обиженных англичан было сбито. Началось построение войска, которое не могло остаться незамеченным с мессинской стороны. Ближе к полудню в лагерь явились городские нотабли Йордан Люпин и адмирал Маргарит с сообщением, что им удалось успокоить горожан и что им поручено пригласить вождей крестового воинства завтра утром на переговоры.

— Никаких переговоров, — возразил Ричард: — Я намерен немедленно идти на город, чтобы забрать то, что мне причитается по наследству.

— Об этом нам тоже поручено сообщить вашему величеству, что городские нотабли полны решимости самостоятельно взять на себя ответственность за выплату наследства Гвильельмо Доброго. Это будет в первую очередь вынесено на обсуждение на завтрашних переговорах.

— Вот как? — удивился Ричард. — Стало быть, граждане Мессины намерены уплатить то, что должен был уплатить их сюзерен?

— Можно сказать, что так оно и есть.

Поморщившись и сделав вид, что ему страшно не хочется откладывать взятие города, король Англии все же согласился ждать завтрашних переговоров.

— Но учтите, — сказал он на прощанье, — если завтра в полдень я не получу свою долю наследства Гвильельмо, мои войска обрушатся на Мессину подобно лаве вулкана.

Вечером на военном совете Ричард в присутствии военачальников, среди которых были Джон Эйвон, Жан де Бриенн, графы Дрё, Бар и другие, обсудил план завтрашних действий на случай, если переговоры с нотаблями не принесут желаемых результатов. По окончании совета король уселся в той же комнате с камином, что и вчера, и с теми же друзьями. Позвал к себе Леонарда Глостера и, когда тот явился, сказал ему:

— Ваша безрассудность не делает вам чести, сэр Глостер.

— Приношу свои искренние извинения, сэр Плантагенет, — с усмешкой во взоре отвечал тот. Он, быть может, имел бы и дерзость улыбаться при этом, но губы и нос у него были здорово разбиты.

— Однако не обольщайтесь, полагая, что вы такой уж храбрец, — добавил Ричард. — Вами руководило Провидение, выбравшее сей день для открытой стычки с мессинцами. Желаю вам завтра отличиться в сражении и не побывать еще раз в выгребной яме. Ступайте.

Когда Глостер удалился, Ричард с друзьями принялся пить вино. Вскоре разговор снова зашел о восточном сенешале ордена тамплиеров, Жане де Жизоре.

— Что он тут делает? — вопросил Ричард, — Разве мало дел в левантских комтуриях?

— Да, тут что-то нечисто, — молвил Амбруаз.

— Я вот все думаю, — продолжил король. — Почему он, добившись столь большой власти в знаменитом рыцарском ордене, до сих пор не сделался великим магистром?

— Он явно не хочет этого, — сказал Робер. — Ему выгодно проталкивать на самую вершину ордена не самых лучших и далеко не самых умных членов Ковчега [35]. Причем именно таких, которые готовы будут слушаться его советов. В этом есть существенное отличие власти монаршей от власти орденской, заключающееся в том, что последняя не является наследственной и зачастую лишена благодати.

— Увы, — вздохнул Ричард, — и монаршья власть часто бывает безблагодатной.

— И все же есть в любой монаршей власти Божье соизволение, если не благодать. А то, что происходит в последние годы с орденом тамплиеров… Я уверен, что поражение под Хиттином и утрата крестоносцами Иерусалима — тоже плоды деятельности Жана де Жизора. Одно только не могу понять, — задумчиво почесал бороду коннетабль Робер, — как это Жан допустил, что вы, ваше величество, срубили его священный вяз, знаменитое древо Жизора.

— Даже самый лучший конь иной раз спотыкается, — сказал король Англии. — Ничего, еще представится случай обломать ноги этой жизорской коняжке. Никогда не прощу ему убийство бедного Клитора.

— Клитора? — удивился Герольд де Камбрэ.

— Имеется в виду маркиз Мишель де Туар, — сказал Амбруаз.

— Я слышал, что Жан убил некоего маркиза де Туара, — молвил Робер де Шомон. — Хотелось бы послушать об этом убийстве, если эн Ришару угодно будет рассказать.

— Это было при дворе Раймона Тулузского, — откликнулся на просьбу тамплиера король. — Мне было одиннадцать лет, когда я впервые приехал туда, в столицу трубадуров. Каких только замечательных кавалеров и дам там не было! Я сразу же напрочь забыл, как еще недавно вместе с мамушкой Шарлоттой потешался над нравами тулузцев. В первый же день я попал на большое состязание трубадуров в честь прекрасных дам и поразился изяществу обхождения, блеску бесед и изысканности одежд. Тогда только что стали носить верхние одежды из полосатых тканей, сочетающие в себе белое с зеленым, красное с зеленым, синее с белым и красным, красное с желтым и черным. Сам патрон ордена странствующих трубадуров, граф Тулузский, восседал на троне, поставленном на возвышении. Как сейчас помню — на нем было белоснежное блио с золотыми и черными ломаными полосами, плечи покрывала горностаевая пелерина, а голову — пурпурная шапка с горностаевым околышем. Великий магистр ордена трубадуров Бернар де Вентадорн стоял посреди зала в широком ярко-красном пелиссоне, отороченном мехом, и играл на огромной скрипке, а двое жонглеров сладостными голосами распевали его новую кансону. Здесь же были прославленные Арнаут де Марейль и Арнаут Даниэль. И Альфонс Арагонский, влюбленный в дочь Раймона, Аделаиду. Она стояла неподалеку. И Сайль д’Эскола со своей возлюбленной, Айнермандой де Нарбонн. И конечно же великий мастер придумывать людям меткие сеньяли виконт Аутафортского замка Бертран де Борн. И многие другие знаменитые трубадуры, молва о которых распространялась по всей Франции, Англии, Испании, Италии и даже Германии. Все они сверкали со вкусом составленными нарядами, за исключением Мишеля де Туара, который был наряжен как павлин или попугай и так же глуп. Он стоял неподалеку от моей матери, сидящей в кресле и одетой по-византийски в тунику, расшитую жемчугом и золотом далматику и так же раскрашенный лорум [36].

— Вы помните все в таких подробностях! — восхитился Робер. — Я бы никогда в жизни ни за какие награды не упомнил бы, кто во что был одет сегодня утром, а вы, эн Ришар…

— Это одно из ярчайших воспоминаний моей юности, — улыбнулся Ричард Львиное Сердце, — Еще бы мне не помнить! А моя мать Элеонора!.. Она была несравненно прекрасна в своем последнем цветении, и многие из присутствовавших мужчин — я жадно подмечал это! — подолгу засматривались на нее, хотя ей было уже сорок пять или сорок шесть лет. Мои братья, Анри и Годфруа, тоже были здесь. Когда стихли восторги по поводу выступления великого магистра трубадуров, Бертранде Борн, заметив меня, заорал: «Смотрите-ка! Еще один рыжий. Никак, это Ришар? А мы уже его брату дали прозвище „Жаровня“. А он еще рыжее. Вот беда-то! Придется придумывать сеньяль позабористее». А когда Раймон де Тулуз спросил меня, хочу ли я спеть одну из своих песенок, которые распевает пол-Аквитании, я сначала храбро ответил: «Да», но тотчас смутился и сказал: «Нет». И тотчас Бертран де Борн наградил меня сеньялем, под коим я был известен до того, как стал Львиным Сердцем, — «Уино».

— Стало быть, и первый сеньяль вам придумал Бертран де Борн?

— Он, бродяга, кто же еще! Мне тогда было лестно, что не успел я появиться в столице трубадуров, как меня тотчас приняли за своего и мгновенно дали сеньяль. Это ободрило меня, и я лихо спел свою сирвенту про чертополох и мухомор.

— Ту самую, в которой чертополох говорил о себе, что он роза, в надежде, что мухомор никогда не видел роз, а мухомор видел розы, но помалкивал и врал чертополоху, что он подосиновик, в надежде, что тот никогда не видел подосиновиков, — оживленно сказал Амбруаз.

— Она самая, — кивнул Ричард.

— Спойте, ваше величество! — взмолился Амбруаз.

— Теперь?

— Теперь. И погромче. Пусть слышат и знают, что вы в прекрасном расположении духа.

— Ну что ж, — не стал, как всегда, ломаться король Англии и запел:

Однажды по нужде присел я под забор

И там услышал вдруг забавный разговор…

Сирвента была длинная и очень смешная. Все трое слушателей едва ли не наизусть знали ее, но все равно схватились за животы от смеха. Смех несколько раз раздавался и за дверью — кто-то, услышав поющего короля, подкрался, чтобы подслушать. Когда Ричард закончил пение, Герольд де Камбрэ заметил:

— Нам и посейчас смешно, а тогда, должно быть, эта ваша сирвента вызвала бурю восторга.

— Не скрою, все так и заорали, когда я допел, — признался Ричард. — Польщенный и счастливый, я занял место подле матери, состязание продолжилось с еще большим оживлением. Трубадуры выступали один за другим, и мне казалось, что каждый следующий лучше предыдущего. Наконец Бертран де Борн возгласил: «А теперь послушаем нашего лучшего соловья, которого мы не случайно прозвали Клитором, ибо пение его слаще воды знаменитого источника в Аркадии. Просим, просим вас, о дивный Клитор, эн Мишель де Туар!» И вот, наряженный попугаем виконт, шелестя разноцветными лентами, вышел в середину зала и запел. Не успел он дойти до второй строки своей кансоны, как отовсюду стали доноситься притворные возгласы восхищения, а некоторые дамы даже выразили желание упасть в обморок от восторга. Я не сразу уловил правила игры. Поначалу мне даже показалось, что песня хороша, потом я стал замечать все недостатки и недоумевать, почему все так восхищаются. Наконец, смекнув, в чем тут дело, я от души рассмеялся, а потом принялся подыгрывать остальным и при каждом невообразимо уродливом повороте стиха закатывал глаза. Когда виконт закончил пение, дамы кинулись к нему, срывая с него ленты, целуя их, изображая страсть, и повязывая себе на руки, вплетая в прически, обвязывая вокруг шеи. «О, божественное пение! О, этот неугомонный шмель! О, этот добрый бобр! О, дивное журчание ручейков! Нет, нет, дорогой виконт, не надо больше, а не то мы сойдем с ума!» Виконту был присужден главный приз соревнования — поцелуй в уста той дамы, на которую он сам укажет. Рыцарь шмеля и розы, как он сам себя именовал, выбрал донью Айнерманду. Женщины притворно рыдали, а моя мать, ломая руки, воскликнула: «О, я не вынесу этого! Я умру от мук ревности!» Расслюнявившийся миляга де Туар кричал, что он готов перецеловать всех, но дамы изобразили гордыню и, «страдая», отреклись от его поцелуев. Я все же не сразу понял, зачем всем нужно возносить до небес это ничтожество.

— А в самом деле, зачем? — спросил Робер де Шомон.

— Де Туар выполнял роль левитского козла отпущения, — пояснил король Ричард. — Только как бы наоборот ему доставались все лавры, он был признан лучшим трубадуром понарошку, ведь если из всех трубадуров выбрать самым лучшим кого-нибудь настоящего, остальные станут ему завидовать и передерутся.

— Здорово придумано! — восхитился Амбруаз Санном.

— За что же беднягу Клитора убил сенешаль Жак де Жизор? — спросил Герольд де Камбрэ. — Неужто его возмутила его мнимая слава?

— С первого взгляда на этого негодяя я понял, что ничего хорошего от его приезда в Тулузу ждать не приходится, — продолжил свой рассказ Ричард Львиное Сердце, — Он приехал в столицу трубадуров в сопровождении эклэрэ альбигойцев [37] Транкавеля, такого же черного человека, как Жан де Жизор. Накануне у иерусалимских тамплиеров умер великий магистр де Бланшфор, на его месте уселся Филипп де Мийи, а эн Жак де Жизор сделался сенешалем. Моя мать считала его необыкновенным человеком, хотя и лишенным куртуазности [38]. В том возрасте, в свои одиннадцать лет, я мечтал, что когда-нибудь стану одновременно и королем Англии, и королем трубадуров, и великим магистром тамплиеров. И я от души огорчался, что сенешалем у достославных рыцарей Христа и Храма может быть существо, подобное де Жизору. За время пребывания в Тулузе сенешаля Жана и эклэрэ Транкавеля я обратил внимание, что многие придворные и гости Раймона Тулузского имеют с ними продолжительные и важные беседы, во время которых не искрятся улыбки, не раздается легкий смех, и это еще больше настроило меня против пришельцев, в особенности против сеньора де Жизора. Однажды я увидел, как тот в упор разглядывает меня. От его пронизывающего, тягостного взгляда меня стало тошнить, будто я напился молочая с уксусом, я не выдержал и показал ему язык. Он усмехнулся и, отвернувшись, пошел по своим делам, а у меня осталось такое гадкое чувство, будто мне был дан знак: «В этом человеке — твоя погибель!» А вскоре после этого сей выродок своею рукой убил беднягу Мишеля де Туара. Вспышка меж ними произошла мгновенно, хотя ожидалась давно, чуть ли не с первого дня пребывания Жана де Жизора в Тулузе. Де Туар сразу заметил ту брезгливость, которую вызывали в госте из Иерусалима восторги окружающих по поводу его кансон и баллад. Видя, как моя мать Элеонора или Бертран де Борн с важным видом ведут беседу с этим жизорским выскочкой, де Туар все больше распалялся, и однажды, находясь не в самом лучшем настроении, он столкнулся в дверях с Жизором и имел неосторожность воскликнуть: «Прочь! Дорогу лучшему трубадуру Прованса!» Любой другой при дворе Раймона тотчас же обернул бы все в шутку, уступил де Туару. Да еще так, что присутствующие со смеху бы за животики схватились.

— Жан де Жизор, естественно, повел себя иначе, — вздохнул Робер де Шомон.

— Естественно, — кивнул Ричард. — Он поднял черную бровь, посмотрел на трубадура испепеляющим взглядом и ответил: «Да неужели! Дорогу сенешалю великого магистра тамплиеров!» Де Туар выхватил меч и взревел: «Нахал! Да тебя следует проучить! Будем драться не на жизнь, а на смерть!» Это была его роковая ошибка. Жан де Жизор выхватил свой меч, началась схватка, которая длилась недолго — первым же ударом сенешаль рассек трубадуру шею и ключицу. Виконт рухнул на пол, обливаясь кровью и ревя от боли. К де Жизору бросились видевшие сей неравный поединок трубадур Гираут де Борнель и двое жонглеров — Иснар и Сордель. Они схватили его за руки, ибо тот снова занес свой меч, но было и без того уж поздно — несчастный де Туар лежал в луже крови без дыхания. Старое сердце не вынесло боли. Все глубоко скорбели, оплакивая Клитора.

— А Жан?

— Любой другой на его месте тотчас бы покинул Тулузу, — скрипнул зубами король Англии. — А эта сволочь лишь на третий день соизволила убраться. Ему плевать было, что отовсюду льется на него ненависть. Кажется, он даже наслаждался всеобщей неприязнью.

— Есть люди, которые обожают, когда их боятся и ненавидят, — сказал Амбруаз. — Таковы, наверное, были Нерон и Калигула.

— А еще спустя два года Жан де Жизор убил Томаса Лондонского, — сказал Ричард.

— Однако все же его имя никогда не значилось среди упоминаемых убийц Бекета, — возразил Амбруаз.

— Однако все же я утверждаю, что именно он был главным виновником этой смерти, — возразил Амбруазу король.

— И я могу подтвердить, — вставил Робер, — что, когда Жан приехал в Париж на встречу с великим магистром де Сент-Аманом, я повидался с ним и с глазу на глаз спросил: «Жан! Правда ли, что ты своею рукой убил архиепископа Томаса Кентерберийского?» Так он мне ничего не ответил. Посмотрел на меня своим черным взглядом, сощурил зрачки и презрительно усмехнулся.

— В ту зиму, — снова заговорил король Англии, — я приехал в Бретань, чтобы присутствовать на коронации моего старшего брата Анри. Архиепископ Йоркский венчал его короной Англии в качестве полного наследника своего отца. Вражда между моим отцом и Томасом Лондонским, которая ненадолго затихла, вновь вспыхнула, когда архиепископ не подписал ни одно из соглашений кларендонской конституции. При дворе его снова перестали именовать вежливо примасом Англии, а вновь презрительно величали по фамилии — Бекет. Отец же и вовсе говорил о нем: «сарацинкин сын» [39]. Узнав о том, что коронация Анри поручена не ему, а архиепископу Йоркскому, Томас, сидя в Кентербери, пришел в бешенство и прислал отцу гневное письмо. Тогда отец приказал отдать под суд троих епископов, которые подозревались в незаконном присвоении себе государственного имущества. Все трое были из числа любимцев Томаса Бекета. В ответ сарацинкин сын разозлился так, что отлучил от Церкви Йоркского архиепископа и всех епископов, участвовавших в коронации моего старшего брата. В это время мы переехали в Бордо. Это была счастливая пора, когда мы впервые с отцом подружились. Увы, сия дружба быстро рухнула, подобно кое-как построенному дому. Помню, мы сидели за обедом, отец милостиво выслушивал мои рассказы о жизни при дворе Раймона Тулузского, вдруг входит гонец с известием о новом деянии Томаса. Отец пришел в неописуемую ярость и, топая ногами, воскликнул: «О Боже! Почему среди преданных мне людей не найдется ни одного смелого рыцаря, способного избавить меня от беспокойного попа?!» Я имел дерзость заметить ему, что он произносит страшные слова. Тут он как заорет на меня: «Прочь, отродье Элеоноры! Уйди с глаз моих долой! Почему я должен приспосабливаться к тебе, а не ты ко мне? Прочь, щенок!» После таких слов я не мог оставаться рядом с ним за одним столом, резко поднялся и пошел прочь. Когда я выходил из зала, то увидел Жана де Жизора. Он и еще четверо рыцарей, из коих двое были явные тамплиеры, с самым решительным видом покидали помещение. Когда он оглянулся и мельком посмотрел на меня, мне от души захотелось снова показать ему язык, и я зря не сделал этого.

— А потом он и эти рыцари отправились в Англию, — продолжил вместо Ричарда летописец Амбруаз, — и убили Бекета. Вернувшись же к королю Англии, они доложили вашему отцу, что выполнили его приказ.

— К сожалению, я тогда уже не был при дворе отца и не видел, как они докладывали о выполнении приказа, которого отец, в сущности, не отдавал, — ответил Ричард. — Говорят, отец хотел даже схватить убийц и предать их суду, чтобы доказать, что он не отдавал чудовищного приказа. Но все были страшно перепуганы, и к тому же негодяи находились под опекой довольно сильного отряда тамплиеров. И их никто не осмелился тронуть. Кроме того, многие ведь признали, что, в сущности, сенешаль Жан и впрямь выполнял приказ короля Генри, пусть это был и косвенный приказ. Желание монарха — закон для его подданных, и даже если несколько рыцарей оказались чересчур рьяными исполнителями, это никак нельзя поставить им в вину. И вся тяжесть преступления легла на плечи моего несчастного отца. А я, вдрызг разобиженный на него, встал на сторону тех, кто насылал на голову отца всевозможные проклятья. Бедный, бедный отец! С этого началась наша долгая вражда, закончившаяся тем, что я свел его в могилу. И чем бы вы ни пытались меня оправдать, косвенно или не косвенно, а я, и только я, истинный виновник его преждевременной смерти. И как бы то ни было, а некоторая часть моей великой вины за отцеубийство ложится на сенешаля ордена тамплиеров Жана де Жизора.

— Бог наказал его уродливыми детьми, — сказал Робер де Шомон. — У него есть приемная дочь, которая вышла замуж уже там, в Палестине, и награждает сенешаля Жана какими-то полудурками. Боюсь, рано или поздно он всех их запихнет в мешок и утопит в море. Он ведь человек без души. Он нисколько не боится творить пакости. Мне доподлинно известно, что крестовый поход на Мекку был тоже ловко подстроен сенешалем Жаном.

— Крестовый поход на Мекку? — удивился Герольд де Камбрэ.

— Имеется в виду глупейший поход барона де Шатильона, — пояснил король Ричард, — закончившийся полной гибелью его безрассудного войска.

— Стало быть, и к этому походу приложил свою лапу Жан де Жизор? — спросил Амбруаз.

— Могу поклясться на Библии, — прижал руку к сердцу Робер. — Как известно, замок Керак, построенный еще достославным Гуго де Пейном, расположен на юго-восточной границе Иерусалимского королевства и долгое время служил единственным крайним форпостом. Затем крестоносцы построили целую цепь замков, имеющих между собой факельную связь. Эта цепь проходила через Монреаль и розово-каменное ущелье Петры до самого побережья Акабского залива Красного моря, где располагалась крепость Айла. Цепь лежала прямо на дороге между Сирией и Египтом. Во время войн Саладина сначала с фатимидами, а затем с зенгидами его войска, проходя по этой дороге, платили мзду крестоносцам. Теперь нить хорошо укрепленных замков оказалась клином, расщепляющим владения Саладина на восточные и западные. Ясней ясного становилось, что чем больше будет Саладин набирать силу, тем сильнее его будет щекотать желание захватить эти лакомые замки. Но до поры до времени султана отвлекали всякие важные дела на востоке его империи. В эту пору барон Рене де Шатильон, ставший сеньором Керака еще при короле Амальрике, развернул в краях, известных нам по Библии как страна моавитян, бурную деятельность. Пользуясь тем, что Саладин занят войной со своим лютым соперником, мосульским атабеком, Рене стал беззастенчиво грабить все караваны, идущие из Египта в Сирию или из Сирии в Египет. Поначалу он всего лишь завышал таможенную плату, а теперь и вовсе стал отбирать весь товар. Если же купцы, естественно недовольные таким обращением, старались защитить свое имущество, они подвергали себя смертельной опасности.

— То есть крестоносец превратился в разбойника, — заметил Ричард. — И тут-то у него появился достойный советчик?

— Именно так, — отвечал Робер. — В один из дней, когда обитатели Керака, как самые настоящие разбойники, праздновали очередную легкую добычу, в замок явился сенешаль Жан де Жизор. Он имел особое поручение от короля Бодуэна и великого магистра де Торрожа осмотреть южные владения королевства и пресечь разбои, устраиваемые бароном Шатильонским. Принимая могущественного сенешаля, Рене был пьян как свинья. Когда до него дошел смысл обвинений, предъявляемых ему его сюзеренами, он разразился самыми отвратительными ругательствами: «Чихать на ваше слюнтяйство! Вы там в Иерусалиме себе давно задницы отсидели! Забыли, что такое рыцарская слава. Ах, по-вашему, мы разбойничаем? Ну и хорошо. Рыцари и должны время от времени разбойничать. А иначе они не рыцари, а бабы или скопцы». Тут Жан принялся его успокаивать и, видя, что Рене последние остатки разума пропил, стал его подговаривать совершить поход на Мекку, завоевать ее и тем самым утереть нос и королю Бодуэну, и магистру де Торрожу. В конце концов рыцари барона Шатильонского, оставив в Кераке крошечный гарнизон, двинулись на юг, вдохновленные смелой, но бессмысленной затеей. Проходя через каждый замок моавской замковой цепи, они получали небольшое подкрепление — всюду находились желающие участвовать в опасном, головокружительном предприятии. Миновав Монреаль, затем Петру, спустились в вади Моисея, где стояли еще четыре замка.

— Вади? Это что такое? — спросил Герольд де Камбрэ.

— Это такие сухие долины, — пояснил Робер. — Лишь после хорошего ливня вади наполняется водой и оживает. Обычно же в них сухо, как в животе у трезвенника. Так дот, выйдя наконец к заливу Акабы, шатильонцы обложили со всех сторон остров Фираун, где располагалась древнейшая гавань. Когда-то давно это был дальний восточный порт египтян. При царе Соломоне гавань стала южными морскими воротами Иудейского царства. Крестоносцы построили здесь замок Иль-де-Грей, и даже принято считать, что в нем доживал последние дни один из первых тамплиеров Грей Норфолк, хотя известно, что он был убит кинжалом ассасина еще при Бодуэне Втором. Через Иль-де-Грей проходила дорога хаджа, и крестоносцы успешно собирали дань с паломников, покуда, став султаном, Саладин не захватил остров. Здесь, у Иль-де-Грея, сенешалю Жану де Жизору удалось убедить Рене Шатильонского двигаться дальше без тамплиеров, предоставив последним возможность самим захватить Иль-де-Грей. Слава о том, как тамплиеры осаждали замки ассасинов, еще не успела остынуть, и Рене доверил сенешалю Жану это дело. Сам же он, частично на кораблях, частично по берегу Красного моря, двинул свои полки дальше на юг, к горам Хиджаза, где лежат священные города мусульман — Медина, Джидда, Мекка. Не прошло и дня после его исчезновения, как Жан приказал снять осаду и возвращаться в Святую Землю. Приехав в Иерусалим, он отправился к великому магистру с донесением о безрассудных действиях Рене Шатильонского.

— Вот мерзавец! — с улыбкой ненависти воскликнул Ричард.

— Выслушав Жана, — продолжал Робер, — магистр Арно де Торрож испугался — вдруг Рене и впрямь овладеет Меккой и прославится славой Годфруа Буйонского. Но безумцу конечно же не удалось захватить Мекку. Единственное, чего он добился, — привел в смятение жителей Аравии. Не дойдя до Мекки каких-нибудь десяти псалмов… то бишь — лье, Рене встретился наконец с войском сарацин, потерпел сокрушительное поражение, с горсткой оставшихся в живых людей вернулся в свой огромный замок Керак и только тогда начал недоумевать, с каких это пьяных глаз его дернуло затеять столь бессмысленный и губительный поход. А тела нескольких сотен неплохих рыцарей остались лежать в аравийских песках.

— Керак, Мекка, Петра, Иерусалим… — мечтательно глядя в пламя камина, промолвил Ричард. — Сколько говорят эти слова моему сердцу! Неужто мне суждено увидеть, как эти слова становятся городами, ущельями, замками, сухими безводными долинами?.. Как, ты говоришь, называются эти сухие долины?

— Вади, — ответил тамплиер.

— Ва-ди, — медленно повторил король.

Глава шестая

ВЗЯТИЕ МЕССИНЫ

Яркое солнце, коснувшись век Ричарда, разбудило его на следующее утро.

— Солнце? — пробормотал он, желая, чтоб ясное утро было добрым знаком не для мессинцев, а для него.

Однако, когда он взглянул на свои плечи, под ложечкой у него защекотало от ужаса — прыщи! Он забил ногами, сбрасывая одеяло, рывком согнулся, словно хотел поцеловать себя в пах, и увидел два отряда прыщиков, двинувшихся в поход на королевские колени. И в очередной раз, как всегда бывало, когда болезнь начинала новое наступление, Ричарду отчаянно захотелось содрать с себя всю кожу, а там — будь что будет!..

Взяв себя в руки, король Англии велел слуге подать банку с везувиевой сажей и натереть его с ног до головы. Выполняя приказание, слуга Мишель Патернель долго не мог набраться смелости и наконец вымолвил:

— Последняя, ваше величество.

— Не может быть! — похолодел Ричард. — Неужели так быстро?

— Так ведь еще на корабле мазались, — забормотал слуга извиняющимся голосом, — и тут, в Мессине, мы уже две недели торчим.

— Сегодня наше мессинское торчание окончится, обещаю тебе, — улыбнулся, стараясь приободриться, Ричард. — Сегодня заберем наше наследство и уплывем отсюда к чертовой матери.

Он тотчас прикусил губу, спохватившись, что произнес кощунственные слова, ибо из Мессины он ведь собирался плыть в Святую Землю, то есть никак не к чертовой матери, а как раз туда, где жила и похоронена Божья Матерь.

— Прости, Господи! — прошептал он и трижды осенил себя крестным знамением. Лицо его залилось краской стыда, когда он который уж раз в своей жизни подумал о том, что вспоминает Бога лишь при очередном наступлении прыщей.

— Все-таки не ахти как помогла нам эта сажа, — вздохнул Мишель. — Сдается мне, сок иерусалимской калины исцелит вас, как предсказал тот монах Джордано в обители… как его?..

— Святого Януария, — прокряхтел король, надевая свежую белоснежную сорочку поверх намазанного черной сажей тела. Затем он облачился в узкие брэ желтого цвета, обмотав ноги чулками, натянул рыжие сапоги из оленьей замши, поверх сорочки надел короткую черную тунику и кольчугу с короткими рукавами, на руки — вишневые перчатки, на плечи — такого же цвета плащ с черным подбоем, застегнутый справа золотой фибулой, изображающей цветущий дрок. Препоясался он широким ремнем, на котором было вышито изречение «Не нам, не нам, но имени Твоему!» и висели ножны, содержащие в себе меч по имени «Шарлемань»[40]. Ричарда вдохновляла легенда о том, что первым, кто собирался идти в крестовый поход в Святую Землю, был Карл Великий, вот почему он повелел выковать себе наилучший меч и назвать его именем Карла. Он верил, что Карл в обличии меча будет стремиться попасть в Иерусалим и его стремление станет залогом грядущего освобождения Гроба Господня от сарацин.

Тщательно расчесав свои жесткие рыжие волосы, усы и короткую бородку, Ричард надел на голову бархатную темно-красную шапку, поверх которой удобно было бы в случае чего надеть боевой шлем. Облаченный и бодрый, он вышел из комнаты, стараясь больше не думать о своей болезни. Приближенные уже ждали его во дворе монастыря, одетые строго и явно готовые скорее к битве, нежели к мирным переговорам, принятию уступок и благообразному пиршеству. Увидев, как король вспрыгнул в седло своего гнедо-чубарого скакуна, все последовали его примеру и отправились за своим повелителем в Мессину на встречу с городскими нотаблями.

В дороге Ричард спросил тамплиера де Шомона, вспомнив его вчерашний рассказ про неудавшееся покорение Мекки:

— Если я не ошибаюсь, Саладин потом лично отсек голову Рене де Шатильону?

— Да, это всем известно, — ответил Робер.

— Кажется, после битвы при Хиттине?

— Да. Рене попал тогда в плен. Тогда кто только не попал в плен сарацинам.

— Да, я знаю. Даже король Гюи и великий магистр ордена тамплиеров… Кто тогда был у вас великим магистром?

— Жерар де Ридфор. Их всех подвели к Саладину, и султан стал поить их особой водой. Сказывают, что, когда он шел на Хиттинский холм через вади Эль-Аджам, там ему повстречался знаменитый дервиш Касим Ассагаб, который сказал ему: «Саладин, когда ты будешь проходить через горы Эш-Шех, набери снега с одной из вершин. Снег растает, превратится в воду, и этой водой ты напоишь всех своих врагов, взятых тобою в плен». И Саладин много набрал того снега. Он растаял, превратился в воду, и этой водой Саладин стал поить своих пленников, умиравших от жажды, потому что стояла невыносимая жара, а запасов воды у крестоносцев под Хиттином оказалось малым-мало. Первым к Саладину подвели пленного Гюи де Лузиньяна, короля Иерусалимского, и, когда султан спросил: «Что я могу для вас сделать?», Гюи коротко отвечал: «Пить!» Ему подали огромную чашу с водой из снега с горы Эш-Шех. Когда он выпил половину чаши, Рене попросил короля дать и ему утолить жажду. Тот дал. Рене стал пить. Тут Саладин выхватил саблю и отсек разбойнику голову. А потом сказал: «По нашему курдскому обычаю нельзя убить человека после того, как ты дал ему напиться воды. Но негодяю Рене воду дал король Гюи, а не я, поэтому я свободен от обязательств моих обычаев».

— Да, теперь я вспоминаю, что уже слышал этот рассказ, — сказал Ричард. — Потом еще все завидовали Рене де Шатильону, что он счастливо расстался с жизнью — в миг наслаждения, утоляя жажду. Пил много — вжик! — и увидел Бога.

— Уж Рене-то вряд ли увидел Бога, — покачал головой Робер. — Ему, поди, и рай не стали показывать — сразу в пекло.

За разговором они въехали в ворота Мессины. Толпы горожан выстроились вдоль улиц. Никто не кричал в восторге, как в первый день, когда Ричард сошел на пристань. Передние ряды в угрюмом молчании взирали на крестоносцев, в задних слышался ропот, а то и можно было углядеть неприличные жесты.

Представители нотаблей провели Ричарда и его свиту в один из лучших дворцов Мессины. Король Франции уже находился там, в огромном зале, назначенном для переговоров. Робер со своими тамплиерами остался у входа на страже. Когда все расселись за длинным столом, нотабли произнесли несколько приветственных речей, из коих покамест ничего не говорилось о намерениях выплатить наследство Гвильельмо Доброго.

Потом заговорил епископ Бове. Этот и вовсе стал уводить разговор далеко в противоположную сторону, описывать бесчинства крестоносцев, которые были и которых не было, порицать их неуважительное отношение к местным жителям, кои якобы дали им приют и осыпали всякими несравненными милостями. Речь его была долгой и весьма утомительной. Когда же она окончилась, король Ричард прорычал весьма грозно:

— А теперь прошу дать слово мне!

Ропот, зародившийся среди присутствующих к концу речи епископа и еще более оживший, когда Бове закончил, мгновенно умер. Все с тревогой и вниманием воззрились на грозного английского государя. Тот обвел взглядом всех собравшихся. Увидев притаившегося в дальнем углу Жана де Жизора, вздрогнул и пуще прежнего рассвирепел:

— Достопочтенные отцы Церкви и вы, уважаемые отцы города! Ваше величество, король Франции! Благородное рыцарство! Скажите мне прямо, какого черта мы здесь все с вами собрались?!

Все так и прянули. Но молчание не нарушилось.

— Я обращаюсь к вам с этим вопросом, — продолжал рычать король Англии, — потому что всему есть предел, в том числе — и нашему терпению. Мы не намерены больше терпеть издевательства и откладывать наш поход, благословленный самими небесами. Только что мы выслушали несколько речей, которые свидетельствуют только об одном — нас нагло хотят обмануть в очередной раз, и эти переговоры затеяны лишь ради проволочки. Где Танкред Лечче? Он что, уже собрал войско и ведет его сюда в надежде сбросить Христово воинство в море?

В этот миг Ричард заметил появившегося в дверях Робера де Шомона. Лицо коннетабля ордена тамплиеров было взволнованно.

— Что, эн Робер? — тревожно спросил Ричард.

— Беда, государь! — громко объявил рыцарь. — Вооруженные толпы мессинцев вышли из города и движутся на наши лагеря.

— Так вот, значит, ради какого черта нас заманили сюда! — закричал Ричард, резким движением выхватывая из ножен свой Шарлемань. — Ну спасибо, нотабли Мессины! — И, высоко взмахнув мечом, Ричард обрушил его лезвие на стол. Прочная столешница крякнула, впуская в себя сталь меча, но не развалилась, и Ричарду пришлось напрячь силы, чтобы вытащить меч из древесины. Не возвращая Шарлемань в ножны, король Англии устремился к дверям, расталкивая всех по пути локтями. Однако, лишь выскочив из дворца на площадь, он по достоинству оценил коварство местных жителей и их нотаблей — отряд тамплиеров и других крестоносцев тесно сжимался у стен дворца, образуя полукруг, а с площади и прилегающих к ней улиц надвигалась толпа мессинцев, намного превышающая гостей города по численности.

— Матерь Божия! — раздался за спиной у Ричарда голос короля Франции. — Смотри, Уино, что ты наделал со своим дурацким наследством! Да они готовы, кажется, растерзать нас.

— Не кажется, а точно, — буркнул в ответ король Англии.

В подтверждение его слов из толпы сицилийцев полетели камни и стрелы.

— Ангел Божий, хранитель мой святый, встань со мной рядом! — взмолился Ричард. — Вперед, Робер! Вперед, Ролан! — крикнул он, видя подле себя коннетабля тамплиеров и графа де Дрё.

В следующий миг он вспрыгнул на первую попавшуюся лошадь и крепко пришпорил ее. Она рванулась прямо в толпу мессинцев, и Ричард принялся яростно рубить во все стороны, чувствуя, как с каждым ударом Шарлемань распластывает человеческую плоть. Рыжий огонь заплясал у него в глазах, как бывало всегда в пылу битвы. Он уже не видел врагов, он лишь ощущал их всем своим существом, и меч его разил без промаха. То и дело до огненного сознания Ричарда долетал свист камня или стрелы, просвистевших возле самого уха, но в ответ лишь дикий хохот раздавался откуда-то из нутра: не убьете! не достанете! не попадете!

И вот уже некого стало рубить Шарлеманю. Натянув поводья, Ричард остановил гогочущую от ужаса лошадь, стряхнул с глаз рыжее пламя и оглянулся назад. Он увидел знакомые лица — Робера де Шомона, Ролана де Дрё, Филиппа-Августа, а за ними — все крестоносное воинство, вышедшее за его спиною из толпы разъяренных и готовых к коварному убийству мессинцев. Теперь этой толпы не было. Она рассыпалась, разбежалась по улицам, а кому не посчастливилось удрать — лежали под копытами лошадей крестоносцев на всем пути от дворца нотаблей до ворот города.

Еще Ричард увидел свои руки, по локоть запачканные кровью. Кровь стекала по бокам лошади и по рыжим сапогам из оленьей замши. Кровью были перепачканы и желтые брэ. Белоснежные края сорочки, выглядывающие из-под черной туники, стали красно-бурыми.

— Слава королю Англии! — воскликнул первым король Филипп. — Ты спас нас, Уино, от верной гибели. Это была ловушка.

— За мной! Нас ждет теперь битва в нашем лагере! — отдышавшись, рявкнул Ричард.

— Слава великому государю Львиное Сердце! — громко закричал граф де Дрё.

— Ао-о-о-ой! — заревели две сотни глоток.

— See the conqu’ring hero! — воскликнул сэр Леонард Глостер, и лишь теперь, взглянув на его разбитое лицо, Ричард узнал в нем того самого рыцаря, который приветствовал сим восклицанием его в день прибытия в Мессину.

Взмахнув левой рукой, Ричард пришпорил лошадь и, беспрепятственно выскочив из ворот Мессины, повел своих рыцарей и короля Франции прочь от города — к лагерям, туда, где разгорелась новая битва. Правда, мессинцы, теснимые доблестным бароном Меркадье, а также графом де Баром и англичанами во главе с Генри Ланкастером, Джоном Эйвоном, Джоном Онриджем и многими другими отважными воинами, уже дрогнули и, теряя немало убитых, отступали от долины, в которой находился греческий монастырь и окружающий его лагерь крестоносцев. А при виде короля Ричарда, перепачканного кровью, высоко вздымающего над головой кровавый меч, они и вовсе предались отчаянию, побежали кто куда, Их гнали и убивали в спину, усеивая окрестность бездыханными и стенающими телами.

— Победа! — крикнул барон Меркадье, когда Ричард приблизился к нему. — Ваше величество! Вы целы и невредимы! А мы боялись, что подлые мессинцы взяли вас в плен.

— Чтобы взять меня в плен, меня для начала надо убить, — ответил Ричард. — Барон, я вижу, вы прекрасно отличились, отражая нападение зарвавшихся сицилийцев. Думаю, нам теперь не составит большого труда взять город в свои руки и подвергнуть его заслуженному наказанию. Вперед! Не нам, не нам, но имени Твоему!

Воинство, окрыленное успехом, весело рванулось на город и вошло в него, что называется, на головах врагов. Ричард уже не скакал впереди всех, прекрасно понимая, что истинный государь вовсе не должен постоянно превосходить храбростью своих главных полководцев, иначе они станут обижаться, что вся слава достанется ему одному. Однако нельзя было не заметить и того, как король Франции оттянул свои войска, уступая воинству Ричарда Львиное Сердце право войти в город первым и, следовательно, подвергнуть себя наибольшей опасности.

Правда, такой уж сильной опасности и не было. Видя, что на каждого убитого крестоносца приходится девять-десять мертвых мессинцев, граждане Танкредовой столицы быстро сдавались на милость победителям. Лишь самые отчаянные смельчаки, в основном потомки норманнских семейств, продолжали оказывать сопротивление. Но и их часы были уже сочтены. Когда солнце, весь день сиявшее в безоблачном небе, стало клониться к западу — туда, откуда из Палермо мессинцы тщетно ожидали прибытия Танкреда с большим войском, — город оказался полностью в руках крестоносцев.

Глава седьмая

БЕРЕНГАРИЯ

Закат пылал медью в рыжих волосах короля Англии, отблески его запутывались в кудрях короля Франции. Оба монарха медленно двигались на лошадях по улицам Мессины. Кругом творилось законное с их точки зрения безобразие. Пьяные от вина и победы крестоносцы грабили дома, громили то, что не могли унести с собой, рычали охрипшими от крика голосами, убивали тех, кто не выражал должного трепета или, наоборот, слишком противно верещал от страха.

— Отвратительное зрелище, — морщился Филипп-Август.

— «Упоительно прекрасное зрелище», сказал бы на ваше замечание Бертран де Борн, — отвечал королю Франции король Англии. — Что касается меня, то я располагаюсь где-то посередине между твоим и его мнениями о том, что нам теперь приходится наблюдать.

Из узкой улочки они выехали на широкую площадь. Здесь грабеж и насилие кипели с утроенной силой и страстью. Взор Ричарда уперся в голую задницу одного крестоносца, прямо на мостовой разложившего молодую женщину и с упоением ее насилующего. Желтый осенний листок прилип к этой голой заднице, из-под плеча насильника виднелось лицо жертвы, скорчившееся не то от муки, не то от сладострастия. Вместе с брезгливостью в Ричарде шевельнулось смутное желание. У него давно не было женщины.

— Эй, любезный! — крикнул Филипп-Август, — Добро ли ты делаешь, занимаясь гнусным блудом в присутствии двух величайших государей?

Тот и ухом не повел, до того ему было сейчас хорошо.

— Оставь подлеца, — сказал Ричард. — Ты видишь, Филу, его палица, лежащая рядом, перепачкана кровью. Быть может, эта кровь пролита в честном бою.

— Скорее всего, это кровь мужа или брата этой несчастной женщины, — гневаясь, промолвил король Франции, но, словно в насмешку над ним, из-под плеча насильника вырвалось из уст жертвы:

— Ancora uno pezzo! Ancora![41]

Ричард, откинувшись назад и вознеся лицо закатному небу, от души громко рассмеялся. Лишь его громкий смех заставил насильника вскочить. Он схватился за свою палицу, но тотчас и остыл, увидев, кто над ним потешается. Другое дело жертва. Она явно осталась недовольна тем, что надругательство над ней оборвалось, и выкрикнула Ричарду:

— Perche ridi, facca di merda?[42]

Это вызвало в Ричарде еще больший взрыв хохота. Король Франции, изобразив на лице крайнюю степень раздражения, поехал прочь. Ричард, продолжая смеяться, последовал за ним в окружении свиты. В этом смехе выбрасывались все волнения сегодняшнего дня, вся кровь и весь ужас.

— Мне кажется, пора пощадить мессинцев, они уже достаточно наказаны, — произнес Филипп-Август мрачно.

— Нет, — прерывая хохот, отозвался Ричард. — По-моему, мессинцы недостаточно удовлетворены и хотят еще кусочек.

— Это ничуть не смешно, — поморщился король Франции на очередной взрыв хохота короля Англии.

— Ancora! Ancora uno pezzo! — не унимался Ричард.

— Однако… — промолвил Филипп весьма недовольным голосом. — Что я вижу!..

— Что ты видишь, Филу?

— Друг мой, — сердито подняв бровь, сказал Филипп, — разве мы не договаривались, когда вместе принимали крест, что добыча всегда будет делиться между нами пополам?

— Возможно, что и договаривались, — с улыбкой отвечал Ричард.

— Почему же тогда кругом развеваются только твои флаги? — показывая на крыши домов, окружающих площадь, спросил король Франции. Всюду реяли белые знамена, пересеченные красным крестом Святого Георгия, и несколько флагов с Чашей Святого Грааля. Голубых стягов с белыми лилиями нигде не было видно. — Друг мой, где же мои лилии?

— Друг мой, — любезно отвечал ему Ричард, — если мои рыцари воюют, а твои прячутся у них за спиной, это еще не значит, что они и флаги вместо твоих вояк будут развешивать. Кто победил, тот и знамя свое водружает. Мессина завоевана Святым Георгием и Чашей Грааля. Им и честь. Пусть в следующий раз отличится лилия — ее восхвалим.

— Но… — открыл обиженно рот король Франции.

— Постой-постой! — не дал договорить ему король Англии. — Боже, какая красавица! Да ведь это… Да ведь это же…

Ему навстречу в окружении своей свиты шла ослепительной красоты девушка. Глаза ее гневно сверкали, придавая красавице еще больше очарования. В руках она несла небольшую книгу в черном переплете, на котором сверкал алмазный крест. На девушке было надето узкое черное платье, расшитое восьмиугольными серебряными звездами и зелеными листьями.

Это была Беренгария, принцесса Наваррская. Или Беранжера, как звали ее на свой лад во Франции, Аквитании и Провансе. Десять лет назад Ричард был страстно влюблен в нее. Ему тогда исполнилось двадцать три, а ей всего лишь тринадцать, и она совсем не понимала, зачем люди влюбляются друг в друга и что нужно от нее этому рыжему нахалу, хоть он и принц и герцог Аквитанский, и отменный певец — дальше-то что? Мало ли принцев, герцогов и хороших певцов? Теперь это была рослая, зрелая, роскошная красавица, и былое чувство вспыхнуло в Ричарде с утроенной силой.

Встав перед сидящим на коне Ричардом, Беренгария обратилась к нему гневно и почти властно:

— Ваше величество! Как это понимать?! Я только сегодня приплыла в Мессину ранним утром и не успела разместиться, как на мой дом нападают ваши люди и начинают его грабить, не глядя на то, что я принцесса Наваррская и никакого отношения не имею к творящимся тут у вас безобразиям!

Ричард с тоскою вспомнил о своих прыщах, затем с надеждой подумал, что, может быть, после сегодняшней победы сыпь трусливо побежит с поля боя, и, радуясь этой заискрившейся надежде, спрыгнул с коня. Тотчас он упал перед прекрасной принцессой на правое колено и, картинно приложив правую руку к сердцу, воскликнул:

— О Беранжера! Свет, струящийся из ваших глаз, столь великолепен, что даже гнев не в состоянии затмить его, а лишь делает ярче. Обещаю вернуть вам в десятикратном размере все, что награбят мои молодцы. Сегодня их день, они столько претерпели издевательств и насмешек от наглых и безбожных мессинцев, что пришло время положить этому конец. Прекраснейшая Беранжера! Если бы вы знали, как я рад видеть вас среди этого дыма, огня и воя! Помните ли вы Тулузу десять лет назад и то, как я ухаживал за вами, как посвящал вам свои стихи, как я безумно был влюблен в вас? Ослепительная Беранжера, будьте моей женой!

Филипп-Август, слушая это словоизвержение и даже не удосужившись соскочить с коня, в сей миг аж икнул от удивления. Красавица принцесса растерялась и, пытаясь вырвать свою руку, уже целуемую страстными сухими губами рыжего нахала, промолвила:

— Ваше величество, мне не до шуток.

— Разве такими вещами шутят? — воскликнул Ричард, поднимая на нее взор своих изумрудно-зеленых глаз, в которых играли веселые огоньки, и он сам чувствовал, как они щекочут ему зрачки. — Я умоляю вас, согласитесь стать моей супругой. Я буду хорошим мужем, я завоюю для вас иерусалимский престол.

— С которого так легко слететь, — промолвил Филипп-Август.

Тут Беранжера не выдержала и впервые улыбнулась:

— Ваше величество, отдаете ли вы себе отчет в том, что говорите? Не воспалился ли ваш мозг в пылу сражения?

— О нет! Да нет же! — воскликнул Ричард. — Да скажите же ей кто-нибудь, что рассудок мой вполне сохранился. Робер!

— О да, — отозвался де Шомон, — можете не сомневаться, ваше высочество, рассудок его величества вполне здоров. А если его сводит с ума ваша несравненная красота, то это всего лишь дополнительное свидетельство, что он в своем уме.

— Превосходно сказано, Робер! — похвалил своего тамплиера Ричард. — Настоящее бонмо![43] Почему я не видел тебя среди тулузских трубадуров? Принцесса, вы видите, что я сгораю от любви к вам? Что вы ответите — да или нет?

Беренгария молчала, продолжая делать попытки освободить руку, покрытую уже сотней поцелуев. Видно было, что в голове у нее все перемешалось — прибытие в Мессину, ужасы разграбляемого города, оскорбления, нанесенные лично ей крестоносцами, и вдруг — предложение руки и сердца от короля Англии, прославленного Ричарда Львиное Сердце, посреди города, захваченного им и объятого пламенем…

— Что же вы молчите? Да или нет?

— Нет.

— Нет?!

— О Господи… Ну ладно, да.

— Да?!

— Пресвятая мадонна!.. Да, сударь!..

— Нет-да-да! — засмеялся Ричард. — На одно «нет» два «да». Значит, «да» победили! Две победы сразу за один день — в войне и в любви. Аой! Беранжера, отныне я буду звать вас Нетдада — Ноуиуи.

— Вот как? — улыбнулась Беренгария, и на сей раз в дивных темно-синих глазах ее засверкали лукавые огоньки. — А я думала, что когда девушке делают предложение выйти замуж и она отвечает согласием, ее начинают величать невестой.

— Невестой! — воскликнул английский король, вскакивая с колена, ловя вторую руку Беренгарии и целуя уже две сразу. — Никогда раньше это слово не звенело в моей душе так прекрасно! Как мне хочется петь! Но голос мой осел. Я раскричал его в грохоте сегодняшних битв.

— Вы споете мне, жених мой, когда ваш дивный голос восстановится, — все больше и больше смягчалась принцесса Наваррская.

— Какая досада, что я не могу подарить вам свою песню прямо сейчас! — переживал Ричард, восторгаясь всем происходящим как ребенок. — Что же я могу дать вам взамен?

— Тишину, ваше величество, — ответила Беренгария.

— Тишину?

— Да, тишину. Прикажите вашему победившему воинству немедленно прекратить грабежи, убийства и изнасилования. Довольно этих ужасов. Ведь вы же христианский государь и, насколько мне ведомо, направляетесь освобождать Гроб Господень от сарацин. Неужто и там крестоносцы под знаменем Святого Георгия будут творить бесчинства над мирными жителями?

— Этим утром, когда вы приплыли сюда, здешние жители отнюдь не были мирными… Но, впрочем, что я объясняюсь!.. Конечно! Желание невесты — закон для жениха. У вас в руках Евангелие. Я присягаю на нем быть вашим женихом и прекратить избиение Мессины. Присягаете ли вы, Беранжера, быть моей невестой?

— Да, ваше величество, присягаю, — ответила Беренгария, кладя свою руку рядом с рукой короля Англии на обложку Святого Благовествования.

— Ты видишь, Филу? Отныне я жених и у меня есть невеста!.. Филу! Куда же ты?

Король Франции с обиженным видом удалялся с того места, где Ричард и Беренгария клялись друг другу в верности на книге в черном переплете с алмазным крестом.

— Он сердится, что его люди оказались сегодня не при деле, — сказал Ричард. — Эй, эн Ролан! — крикнул он стоящему неподалеку графу де Дрё. — Слушать приказ короля Англии и его невесты принцессы Наваррской! Всем немедленно, с этого часа, прекратить разграбление Мессины. Покидать город и возвращаться в лагерь. Сегодня теплый вечер, и мы можем устроить пиршество в своем становье.

— Слушаюсь, ваше величество! — отозвался граф де Дрё.

— Вот видите, Беранжера! Ваша просьба мгновенно исполнена. Могу ли я надеяться на то, что буду видеть вас сегодня в своем стане среди моих пирующих рыцарей?

— Прошу вас избавить меня на сегодня от вида пирующих рыцарей, — снова нахмурилась принцесса. — Я достаточно уже нагляделась на них.

— Но вам нельзя отныне оставаться в Мессине, — сказал Ричард. — Молва о том, что вы моя невеста, быстро распространится. Горожане захотят отомстить мне, причинив вред вам.

— Если мой жених позволит мне, я перееду туда, где пребывает вдовствующая королева Жанна.

— Прекрасно! Робер! Ты со своими тамплиерами перевезешь принцессу Наваррскую в наш монастырь вместе со всем ее имуществом.

— Слушаюсь, ваше величество! — отозвался коннетабль Робер.

Он отправился сопровождать Беренгарию, а Ричард поехал следить за тем, как выполняется его приказ о прекращении грабежей и насилия. Догнав короля Франции, он окликнул его:

— Филу! Моя невеста оказалась с тобой заодно, и по ее просьбе я приказал остановить разграбление Мессины. Ты рад?

— Рад, рад… — усмехнулся Филипп-Август. — Только мне кажется, что до сего дня у тебя уже была одна невеста, не так ли?

— Да ты что, Филу! — удивился Ричард. — Разве ты не признавал доселе, что твоя сестра уже не может претендовать на брак со мной?

— Что-то не упомню, когда я признавал это во всеуслышание, — проворчал король Франции.

— Да брось ты, Филу! — возмутился наконец Ричард. — Неужто и впрямь решил со мной сегодня поссориться?

— Почему бы и нет?

— Не советую.

Король Франции подбоченился, немного поразмыслил, затем, улыбнувшись, положил левую руку на правое плечо Ричарда:

— Хорошо-хорошо, не будем ссориться, Уино.

Глава восьмая

АЛИСА

С наступлением темноты последние крестоносцы оставили покоренный город и возвратились в свое становье. Там было устроено великое пиршество, на котором Ричард позволил себе крепко напиться и даже спел осипшим голосом одну кансону, после чего его отнесли спать на дощатом полу, подстелив только плащ. На следующее утро он проснулся от дрожи — во все окна и щели сквозило и было холодно так, словно не вчера царствовал в округе жаркий солнечный день сицилийского октября.

Выйдя на берег, Ричард увидел море, по которому ходили высокие волны, и небо, затянутое серыми тучами. Трудно было поверить, что накануне это же небо сверкало ослепительной голубизной.

— Будем надеяться… будем надеяться… — пробормотал король.

Он с удовольствием вспоминал вчерашний день, полную и сокрушительную победу над мессинцами, вспышку любви ко внезапно встреченной Беренгарии, ее чудесное согласие выйти за него замуж…

— И как меня угораздило? — шептал он, удивляясь, что так внезапно решился вчера сделать предложение руки и сердца, но нисколько не жалея о том, что случилось. Наоборот, в душе у него все расцветало, когда он думал о Беренгарии, поселившейся тут же, подле него, в этом греческом монастыре.

Красота принцессы веселила душу, и оставалось жалеть, что день свадьбы еще так далек. Во-первых, следовало дождаться согласия ее отца, короля Наварры. Во-вторых, что гораздо хуже, хотелось бы сначала избавиться от прыщей, а уж потом делить с Беренгарией брачное ложе.

В тот же день Ричард написал письмо тому, кого он отныне мечтал назвать тестем, и брат знаменосца Шарля, Гуго де Фонтеней, был отправлен срочно в Наварру, везя в своей сумке львиную лапу и сердце, а также весьма ценные подарки. Об этом Ричард тотчас отправился доложить своей невесте.

— Я вижу, вы прекрасно отпраздновали вчерашнюю победу, — улыбаясь, сказала Беренгария.

— Я плохо выгляжу? — спросил Ричард.

— Вы, как всегда, восхитительны, ваше величество, — нежно ответила принцесса. — Но у вас немного запеклись губы. Когда вы целуете мою руку, я чувствую, какие они шершавые.

— Уверяю вас, любовь моя, что, когда мне будет позволено целовать не только руку, мои губы превратятся во влажное пламя, и вы останетесь ими довольны.

— «Любовь моя»… Почему раньше эти слова не звучали для меня столь чарующе?.. Вы волшебник, эн Ришар.

— А вам часто доводилось слышать их?

— Если честно, то да, часто. В меня многие влюблялись. Разве я в том виновата?

— Вы — нет. Ваша красота — да.

— Вот вам и начало для новой сирвенты, мой поющий король.

В тот же вечер сирвента была сочинена и спета Ричардом для невесты, после того как король принял послов из города. Послы принесли благодарность за то, что вчера Ричард все же смилостивился и отдал приказ остановить разорение города. Мессина полностью признавала себя покоренной. Жители вновь именовали короля Рикардо не иначе как Корлеоне и выражали уверенность, что когда вернется Танкред Лечче, он воздаст королю Рикардо всевозможные почести.

Выслушав посвященную ей сирвенту в собственном исполнении жениха, Беренгария растрогалась и, когда Ричард сел с нею рядом, позволила ему приобнять ее за талию. Прикосновения к ней волновали Ричарда так, будто он никогда раньше не обнимал красивых девушек. И какого-то особого разговора у них в тот вечер не получилось.

Наступили дни томительного ожидания. Ожидалось сразу многое — когда на море стихнет ненастье, когда прибудет в Мессину ретивый Танкред Лечче, когда возвратится с ответом от короля Наварры гонец. На второй вечер, сидя рядом с Беренгарией, Ричард чувствовал себя несколько увереннее, остроумно пошутил пару-тройку раз, прекрасно пел, и она осмелилась наконец задать вопрос, который, как видно, ее мучил с самого начала:

— Эн Ришар, не сердитесь, но я хотела бы знать… Ведь у вас, кажется, была до недавних пор невеста.

— Да, была, — вздохнул Ричард. — Но вовсе не до недавних пор. Та пора давно миновала, когда принцесса Алиса считалась моей суженой.

— Об этом ходит такое множество сплетен… — промолвила Беренгария и потупила взор.

— Чтобы развеять сплетни, я готов рассказать вам все о моих взаимоотношениях с сестрой короля Филиппа-Августа, — решительно приступил к разговору король Львиное Сердце. — Когда мне исполнилось шестнадцать лет, я считал себя человеком поистине удачливым во всех отношениях.

— Удачливым?

— Именно. То бишь человеком, коему и впрямь посчастливилось в свое время родиться на свет.

— А сейчас?

— Что сейчас?

— Сейчас вы себя таковым не считаете?

— О, еще бы! Конечно! Особенно с того мгновения, как я увидел вас, ваши глаза, пылающие неотразимой красотой гнева.

— И именно в шестнадцать лет вам сосватали сестру Филиппа-Августа?

— Да, в этом возрасте. Как говорил мой отец, пришла пора обрядить меня в полную сбрую. Он тогда объявил, что Лангедок находится в вассальной зависимости от Аквитании, и Раймон Тулузский принес мне омаж [44]. Мой брат Анри был уже к тому времени женат и коронован в качестве наследника престола. Ему не терпелось сбросить с трона нашего бедного старикана, короля Англии Анри Плантажене. Впрочем, какой там старикан!.. Отцу в том году исполнилось всего лишь сорок лет. Я не любил Англию, обожал Тулузу. К отцу особой ненависти не испытывал, но сразиться против него был не прочь. В общем, мы с Анри бросили отцу вызов, заявив о своей полной независимости от английской короны. Бретань и Нормандия, Анжу и Пуату встали на нашу сторону. Пользуясь случаем, король шотландский тоже решил повоевать с английским государем. Все говорило о том, что отца ожидает жестокое поражение. Но одно обстоятельство странным образом сыграло против нас и всех наших союзников и покровителей — несколько тамплиеров из английских комтурий захватили замок, в котором находилась наша мать Элеонора, пленили ее и увезли в заточение, точное место которого никак не удавалось разведать. Все наши военные действия после этого почему-то стали отличаться крайней бестолковостью, и вскоре нам пришлось признать свое поражение в войне с собственным отцом. Причем Анри сдался после первых же неудач, а я, как дурак, еще продолжал некоторое время сопротивляться, не желая мириться с мыслью о проигрыше. Король Франции тоже тянул с мирным соглашением. Людовику ужасно не хотелось, чтобы подумали, будто он жаждет освобождения из темницы своей бывшей жены. Когда же и я сдался, Людовик поспешил предложить отцу мир. Местом встречи был выбран замок Жизор на границе Нормандии и Франции. Какой-то древний обычай существовал испокон веков — для принятия важных решений собираться у огромного жизорского вяза, о возрасте которого можно было только гадать. Должно быть, обычай этот имел когда-то особое значение для друидов, поклоняющихся деревьям.

— Да, я слышала про жизорский вяз, какой он был огромный, — сказала Беренгария, — и как вы, эн Ришар, его доблестно свалили.

— Нуда, нуда, — улыбнулся Ричард. — Так вот, в этом-то распроклятом месте возле жизорского древа мне и всучили эту дурацкую Алису.

— Разве можно так о девушке!.. — нахмурилась Беренгария.

— Об Алисе можно, милая Беранжера, уверяю вас, — поспешил оправдаться Ричард. — Хорошо помню тот осенний денек… Обосновавшаяся в замке тамплиерская комтурия распоряжалась устройством встречи, и все прошло превосходно. Мой отец долго беседовал с королем Людовиком с таким видом, будто ни он, ни Людовик и слыхом не слыхивали о женщине по имени Элеонора. О ней не было сказано ни единого словечка. Шелестела могучая листва вяза, играла тихая музыка. Когда монархи уставали от разговоров, поэты принимались читать свои стихи. Я тоже спел там кансону собственного сочинения. Кажется, «Папоротник». Всем было весело. Малышка Алиса, которую Людовик привез с собой в Жизор, уморительно изобразила, как я пел. И тут мой отец возьми да и ляпни: «Вот пусть она и будет ему женой». И Людовик не моргнув глазом согласился: «Что ж, пусть! В залог нашего сегодняшнего примирения». Вот так, легко и просто, меня сосватали.

— И что же вы почувствовали тогда? — спросила Беренгария.

— Если честно, ничего не почувствовал, — рассмеялся Ричард. — Мне было наплевать. Она пребывала еще в столь нежном возрасте, что до свадьбы было далеко. Я нисколько не считал себя обремененным заключившейся сделкой между королем Англии и королем Франции. Отец так полюбил девчонку, что увез ее с собой в Лондон. Ни у кого и в мыслях не было, что жуткое пророчество Мерлина еще только начинает сбываться.

— Пророчество Мерлина? — удивилась принцесса. — Что это?

— Во времена короля Артура был такой колдун по имени Мерлин…

— Это я знаю.

— Так вот, среди его пророчеств есть одно про нашего отца и нас, его сыновей. От вас, Беранжера, я не намерен ничего скрывать, даже самое мрачное. В этом пророчестве сказано, что мы угробим собственного отца и за это ждет нас, его сыновей, страшное наказание еще в земной жизни.

— И это наказание…

— Не спрашивайте меня о нем! Вы знаете, что двое моих братьев уже в могиле — Анри и Годфруа. Я тоже мог бы разделить их унылое ложе, но Господь ведет меня в Святую Землю, чтобы там я мог искупить свой грех и сокрушить пророчество Мерлина.

— Да будет так! — с горячим чувством воскликнула Беренгария. — Но вы отвлеклись от рассказа о своей невесте Алисе.

— Я собираюсь продолжить его, любовь моя. Итак, я наслаждался бесшабашной молодостью. Немного повоевав и успев вкусить радости побед и горечь поражений, я занялся наведением порядка в своих владениях. Я решил, что Аквитания должна почувствовать над собой власть нового господина. Аквитанцы не смирились с победой английского короля и продолжали бунтовать. Теперь уже одновременно и против отца, и против сына. И мне понравилось подавлять восстания своих подданных, я разъезжал по всей стране и своей рукой усмирял бунтарей. Забияка Бертран де Борн стал моим спутником, вместе мы разъезжали по взбунтовавшейся стране. Трубадур Бертран, не представляющий себе жизни там, где не бьют друг друга, где не льется кровь и не звенит сталь оружия и доспехов, быстро смекнул, что рядом со мной всего этого будет в избытке. Одно время, воюя, я даже перестал сочинять песни. Я вошел во вкус беспрерывных сражений, которые почти всегда заканчивались моими победами и пышными пирами с непомерными винными возлияниями. Благо вином юг Франции богат, как ни одна другая страна в мире. Тогда же я изобразил на своем знамени Чашу Святого Грааля.

— И пьянский девиз, — с легким укором улыбнулась принцесса.

— Да… — с некоторым смущением улыбнулся в ответ Ричард. Впервые ему стало немного стыдно за свое «Кто выпьет много…». — Так вот, жизнь моя била ключом. В ней было все — и война, и поэзия, и вино, и женщины… М-да… Простите, милая Беранжера! И вино, и женщины, и соратники, и сотрапезники. Рыцари моего войска обожали меня. Средь воинов не было певца, равного мне, средь певцов — равного воина. А об Алисе, живущей в Лондоне при дворе моего отца, я ни разу не вспомнил за все три года, промелькнувшие со дня нашей с ней помолвки.

— Так уж и ни разу?

— Клянусь вам! Слушайте дальше. Вдруг приезжает ко мне один английский знакомый и сообщает, что за эти три года Алиса из смешной девятилетней девчонки превратилась в весьма привлекательную двенадцатилетнюю девушку, рано созревшую, прямо как моя мамочка Элеонора. И я загорелся — как прекрасно! Она ведь моя невеста! Пора бы ее и проведать. И, если она и впрямь достаточно созрела, сыграть свадьбу. Я стал мечтать об этой обещанной мне красивой девочке и готовиться к поездке в Англию. Но не тут-то было. Только я собрался ехать, как из Лондона пришло весьма удручающее сообщение.

— Неужели это правда? — вскрикнула Беренгария.

— Что именно?

— Что ваш батюшка…

— Да, милая моя Беранжера, да! Он лишил ее невинности!

— Но как он мог?! В голове не укладывается! Я много раз слышала об этом, но не могла поверить.

— Увы, вам теперь придется поверить в это. Обо всем, что касается меня и моей семьи, вы должны знать из моих уст. И если вы захотите после этого отказаться от данного вами обещания…

— Не говорите так, милый эн Ришар! Я готова выслушать все и со всем смириться, потому что… Я не знаю, что со мной происходит… Никогда не могла вообразить, что вдруг влюблюсь когда-нибудь, как теперь влюбилась в вас. И что же, вы страшно переживали?

— Да, переживал. А главное, не мог понять отца. Потом мне кое-что объяснили. Оказывается, когда тамплиеры английских комтурий схватили мою мать, они обнаружили при ней длинный список всех ее любовников, который она всегда вела. Увидев его, отец словно лишился рассудка. Он тотчас решил завести себе такой же перечень и стал менять любовниц одну за другой. Одна из них, по имени Розамунда, питала к нему такую дикую страсть, что обещала покончить с собой, если он заведет себе новую наложницу. И тогда мой погрязший в грехе старикан на глазах у Розамунды лишил невинности предназначенную мне Алису.

— Господи Боже! — воскликнула Беренгария. — Бедный, бедный эн Ришар!

— Я-то? — усмехнулся Ричард. — Вовсе нет! Бедная Розамунда. Она сдержала свое обещание и приняла яд. Бедная Алиса… Впрочем, она тоже не бедная, потому что, когда отец стал сожительствовать с ней, ей это пришлось по вкусу, а когда он и ее выкинул из своей постели, она посчитала себя вправе отдаваться кому угодно направо и налево. А уж я-то тем более нисколько не бедный. Получив подобные новости, я тогда почувствовал бешеное желание начать новую войну против отца, но верный друг Бертран де Борн уговорил меня не делать этого. Он утешил меня, сказав: «Зачем вам вообще жениться, ваша веселость?» Он всегда называл меня не «ваше величество», а «ваша веселость», «ваша беспечность», «ваша пьяность». «Зачем, говорит, вам жениться? В браке нет никаких прелестей. Одни разочарования. Всего, что мужчине нужно получить от женщины, он способен добиться и без брака, если он, конечно, не мямля».

— И вы утешились словами де Борна?

— Да. Поразмыслив, я согласился, что есть на свете множество красивых девушек. Наверняка многие из них красивее Алисы. Хотя обида на отца за его гнусный проступок накрепко отложилась в сердце.

— Боюсь, если бы Бертран де Борн здесь, в Мессине, был бы при вас… — начала Беренгария обиженным тоном, но Ричард не дал ей договорить:

— Не бойтесь! Он бы и не посмел сказать мне теперь ничего подобного. Он не дурак и не враг самому себе, хотя иной раз кажется, что враг.

— А где же теперь Алиса? — спросила принцесса Наварры.

— Мне нет до нее никакого дела, — ответил король Англии.

Глава девятая

КОРОЛИ АНГЛИИ И ФРАНЦИИ РАЗНЫМИ СПОСОБАМИ СОСТЯЗАЮТСЯ ДРУГ С ДРУГОМ

Море продолжало безумствовать, и корабли крестоносцев накрепко застряли в мессинской гавани. На четвертый день после победы над мессинцами Ричард узнал о новом предстоящем ожидании. Да еще каком! Его мать Элеонора, поправив свое здоровье в женской обители Фонтевро, решила во что бы то ни стало повидать своего сыночка до его отправления в Святую Землю. Гонец, привезший сие известие, сообщил, что она уже находится в Монте-Кассинской обители. По пути в Мессину она обязательно останавливается во всех святых местах и подолгу молится там о ниспослании Ричарду великих побед.

— Боже правый! — качал головой Ричард. — Она? Молится? Хотелось бы хотя бы раз в жизни это увидеть!

— Милый жених! — вдруг обратилась к нему с просьбой Беренгария. — Отпустите меня от себя. Я хочу отправиться навстречу вашей матушке и вместе с ней помолиться о вас везде, где она останавливается для молитв.

Ричард был удивлен такой просьбе, но в то же время ему стало приятно — после всего, что он рассказал Беренгарии о матери, невеста не стала питать отвращения к будущей свекрови.

— Я буду скучать без моей Беранжеры, — ответил он.

— Но ведь всего через несколько дней я вернусь сюда вместе с вдовствующей королевой.

Он отпустил и уже на другой день после ее отъезда почувствовал невыносимую тоску по ней. Однако вскоре в Мессину наконец-то возвратился Танкред. Ему не удалось собрать достаточно сильного войска для того, чтобы вытурить из Тринакрии крестоносцев, и он прибыл заключать с Ричардом мир и отдавать наследство покойного Гвильельмо. По случаю окончательного мира и удовлетворения всех требований Ричарда было устроено трехдневное пиршество, за которым легче было спрятаться от тоски по Беренгарии. Больше всего Ричарда удивляла эта тоска тем, что между ним и принцессой Наваррской ведь еще не было телесной близости. Если ему и доводилось когда-нибудь скучать по женщинам, то только по тем, с кем он успел разделить ложе.

Видя, как тоскует король, его верный тамплиер Робер де Шомон предложил Ричарду устроить рыцарский турнир в ознаменование удачно разрешенных споров с Танкредом и получения наследства Гвильельмо.

— Отличная мысль! — оживился Ричард. — Надо помириться с Филиппом и устроить состязания моих рыцарей с его рыцарями.

Король Франции после разорения Мессины все больше и больше злился на удачливого Ричарда. Он завидовал богатой добыче английского короля и требовал своей доли, которую, по мнению Ричарда, французские подданные не заслужили. Дошло до открытых перебранок между крестоносцами короля Франции и крестоносцами короля Англии. Могло кончиться и большой потасовкой, а быть может, и кровопролитным сражением.

— Филу! — ласково обратился Ричард к Филиппу-Августу, явившись в его ставку. — Возлюбленный друг мой! Перестань на меня сердиться, умоляю тебя! Вспомни, сколько хорошего связывает нас с тобой в прошлом.

— Мне сдается, здесь, на Сицилии, ты забыл все это хорошее, — продолжал дуться Филипп-Август.

— Ты ошибаешься, Филу. Вот моя рука! Я люблю тебя, как прежде, и никто не в силах заставить меня плохо к тебе относиться. Я предлагаю тебе заключить строгий договор.

— Договор?

— Да, и если хочешь, мой Амбруаз начертает его на пергаменте, — уже не ласковым, а твердым голосом объявил Ричард.

Король Франции был несколько озадачен. Он явно настроился на ссору. Быть может, ему уже не хотелось плыть за море и он замыслил, воспользовавшись хорошим предлогом — расколом в рядах крестоносцев, — возвратиться в Париж?

— Каково же будет содержание договора? — спросил он.

— Мы обязуемся впредь поровну делить все, что будет ниспослано нам Господом в нашем походе, — ответил король Англии.

— Добычу? — так и сорвалось с языка Филиппа-Августа.

— И добычу, и тяготы, и невзгоды, — внутренне усмехаясь, отвечал Ричард. — Если мы будем брать город, то равными силами, а не так, как Мессину. И на поле сражения не прятаться за спины друг друга. Тогда и споров о добыче и славе не будет никогда возникать. Ты согласен?

— Мессину мои люди брали столь же доблестно, как и твои, и не наша вина, что моих подданных погибло вдвое меньше, нежели твоих, — попытался нащупать почву для ссоры король Франции.

— Пусть так, я даже готов признать вину моих воинов в том, что они вывешивали только знамена Святого Георгия, а про твои лилии забывали, — не удержался от ехидства Ричард. — Но ты готов заключить со мной честный договор?

Как ни пытался и дальше Филипп-Август избежать договора и под любым предлогом поссориться с королем Англии, ему все же пришлось уступить выдержке Ричарда, и договор меж ними был подписан. В том числе там было и соглашение об устрожении мер наказания к тем пилигримам, которые пытаются внести разлад.

На следующий день в честь заключения договора состоялся рыцарский турнир. В поле за монастырем грохотали барабаны, пели рожки и трубы. Лучшие рыцари двух государей съезжались с двух сторон, и равным было число белых стягов с красным крестом и лазурных знамен с тремя белыми лилиями. Ричард и Филипп уселись рядом на самом почетном месте.

— Уступаю тебе право дать знак начинать, — сказал Ричард.

— Изволь, я сам могу уступить тебе это право, — с легким раздражением в голосе ответил Филипп-Август.

— Ты неисправим, Филу, — хмыкнул Ричард и махнул рукой: — Начинайте! Где там наши битюги?

По обычаю, ристания начались с бугурдов — поединков силачей, которые и впрямь были подобны ломовым коням. Огромные и крепкие англичане, нормандцы, гасконцы и аквитанцы вышли, обнаженные по пояс, против таких же увесистых и могучих подданных французского короля — бургундцев, провансальцев, фламандцев и парижан. Одновременно проходило по четыре поединка. Ричард ликовал — в тридцати схватках его люди одержали двадцать две победы, причем у французов лучше всех оказались фламандцы.

— Может, и мы поборемся, Филу? — ткнул он под ребра короля Франции.

— А твои прыщи? — усмехнулся тот.

— Что мои прыщи?

— Прошли? Ты сможешь оголиться по пояс?

— Лучше не стоит.

— То-то же!

Признав, что в бугурдах одержали победу рыцари Львиного Сердца, собравшиеся приготовились наблюдать тьосты — поединки конных копейщиков. И тут поначалу одерживали верх подданные английского короля, но, когда за дело взялись витязи графа Шампанского, положение стало выравниваться. В итоге в двадцати поединках девять раз побеждали люди Ричарда и одиннадцать — люди Филиппа.

— Мы должны сразиться на копьях, Филу! — воскликнул Ричард, огорченный подобным исходом турнира тьостов.

— Я сегодня утром дурно молился, — зевнул в ответ король Франции, — Боюсь, Господь не будет ко мне благосклонен. Если тебе так хочется поучаствовать в состязаниях, могу предложить тебе сразиться с Гийомом де Баррэ.

— Твоим церемониал-рыцарем? Охотно! Эн Гийом! Вы согласны помериться силами с королем Англии?

— Почту за честь, ваше величество, — отозвался рыцарь и стал застегиваться.

Герольды громко вострубили, появился Шарль де Фонтеней со знаменем Святого Грааля, глашатаи возгласили, что сам король Ричард намерен провести тьост с лучшим из рыцарей короля Филиппа.

И вот они съехались, чтобы поприветствовать друг друга с открытыми забралами.

— Желаю вам мягко упасть с коня, эн Гийом, — начал подзуживать соперника Ричард.

— Желаю вам не повредить при падении прыщики, ваше величество, — дерзко отвечал рыцарь.

— Что это за шпинат у вас на щите нарисован? — спросил Ричард, имея в виду изображенные на гербе де Баррэ листья дуба.

— А у вас, я вижу, дрок, эн Плантаженё? — еще более ехидно сощурился противник, — Говорят, ягоды дрока хорошо помогают от глистов, не так ли?

На сем приветствие окончилось. Полыхая гневом, Ричард отъехал на положенное расстояние, развернул коня, опустил забрало, взял у оруженосца Гийома тяжелый длинный ланс с длинным древком, выкрашенным в белый цвет и увитым алою лентой. Наконечник, как и полагалось для турнирного копья, имел форму полураскрывшегося трехлепесткового цветка. Наступило затишье, взорвавшееся внезапным грохотом барабана, призывающим — вперед!

Ричард пришпорил коня и во весь опор понесся на соперника. Удар! Все перевернулось, весь мир опрокинулся… Падая, Ричард все же успел сосредоточиться и удачно приземлиться на загривок. В шее что-то хрустнуло, но сильной боли не последовало. Некоторое время он лежал на спине и не мог вдохнуть в себя воздух. «О, где ты, смерть?!» — прогудело из глубин его души. Но смерти не было. Он наконец вдохнул, простонал и резко поднялся на ноги.

Король Франции стоял, радостно улыбаясь и помахивая рукой своим воинам, которые громко ликовали. Подданные Ричарда угрюмо взирали на своего поверженного властелина. Надо было что-то делать. Вдруг Ричард широко улыбнулся, потом захохотал, потом запел:

Несчастный рыцарь Уино

С коня своего слетел.

И Ричард-король опозорен, но

Уино ведь того не хотел.

И как бы то ни было, Уино,

Ричард тебя простил.

Он чуть не подох от обиды, но

Опомнился и остыл.

Ликует лилия, Уино,

Победой своей горда…

Жаль, в битвах люди ее — хм! Но…

А Ричард берет города!

Теперь наоборот — все подданные короля Англии взревели от восторга, а рыцари Филиппа-Августа заскрежетали зубами от обиды.

— Вы целы, ваше величество? — в тревоге подскочил к Ричарду коннетабль Робер де Шомон.

— Как новенький, — отвечал король Львиное Сердце.

— Да здравствует король! — вопили английские, гасконские, нормандские, аквитанские глотки, будто не Гийом де Баррэ вышиб из седла короля Англии, а король Англии одолел церемониал-рыцаря.

— Как видишь, Филу, наш договор полностью вступил в действие, — со смехом сказал Ричард, подойдя к Филиппу-Августу. — Мы разделили поровну славу нынешнего турнира.

И турнир закончился миром и пиром. Правда, король Франции недолго пировал вместе с королем Англии, вскоре увел своих людей в свой лагерь, не дожидаясь, когда Ричард «увидит Бога».

Прошло еще несколько дней. Море по-прежнему было неспокойно, а Элеонора с Беренгарией до сих пор не прибыли в Мессину. Приближался ноябрь, и дни становились все холоднее. Однажды от Танкреда Лечче прибыл городской нотабль Гвискар Арнульфи с приглашением к королю Сицилии. Ричард охотно согласился. Чем-то надобно было развеять скуку. Кто знает, быть может, предстоит новая веселая ссора с Танкредом?

Но сицилийский король был сама любезность, словно его подменили. И епископ Бове присутствовал здесь же, во дворце Танкреда, но ни разу не заикнулся ни о кощунственной надписи на знамени Ричарда, ни о пьянстве вообще. Король Франции отсутствовал, что тоже было странно — отчего это его не позвали? Однако вскоре все разъяснилось. За дружественным ужином, устроенным королем Сицилии, на котором, кстати, теперь угощения было в изобилии, Танкред вдруг обратился к Ричарду с вопросом:

— Ваше величество, объясните, какая кошка пробежала между вами и королем Франции? Насколько мне известно, вы с юности были с ним не разлей вода. Что же теперь?

— Во-первых, ваше величество, вы путаете, — отвечал Ричард. — С юности Филипп-Август дружил с моим младшим братом Годфруа. Потом между молодым королем Франции и герцогом Бретани встала женщина, и дружба меж ними навсегда прервалась.

— Женщина? Красавица?

— Красавица, красавица, — улыбнулся Ричард. — Только безносая. И старуха — ровесница рода человеческого.

— Смерть?

— Да, смерть Годфруа.

— Он умер от лихорадки, если я не ошибаюсь?

— Да, от той же странной лихорадки, которая свела в могилу и нашего старшего брата, Анри.

— Я слышал, вы тоже подвержены этому заболеванию?

— Да, в некоторой степени. Но покуда, как видите, еще жив и вполне бодр, в отличие от двух своих братьев. Когда умер Годфруа, горе Филиппа-Августа было велико. Во время погребения он кричал, что желает быть закопанным вместе со своим добрым другом. А нынче, как вы знаете, падение нравов столь велико, что, глядя на это неподдельное горе, некоторые злословили: «Убивается, как молодая жена, потерявшая нежного супруга». О Филиппе-Августе и моем брате Годфруа распускались сплетни, будто они содомируют.

— О Пресвятая Троица! — всплеснул руками епископ Бове. — Гнусные выдумки!

— Я тоже так считаю, — поддержал Ричард епископа в его возмущении. — Зачем это нужно, если всегда под боком столько хорошеньких женщин? Я могу поверить, что такая сволочь, как тамплиерский сенешаль Жан де Жизор, способен спать с братьями по полу. Поговаривают, что у многих тамплиеров вообще в ходу подобные взаимоотношения, оставшиеся у них с той поры, когда уставом ордена строго предписывалось безбрачие. Но не верю, что Филипп-Август способен находить удовольствие в содомской мерзости.

— Кстати говоря, насколько мне известно, в последнее время ваш друг Филипп-Август стал частенько принимать у себя Жана де Жизора, — заметил Танкред.

— Что?! — так и подпрыгнул от удивления Ричард. — Этого не может быть! Ведь мы вместе с Филу срубили жизорский вяз!

— И тем не менее это так, я подтверждаю, — сказал епископ.

— Тогда… тогда я тоже ничего не понимаю, — пробормотал Ричард. — Стало быть, в ближайшее время от Филу следует ожидать новых обид.

— Об этом-то я и хотел с вами поговорить, — сказал Танкред. — Вчера я получил от короля Франции письмо, в котором он жалуется на вас, что вы притесняете его, что вы ежедневно пьянствуете, вместо того чтобы молить Бога о ниспослании хорошей погоды для плавания кораблей и продолжения путешествия в Святую Землю. И в конце письма он напрямую предлагает мне союз с ним против вас.

Лоб Ричарда покрыла испарина. Он попросил принести ему это письмо. Танкред приказал слугам исполнить просьбу короля Англии. Прочитав письмо, Ричард нашел в нем полное подтверждение словам короля Сицилии. Бешенство охватило его. И отчаяние, подобное тому, которое он испытал, свалясь с коня после удара Гийома де Баррэ. Но теперь ему было не до песен.

— Да, — промолвил он после долгого угрюмого молчания, — нас с Филиппом-Августом соединяла пламенная дружба. Тогда, на похоронах брата, видя, как он убивается, я почувствовал сильнейший прилив нежности. После похорон я подружился с ним, стараясь заменить ему друга. Поселился в Париже. У нас оказалось много общего, нам нравилось внимательно выслушивать мнения друг друга о самых разных предметах, попивая винцо и закусывая под звуки арфы или лютни. Часто мы так крепко напивались, не в силах расстаться, что засыпали чуть ли не в объятиях друг друга. Не исключено, что поганые сплетники и тогда распускали о нас слухи, что мы спим вместе, как муж и жена.

— Не скрою, мне собственными ушами доводилось слышать подобное, — признался Танкред. — Помню, как один француз приехал к нам из Парижа и радостно сообщил: «Герцог Ришар заменил Филиппу-Августу покойного Годфруа, как ветхозаветный брат, взявший в жены вдову усопшего. Их постоянно застают спящими в одной постели».

— Мне кажется, сами содомиты и распускают подобные сплетни о тех, кто предпочитает естественные сношения противоестественным, — заметил присутствующий на ужине граф де Дрё.

— Конечно! — согласился Ричард. — Надеюсь, никто из здесь сидящих не верит гнусным сплетням обо мне и Филиппе-Августе?

За столом раздался ропот возмущения.

— Благодарю, — сказал король Англии. — И вот, после нашей долгой дружбы, после многих славных битв, в которых мы бок о бок сражались с Филу, он почему-то стал отдаляться от меня, постоянно обижается, дуется на меня, копит глупые обиды, часто обращая внимание на то, чего нет и не бывало в помине. Не понимаю, что это?

— Зависть, ваше величество, — промолвил Танкред.

— Зависть?

— Да, обыкновеннейшая черная зависть — вот наименование этой болезни.

— Но чему он может завидовать? Разве мы с ним не равные государи?

— Нет, не равные, — усмехнулся Танкред. — Не мне вас расхваливать, ваше величество, особенно после того, как вы разорили Мессину. Вы, а не Филипп-Август. И я мог бы копить на вас злобу, мог бы согласиться с предложениями короля Франции и войти в союз с ним. Но я, как видите, почему-то позвал вас в гости и показал вам письмо.

— А, кстати, почему? — спросил Ричард.

— Потому что с некоторых пор мне очень не нравится деятельность сенешаля ордена тамплиеров, — объяснил в открытую Танкред. — Поначалу я доверял ему. Потом мне стало казаться подозрительным его рвение. Теперь я отчетливо вижу, что Жан де Жизор, подобно вашему дружку, Бертрану де Борну, обожает всех со всеми ссорить.

— С одной только разницей, — улыбнулся Ричард, вспоминая забияку де Борна.

— С какой же? — спросил епископ Бове.

— С той, отец Филипп, что де Борн делает это весело, а де Жизор — угрюмо и страшно.

— Один черт! — рассмеялся Танкред.

— Возможно, — пожал плечами Ричард.

— Так вот, эн Ришар, — продолжал король Сицилии. — Я заявляю вам: вы и Филипп-Август весьма отличаетесь друг от друга. Вы — пламя, а он — потухающая головня. Вы любите жизнь, людей, вас обожают, вы влюблены и любимы. Он ничего и никого не любит, он уже всем становится неприятен. И в Святую Землю идти ему не хочется. Он уже понял, что и там от себя не убежишь. Опасайтесь его, ваше величество, он способен сильно навредить вам. А лучше бы вы отправились один отвоевывать Иерусалим.

— Я должен немедленно видеть его и объясниться с ним, — произнес Ричард.

— Не советую, — возразил Танкред. — Лучше найдите повод для раздельного движения из Мессины в Левант.

В тот день Ричард внял совету сицилийского государя, но на следующее же утро не выдержал и лично отправился во французский лагерь, расположенный в одном из предместий Мессины. Войдя в дом, в котором жил Филипп-Август, король Ричард был поражен, увидев в обществе короля Франции сенешаля тамплиеров Жана де Жизора. Ему показалось, что он бредит.

: — Я хотел бы, чтобы нас оставили наедине с королем Франции, — грозно прорычал он, глядя на де Жизора с нескрываемой гадливостью.

— Оставьте нас все, — махнул рукой Филипп-Август.

Когда два короля остались наедине друг с другом, Ричард извлек из-за пояса письмо, подаренное ему Танкредом, и протянул его Филиппу-Августу:

— Что это, Филу? Изволь объясниться, друг мой!

Филипп изобразил на лице своем недоумение, развернул письмо, медленно и внимательно прочел его, затем, посмотрев прямо в глаза Ричарду, заявил:

— Подделка.

— Подделка? — удивился Ричард.

— Разумеется. Неужели ты не понимаешь, Уино, что Танкреду страсть как хочется рассорить нас с тобою? Ну и глуп же ты, твое величество! Только что мы говорили об этом с сенешалем Жаном, и сей мудрый тамплиер поведал мне, какой лютой ненавистью по отношению к нам переполнено сердце короля Сицилии. Он жаждет мщения.

— Как ты можешь якшаться с этим проходимцем де Жизором! — возмутился Ричард, путаясь мыслями. Может быть, Танкред и впрямь решился на такую низость — подделать письмо?

— Он не проходимец, — отвечал Филипп-Август.

— Ты забыл, как мы повалили его дьявольский вяз? Забыл?

— Почему дьявольский? — пожал плечами Филипп-Август.

— Потому что где еще ты видел такие исполинские вязы?

— Это еще ничего не значит.

— Значит, Филу, значит. Так ты твердо заявляешь, что это письмо написано Танкредом самому себе?

— Может быть, не сам Танкред его писал. Разумеется, не сам. Но сочинил сию эпистолу кто-то по указке короля Сицилии.

— А почерк? — спросил Ричард, желая верить своему старому другу, но имея для этой веры слишком мало оснований.

— Почерк? — усмехнулся Филипп-Август. — Да мало ли вокруг умельцев подделывать почерки? И не то подделывают! Сенешаль Жан рассказывал мне о людях, наделенных даром не только изобразить на пергаменте любые письмена, но даже придумать содержание манускрипта, да так, что любой знаток скажет: «Да, это было сочинено и написано в таком-то веке таким-то и таким-то человеком». Немудрено, если в ближайшее время обнаружится какое-нибудь новое Евангелие, состряпанное такими искусниками.

— В таком случае вот тебе мое умозаключение, — строгим голосом заявил Ричард. — Письмо Танкреду, якобы от тебя, сочинил не кто иной, как этот пакостный Жан де Жизор. И надеюсь, в скором времени тому найдутся доказательства.

— Возможно, возможно… — вздохнул Филипп-Август, хмурясь. — Хорошо бы еще было, если б ты, мой дорогой Уино, нашел четкие доказательства того, что моя сестра Алиса утратила невинность и не способна претендовать на брак с тобою.

— Ты опять, Филу? — возмутился Ричард.

— Опять, дружочек, опять! Ты думаешь, я не чувствую себя оскорбленным, когда ты, отвергнув мою сестру, предлагаешь руку и сердце первой попавшейся смазливой принцесске?

— Я бы попросил не называть Беранжеру первой попавшейся! — вскипел король Англии. — И чего же ты добиваешься? Чтобы я приказал привезти сюда Алису для освидетельствования? Перестань, Филу, прошу тебя! Не морочь голову ни мне, ни себе.

На том и закончился этот разговор, а вскоре, в первых числах ноября, в Мессину наконец-то прибыли вдовствующая королева Англии Элеонора и невеста короля Англии — принцесса Беренгария Наваррская.

Глава десятая

ЭЛЕОНОРА

Узнав о том, что мать и невеста переправились через пролив и приближаются к Мессине, Ричард, облаченный в парадные одежды, выехал их встречать в окружении своих самых приближенных рыцарей, оруженосцев и летописцев. Сердце его отчаянно колотилось. Он истосковался по Беренгарии, и ему не терпелось поскорее увидеть ее.

Но не меньше он трепетал от предвкушения встречи с матерью. Он так давно не виделся с нею и лишь теперь понимал, сколь сильно соскучился по ней и как сильно любит ее. В его памяти всплывали многие другие их встречи после долгой разлуки, и из глубин сердца поднимался теплый ручеек. Он услышал ее полный обожания голос, ласковые слова: «Спой, мой рыжий жавороночек». Вспомнилось далекое беспечное тулузское утро, византийское зеркало в очень красивом обрамлении из красного дерева, обработанного искуснейшим резчиком, — слева змий льстиво предлагает Еве яблоко, справа Адам задумчиво опирается на дубину, хотя грех явно еще не совершен, и зачем ему понадобилось орудие, непонятно. Сверху, — Господь Бог Саваоф в виде красивого и весьма мужественного старца взирает на созданный Им мир, зачем-то подняв вверх десницу. Под Ним два ангела летят навстречу друг другу, один с трубой, другой с фонарем. Внизу стоит Смерть с косой и, приложив костлявую длань козырьком ко лбу, выглядывает себе первую жертву — первородный грех еще только ожидается, и острие косы не успело окраситься кровью. А посреди всего этого — лицо юного Ришара, отраженное в зеркале. Ришар только что вошел в спальню матери и теперь смотрится в зеркало среди намечающегося грехопадения Адама и Евы. Вот он взял со столика листок пергамента, на котором переписано новое сочинение Бертрана де Борна, и, прочтя первые строки, бросил листок обратно на стол. Произнес тоном скучающего знатока:

— Не лучшее, что он сочинил.

— Да? Ты так считаешь? — взволнованно говорит мать. — Отчего же, солнце мое?

— Мне не нравится, что он пишет, будто из-за немилости со стороны возлюбленной ему не радостна даже Пасха в цвету. Я бы все же воздерживался от таких дерзостей. Стихи стихами, а святые чувства христиан надо беречь.

— Что за брюзжание, Ришар! Брюзжишь, как какой-нибудь патер, влюбившийся в прихожан очку. Ты не в духе? Как твой роман с прелестной Ауиной?

— Она глупа как пробка и надоела мне до колик под ребрами. Правду говорят, что Бертрана бросила милашка Мауэт?

— Еще бы, ведь она застала его с Гвискардой в самый любопытный миг, когда они только что принялись нарушать мезуру [45]. Все же Бертран мил. Этакий большой ребенок.

— Из-за того большого ребенка, мама, человек двадцать уже отправились на тот свет.

— Что же, если это заведение существует, должен же его кто-то посещать.

— О чем ты?

— О том свете, сынок. Ну, а что нового в мире?

— В мире?.. Да все та же скука… Хотя, впрочем, я не прав. Слыхала? Бекета причислили к лику святых.

— Слыхала. Бедный Генри, теперь ему будет гораздо труднее доказать, что он тоже благонамеренный христианин.

— Мне жаль отца. Ведь Томас был порядочная скотина. Отец все сделал для примирения с ним, а он… Вряд ли отцу удастся зазвать в Оксфорд хороших преподавателей. Все отвернулись от него.

— Такова жизнь, мой мальчик. Солнце твоего отца уже давно закатилось, и вам, мои соколята, пора попросить у него примерить корону Англии.

— Нет уж! Воевать против собственного отца? Уволь! Лучше я отправлюсь в Палестину. Кстати, как ты думаешь, не поехать ли мне и впрямь в Святую Землю? Там сейчас стало так весело! Представь себе, тамплиеры начали войну против старца горы Синана и двинули свои полки к северу от Иерусалима.

— Вот как? Они еще в прошлом или позапрошлом году намеревались это сделать.

— Но ведь в прошлом году у них переизбрали великого магистра и произошло воссоединение с теми, кто пасся под крылышком у короля Людовика.

— Ах, ну да, я слышала что-то такое. Что же подвигнуло их начать войну в этом году?

— Убийство триполитанского графа Раймунда. Его нашли с кинжалом в затылке и всего обсыпанного золотыми монетами. Это переполнило чашу терпения. Как я люблю это выражение — так и хочется увидеть чашу терпения, которая переполняется и из нее текут лавины разгневанных воинов. Если я отправлюсь воевать в Святую Землю, обязательно закажу себе знамя с изображением переполненной чаши терпения! Так что, идти мне воевать с ассасинами, мама?

— Твой отец отправился в крестовый поход в таком же нежном возрасте, как ты сейчас. И что из этого получилось? Ничего хорошего. Дабы как следует научиться воевать на Востоке, надо хорошенечко повоевать со своими, в Европе. Подружись с де Борном.

— С этим бешеным?.. Хочешь, я спою тебе свою новую сирвенту? Правда, я еще конец не придумал.

— Спой, мой рыжий жавороночек.

…Сколько же лет прошло с того разговора в Тулузе? Около двадцати?.. А помнится, будто вчера. Его никто больше не называл рыжим жавороночком. Мама, мама…

Не проехав и мили от своего стана, король Англии встретил долгожданных гостей. Беренгария показалась ему еще прекраснее.

— Эн Ришар! Дорогой мой! Как я тосковала! А вы? Вы не разлюбили меня за эти дни?

— Дни?! Они показались мне годами, любовь моя!

Увидев мать, Ричард так и обомлел — Элеонора вновь выглядела моложе своих лет. Пребывание в женской обители Фонтевро пошло ей на пользу или наоборот — бегство из обители? Глаза ее, как когда-то давно, сверкали изумрудной зеленью, седых волос почти не было видно, вдовствующая королева выглядела очаровательной пожилой дамой с отчетливыми следами былой пленительной красоты.

Увидев Ричарда, Элеонора залюбовалась им и, прежде чем подойти и поцеловать, вдруг запела своим приятным голосом:

Вот явится в сиянье эн Ришар —

Храбрейший и достойнейший король.

И блеск алмазов, злато, серебро ль —

Все забывается, когда идут полки

И блеск доспехов ярок, как пожар,

А в шлемных щелях — взоров огоньки.

Люблю мельканье расписных щитов.

Люблю плюмажей радостный полет.

Люблю, когда со всех сторон ревет

Лихая битва, ломятся мечи,

И кони ржут, лишившись седоков,

И струи крови льются, горячи!

Это была кансона, сочиненная Бертраном де Борном в те времена, когда Ричард со своим старшим братом Анри и только что ставшим королем Франции Филиппом-Августом воевал против собственного отца, короля Англии Генри Плантагенета. Вскоре после появления на свет этой кансоны Ричард обрел свое львиное прозвище.

— Сынок! Ты стал еще прекраснее! — закончив пение, бросилась в объятия сына Элеонора. А когда он крепко прижал ее к груди, она тихонько спросила: — Как твои прыщички?

— Отступают, — смущенно буркнул в ответ король Англии.

— Голубка Беранжера уже видела их? — продолжала щекотливый допрос Элеонора.

— Еще нет, — отвечал Ричард.

— Так вы что… — разочарованно начала было Элеонора.

— Еще нет, мама, — сердито стал выбираться из ее объятий Ричард, — Я жду ответа от короля Санчо.

— Так вы поститесь? — уже громко и весело спросила вдовствующая королева, и тут до Ричарда дошло, что она конечно же давным-давно успела расспросить обо всем Беренгарию, а сейчас попросту издевается над ним.

— Ваше величество, позвольте преклонить пред вами колено и поцеловать вашу руку, — услышал тут Ричард за спиной, оглянулся и, увидев родное лицо, завопил от восторга:

— Лю-у-у-у-ук!!!

Люк де Пон, его старый оруженосец, прибыл в Мессину в сопровождении Элеоноры и Беренгарии. Тот самый Люк де Пон, которому в одной из битв чья-то тяжелая палица расплющила шлем, а он продолжал сражаться. «Держись, Люк!» — крикнул ему тогда Ричард. «Угу, де-усь», — прогудело в ответ из-под расплющенного шлема. Повернув коня, доблестный оруженосец направился в ближайшую деревню, ворвался в кузницу и положил голову на наковальню. Кузнец, вскинув от удивления брови, молча взялся за свое орудие и несколькими ударами распрямил сплющенный шлем. Храбрый вояка бросил ему кошелек с деньгами, вскочил на своего коня и вновь вернулся в горнило битвы, встреченный громким хохотом своего господина. После того раза его и прозвали «Угудеусь».

— Здорово, Угудеусь мой! — похлопывая Люка по плечам, радовался его приезду король. — Как твоя головушка?

После той славной битвы аквитанцев с бретонцами Люк де Пон еще долго служил в оруженосцах при Ричарде, но в последние два года страшные головные боли взялись мучить его так сильно, что бедняга вынужден был оставить службу и отправиться на лечение в графство Коменж, где росла особая разновидность вербены, исцеляющая даже страдающих черной немочью.

— Голова-то излечилась, ваше величество, — сообщил Люк де Пон, — но, между нами говоря, от этой коменжской вербены у меня появилась такая неуемность, что не могу пропустить равнодушно ни одной хотя бы мало-мальски привлекательной бабенки.

— Должен тебя разочаровать — сицилийки редко бывают хороши собой, — рассмеялся Ричард.

Все вместе — встречающие и те, кого они встречали, — отправились в лагерь Ричарда под Мессиной. Когда Ричард подвел мать и невесту к новому дому, строящемуся на его деньги внутри монастыря, с неба полил холодный осенний дождь.

— Если погода установится, — объяснил король Англии, — я оставлю этот дом монахам в благодарность за их гостеприимство, а сам отправлюсь в дальнейший путь. Если ненастье будет продолжаться, мы станем здесь зимовать. Трудолюбивые монахи работают быстро, а недавно Танкред Лечче выделил для скорейшей постройки дома дюжину своих хороших каменщиков. Теперь же я приглашаю вас в свой приют, любезно предоставленный мне настоятелем здешней обители.

— Что ж, — весело сказала Элеонора, — в женском монастыре я пожила достаточно, пора пожить теперь в мужском.

Ее слова оказались пророческими, и всем им пришлось и впрямь долго жить в гостеприимном греческом монастыре, потому что погода стояла такая ненастная, что и денечка не выдалось солнечного и спокойного. В холодные дождливые вечера Беранжера со своими придворными дамами, Элеонора со своей старинной подругой Фрамбуазой, король Ричард Львиное Сердце с оруженосцем Люком де Поном, вдовствующая сицилийская королева Жанна, коннетабль Робер де Шомон, летописцы Роджер Говден, Герольд, Амбруаз и Ричард, а иногда и король Франции Филипп-Август все вместе собирались у камина и рассказывали друг другу разные забавные или поучительные истории, которые им только доводилось слышать в своей жизни. Или же делились волнующими и достойными внимания воспоминаниями.

Самыми свежими были тогда многочисленные рассказы о том, как султан Саладин, переодевшись купцом-киприотом, путешествовал по Италии, Франции и Германии, выведывая о готовности и намерениях крестоносцев, об их силе и решимости.

— Вот каков Саладин, — начинала Элеонора, усевшись поуютнее возле камина и раскрасневшись от выпитого подогретого вина. — Однажды он под видом купца Пракседиса поселился у одного богатого человека в Бергамо. Кстати, там научились делать из гливы [46] такой вкусный напиток, я пила его по дороге сюда. Ну вот, поселился Саладин, то бишь мнимый Пракседис, у богатого человека по имени Джулиано Восторженный. Сей Джулиано не блистал умом и бесплатно содержал у себя кучу всяких бездельников, охочих до его красавицы жены, которая и сама была до них охоча. И вот среди этих многочисленных дармоедов подвизался при Джулиано Восторженном некий бывший рыцарь-госпитальер, покалеченный в сражении при Хиттине. Хотя, скорее всего, он нагло врал ему про Хиттин. Вероятнее же, что покалечен тот мнимый госпитальер по имени Эскалибуриано был не в Хиттинской битве, а в драке с каким-нибудь обманутым мужем. А Джулиано Восторженный обожал слушать всяческие небылицы, и как-то раз он, Саладин (под видом купца Пракседиса) и сей Эскалибуриано сидели вот так же, как мы теперь с вами, возле камина, попивали винцо, и Джулиано спрашивает: «А скажи, Эскалибуриано, довелось ли тебе видеть самого грозного победителя в Хиттинской битве?» — «Саладина?» — «Да, Саладина», — «А как же, — не моргнув глазом отвечает наглый враль, — видел его так же близко, как вот теперь вас обоих». — «Правда?» — изумился мнимый Пракседис. «Не сойти мне с этого места!» — божится врун. «Ну и каков же сей грозный султан?» — любопытствует Саладин. «О сударь, — отвечает выдумщик, — лучше бы вам никогда не видеть его и не встречаться с ним. Ростом Саладин раза в два выше вас, хотя и вы не коротышка. А в плечах — втрое шире вашего, хотя и вы крепкий мужчина. Огромен он необычайно, настоящий Голиаф. Черная бородища спускается до самого живота, кулаки — как вот эти дыни, что лежат на столе. Я хотел было сразиться с ним, но он так посмотрел на моего коня, что конь подо мною тотчас околел. А еще говорят, будто своим дьявольским взглядом он может зажечь целую рощу или корабль. Когда он кричит, то у людей и лошадей лопаются в ушах перепонки и из носа начинает хлестать кровь. Это такое счастье, что он не на меня вперил свой губительный взор, а на коня моего, а то бы мне не сидеть здесь с вами. А еще он знает волшебное слово, которое никто на земле не может вымолвить, только султан Саладин, и от этого слова почва под ногами его врагов содрогается. Нет, сударь, его невозможно одолеть, и напрасно заносчивые короли Англии и Франции мечтают вернуть себе Гроб Господень. Надобно бы им поскорее образумиться, если они хотят прожить до старости».

— Ха-ха-ха! — громко рассмеялся Ричард. — Воображаю, каково было все это выслушивать Саладину. Неужели он ни разу не удержался от смеха?

— Султан Саладин — человек весьма сдержанный, в отличие от тебя, рыжик, — отвечала Элеонора. — И он терпеливо выслушал всю брехню, которую нес Эскалибуриано. А через неделю, покидая гостеприимный дом Джулиано Восторженного, он подозвал к себе этого вруна и подарил ему кривой арабский меч, на лезвии которого была свежевырезанная надпись арабской вязью. «Что тут написано?» — спросил Эскалибуриано. «Понятия не имею», — отвечал мнимый купец Пракседис. С тем Саладин и уехал из Бергамо. Некоторое время спустя болтун Эскалибуриано нашел человека, умеющего читать по-арабски, тот прочел ему надпись на мече, и вот что там было написано…

— Постой, постой, матушка! — прервал рассказ Ричард. — Не говори, что там было написано. Пусть лучше каждый из нас напишет на листке пергамента, что, по его мнению, написал на лезвии меча султан Саладин. И тот, кто окажется ближе всех к истине, получит от меня…

— Нет-нет, не от тебя! — возразила Элеонора. — От меня. Тот получит от меня одну замечательную и весьма ценную вещицу. Фрамбуаза, принеси мне, пожалуйста, шкатулку, в которой лежит голос короля Австразии Дагобера.

— Сделаем гак, — предложил летописец Амбруаз, — я первый напишу на листке свое предположение, а потом обойду каждого из вас и все вы шепнете мне на ухо свои отгадки.

Так и решено было сделать. Покуда Амбруаз обходил каждого, подставляя свое ухо и записывая отгадки, Фрамбуаза принесла загадочную шкатулку. Наконец Амбруаз закончил свой обход и приступил к оглашению догадок:

— Итак, первое — мое собственное предположение: «Неслыханному вруну от не виданного им Саладина».

— Превосходно, Амбруаз! — похвалила летописца Элеонора. — Это гораздо лучше, нежели то, что в действительности было написано на мече.

— Лучше, но не то, — вздохнул с сожалением Амбруаз. — Стало быть, не видать мне подарка. Да, теперь я вижу, что надо было придумать что-либо попроще, учитывая, что в Бергамо у Саладина не было под рукой летописца Амбруаза Саннома. Ну ладно, читаю то, что написал бы на мече наш достопочтенный коннетабль тамплиеров: «Ну и дурак же ты, братец!»

Все искренне рассмеялись.

— Иного я не ожидал от моего доброго Робера! — воскликнул Ричард. — Как просто и изящно. Он угадал, мама?

— Увы, нет, — откликнулась вдовствующая королева Англии.

— Жаль! — вздохнул Ричард, — Мне бы хотелось, чтоб Саладин был столь же прямодушен, как Робер. Приятнее всего воевать с людьми честными и прямодушными.

— Роджер Говден предложил Саладину такую надпись: «Пусть сей меч служит славе Саладина так же, как твой язык, болван!» — сказал Амбруаз.

— Отменно! — похвалил король Англии. — Особенно хорошо довешивается в конце слово «болван».

— Тоже не угадано, — отказала Роджеру Говдену в своем подарке Элеонора.

— Король Ричард, по прозвищу Львиное Сердце, — продолжал Амбруаз, — дал мечу Саладина такую надпись: «Когда прочтешь эту надпись, отрежь себе этим мечом своего главного врага». Хм!..

— Чересчур замысловато, сын мой, — не похвалила Ричарда мать. — Саладин гораздо прямодушнее тебя, как выясняется.

— К тому же, — подал голос оруженосец Люк де Пон, — позволю себе заметить, что болтун Эска… бурьян — так, кажется? — был охотник до замужних красоток, и он может неправильно решить, что именно ему советуют отрезать — язык или иную часть туловища.

— Стало быть, и я промахнулся, — со смехом покачал головой король Ричард, — Кто-нибудь-то угадает или нет?

— Предположение вдовствующей королевы Сицилии, — огласил Амбруаз: — «Что сеет меч и твой язык, да наводит страх и ужас на врагов Саладина, и пусть сей меч, как и твой язык, служит и далее вящей славе султана Саладина».

— Жа-а-анна! — укоризненно покачала головой Элеонора. — Так длинно! Да подобная надпись ни на одном бы мече не уместилась. А что придумала наша Беранжера, Амбруаз?

— Принцесса Наваррская дала такое предположение: «В подарок от Саладина — лучшему сочинителю небылиц о Саладине».

— Умница! — похлопала в ладоши Элеонора. — В самую точку попала. Именно такую надпись прочитал болтуну Эскалибуриано переводчик с арабского.

— Постойте, — рассмеялся Амбруаз. — Самое смешное то, что летописец Герольд де Камбрэ предложил точно такую же надпись: «Тому, кто лучше всех сочиняет небывальщины про Саладина, дарит меч свой Саладин».

— Ну уж нет! — возмутилась Элеонора. — Подарок у меня один, и я вручаю его принцессе Беранжере. К тому же у нее надпись все равно получилась изящнее. Впору ей писать летописи, а не Герольду де Камбрэ.

— Что же это за таинственный подарок? — спросил Ричард, — Нам всем не терпится узнать.

— Это очень ценная вещица, — сказала вдовствующая королева Англии, открывая шкатулку и извлекая из нее некий желтый костяной предмет в виде кисти руки с вытянутым вперед указательным пальцем. В кончике пальца и в запястье были высверлены дырочки.

— Что это? — с улыбкой принимая дар от будущей свекрови, спросила Беренгария.

— Свисток короля Дагобера, — ответила Элеонора. — Он вырезан из бивня древнего слона. В свое время им владел сам Карл Великий, который, как известно, всю жизнь мечтал иметь у себя при дворе слона и в конце концов заполучил его. Потом, после смерти Карла, свисток куда-то исчез. Я же купила его за немалые денежки у одного знатного тамплиера.

— Могу даже угадать, у какого именно, — сказал Робер де Шомон.

— Неужели у Жана де Жизора? — спросил Ричард.

— Да, а как вы оба догадались?

— Это не важно, мама, — махнул рукой Ричард. — И чем же так хорош сей свисток?

— Есть легенда, — отвечала Элеонора, — что если ты невыносимо жаждешь видеть какого-то очень близкого тебе человека, то достаточно свистнуть в свисток Дагобера, и этот желанный человек вскоре явится к тебе. Правда, — добавила он с грустью, — у меня это никогда не получалось. Как видно, к тому времени, когда я купила этот свисток, у меня не осталось близких мне людей. А впрочем, — Элеонора весело встряхнула своими рыжими с проседью волосами, — я страстно мечтала повидаться напоследок с моим рыжим жаворонком, свистнула и сама приехала к нему в Мессину. А ведь могло бы так случиться, что хорошая погода и попутный ветер унесли бы Ришара из Тринакрии в Левант. И мы бы не повидались. Стало быть, свисток Дагобера действует. Владей им, Беранжера, и пусть он заботится о том, чтобы твои разлуки с Ришаром быстро заканчивались радостными встречами.

— Благодарю! Благодарю вас, ваше величество! — воскликнула Беренгария, горячо припадая к руке Элеоноры и целуя эту руку, обласкавшую в своей жизни по меньшей мере тысячу любовников, двоих мужей и четверых сыновей.

Глядя на это трогательное проявление чувств, Ричард вдруг понял, что, какую бы надпись ни придумала Беренгария для меча, подаренного Саладином болтуну Эскалибуриано, свисток Дагобера все равно оказался бы присужденным ей. Тем более что нельзя было проверить, что же в самом деле было начертано на том мече. Ведь Элеонора не написала отгадку на отдельном листке.

— Могу даже сказать точно, почему сенешаль Жан де Жизор продал свисток Дагобера.

— Почему, сынок? — спросила Элеонора, растроганная благодарностью Беренгарии.

— Потому что ему-то он точно никогда бы не помог, — ответил король Англии. — У него нет и никогда не было людей, коих он мог бы считать близкими и любимыми.

— Да, это так, — кивнул Робер де Шомон.

— И все-таки для пользы дела следовало бы завести с ним хотя бы подобие дружбы, — сказала Элеонора. — От этого мрачного человека многое зависит в судьбах мира сего.

— Вот именно, — хмыкнул Ричард, — он, я в этом не сомневаюсь, якшается с князем мира сего.

— Кстати, я видела его здесь, в Мессине, — сказала Элеонора.

— Князя мира сего? — спросил Ричард.

— Да нет же! Жана де Жизора. Он прогуливался с королем Франции. Плохо, что он подружился с Филу, а не с тобой, рыжик.

— Плохо, что подружился с Филу, но хорошо, что не со мной, — возразил матери король Англии.

Глава одиннадцатая

ИФИГЕНИЯ В МЕССИНЕ

С наступлением Рождественского поста жизнь в греческом монастыре наступила строгая. «Но это и хорошо!» — сказал сам себе Ричард. Он твердо решил говеть вместе с монахами в том же смирении, которое проявляли они, хотя епископ Бове все больше выражал неудовольствия по поводу дружбы короля Англии со схизматиками[47]. Прошла неделя, другая, Ричарду понравилось довольствоваться лишь малосольной рыбой и легким пивом, которое дозволялось греками по воскресеньям. Он помногу молился и даже работал вместе с монахами, помогая им таскать строительные камни. К празднику Николая Мирликийского на Сицилии выпал снег, а в монастыре закончилось строительство гостиного дома, в коем Ричард намеревался прожить до весны. Каждое утро его львиное сердце наполнялось радостью от того, что сыпь на теле все больше и больше отступает прочь, что близятся радостные дни — скоро придет ответ от короля Санчо, можно будет сыграть свадьбу, а затем отправиться в Святую Землю.

Накануне Рождества в Мессину возвратился Гуго де Фонтеней. Его сопровождали трое наваррских рыцарей с небольшим отрядом лучников и пращников в тридцать человек. Кабальеро дон Антонио Никомедес д’Эстелья, сорокалетний исполин, возглавляющий это наваррское войско, торжественно вручил Ричарду письменное послание от короля Санчо. Сорвав печать с изображением восьмиконечной звезды, король Англии в великом волнении развернул свернутый в трубу пергамент и первым делом выхватил из всего написанного слова «великая честь» и «согласие», потом только прочел все с начала до конца, уже более спокойно. Конечно, другого ответа и не ожидалось, но неизвестно, каких чудовищных сплетен мог наслушаться о Ричарде король Санчо за последнее время!

— Что, эн Ришар? — спросила подошедшая Беренгария.

— Он благословляет наш брак! — воскликнул Ричард, целуя сначала пергамент, потом невесту. — Он называет меня великим государем, с коим породниться — великая честь. Вы слышите? Вы, все!

Ближайшие соратники Ричарда стали подходить к жениху и невесте с поздравлениями. Осмелился подойти и Гуго де Фонтеней:

— Ваше величество, позвольте доложить вам, что с нами вместе прибыло трое знаменитых жонглеров — Пумпидон, Аек и Жантиль. Они умирали от тоски и голода в Неаполе. Представления ввиду поста воспрещены, а деньжонки у них растаяли. У Пумпидона есть весьма любопытное предложение для вашего величества, ради которого мы, собственно, и прихватили троих лицедеев сюда. Позвольте актеру высказаться.

— Я готов его выслушать.

Перед Ричардом вырос высокий тощий бородач, низко поклонился, поцеловал королю руку.

— Как бишь тебя? Пумпидон? Что за странное имя?

— О нет, мой государь, не Пумпидон, — заговорил жонглер возвышенным тоном. — Как мог бы я носить такое имя и с ним предстать пред вашими очами? Признаюсь вам — меня зовут Калхант[48].

— Калхант? Ну что ж, пусть будет так, — усмехнулся Ричард, предвкушая какую-то забавную игру. — Зачем же ты предстал пред нашим светлым взором, внук Аполлона, строгий жрец Микен? Ну, не томи — что будешь прорицать?

Жонглер выпрямился во весь рост, выставил вперед ногу и заговорил:

— Явился я к тебе, о Агамемнон, чтобы сказать: несчастье, грозный царь! Молись хоть сто ночей, не засыпая. Натрись везувиевой сажей, голодай. И вместо пива снегом утоляйся. Ничто не сдвинет корабли ахейцев с авлидских, ставших цепкими, причалов, покуда ты, о доблестный и смелый…

— Понятно, понятно! — замахал рукой Ричард, — Здорово придумано! Ты поняла, милая Беранжера? Они хотят разыграть здесь авлидскую трагедию, дабы задобрить морских богов и усмирить море, чтобы мы могли двигаться дальше к Святой Земле.

— Да, я тоже поняла это, — кивнула Беренгария, — Почти сразу, как только Пумпидон назвался Калхантом. Но только как же вы, любезный Калхант, намерены разыгрывать свое лицедейство, ведь вас только трое? Где вы возьмете других актеров? Кто будет играть Клитемнестру, Ифигению? Да и мужских лиц должно быть больше. Допустим, вы сыграете Калханта. Двое других ваших спутников — Ахилла и Агамемнона. Но ведь там еще есть Менелай… Еще кто-то, если я не ошибаюсь…

— Клитемнестру может сыграть моя матушка, — возразил Ричард, — Ифигению — ты, Беранжера. А я, будучи твоим женихом, — жениха Ифигении, Ахилла. А кроме Менелая и Одиссея, там и не нужно иных лиц.

— Побойтесь Бога, что вы говорите, жених мой! — воскликнула Беренгария. — Зачем искушать судьбу? Вам играть Ахилла, а мне — Ифигению? А что, если Бог разгневается на нас за такое представление — возьмет да и впрямь унесет меня навечно в Тавриду?[49]

Ричард задумался.

— Принцесса права, — сказал Калхант. — Незачем испытывать судьбу. Нас трое, но этого вполне достаточно. Наш Жантиль[50] не случайно носит такое прозвище — он способен сыграть самую нежную девушку, равно как и трепетную мать семейства.

— А лань? — ехидно спросил Ричард.

— Может и лань, — не моргнув глазом ответил жонглер. — Но, я надеюсь, здесь, на Сицилии, еще можно раздобыть настоящую лань. В крайнем случае, заменим ее обыкновенной козой. Я могу одновременно играть и Калханта и Менелая. Жонглер Аек — и Ахилла и Одиссея. А вот Агамемнона… Ваше величество, мы знаем о дарованиях, ниспосланных на вас Богом. Знаем, что вы способны не только играть в представлении, но и на ходу выдумывать роль.

— Стало быть, вы хотите, чтобы я играл Агамемнона?

— Да, именно вы. И кто знает, может быть, тогда и ваши корабли, подобно судам ахейским, отчалившим от Авлиды, тронутся из мессинской гавани.

— Что ж, я согласен, — ответил Ричард. — Сыграю Агамемнона и принесу в жертву Артемиде жонглера Жантиля. Сразу после Рождества мы объявим об ответе короля Наварры и устроим веселое представление.

— Ничего себе веселое! — усмехнулась Беренгария.

— Ну не грустное же! — простодушно сказал король Англии, вновь целуя в щеку свою невесту.

Никогда еще Рождество не было таким счастливым и радостным в жизни у Ричарда. Кончился пост, который он впервые выдержал в строгости, подобно монаху. Сыпь явно отступала, и количество прыщей было теперь таким же, как три месяца назад, когда король Англии плыл на кораблике в Мессину. Он даже подумывал о том, чтобы не дожидаться бракосочетания. Разве кто-то узнает об этом?.. Он и Беренгария жили теперь в одном доме, только что построенном странноприимном приюте, хотя и в разных комнатах. По вечерам они встречались, подолгу беседовали у огня, и всякий раз, расставаясь с нею, он помышлял о том, чтобы ночью тайком пробраться в ее опочивальню. Но она ни разу не сделала намека на то, что жаждет этого, и он все не решался и не решался, не узнавая в этой нерешительности самого себя. И он радовался этому робкому влюбленному Ричарду, хранящему невинность своей невесты.

Лишь погода оставалась безрадостной — то мокрый снег, то дождливая слякоть. Пора, пора было приносить в жертву Ифигению!

Наконец наступил праздник.

— Ну вот, Шарлемань, — опоясываясь мечом и разговаривая с ним, как с Карлом Великим, говорил Ричард пред зеркалом, — наступило твое разлюбезное Рождество, Новый год. Ведь ты, сказывают, считал его главным событием года, даже главнее Светлой Пасхи.

После долгой всенощной и разговения вечером двадцать пятого декабря жонглеры давали представление в ставке короля Франции, ибо греческие монахи конечно же не потерпели бы в пределах своей обители языческого зрелища. Правда, игумен, зная о предстоящем лицедействе, ничего не сказал Ричарду.

Ричард, изображающий царя Агамемнона, не готовился к своей роли. В том состояла особенность представления — он должен был произносить слова ахейского государя с ходу, выдумывая их на лету. Никто не поверил бы, что такое возможно, если бы не знали Ричарда.

И вот началось действо.

Первым делом появился царь Мизии, сын Геракла и Авги, Телеф, которого играл жонглер Пумпидон. Телеф, раненный Ахиллом, узнал у Дельфийского оракула, что его гноящуюся рану может исцелить лишь тот, кто сам ее нанес. И вот, одетый в лохмотья, на костылях, под видом нищего, он явился в Микены к Агамемнону, чтобы тот поговорил с Ахиллом насчет Телефовой раны. Тут Телефа встретила жена Агамемнона, Клитемнестра, которую играл Жантиль. Горестный Телеф принялся показывать царице Микен свою гноящуюся рану, пытаясь ее разжалобить. Жантиль довольно забавно изобразил отвращение, испытанное Клитемнестрой, по поводу гнилого запаха. Тогда Телеф напомнил о том, что именно Агамемнон застрелил священную лань Артемиды и что именно молоком этой лани был некогда Телеф вскормлен. Но он готов простить Агамемнона, если тот уговорит Ахилла посодействовать в исцелении раны.

Тут Жантиль изобразил на лице озарение и голосом Клитемнестры принялся советовать Телефу такое, чего ни одна хорошая мать не посоветовала бы, а именно:

— Когда же он отказываться станет, хватай из колыбельки ты Ореста, которого недавно я так славно царю Микен на радость родила. Хватай его и — к жертвеннику тотчас. Кричи, сколь будет сил, что головенку младенчика ты тотчас размозжишь, когда не согласится Агамемнон и в этот раз с Ахиллом говорить.

— А что мне делать, коль не согласится? — озадаченно спросил Телеф. — Неужто взять и размозжить головку?

Тут Клитемнестра его успокоила тем, что только Телеф может указать грекам путь к Трое, а Агамемнон это знает и вынужден будет войти с Телефом в союз.

Ричард, одетый Агамемноном, сидел рядом с Филиппом-Августом и пока что был зрителем.

— Младенца-то настоящего будете мучить? — ехидно спросил его король Франции.

— Да, одолжили за деньги у одной крестьянки, — ответил Ричард.

— А ты не соглашайся помогать этому гнилому, — предложил вдруг Филипп-Август. — Пусть он укокошит младенца. Кто тогда впоследствии убьет Клитемнестру, если Ореста прикончат в младенчестве?

— Жалко крестьянку, — возразил Ричард.

Вскоре ему надлежало вступить в действо. И вот, когда Телеф схватил ребеночка и стал размахивать им пред жертвенником, Агамемнон в исполнении Ричарда вдруг заговорил не то, что надо:

— Ну что ж, Телеф, убей, убей младенца! Другого Клитемнестра мне родит. И третьего, и пятого, и больше. Неужто думаешь, что смог ты запугать нас этим глупым, подлым лицедейством?

— Убить? — растерянно промолвил Телеф. — Ну что ж, убью! Убью Ореста! Младенца жаль, но нечего мне делать. Так убивать?..

— Пожалуй что, убей. Ну что же медлишь?

Руки задрожали…

— Убью! Не пожалею юных лет!

— Каких там лет! Ему три месяца всего лишь.

— Всего лишь три? А выглядит он старше…

Ребеночку сицилийской крестьянки, купленному на время ради представления, было с виду года полтора. На лицах у зрителей замелькали невольные улыбки. Элеонора и вовсе рассмеялась, что никак не соответствовало трагедии.

— Так что ж, Телеф, ты будешь убивать? — вопросил Агамемнон строго и насмешливо одновременно.

— Мне жаль его, и все-таки — убью! — растерянно промолвил жонглер Пумпидон, исполняющий роль Телефа.

В этот миг ребеночек, которому явно не по душе было все происходящее, пустил струю на грудь своего мучителя. Зрители ответили уже нескрываемым смехом.

Тут и сам Ричард стал еле сдерживаться от хохота, который распирал ему все нутро. С трудом сохраняя трагический вид, он продолжал с лету сочинять:

— Теперь уж не убьешь, Телеф, ребенка. Ведь знаю я — есть в Мизии у вас обычай строгий: ежели младенец струей своей горячей оросит кого б то ни было, тот самый орошенный отныне и до века должен быть младенцу этому хранителем и другом. Клади назад Ореста в колыбельку. Мой сын замерз. Струя тому свидетель.

Не обладая даром сочинять с ходу, жонглер Пумпидон молча положил младенчика в колыбель, ожидая, что дальше скажет Агамемнон-Ричард. Тот улыбнулся, радуясь спасению малыша, и произнес:

— Вот видишь, громовержец, как бывает! Твой сын, Геракл доблестный, сверкал, сияньем славы озаряя всю Элладу. А сын Геракла, Зевса внук, Телеф, не только в бегство обращен Ахиллом, не только ранен им в дрожащее бедро, но также и младенцем несмышленым, сыночком дорогим моим, Орестом, был только что позорно увлажнен. Но не грусти, Телеф, отныне Агамемнон твоим становится хранителем и другом, как ты — Оресту.

— Правда, государь?! — вставил наконец свое слово Пумпидон.

— Да, Гераклид, — кивнул Агамемнон — Львиное Сердце. — Немедленно к Ахиллу отправлю я гонца, и пусть прибудет Пелеев сын сюда ко мне, в Микены. Тебе ж я поручаю неотступно сидеть над колыбелькою Ореста, храня его покой и безопасность. Сам я сейчас пойду к одной красотке, но перед тем ты должен обещать, что ежели Ахилл тебе поможет и рану исцелит твою гнилую, проводником ты будешь нашим в Трою. Клянешься ль ты мне в том, мизийский царь?

— Клянусь, Атрид, клянусь! Да будет Зевс свидетель! — воскликнул Пумпидон, радуясь, что представление вернулось к своему заведомому ходу.

— Спокойно я могу теперь уйти, чтоб повидать прекраснейшую нимфу, — облегченно вздохнув, произнес Агамемнон. — Одно прошу: ни слова Клитемнестре.

С этими словами под гром рукоплесканий Ричард оставил лицедейское поприще, подошел к Беренгарии, поцеловал ее руку и сел рядом с ней.

— Так вы все-таки женаты, государь! — с шутливым упреком молвила Беренгария. — Да еще такая жена! Сама Клитемнестра, одна из самых жестоких женщин. Я ее боюсь.

— Стало быть, я недурно играл, коль вы поверили, что я муж Клитемнестры, — удовлетворенно отметил король Англии.

Действо тем временем продолжалось. Явился Аек, исполняющий роль Ахилла. Одиссей уже успел научить его, как вылечить рану Телефа, — железом с копья, которым та рана была нанесена. Наскоблив железных опилок, посыпали им гниющее бедро царя Мизии, и тому стало сразу легче. Он обнял своего бывшего непримиримого врага и поклялся сопровождать греков к берегам Трои.

Дальше все разыгрывалось в соответствии с древним сказанием. Калхант пророчествовал об искупительной жертве, которую Агамемнон должен был принести, чтобы Артемида простила ему убийство священной лани и смирила неистовую бурю, из-за которой корабли ахейцев не могли отплыть от Авлиды. Агамемнон сокрушался о дочери своей, Ифигении, которую и следовало закласть, он пытался как-нибудь спасти ее, хотя время от времени и проскальзывало, что его гораздо больше заботит некая «прекраснейшая нимфа». Менелай, которого тоже играл Аек, укорял Агамемнона в малодушии. С другой стороны, Ахилл, в исполнении того же Аека, возмущался тем, что Ифигения назначена в жертву, в то время как она обещана ему в жены. В стане начались беспорядки. Ахилл едва избежал смерти от мирмидонян, когда те прознали, что он не дает принести в жертву свою невесту. При этом Агамемнон-Ричард заметил, что и он бы ни за что не принес в жертву суженую. Однако все, как водится, взяла на себя воплощенная невинность — сама Ифигения, объявившая, что если условие Артемиды не будет выполнено, она своими руками принесет себя в жертву и зарежется.

Чем ближе к концу, тем более величественным становилось представление. Никто уже не помнил о смешной сцене орошения Телефа младенцем Орестом. Ричард, играя Агамемнона, перестал ерничать, искренне изображая скорбь по поводу готовящегося жертвоприношения. Жантиль, наряженный и накрашенный под Ифигению, являл собой образ красивой девушки, и для любого несведущего было бы удивительно узнать, что это не девушка, а юноша. Восклицая о том, что лучшим памятником для несчастной Ифигении станут развалины Трои, Жантиль недвусмысленно указывал на восток, в сторону продолжающего бушевать моря, и все в эти мгновения думали не о Трое, а об Иерусалиме, не о Гекторе и Парисе, а о грозном султане Саладине.

И вот подошло заключительное действо, когда Ифигению подвезли к жертвеннику и в гробовой тишине вещий Калхант появился с кинжалом. Воззвав к Артемиде, да поможет она отплыть из Авлиды, он стал приближаться к Ифигении, которую пред тем накрыли широким платком и усадили пред жертвенником. И сквозь этот платок жонглер Пумпидон нанес несколько кинжальных ударов. Зрители в ужасе вскрикнули, а когда платок был сдернут, крики ужаса сменились удивленными восклицаниями — там, истекая кровью, билась в предсмертных судорогах связанная лань. Никто не мог понять, как и когда жонглера Жантиля, исполняющего роль Ифигении, подменили на несчастное животное, но именно этот фокус составлял предмет особой гордости Пумпидона.

Тут заиграла лютня, и король Англии Ричард Львиное Сердце Плантагенет торжественно запел:

Чудо свершилось на наших глазах:

Девушка спасена.

Самой Артемидой в единый взмах

В Тавриду отнесена.

Чудо еще и в том, что мы —

Те же, что были тогда,

Лишь вместо Трои волнуют умы

Иные теперь города.

И Агамемнона зовут Ришар,

Ахилла — Филипп-Огюст.

В сердцах у обоих — священный жар,

Молитвы слетают с уст.

И где-то за морем — Иерусалим,

Город сладчайших грез.

И не Зевс Громовержец стоит над ним,

А сам Спаситель — Христос!

Этой сирвентой закончилось представление. Филипп-Август, тронутый тем, что Ричард сравнил его с Ахиллом, наконец-то расчувствовался и крепко обнял короля Англии, шепча уверения в вечной любви и дружбе. Обнимаясь с королем Франции, Ричард мельком увидел отвратительное лицо сенешаля тамплиеров Жана де Жизора, которое тотчас исчезло за спинами других рыцарей, рвущихся поздравить короля Англии с блестящим исполнительским успехом.

Тем временем слуги быстро разделывали закланную вместо жонглера Жантиля лань, нанизывали маленькие кусочки на тонкие вертелы, обжаривали их и раздавали всем, кто присутствовал при свершившемся жертвоприношении. Лучшие куски конечно же были поданы королям Англии и Франции.

— Вкусно так, будто это и впрямь лань, подсунутая Артемидой, — похвалил жаркое Филипп-Август.

— Рождественская лань, закланная в Мессине… — бормотал начало новой кансоны вдохновенный Ричард.

— Как много вкуса в ее жареной мясине, — продолжил король Франции и чуть не задохнулся от хохота, радуясь тому, как удачно получилось. — Может быть, и мне заняться сочинительством? А, Уино?

— Займись, Филу, займись, — отвечала вместо сына Элеонора. — Ужасно не хватает виконта де Туара, несравненного Клитора.

— К тому же в слове Клитор присутствует лилия[51], - добавил король Англии.

Глава двенадцатая

ЕЩЕ ТРИ С ПОЛОВИНОЙ МЕСЯЦА В СИЦИЛИЙСКОЙ АВЛИДЕ

Увы, ожидаемого рождественская лань не принесла. Погода по-прежнему стояла ненастная. С наступлением января влажные холода еще больше усилились, крестоносцы мерзли, и теперь уже оба короля не щадили денег на закупку винного обогрева. В начале февраля, на Сретенской неделе, епископ Филипп Бове явился к Ричарду и откровенно объявил ему следующее:

— Ваше величество, видя безобразия, коими покрыло себя крестоносное воинство на Сицилии, я не вправе больше отмалчиваться. Меня возмущало то, что весь Рождественский пост вы пребывали в тесном общении со схизматиками-греками, постились по их обычаям, участвовали в их богослужениях и молебнах, получали от них благословения. Куда более возмутительно языческое лицедейство, устроенное вами в светлый праздник Рождества Христова. Душа моя омрачилась и клокотала, когда я узнал о нем. Особенно постыдно ваше личное участие в этом позорище, окончившемся ни много ни мало — жертвоприношением. В каком веке мы живем? Ужель в двенадцатом после явления Спасителя? Ужель не во времена поганого Нерона?

— Но ведь богословы сравнивают новозаветные события с ветхозаветными, — пытался возразить Ричард, понимая, что гнев епископа справедлив.

— Ветхий Завет — священная книга, — возмущенно отвечал Бове. — Ветхий Завет — земная тень Нового Завета. Языческие же предания эллинов — мерзость для христианина.

— Но ведь апостол Павел говорит: «ни эллина, ни иудея», как бы приравнивая эллинские предания к ветхозаветным, — вновь оборонялся король Англии.

— Вот и следовало бы вам избегать каких-либо как иудейских, так и эллинских проявлений, — раздувая гневно ноздри, отвечал епископ. — Почему рождественские увеселения превратились в безобразное пьянство, которое мы можем наблюдать и по сей день в вашем стане?

— Люди мерзнут…

— Не в холодах дело, а в проклятом изречении, начертанном на знамени самого короля Англии, — вспомнил о предмете своего возмущения епископ. — Опомнитесь, ваше величество! Скоро наступит Великий пост…

— Еще только через три недели…

— Это и есть скоро! Прекратите подачу вина крестоносцам. Скоро уже установится хорошая погода, и как только это произойдет… Впрочем, должен вам сообщить, ваше величество, что я направил его святейшеству послание с просьбой освободить вас от крестоносного обета и запретить возглавлять дальнейшее движение в Святую Землю.

— Вот как?! Только меня? А короля Франции?

— Он менее развратен, чем вы.

— Разве? Разве в его лагере не тем же согреваются, чем и у меня? Разве Филипп-Август не был зрителем языческого позорища, как изволили вы выразиться?

— Всего лишь зрителем. Причем он признался, что ему было глубоко противно. Он исповедался мне, и я снял с него сей страшный грех.

— Ах, даже так?..

— Да, так. И пьют в его лагере гораздо меньше. Действительно ради обогрева, а не как у вас — чтобы увидеть некого языческого бога. Должно быть, Бахуса.

— О Господи! — только и оставалось воскликнуть Ричарду.

— Пребывание вашей матери меня тоже смущает, — продолжал епископ. — Всем известно ее пагубное влияние на вас. Ведь Элеонора, насколько мне ведомо, вообще лишь недавно стала причащаться, прожив всю свою жизнь в беспутстве. Ей бы следовало возвратиться в женскую обитель, в которой только-только начала просыпаться ее душа, а не обретать новое веселье в бражном лагере своего сына. Все это я высказал в своей петиции.

— Петиции? Стало быть, это послание было подписано не только вами? Кем же еще, позвольте вас спросить? А впрочем, я могу и сам догадаться. Подпись сенешаля тамплиеров стояла там?

— Спросите об этом самого сенешаля.

— А король Франции? Может быть, он тоже соизволил подписать донос на меня?

— Нет, я не настаивал на том, чтобы он поставил свою подпись, — признался епископ. — Но он участвовал в обсуждении петиции и даже внес одно важное дополнение.

— Какое же?

— Такое, что король Англии за один январь нового года выдал своим людям больше денег, чем любой другой из его предшественников на английском престоле расщедривался выдавать за целый год.

— Вранье! — взбесился Ричард. — Так вот твоя благодарность, Филу! А я-то тебя с Ахиллом…

— Вот именно, — усмехнулся епископ. — Совершенно напрасно вы награждаете себя прозвищем Агамемнона, а благоверного короля Франции именуете каким-то там Ахиллом. Могли бы поискать соответствий среди выдающихся подвижников христианства. Прощайте, ваше величество. Надеюсь, вы сделаете правильные выводы из всего сказанного мною.

— Я уже сделал главный вывод, — сказал Ричард. — Главный и окончательный — что королю Франции больше нельзя доверять ни на грош. Хотя это так больно…

— Он, быть может, единственный ваш искренний друг, желающий вам только добра, — возразил епископ. — Только такой друг, как он, способен правильно расценивать пагубность ваших грехов и заблуждений.

После этого разговора король Франции стал предпринимать попытки помириться, но на сей раз Ричард был непоколебим в своем решении раз и навсегда отделить собственную судьбу от судьбы бывшего любимого друга.

Свадьба с Беренгарией вновь откладывалась. Ричард уже изнемогал от нетерпения поскорее жениться на девушке, любовь к которой не в силах были остудить февральские средиземноморские ветры. Но он прекрасно понимал, что свадьба накануне Великого поста непременно вызовет новый выплеск гнева со стороны епископа Бове, и если покамест Папа отклонил петицию о снятии с Ричарда крестоносного обета, кто знает, как он поступит, если ему донесут, что Ричард женился на масленице и продолжал пьянствовать с наступлением первой Великопостной седмицы?

Незадолго до масленицы Филипп-Август и Ричард все же встретились. Обсудив с королем Англии насущные дела, король Франции в присутствии многих славных рыцарей заявил:

— Будучи родным братом принцессы Алисы, я вынужден потребовать от короля Ричарда исполнения своих обязательств пред нею.

— Нельзя ли нам обсудить это щекотливое дельце с глазу на глаз? — внутренне напрягаясь, спросил Ричард.

Филипп согласился, и когда двое королей остались наедине друг с другом, Ричард, вне себя от ярости, проскрежетал:

— Ты опять за свое, Филу! Какого черта! Почему я должен ставить в свое стойло эту заезженную лошадь, на которой только ленивый не катался, начиная с моего покойного батюшки, да уменьшат ему огонек! Ты этих слов от меня добивался? Так получи же их!

— Называть мою сестру лошадью!.. — весь задрожал от возмущения Филипп-Август. — Этак ты и меня, чего доброго, назовешь лошаком!

— И назову, если ты не перестанешь занудствовать. Признайся, ты просто сгораешь от зависти, что у меня такая красивая невеста. Я так счастлив, Филу. Скоро у меня совсем исчезнут прыщи, и тогда…

— Значит, ты нагло плюешь и на мою сестру, и на меня самого? После этого объявляю тебе: я знать тебя не желаю!

Ссора отныне становилась окончательной и бесповоротной. Миновала масленица, во время которой Ричард старался изо всех сил ограничивать себя в увеселениях, наступило Прощеное воскресенье, и душа короля Англии наполнилась желанием помириться с королем Франции. «В последний раз! В самый последний раз!» — пообещал он самому себе и лично отправился просить прощения у Филиппа за то, что обозвал его сестру лошадью.

Филипп принял его не вполне трезвым, в минуту, когда королю Франции хотелось чего-то жалостного, и примирение произошло.

— Филу, — говорил Ричард, обнимая своего бывшего закадычного друга, — ты жаловался Папе, что я много трачу, что я в один месяц потратил больше, чем любой другой король Англии в целый год? Я готов заплатить твоей сестре откупное в размере своих годовых расходов. Годится?

— Хорошо, Уино, хорошо! — всхлипывал Филипп-Август. — Я согласен и на половину названной тобой суммы.

— Ты мой дорогой! За это следует выпить! Завтра уже Великий пост, — расплывался от счастья, что мир налажен, Ричард, а осушив еще два-три кубка, продолжал одаривать короля Франции: — Ты помнишь, Филу, как мы срубили жизорский вяз? Как это было весело!

— Да, очень весело, Уино, очень!

— Собственно говоря, это ведь ты его срубил, Филу, ты! Я только сражался на твоей стороне. Знаешь ли что, друг мой? Я дарю тебе Жизор. Слово короля! Отныне Жизор — твой. К тому же мне никогда не нравилось это место.

— На те, Боже, что мне не гоже, — усмехнулся Филипп-Август.

— Да? Ты так рассуждаешь, негодник? В таком случае вот тебе еще в придачу к Жизору — Венсен! Владей, Филу, и помни мою веселую щедрость! Только бы ты не дулся на меня из-за своей ло… сестрицы, а там — я на все готов ради нашей дружбы.

С наступлением марта на Сицилии наконец-то установилась хорошая погода, засветило солнце, а на второй Великопостной седмице и море стало стихать. В становищах крестоносцев начались приготовления к отплытию.

— Рождественская лань наконец-то переварилась в наших желудках, — весело говорил Ричард.

Он еще больше похудел, потому что, соблюдая пост, вообще почти не ел ничего и постоянно молился о счастливой судьбе грядущего похода, о том, чтобы этим летом отвоевать Иерусалим у Саладина. Чем больше он думал о поведении короля Франции, тем меньше радости вызывало в нем состоявшееся примирение. Теперь он отдавал себе отчет в том, что, пожалуй, лучше было бы оставаться в неладах с Филиппом. В свете грядущего похода он видел, какой обузой станет для него завистливый дружок. Мало того, Филипп и дальше будет примазываться к его военной славе и силе, добычу придется делить с ним пополам, а потери брать на себя. Он понимал, в Великий пост надо смиряться с ближними своими, но понимал также и то, что дальнейшее потакание королю Франции есть несправедливое оскорбление своих подданных. Вот почему, видя, как быстро приготовился в отплытию небольшой флот Филиппа, Ричард намеренно не спешил, говоря, что у него пока еще не все готово. Наконец Филипп решил, что будет красиво, если он первым покинет Сицилию, тем самым как бы показывая пример Ричарду. В предпоследний день марта он попрощался с берегами Тринакрии и взошел на борт легкого судна. Прощаясь с Ричардом, он держался несколько высокомерно, всем своим видом показывая, что именно он, Филипп-Август, главный вождь этого крестового похода.

А Ричард думал о том, по-другому бы он относился к капризам Филиппа, происходи все сегодняшнее год тому назад. Да он бы просто не позволил Филиппу отплывать без него. Теперь же, хоть и щемило в сердце, разум удерживал короля Англии от проявлений недовольства. Единственное, что он позволил себе, так это сказать:

— Ахилл покидает Амиду прежде Агамемнона. Хорошего плавания тебе, старина Филу. Постараюсь тебя догнать.

И тут же подумал, что как раз нисколько не следует спешить. Пусть Филипп первым приплывет в Святую Землю и начнет там скучать. Ведь приступить к военным действиям он не осмелится, и всем будет видно, что он ждет Ричарда, без коего ему никак не обойтись.

Через пару дней после отплытия короля Франции Ричарду было доложено, что флот полностью готов к отправке, но Ричард повелел еще раз произвести тщательнейшую проверку состояния всех своих боевых сил. Робер де Шомон с неудовольствием проворчал:

— Через пять дней — Вход Господень в Иерусалим. Чего доброго, король Франции получит благословение свыше и быстро долетит до Святой Земли.

— И что? — хмыкнул Ричард. — Войдет в Иерусалим на белом осляти? Не смеши меня, Кёрдур, Филу — не Господь!

— Да уж, далеко не Господь, — согласился тамплиер.

В Лазареву субботу Ричарду еще раз было доложено о полной готовности кораблей и воинства к отплытию из Мессины. Но на другой день море снова разгулялось. Лишь к вечеру Великого вторника на небе вновь засияло жаркое весеннее солнце и валы волн ушли на восток, зазывая крестоносцев следовать за ними. Выйдя на берег вдвоем с Беренгарией, Ричард вдыхал полной грудью зовущий морской воздух, чувствуя во всем теле великопостную легкость, и сказал счастливым голосом:

— Завтра, любовь моя!

Глава тринадцатая

СОЛНЦЕ РАДУЕТСЯ ВЕЛИКОЙ СРЕДЕ, ВЕТЕР ЯВЛЯЕТСЯ НА ВЕЛИКИЙ ЧЕТВЕРГ, БУРЯ ПРАЗДНУЕТ ВЕЛИКУЮ ПЯТНИЦУ

Как и все предыдущие дни, Ричард и в Страстную среду проснулся на рассвете, помолился вместе с греческими монахами, получил благословение у игумена и приступил к сборам в дорогу. Первым от пристани отчаливал огромный бюсс [52], на котором в сопровождении целого войска должны были плыть принцесса Беренгария и вдовствующая королева Сицилии Иоанна. Ричард, как водится, намеревался плыть позади своего флота на легком энеке, в окружении небольшого количества приближенных. Он намеренно разлучался с невестой, чтобы сейчас, на Страстной седмице, не сходить с ума от ее красоты.

— Смотри, Беранжера, — говорил он, провожая милую на борт корабля, — какой сильный попутный ветер пришел за нами сюда в Мессину. Вот увидишь, он быстро понесет нас, и через пару дней неподъемный бюсс, как легкая ласточка, доставит тебя к заветному берегу Сирии. Только представь себе: утро Великой субботы, крестоносцы, осаждающие Сен-Жан-д’Акр [53], пребывают в предвкушении праздника Пасхи. В их сердцах возрастает ожидание чего-то прекрасного и великого. И тут появляемся мы с тобой — король Англии и его несравненная невеста. Мы празднуем Светлое Христово Воскресение, затем ангелы-хранители ведут нас, мы захватываем Сен-Жан-д’Акр и тотчас, на крыльях победы, движемся к Святому Граду. И вот уже он — наш! И мы играем нашу долгожданную свадьбу в освобожденном Иерусалиме, нас венчают в храме Гроба Господня подле сладчайшего камня, на коем Он лежал и воскрес, смертию смерть поправ… Ты видишь это, любимая?

— Да, любимый! Вижу так ясно, словно это не в будущем, а уже в прошлом, — отвечала Беренгария. — Я так счастлива, что ты все продумал, что мы не обвенчались тут, в этой опостылевшей Мессине, а будем обвенчаны самим Господом в Иерусалиме. Я верю всем твоим словам и обещаниям так, будто все знаю наперед, будто кто-то свыше шепчет мне: «Все сбудется».

— Я тоже небывало счастлив, что мы так долго терпим, — продолжал Ричард, еле сдерживаясь, чтобы не схватить Беренгарию за руку и не припасть к ее тонким пальцам губами. — Господь обязательно вознаградит нас за наше долготерпение и выдержку. Наша свадьба будет сладостной, как хорошо выдержанное вино. Впереди я вижу только свет, только свет!

Так они стояли, восторженные и счастливые, прощаясь и мечтая, покуда кормчий бюсса не возвестил отплытие. Все же поцеловав руку Беренгарии, Ричард со стоном сбежал по корабельным сходням и оглянулся. Беренгария махала ему рукой, словно птица крылом — по итальянской новизне к рукавам ее шелкового ярко-красного шенса были пришиты широкие, как крылья, манжеты. Золотой венец, украшенный рубинами, ярко сверкал на солнце.

— Боже! Как хорошо, что между нами еще ничего не произошло! — прошептал Ричард, и глаза его наполнились слезами.

— Ты плачешь, рыжик! — удивилась стоящая рядом с Ричардом Элеонора. — Неужели ты и впрямь так сильно влюблен в нее?

— Да, мама.

— Завидую! Только твой отец был однажды влюблен точно так же, как ты сейчас.

— В кого?

— В меня, в кого же еще! Ты еще спрашиваешь, рыжий нахал! Только твой отец способен был так долго любить и ждать. Я рада, что наконец-то увидела подобное чувство и в тебе. Мне оно, увы, никогда не было свойственно.

Корабль, увозящий Беренгарию, быстро удалялся, уменьшаясь в размерах. Вот уже видно было лишь, как сверкает золотая точка короны принцессы. Другие корабли, отчалив, устремились в плаванье, заслоняя собой заветный бюсс.

— Теперь можно бы и перекусить, — весело сказал Ричард. — Я два дня ничего не ел.

— Голодному легче переносить морскую болезнь, — сказала Элеонора.

— Я никогда не мучился морской болезнью, мама.

Он с каким-то особенным удовольствием произносил сейчас «мама», будто предчувствовал, что недолго остается ему называть этим словом живую женщину.

Прямо тут, на пристани, им поставили стол. Ричард, Элеонора, Амбруаз, Робер де Шомон, барон Меркадье и граф де Дрё уселись в последний раз позавтракать и одновременно пообедать в Мессине. К ним присоединился Танкред Лечче, явившийся пожелать крестоносцам попутного ветра. Словно и не было вражды из-за наследства Гвильельмо Доброго, словно и не было войны и кровопролития. Ричард ел вареные овощи, остальные позволили себе морских козявок — креветок и омаров, а Элеоноре подали даже рыбу.

— А ты помнишь, рыжик, как мы ходили с тобой в крестовый поход? — спросила Элеонора.

— Как? — удивился Танкред. — Разве эн Ришар уже был в крестовом походе?

— Разумеется, — отвечала Элеонора. — Может быть, вы не знаете о том, что я участница двух крестовых походов?

— Простите, ваше величество, — смутился король Сицилии, — я хорошо знаю о вашем участии в той несчастной перегринации, когда вы побывали в Святой Земле еще с вашим первым супругом, королем Франции Людовиком. Какой же был второй поход?

— Маримадленский! — возмущенно отвечала Элеонора. — Вы что, никогда не слыхали о Маримадленском крестовом походе? Безобразие! Ришар был еще тогда совсем маленький. Вместе с ним и его старшим братцем, покойничком Годфруа, я путешествовала по Лангедоку в сопровождении странствующих трубадуров, которых возглавляли граф Раймон Тулузский и Бернар де Вентадорн, и рыцарей тамплиеров, возглавляемых самим магистром Бертраном де Бланшфором. Де Вентадорн тогда образовал орден странствующих трубадуров наподобие ордена тамплиеров. Это было весело. Всю зиму мы развлекались в Тулузе, а по весне захотелось какого-то движения. Я и придумала тогда Маримадленский поход. Позаимствовала латы у одного молоденького рыцаря, Филиппа дю Плесси, и в этих латах явилась на очередную пирушку. В руках у меня был меч, поверх доспехов надето белоснежное блио, а на плечи накинут белоснежный плащ, и когда я повернулась ко всем спиною, то люди увидели на спине у меня две огромные красные буквы, вшитые одна в другую — М и М. Все так и разинули рты, ожидая, что будет дальше, а я заговорила, как некогда Папа Урбан, призывая к Первому крестовому походу. Только Папа Урбан говорил так, будто через него говорит Христос, а я говорила так, будто через меня говорит Мария Магдалина.

Элеонора весело набычилась и изобразила то, как она призывала к походу на Марсель:

— «Я — Мари Мадлен, Мария из Магдалы, единственная спутница Распятого на Голгофе, обращаюсь к вам устами грешной королевы Англии Элеоноры Аквитанской. Довольно вам попусту пьянствовать и распевать куртуазные гимны. Слушайте меня, рыцари странствующего ордена трубадуров! Много лет назад, вместе с Иосифом Аримафейским, я приплыла из Святой Земли в Марсель, где провела остаток дней своих, скрываясь под чужим именем и бережно храня обручальное кольцо, которое Иисус, жених мой, вручил мне после Тайной Вечери. Там, в Марселе, я скончалась и была похоронена глубоко в земле. Могилу мою долгое время бережно сохраняли, но потом участок земли, на котором она располагается, купил старый мошенник и вор Жозе Мэнмуат. Он поставил там свою грязную таверну, в которой моряки договариваются с гулящими девками о плате за свидание. Мало того, он назвал таверну моим именем — „Мари Мадлен“. И вот теперь я призываю вас, доблестных тамплиеров, и вас, рыцарей ордена странствующих трубадуров, и вас, гасконских ополченцев, отправиться в поход на Марсель, по пути уничтожить все винные запасы в городах, которые вы будете проходить, а дойдя до Марселя, разрушить таверну мерзкого Жозе Мэнмуата и откопать мою могилу. Итак, вперед, мои воины, под знаменем двух М!»

— Надо же, — кашлянул Танкред, поглядывая на остальных сотрапезников. Ричард сгорал от стыда за свою мать, но не решался прервать ее рассказ. Глаза у Элеоноры горели от приятного воспоминания, и он хотел запомнить ее именно такой — весело-возбужденной, рассказывающей что-то очень для нее волнующее.

— Да, все так и было, — продолжала Элеонора, — Ну, тут трубадуры воскликнули: «Бонмо!», тамплиеры: «Босеан!», а гасконцы: «Ме-ме, Мари! Ме-ме, Мадлен!» Они ведь известные озорники, эти гасконцы. Как я люблю их гасконаду! Однако, помню, и вспотела же я под доспехами Филиппа дю Плесси. Куртуазно выражаясь, роза покрылась росой. Не понимаю, как вы, мужчины, можете подолгу носить на себе эти железяки!

— Теперь я припоминаю про этот поход, — сказал Танкред. — Вы, кажется, дошли до Марселя и не обнаружили там могилу Марии Магдалины?

— Еще бы! — хохотнула Элеонора. — Особенно если учесть, что все это я сама придумала и никакой могилы Мари Мадлен в Марселе отродясь не бывало. К тому же еще гасконцы притащили собачий череп и принялись утверждать, что это череп любимой собачки Иисуса Христа и Марии Магдалины. Якобы эту собачку звали Евхаристия и якобы Мари привезла ее с собою из Палестины в Марсель.

— Свят-свят-свят! — перекрестился барон Меркадье.

— Ничего не «свят-свят-свят»! — махнула рукой Элеонора, совсем уж забывшись, какая сейчас стоит неделя. — Сам Папа Римский благословил наш Маримадленский поход. Мы встретились с ним в Авиньоне, и славный магистр тамплиеров Бертран де Бланшфор объяснил ему: «Французы, ваше святейшество, оттого так славятся в битвах, что умеют хорошо повеселиться, и оттого так набожны, что умеют иногда и посмеяться над своей набожностью». Папа Александр смягчился и сказал: «Ну-ну, баловники. Ладно, не буду осуждать вас, развлекайтесь. Только смотрите не развратничайте. Помните, что говаривали древние римляне: „Развратом разрушается достояние отечества“». И мы пошли дальше в свой веселый поход. Добравшись до Марселя, устроили потешное взятие города. В таверне Жозе Мэнмуата моими людьми было заблаговременно припрятано сокровище. Когда таверну «Мари Мадлен» разрушили до основания, принялись рыть в подвале, и тут произошло чудо — был найден сундук с золотыми монетами общей стоимостью в пятьсот безантов, что тогда соответствовало пяти тысячам курских ливров. Десятую долю сокровища я взяла себе, а остальные деньги раздала участникам похода. Причем львиная доля досталась тамплиерам, особо отличившимся при разрушении таверны и раскопках. А трубадуры тогда сложили множество кансон, воспевающих прозорливый женский ум и сравнивающих неудачный крестовый поход Людовика Седьмого в Святую Землю с удачным походом его бывшей жены в таверну «Мари Мадлен».

— А что случилось с Жозе Мэнмуатом? — спросил граф де Дрё.

— Несчастному еврейчику не повезло, — вздохнула Элеонора. — Сгоряча бедняжку пришибли насмерть. Но я отвалила его осиротевшему семейству целых три безанта.

— Месячный оклад крестоносца, — заметил с улыбкой Амбруаз.

С окончанием рассказа Элеоноры о шутовском Маримадленском походе закончилось и последнее мессинское застолье. Хорошо еще, что епископ Бове уплыл вместе с Филиппом-Августом и не слышал, как взахлеб Элеонора вспоминала кощунственный поход на Марсель. Даже попустительство Папы Александра не смягчило бы его сердца.

Последние корабли короля Англии покидали мессинскую пристань. Готов был отчалить и легкий энек, на корме которого уже стоял знаменосец де Фонтеней со стягом Чаши, который бурно трепетал на сильном ветру. Подойдя к сходням, Ричард простился с Танкредом Лечче, затем в последний раз обнял свою мать.

— Прощай, сынок, — сказала Элеонора печально, глядя своими выцветшими зелеными глазами в его сверкающие двумя изумрудами очи. — Чует мое сердце, не увидимся мы больше на этом свете. Плыви и завоюй Святую Землю. Ты рожден для этого. А мне суждено вернуться к могиле твоего отца в Фонтевро и там окончить дни свои.

— Не говори так, мама, — сказал Ричард. — Я буду с нетерпением ждать тебя в завоеванном мною Иерусалиме.

— Господь не попустит, чтобы нога такой грешницы, как я, снова ступила на Его землю, — вздохнула Элеонора. — Прощай, мой рыжий жавороночек. Иди.

Ричард вздохнул полной грудью и взошел на палубу энека. Оглянувшись еще раз на завоеванную им Мессину, он увидел плачущую Элеонору, огромную толпу рыцарей, готовящихся тоже погрузиться на корабли, и тут взгляд его укололся о две черные точки. Будто капля отравы упала в чашу с великолепным игристым вином — из толпы на Ричарда смотрели полные ненависти глаза жизорского сеньора. Король поспешил отвести взгляд, посмотрел на парус, на солнце, на веселые облака, на шаловливые, но не буйные волны и постарался забыть о присутствии этого черного человека в мире, полном ликующих надежд и свежего ветра.

Энек отчалил от пристани и полетел в открытое море. Ричард стоял на носу и смотрел вперед, словно пытаясь разглядеть в слепой дали Святую Землю. Ему хотелось вина, но он терпел, помня о своем обете твердо выдержать Великий пост, заслужить Божью милость. Трое священников плыли на королевском энеке, готовые в любой миг читать молитвы и псалмы, совершать службы и молебны. Энек летел быстро и к вечеру догнал тот корабль, на котором плыли Беренгария и Иоанна. Увидев вновь свою невесту, которая махала ему с палубы бюсса, Ричард едва удержался, чтобы не запеть. Весь Великий пост он ни разу не пел, и это было гораздо мучительнее, чем не есть и не пить вина.

— Хочется петь, — с досадливой улыбкой сказал он своему духовнику — капеллану Ансельму.

— Я отпущу вам сей не самый страшный грех, — милостиво разрешил священник.

— Нет, не буду, — отказался Ричард. — Осталось всего ничего, каких-то четыре дня. В Светлое Христово Воскресение напоюсь до смерти!

— Святая Земля давно жаждет услышать ваш божественный голос, — улыбаясь, заметил отец Ансельм.

— И я жажду спеть для нее! — горячо отозвался король.

Утро следующего дня ознаменовалось появлением слева по борту судна берегов Пелопоннеса.

— Греция! — восторгался Ричард, разглядывая озаренные рассветным сиянием скалы. — Это и вправду Греция, Шарль?

— Да, ваше величество, — отвечал знаменосец, — говорят, что Греция.

— Вероятно, это мыс Матапан, — промолвил Амбруаз Санном, — Видите возвышающийся на нем храм Посейдона? По древнему преданию, под ним находится бездонный колодец, уводящий в саму преисподнюю. Через эту скважину в свое время Геракл выволок на свет Божий адского пса Кербера.

— Если б я так не спешил достичь берегов Сирии к Пасхе, можно было бы высадиться и покопаться, — вздохнул Ричард.

— И ничего не найти, — хмыкнул Герольд де Камбрэ.

— Почему же? — спросил Амбруаз.

— Потому что все это пустые байки, — твердо заявил Герольд.

— Вовсе нет, — вмешался в разговор Робер де Шомон. — Я много слышал о таких бездонных подземельях. Они разбросаны по всему миру, и есть люди, знающие их местонахождение. Эти дырки почему-то называются Аркадиями.

— Можно даже предположить почему, — сказал Амбруаз. — Страна Аркадия, как я слышал, изобилует входами в преисподнюю. Там, вдалеке, за этим мысом, она и лежит.

— А я слышал иное объяснение, — сказал король, — Аркадия — это сокращение, а полное наименование любой такой скважины — Аркадияболус[54].

— Тем более не стоило бы там ковыряться, — заявил отец Ансельм. — К тому же в Великий четверг, когда всем нам предстоит поминать Тайную Вечерю и Первопричастие.

— Правда ваша, святой отец, — поспешно согласился Ричард. — Проплывай, проплывай мимо нас, мыс дьявольского соблазна!

Когда Матапан скрылся позади, плывущие на энеке Ричарда перегринаторы разделились надвое — одни сели завтракать, другие, в числе коих оказался сам король Англии, готовились к причастию и потому сегодня высветляли себя голодом. Вскоре кормчий объявил, что впереди слева показался остров Чериго, и всезнайка Амбруаз принялся пояснять:

— Так называют сей остров венецианцы, а теперь это наименование распространилось повсюду, хотя на самом деле это — Кифера, знаменитейший в древности остров поклонения богине Афродите, от имени острова богиня любви даже получила прозвище — Киферея. Но более всего сей уголок земли известен тем, что на нем водилось несметное количество пурпурных улиток. Их использовали для приготовления пурпура в качестве красящего вещества.

— А сейчас? — живо откликнулся Ричард.

— Сейчас, как я слыхивал, их осталось совсем мало.

— Тогда и к Кифере не будем причаливать, — махнул рукой король. — Подальше надо нам держаться и от Посейдона и от Афродиты. К тому же мне хочется успеть заглянуть на Родос, поглазеть на знаменитого колосса.

— Как?! — так и ахнул Амбруаз. — Ваше величество!

— Что такое, друг мой? — спросил Ричард.

— Разве вы не знаете?

— А именно?

— Да ведь его не существует.

— Я готов слышать недоверчивые суждения от Герольда, но не от тебя, дорогой Санном. Хочешь сказать, что колосс Родосский — выдумка?

— Нет, не выдумка, — отвечал Амбруаз. — Колосс существовал в глубокой древности. Это была огромная статуя бога Гелиоса, стоящая у входа в родосскую гавань.

— Говорят, корабли проплывали у него между ног, — вставил свои познания Ричард.

— Возможно, что и проплывали, — кивнул Амбруаз, — но статуя разрушилась благодаря землетрясению давным-давно, еще до римских императоров. А в наши времена мало кто вообще знает о колоссе Родосском.

— Как жаль! — воскликнул Ричард от всей души. — Мне бы так хотелось проплыть на нашем энеке между ног у Гелиоса.

— Не забывайте, ваше величество, что Гелиос — тоже языческое божество, — сказал отец Ансельм.

В полдень корабль причалил к гераклионской пристани, но на Крите Ричард и его спутники провели не более трех часов. Повидавшись и перемолвившись с Беренгарией, король вернулся на свое судно и вновь, обдуваемый ветром, который все крепчал и крепчал, уносился вдаль, на восток, спеша в Палестину. На закате корабли причалили к Родосу. Ричард до последнего мига все надеялся, что колосс Родосский цел или что его хотя бы начали восстанавливать, но, увы, никакой великой статуи у входа в родосскую гавань он не увидел.

Здесь, на Родосе, Ричард принял участие в богослужении и причастился в память о Тайной Вечери, после чего решено было ночевать на суше, а рано утром садиться на корабли и продолжать плавание. На рассвете небо было чистым, хотя ветер безумствовал и море волновалось. Все же решили не повторять на Родосе мессинского сидения, плыть дальше. К закату сего дня Ричард намеревался прибыть в лагерь под Сен-Жан-д’Акром. Ветер продолжал крепчать, нанося с запада на небосвод тяжелые черные тучи. Корабли плыли осторожно, не упуская из виду темнеющий в отдалении слева анатолийский берег. Однако рано или поздно пришлось расстаться и с этим плечом суши, на которое в случае чего можно было бы опереться. Миновав мыс Гелидон, взяли направление на юго-восток — к берегам Кипра.

— Опять к Афродите! — весело возмущался Ричард. — Как нас на Страстной неделе водит мимо поганых языческих богов!

— Если б не Великий пост, — заметил Амбруаз, — в самую пору было бы помолиться Посейдону. Сдается мне, не удастся нам проскочить через эту бурю.

— Эх! — выдохнул Ричард. — Я все ждал, произнесет ли кто-нибудь это слово. И вот оно произнесено.

— Да уж куда там, — усмехнулся оруженосец Люк де Пон, — произноси не произноси, а и немые не избежали бы того светопреставления, которое на нас надвигается. Ишь каково уже бьет коленом о борт корабля!

— Проклятое Посейдоново колено! — прокряхтел Ричард.

— Не молитесь ему, так хоть не ругайте, ваше величество, — сказал Амбруаз. — Его коленка острей и сильней любого тарана.

— Говорят, у Саладина есть корабль с таким тараном, что на него можно насадить пять наших энеков, — сказал Роджер Говден.

— Вранье! — решительно заявил на это Робер де Шомон. — У Саладина вообще почти нет никаких кораблей. Хоть в этом-то он слаб.

— И то хорошо, — сказал Ричард, и в следующий миг корабль вдруг так тряхнуло, что многие не смогли удержаться на ногах.

— Святая мадонна! — взмолился один из священников, отец Пьер. — Безрассудно было отправляться в путь в Страстную пятницу. Недаром говорят, что в этот день Спаситель в ад спускается и нашим молитвам не внемлет.

Новый толчок Посейдона свалил с ног и отца Пьера, словно в подтверждение его слов.

— Это просто водотрясение какое-то, — засмеялся Ричард. — Я бы сейчас спел что-нибудь, ей-богу! Что ж, коли не поможет нам Господь, вместе с ним во ад нынче отправимся. А уж кого он из нас оттуда выведет, кого нет…

Небо становилось все чернее, вселенная погружалась во мрак, первый, могущественный, раскат грома расколол небо надвое яркой и злой молнией.

— И сделалась тьма по всей земле, и померкло солнце, и завеса в Храме раздралась посредине, — испуганно пробормотал отец Поль, третий из священников на энеке.

Следом за громом и молнией с неба обрушился ливень, и вмиг все сухое сделалось мокрым, все уютное и удобное — неудобным и неуютным. Энек стало раскачивать из стороны в сторону, будто у морского царя было столько же колен, сколько у народа Израилева, и всеми ими он пользовался, чтобы со всех сторон пинать плавучую посудину. Делалось все темнее и темнее, словно природа решила как следует отметить великое событие двенадцативековой давности, повторить то, что случилось во время распятия Христа. Новый оглушительный раскат грома сопровождался еще более яркой вспышкой, сверкнувшей в переполненных ужасом глазах спутников Ричарда. А Ричард, увидев это, удивился — почему им так страшно, а ему — нисколько? Он готов был потонуть, не добравшись до Святой Земли. В отличие от Барбароссы, утонувшего в жалкой речушке, он бы утоп в бездонной морской пучине. И это будет лучше, чем если он доберется до Святой Земли и будет разгромлен Саладином. От бури принять смерть было бы почетнее, чем от мусульманина.

И видно было, что бурю эта мысль будоражит и воспаляет.

Волны все нарастали, то подбрасывая кораблик к небесам, то швыряя его в глубину, из которой, казалось, ему уже не воспарить. И каждый раз палубу все сильнее заливало клокочущими брызгами. Неминуемость гибели становилась все очевиднее. Но время шло, и Ричард поймал себя на том, что мысль о смерти уже перестала казаться такой торжественной и привлекательной, из-под нее постепенно начала вылезать трусовато-животная мыслишка о возможном выживании. Если буря не разыграется еще больше, если энек не наскочит на внезапно вынырнувший из мрака ненастья берег Кипра, если не столкнется с каким-нибудь другим кораблем — три этих «если» уже родились в душе у Ричарда, вылезли наружу и трепались на его губах. Он сидел возле мачты, крепко держась за снасти, и в промежутках между «Господи помилуй!» бормотал:

— Если… если… если…

Между тем уже непонятно было, в каком направлении дует ветер и куда несется легкий, как птичка, энек. Казалось, ветер дует со всех сторон и кораблик летит на все четыре стороны. Время утратило счет, и лишь одно было ясно — пока еще день. Порой небеса обнадеживали долгим затишьем, и начинало казаться, что буря кончается, но вдруг — новый, ненавидящий порыв воздуха выветривал эту надежду из сердец, подбрасывая ее кверху, а молния, сопровождаемая оглушительным громом, разбивала ее вдребезги. И новая волна могучей лапой осыпала этими дребезгами кораблик.

— Кончится ли буря когда-нибудь? — вопил летописец Амбруаз.

— Уж скорее бы поглотило, и дело с концом! — сокрушался Герольд де Камбрэ.

— На дно мы всегда успеем, — твердо верил в чудо спасения Робер де Шомон.

Но буря продолжалась, она перестала быть только настоящим, охватив собою и прошлое и будущее, потому что каждая новая волна, затопляющая палубу энека, уже не вызывала робкой мысли: «Может, последняя?» Ричард, намертво окоченевший, не мог сидеть — стоял под мачтой, с которой срывало последние снасти, и зло скрипел зубами:

— Ветер! Какие ж у тебя, гад, неиссякаемые легкие! Дождь! Какой же у тебя вместительный мочевой пузырь! Гром! Гремишь и не охрипнешь, собака! Жан де Жизор, за что же ты так ненавидишь меня? Святая Земля! Почему ты не хочешь допустить меня к себе?

Глава четырнадцатая

КТО ГДЕ

Лишь под утро субботы перестало носить, качать, оглушать, орошать, ослеплять, бить. На рассвете гром охрип и лишь рокотал в отдалении, и вспышки молний уже не сверкали в испуганных глазах спутников Ричарда, потому что сами уже лишь посверкивали на небе, будто отражения. Дождь из холодного ливня превратился в тепленькую морось. Стали стихать и волны, они не швыряли энек вверх-вниз и из стороны в сторону, а лишь медленно вздымали и опускали его, как скорлупку, плывущую по могучей груди спящего богатыря. Ветер порой еще налетал, и довольно сильно, но его порывы становились все реже. Измученный Ричард сел под огрызком мачты, прислонился лицом к мокрому дереву и заснул. Сон быстро промчался по всему существу короля, освежил, сколько мог, и выпрыгнул наружу, распахнув Ричарду глаза, чтобы тот мог увидеть робкие струйки солнца, просачивающиеся через трещины в плотном панцире облаков.

— Неужто все кончилось, Угудеусь? — спросил король Англии склонившегося над ним оруженосца Люка де Пона.

— Так и есть, ваше величество, — отвечал тот. — Мы спасены. Правда, один человек погиб. Его смыло за борт, да так, что никто не заметил. Лишь когда стало стихать, обнаружили пропажу.

— Кто же? Кто погиб? — всполошился Ричард.

— Священник, — ответил Робер де Шомон. — Отец Пьер.

— Стало быть… — пробормотал Ричард, вспоминая вчерашние страдания так, будто прошло уже много дней. — Стало быть, только его молитвам не внял вчера спустившийся во ад Спаситель.

— Станем на молитву, — сказал отец Ансельм. — Сегодня Огнь Святый на Гробе Господнем зажигается. Помолимся же, чтобы магометане не воспрепятствовали честным христианам притечь ко Гробу и встретить Огнь Господень с благоговением и торжеством. А заодно испросим у Бога спасения усопшему брату нашему, Пьеру. «Бог Господь, и явися нам! Благословен Грядый во имя Господне».

С этого возгласа началась служба Великой субботы, которую двое оставшихся священников провели на истрепанном бурей энеке среди мокрых, измученных перегринаторов. Сухой и теплый ветер дул теперь с юга, и по мере того как шла служба, одежды на перетерпевших бурю высыхали, скованные холодом тела размягчались, в душах восстанавливался покой, какой обычно поселяется у всякого верующего с наступлением Великой субботы.

И когда священники закончили службу, многие, не сговариваясь, улеглись кто где и уснули блаженным сном, будто праведники. Король Англии тоже лег и уснул, но внезапно тревожнейшая мысль пронзила его спящее сознание, и он вскочил на ноги.

Энек плыл по морю среди оробевших, пристыженных волн. Солнце плыло по небу среди поредевших, помятых, потрепанных туч. Но сердце Ричарда не могло наслаждаться в миг сей долгожданным успокоением моря и небес.

— Беранжера! — трепеща, произнес король Англии. В следующий миг ему стало нестерпимо стыдно за то, что он впервые вспомнил о той, кого так любил и мечтал наименовать женою. А ведь кто мог знать в это мгновенье, как распорядился Господь судьбою всех прочих кораблей? Быть может, они все до единого разбились о кипрские берега?.. От одной мысли, что сейчас Беренгария лежит с проломленной головой и сокрушенными костями на морском берегу и образумившийся прибой баюкает ее прекрасное тело, страдая о том, что сам же сотворил, у Ричарда закружилась голова и тошнота подступила к горлу. Он застонал, схватившись за похолодевший лоб.

— Вам плохо, государь? — спросил его Амбруаз.

— Мне?.. — Ричард отдышался и взял себя в руки. — Не знаю, хорошо мне или плохо, друг мой. Одно лишь могу сказать тебе: мне сейчас не до песен. Эй, любезнейший Юк! — крикнул король кормчему, провансальцу Юку Роллера. — Возможно ли теперь знать, откуда и куда мы плывем?

— Вполне возможно, ваше величество, — невозмутимо отвечал Юк. — Мы движемся точно с запада на восток. Если во время бури нас отнесло на север, то вскоре мы пристанем к берегам Киликии, если на восток, то вот-вот покажутся антиохийские берега, если на юг, то берега Палестины или Сирии, а если на запад, то все перечисленные берега явятся нашему взору не так быстро, как хотелось бы.

— А могло ли нас и вовсе унести куда-нибудь далеко-далеко? — спросил Ричард Девиз. — К берегам Тавриды или Туниса?

— Это навряд ли, сударь, — покачал головой кормчий. — Буря-то была плевенькая.

— Ничего себе! — воскликнуло сразу несколько голосов.

— Ты так считаешь, Юк? — спросил Ричард Львиное Сердце.

— В это время года и осенью бывают бури и похлеще, — отвечал бывалый мореход. — А, кстати, во-о-он уже и берег впереди показался. Видите? Вероятнее всего, Киликия.

— Вот чего бы хотелось меньше всего! — воскликнул Ричард.

— Какая разница, ваше величество? — спросил тамплиер де Шомон. — Нам сейчас любой берег сгодится, чтобы хоть немного починить энек. А берега Киликии населены мирными армянами, они не причинят нам вреда.

— Я не боюсь армян, — ответил Ричард. — Я боюсь самой Киликии. Ведь именно здесь столь нелепо погиб Барбруж. Что, если всех вождей этого похода чьи-то колдовские чары влекут именно в Киликию, чтобы тут прикончить?

Мысль о колдовских чарах привела душу Ричарда в смятение. С тоскою о Беренгарии и тревогой о том, что сулит им сей берег, он смотрел, как приближается суша. Горы, почти вплотную подступающие к морю в одних местах, в других словно отшагнули, уступая пространство людям, — там и сям виднелись возделанные поля, виноградники, жилища.

— Да, вероятнее всего — Киликия, — сказал кормчий.

Однако, когда ступили на берег, очень скоро тревожные предчувствия сменились радостью. Первый встречный крестьянин, с которым удалось кое-как объясниться, оказался греком и сообщил, что земля эта — Кипр. Он же подсказал, что лучше всего путешественникам отплыть немного подальше к северу, ибо там есть богатое хозяйство какой-то вдовы, где столь знатным пришельцам будет оказан достойный прием.

— Что ж, — радовался Ричард, когда снова сели на корабль и поплыли туда, куда указал киприот, — жаль, конечно, что мы не попали сразу к берегу Сен-Жан-д’Акра. Однако Кипр преимущественно христианская страна. Придется нам здесь встретить Светлое Христово Воскресение.

— Не знаю, не знаю… — пожал плечами отец Ансельм. — Сей житель острова назвал нашу будущую хозяйку по имени — Лутрофория. Что-то я не упомню таких христианских имен.

— Если я не ошибаюсь, — заметил Амбруаз Санном, — Лутрофория по-гречески означает «несущая очищение». Не такое уж и плохое имя.

Наконец на берегу появились очертания некоего небогатого замка, во Франции такими замками владели рыцари средней руки. Изжелта-белые стены жилища Лутрофории утопали в цветущих садах.

— Не вижу церкви, — обратил внимание отец Поль.

— Вы и отец Ансельм — наша церковь, — сказал Ричард.

Лутрофория оказалась довольно молодой женщиной, миловидной и красиво одетой. Узнав, кто к ней пожаловал, она с большими почестями провела крестоносцев и короля в свои владения, средь которых, кстати, обнаружилась и малюсенькая церковка. Лутрофория знала латынь и немного французский, так что с ней можно было беседовать. Слуги быстро подали на стол несколько блюд, состоящих из овощей, фасоли и устриц. За обедом гости поведали обо всем, что с ними стряслось. Хозяйка сообщила, что ей пока ничего не известно о том, приносило ли море к берегам Кипра другие корабли, но в ближайшее время она постарается выяснить. Затем она коротко рассказала о себе. Ее род происходил от одного знатного местного деспота, бабка, дочь того деспота, владела весьма богатым замком, который оставила в наследство своему сыну Аттилодору.

— Аполлодору? — переспросил Амбруаз.

— Нет, почему-то моего отца звали именно Аттилодор, — подтвердила Лутрофория и продолжила свой рассказ. Богатейший замок, принадлежавший ее бабке, а затем отцу, остался в памяти и самой Лутрофории, ибо она успела в нем родиться и вырасти до семилетнего возраста; однако сильное землетрясение полностью стерло замок с лица земли. Недра земные разверзлись и поглотили эту неприступную твердыню. Тогда же погиб и отец Лутрофории, человек со странным именем Аттилодор — «дар Аттилы». Сама же она спаслась, ибо в это время вдвоем с матерью гостила здесь, в этом самом месте, где расположено ее нынешнее имение. Мать умерла пару лет назад, застав и горестную кончину собственного зятя, редкой души человека.

— А отчего он умер, ваш муж? — спросил Робер де Шомон.

— У него была какая-то странная болезнь, — ответила Лутрофория. — Лишь после его смерти я нашла в древней рукописи описание недуга, полностью совпадающее с тем, от которого угас мой супруг, и как сей недуг вылечивается. Приведено и название болезни — леонтаксия. Я не могу точно перевести это слово с древнегреческого. Львиное… то, что появляется на металлических вещах, если их долго не употребляют.

— Львиная ржавчина, — перевел многоумный Амбруаз.

— Львиная? — вскинул брови Ричард Львиное Сердце. — Ржавчина? Разве лев может покрыться ржавчиной?

— Так называли болезнь древние, я тут ни при чем, — пожала плечами Лутрофория.

— В чем же выражалась эта леон… таксия? — правильно? — спросил король Англии.

— Правильно. Леонтаксия. От нее у моего мужа время от времени все тело покрывалось ужасной гниющей сыпью. Эта сыпь то отступала, то вновь охватывала его. Ей сопутствовала лихорадка. Чем только не лечили моего бедного Ипполита! В конце концов самый тяжелый приступ свел его в могилу.

Ричард сидел ни жив ни мертв. Все робко поглядывали на него, видя, в какое состояние он повержен рассказом Лутрофории.

Собравшись с духом, король спросил:

— Вы обмолвились, что сей недуг можно и вылечить. Нельзя ли спросить вас, каким средством?

— Оно называется «теодакрима», — был ответ.

— Теодакрима? — переспросил Ричард. — Что это?

— Переводится как «Божьи слезы», — сказал Амбруаз. — А там пояснялось, что это значит?

— Там было сказано: «Пролив Божьи слезы, смешать их с соком теодакримы, выпавшим в шестой месяц на рассвете до восхода солнца, а также и с росою, и полученную смесь выпить», — ответила Лутрофория.

— Мудрено, — вздохнул Ричард.

— Тот, кто поймет эту мудрость, излечится от леонтаксии, — молвила Лутрофория. — Если бы мой Ипполит был сейчас жив, я бы сделала все, чтобы понять.

Тут она посмотрела на Ричарда так, что ему стало не по себе. Будто она видела в нем не случайно попавшего в ее дом короля Англии, а своего Ипполита, чья душа навестила ее в облике Ричарда.

После обеда, немного отдохнув, все стали готовиться к Христову Воскресению. Идя ко всенощной, Ричард пребывал в полном смятении чувств — он встречал Пасху совсем не так, как мечталось. Не в Святой Земле, а на Кипре; не с Беренгарией, а с Лутрофорией, женщиной, потерявшей своего мужа, умершего от той же болезни, от которой страдал Ричард и умерли двое его братьев. А что, если Беренгарии нет в живых и душа ее сейчас перелетела в оболочку этой странной киприотки, обладающей притягательным и загадочным взглядом?

Во время богослужения ему стало стыдно еще и от той мысли, что он горевал лишь о возможной гибели невесты, почти не волнуясь о судьбе остальных своих подданных. И, слушая молитвы и песнопения, король Англии из глубины сердца взмолился к Господу, взмолился так, что слезы поднялись к его глазам… Поднялись, но не вытекли, потому что, почувствовав их приближение, Ричард вспомнил про теодакриму и подумал: «Вот они, Божьи слезы! Их надо успеть собрать!» И это погубило его слезы, они не захотели идти. Растерянный, проклиная себя за все, что было в его жизни дурного, за бесчисленных любовниц, за горе, приносимое его войнами его народу, за тех, кого он безжалостно убил своей рукой — виноватых, а порой и попросту подпавших под эту разящую руку, за смерть отца и даже за минувшую вчера бурю, стоял Ричард пред Богом Христом, и не было у него больше слез, а лишь лютая ненависть к самому себе, столь ненасытно самолюбивому и самовлюбленному.

И он еще так недавно рассуждал, великий ли он правитель или не очень. Теперь он ясно видел, как он мал.

Едва окончилась всенощная, Ричард, так и не прочувствовав Христова Воскресения, не возликовав всей душою, уныло добрался до тех покоев, что выделила ему гостеприимная киприотка, лег в постель и мгновенно уснул. Засыпая, он ощущал себя самым несчастным человеком на свете.

А когда проснулся, то вспомнил, что ни разу не нарушил Великий пост, не ел скоромного, не пил хмельного, не спал с женщинами, не пел песен, не сочинял стихов, не сквернословил. Он исповедовался и причастился в Великий четверг. И что же? Вместо того чтобы отблагодарить Ричарда за все услуги, Бог не дал ему пути в Святую Землю, расшвырял в безумной и бурной резвости его радостно летящие к берегам Сирии корабли, отнял Беренгарию и заставил встречать Пасху на каком-то захолустном кипрском побережье! Обида на Господа всколыхнулась в его душе. Оставалось только заглянуть под сорочку и увидеть, как поганые прыщи снова двинулись в наступление. Он зло усмехнулся, заглянул и увидел — так оно и есть!

— Ну что ж, — промолвил Ричард, — благодарю Тебя, Господи! Хороший подарок мне от Тебя к Пасхе.

Он заморгал от обиды своими рыжими ресницами и задавил в уголках глаз две шипучие слезы. Кто бы мог подумать, что в Пасху своего крестового похода король Англии будет лежать в доме на Кипре, наблюдать наступление прыщей и обижаться на самого Спасителя! И это вместо того, чтобы вести полки на взятие Сен-Жан-д’Акра.

— Леонтардия?.. — напрягся Ричард, припоминая вчерашний рассказ хозяйки дома. — A-а, леонтаксия. Слово-то какое противное!

Он все же заставил себя встать и прочесть «Отче наш» и «Верую», после чего явился слуга Мишель и сказал, что хозяйка поместья приглашает его величество отобедать.

Столы были накрыты не в комнатах, а во дворе, под навесом из виноградника. Выйдя к обеду, Ричард увидел Лутрофорию и подивился тому, как она хороша собой. Вчера она казалась ему обычной женщиной. Сегодня глаза ее дивно блистали.

— Ваше величество, — обратилась она к нему, когда отец Ансельм прочитал предобеденные молитвы и все уселись за столы, — у меня для вас есть известие. Оно должно вас обрадовать. Все брюхо нашего великого острова покрыто вашими кораблями. Несколько судов разбилось у мыса Гата, но в основном все спаслись, главные ваши военачальники целы и невредимы, равно как ваша невеста Беренгария. К счастью, берега залива Акротири пологие и не скалистые. Корабли уже встали на якорь и ждут вас.

— Как вам удалось разузнать обо всем в столь краткий срок? — удивился Ричард, любуясь красавицей хозяйкой.

— Я расскажу вам об этом, но чуть позже, — улыбнулась она. — Прошу вас верить мне.

— Благодарю вас! Я так счастлив.

— Но я должна вас и огорчить, — поспешила добавить Лутрофория. — Было бы лучше, если б все корабли причалили сюда, к моему берегу, а не вблизи лимасольской гавани. Вам, должно быть, известно, что в Лимасоле вот уже несколько лет правит деспот Исаак, который объявил себя ни много ни мало — кипрским василевсом, независимым от Константинополя. Но это бы еще ничего. Хуже другое — Исаак вступил в союз с султаном Саладином и дал ему слово грабить и убивать всех крестоносцев, попадающих на Кипр или проплывающих вблизи острова.

— О Боже! — воскликнул отец Ансельм.

А Ричард в душе своей с горечью удивился, насколько это известие мало его трогает. Странное равнодушие царило в его сердце, будто все вокруг лишь снилось ему. Хотелось лечь возле Лутрофории, положить голову ей на колени и уснуть.

— Как же относятся подданные Исаака к тому, что он пошел на союз с утеснителем христиан? — спросил отец Ансельм.

— В том-то и дело, что, подружившись с мусульманином, наш кипрский деспот тоже сделался притеснителем Христовой веры, — отвечала хозяйка поместья. — Жестокость и коварство Исаака породили ненависть к нему со стороны православных киприотов. Можно сказать, остров разделился на две части. Здесь у нас, на западе острова, сохраняется неповиновение деспоту-предателю. А весь восток в его руках. К сожалению, Исаак владеет подавляющим большинством крупных городов и наиболее укрепленных замков. Лимасол, Ларнака, Фамагуста, Никосия — все в его руках. На севере он владеет мощными замками — Буффавентом, Киренесом и твердыней Святого Иллариона. Из городов только Пафос не подчиняется ему, а замки, коими обладают непокорные Исааку киприоты, все подобны моему.

— Даже в вашем замке можно при умении держать оборону, — промолвил Ричард, дабы хоть что-то сказать в утешение.

— Я знаю, что это не так, — улыбнулась Лутрофория, — и все же спасибо за такие слова.

Вино, которое подавали слуги обольстительной киприотки, было превосходным на вкус, а в груди от него загорался теплый огонек. Ричарду от этого огонька становилось все более грустно. Вскоре ему уже хотелось, чтоб был вечер и рядом не оставалось никого, кроме Лутрофории, но стоял великолепный солнечный полдень, Светлое Христово Воскресение, и все речи велись о том, как прошел Великий пост и какое счастье осознавать, что Спаситель снова воскрес, смертию смерть поправ. Отец Ансельм припомнил о том, что Ричарду в течение поста много раз хотелось петь, но король стойко выдержал даже тогда, когда священник разрешил ему сей малый грех.

— Быть может, ваше величество споет для нас теперь? — спросила Лутрофория. — Даже здесь, в кипрской глухомани, люди наслышаны о чудесном соловьином даре короля Англии.

— Спеть? Сейчас? — несколько растерялся Ричард, которого никогда прежде не приходилось уговаривать спеть. — Простите, но я, кажется, сегодня не в духе и потому не в голосе.

— И это понятно, — тотчас с жаром откликнулась Лутрофория, — вы тоскуете по своей невесте и тревожитесь о ее судьбе. Но я почему-то уверена, что все будет хорошо, Беренгария не попадет в лапы изменника Исаака.

При этом Ричард заметил, что Лутрофория нисколько не печется о судьбе его невесты. Темные глаза ее сверкали из-под диадемы, надвинутой почти на самые брови. Сверкали и жемчужные подвески, болтающиеся по бокам, свисая с диадемы. Выпрастывая руку из пышных рукавов красной далматики, также расшитых жемчугами, Лутрофория играла этой красивой рукой с тонкими изящными пальцами, беря бокал с вином и медленно поднося его к прелестным губам.

После обильного пасхального разговения отправились на прогулку. В нескольких лье от владений Лутрофории находилась скала, возле которой, по древнему греческому преданию, вышла на берег рожденная из морской пены Афродита. Горы здесь далеко отступали от моря, и скала богини любви одиноко возвышалась на широком и плоском побережье, усыпанном мелкой галькой и песком. Свежий, упоительный ветер трепал волосы, наполняя грудь новой жизнью, но и он наводил на Ричарда лишь грусть, хоть и светлую. Он стоял возле самого прибоя и чувствовал себя между двух женщин. Между Лутрофорией, стоящей рядом, и Беренгарией, находящейся где-то тут, не далеко и не близко. Между притягательной вдовой и благоуханной чистой девой. И он чувствовал, что любит их обеих. И оттого ему становилось еще более грустно.

— Что общего между Христом и Афродитой? — спросил он.

— Лишь солнце, ветер и море, — с загадочной улыбкой ответила Лутрофория.

— Вы думаете сейчас о своем покойном супруге? — спросил Ричард.

— Ровно столько, сколько вы о своей непознанной невесте, — лукаво ответила вдова.

— Пожалуй, нам пора возвращаться, — вздохнул король.

Вечером был устроен настоящий пир. Горели костры, местные крестьяне показывали гостям, как танцуют на Кипре, и сама Лутрофория, возбужденная от выпитого вина, участвовала в этих плясках. Ричард отказывался петь и не стал плясать. Он ел много мяса, теперь войдя в его вкус после великопостного воздержания, и много пил душистого кипрского вина. И лишь поздно ночью, когда Лутрофория сама повела его спать, оттуда, из отведенных королю покоев, раздалось красивое Ричардово пение.

Глава пятнадцатая

ЛИМАСОЛ

Ранним утром шестого мая 6699 года от сотворения мира[55] немного потрепанный, но по-прежнему внушительный флот короля Англии бросил якоря возле лимасольских пристаней. Светило яркое солнце, сухой южный ветер раздувал знамена. Ричард теперь уже неотступно находился при Беренгарии на большом бюссе. Еще не успели затухнуть яркие воспоминания о долгожданной встрече, и Беренгария не успела еще высказать свои упреки за то, что ей так долго, целых три недели, пришлось ждать, покуда Ричард соберет все свои корабли и прибудет сюда, в Акротирский залив, где на огромном дромоне стали заканчиваться все припасы.

Кипрский властитель, деспот Исаак Комнин, вел себя нагло. Рассчитывать на мир с ним не приходилось. Достаточно было уже того, что он приказал нападать на тех крестоносцев, которым удалось выбраться на берег острова с потерпевших крушение кораблей, грабить их без зазрения совести, а если осмелятся оказывать сопротивление, убивать без малейшей жалости. Христианским такое обращение назвать было невозможно, да ведь и неспроста поговаривали, будто Исаак не только вступил в союз с Саладином, но и принял тайком мусульманство. Да и приближенные с некоторых пор называли его Ицхаком, а не Исааком. Сейчас он находился как раз в Лимасоле и все три недели, покуда великий дромон с Беренгарией и Иоанной на борту стоял на якоре вблизи лимасольской гавани, Исаак всячески старался уговорить невесту короля Ричарда оставить страхи и сойти на берег. К счастью, рыцари, опекавшие принцессу, имели достаточно благоразумия не пускать ее в лапы Исаака, который, естественно, мечтал завладеть столь ценным трофеем, как Беренгария.

— Стоит ли вести с ним переговоры, Ричард? — говорила принцесса, сидя в объятиях своего жениха, который и не пытался скрыть своего чувства вины и тем только спасался от упреков невесты. Ко всем своим достоинствам Беренгария еще вдобавок была отходчива и быстро прощала людям грехи, — Коварство Исаака очевидно. Если он согласится принять нас на своем острове, стало быть — жди удара в спину.

— Возможно, — соглашался король. — Но ведь нас никто и не звал на Кипр.

— Нас бросил сюда Господь, и, если Исаак христианин, он должен это понимать и сделать все для нашей пользы, а если он и впрямь, как поговаривают, принял Магометову веру, то и нечего с ним переговариваться.

Все же граф де Дрё встретился на берегу с Никифором Алопексом, занимавшим должность простатиса лимасольской пристани и полномочно представляющим самого деспота Исаака. Сразу после переговоров взбешенный граф де Дрё возвратился на дромон к Ричарду:

— Ваше величество! Эти кипрские зазнайки Бог весть что о себе возомнили!

— Что тебе сказал представитель Исаака?

— Вот его слова, ваше величество: «Мы никого из вас сюда не зазывали и не хотим, как некогда константинопольские дуралеи, кормить несметную ораву ленивых и ненасытных крестоносцев. Если же вы немедленно не уберетесь восвояси, у нас найдутся силы, чтобы выгнать вас из Акротирского залива».

— Именно так мне и сказал этот Никифор.

— Хм… — Ричард задумался. — Это может означать только одно: они нас смертельно боятся и хотят таким образом запугать. Надеются, что мы вспомним о конечной цели нашего плавания и не захотим связываться с надменными киприотами. Как бы не так! Сказано Цезарем: «Войну питай войною, и если идешь воевать с врагом, живущим далеко от тебя, то и по пути к нему воюй всюду, где только можно». К тому же, как говорят, Кипр весьма богатый остров, а нам не мешает пополнить свои припасы. Приказываю: немедленно начинать высадку, а если киприоты затеют отпор, биться с ними беспощадно.

— Позвольте дать один совет, ваше величество, — вмешался Робер де Шомон. — Точнее, повторить вам совет гостеприимной Лутрофории.

— Какой еще совет? — хмурясь, покосился на Беренгарию Ричард. Он рассердился на Робера за то, что тот упоминает о Лутрофории.

— Жители Кипра любят рано вставать и рано отходить ко сну, — отвечал тамплиер. — Не лучше ли нам начать высадку в полночь, когда им будет не до битвы с нами.

— Нет, не лучше, — гневно вспыхнул Ричард. — Стыдись, тамплиер! Врага надо побивать в честном бою, только тогда он осознает свое поражение. Иначе враг чувствует обиду и несправедливость, а из чувства обиды и несправедливости рождается жажда возмездия. К тому же я не верю, что киприоты способны дать нам достойный отпор. Уверен, наша победа будет молниеносна.

— Надеюсь, ваше величество, вы не намереваетесь первым спрыгивать на пристань? Я не стану вдовой до того, как выйду за вас замуж? — спросила Беренгария взволнованно.

— Спрыгивать первым намереваюсь, а делать вас преждевременной вдовой — нет, — весело отвечал Ричард. — Беранжера! Пойми, меня невозможно убить в честном бою. И когда я бросаюсь в схватку первым, мои люди пугаются потерять меня и втрое храбрее начинают сражение. Обещаю тебе, что вскоре здесь, в Лимасоле, мы будем играть нашу свадьбу! Мое терпение иссякло, чаша переполнилась.

И король Англии в числе первых спрыгнул с корабля на пристань с обнаженным мечом в правой руке, а оруженосец Гийом Бланш бросил ему щит с изображением льва, держащего в лапе переполненную чашу, а надо львом сверкал золотой лабарум[56]. Греки явно не ожидали столь стремительного развития событий и не были как следует готовы к отражению высадки крестоносцев на их берег. Полк, находившийся на пристани, пришел в смятение, лишь двадцать-тридцать смельчаков с каким-то особенным утробным рыком ринулись в бой, и первым о меч врага в этой схватке на лимасольской пристани звякнул Ричардов меч Шарлемань.

— Не нам, не нам, но имени Твоему! — воскликнул король Англии, яростно нападая на огромного чернобородого киприота. После нескольких ударов лезвие Шарлеманя описало неожиданно стремительную дугу и отсекло пальцы на руке киприота, сжимавшие меч. Не чувствуя боли, грек с недоумением взирал на то, как рука его, не в силах удержать рукоять меча, роняет оружие. В следующий миг острие Шарлеманя воткнулось киприоту в самое сердце, разрубив кольчугу.

— Аой! — воскликнул Ричард. — Прими, Господь, славного храбреца!

Видя неистовое боевое рвение своего государя, крестоносцы воодушевленно теснили защитников пристани. Бой был недолгим, вскоре вся обширная пристань оказалась захвачена подданными английского монарха, который по-прежнему впереди всех гнал киприотов прочь с берега, в глубь города. Там, в городе, завязывалось новое, более суровое сражение.

— Исаак! — кричал Ричард. — Где ваш Исаак? Я пришел сразиться с ним!

В душе у него все кипело и пело от восторга битвы. За спиной у себя он слышал, как хлопали два огромных крыла, и правым крылом была его Беренгария, а левым — не то владелица замка на зачарованном пафосском побережье, не то сама Киприда. Удары сыпались на него со всех сторон, но щит со львом и лабарумом топил их в себе, и Ричард чувствовал себя неуязвимым. Это чувство было давно знакомо ему, и когда его не появлялось во время битвы, Ричард имел обыкновение сдерживать свой пыл и незаметно отходить в задние ряды сражающихся. А когда очарование неуязвимости охватывало его, как сейчас, не было во всем мире человека счастливее Львиного Сердца. В такие мгновения он сам становился войной, и горе тому, кто вставал на его пути.

Битва — моя река,

А я при ней — рыболов.

Вот — моя рука.

Вид ее — строг и суров.

В руке моей снасть — меч.

Души врагов — улов.

Нечего их беречь!

Отменный сегодня клев!

То ли новые, то ли рожденные из кровожадных сирвент Бертрана де Борна, стихи эти стучали в висках у Ричарда, и, неустанно разя мечом направо, налево и напрямик, король то бормотал их, то громко выкрикивал, а то и пел:

Битва — жатва моя.

Золотая работа моя.

Зерна — души врагов.

Золотые души врагов.

Урожай мой — победа моя.

Золотая победа моя!

Ему было легко и хорошо, хотя сердце то и дело с болью проваливалось куда-то глубоко, откуда, казалось, оно уже не выберется. И ужас, скуля как пораненный пес, волочился где-то за спиной короля Англии, хватая его за пятки: «Я — опаска, я — твоя опаска, Ричард! Случись рыболову самому стать уловом, жариться ему на том же кипящем масле».

У смерти ангельский вид,

А глаза-то как хороши!

И вот уже в масло летит,

В кипящее масло летит

Рыба моей души…

И так уже клокотало в голове и сердце, что пузыри этого кипящего масла забурлили в глазах, но вдруг — настала пустота…

— Мы полностью разгромили их, ваше величество, — сказал Робер де Шомон, — Последние, кого мы только что добили, это была застава. Прикажете ли на конях ехать за город и искать противника в поле?

— Погоди, Робер, погоди, Медвежье Сердце, дай хоть немного отдышаться.

Не только отдышаться, а и отрезветь, прийти в себя необходимо было Ричарду, чтобы не свихнуться от восторга битвы. Лицо его было забрызгано кровью, но ни раны, ни даже царапины не получил он в битве за Лимасол, сам же и ведать не ведал, скольких убил и ранил.

Надо было еще и оглядеться — где свои, а где враги. Решено было не бросаться в опрометчивую погоню, укрепиться в захваченном городе и только завтра, хорошенько разведав расположение киприотов, снова наступать. В ближайшие часы выяснилось следующее: часть жителей города бежала вместе с остатками войска Исаака, но большинство лимасольцев радовалось бегству жестокого деспота, пошедшего против христианской веры, радовалось и приветствовало крестоносцев как освободителей; сам же Исаак и половина его воинства разбили лагерь в долине горной речки на расстоянии двух лье от Лимасола.

— Они недооценили нас, Беранжера, они думали, мы уберемся прочь, струсим! — ликовал Ричард, покуда Беренгария сама умывала его. Ему было страшно приятно, что невеста смывает с его лица и шеи кровь врагов.

— Я так напугалась, увидев тебя окровавленным! — возбужденно шептала Беренгария. — Я думала, ты ранен в голову, жених мой любимый. Какое счастье, что ты невредим!

— Ваше величество, — доложил граф де Дрё, — какой-то Даскилион просит сообщить, что вы должны поселиться у него.

— Это еще кто такой? — удивился Ричард.

— Позвольте пояснить, — вмешался Амбруаз Санном. — Даскилион — главный лимасольский геннадий[57] и архонт деспотической Базилеи.

— Ни черта не понятно! — гоготнул Ричард. — Хотя звучит красиво. Обожаю Амбруаза! А теперь, дружок, переведи эту абракадабру на родной французский язык.

— Охотно, — улыбнулся ученый летописец, — предводитель здешнего дворянства, он же — дворецкий деспота Исаака, Даскилион, приглашает ваше величество поселиться во дворце деспота. Он говорит, что вся прислуга дворца, изнывавшая от самодурства Исаака, рада будет угождать великому христианскому государю и воителю.

— Мне, что ли? — усмехнулся король Англии. — Слышишь, Беранжера? Слышите, все? Уже и киприоты признали меня великим властителем. Исаак звал тебя в свой дворец, Беранжера?

— Звал.

— Ты отказывалась?

— Отказывалась.

— Так теперь я поведу тебя туда. Ты согласна?

— Я счастлива!

Базилея Кефалия — главный лимасольский дворец — представляла собой весьма большое и просторное жилище, построенное скорее в римском, нежели в греческом вкусе. Две огромные палаты окружены были великим множеством небольших комнат и клетушек; по мраморным ступеням архонт Даскилион провел Ричарда и Беренгарию в украшенный портиками вестибул, где гостям было предложено омыть руки и лица, из вестибула прошли в узкий коридор, за которым распахнулась первая огромная палата, представляющая собой атрий, в коем, между четырех мощных колонн, вверху распахивалось голубое небо комплювия, а внизу это же небо отражалось в водоеме имплювия; из атрия же, через промежную комнату — таблиний — Ричард и Беренгария попали во вторую главную палату, перистиль, в котором потолок, на сей раз уже крытый наглухо, поддерживали двенадцать тонких и изящных колонн. Ричард остался доволен.

— Превосходно! — восхищался он изысканностью внутреннего убранства. — Удивляюсь, как это Исаак не хотел дать нам настоящий отпор и покинул столь уютное жилище! Тебе нравится здесь, любимая?

— Да, очень, — улыбалась Беренгария.

— Сегодня мы вошли в этот дом как жених и невеста, — торжественно объявил Ричард. — Обещаю же, что в грядущее воскресенье мы войдем в него мужем и женою!

— Правда? — зарделась от счастья принцесса.

— Клянусь! — подтвердил король.

В задней части дворца располагались две малые и одна большая экседры — ниши под округлыми сводами, за которыми распахивал свои глубины цветущий сад. Здесь уж совсем немыслимый восторг охватил Ричарда. Сев с Беренгарией на мраморную скамью, застеленную подушками, он схватил руку невесты и приложил ее ладонь к своему лицу.

— Как мне хорошо! — шептал он. — Сон о сладостной битве сменился сладостным сном о любви. Здесь, в этой экседре, будет наше первое брачное ложе. Здесь, в этой экседре, я утомлю тебя своею страстью!

— Ах, Ришар, Ришар, — улыбаясь, покачивала головой Беренгария, — ты все же истинный сын своей матери, не можешь обойтись без бонмо [58], даже когда целуешь мою ладонь.

— Я выцеловываю бонмо из твоей ладони, как яблочки из райского сада. Как жаль, что свадьбы играются только по воскресеньям, а сегодня еще только понедельник!

— Одно бонмо за другим! Нет, Ришар, нет, мы не будем устраивать здесь нашу первую брачную ночь.

— Почему же, львичка моя?

— Я боюсь спать на мраморной скамье.

— Но она достаточно широкая.

— И холодная.

— В жаркие дни и ночи она дарит прохладу.

— Ночи могут еще случиться холодные, май только начался.

— У нас не будет холодных ночей!

— Но почему бы нам не устроить наше брачное ложе внутри дворца?

— Хочу быть подальше от пирующих друзей.

— А мы их выгоним сразу после пира.

— Как выгоним?

— Так. А ты что, хочешь поселить их во дворце?

— Конечно.

— Нет, Ришар! Хотя бы раз в жизни пусть они потеснятся. Ради нашей любви и свадьбы. Пусть весь дворец принадлежит только нам.

— А здесь так волшебно…

— Ну пожалуйста, любимый мой!

— Разве я спорю? Конечно, львичка, конечно! Мы заберем себе весь дворец. В Лимасоле достаточно освободившегося жилья — столько негодяев покинуло город, бежав вместе со своим трусливым деспотом. Если ты не хочешь открыть мне свое лоно здесь, мы можем поставить ложе любви в той промежуточной комнате между главными палатами. И в промежутках между любовными наслаждениями мы будем купаться в этом, как его… дождиконакопителе….

— Имплювии.

— Да, имплювии. А подкрепляться яствами и вином в той палате, где много тонких колонн. У этого помещения еще какое-то перистое название.

— Перистиль.

— Запомню: пе-ри-стиль. И никто не будет нам мешать.

— Такое будущее мне нравится, — похвалила Беренгария.

— А скажи, львичка Беранжера, ты уже пользовалась свистком, подаренным тебе моей матерью? — спросил Ричард.

— Нет, сердце мое, я так и не решилась.

— Не решилась?

— Нет.

— Почему?

— Не знаю…

И все же в эту ночь Ричард разрешил всем своим военачальникам разместиться на ночлег в Базилее Кефалии. Беренгария и Иоанна легли спать в комнатах, примыкающих к перистилю, а сам король Англии осуществил свою мечту и выспался на мраморной скамье большой экседры. Под утро он проснулся от холода, отдохнувший и посвежевший. Мышцы болели после вчерашнего, но, немного размявшись, король мог признать себя вполне готовым к новому сражению.

— Ты говоришь, киприоты рано встают, — обратился он к Роберу де Шомону. — Как думаешь, должно быть, уже встали?

— Вероятно, ваше величество, — отвечал старый тамплиер.

— Ну что ж, — бодро рыкнул король Львиное Сердце, — в таком случае пора идти их добивать.

Глава шестнадцатая

ЗНАМЯ ИСААКА

Этот вторник седьмого мая полностью оправдал все надежды крестоносцев Ричарда. Вчерашний успех получил свое развитие и завершение. Боевыми порядками войско выступило из Лимасола и двинулось на восток. И вновь киприоты совершили ошибку. Они рассчитывали на то, что захватчики будут отсыпаться и отдыхать после битвы, будут наслаждаться жизнью на суше, в уютном, обжитом городе, пить и объедаться, кинутся в объятия лимасольских гетер и услужливых вдовушек. Мало того, они никак не ожидали, что даже если Ричард поведет полки добивать киприотов, он сделает это в такую рань.

— Смотрите, смотрите! — кричал Ричард, увидев вдалеке противника. — Они в смятении. Они не ждали нас. Вперед! Вломим им во имя Господне!

И вновь он был впереди всех, высоко вздымая над головой свой грозный меч, носящий грозное имя Великого Карла. И вновь сей меч одним из первых звякнул о сталь меча врага. Самый же первый удар нанесли по рядам киприотов могучие аквитанские копейщики и блистательные английские лучники, непревзойденные в искусстве стрельбы. Сражение было выиграно, едва начавшись. Рассыпая полки киприотов, сбрасывая их в реку, крестоносцы очень быстро стали попросту добивать тех, кого уже вчера одолели.

Но и этого мало. Преследуя врага вдоль берега речушки, Ричард, и тут впереди всех, кричал весело:

— Исаак! Где ты, Исаак, деспот трусоватый?

И вдруг прямо пред ним встал разгневанный всадник на великолепной лошади белоснежной масти и хрипло остановил его свирепым басом:

— Энтауфа! Алаксон фимос!

А другой воин-киприот тотчас перевел Ричарду:

— Вот перед тобой деспот Исаак. И он называет тебя хвастливым сердцем.

Вмиг сражение угасло. С обеих сторон ожидали, что последует за этою встречей двух монархов.

Не успел Ричард как следует разглядеть лицо своего врага, как оно скрылось под забралом. Оруженосец передал деспоту копье-фрамею. Ричарду подали боевой ланс.

— Переведите деспоту, что я доволен им, его прервавшимся бегством, и горжусь, что могу сразиться с ним, — сказал король Англии, опуская забрало.

Киприоты и крестоносцы расступились, освобождая площадь для поединка двух вождей. Отъехав на некоторое расстояние назад, Ричард развернулся и взмахнул рукой. Тотчас Исаак пустил своего белоснежного коня вскачь, и Ричард последовал его примеру. Мгновение они сближались, у Ричарда екнуло под сердцем — что, если сейчас он будет выбит из седла, как на турнире в Мессине? Этого не должно произойти! Нет! Не должно!

Исаак вдруг, не дожидаясь столкновения, резко подбросил свою фрамею и мощно швырнул ее в Ричарда, так что Ричард даже ахнул — острие брошенного в него копья промелькнуло на расстоянии вытянутого пальца от его виска, чудом не задев, не попав, не убив… В следующий миг острие его длинного ланса ударилось точно в щит кипрского деспота, и Исаак не удержался в седле, белый конь выскользнул из-под него и побежал дальше, а деспот позорно рухнул на землю.

— А-а-а-а-а-а!!! — заорал Ричард во всю глотку, не веря своему счастью. Вышибить противника с первого раза! Он тотчас врезался в перепуганные ряды киприотов, которые запросто могли и убить удачливого короля, но он не дал им очухаться, схватился за древко знамени, вырвал его из руки знаменосца, развернул коня и поскакал к своим. — А-а-а-а-а!!!

Сладчайшие мгновения! Победа в битве, победа в поединке с вражеским предводителем, да еще и захват знамени! Трудно было верить такому счастью. А вокруг уже опять кипел бой, ряды киприотов смешались с рядами крестоносцев, и все рубили, молотили, беспощадно били друг друга.

— Где Исаак? Где Исаак? — кричал Ричард, рыская глазами.

— Вон он! — воскликнул барон Меркадье, указывая вдаль.

Деспот Исаак, успев пересесть на другую лошадь, на сей раз вороной масти, стремительно удалялся с места своего позора.

— Догнать! Догнать бы! — воскликнул король Англии.

Но для того чтобы броситься в погоню за побежденным деспотом, следовало сначала прорваться сквозь строй киприотов, отчаянно сражающихся за жизнь убегающего монарха, задерживая крестоносцев ценою собственных жизней. Они рычали как звери, отбиваясь, сдерживая натиск, и гибли… Когда наконец стена этих храбрецов рухнула, было уже поздно — Исаак Комнин успел далеко ускакать, спасшись от плена.

Вскоре после этого битва прекратилась. Войско киприотов было почти полностью истреблено, лишь горстка, не более сотни, сдалась в плен. Ричард торжествовал. Победа была честная, сокрушительная, блистательная. Пленники подтвердили — знамя, которое он захватил и не выпускал из рук, было знаменем самого деспота Исаака. И, разглядывая сей стяг, Ричард удивлялся. И было чему удивляться, было от чего задуматься: «А явь ли это? Не сон ли это?»

— Смотри, Робер, — озадаченно мычал Ричард, показывая своему верному тамплиеру стяг Исаака. — Что за чертовщина?

— Да уж… — в свою очередь дивился Робер.

Знамя кипрского деспота, словно бы в насмешку, являло собой полотнище, поделенное надвое. Одна половина его была белая с алым крестом, а другая — лазурная с золотыми лилиями. Будто знамя Ричарда соединилось со знаменем короля Франции Филиппа-Августа.

— Как это понимать, Робер? — спросил Ричард.

— А так и понимать, что орел сей византийский обречен Исааком быть под мусульманским полумесяцем.

— При чем тут… — молвил было Ричард и вдруг… О ужас! Он понял, что видит перед собой совершенно иное знамя. Белое полотнище с огромным полумесяцем, на нижнем роге которого сидит двуглавый византийский орел. Его стало мутить. Он передал знамя Роберу де Шомону, слез с седла и упал лицом в траву.

Неужто он сходит с ума? Как могло ему привидеться сначала одно знамя, а потом — другое?

Да ведь это было истинное виденье! Вот оно, то самое, о чем прежде приходилось читать лишь в житиях святых. Он увидел будущее знамя Кипра. Стало быть, Кипр будет поделен между Англией и Францией. Его посетило знамение будущего!

— Ваше величество! Ваше величество! — звали Ричарда.

Рядом, у самого уха, кто-то странно гоготнул. Ричард приподнял лицо и увидел прямо перед собой полные муки глаза смертельно раненного киприота, пытающегося зажать ладонью кровохлещущую рану в горле. Ужаснувшись, король Англии встал на ноги и приказал:

— Прекратите мучения этого смелого воина.

В задумчивости возвращался Ричард в Лимасол. Если верить сегодняшнему видению, вновь получается, что он в одиночку воюет здесь, на Кипре, а в итоге остров будет поровну поделен и половина достанется Филиппу-Августу, который конечно же сейчас ничего не предпринимает в лагере под Сен-Жан-д’Акром, а сидит и дожидается, когда придет Ричард воевать за него.

Беренгария встречала своего жениха у восточных ворот города. Увидев ее, король вмиг забыл про бывшие и будущие обиды на короля Франции. В душе у него потеплело. Он приказал подать ему знамя деспота Исаака и, приблизившись к Беренгарии, швырнул его к ее ногам:

— Вот стяг побежденного ныне врага нашего! Топчи его, любовь моя! Только для славы твоего имени я одержал полную победу.

— Не говори так, жених мой возлюбленный, — ответила принцесса. — Ты разгневаешь Того, во имя которого в действительности совершаешь свои подвиги.

Она взглянула на поверженное к ее ногам знамя с двуглавым орлом и полумесяцем и наступила на самый край полотнища. Ричард соскочил с коня, припал на одно колено перед невестой и поцеловал ее руку.

— Львичка милая! Славя твое имя, я славлю образ Той, которая незримо присутствует в тебе, а значит, и Того, кого Она родила, а значит, и Того, кто послал Его на крестные муки. И пусть будет впредь так. Пусть все рыцари знают, что, совершая подвиги во имя прекрасных дам, они возвеличивают Богородицу. Возвеличивая Богородицу, они славят имя рожденного Ею Сына. А славя Сына, славят и Отца.

— Да здравствует Львиное Сердце! — воскликнул Робер де Шомон, и сотни глоток подхватили здравицу в честь Кёрдельона.

Глава семнадцатая

К НАМ

Тишина наступила не сразу. Когда вошли из сада в дом, миновав экседру, в ушах еще клокотал шум пира, хвалебные крики, звуки арф, авлосов[59], лютней и лир, гром свадебных барабанов. На мгновенье Ричарда охватило отчаяние — как быстро летит время! Казалось, только что окончились битвы с киприотами, только что произошел славный поединок с Исааком, только что было брошено его знамя к ногам Беренгарии… А вот уже и свадьба миновала…

— Как тут тихо, — прошептала Беренгария взволнованным голосом. — Почти не слышно звуков пира.

Она шла рядом, держа его под руку и тесно прижимаясь к нему, и ноги у Ричарда подкашивались, но не от вина, а от страха перед тем, что сейчас должно произойти. Он чувствовал себя так, будто никогда в жизни не ложился в постель с женщиной. В доме царил полумрак, перистиль был тускло освещен четырьмя светильниками, сладко пахло ладаном — недавно отец Ансельм обошел всю Базилею Кефалию с благовонными воскурениями. Никогда раньше запах ладана не предвещал близости свидания с женщиной. Мысль о том, девушка ли его Беранжера, мелькнула в голове у Ричарда. Он был готов принять ее любой, но хотелось, чтобы она была девственна. И это тоже было ново для него и необъяснимо.

А если бы она оказалась не девой, это хоть как-то уравновесило бы его прыщи, которые за последние дни снова бросились в наступление, как будто только и дожидались дня его свадьбы, чтобы напакостить.

Вспомнив о них, Ричард затосковал и дважды тяжко вздохнул. В это время они, миновав перистиль дворца, прошли через таблиний в атрий. Именно здесь, а не в таблинии, была устроена для них пышная постель из множества мягких ковров и шкур, покрытых шелковыми простынями, подушками и легкими хлопковыми покрывалами. Здесь, в атрии, было бы совсем темно, свет немного проникал сквозь таблиний, но в основном тут царило звездное сияние, серебряным дождем льющееся сквозь комплювий — большое прямоугольное отверстие в потолке. Ради этого звездного сияния брачное ложе в последний день перед свадьбой было перенесено сюда, в атрий.

Ночь стояла жаркая, но здесь было и не душно и тепло. В прямоугольном водоеме, имплювии, среди звездных отражений плавали лепестки роз.

Ричард и Беренгария замерли над своим брачным ложем, оцепенели, будто за этим мгновением, коего они так долго и трепетно ждали, наступит смерть для них обоих.

— Только бы не было дождя, — зачем-то сказал Ричард тихим голосом.

— Да, пусть они все спят в саду и не мешают нам, — чуть не плача, ответила Беренгария.

Они — имелись в виду король Иерусалима Гюи де Лузиньян и его приближенные. Вчера в лимасольскую гавань вошли три корабля. Несчастный Гюи, король без королевства, будто в воду глядел — объявился на Кипре прямо накануне свадьбы Ричарда. Как ни странно, Ричард воспринял их появление с ликованием, почтя за добрый знак. Он даже уступил им ту половину дворца, с перистилем. Правда, с условием, что в первую брачную ночь Ричарда и Беренгарии гости будут пьяны и уснут там, в саду, где и проходило свадебное пиршество. Молчание и неподвижность явно затянулись. Кто-то должен был сделать первый шаг.

— Ты, кажется, отчего-то грустен, любимый мой? — спросила Беренгария. — Тебе не по себе?

— Не знаю, львичка милая, — грустно усмехнулся король Англии, — Не знаю даже, что со мной. Я, видно, слишком сильно ждал этого.

— И я, — улыбнулась в свете звезд Беренгария. — Я понимаю тебя, сердечко мое львиное. Ты не в силах нарушить нашу… мезуру.

Это куртуазное словечко так и ударило его в грудь. Оно было совсем неуместным здесь, в этом звездном сиянии, полном трепета перед непознанной невестой. Но какая-то женская мудрость, видно, подтолкнула Беренгарию произнести его, потому что этою «мезурой», словно ключом, открылась наконец упрямая дверца, словно оковы свалились, и Ричард всем своим телом обнял Беренгарию, впиваясь жадным ртом в ее губы. И этот поцелуй длился вечно, Беренгария трепетала, наполняясь страстью, как осенний виноград — сладостью, и эта сладость перетекала через ее губы в Ричарда, так что он едва не терял сознание.

— Постой-постой… — прошептала Беренгария, на миг оторвавшись от их первого настоящего поцелуя. — Сними с меня все!

И как осенняя листва с терзаемого ветром дерева, посыпались на пол атриума одежды — гофрированный жипп, пояс из золотых чеканных пластинок, бархатное блио, затем толстокожий позолоченный пояс Ричарда и Ричардово блио.

— Венцы! — выдохнула Беренгария.

Да, венцы, их ведь тоже надо было снять. И король бережно снял с головы невесты тонкий золотой венец, а головная накидка сама слетела, освободившись от тяжести венца. И венец Беренгарии, и свою корону, тоже легкую, Ричард положил у изголовья брачной постели. Теперь на них оставались последние одежды — длинные льняные шенсы. Ричарду вновь стало тоскливо.

— Любимый… — простонала Беренгария, вся дрожа.

— Беранжера, — готовый умереть от стыда за свои прыщи, которые сейчас надо будет обнажить, промолвил Ричард. — Я должен…

— Молчи! — улыбнулась Беренгария, стуча зубами. — Я все знаю. Они убегут от нашей любви.

И никогда доселе не испытанная им нежность затопила душу Ричарда, едва он услышал эти слова. В следующий миг он единым махом сорвал с себя свой шенс и, задыхаясь, кинулся к Беренгарии, которая, уже не в силах стоять, упала на постель.

Она оказалась девушкой, и они оба плакали, как дети, когда все свершилось в первый раз.

— Глупый, глупый, как ты мог бояться, что я побрезгую тобой, — с укором шептала Беренгария.

— Беранжера, девочка моя! Ты ждала меня! Какое счастье! Ты такая чистая, сама чистота, а я… Какую жизнь я вел до тебя!..

— Ты — пламя, а где пламя, там и угли и сажа, — отвечала мудрая жена — теперь уже жена Ричарда.

— Господи… — снова задыхаясь от нежности, шептал Ричард. И из нежности вновь рождалось желание. — Свет мой!

— Свет твоего пламени, — отвечала Беренгария, с радостью и дрожью встречая желание своего мужа — теперь уже мужа.

Боже, это произошло уже дважды, и Ричард вновь ужаснулся тому, как быстро летит время. Они уже дважды муж и жена, а еще так недавно стояли в оцепенении, боясь тронуть чистую гладь.

И Беренгария вновь плакала, и Ричард тоже не в силах был сдержать слезы. Но теперь мужество возвратилось к нему, он почувствовал прилив гордости и сил, а главное, что плевать на прыщи! Он встал и, не стесняясь, прошел к столику, где стояли вина, налил два стакана, принес себе и ей. Красное вино, красное, как пятнышки на простыне.

— Как хорошо! — отплакавшись, вздохнула Беренгария. — Господи, какое счастье!

— Выпьем за него, за наше счастье, — протянул Ричард стакан, наполненный до краев.

— Выпьем много? — лукаво спросила жена. — Увидим Бога?

— Бог сейчас переполняет мою душу, — ответил муж. — Надо угостить Его душистым кипрским.

И они стали жадно пить вино. И еще два раза Ричард подходил к столику, а когда они выпили по три стакана, он сказал:

— Вина-то мы осушили по три чаши, а любви еще только по две.

И в третий раз они стали мужем и женой, и долго, небывало долго пили эту третью чашу любви, какой-то бездонной она оказалась.

— Где же дно? — спрашивал Ричард со стоном.

— Может быть, его нет? — будто откуда-то издалека отвечала Беренгария.

Но они добрались все же до третьего дна, и когда это случилось, Беренгария, взмокшая, выскользнула из влажных объятий мужа, подползла к краю имплювия и перекатилась в воду, в лепестки роз, в отражения звезд. А Ричард, разбросав во все стороны руки и ноги, лежа на спине, смотрел то вверх, на звезды, сияющие в отверстом потолке, то вниз, на звезду, купающуюся в водоеме. Ему жадно хотелось теперь петь, но сил не было, и он не в состоянии был даже спеть тихо-тихо. Потом он тоже перекатился из постели в имплювий, погрузился в прохладу воды, нашел там возлюбленное тело, обвился вокруг него, целовал мокрое лицо, глаза, губы, лоб, щеки, мокрые волосы, плечи, руки, всю ее, свою жену Беранжеру.

— Я вся засыпаю, — пробормотала она, и они выбрались из водоема, быстро обтерлись хлопчатыми покрывалами, легли, сплелись друг с другом и канули в сон.

Во сне Ричард ничего не видел, и, может быть, потому, когда он открыл глаза и увидел склонившуюся над его лицом рыжую морду коня, он подумал, что это сновиденье. Конь внимательнейшим образом разглядывал Ричарда. Выражение его морды было даже каким-то насмешливым.

— Что это еще за рыжий нахал? — спросил наконец король Англии.

В ответ на это конь гоготнул и отошел, цокая копытами. Ричард приподнялся, освобождаясь от объятий жены, и помотал головой, стряхивая с себя остатки сна. В атриуме царили теперь рассветные сумерки, небо в прямоугольнике комплювия было сизым, постепенно наполняясь лазурью. Но конь был рыжий, той в точности рыжины, как волосы и борода у Ричарда.

— Ничего не понимаю, — засмеялся король Англии.

Конь подошел к имплювию и стал пить воду и розовые лепестки.

— Ах, — вздохнула Беренгария, просыпаясь. — Боже, как сладко болят все мои косточки.

— И у меня, — счастливо смеялся Ричард. — Будто я вчера участвовал в трех сражениях.

— А разве не в трех? — улыбнулась Беренгария.

— В трех, в трех, — кивнул Ричард. — Смотри, кто пришел первым поздравить нас с тремя вчерашними победами.

Приподнявшись, Беренгария воззрилась на коня, пьющего их воду, ту воду, в которой они вчера ночью купались, и спросила:

— Откуда здесь взялась эта рыжая зверюга?

— Сам не знаю, — пожал плечами Ричард. — Подшутил кто-то. Скорее всего — король Иерусалимский. Он намекал, что у него для меня приготовлен какой-то особенный подарок.

— Редкостной красоты конь, — похвалила Беренгария. — На тебя похож.

— Рыжиной?

— Не только рыжиной. Всею статью. Посмотри, а взгляд-то у него какой!

Конь, будто услышав и поняв, что говорят о нем, поднял голову, повернул морду в сторону молодоженов и внимательно на них смотрел. Потом иготнул тихонько и ласково, шагнул раз, шагнул два, приблизился к брачному ложу короля и королевы Англии, дружелюбно тюкнулся мокрым носом в плечо Ричарда.

— Иди, иди прочь, рыжий нахал Фовель[60], - отмахнулся от коня Ричард. — Так и буду звать тебя — Фовель. Если ты, конечно, принадлежишь мне. А если и не принадлежишь, я выкуплю тебя за любые деньги. Ведь ты и впрямь первым пришел поздравить нас в это сладостное утро. Эй, Фовель!

— Как есть Фовель, — согласилась с новым прозвищем коня Беренгария. — Рыжая бестия.

— Да, нынешнее время все сплошь окрашено в рыжий цвет, — усмехнулся Ричард.

— Что ты имеешь в виду, сердечко мое львиное?

— Как что? Я — рыжий, Барбаросса был рыжий, Барбруж, и Филипп-Огюст тоже скорее рыжий, чем светловолосый. Говорят, что и Саладин рыжий. Вот и конь мой отныне — Фовель.

— Обожаю тебя, рыжий лев мой, — залюбовалась сверканием изумрудных глаз Ричарда новая королева Англии. — Скажи, милый, а по утрам ты участвуешь в сражениях?

— Что? По утрам? В сражениях? Еще как! С еще большей яростью!

Тем, что происходило дальше на его глазах, конь был несколько удивлен и озадачен.

В полдень новобрачные вновь проснулись в объятьях друг друга. Голос из таблиния робко осведомился:

— Не желают ли король и королева выйти к тем, кто хочет их поздравить?

— Это ты, Угудеусь? Пошел к черту! И передай всем, что я вежливо прошу их пойти туда же.

— А я проголодалась, — промолвила Беренгария. — Может быть, сходим к ним ненадолго? Пообедаем с ними в саду и вернемся сюда, к нам.

— К нам… Боже мой, к нам… — растрогался Ричард. — Но ведь это не наш дом. Как же мы потом будем скучать по нему, по этому месту, которое мы впервые назвали «к нам». Когда я завоюю Святую Землю, я выкуплю Базилею Кефалию, и мы будем подолгу жить здесь.

— Да, здесь чудеснее, чем где бы то ни было.

— Я всюду буду строить дворцы с атриумами.

— Да, любимый!

— И мы будем сражаться в них без устали.

— Да, мое Львиное Сердце!

— Смотри-ка, конь по-прежнему тут.

— Все же придется пойти к людям, хотя бы для того, чтобы узнать, откуда взялся этот Фовель.

Нехотя выбравшись из постели, одевшись и умывшись, муж и жена прочли вместе «Отче наш», ибо Беренгария потребовала этого, а Ричард бы и забыл. Потом столь же нехотя вышли к тем, кто вчера весь день присутствовал при их бракосочетании.

— Ура! Сонные! — первым закричал взбалмошный король Иерусалимский. — Смотрите, они спят на ходу! Стало быть, все в полном порядке.

И все, кто встречал их в саду за экседрами, дружно захохотали, потом воскликнули громким и дружным единогласием:

— Да здравствуют король и королева!

— А может быть, там уже и львенок завелся, — хохотал неуемный Гюи де Лузиньян. С очевиднейшего похмелья его распирало нервным задором, который, как все прекрасно знали, легко мог окончиться ссорой с кем-нибудь и кровавой дракой.

Ричарду нравился этот великовозрастный повеса, который пять лет назад вступил на иерусалимский престол, но продержался на нем всего один год — позорнейше проиграл битву при Хиттине, где был взят в плен Саладином, и потерял свое королевство. Из плена его выкупили за огромные деньги. Ричард понимал, что Гюи присосется к его славе и будет добиваться от него щедрых даров, но почему-то Ричарду это даже нравилось — покровительствовать королю Иерусалима. Когда-то Годфруа Великий, завоевав Иерусалим, отказался от предложенной ему короны, молвив: «Не могу царствовать там, где царствовал Царь Небесный». Но уже следующий вождь крестоносцев, ставший покровителем Святого Града после смерти Годфруа, назвался королем. Однако ни один из королей Иерусалимских не добился таких успехов, как Годфруа. Напротив, у каждого следующего славы было все меньше и меньше. Гюи и вовсе покрыл себя бесславьем, бесчестьем.

И все же в его веселой бесшабашности было что-то привлекательное. Его ругали, проклинали, унижали чуть ли не в глаза, но и любили, как ни странно.

— Гюи, твой конь? — спросил Ричард, усевшись на мраморной скамье экседры. Беренгария припала щекой к его плечу.

— Какой конь? — удивился де Лузиньян.

— К нам под утро в нашу опочивальню запущенный. Только ты мог такое вытворить.

— Клянусь кишками Саладина, не я! — решительно отрекся Гюи.

— Ты их сперва выпусти, а потом клянись, — усмехнулся Ричард.

— Еще как выпущу, Уино! — засмеялся Гюи беззаботно, будто ему это было раз плюнуть, только он доселе пачкаться не хотел. — После того как я погулял на твоей свадьбе, выпущу, можешь не сомневаться. Когда я плыл на Кипр, на душе у меня тощища стояла невыносимейшая. И я думал, коли развеселюсь в Лимасоле, то в скором времени верну себе трон в Иерусалиме. И как же ты развеселил меня, голубчик!

— Давай сначала добьем здешнего деспота, — предложил Ричард.

— Охотно! Выпьем же! Как там у тебя: кто выпьет много…

— …увидит Бо-о-ога!!! — заревели все вокруг, поднимая чаши с вином. Начался второй день свадебных увеселений. Ричард любовался тем, как Беренгария уплетает за обе щеки. Ему нравились женщины с хорошим аппетитом, только если их не развозит во все стороны. Насытившись, королева замурлыкала королю Англии в самое ухо:

— К нам, сердечко, пора нам к нам.

— Постой, постой, — веселился Ричард, — откуда взялся Фовель? Надо же выяснить. Гюи, ты, помнится, говорил о каком-то особенном подарке для меня.

— О черт! Как же это я мог забыть! — стукнул себя по лбу де Лузиньян. — Эй! Теофиль! Принеси-ка, братец, мой подарок!

Этим подарком оказалась золотая менора, девятисвечник, якобы принадлежавший когда-то самому царю Соломону. Робер де Шомон, знающий толк в этих предметах, мгновенно определил подделку, сработанную в мастерских пройдохи Жана де Жизора, но виду королю Иерусалима король Англии не подал, старательно осыпая дар восторгами. Однако следовало все же выяснить, чья это шутка с конем. Кого ни спрашивали, никто не знал. Слуги, незримыми тенями присутствовавшие в доме, разводили руками, равно как и все стражники, охранявшие в прошедшую ночь входы и выходы Базилеи Кефалии.

— Что за чудеса! — удивлялся Ричард. — Откуда же этот красавец?

— Еще немного, — шептала в ухо королю Англии королева, — и я одна отправлюсь к нам и буду там посвистывать в свисток доброго короля Дагобера.

— Ладно, — махнул рукой Ричард, — со временем, должно быть, выяснится. Отведите коня в стойло, накормите лучшим овсом, а если найдется хозяин, не отдавать. Этот конь отныне мой, зовут его Фовель, а хозяину я заплачу, сколько бы он ни потребовал.

— Молодожены! Вы нам осточертели! — пьяно заорал тут Гюи де Лузиньян. — Отправляйтесь туда, откуда пришли. Без вас нам веселее.

— Какой хороший, я была о нем худшего мнения, — громко произнесла и искренне рассмеялась Беренгария.

— Я? Хороший? — вопил неудачливый король Иерусалима. — Да я лучше всех! Вы меня плохо знаете! Я — Гюи де Лузиньян! Кто меня не знает, тому я прямо сейчас башку проломлю!

— Только рыжие головы чур не трогать, — сказала Беренгария.

И они вновь отправились в свой волшебный атрий, где на брачном ложе уже были заменены простыни, подушки и покрывала. Ночью были белые, теперь — темно-красные. И лепестки в имплювии тоже поменяли свой цвет с белого на пунцовый. Только вина было какого хочешь в достатке — и белого и красного.

Глава восемнадцатая

НЕ ХОЧЕТСЯ УЕЗЖАТЬ С КИПРА

Счастливо празднуя свою свадьбу, Ричард Львиное Сердце на некоторое время полностью забыл о цели своего путешествия. Следом за понедельником наступил вторник, за вторником — среда. В саду не утихало веселье, в котором весьма охотно участвовали и избранные лимасольские греки, и лучшие рыцари короля Англии, и король Иерусалимский со своими ближайшими подданными. Ричард наслаждался своей женой так, как никогда не наслаждался ни одной женщиной. Бережно сохраненная под оболочкой целомудрия, страстность Беренгарии раскрывалась все больше и больше. И никуда не хотелось двигаться отсюда, из прекрасного Лимасола. Греки славили Ричарда, и, кажется, вполне искренне. Мало того что он прогнал ненавидимого ими деспота Исаака, мало того что он выдал деньги из собственной казны, дабы каждый житель города мог отпраздновать его бракосочетание, Ричард даже женился не в простой день, а, по удачному совпадению, именно двенадцатого мая, когда на Кипре чествуют одного из наиболее почитаемых местных святых — епископа Епифания Кипрского. И, обсудив поведение короля Англии, киприоты преподнесли ему щедрые подарки. Оставалось неясным только одно — откуда взялся конь Фовель. Греки, смеясь, отвечали, что сама Киприда даровала его Ричарду, и в конце концов Ричард удовлетворился таковым объяснением. К тому же и впрямь только античные боги могли изготовить столь дивное творение природы, каким являлся этот рыжий нахал, во многом, очень во многом похожий на самого Ричарда.

Лишь на пятый день, хотя именно этот день недели посвящен Афродите, король Англии все же вспомнил о своем несении креста. Гюи де Лузиньян предавался необузданному пьянству. С трудом приведя его в чувство, Ричард осведомился, не было ли какого-нибудь послания от крестоносцев, осаждающих Сен-Жан-д’Акр.

— Вот ведь, — пробормотал король Иерусалимский, — съешьте меня живьем ассасины! Было, Уино, было послание. Да я как-то запамятовал об нем, поднимая бокалы за твое здоровье.

Письмо было подписано королем Франции Филиппом-Августом, великим магистром ордена иоаннитов Гарнье де Напом и великим магистром ордена тамплиеров Робером де Сабле, прибывшим сюда, на Кипр, вместе с Лузиньяном.

— Что еще за Робер де Сабле? — удивился Ричард. — Разве у тамплиеров не Жерар де Ридфор магистр?

— Был Жерар, — ответил Гюи, — да весь вышел. Кобра укусила дурака в ляжку, и он помер. Вместо него эта сволочь Жан де Жизор поставил великим магистром сенешаля де Сабле из Триполи. Этот де Сабле еще больший урод, чем де Ридфор. Выскочка, зазнайка, тупица. Важный такой, разговаривает так: «Видите ли, мо-о-ой дорого-о-ой…» Пакость, одним словом. Читай письмо-то.

В письме говорилось о том, что в Святой Земле начинается сильный зной, и хотелось бы, чтобы король Ричард поспешил с прибытием в лагерь под Сен-Жан-д’Акром, ибо хорошо бы взять крепость не позднее июня, а затем поскорее двигаться к Иерусалиму и хотя бы в конце августа осадить его.

— Ничего, — усмехнулся Ричард, прочитав послание, — когда прибуду, тогда и завоюю им и Сен-Жан-д’Акр, и Иерусалим, и черта полосатого.

— Понятное дело, без тебя они — пфук! — хлопнул Ричарда по плечу Гюи де Лузиньян. — А у Филиппа-то, как только он приплыл, такой понос разразился, что не приведи Господь, ха-ха-ха-ха!!!

И король Иерусалима сам разразился, только не поносом, а оглушительным хохотом, сопровождающимся обильными винными испарениями.

Позвав к себе своего секретаря, магистра Филиппа де Пуатье, Ричард велел ему начертать красивым почерком ответное послание:

— Пиши: «Достославное и достопочтенное Христово воинство! Король Англии, граф Пуатевинский и герцог Аквитанский Ричард Плантагенет приветствует вас и молит Господа Бога: да ниспошлет Он вам удачу и успех!» Написал?

— М-м-м… «и успех»… Написал.

— Пиши далее: «Увы, сам я вынужден задержаться на Кипре по той простой причине, что неожиданная буря прибила мой флот к берегам этого острова. Я намеревался только переждать здесь ненастье, но вскоре выяснилось, что монарх кипрский, Исаак Комнин, именуемый деспотом, находится в сговоре с самим Саладином, и едва только мы оказались в его владениях, как он принялся чинить нам всякого рода напасти, гораздо более пакостные, нежели те, что мы претерпели в Мессине. Сей тиран хуже Ганелона [61] и Иуды, и говорят, что в знак вечной дружбы он и Саладин пили кровь друг друга, подмешанную в вино. Множество пилигримов, проезжающих в Святую Землю мимо Кипра, оказались в плену у этого христопродавца, принявшего веру Магомета. С них тут снимают заживо кожу, требуя, чтобы и они отступились от веры в Спасителя. При этом император Византии никоим образом не стремится обуздать своего вассала и на все его бесчинства закрывает глаза. Когда я потребовал от гнусного деспота, чтобы он немедленно освободил всех терзаемых им христиан, он нагло ответил мне: „С какой стати вы тут распоряжаетесь, сир? Освободить эту шваль? Да как бы не так, сир!“ Такой наглости я не мог стерпеть, отдал приказ своим воинам готовиться к бою и начал войну. Должно быть, вам теперь понятно, что даже если мне предложат половину золота…» Кого?

— Что — кого? — спросил магистр Филипп.

— Ну, половину золота — кого? У кого больше всего золота?

— Говорят, в Багдаде неисчислимые запасы золота, — сказал Гюи де Лузиньян.

— Нет, в Индии еще больше, — возразил барон Меркадье.

— Во! Индии. Годится, — сказал Ричард.

— И вовсе не в Индии, — вмешался в разговор Робер де Шомон. — А слышал я об удивительной стране антиподов. Так вот, не при дамах будет сказано, сии антиподы едят как все мы, но только через зад, а испражняются, стервецы, ртом, но не такими, как у нас, добропорядочных христиан, веществами, а чистым золотом. Вот где золота больше, чем у нас… хм… дерьма.

— А я слышала, — сказала тут Беренгария, — что есть такая страна далеко на севере, называется она Киев. В ней главный город Туле, а в городе Туле живет великан по имени Русь. У него золота столько, что он давным-давно ослеп от его сияния.

— На том и остановимся, — засмеялся Ричард, который на самом деле знал и про Киев, и про Русь, и про то, что у русичей много богатства. — Пиши, Филипп: «Даже если мне предложат половину золота Руси, я не оставлю Кипр до тех пор, покуда не завоюю его и не свергну власть проклятого изменника и предателя». Написал?

— Написал.

— Заканчиваем: «Действия наши тут покамест развиваются успешно, и я присылаю вам часть моих трофеев, захваченных после взятия двух крепостей». Тут ведь, в Лимасоле, мы две крепости взяли. «Когда мне удастся захватить города Никосию и Фамагусту, я обещаю вам привезти много золота, ценных вещей и съестных припасов. Остаюсь ваш верный слуга и милосердный господин Ричард».

В тот же день граф де Дрё с тридцатью рыцарями-бретонцами сел на энек и отплыл из лимасольской гавани в Святую Землю, везя с собой послание короля Ричарда Львиное Сердце.

И в тот же самый день в Лимасол прибыли посланцы Исаака, они привезли с собой дары и приглашение Ричарду явиться в город Ларнаку, где деспот желает оказать ему дружеский и уважительный прием.

— Где эта Ларнака? — спросил Ричард, удивленный столь резкой переменой в поведении деспота. Впрочем, сию перемену и нетрудно было объяснить — войско Исаака было разгромлено, а новое ему собрать не удается. Волей-неволей пришлось идти на мировую.

— Ларнака отделена от Лимасола расстоянием в триста семьдесят стадиев, — отвечал посол Исаака.

— Сколько это будет в лье? — нахмурился король Англии.

— Сейчас посчитаем, — сказал летописец Амбруаз. — В одном лье, если я не ошибаюсь, двадцать пять стадиев. Триста семьдесят делим на двадцать пять, получаем — около пятнадцати лье.

— Ну, это совсем пустяки, — махнул рукой Ричард. — Даже меньше, чем от столицы Франции до английской границы.

— Именно так, — сказал Робер де Шомон. — Пятнадцать лье от Парижа до Шомона, а до Жизора — все шестнадцать.

— Каково же вообще расстояние от западной оконечности Кипра до восточной, милейший? — спросил Ричард у посла.

— С запада на восток, от берега Афродиты до мыса Святого Андрея — около полутора тысяч стадиев, — отвечал тот.

— Стало быть, около шестидесяти лье, — сделав расчеты, вывел Амбруаз. — Почти как Бретань или Нормандия. Однако большой остров.

— Только в длину, — признался посол. — В ширину Кипр в три раза меньше.

— Прекрасно, — улыбнулся Ричард. — В таком случае длину мы возьмем себе, а ширину оставим деспоту Исааку.

Эти самые слова он произнес и через пару дней, когда в сопровождении двух третей своего доблестного войска явился в Ларнаку и встретился с деспотом. Исаак был необыкновенно любезен, и Ричарду мгновенно припомнилась перемена, произошедшая на Сицилии с королем Танкредом. Когда он услышал про длину и ширину, вид его сделался весьма озадаченным, и он попросил Ричарда объяснить, что имеется в виду.

— То и имеется, — отвечал Ричард. — Мы не хотим отбирать у благороднейшего деспота весь остров. Мы возьмем только его длину. Таким образом, подданные вашего величества имеют полное право распоряжаться островом по всей его ширине. Они могут перемещаться по Кипру хоть с севера на юг, хоть с юга на север, но ни в коем случае не с запада на восток и не с востока на запад. Соответственно и все лежащее по длине острова будет принадлежать нам, а все, что лежит по ширине, остается вам.

— Ничего не понимаю! — недоумевал Исаак. — Вот, скажем, кому будет принадлежать город Ларнака?

— Ларнака? Нам, — отвечал король Англии, продолжая глумиться над побежденным противником. — Ведь она расположена на побережье, вытянутом во всю длину острова. Равно и все остальные города, находящиеся на берегу. Вы же не станете спорить, что береговая линия тянется по всей длине Кипра?

Исаак потихоньку начинал закипать. Он понял, что над ним потешаются, и еле сдерживался от гнева. Наконец он, взяв себя в руки, догадался задать главный вопрос, который, собственно, сам собою напрашивался:

— Я все понял… Сколько я должен заплатить, чтобы выкупить у короля Англии присвоенную им по праву победителя длину Кипра?

— Выкупить завоеванное в честном бою? — усмехнулся Ричард. — Хм… Что ж, если у вас на Кипре такое в порядке вещей, я готов продать вам длину Кипра. Почем вы могли бы заплатить за каждый локоть?

— М-м-м… — обиженно прогудел Исаак. — Я даже не знаю… Мне никогда не приходилось совершать подобные покупки. А почем вы сами продаете?

— Гюи, — обратился Ричард к присутствующему на этой встрече королю Иерусалимскому, — почем сейчас идет локоть островной земли, не знаешь ли случайно?

— Смотря какой локоть, — пожал плечами де Лузиньян.

— Наш, французский [62].

— Наш? Полагаю, по одному безанту будет по-божески.

— Отлично. По одному безанту за каждый французский локоть.

Киприоты принялись высчитывать. Ричард попросил Амбруаза Саннома тоже подсчитать. Тот быстро произвел вычисления:

— В каждом лье заключено три тысячи семьсот локтей. Три тысячи семьсот умножаем на шестьдесят лье и полу-ча-аем… Двести двадцать две тысячи безантов. Многовато, эн Ришар!

— Ладно, посмотрим, что они скажут.

Греки, произведя подсчеты, выпучили глаза.

— Шестьсот шестьдесят шесть тысяч безантов?! — воскликнул Исаак, вскакивая со своего кресла. — Это издевательство! Ведь это число зверя! Антихриста!

— Прошу прощения… — замялся Ричард. — Эн Амбруаз, как у них вышла столь страшная цифра? Меня аж оторопь взяла.

— Ясное дело, ваше величество, — ответил Амбруаз невесело, ибо на всех пахнуло жутью апокалипсического числа и никому уже не было весело — ни киприотам, ни крестоносцам, — они, эн Ришар, исчислили по своим локтям, а не по французским, а ихние локти в три раза меньше наших. Оттого и сумма получилась в три раза больше, чем у меня. Надо их успокоить.

Когда Исааку перевели то, о чем сказал Амбруаз, деспот все равно не успокоился. И двести двадцать две тысячи монет отборного византийского золота были для него непосильной суммой. В конце концов сошлись на половине.

— Ладно, — махнул рукой Ричард, — я согласен уступить всю длину Кипра от Пафоса до мыса Святого Андрея за бесценок. Вот моя последняя цена: сто одиннадцать тысяч сто одиннадцать безантов. Но вот и мое дополнительное условие мира: вы откроете крестоносцам все свои крепости и дадите мне триста самых лучших воинов для участия в крестовом походе против Саладина.

Сердясь и кряхтя от ненависти к врагу-победителю, Исаак поставил свою подпись под мирным договором, в коем указаны были все условия, выдвинутые Ричардом. Вдобавок там было вписано еще одно требование короля Англии — чтобы деспот Исаак безвыездно оставался в Ларнаке до тех пор, покуда не будут выполнены все остальные условия.

Когда мирный договор был заключен, Исаак, Ричард и Гюи де Лузиньян выпили мировую. Ричард принялся подзуживать деспота повторить поединок.

— Мне ужасно понравилось ваше искусство копьеметания, — смеялся он. — И хотелось бы еще раз посмотреть, как вы умудряетесь столь мягко приземляться на землю после того, как вас вышибают из седла. Гюи, я страсть хочу, чтобы и ты это увидел.

В итоге Исаак разъярился до такой степени, что покинул дом, в котором шли переговоры, почти не попрощавшись.

— Ах, золотой мой Уино! — восхищался Лузиньян. — Какое же ты мне сегодня доставил удовольствие! Давно я так не веселился. Здорово ты поиздевался над этим схизматиком.

— Как бы он не передумал выполнять условия мирного договора после стольких насмешек над собой, — тихо вздохнула Беренгария, которой только теперь предоставилась возможность что-то сказать.

— Пусть только попробует! — молвил Ричард.

— Следовало бы вообще взять его под стражу в качестве заложника, — сказал барон Меркадье.

— Он и так поклялся не покидать Ларнаку, покуда не выплатит назначенную мной стоимость длины своего острова, — возразил Ричард, на что Роберт де Шомон заметил:

— Исаак вероломен, ему ничего не стоит нарушить любые свои клятвы и обещания.

Дом в Ларнаке ни в какое сравнение не шел с Базилеей Кефалией в Лимасоле, и ночью Беренгария много раз повторяла:

— Уедем отсюда, сердце мое. Туда, к нам, в Лимасол.

— Если ехать, — возражал Ричард, — то надо будет тащить с собой подлеца Исаака, а это уж совсем для него будет похоже на плен. Обидится, разъерепенится.

— Ну, может быть, здесь найдем что-нибудь получше?

Рано утром они отправились на прогулку по городу, однако напрасно Беренгария мечтала о лучшем жилье — городишко оказался захолустным. Когда-то здесь находился город Китион, один из самых могущественных на Кипре. Потом он зачах, а завоеватели арабы полностью разрушили его. Они же стали и восстанавливать город, назвав его Киттим. Сюда, сопровождая воинов Аллаха, прибыла приемная мать самого пророка Мохаммеда, звали ее Умм Харам, она разъезжала на лошади, вдохновляя арабов на подвиги в битвах с греками. Во время битвы в окрестностях Киттима, на берегу Соленого озера, Умм Харам свалилась с лошади и насмерть ушиблась. А когда ее похоронили, с небес упал черный огромный камень, состоящий из чистого железа. И упал он прямо на свежую могилу приемной матери Мохаммеда, засвидетельствовав ее святость. Потом арабы возвели над могилой Умм Харам мечеть, а вокруг мечети разбили огромный сад с фонтанами.

Обо всем этом Ричарду рассказали, когда он подивился большому количеству людей в сарацинских облачениях. Ему захотелось поглядеть на камень, свалившийся с небес, и он с Беренгарией отправился в обитель Умм Харам. Войдя в упоительную прохладу чудесного сада, он почувствовал истинную святость этого места. Ощущение святости отразилось на его лице, и быть может, только поэтому арабы весьма благосклонно отнеслись к его посещению и даже провели к могиле своей праведницы, а когда он попросил приоткрыть покрывало, укутывающее огромный камень, они после некоторых прений друг с другом приподняли с одной стороны краешек ковра. И один из арабов на ломаном французском сказал:

— Когда Мелек-Риджард есть какой-то болезнь и когда Мелек-Риджард имей чистое сердце, он надо коснуться камню Умм Харам.

— Мелек-Риджард? — удивился Ричард. — Это я, что ли?

— Ты есть Мелек-Риджард, — закивал головой мусульманин. — Сам султан Салах-ад-Дин дал тебе такой имя. Оно значит «великий государь Риджард».

— Ты слышишь, Беранжера! — воскликнул радостно король Англии. — Уже и сарацины почитают меня как великого государя!

— Да, — продолжал кивать араб, — Салах-ад-Дин ждет тебя, Мелек-Риджард. Он люби хороши враг.

Тут Ричард, едва не плача от восторга, прикоснулся к поверхности камня, лежащего на могиле приемной матери пророка Мохаммеда. Поверхность камня была прохладной и в то же время — как будто живой.

— Боже правый! — прошептал Ричард. — Избави меня от недуга моего и дай мне в честном бою сразиться с благороднейшим Саладином, встречи с которым я жажду отныне более всего на свете. И пусть как можно скорее закончатся мои приключения на Кипре, чтобы я мог не мешкая отплыть в Святую Землю. Пусть Исаак выполнит все условия и не заставит меня вновь воевать с ним.

Поклонившись благожелательным сарацинам, Ричард в волнении покинул обитель Умм Харам.

— Почему бы нам здесь не поселиться, любовь моя? — спрашивала Беренгария.

— Потому что тогда меня объявят союзником Саладина, а деспота Исаака — крестоносцем, пострадавшим от вероотступника Мелек-Риджарда, — строго ответил Ричард.

Он хотел было еще посмотреть, как на озере добывают соль, но гонец из Ларнаки помешал ему. В качестве гонца выступал старый тамплиер Робер де Шомон. Вид у него был огорченный.

— Ваше величество, — обратился он к королю Англии, — беда! Проклятый и вероломный Исаак ночью сбежал со всеми своими приближенными людьми из города. Смотритель дворца, в котором Исаак жил, сказывает, что ему примерещилось, будто вы хотите напасть на него среди ночи. Якобы даже кто-то внушил сию мысль Исааку.

— Кто-то? — взвился Ричард. — А не видел ли ты здесь, в Ларнаке, Жана де Жизора?

— Нет, не видел, ваше величество. А что, он здесь? Вы его видели?

— Не видел, но и не удивлюсь, коли увижу.

— Не могут же все пакости мира исходить от одного человека.

— Еще как могут, Робер, еще как могут! Иной раз мне кажется, что и мои прыщи наколдовываются твоим родст… — прости, забыл! — твоим соседом по имению.

Возвратившись в Ларнаку, Ричард принялся собирать войско для похода. Великого магистра тамплиеров, назначенного флотоводцем, он отправил в Лимасол с поручением всем кораблям, стоящим в лимасольской гавани, сниматься с якоря и рассредотачиваться вдоль всего кипрского побережья, сторожить, чтобы коварный деспот не сбежал с Кипра по морю. Оставалось выяснить, в каком направлении бежал Исаак — на север, в Никосию, или на восток, в Фамагусту. К утру следующего дня стало известно — деспот бежал в Фамагусту. Войско пребывало в полной готовности, и задолго до полудня Ричард двинул полки на восток. Около десяти лье отделяло Ларнаку от берега залива Амохостос. Через час благоухание апельсиновых рощ, царящих в этом уголке острова, наполнило легкие и души крестоносцев, жара накалялась, но изредка свежий ветер бросался навстречу, и тогда мир, овеянный ветром и апельсиновым благоуханием, казался прекрасным. Еще через пару часов вдалеке в морской лазури показался город Фамагуста, лежащий на берегу восхитительного залива. Продвижению войск короля Англии никто не помешал, и, войдя в Фамагусту, Ричард узнал, что Исаак сегодня утром бежал в Никосию.

— А я уж думал, он будет бегать от меня по всей длине острова, до самого Андреевского мыса, — засмеялся Ричард, еще не решив, поворачивать ли полки на северо-запад или остаться до завтра здесь.

— Говорят, тут где-то из-под земли бьет целительный источник, — сообщил летописец Говден. — Купание в нем облегчает кожные болезни.

— Следует этим воспользоваться, эн Ришар! — воскликнул Робер де Шомон. — Оставим на завтра поход на Никосию.

Беренгария тоже была за то, чтобы посетить целительный источник.

— Ну что ж, — согласился король Львиное Сердце, — как видно, не поможет мне камень Магометовой приемной матери.

— Как бы только вред не принес, — вздохнула Беренгария. — Не надо было прикасаться к нему. Ведь ты не магометанин, друг мой. С тех пор как мы побывали в той сарацинской обители, меня не покидает тяжкое предчувствие.

В Фамагусте было очень хорошо. Лучший дворец здесь назывался точно так же, как в Лимасоле, — Базилея Кефалия, и построен он был точно так же. Беренгария была счастлива, словно они вернулись в Лимасол.

— Глядишь, тут боги пошлют в подарок лошадку для меня, — веселилась она. — Я бы дала ей имя — Ришесса.

— Мало тебе того, что я богач[63], тебе еще подавай богатство, — усмехался Ричард.

После прикосновения к могильному камню праведницы Умм Харам прыщи на теле короля Англии не только не испугались мусульманской праведности, но, кажется, еще добавились, и Ричард теперь уповал на действие целительного источника.

— Надеюсь, эта водица проистекает не из могилы приемного отца Магомета, — кряхтел он, погружаясь в ледяную воду купальни. — Впрочем, я вижу, в Фамагусте почти нет арабов.

На следующее утро король Ричард проснулся хоть и в блаженных объятиях своей молодой жены, но с больным горлом. Лекарь короля Гюи, который осенью прошлого года не смог спасти от смерти королеву Сибиллу и тем не менее оставался при Лузиньяне, посоветовал обмотать горло платком из козьей шерсти и напиться горячего молока с ромашкой, бузиной и липовым цветом. Последовав совету врача, Ричард почувствовал небольшое облегчение и с перемотанным горлом двинулся в поход на Никосию. И вновь дыхание апельсиновых рощ веселило душу, а солнце, поднимаясь все выше и выше, обливало закованных в латы рыцарей нестерпимым жаром.

— «Ехал Шарлемань — о-кэ! — через долины…» — запел было Ричард, но осекся — получалось не пение, а сипение. Но его песню, сочиненную им давным-давно, когда Ричарду было лет восемь, подхватили другие:

Ехал Шарлемань — о-кэ! — через долины,

А за ним скакали его паладины.

А я, не знаю как, увязался вслед за ними.

Ехал Роланд — о-кэ! — быстрокрылый.

Сердце у него тосковало по милой.

А я, не знаю как, его песней утешал…

— Вот так захочешь спеть, а глядь — ты уже помер и рта не можешь разинуть, — горько усмехнулся король Англии. — Хотя, как сказывают, трубадур Джауфре Рюдель умер по пути к своей возлюбленной, графине Триполитанской, но когда его привезли к ней мертвого, он ненадолго ожил, спел самую лучшую кансону из тех, которые вез ей в подарок, и только потом окончательно усоп.

— Он похоронен при храме тамплиеров, — сказал Робер де Шомон. — Я покажу его могилу, когда мы прибудем туда.

— Я хочу, чтобы ты, Беранжера, была готова к тому, что, когда меня привезут к тебе мертвого, я, быть может, оживу ненадолго и спою тебе о своей любви.

Беренгария сегодня утром попросила сыскать ей рыжую лошадку, которую назвала Ришессой. Теперь она ехала на ней рядом с мужем и, услышав такие трогательные слова, смахнула с глаз мигом набежавшие сладкие слезы.

Проехав около шести лье по все возрастающей жаре, Ричард повелел устроить привал в прекрасной долине возле небольшой деревеньки, утопающей в густых зарослях садов, окруженной рощами тополей, кипарисов, эвкалиптов и пальм. Выяснилось, что местность называется Тремифуссия.

— Странное наименование, — сказал разместившийся подле Ричарда один из ближайших друзей короля Гюи, владыка Торона Онфруа. — Оно скорее похоже на латинское, нежели на греческое. Дрожь, испуг, бегство слышатся в нем.

— Немудрено, — откликнулся летописец Амбруаз. — Говорят, некогда здесь стоял на горе высокий город, который населяли весьма развратные жители. Все виды пороков процветали в нем. И в тот самый день и час, когда на Голгофе был распят Спаситель Христос, ужаснейшее землетрясение поглотило и гору, и стоящий на ней город греха.

— Видать, часто тут случаются землетрясения. Не первую легенду слышим о городе, провалившемся под землю, — сказал Ричард, вспоминая Лутрофорию.

В это мгновенье явился граф Бодуэн де Бетюн с сообщением, которое вмиг заставило всех отдыхающих вскочить на ноги и прервать трапезу. Передовые порядки войска, возглавляемые антиохийским князем Боэмундом Третьим, приплывшим на Кипр в окружении короля Гюи, увидели в отдалении приближающееся войско киприотов, которое, вероятнее всего, ведет обиженный деспот Исаак.

— Все-таки он решил еще раз сразиться со мной! — воскликнул Ричард в восторге. — Я был худшего мнения о нем. Хоть и плохой, а — вояка!

Трубы возгласили боевую тревогу, и привал, раскинувшийся в Тремифуссии, мгновенно стал сворачиваться.

— Ну, — сказал Онфруа, надевая шлем, — кому-то снова тут суждены дрожь, испуг и бегство.

— Могу точно сказать, что не нам, — твердо заявил Робер де Шомон.

Ричард уже спешил на своем Фовеле туда, на передовую, и очень сожалел, что не его меч первым звякнул о меч врага. Битва уже началась на широком холме, на котором, в отличие от лежащей рядом долины Тремифуссии, деревья росли не часто и можно было развернуть сражение. Вскоре сделалось очевидным огромное преимущество крестоносцев перед киприотами. Очевидно, Исаак вновь совершил ошибку, полагая, что Ричард приведет в Фамагусту не столь большую рать, а из Фамагусты на Никосию поведет и того меньшую. Сражение вспыхнуло мгновенно, как только рати сошлись. Без сомнения, сердца киприотов горели страстным желанием наказать наглых пришельцев за все издевательства, которым они их подвергли, в особенности — за позорную торговлю длиной Кипра. Еще в густых рощах Тремифуссии звучали трубы, а на холме уже ломались копья, трещали щиты, звенела сталь мечей, раздавались первые крики и стоны, бешено ржали кони. Вышибив из седла копьем киприота, Ричард врубился в схватку, высоко взмахивая своим Шарлеманем. Для Фовеля это была первая битва, но конь, хоть и храпел, не очень-то растерялся, мало того — он удивил и порадовал Ричарда тем, что несколько раз пытался укусить врага.

В пылу сражения король Англии вдруг увидел и самого деспота. На гнедом коне, укрытом доспехами, Исаак Комнин все ближе подбирался к королю Англии, натягивая тетиву лука и целясь не в кого-нибудь, а именно в него — в Ричарда.

— Меня нельзя так убить! — весело крикнул ему Ричард.

В этот миг стрела была выпущена, короля Англии дернуло в сторону вместе с конем — это конь Генри Ланкастера, теснимого двумя киприотами, резко отпихнул Фовеля крупом, отступая. Стрела просвистела между Ричардом и Ланкастером. Оглянувшись, Ричард увидел другого английского рыцаря — Джона Онриджа, которому стрела вонзилась прямо в сочленение доспехов на правом плече.

— John! Are you blessed? — крикнул ему Ричард, путая французское «blesse» с английским «wounded».

— A little bit![64] — сквозь боль улыбнулся в ответ Онридж. В следующий миг он свалился с коня, а Ричард, схватив копье у оруженосца Люка, пришпорил Фовеля и ринулся на Исаака, но тот в испуге развернул своего коня и прибегнул к самому позорному бегству. Один из киприотов преградил дорогу королю Львиное Сердце, и мощный ланс Ричарда с лету ударился о грудь самоотверженного смельчака, пробил кольчугу и с треском вошел в плоть, сокрушая ее. Бросив копье и вновь выхватив меч, Ричард пытался пробиться сквозь строй киприотов, чтобы броситься вдогонку за бежавшим деспотом, но, как и в прошлом сражении, это не удалось. Битва продолжалась без вождя киприотов. А еще через небольшой отрезок времени все киприоты бросились бежать с холма, возвышающегося над Тремифуссией. Прав оказался Робер де Шомон — бегство и дрожь достались им, а не крестоносцам.

— Молодец, Фовель, — хвалил Ричард своего рыжего кусаку, — ты первый конь, который поистине может быть назван боевым.

— Ваше величество! — позвал короля рыцарь Гийом де Летанг. — Взгляните!

Он стоял на коленях перед мертвым Онриджем.

— Что?! — воскликнул Ричард. — Джон мертв?

— Да, ваше величество. Рана в плечо оказалась смертельной. Стало быть, стрела, пущенная в вас Исааком и попавшая в Онриджа, отравлена.

— Не зря о коварстве деспота ходят легенды, — молвил Ричард, горюя об одном из лучших своих воинов. — Ну я надену ему на запястья браслеты!

Вместе с печалью об участи Онриджа его вдруг охватила небывалая усталость, он почувствовал сильную боль в груди и горле.

Когда Ричард вернулся в чудесную долину, к Беренгарии, его вовсю колотил озноб.

— Ну вот, и мне досталось дрожи от этой битвы, — шутил он, морщась от громкого пения труб, которые на сей раз возвещали всему миру о новой славной победе короля Львиное Сердце.

На другой день войско Ричарда вступило в Никосию, ворота которой безропотно распахнулись перед победителем. Никого из людей, преданных деспоту, в городе не оставалось. Сам же Исаак с оставшимся, весьма малочисленным, войском, вероятнее всего, отправился на север острова, где располагались его самые крепкие замки — Киренес, Илларионакра, Буфавент, вплоть до замка на мысе Святого Андрея, самой восточной оконечности Кипра.

В Никосии Ричарду был оказан самый пышный прием. Городской димарх Роман предоставил ему наилучший дворец и устроил обильный пир. Все свидетельствовало о том, что и здесь уже никто не верит в способность Исаака удержать власть над островом. Но ничто не радовало Ричарда, ибо весь он был охвачен простудой, горел, пылал, мысли его плыли по раскаленному морю. Он продолжал сидеть за пиршественным столом и пить вино, утратившее для него какой-либо вкус, до тех пор, пока не потерял сознание. Его отнесли в постель, растирали какими-то снадобьями, он просил, чтоб его не мучили, стонал и ждал смерти.

— Беранжера! — бредил он. — В меня попала отравленная стрела. Яд! Я умираю от яда!

— Успокойся, любовь моя! — гладила его мокрое от пота лицо Беренгария. — Никакая стрела в тебя не попадала. Вспомни: она убила Онриджа.

— Быть может, она все же задела меня?

— Нет, не задела. Ты просто переохладился в том целебном источнике, будь он неладен.

— А может, это камень с могилы приемной матери Магомета сводит в могилу меня?

— Глупости! Я же говорю, ты простужен, вот и все.

— Нет, тут что-то не так…

— Все так, все так, родной мой. Пройдет. Поправишься. И очень даже скоро, обещаю тебе.

— Ничего не обещай мне, кроме своей любви.

— Я обожаю тебя, мой самый великий государь на свете!

— Я правда великий?

— Правда.

Потом бред усилился. Ричарду мерещилось, что прыщи ожили, шевелятся, ползут по нему, окутывая все его тело, будто несметная вражеская мощь, гнилая многочисленная рать. И ему нестерпимо стыдно, что Беренгария не уходит, а сидит рядом с ним и видит его позор. Потом и вовсе стало чудиться, будто он сам весь превратился в громадный и гадкий прыщ. И он умолял:

— Беранжера! Не смотри на меня! Ты видишь, что я прыщ.[65]

— Да, и ты распустишься и расцветешь неземным благоуханием, когда завоюешь Святую Землю, — отвечала Беренгария, недоумевая, почему он так себя называет.

— Да нет же! — кипятился больной король. — Я гнилой прыщ между Европой и Азией. Мне нельзя в Святую Землю. Если я лопну, то залью все святыни своим гноем.

— Боже! — ужасалась королева. — Милый! Опомнись! Ты никакой не прыщ. Вспомни — ты ведь сердце, ты мое сердце, ты сердце всего крестового похода. И ты — Львиное Сердце. Вспомнил?

— Да… кажется… Благодарю тебя… Сердце… А Фовель?.. Где мой конь?..

— Зачем он тебе сейчас?

— Держись от него подальше. Он кусается.

— Хорошо, любимый.

— Он кусается, как ядовитый гад, этот Жан де Жизор. Держись подальше от Жана де Жизора, ангел мой!

— Хорошо, любимый. А от Фовеля?

— Фовеля береги. Когда я умру, не продавай его. Пусть он всегда напоминает обо мне.

— Вот еще! Умрешь! Думаешь, тебе так просто умереть? Ты еще не снял проклятие со своего рода.

— Мне не суждено, Беранжера. Оно висит надо мной. Как я смогу снять его, если я прыщ?

И все начиналось сначала. Лишь под утро, измученный и измучивший Беренгарию, король Англии наконец уснул.

Глава девятнадцатая

ПРОЩАЙ, КИПР, И — ЗДРАВСТВУЙ, СВЯТАЯ ЗЕМЛЯ!

Прекрасным солнечным утром пятого июня корабли короля Англии отплывали от гавани Фамагусты. Еще позавчера, празднуя Духов день, празднуя полное и окончательное завоевание Кипра, крестоносцы предавались веселью и пьянству, вчера казалось, им не выйти из похмелья, но сегодня почти все были свежи и полны готовности плыть к заветной цели похода — к берегам Палестины.

Завершение кипрской войны было блистательным, хотя сам Ричард уже не принимал в ней участия. Покуда он лежал в горячке в Никосии, Иерусалимский король возглавил войска и проявленной доблестью немного искупил свое позорнейшее поражение в битве при Хиттине четыре года назад. Один за другим он сокрушил все северные твердыни киприотов — Киренес, Илларионакру, Буфавент. Наконец, сам деспот Исаак, находившийся в замке на мысе Святого Андрея, видя невозможность бежать по морю с Кипра, а также полную свою обреченность, сдался на милость победителей тридцать первого мая. В троицкую субботу его привезли пленником в Никосию, где уже выздоровевший Ричард встретил вероломного деспота довольно мрачно. Исаак просил не отягощать его железными цепями, которые надел на него Лузиньян, на что Ричард милостиво приказал заменить железные оковы серебряными в знак уважения к благородному происхождению Исаака Комнина. Теперь закованного деспота брали с собой в Святую Землю, дабы содержать там в заточении в одном из замков, принадлежащих королю Гюи.

Ричард торжествовал. Завоевание Кипра было блестящим. В каких-нибудь три недели весь остров подчинился властной деснице короля Англии. В высокой безоблачной лазури сияло златое солнце, теплый ветер надувал паруса кораблей и трепал разноцветные флаги, которыми всегда так любовалась Беренгария. Но теперь она любовалась только своим мужем, прекрасным и счастливым Ричардом, завоевателем Кипра и покровителем всех оказавшихся на этом острове изгнанных властителей Палестины — Иерусалимского короля Гюи, князя Антиохии Боэмунда Третьего, владыки Торона Онфруа, армянского князя Льва и многих других, помельче. Все они оставались хозяевами на Кипре, а крестоносцы Ричарда отправлялись в Святую Землю. Тяжелые бюссы, дромоны и галиоты до отказа загружались многочисленными трофеями, захваченными Ричардом у побежденных киприотов, — превосходными доспехами, щитами и оружием, лошадьми и мулами, золотой и серебряной посудой, шелковыми и пурпурными тканями, русскими мехами, драгоценными каменьями, седлами и сбруями, греческими кроватями и шатрами, быками, коровами, свиньями, овцами, козами, разнообразной домашней птицей, ослами, кобылицами, жеребятами, мягчайшими перинами и расшитыми подушками, кувшинами и огромными медными котлами, знаменитой кипрской несгораемой пряжей и многим, многим другим, включая огромные круглые прибрежные валуны, которые использовали для метания при осаде городов.

Стоя на пристани возле сходней, Ричард в последний раз обнялся с Робером де Шомоном. Только ему король мог доверить власть на острове, и отныне Кипр становился вотчиной ордена Храма, хотя внешне властителем был назначен Гюи де Лузиньян: А вернуться сюда Ричард непременно намеревался. «Освободив Иерусалим, мы сразу приплывем сюда, к нам», — пообещал он своей драгоценной Беренгарии.

— Ну, прощай, милый Робер, — молвил Ричард, обнимая старого тамплиера, с коим впервые расставался за последние пару лет. — К зиме я приплыву к тебе, и мы вместе отпразднуем освобождение Гроба Господня. Береги нашу Базилею Кефалию.

— До свидания, эн Ришар, — едва сдерживая слезы, отвечал Робер. — Храни вас Господь. Я буду молиться за вас всей душой. Не беспокойтесь о Кипре — здесь для вас всегда будет готово надежное убежище.

— Долгие прощания — лишние слезы! — хлопнул король тамплиера по плечу и быстро взбежал по сходням на свою галеру, где ждала его Беренгария, на сей раз по праву жены плывущая вместе с мужем. Он тотчас весело поцеловал ее в обе щеки, помахал рукой Роберу, королю Гюи, Боэмунду, сладостному Кипру, подарившему ему так много счастья. Громко крикнул: — Отчаливаем!

Тотчас корабль, как конь, в нетерпении ждавший шпор, прянул и быстро потек от пристани, а все, кто остался на берегу и махал рукой, провожая короля Англии Львиное Сердце, стали стремительно уменьшаться, и вот уже не разобрать было лиц…

— Ты плачешь, любимая? — спросил Ричард, сам смахивая с глаз слезы. — Мы непременно возвратимся сюда.

— Здесь я зачала ребенка, — ответила Беренгария, — здесь же мне хотелось бы и родить его.

Это было новостью.

— Как зачала? — воскликнул Ричард. — Ты уже знаешь?

— Не точно, — потупилась Беренгария. — Но мне кажется. У меня ощущение такое, что я уже не одна сама в себе, что нас во мне двое — я и наш малыш. Я чувствую его.

— Почему же ты молчала и сказала только теперь?

— Боялась.

— Чего?

— Того, что ты прикажешь мне остаться на Кипре.

— Но, может быть, тебе и впрямь не стоило пускаться в плавание, нося под сердцем ребенка?

— Нет, не говори так. Я хочу быть рядом с тобой. И я думаю, будет хорошо, что малыш станет расти во мне в тех краях, по которым ступала нога Спасителя. Мне кажется, у нас родится мальчик, который впоследствии станет святым королем.

— Я обожаю тебя, Беранжера!

— Спасибо, милый.

Фамагуста растаяла вдали. Ветер был отменный. Проплыв немного вдоль берега и в последний раз полюбовавшись живописными видами Кипра, Ричард отдал приказ держать курс в открытое море. Корабли полетели как птицы, отчего настроение у всех сделалось еще более восторженным. Ричард приказал подать вина.

— Прощай, Кипр! — воскликнул он, поднимая кубок с кипрским мускатным. — И — здравствуй, Святая Земля!

Амбруаз Санном, оторвав губы от своего кубка, стал что-то быстро писать. Ричард не удержался и, заглянув в его записи, прочел: «Вот галеры в пути, и король, по обычаю своему, впереди, сильный, легкий, будто перо в полете. Подобно быстро бегущему оленю, пересекает он море».

— Ах, Амбруаз, — пожурил его Ричард, — сколько раз я говорил тебе: не восклицай «Аой!», пока не допел куплета. Мы еще не достигли берега Леванта, а ты уже пишешь, что мы пересекли море.

— Я просто опасаюсь, что напьюсь и забуду фразу, рожденную сегодняшними восторгами, — оправдывался Амбруаз, возвращаясь к кубку. — Кто выпьет много…

— …увидит Бога! — в один голос закричали все.

— Спой, Ричард! — взмолилась Беренгария, когда веселые пилигримы осушили еще по одной полной чаше кипрского мускатного вина.

— Спойте, эн Ришар! Спойте! — закричали все так, будто если бы король сейчас отказался петь, это ставило бы под сомнение успех предстоящего похода. И Ричард запел:

Вот галеры в пути, и дельфин, по обычаю смелых,

Впереди, перед носом галеры, мелькая, плывет.

Легкий, сильный, веселый, в своих он соленых пределах

Королем добродушным,

королем бесшабашным,

королем поющим слывет.

Все, слушая песню Ричарда, со смехом и восторгом смотрели на дельфина, который и впрямь плыл, летя, перед носом корабля, выпрыгивая из воды и в воздухе легонько подергиваясь, будто его распирал тоже хохот восторга. Ричард продолжал петь, и, лишь когда он закончил, дельфин, в последний раз выпрыгнув из воды, погрузился в пучину моря и больше не появлялся.

— Это был он! — зашептала Беренгария в самое ухо мужа.

— Кто? — не сразу понял Ричард.

— Он! Наш дофин[66], наш наследничек. Я чувствую, как он весело плавает в море моего чрева. Вот точно так же, как этот дельфин. Боже, как мне хорошо!

— Выпьем за дельфинов! — воскликнул Ричард. — И за этого смельчака, с которым мы только что расстались, и за того, которого хочет родить мне моя Беранжера.

Так они радостно плыли по морю от Кипра к Святой Земле. Плыли, пили и пели. Ветер к полудню усилился, изменив направление. Он теперь мощно дул с юга, и, чтобы корабли не уносило к берегам Киликии, гребцам приходилось напрягать все свои силы. Солнце уже клонилось к закату, ветер крепчал, а желанного брега так и не было видно, и в души стало закрадываться тяжкое предчувствие новой бури.

— Ужель Господь не хочет моего присутствия в Святой Земле? — в отчаянии стонал Ричард.

— Он просто лишний раз испытывает тебя, твою твердость и решимость, — увещевала его королева Англии.

Никому уже не хотелось ни пить, ни петь. Наконец, когда солнце утонуло далеко на западе, в черте, разделяющей море и небо, на востоке показались очертания гор, а еще спустя какое-то время и силуэты домов, разбросанных у подножия гор в большом количестве. Прошло еще немного времени, и кормчие определили:

— Антиохия, ваше величество. Мы приближаемся к Антиохии.

— Изрядно же нас все-таки занесло на север, — вздохнул Ричард. — Придется эту ночь переночевать в Антиохии.

В этом городе, славное завоевание которого первыми крестоносцами было еще в памяти их потомков, короля Англии ожидал не только великолепный прием, но весьма приятная новость, показавшаяся ему сначала плодом пьяной и восторженной фантазии, но, проснувшись поутру и еще раз осмотрев свое тело, он едва не зарыдал от счастья — давно не было на нем столь ничтожно малого количества сыпи. На руках, груди, животе, ногах и коленях все было чисто, и лишь в паху и межножье оставалось совсем немного прыщей, которые даже можно было сосчитать. И он сосчитал их — тридцать три. Каких-то тридцать три прыщика!

Беренгария разделила с мужем его восторг:

— Ведь и ты, и я, мы оба были уверены, что так и будет, когда ты, пройдя все препятствия на пути, достигнешь желанного берега Земли Спасителя.

— И чем ближе я буду к Иерусалиму, тем меньше во мне будет оставаться этой проклятой хвори?

— Да, любовь моя, да!

— Скорее же плыть дальше, львичка!

И, погрузившись на корабли, крестоносцы короля Англии вновь поплыли, на сей раз имея слева по борту берега Сирии.

— Смотри, Беранжера, — восклицал Ричард, — вот она, Святая Земля, к которой я плыл всю свою жизнь и которую я подарю тебе.

Королева прижималась к своему супругу и снизу вверх смотрела на его бороду, на одном из рыжих волосков которой, стекая, замерла слеза восторга.

Сердце Ричарда готово было лопнуть от счастья. Он любил и был любим, болезнь, которая еще так недавно угрожала ему смертью, проваливалась в небытие, он завоевал Аквитанию и Лангедок, Сицилию и Кипр и теперь никак не мог не завоевать Святую Землю. Да что там! Он воскресит не только славу Годфруа Буйонского, но и славу Александра Македонского, захватит Месопотамию, Персию, Индию… Ему хотелось громко петь, и он пел старинную песню о том, как ладьи Вильгельма Завоевателя плыли покорять берега Англии. Он пел так громко, что его дивное пение было слышно на всех близплывущих кораблях флотилии и на проплывающем слева по борту берегу. Сказочные очертания византийских и франкских замков медленно плыли мимо, как в чудесном сне, — Маргат, Тортоза, Триполи, Инфре, Ботрон, Жибле с необычайно высокой башней, Сагунта. Здесь кораблями Ричарда было атаковано сарацинское судно — довольно большая галера, везущая из Киликии в Сен-Жан-д’Акр продовольствие и оружие, предназначенное для осажденных сарацин.

Протараненная сразу в двух местах, галера быстро пошла ко дну, так что почти ничего из груза не удалось захватить. Торжествуя эту хоть и малую, но победу, Ричард приплыл в Бейрут, где вновь причалил и остался на ночлег, потому что и тут, как в Антиохии, его ожидал пышный и восторженный прием.

Проснувшись на рассвете, он счастливо потянулся и тайком принялся считать прыщи. На сей раз насчиталось двадцать два. Он опять не верил своему счастью. Это ли не предвестие грядущего успешного завоевания Гроба Господня? Его имя взлетит выше имен всех предыдущих крестоносцев. Скорее на корабли!

Утро седьмого июня принесло Ричарду новый триумф. Едва отплыли от бейрутской гавани, как в море встретили необычайно огромных размеров дромон, так же, как и вчерашняя галера, плывущий из Киликии с помощью для защитников Сен-Жан-д’Акра. Кроме продовольствия и оружия на дромоне находился значительный полк магометан. Ричард тотчас повелел атаковать судно с применением метательных орудий и греческого огня. Камни и пылающая горючая смесь полетели и со стороны дромона. Боясь напугать Беренгарию, Ричард, сколь ни мечтал принять участие в морском сражении, приказал держаться своей галере подальше от противника. Битва продолжалась недолго, огромный черно-зеленый стяг с тремя полумесяцами, реявший на корме сарацинского судна, запылал, а сам дромон, пробитый с одного бока в двух местах, стал крениться и погружаться в воду. На сей раз потопление судна было не столь быстрым, как вчера, и крестоносцам удалось захватить и пленников и добычу. Когда верхушки мачт дромона исчезли в морской пучине, великий магистр тамплиеров де Сабле, руководивший сражением, подплыл к галере Ричарда с докладом. Удивительно было и то, что ни один из кораблей крестоносцев не пострадал, хотя сарацины изрядно огрызались огнем и каменьями. Аллах не пришел к ним на помощь.

И снова волшебные замки поплыли слева по борту один за другим — Д’Амур, Рас-Джедра, Рас-эр-Румель, Сидон, Загеран, Адлун, Наркасим… Король Англии, переполненный счастьем, приказал плыть медленно, чтобы вдоволь налюбоваться побережьем заветной земли, ведь он и впрямь, как теперь ему казалось, плыл сюда всю свою жизнь. Гребцы только радовались, что после позавчерашнего напряжения можно было грести вполсилы, отдыхать. К тому же на радостях, что потоплен и ограблен дромон, им выдали особую кормежку и даже немного вина.

Плыли столь медленно, что скромное расстояние в семнадцать морских лье, разделяющее мысы Рас-Бейрут и Рас-Сур, которое можно преодолеть за несколько часов, прошли за полный световой день и, лишь когда спустилась ночь, причалили у стен прославленного Тира, где Ричарда ожидала встреча с самим знаменитым защитником этой крепости, Конрадом Монферратским. Впрочем, Конрад вел себя весьма прохладно, предложил королю Англии уютный ночлег, но не более того. Этому имелось простое объяснение — до Конрада дошли слухи о дружбе между Ричардом и Гюи Лузиньяном, вспыхнувшей на Кипре, а монферратский маркграф терпеть не мог взбалмошного и зачастую бестолкового Иерусалимского короля. Он настолько верил в виновность Гюи во всех неудачах крестоносцев, преследующих их в последние годы, что принялся оспаривать право Лузиньяна носить корону Иерусалима. И Конрад, положа руку на сердце, имел на эти притязания полное право. Тир, охраняемый им, незыблемый и непокорный, оставался главной большой твердыней христиан в Святой Земле. Когда осенью прошлого года умерла королева Сибилла, Конрад добился того, чтобы ее младшая сестра Елизавета, выданная восьми лет от роду за Гонфреда Туронского, а ныне достигшая восемнадцатилетнего возраста, была разведена с нелюбимым и неспособным к супружеству мужем и выдана за него, Конрада Монферратского. А став мужем Елизаветы, Конрад приобрел еще больше прав на иерусалимский престол. Теперь ему оставалось только принять самое деятельное участие в завоевании Сен-Жан-д’Акра и самого Града Господня. Ричард же, помимо своей дружбы с Лузиньяном, представлял собой опасность еще и тем, что мог стать столь же любимым главой всего крестового воинства, как некогда Годфруа Буйонский.

Несмотря на очевидную неприязнь, проявленную Конрадом, Ричард не перестал уважать его, будучи премного наслышан о его воинской доблести и личной смелости. Прощаясь с ним утром восьмого июня, Ричард низко поклонился и сказал:

— Самым большим счастьем для меня было бы идти с вами рука об руку и вместе освобождать святые места.

В это утро количество насчитанных им прыщей составило всего-навсего двенадцать. Сегодня Ричард намеревался прибыть в лагерь под Сен-Жан-д’Акром, он предвидел всеобщее ликование, и в душе у него все пело. И ему хотелось петь, но, сев на корабль, он удержался, храня голос для встречи с действующей крестоносной ратью.

Простившись с доблестным Конрадом, сели на корабли, отплыли от тирской пристани, миновали белый мыс Рас-аль-Абьяд, проплыли мимо приземистого замка Кандолин и наконец прибыли в местность Казал-Эмбер, из которой как на ладони уже видна была панорама древней Птолемаиды, которую арабы называли Аккой, что значит «горячий песок», или Акрой, что значит «испеченная в горячем песке», а рыцари-госпитальеры переименовали в Сен-Жан-д’Акр — в честь своего небесного покровителя Иоанна Крестителя и Предтечи Господа Иисуса Христа. Теперь здесь находилось место главного противостояния крестоносцев, стремящихся возродить Иерусалимское королевство, и мусульман, жаждущих полного изгнания христиан из Палестины и Сирии. От того, смогут ли крестоносцы взять Акру, зависело либо то, либо другое.

Все пространство вокруг города покрывали палатки крестоносцев, а чуть поодаль — шатры Саладина. Ричарду понравились высоты Казал-Эмбера, с коих открывалась полная картина местности, и он сразу решил раскинуть здесь свой лагерь. Он, правда, был несколько разочарован тем незначительным количеством людей, которые вышли его встретить и поприветствовать. Граф де Дрё, по коему он успел соскучиться, сообщил ему:

— Много зла накопилось против вашего величества в сердцах осаждающих. Слишком долго вас тут ждали. Приходится даже сказать вам, что вас стали называть Ричард Мышиное Сердце. Но я уже предвижу, что в ближайшие часы весть о вашем прибытии растопит сердца людей и они поднимутся на высоты Казал-Эмбера приветствовать вас. А теперь поспешим же на холм, который я облюбовал для вашей ставки. Он называется Тель-эль-Фуххар, у его подножия бьет превосходный ключ, называемый местными жителями Коровьим.

— А что значит Тель-эль-Фуххар? — спросил Ричард.

— Не знаю, — пожал плечами граф де Дрё.

— Полагаю, это означает «львиное логово», — без переводчиков перевел название холма король Англии. — Так и будем его называть по-нашему — Таньер-де-Льон.

— Прекрасная мысль, — согласился де Дрё.

— А вы, граф, не боитесь, что Филипп-Огюст снова станет обижаться на вас? — спросил Ричард, осмотрев выбранное графом место и оставшись им весьма доволен. Поместье Дрё входило в состав Французского королевства, и король Франции имел все основания гневаться на своего подданного за то, что тот больше служит королю Англии.

Граф в ответ улыбнулся. Он уже не раз говорил Ричарду, что обиделся на него, когда он подарил Филиппу Жизор вместо того, чтобы обменять приграничный Жизор на такой же приграничный Дрё.

— Думаю, — отвечал граф, — в ближайшее время очень многие доблестные рыцари, находящиеся тут на службе у короля Франции, захотят перейти под начало короля Англии.

Разгружая корабли, крестоносцы Ричарда ставили лагерь на холме Тель-эль-Фуххар, который отныне стал называться Таньер-де-Льон. Личную свою ставку, высокий белый шатер, Ричард приказал поставить на одном из склонов холма, на краю небольшой миндальной рощи.

— Вот, Беранжера, — сказал он жене, — временно это походное жилье будет называться «у нас».

— Мне везде нравится, где есть ты, — ответила Беренгария.

Солнце клонилось к закату, когда устройство лагеря Ричарда можно было считать законченным. Полностью он будет приведен в порядок завтра, а сегодня — зажигались костры, жарилась пища, прибывшие гости осваивали свое новое жилье. Вдруг вдали послышались звуки труб, они все нарастали и нарастали, а в начавшихся сгущаться сумерках замелькали факелы. Наваррский рыцарь Антонио Никомедес д’Эстелья первым явился к Ричарду и Беренгарии с сообщением о том, что огромная толпа крестоносцев бросила осаду крепости и осаждает ныне лагерь англичан. Ричард поспешил из своей ставки навстречу воинам.

— Победа! Победа! — услышал он крики и подивился — неужто в день его приезда взят Сен-Жан-д’Акр?! Быть того не может!

И вот уже первые музыканты и факельщики вышли и встали перед ним, а за первыми — огромная толпа крестоносцев выросла, будто великая роща. С досадой Ричард услыхал треск миндальных деревьев, но тотчас забыл о жалости к ним, ибо все его существо было переполнено встречей, которой он так долго ждал и которая наконец осуществилась. Они радовались ему! Они ликовали при виде его! Величайший миг блаженства!

— Слава Ричарду! — кричал один, и все подхватывали:

— Слава!

— Ричард — наша победа!

— Победа!

— Победа пришла к нам!

— Пришла! Победа!

— Завтра мы возьмем Сен-Жан-д’Акр!

— Завтра! Возьмем!

— Веди нас, Львиное Сердце!

— Веди нас!

— Мы захватим Сен-Жан-д’Акр, возьмем в плен Саладина и пойдем за тобой к Святому Граду, ко Гробу Господню!

— В плен! Саладина! Ко Гробу! Ко Граду! На Иерусалим!

И тут Ричард, не громче всех, но звучнее, красивее, а потому — слышнее всех воскликнул:

— Не нам, на нам, но имени Твоему!

И все вмиг утихли, так что слышен был лишь треск факелов.

— Этого хочет Господь! — продолжал Ричард, вознося руки к стремительно темнеющему небу, на котором уже вовсю высыпали звезды. И когда последние возгласы и возня утихли, когда, казалось, и факелы перестали потрескивать, Ричард, чувствуя, как весь он наполняется неземным пением, которое уже льется, как лава из его души наружу, поступая в душу сквозь распахнутые небесам ладони, открыл рот и позволил песне свободно истекать с небес через него на землю:

Нас всех принесло сюда

Дыхание Божиих легких.

Горы, пустыни, вода —

Нас принесли сюда.

Лон-лон-ля!

Дайте нам пройти!

Не мешайте Христовой рати!

Лон-лон-ля!

Дайте нам пройти!

Прочь, Саладин, с пути!

Никогда еще в душе его не рождалось столь торжественной мелодии, и никогда еще ему не хотелось наполнять песню столь простыми, но твердыми и чеканными словами. Он продолжал в упоении:

Нас всех вел сюда Годфруа,

И он на нас — как кольчуга.

Эрмит, Бодуэн, Вермандуа —

Они нас вели сюда.

Лон-лон-ля!

Дайте нам пройти!

Не мешайте Христовой рати!

Лон-лон-ля!

Дайте нам пройти!

Прочь, Саладин, с пути!

Во второй раз припев кансоны он пел не один — несколько взволнованных глоток присоединились к его пению, а значит — кансона брала за душу, значит, не зря он так берег ее для этого мгновения и не зря не стал украшать ее никакими изысками, чем проще, тем лучше. Песня продолжала лететь над холмом Таньер-де-Льон:

Нас сбережет здесь Тампль,

И Госпиталь, и тевтоны.

И Гроб Господень где-то там.

Огнем Святым светит нам.

Лон-лон-ля!

Дайте нам пройти!

Не мешайте Христовой рати!

Лон-лон-ля!

Дайте нам пройти!

Прочь, Саладин, с пути!

Теперь уже не несколько, а многое множество голосов подхватило припев, и Ричард видел, как поют тамплиеры в белых плащах с красными крестами, госпитальеры в черных плащах с белыми крестами, немцы-тевтоны в белых плащах с черными крестами. Сердце его отчаянно колотилось. Надо было петь последний куплет:

Украсят Иерусалим

Святой Георгий и Лилия.

Орла имперского крылия

Украсят Иерусалим.

И он уже потерял свой голос, когда все до единого, все, кто стоял тут пред ним на холме, заревели припев:

Лон-лон-ля!

Дайте нам пройти!

Не мешайте Христовой рати!

Лон-лон-ля!

Дайте нам пройти!

Прочь, Саладин, с пути!

Хотелось продолжать и продолжать, но Ричард понял, что на сей раз никакой его певческой мощи не хватит, и заставил себя отречься от продолжения, резко отмахнулся рукой, гоня песенное искушение прочь, и — громко рассмеялся, так что и все засмеялись, и он видел в глазах у них неистовый прилив любви. И они не могли угомониться и еще трижды подряд пропели полюбившийся припев. И уже не они с Ричардом, а Ричард с ними, подпевая им, орал:

Лон-лон-ля!

Дайте нам пройти!

Не мешайте Христовой рати!

Лон-лон-ля!

Дайте нам пройти!

Прочь, Саладин, с пути!

Наконец огромный рыцарь в белом плаще с красным крестом на плече приблизился к Ричарду и пал пред ним на колено, держа руку на сердце:

— Верный слуга его величества — великий магистр ордена Бедных Рыцарей Христа и Храма Соломона, Робер де Сабле. Приветствую короля Львиное Сердце на Святой Земле.

Второй богатырь, с огромной рыжей бородою и в белом плаще с черным крестом, припал пред Ричардом:

— Верни шлюга его велишеств — хохмайстер ордена Пресвяти Богородиц[67], барон фон Зигенбранд. Хайль кёниг Рихард! Хайль Лёвенхерц! Хайль унфергляйхлихе кёниген Беренгария![68]

Когда и магистр госпитальеров подошел с приветствием, Ричард, сам не зная почему, вдруг вспомнил про Жана де Жизора и в беспокойстве стал осматриваться по сторонам — нет ли среди этого множества глаз, в которых сверкают отблески факелов и светится небывалое воодушевление, двух черных страшных зрачков, уходящих своими глубинами в самую глубь преисподней? Нет, их не было, и, стараясь отвлечься от мыслей о проклятом де Жизоре, Ричард вдруг громко спросил:

— Кто хочет перейти в мое войско?

— Я-а-а-а-а-а-а-а!!! — прокатилось по бурной толпе, и лес рук взметнулся вверх.

— Сколько вам платит король Филипп? — продолжал вопрошать король Англии, пользуясь отсутствием короля Франции. Старый добрый друг Филу не соизволил явиться к старому доброму другу Уино.

— Три.

— Три безанта.

— Целых три безанта.

— Целых!.. Всего лишь три безанта!

— Жалкие три безанта.

— Я буду платить вам четыре безанта в месяц. Я захватил по пути сюда полный золота сарацинский дромон. Корабль пошел ко дну возле Бейрутского мыса, а все золото досталось мне.

— Да здравствует Ричард Львиное Сердце!

— Хайль Рихарт Лёвенхерц!

— Вива Рикардо Корлеоне! Вива Беренгария ди Наварра!

— Гроб Господень, защити нас!

— Лонг лив Ричард Лайонхарт!

— Так хочет Господь!

И снова само собой покатился припев новорожденной кансоны:

Лон-лон-ля!

Дайте нам пройти!

Не мешайте Христовой рати!

Лон-лон-ля!

Дайте нам пройти!

Прочь, Саладин, с пути!

Глава двадцатая

ПОД СТЕНАМИ АКРЫ

Утром следующего дня в ставке Ричарда завтракали семеро: сам король Львиное Сердце, его жена Беренгария, граф Ролан де Дрё, барон Гюи Меркадье, дон Антонио Никомедес д’Эстелья, граф Бодуэн де Бетюн и летописец Амбруаз Санном. Все пребывали в превосходном настроении, особенно Ричард, который вчера благополучно напился, ночью наслаждался любовью жены, а утром встал на удивление свежий и обнаружил всего только три прыщика у себя в паху.

— А вот эн Амбруаз, — говорил он, — уверяет, что Акра — вовсе не сарацинское слово, а греческое.

— Разумеется, — кивал летописец, — тут и сомнений никаких быть не может. Акра по-гречески означает крепость. Что, по-вашему, Акрополь? Город-крепость. Четко и ясно. Просто у сарацин есть обычай названия городов истолковывать на свой лад. Я слышал, они Антиохию. называют Антакья, и это по-ихнему что-то означает.

— Ну да, — промолвил барон Меркадье, — а Иерусалим у них Эль-Кодс.

— А Иордан — Шериат-эль-Кебир, — добавил граф де Дрё.

— А Сидон — Саида, — сказал де Бетюн.

— Да что говорить, — подытожил Амбруаз, — все города и реки они по-своему именуют. Но ведь и мы Акру переименовали в Сен-Жан-д’Акр. И ничего.

— Не мы, а госпитальеры, — поправил Меркадье.

— А мы тоже переименуем ее, — задорно воскликнул Ричард.

— Зачем? — удивился дон Антонио.

— Затем, что мы не госпитальеры, — ответил король. — Предлагаю отныне именовать Акру… М-м-м… Иерусалим-сюр-мер[69]. А?

— Прекрасно, — сказала Беренгария скромно.

— Великолепно! — воскликнул де Бетюн.

— Выпьем за Иерусалим-сюр-мер! — поднял дон Антонио чашу с легчайшим местным вином.

— Эн Ролан, — обратился Ричард к графу де Дрё, когда за новое название Акры было выпито, — прежде чем мы приступим к тщательному осмотру сил, расположенных вокруг Иерусалима-сюр-мер, я хотел бы, чтобы вы еще раз коротко рассказали мне, как развивались события с начала осады. Ведь вы, кажется, были с самого начала?

— Совершенно верно, — кивнул граф де Дрё. — Когда король Гюи летом позапрошлого года двинулся из Тира к Акре, я возглавил один из полков его немногочисленного войска. Прибыв сюда, мы расположились на восточном холме и уже через два дня решили напасть на крепость. Среди нас было много госпитальеров, которые воодушевляли нас тем, что одному из них якобы явился сам Иоанн Креститель и сказал, что теперь есть возможность совершить подвиг в честь его святой главы. А как раз наступил праздник Усекновения честной главы Предтечи Иоанна. Нам было известно, что рать Саладина находится в десяти лье к востоку от Акры, на берегах Тивериадского озера. Отринув скромность, могу сказать, что, хотя нас было очень немного, мы с отчаянной храбростью бросились на приступ и могли, могли, клянусь вам, взять Акру тогда же. Но ложное известие о том, что Саладин спустился с Галилейских гор и вот-вот ударит нам в тыл, спугнуло нас, и мы, оставив приступ, отступили к подножию Казал-Эмбера.

— На самом деле никаким Саладином и не пахло? — спросил Ричард.

— Пахло, — усмехнулся де Дрё, — еще как пахло. Он и впрямь, узнав о нашем походе, двинул войска к Сен-Жан-д’Акру, но в тот день лишь маленький передовой отряд пришел сюда, а вся огромная рать явилась только на следующее утро.

— Как жаль! — с досадой воскликнул Амбруаз.

— Да, — согласился Ричард. — Иначе бы мы сейчас не рассиживались тут, а шли прямо к Иерусалиму-сюр-терр[70].

— Да, да, — печально кивал де Дрё. — К счастью, тогда же сюда приплыли корабли крестоносцев с большим подкреплением. Иначе бы нам крышка. Саладин зажал бы нас со всех сторон и перебил, как новорожденных котят. Но, слава Богу, корабли как раз подоспели. Тысячи храбрых англичан, французов, итальянцев, фламандцев, фризов, датчан высадились на берег и устрашили своим количеством даже самого бесстрашного Саладина.

— Как раз и я тогда приплыл на одном из кораблей вместе с Жаном де Бриенном и епископом Бове, — вставил Бодуэн де Бетюн. — Конец августа, жара стояла неимоверная.

— А Конрад оставался в Тире? — спросил Ричард.

— Разумеется, — ответил де Дрё. — Он и не собирался брать Сен-Жан-д’Акр. Город был нужен королю Гюи. Ну и нам, конечно, ибо в Тире для всех было маловато места.

— Кажется, Конрад ни с кем не хочет делить первенства? — спросил дон Антонио Никомедес д’Эстелья.

— Это его и погубит, — молвил Ричард. — Когда мы без него возьмем Иерусалим-сюр-мер и Иерусалим-сюр-терр, никакого первенства за ним не останется. Продолжайте, эн Ролан.

— Так вот. С прибытием большого количества крестоносцев и приходом рати Саладина установилось прочное осадное положение. Саладину удалось укрепить гарнизон крепости, пополнив количество защитников и поставив во главе их своего родственника, курда Богаэддина по прозвищу Каракуш, что значит — Черный Пояс, ибо на нем всегда надет пояс какого-то иранского святого. Уверяют, будто тот, кто носит этот пояс, неуязвим ни для стрелы, ни для меча, ни для ножа, ни для любого другого колющего и режущего оружия.

— В таких случаях, — усмехнулся Ричард, — всегда можно найти какое-нибудь неожиданно глупое орудие убийства. Скажем, горошина, ловко вплюнутая в глаз, или девственная плева самки василиска, если ее умудриться сунуть в левую ноздрю.

— Смех смехом, — вздохнул граф де Дрё, — а Каракуш и впрямь за два года осады убедил всех нас в том, что он столь же превосходный вояка, как и Саладин.

— Столь же?! — удивилась Беренгария.

— Почти, — кивнул де Дрё. — Если, когда мы пытались захватить Сен-Жан-д’Акр в день Усекновения главы Иоанна Предтечи, город можно было взять решительным приступом малого числа нападающих, то впоследствии, благодаря руководству Богаэддина, его трудно стало брать и огромным войском.

— Как же вы позволили Саладину прорваться к городу и укрепить его? — спросил дон Антонио.

— Это было плодом его четырехдневных усилий, — отвечал рассказчик. — К Рождеству Богородицы мы полностью обложили Акру со всех сторон, но вскоре Саладин предпринял мощное наступление на наши порядки. Его поддержал и гарнизон крепости. Там, в равнине, к востоку от города, в море вливается река Бел. На ее берегах и в низменностях вокруг города развернулось сражение. В день Крестовоздвижения битва достигла самого накала. Мы стояли крепкой стеной. Когда падал передний человек в ряду, на его место тотчас вставал другой. К вечеру того дня всем казалось, что мощный натиск Саладина сломлен. Увы, на следующее утро сражение возобновилось с прежней силой, и тут мы не удержались, дрогнули. В итоге Саладину удалось завоевать доступ к городу. Мы ждали, что он начнет развивать успех и набросится на наш лагерь, но, видимо, его силы тоже истощились. Наступило затишье. А через неделю к нам прибыло новое значительное пополнение. Ландграф Людвиг фон Тюринген привел множество немецких крестоносцев, кроме того, прибыли еще итальянцы, а главное — ландграфу удалось уговорить Конрада, и тот тоже пришел сюда с войском.

— Пришел-таки! — покачал головой Ричард. — Все-таки он не такой уж заносчивый.

— Спору нет, — согласился де Дрё. — Он честный малый и храбрый воин. Они тогда даже помирились с Лузиньяном. Да и Гюи стал совсем не таким, каким он запомнился всем по несчастной Хиттинской битве. Бесчестие Хиттина возродило в нем мужество.

— Да, и на Кипре он здорово отличился, — подтвердил Ричард.

— В первых числах октября, — продолжал рассказчик, — мы подготовили мощное наступление и двинулись четырьмя многочисленными полчищами. Первое возглавлял Гюи де Лузиньян, второе — Конрад, третье — тамплиеры, четвертое, сплошь из немцев и фризов, — Людвиг фон Тюринген. Лагерь и обоз остался под охраной Годфруа де Лузиньяна. Сшибка произошла страшная. Правое крыло и середина мусульман вскоре рухнули под нашим натиском и обратились в бегство. И тут мы совершили роковую ошибку. Вместо того чтобы сначала всем вместе разгромить левое крыло, мы, в упоении победой, устремились гнать неприятеля в сторону Галилейских гор и удалились более чем на лье от Сен-Жан-д’Акра. Тем временем же левое крыло, возглавляемое самим Саладином, не только выдержало сокрушительный натиск, но и вскоре смело двинулось в нападение. До нас, бросившихся в безрассудную погоню за отступающим неприятелем, дошел страшный слух, что, пока мы тут взбираемся в горы, Саладин захватил наш лагерь. Теперь уже нам пришлось отступать, а подлые сарацины лупили нас в спину, убивая сотнями. В итоге мы отступили за реку Бел с такими потерями, что весь первоначальный успех сражения пошел насмарку, а Саладин, вместо того чтобы оплакивать горечь поражения, торжествовал победу. Превосходя в три раза его войско, мы потеряли втрое больше убитыми.

— Вероятно, Саладин нарочно приказал правому крылу и середине бежать, а сам держал более сильное левое крыло для наступления, — сказал барон Меркадье. — Он весьма хитер, этот лучший военачальник Востока.

— Хитер и коварен, — добавил де Бетюн. — После той битвы он велел собрать все трупы крестоносцев и бросить их гнить в реку Бел. Установился восточный ветер, и зловоние неслось от реки в нашу сторону.

— На войне как на войне, — вздохнул Ричард. — Победа — дитя от брака доблести с коварством.

— Вскоре после той печальной битвы, — продолжал де Дрё, — в нашем стане опять начались раздоры. Конрад уверял, что там, где Гюи де Лузиньян, там будет вечный Хиттин. Однако пришло новое пополнение, мы зализали раны и вновь окружили Иерусалим-сюр-мер от моря до моря, укрепили свой лагерь сильными валами и рвами. Мы поняли, насколько велик наш враг Саладин. Нам удалось овладеть гаванью Маркграфа — главной акрской пристанью, и теперь наши корабли имели надежное пристанище. Саладин тоже получил подкрепление, но начались дожди и холода, местность вокруг города раскисла, военные действия вести было невозможно, а до нас дошло радостное известие о том, что император Фридрих Барбаросса выступил из пределов своей державы с несметным немецким войском и движется к нам на помощь. Эта весть согревала нас в зимнюю стужу лучше всякого костра.

— А здесь что, бывает холодно зимой? — удивилась Беренгария.

— Еще как, ваше величество, еще как, — ответил граф де Бетюн.

— Что, и снег есть?

— И снег, прекраснейшая из всех королев на свете.

— Надо же! А я была уверена, что в Святой Земле всегда лето. Разве в Евангелии где-нибудь упоминается про снег? Или в Ветхом Завете? Я что-то не упомню.

— Простите, ваше величество, — сказал Амбруаз. — Он упоминается, и даже весьма часто. «Омыеши мя и паче снега убелюся».

— Ах, ну да! Пятидесятый псалом! — покраснела от стыда Беренгария. — А ведь и верно, «паче снега»…

— Помимо того, — продолжил Амбруаз, — проказа в Священном Писании часто сравнивается со снегом. Исайя говорит о том, что снег падает с небес, но никогда на небеса не возвращается. Иов говорит о душах грешников, что преисподняя забирает их, как жара — снег. Нет, зимы тут, как явствует, всегда бывали снежными.

— Вот и в ту зиму накануне Рождества выпало много снега, — снова заговорил граф де Дрё. — Надо сказать, это была хорошая зима. Продовольствием мы снабжались вдоволь. Для тех, кто непереносимо страдал от отсутствия женщин, имелось множество маркитантов, в палатках у которых можно было обильно угощаться и вином, и едой, и женщинами — только плати. В общем, ожидая Барбружа с его немцами, мы весело проводили время и надеялись, что весна дарует нам полную победу. Из Италии в гавань Маркграфа поступал лес, из которого в марте мы построили три огромные осадные машины. Они были выше неприятельских стен, пятиярусные, и в каждом ярусе достаточно места и для метательных орудий, и для таранов, и для значительных по численности воинских отрядов. В апреле мы подвели их к стенам города, и Саладин снова начал войну. Увы, успех снова был на его стороне.

— Башни погибли? — с досадой вскрикнул Ричард.

— Все три, — вздохнул рассказчик. — В первых числах мая сарацинам удалось поджечь их. Многие башенники заживо сгорели, хотя большинству удалось спастись. Некоторые прыгали, объятые пламенем, с верхних ярусов и расшибались насмерть. Славные были ребята! Видя успех, Саладин бросился в наступление на наш лагерь, но получил отпор. Бои продолжались чуть ли не до конца мая. На нас нашло остервенение, и сколь ни были храбры сарацины, им не удалось прорвать нашу оборону. Снова наступило истощение сил, затишье продолжалось около месяца. Мы все ждали и ждали, когда придет император Фридрих. Наконец многие отчаялись ждать, вспыхнул мятеж, и огромная, чуть ли не десятитысячная толпа, не слушая своих главных военачальников, устремилась на бой с Саладином. Безумцы! При первой сшибке они вроде бы проломили оборону мусульман, но затем попали в ловушку, были окружены и почти полностью истреблены Саладином, вновь торжествующим блестящий успех. В наших же рядах воцарилось уныние, которое, впрочем, вскоре развеялось, когда из Франции приплыли корабли Анри де Шампаня с огромным французским пополнением. Собственно, здесь и конец моего рассказа, ибо я, получив известия о тяжбах в своем имении, вынужден был срочно отплыть во Францию на одном из возвращающихся туда кораблей Анри де Шампаня. Далее мой крестовый поход возобновился уже вместе с вами, эн Ришар. Впрочем, прибыв сюда с Кипра раньше вас, я успел изрядно наслушаться рассказов о том, что происходило тут после моего отъезда и до моего возвращения.

— Рассказывайте, эн Ролан, — попросил Ричард.

— Извольте. Насколько мне известно, граф Анри де Шампань не только не способствовал сплочению и единодушию в рядах крестоносцев, но, напротив того, принялся перетягивать одеяло на себя. Он не стал поддерживать ни Конрада, ни Гюи, а решил сам сделаться предводителем похода. С его появлением вражда между Монферратом и Лузиньяном вспыхнула с прежней силой. Кроме того, стали враждовать между собой немцы и французы. Немцы доселе были самыми многочисленными. Крестоносным воинством поочередно командовали то Жак д’Авен, то Людвиг фон Тюринген. Теперь же, когда французов стало гораздо больше, а войска Фридриха Барбароссы так и не пришли, французы потребовали, чтобы во главе воинства стояли только их вожди. Ландграф Людвиг заболел, отправился в свою Тюрингию и по дороге умер. Конрад, получив известие о гибели Барбароссы и немецкого войска, поспешил собирать остатки этой несчастной рати. И тогда верховным предводителем избрали Анри де Шампаня. В октябре Конрад и герцог Фридрих фон Швабен привели под Сен-Жан-д’Акр остатки армии Барбароссы, но немцам уже отводилась второстепенная роль. Французы стали главными силами под стенами Акры. Между тем еще в сентябре наши предприняли попытку захватить с моря Мушиную башню, но потерпели неудачу и потеряли сожженным один корабль. В октябре Анри де Шампань и Фридрих фон Швабен повели войска на новый приступ, но сарацинам удалось сжечь все осадные машины, и эта попытка захватить Иерусалим-сюр-мер захлебнулась в огне и крови.

Наступившая затем зима была, по всеобщему уверению, полной противоположностью предыдущей. Припасов на сей раз оказалось мало, к Рождеству начался голод, к которому добавилась заразная болезнь арнолидия, от которой распухают руки, ноги, губы, кровоточат десны и вываливаются зубы.

— И умирают? — спросила Беренгария.

— Да, и умирают, — ответил де Дрё. — Не так, как от чумы или проказы, но смертельные случаи все же довольно часты. Сам герцог Фридрих фон Швабен умер от арнолидии в январе этого года. О нем говорят много добрых слов. Под его покровительством в одном из кораблей, вытащенных на сушу, была устроена больница под управлением некоего Зигенбранда.

— Он подходил ко мне вчера с приветствием, — вспомнил Ричард. — В белом плаще с черным крестом. Назвался магистром ордена Пресвятой Богородицы.

— Да, — кивнул де Дрё. — Такой орден создан здесь, под Сен-Жан-д’Акром. Даже получена папская булла, удостоверяющая и охраняющая его.

— Чудеса! — усмехнулся король Англии. — Зегенгейм образовал первый тамплиерский орден. Зигенбранд — первый немецкий.

— Разве не Гуго де Пейн создал орден тамплиеров? — удивился Бодуэн де Бетюн.

— Странно, что вы не знаете, — пожал плечами Ричард. — Действительно, Гуго де Пейн основал орден Храма Соломона и был истинным создателем огромной тамплиерской империи. Но зачаток ордена и название появились раньше, еще при Годфруа Буйонском. Правда, орден графа Зегенгейма просуществовал очень недолго, чуть больше года, кажется. Так что же, орден Зигенбранда имеет какой-то вес?

— Вес у них небольшой, — ответил де Дрё. — В основном это пилигримы из Любека и Бремена. Да и вообще, немцев здесь осталось мало, для них сей поход оказался полностью неудачным. Правда, недавно сюда прибыл с новыми немцами Леопольд Австрийский, но о былом своем представительстве в крестоносном воинстве тевтонам остается только вспоминать.

В эту минуту в распахнутый шатер короля Англии вошел рыцарь Гийом де Летанг, коего посылали к Филиппу-Августу, и сообщил, что король Франции готов принять в своей ставке Ричарда Львиное Сердце. Закончив завтрак, Ричард со своей свитой, простившись с Беренгарией, отправился в расположение старинного друга, а ныне, скорее всего, недруга. Несмотря на это, войдя в шатер Филиппа, он кинулся к нему в объятия:

— Дорогой мой Филу! Как я соскучился по тебе!

— Вот как? — холодно отвечал король Франции. — Отчего же в таком случае ты столь долго плыл сюда? Второй месяц пошел с того мгновения, как мы расстались с тобой в Мессине.

— Ты же знаешь, я завоевывал Кипр, — отвечал Ричард. — Нельзя было оставлять этот предательский остров у себя в тылу. Теперь он наш.

— В смысле — твой и мой?

— Хм… Я оставил там хозяином Гюи де Лузиньяна. И коннетабля тамплиеров Робера де Шомона. О! Граф Анри, и вы здесь, — заметил Ричард приблизившегося к нему графа Шампанского. — Наслышан о ваших подвигах. Стало быть, вы теперь возглавляете наш крестовый поход?

— Полагаю, отныне мы втроем будем возглавлять его, — отвечал Анри де Шампань. — Я не могу верховодить при таких монархах.

— Пожалуй, пожалуй… — пробормотал Ричард. — Каково на сегодня положение дел? Мне хотелось бы сразу все знать.

— Вы можете не беспокоиться и покамест отдыхать, — молвил Филипп-Август. — Полагаю, вашему войску не суждено участвовать во взятии Сен-Жан-д’Акра.

— Я решил переименовать Сен-Жан-д’Акр в Иерусалим-сюр-мер, — беззаботно сказал Ричард, будто не поняв сказанного королем Франции. — Правда, здорово? Неплохо придумано, согласитесь.

— Иерусалим-сюр-мер? — усмехнулся Филипп-Август. — Несколько напыщенно. Сен-Жан-д’Акр привилось, это название вошло в плоть и кровь всех, кто вот уже два года осаждает неприступную крепость.

— Стало быть, в твою, Филу, кровь и плоть оно еще не успело войти, и ты можешь спокойно именовать Акру по-моему, — засмеялся Ричард. — Ведь не станешь же ты утверждать, что и ты торчишь тут два года. Да! Так почему, вы говорите, мне не суждено участвовать во взятии Сен-Жан-д’Акра? Потому ли, что я буду брать Иерусалим-сюр-мер?

— Нет, не поэтому, ваше величество, — отвечал Анри де Шампань. — А потому, что город уже висит на волоске.

— Да-а?!! — удивился Ричард. — Уж не на рыжевато-золотистом ли волоске короля Франции?

— Нет, — не принимая игривого тона Ричарда, ответил Анри.

— Разрешите доложить вам, ваше величество, что, покуда вы воевали на Кипре, мы здесь построили небывалые осадные машины, башни, тараны, метательные орудия. Мы устроили подкопы под все основные укрепления защитников крепости. Необыкновенное воодушевление царит в сердцах крестоносцев. Все это ужасает сарацин, и они уже готовы вести с нами переговоры о сдаче крепости.

— Кроме того, — продолжил Филипп-Август, — весной прежний гарнизон Сен-Жан-д’Акра после долгих уговоров Саладина, который и слышать не хотел о смене, добился все же того, что смена была произведена. В итоге вместо доблестных, но уставших прежних защитников эмир Каракуш получил свежих, но бестолковых, а к тому же еще и трусливых. Полагаю, Каракуш и сам готов уже говорить о добровольной сдаче города.

Филипп-Август и Анри де Шампань как-то очень уж заговорщически переглянулись, и, перехватив их взгляд, Ричард вдруг понял, откуда ветер дует. Они опасаются, что, узнав о его прибытии, сарацины и впрямь захотят выдвинуть условия добровольной сдачи города.

— А, так мне, стало быть, можно и не задерживаться тут, — произнес Ричард с улыбкой. — Вы докончите дело, а я тем временем отправлюсь прямо на Иерусалим.

Король Франции и временный верховный главнокомандующий крестового похода вновь переглянулись.

— Нет, Уино, — сказал Филипп, — так не годится. Это будет нечестно. Столь же нечестно, как предлагать моим людям четыре безанта вместо трех моих и переманивать их в свое войско. Что за дурацкое представление ты устроил вчера на своем холме?

— Я радовался, что наконец прибыл в Святую Землю, вот и все, — пожал плечами Ричард. Его подмывало развернуться и уйти.

— Вы вновь привезли сюда кощунственное знамя, — раздался голос за спиной. Оглянувшись, король Англии увидел знакомую личность, епископа Филиппа Бове.

— Приветствую вас, ваше преосвященство, — поклонился он. — Благословите.

— Благословляю, сын мой, — перекрестил Ричарда епископ. — Но заявляю при этом: ежели вы, ваше величество, явились сюда, чтобы сеять в рядах пилигримов разврат и пьянство, вам лучше сейчас же вернуться на Кипр. Говорят, вам там очень понравилось. Вы обзавелись женой и провели на острове язычников и схизматиков медовый месяц. Не так ли?

— Совершенно верно, ваше преосвященство, — кивнул Ричард.

— Кстати, — продолжал епископ, — вы помните о клятве, данной вами королю Франции, что всякая добыча этого похода будет разделена меж вами пополам? Вы собираетесь отдавать ему половину Кипра?

— Я завоевывал Кипр не для себя, а для короля Иерусалимского, — пробормотал Ричард несколько неуверенно.

— Зачем же вы в таком случае оставили там свою тень, тамплиера Робера де Шомона? — сурово спросил епископ.

— Хорошо, хорошо, мы обсудим это с Филиппом-Огюстом позже, — прокряхтел король Англии, чувствуя, как утреннее хорошее настроение растаяло без следа. — Уверяю вас, отец Филипп, — сделав над собой усилие, он, приложив руку к сердцу, поклонился епископу, — что я испытываю к вам несравненное уважение как к одному из тех, кто в первых рядах явился сюда, под стены Сен-Жан-д’Акра, и я обещаю, что никакого разврата и пьянства в моем лагере не будет.

— Эн Ришар уже переименовал Сен-Жан-д’Акр в Иерусалим-сюр-мер, — донес епископу Филипп-Август.

— Это ни к чему, — поморщился епископ. — Иерусалим должен быть один.

— Но ведь уже есть два, — сказал Ричард.

— Как? — выпучил глаза епископ.

— Земной и небесный, — ответил король Англии. — Почему бы не быть еще и морскому?

На сей раз епископ сморщился, но ничего не сказал.

— Мне хотелось бы осмотреть окрестности, — сказал Ричард, — хотя вы и говорите, что мне здесь уже нечего делать. Кстати, я тоже привез из Сицилии башню. Может быть, все же стоит и ее собрать и подкатить к стенам Сен-Жан-д’Акра? Эн Анри, вы не согласитесь прокатиться со мной?

Вновь переглянувшись с королем Франции, граф де Шампань согласился. Он и Ричард отправились на лошадях к крепости. Солнце пекло беспощадно, выпитое вчера и сегодня вино сочилось из Ричарда струями пота.

— Говорят, вы вчера были в ударе, эн Ришар? — неожиданно весьма дружелюбным тоном спросил Анри.

— Да, говорят, — буркнул Ричард.

— Напрасно вы не пришли на встречу, — сказал граф де Дрё. — Вас очень не хватало, эн Анри. Было так весело.

— Я слышал, вы вчера сочинили кансону, которую все вокруг уже знают наизусть и распевают как гимн всего похода, — еще более ласково заметил граф де Шампань. — Действительно, жаль, что я вчера не смог прийти поприветствовать вас.

— Зато сегодня, дорогой племянничек, ты весьма учтиво приветствовал меня, — хмуро сказал Ричард. — Что с тобой стряслось? Тебя запугал Филипп-Огюст? Может быть, он снюхался с ассасинами и пригрозил тебе смертью?

— Не сердитесь, эн Ришар, — взмолился граф Анри. — Они и впрямь заморочили мне голову.

— Кто — они?

— И Филипп-Огюст… он ведь тоже приходится мне дядей… А на его стороне и епископ Бове, и Конрад, и австрияк Леопольд. Да еще находится какой-то таинственно-всемогущий сенешаль де Жизор.

— Последнего, полагаю, ты испугался больше всех остальных?

— Как это ни покажется странным, да, — усмехнулся Анри. — Говорят, он любого способен сжить со свету и сам меняет великих магистров ордена тамплиеров.

— Ну, мы еще найдем на него управу, — хлопнул Ричард своего племянника, который, кстати, был на два года его старше, по плечу.

— Я не узнал тебя, эн Анри! Ты такой веселый, славный малый, а при Филу и Бове был какой-то сам не свой. Эта, что ли, Блошиная башня?

— Не Блошиная, а Мушиная, — рассмеялся Анри де Шампань. — Она самая.

— А откуда такое название?

— Не знаю. Видимо, часто вокруг нее валяются трупы, а где мертвяки, там и мухи. Эта Мушиная, а вот та — Проклятая. Самые две главные башни Сен-Жан-д’Акра… Иерусалима-сюр-мер то бишь. Мне понравилось это название, эн Ришар.

— То-то же. Будешь моим союзником?

— Буду, ваше величество. Дадите мне тоже четыре безанта в месяц жалованье?

— Конечно, дам, о чем речь! А что за слухи о добровольной сдаче крепости? Действительно Каракуш и Саладин хотят вести переговоры или это Филу на всякий случай придумал?

— Скажу честно, со стороны сарацин пока еще никаких знаков не поступало, но, судя по всему, они вот-вот поступят.

— Судя по тому, что сюда явился Ричард Львиное Сердце? — спросил с усмешкой летописец Амбруаз Санном.

— Ну и поэтому тоже, — рассмеялся граф Анри де Шампань.

— Я так и понял, когда только зашла речь о переговорах, — сказал Ричард. — Как тебе мой Фовель, эн Анри?

— Это конь? — спросил Анри.

— Конечно, конь, разве ты не видишь? — удивился король Англии.

— Не вижу, — пряча усмешку, отвечал граф Шампанский. — Если бы вы не сказали мне, эн Ришар, я никогда не подумал бы, что это конь. Мне казалось, вы скачете на пламени, принявшем образ коня. Боюсь даже спрашивать, сколько такое чудо может стоить.

— Спроси.

— И сколько?

— Ни единого сантима.

— Подарок?

— Подарок, только я не знаю, кто мне его подарил — человек или Бог. Вообрази, дружище, сей конь объявился утром после моей первой брачной ночи с Беренгарией на Кипре. И сколько я потом ни пытался выяснить, кто именно подвел его к нашему брачному ложу, это мне так и не удалось. Много бы я отдал лишь за то, чтобы посмотреть на человека, который способен сделать такой подарок и остаться неизвестным. Но скорее всего Фовель — дар небес.

— Только с вами, эн Ришар, могло произойти такое. Расскажи мне подобную историю кто-либо другой, я ни за что бы не поверил, а вам верю, потому что вокруг вас роятся чудеса.

— А вот мой летописец Амбруаз высказывает по поводу Фовеля опасения. Он как-то раз осторожно напомнил мне про Троянского коня.

— Что ж, — пожал плечами Анри ле Шампань, — всякое может быть, ведь не только чудеса, но и зависть ходит за вами по пятам. Если б вы знали, ваше величество, как вам все завидуют!

— Знаю.

— Нет, не знаете, — резко возразил Анри. — Только тот, кому хорошо известно чувство зависти, может понять и оценить то, как вам завидуют. И знаете, эн Ришар, что я недавно понял? Наш pax francorum[71], который смешно даже называть словом «рах», будет разрушен и уничтожен не Саладином и не каким-либо другим великим воином Востока. Он будет разрушен и уничтожен завистью, которая сейчас хуже чумы и арнолидии. Наш pax francorum гниет, и зависть — это его гной. Хлотарю, Сигиберту, Карлу Великому, Вильгельму Завоевателю никто не завидовал, ими восхищались, за ними покорно шли. А вот уже Годфруа Буйонскому завидовали, оттого он и прожил в три раза меньше, чем Шарлемань. Да что там Годфруа или вы, эн Ришар! Мне завидовали, когда я веселый и свежий явился сюда, под стены Сен-Жан-д’Акра, и выставил свои притязания на первенство. Знаете, люди какой разновидности будут в ближайшем будущем заправлять в нашем pax francorum?

— Жан де Жизор, — само собой сорвалось с уст Ричарда, потому что в это мгновенье он увидел сенешаля ордена тамплиеров.

Проезжая мимо короля Англии и его свиты в противоположном направлении, тот вежливо поклонился Ричарду, пряча усмешку в черные усы.

— Именно Жан де Жизор, — сказал Анри де Шампань. — Темно-серая лошадка, которая понимает, что не нужно скакать впереди всех, иначе кто-то, кто завидует ее хозяину, возьмет да отравит ее. Люди, подобные Жану де Жизору, добьются того, что на престолах будут сидеть угодные им ставленники, ничтожества, способные лишь послушно исполнять волю того, кто таится в их тени.

Стрела, выпущенная из крепости, вонзилась в пыльную землю в локте от копыта Фовеля.

— Это из Проклятой, — сказал Анри. — Надо держаться подальше от башен и стен, от них разит смертью.

Миновав смертоносную Проклятую башню, Ричард и его спутники вскоре выехали к берегу Акконского залива. Сама крепость располагалась на полуострове, разделяющем море и залив, и имела вид треугольника, северо-восточная сторона которого, укрепленная Мушиной и Проклятой башнями — Турдемуш и Турмоди, — являлась самой неприступной, под ее стенами и располагался великий стан крестоносцев; северо-западная и южная стороны очерчивались берегами полуострова, и под ними лежали многочисленные пристани, в том числе и главная — пристань Маркграфа, названная в честь отстроившего ее маркграфа Конрада Монферратского. К востоку от полуострова в залив вливалась река Бел, ее крестоносцы тоже переименовали, назвав рекой Бесславья — Анфами. За нею раскинулся стан Саладина, не такой огромный, как у крестоносцев, но не менее грозный. За рекой Анфами для армии пилигримов не было славы.

— Не видать ли самого Саладина? — спросил Ричард, пристально всматриваясь в противоположный берег реки.

— Уж не думает ли эн Ришар, что богомерзкий султан выедет его встречать? — усмехнулся граф Шампанский.

— А почему бы и нет? — простодушно отозвался Ричард. — Я ведь еду к нему на встречу.

— Простите, ваше величество?.. — пробормотал граф де Дрё.

— Что-что?! — удивился Анри де Шампань.

— Вон тот благородного вида витязь в пышных одеждах не он ли случайно? — спросил король Англии, показывая на великолепного всадника, двигающегося по мусульманскому стану среди всеобщего возбуждения.

— Черт бы его побрал, да ведь это и впрямь он! — ошалело воскликнул де Шампань. — И похоже, он едет встречать вас, эн Ришар.

— А что я вам говорил! — рассмеялся Ричард.

— Полагаю, нам следует остановиться здесь, — сказал барон Меркадье. — Дальнейшее продвижение опасно. Мы уже в области досягаемости их стрел.

— Но ведь они не стреляют в нас, — возразил наваррец д’Эстелья.

Берег реки Бесславья был все ближе, и Ричард почувствовал робость в среде своих спутников. Еще бы! Их отряд, состоящий из лучших военачальников, был малочислен и в случае полного сближения с мусульманами мог попасть в плен. Вот была бы радость султану. И король Англии, остановив Фовеля, развернулся, встал лицом к своей свите и сказал:

— Прошу вас далее не двигаться. Мало того, прошу мою просьбу выполнить как приказ. Угудеусь, только ты поедешь за мной следом как оруженосец. Быть может, мы захотим сразиться и на копьях.

— Вы намерены сражаться с Саладином один на один? — в ужасе спросил граф де Дрё.

— Нет, не намерен, — ответил Ричард. — Но вдруг он предложит мне поединок?

— Это безумие! Вас подловят. Они так коварны, эти нехристи! — воскликнул Анри де Шампань.

— Я уже все решил, — молвил король Львиное Сердце и, вновь развернув своего коня, пришпорил ему бока. Он увидел, как и Саладин тотчас же отделился от своей свиты и, правда, с двумя оруженосцами тоже стал спускаться к реке Бел. Берега реки были широкими, но сама река, мелкая и неширокая, была похожа на шестилетнего мальчика, примеривающего отцовские доспехи. Видно, после снеготаяния она ненадолго входила в полноводье, а летом и вовсе сходила на нет, чтобы в дождливую осеннюю пору вновь заявить о себе.

— Теперь и ты стой, — сказал Ричард оруженосцу Люку, выехав на самый край берега, и, оставив Угудеуся, стал спускаться в реку. Саладин сделал то же — покинув двоих оруженосцев, в одиночку двинулся дальше навстречу королю Англии. Под ним был столь же прекрасный, как Фовель, караковый жеребец — вороной с желтизною на морде и брюхе, одет султан был в белоснежные просторные халат и штаны, под халатом — кольчуга, на ногах — златотканые сапоги, на голове — расшитый серебром бурнус, увенчанный островерхим шлемом. При Ричарде был Шарлемань, при Саладине — длинный кривоватый меч, об имени коего оставалось лишь гадать. И Ричард запел, выставляя вперед правую руку:

Приветствую тебя, о Саладин,

Султан, рожденный славою греметь

И рыжий, словно солнце палестин!

Приветствует тебя король Ришар.

Он тоже рыжий; рыжий, словно медь,

В которой отразился солнца жар!

Оборвав эту краткую песнь, он вплотную приблизился к Саладину, встал рядом с ним и улыбнулся. Султан ответил улыбкой на улыбку, поклонился и произнес по-французски:

— Увы, но солнце не умеет петь!

И все в душе Ричарда озарилось любовью к этому человеку, сумевшему дать столь изящную концовку его песне.

— Сожалею и стыжусь, что не знаю родного языка Саладина в том же совершенстве, в каковом Саладин знает мой родной язык, — произнес он.

— Но Саладин и на своем языке не умеет сочинять прекрасных кансон, коими славится эн Ришар, — отвечал султан.

Они стояли посреди реки, волны которой едва гладили брюха коней. Ричард вновь улыбнулся:

— Осмелюсь ли я спросить, как зовут коня и меч блистательного Саладина?

— Едва ли Львиное Сердце сумеет запомнить длинные имена их, — отвечал великий курд. — Коня моего зовут «Тысяча из Его ангелов», ибо в священной книге Аллах говорит правоверным: «Я поддержу вас тысячами ангелов моих». Имя у меча еще длиннее — «Сеющий горе всем неверным до самого того дня, что Им обещан» [72].

— Какие поэтичные имена! — восхитился король Англии. — Моего коня зовут проще — Фовель, а меч — Шарлемань.

— Какие емкие имена! — в свою очередь восхитился султан Египта и покоритель Сирии. — Стало быть, мечта Карла Великого сбылась — он наконец прибыл в Святую Землю, хотя и в облике меча. Добро пожаловать под стены Акки, ваше величество Шарлемань и ваше величество Кёрдельон! С какими намерениями прибыл сюда король Англии?

— Отвоевать у султана Египта все Иерусалимское королевство.

— О! Прекрасная и благородная цель! Я рад, что вы наконец-то приплыли. Предвижу в ближайшем будущем славные дела и битвы, достойные наших имен. Теперь мне станет гораздо веселее, чем прежде. Еще вчера, прослышав о вашем прибытии, я почему-то почувствовал глубокую убежденность, что сегодня вам захочется искать встречи со мной. Я загадал: если мы сегодня повидаемся, то нам обоим суждено великое будущее, независимо от того, кто исполнит поставленные пред собой цели, а кто потерпит неудачу.

— Признаюсь, — ответил Ричард, — у меня не было никаких подобных предчувствий. Я просто мечтал с вами свидеться до того, как мы приступим к войне друг против друга.

— Надеюсь, вы не помышляете о союзе между нами?

— Нет, конечно. Во всяком случае, поначалу — война.

— Как я рад! Я знаю, что никакого союза меж нами и быть не может. Если мы не будем воевать друг против друга, исчезнет вся прелесть, вся острота жизни.

— Клянусь быть вам достойным врагом.

— Спасибо, эн Ришар. Со своей стороны я тоже обещаю ни в чем не уступать вам.

— Храни вас Бог ради меня!

— Храни вас Аллах ради меня!

С этими словами оба государя развернули своих коней и поехали прочь друг от друга на противоположные берега реки Бел, где обоих в нетерпении ждали приближенные.

— Не будет поединка? — спросил Люк де Пон.

— Не будет, Угудеусь, — ответил Ричард. Он вдруг почувствовал необыкновеннейшую усталость, будто прошедший разговор не был легким. А может быть, он и не был легким?

— Жаль, — откровенно посетовал оруженосец. — Самое время было бы вам сразиться и покончить с ним.

— Я буду молить Бога, чтобы смерть не коснулась этого человека, — сказал король Англии с легкой грустью.

Остальные спутники Ричарда окружили его, забрасывая вопросами:

— Что он вам сказал?

— Это и впрямь был сам Саладин?

— На каком языке вы разговаривали?

— О чем шла беседа?

— Мы говорили об именах. Да, это был сам Саладин. Он хорошо владеет французским. Мы поклялись друг другу в вечной вражде. Я повстречался с поистине прекрасным человеком, — отвечал Ричард.

Глава двадцать первая

ЛЕОПАРДИЯ

Беренгария едва не лишилась чувств, когда узнала о встрече на реке Бел. Она страшно рассердилась на мужа, но послушав, с каким очарованием он говорит о Саладине, постепенно смягчилась и сказала:

— Отныне эту реку нельзя звать рекой Бесславья.

— Да уж, — согласился Ричард. — Я назову ее Серментой — рекой клятвы.

— Похоже на сирвенту, — усмехнулась Беренгария.

День, когда Ричард встретился с Саладином, был последним перед Петровым постом, многие намеревались соблюдать постные правила, надеясь, что святые апостолы Петр и Павел ниспошлют им за это удачу и к Петропавловскому празднеству Сен-Жан-д’Акр падет, хотя госпитальеры уверяли, что это случится раньше — к Рождеству Иоанна Предтечи. В общем, все заговлялись, предполагая поститься и с помощью поста и послушания снискать Божью милость. В лагере Таньер-де-Льон устроилось пиршество, на котором свой первый тост Ричард Львиное Сердце произнес за султана Саладина.

Следующее утро вновь принесло Ричарду радость. Остался один-единственный прыщ! Причем не из тех, что были вчера. Те полностью исчезли, а этот, новый, маленький, родился чуть пониже пупка. Конечно, лучше было б ни одного, но Ричард решил, пусть будет — на память о сгинувшей болезни.

Наступил третий день его пребывания на холмах Казал-Эмбера, пора было от клятв, восторгов и обещаний переходить к делу. Анри де Клермон явился с сообщением, что в Таньер-де-Льон приходят толпы желающих перейти в войско Ричарда, причем среди перебежчиков оказываются не только рядовые крестоносцы, но и крупные сеньоры. У Филиппа-Августа некому будет обслуживать боевые машины. Короля Англии это только веселило, он не опасался новых ссор с обидчивым Филу.

С этого дня по его приказу начали возводить высокую осадную башню, привезенную в разобранном виде из Сицилии и сохранившуюся даже в бурю. Вскоре ее собрали, подтащили к Мушиной башне и принялись осыпать сарацин стрелами, камнями, горящей смесью.

На пятый день после прибытия под стены Акры король Англии имел совсем неожиданную встречу, которая, в отличие от свидания с Саладином, не доставила ему ни малейшего удовольствия. Хотя, казалось бы… Короче, к нему явился сенешаль ордена тамплиеров Жан де Жизор. Лицо его выражало преданность и почтение, он низко поклонился Ричарду и сказал:

— Ваше величество, я пришел к вам с весьма важным и радостным сообщением. В замке Монкретьен, принадлежащем нашему ордену, вас ожидают для переговоров послы от эмира Каракуша. Кажется, они хотят говорить о добровольной сдаче города.

— Скажу честно, удивлен, что именно вы явились ко мне с этой приятной новостью, — молвил Ричард.

— Отчего же? — улыбнулся Жан де Жизор, и король подумал, что такая же улыбка, должно быть, у слепня, когда тот подлетает к лоснящемуся боку лошади.

— Ведь мы с вами тайно ненавидим друг друга, — откровенно признался Ричард.

— Не знаю, как вы, ваше величество, — продолжая улыбаться, сказал сенешаль тамплиеров, — но во мне по отношению к вам всегда была отнюдь не ненависть.

— Что же, если не ненависть? — фыркнул Ричард.

— Жалость, — ответил тамплиер.

— Жалость?! — удивился король.

— Да. Вы всю жизнь больны.

— Можете оставить вашу жалость, я уже выздоровел.

— Вам это только кажется. Вы больны. Такие, как вы, вымирают. Вам кажется, что лучше вас никого нет на свете. Вам нравится махать мечом, скакать впереди войска, распевать песенки, пьянствовать, спать с красотками. Не в этом счастье, эн Ришар.

— А в чем же, эн Жан?

— В другом. Вам этого никогда не понять. И не будем продолжать пустую беседу. Идемте, нас ждут в замке Монкретьен.

Отправляясь на встречу с послами Каракуша, Ричард ехал рядом с противным сенешалем молча и лишь один раз спросил:

— Эн Жан, скажите, у вашего меча есть имя?

— Разумеется, ваше величество, — ответил де Жизор. — Его зовут Браншдорм[73].

— Уж не в честь ли жизорского вяза?

— Сей меч достался мне от предков. Семейное предание гласит, что принц Урсус, Сигиберт Шестой, срубив одну из ветвей жизорского вяза, выточил из нее меч, который вскоре затвердел и стал крепче любой стали.

— Скажите на милость! — фыркнул Ричард. — А когда я срубил ваш священный жизорский вяз, из него почему-то не получилось никаких новых отверделостей.

— Почем вам знать, ваше величество? — усмехнулся Жан де Жизор.

— А какое имя у вашего коня, эн Жан?

— Пусть его ваш Фовель о том спросит.

— Не очень-то вы учтивы со мной, эн Жан.

— Равно как и вы со мной, эн Ришар.

— Ты забываешь, чей ты подданный, тамплиер де Жизор!

— Это вы запамятовали, что отдали Жизор королю Франции. Так что я уже не ваш, эн Ришар.

— Ах, ну да… Однако я ведь король!

— Хотите честно, ваше величество?

— Хочу.

— В этих краях — я король.

— Вот как?

— Именно так!

— Ну-ну…

На том и закончился разговор. Вскоре они прибыли в тамплиерский замок Монкретьен, расположенный возле Морских ворот Сен-Жан-д’Акра. Там их ждали великий магистр де Сабле, Филипп-Август, Анри де Шампань, епископ Бове, Жан де Бриенн и послы от Каракуша, которые сразу объявили о готовности защитников Акры к сдаче крепости при условии, что крестоносцы не будут мешать им покидать город и вывозить все имущество.

— Я согласен, — сказал король Франции, — принять эти условия, но с одной оговоркой: уходить из крепости можно только пешим ходом, унося с собой столько, сколько каждый может тащить на себе.

Сарацины долго переговаривались между собой и наконец с тоской в глазах согласились с жестким требованием Филиппа-Августа. Тут вдруг попросил слова Жан де Жизор.

— Позвольте мне, как человеку, четыре года назад покидавшему Иерусалим, отданный на поругание Саладину, высказаться.

— Вы имеете такое право, брат Жан, — сказал великий магистр де Сабле. — Говорите.

Тут сенешаль де Жизор прикоснулся пальцем к своей щеке, на которой виднелось маленькое клеймо в виде лапчатого креста [74]:

— Вот знак, которым наградил Саладин всех, кто покидал четыре года назад Иерусалим. Пусть каждый, кто уходит из Сен-Жан-д’Акра, получит точно такое же клеймо, только не на щеке, а на лбу, чтобы отличаться от ветеранов исхода из Святого Града.

Послы вскочили со своих кресел в возмущении. Взглянув на их гневные лица, Ричард Львиное Сердце взял слово:

— Нет, я против этого. Я ставлю собственное условие сдачи города. Крест на лбу — позор для мусульманина. Крест в сердце — благодать для христианина. Пусть каждый житель города, кто хочет остаться в живых и не попасть на галеры, отречется от своей веры в Магомета и примет единственно правильную веру — в Господа нашего и Спасителя, Иисуса Христа Сына Божия.

Выслушав короля Англии, послы молча переглянулись между собой, встали и начали прощаться со своими врагами, ничего не объясняя — и так было ясно, что это условие они не принимают. Едва они удалились, Филипп-Август набросился на Ричарда с упреками, что тот все испортил, и если можно было добиться сдачи Сен-Жан-д’Акра без боя, то теперь придется проливать за него кровь.

— Победа обязательно должна быть скреплена кровью, — возразил Ричард, с презрением глядя на своего бывшего любимого друга. — Если вы, ваше величество, приплыли сюда не воевать, а договариваться о мире, то вам лучше было бы сидеть в Париже. Я не принимаю ни одного из ваших упреков и хочу заметить вам, что если мы возьмем в плен весь гарнизон города, то в наших руках окажутся лучшие полководцы Саладина — Каракуш, Маштуб, Сафаиддин, Мафаиддин, весь цвет сарацинского воинства. Вот наша цель. И тогда дорога на Иерусалим окажется для нас куда более легкой. Я не прав?

— Мне нечего возразить человеку, ставящему свое мнение выше мнения других, — пыхтел и злился Филипп-Август.

На том все и покинули замок Монкретьен.

Три последующих дня башня Казал-Эмбера щедро осыпала сарацин стрелами, камнями и огнем. На четвертый день Ричард предложил защитникам Акры новое условие: крестоносцы оканчивают всякие военные действия, а Саладин за это возвращает им все захваченные земли, включая Иерусалим, а также Честной Крест, захваченный султаном во время битвы под Хиттином. И вновь послы в возмущении покидали замок Монкретьен, где проходили переговоры, а вскоре гарнизон Сен-Жан-д’Акра совершил отчаянную вылазку, дошел до грозной башни и даже успел частично разрушить ее основание, прежде чем крестоносцы отбросили смельчаков обратно к стенам города. Сразу после этого началась основательная подготовка к решительному взятию Сен-Жан-д’Акра.

— Прости меня, дорогой супруг мой, — сказала в один из этих дней Беренгария, — но я почему-то никак не могу взять в толк, зачем ты отказываешься от вполне приемлемых условий сдачи крепости? Говорят, сарацины готовы покинуть крепость даже без имущества, имея только то, что на себе. Почему ты так настойчиво ищешь кровопролития?

Говоря это, королева Англии покраснела — видно было, что она боится, как бы Ричард не разгневался. Он же в ответ обнял и приласкал ее, а затем объяснил:

— Видишь ли, Беранжера, чутье подсказывает мне, что если Иерусалим-сюр-мер сдастся добровольно, Саладину это будет не по душе, а я не хочу сажать занозы в сердце этого благороднейшего человека и потому обязан громить его, не позволяя его людям сдаваться. И я уверен, он даже лучше меня самого понимает, почему я отказываюсь принять добровольную сдачу города.

— Я все равно ничего не поняла, но теперь, по крайней мере, уверена, что все твои действия правильны и не подлежат обсуждениям. Я обожаю тебя!

О, эти дни были счастливейшими в жизни Ричарда! Утром он просыпался в объятиях своей красавицы Беранжеры, сладостная ночь любви птицей проносилась в его памяти, последний поцелуй, и вот уж Ричард среди своих воинов, готовящихся к взятию главного палестинского порта. Цель близка и прекрасна, и нет больше прыщей, кроме одного-единственного, скоро Иерусалим-сюр-мер падет с великим треском под натиском крестоносцев, и порой королю Англии мнилось, будто ему слышится, как цокают копыта его Фовеля по древним мостовым Святого Града Иерусалима, как поют ангелы в небесах над его головой…

Но однажды утром он долго не мог выбраться из тяжелого липкого сна, ему снилось, как он оказался погребенным под мощной кроной рухнувшего жизорского вяза и скользкие колючие ветки, словно змеи, обвивают его, душат, источая слизь, а из этой слизи рождаются мокрицы. Борясь с ними, он оттолкнулся от спящей в его объятиях Беренгарии и свалился на пол. Проснувшись, он и наяву ощутил сильное недомогание. Он был весь мокрый, его трясло, и что самое ужасное — вся кожа зудела и чесалась. Испуганно Ричард принялся искать на теле зловещие прыщи, не веря, что их нет. Проснувшаяся Беренгария удивленно взирала на странное поведение мужа.

— Что случилось, эн Ришар? — спросила она, стараясь улыбнуться. — Ты осматриваешь себя с таким видом, будто впервые узнал, что у тебя две руки и две ноги, прикрепленные к туловищу. Или ты усомнился, что человек есть подобие Божие?

— Нет, ничего. — Ричард вернулся в постель и с тяжким вздохом откинулся на расшитые кипрские подушки. — Мне просто показалось, будто к нам в постель забрались насекомые. Меня почему-то знобит. Видно, я вчера перегрелся на солнышке.

— Еще бы! — возмутилась Беренгария. — Зачем-то раз пять залезал на самую вершину башни.

Ричард с удовольствием вспомнил, как вчера лазил на самый верх осадной башни, откуда прекрасно просматривалось все, что творится в крепости. Он сам стрелял из лука и однажды поразил какого-то сарацина в плечо. Ему хотелось самому испытать все то, что достается на войне рядовому крестоносцу.

Стараясь не обращать внимания на лихорадку, он заставил себя встать и еще полдня носился на своем Фовеле под стенами Акры. Он даже снова хотел полезть на верх осадной башни Казал-Эмбера, но когда добрался до второго яруса, Фовель отчего-то стал метаться и громко ржать, стукая передними копытами о землю. Тут у Ричарда закружилась голова, и он осторожно, боясь прибегнуть к посторонней помощи, спустился.

К вечеру недомогание и лихорадка усилились, королю пришлось лечь в постель раньше времени, когда солнце еще только клонилось к закату. Его тошнило и рвало, тело покрывалось отвратительной слизью, и снова мерещились ветви жизорского древа. Ночью у него разболелись все зубы и стали кровоточить десны, его трясло, он бредил и сквозь бред уговаривал Беренгарию не приближаться к нему, ибо тогда и ее захлестнет крона поваленного дьявольского вяза.

Утром королю стало легче, боль в зубах стихла, кровотечение из десен прекратилось, но губы оказались сплошь усеянными множеством гноящихся язвочек. Лишь одно утешало — ни в паху, ни под мышками не появлялось ни одного прыща. Наконец лекарь Тромпо, осмотрев больного, «утешил» его еще больше:

— Ваше величество, эта болезнь уже известна в здешних краях. От нее умер герцог Фридрих фон Швабен. Она называется «арнолидия». Ныне зараза вновь начала распространяться по всему лагерю, и вы почему-то оказались одним из первых, кто ее подхватил. Смертельные случаи бывают, но они не столь часты, как при чуме. Если вы будете следовать моим советам, я вас вылечу.

— А что, Швабский герцог им не следовал?

— Нет.

— Подчиняюсь вам.

— Прежде всего вас должна покинуть жена.

— Я не оставлю его величество, — тотчас возразила Беренгария.

— Поймите, — терпеливо настаивал на своем Тромпо, — я давно подметил, что при тесном общении двух супругов арнолидия протекает гораздо тяжелее. Не говоря уж о том, что вы заразитесь от своего мужа.

— Но я до сих пор не заразилась, хотя не отходила от эн Ришара ни на шаг.

— Арнолидия передается на третий день общения с зараженным.

В конце концов Ричарду удалось уговорить королеву немедленно сесть на корабль и отправиться в Триполи, а если и там окажется это поветрие, плыть дальше, на Кипр, в Лимасол, «к нам», в Базилею Кефалию, где остался верный Робер де Шомон. Беренгария рыдала.

— Не плачь, любовь моя, мне становится хуже от твоих отчаянных рыданий, — сказал Ричард, и это подействовало.

В последний раз поцеловав ладонь супруга, Беренгария удалилась. Уже проваливаясь в забытье, Ричард слышал, как ему докладывали, что корабль с королевой на борту отчалил от пристани Маркграфа.

На третий день болезни ему сообщили о неудачном приступе, подготовка к которому велась уже давно, и теперь войска пошли в атаку под началом Меркадье, Ланкастера и де Дрё. Но, лишившись своего любимого предводителя — Ричарда Львиное Сердце, крестоносцы пали духом и отступили под натиском сарацин. При этом рыцари Филиппа-Августа принялись обвинять рыцарей Ричарда, что те действовали без должной смелости, начались взаимные оскорбления и даже стычки.

— Я понимаю, что сейчас вам более всякого лекарства нужны добрые вести, — вздыхал де Дрё, — но иных, эн Ришар, у меня, простите, нет.

Не было хороших новостей и на четвертый и на пятый день болезни Ричарда. Арнолидия распространялась по лагерю крестоносцев, и уже появились смертельные случаи. Ричард страдал невыносимо — более от бездействия, чем от недуга. У него стали выпадать волосы и ногти, зубы шатались, но пока еще ни один не вывалился, кожа по всему телу шелушилась и слезала.

— Единственным, чем я могу развеселить ваше величество, — снова вздыхал граф де Дрё, стоя перед постелью больного, — это известием о том, что в вашу честь крестоносцы стали называть болезнь арнолидию — леонардией. То есть первыми остроумцами были англичане, которые прозвали недуг лайонхартией, а уж французы переделали это английское слово на свой лад, и теперь уже все только так и говорят — леонардия.

— Не могу понять, смешно это или грустно, — вздохнул Ричард. — Если бы Леонардией назвали завоеванный мною Иерусалим-сюр-мер, это было бы величественно. Если бы Леонардией назвали породу овец, чье мясо мне полюбилось, это было бы смешно. А болезнь… скорее это грустно. Не дай Бог, если я останусь в памяти потомков только в наименовании гнилого поветрия!

На другой день арнолидия-леонардия свалила и графа де Дрё. Ричард приказал отменить новый приступ к стенам Акры и обстреливать город из осадных метательных орудий валунами, привезенными из Сицилии и с Кипра.

Прошла неделя, а болезнь и не думала отступать, вопреки обещаниям Тромпо поставить короля Англии на ноги в течение пяти дней. Миновало Рождество Иоанна Предтечи, близился день Петра и Павла, а Иерусалим-сюр-мер по-прежнему не сдавался. В пятницу вечером двадцать восьмого июня в ставку короля Англии неожиданно явился весьма необычный гость — родной брат султана Саладина, Мелек-эль-Адил-Мафаиддин, один из главных защитников Акры.

— Сожалею видеть великого Мелек-Риджарда Альб-аль-Асада в недобром здравии, — низко поклонился он Ричарду. — Но, увы, три дня назад болезнь, которую, как мы уже знаем, названа в вашу честь леонардией, свалила с ног и светоч ислама, великого Салах-ад-Дина. Мой брат, как и все мы, очень уважает вас, ваше величество, — продолжал Мафаиддин. Он не так хорошо владел французским и потому говорил медленно, стараясь не сделать ошибки. — У вас и моего брата много общего в чертах поведения и врожденном благородстве. Даже внешне, как мне кажется, вы чем-то похожи друг на друга. Брат прислал вам лекарство, которое поможет быстрее встать на ноги. Разумеется, вы должны испытать его сначала на ком-нибудь другом, но уверяю вас, Салах-ад-Дин никогда не опустился бы до такой низости, чтобы столь подло отравить соперника, коего он так уважает.

Ричард поблагодарил Мафаиддина, подарил ему перстень с рубином, а для Саладина передал золотой кубок, украшенный сапфирами. Когда Мафаиддин ушел, Ричард тотчас же принял лекарство в соответствии с советами Саладинова брата. Амбруаз и Тромпо пытались его отговорить, советуя прежде опробовать средство на ком-нибудь из пленных сарацин, заразившихся леонардией, но Ричард ответил:

— Пока я буду проверять, умрет он или не умрет, выздоровеет или не выздоровеет, минует еще по меньшей мере два-три дня. Сколько же мне прикажете валяться и гнить? Нет, Саладин не мог прислать мне яду, это не такой человек. Я чувствую, он столь же жаждет моего выздоровления, как и я сам, как и все вы, мои верные подданные.

Если первая встреча с самим Саладином посреди реки Бел вызывала негодование только у короля Франции и его приближенных, а у всех остальных крестоносцев — восхищение, то тайные переговоры с Мафаиддином вызвали ропот у гораздо большего числа пилигримов. Но снадобье и впрямь оказалось не ядом, а мощно действующим лекарством, и болезнь под его воздействием стала отступать. В последний день июня Ричард вновь радушно принимал в своей ставке Мафаиддина. На сей раз брат Саладина привез в подарок разных плодов и кривой меч в осыпанных бриллиантами ножнах. Ричард вручил ему для Саладина старинный римский щит, украшенный золотом и серебром.

— Как чувствует себя солнцеподобный султан Саладин? — спросил он Мафаиддина.

— Выздоравливает, — отвечал тот. — Завтра или послезавтра уже будет на ногах. Он не любит долго болеть.

— Вот в этом мы несхожи, — грустно улыбнулся Ричард. — Меня болезни преследуют всю жизнь и подолгу изматывают.

— Скажите, а та болезнь, которая свела в могилу двух ваших братьев, она преследует вас?

— Как только я приехал в Святую Землю, она мгновенно сгинула. Довольно о хворях! Скажите, уважаемый Мафаиддин, могу ли я рассчитывать на то, что ваш брат вернет Крест Христов?

— Нет, не можете, ваше величество. Крест пророка Исы [75] добыт Салах-ад-Дином в кровопролитном сражении и только в сражении может быть утерян. Впрочем…

— Что «впрочем»?

— Однажды брат говорил, что мечтал бы вместе с вами воевать на Востоке, завоевать Персию, Индию… Но при условии, что вы принесете ему присягу. Тогда он готов был бы отдать вам и Крест пророка Исы. А также и Наблус и Аль-Коде Иерусалим.

Ричард долгое время молчал, обдумывая ответ. Наконец вежливо произнес:

— Передайте любезному Саладину, что Святой Крест Господень, Святой Гроб Господень и все Иерусалимское королевство захвачены Саладином с бою, и точно так же я, король Ричард, намерен возвратить все эти святыни. И лишь когда я это совершу, я согласен идти воевать в Персию, в Индию, куда угодно, бок о бок с блистательным султаном Египта и всея Сирии, но при условии, что он мне принесет присягу.

Мафаиддин сокрушенно развел руками, но видно было, что такой ответ понравился ему и понравится Саладину. Потом они долго беседовали, и Ричард чувствовал, как его болезнь отступает от общения с братом Саладина. Когда Мафаиддин ушел, Ричард долго пребывал в задумчивости, мечтая о том, как он вместе с Саладином пойдет покорять Персию и Индию. Из мечтательной задумчивости его вывел явившийся Меркадье, который поведал о сегодняшней битве подданных короля Франции с защитниками крепости, разгоревшейся возле Проклятой башни. В этой битве погиб один из лучших маршалов Филиппа-Августа, Обри Клеман.

— Бедный Филу, — искренне пожалел бывшего друга Ричард. — У него так мало преданных людей. Потеря Клемана будет невосполнимой. Как бы это не стало поводом для возвращения в Париж.

Потом Ричарду принесли письма. Первое было от Беренгарии, которая спокойно обитала в Триполи, где все ее холят и лелеют, но она нестерпимо скучает по своему сердцу, оставшемуся на холмах Казал-Эмбера. Другое письмо было от Робера де Шомона. Верный коннетабль тамплиеров сообщал о том, что он принялся заново благоустраивать Базилею Кефалию. Полюбившийся дворец пострадал от легкого землетрясения, тряханувшего Кипр накануне Петрова поста, но уже начались работы по восстановлению здания. Мало того, Робер намерен обнести его со всех сторон еще длинными рядами колонн, которые будут поддерживать крыши новых внешних пристроек.

— Саладин? — пробормотал Ричард с усмешкой. — О нет! Беранжера! И еще Робер! Только их я люблю.

И он сел писать им ответные письма.

Глава двадцать вторая

ИЕРУСАЛИМ-СЮР-МЕР

Известие о том, что Саладин вел тайные переговоры не только с Ричардом, но и с королем Франции, переданное через нескольких осведомителей, дошло до короля Англии, когда он окончательно выздоровел, в первых числах июля. И ему было хуже от этого известия, нежели от леонардии. Саладин тоже предал его! Неужто в этом мире никому нельзя верить? Неужто и Беранжера способна обманывать? А Робер? Нет, Робер не может.

Все сразу стало противно — и эта нестерпимая жара, и эти стены Сен-Жан-д’Акра, которые надобно полностью снести с лица Святой Земли, и все, что еще так недавно было овеяно светом грядущей славы.

Треть лагеря была свалена болезнью, но две другие трети король Англии повел за собой на решительный приступ. Филипп-Август тем временем руководил действиями своих осадных машин и развлекался стрельбой из арбалета, метко сбивая стрелами защитников Акры с крепостных стен и башен. Он был в трауре по Обри Клеману, но, увидев, что выздоровевший Ричард ведет свои полки на бой, велел тотчас отменить траур и тоже выступать. Следом за ним двинулся со своими немцами и герцог Австрии Леопольд. Все крестовое воинство поднялось и двинулось на самый решительный приступ.

Ровно месяц прошел с того дня, когда Ричард и Саладин повстречались на реке Бел, и пора уж было доказать, что они способны не только осыпать друг друга любезностями. Голуби кружились над Сен-Жан-д’Акром — Саладин слал голубиную почту Каракушу. Вскоре новые послы вышли навстречу королям Англии и Франции и предложили новые условия. На сей раз Саладин шел на очень большие уступки. Он обещал вернуть все земли крестоносцев, завоеванные им, за исключением лишь Аскалона и Заиорданья, но с условием, что армии, приведенные в Палестину Филиппом-Августом и Ричардом Львиное Сердце, вместе с войсками Саладина двинутся за Евфрат и помогут султану завоевать Западную Персию. Это условие весьма повеселило Ричарда.

— А что, мне это нравится! — смеялся он. — Я давно мечтаю повоевать не против Саладина, а бок о бок с ним. Ну что ты так смотришь на меня, Филу? Неужто не понимаешь, что я шучу?

— Какие тут могут быть шуточки! — резко и угрюмо возразил Филипп-Август. — Мы как никогда близки к цели. Время, когда Саладин мог выдвигать условия, миновало. Либо он без боя отводит все свои войска за Иордан, либо пусть пеняет на себя.

— В общем-то верно, — перестав смеяться, кивнул Ричард. — Если нам очень понадобится Персия, мы завоюем ее и без Саладина. Только на кой черт она нам сдалась? Мы не принимаем никаких условий.

Послы вернулись снова ни с чем, и боевые действия возобновились. В тот же день в лагерь под Акрой пришли войска, ведомые Конрадом Монферратским. Численность нападающих на Сен-Жан-д’Акр крестоносцев стала такою, какою не была никогда за все два года тяжелой и трудной осады. Теперь уже ни у кого не оставалось сомнения, что город обречен и если не считанные часы, то считанные дни остаются до его взятия. Одиннадцатого июля наконец было заключено соглашение о сдаче Акры. Начальники крепости подписали условия, выдвинутые Ричардом и Филиппом-Августом: город целиком и полностью отдавался в руки крестоносцев со всем своим серебром, золотом, оружием, продовольствием, кораблями, лошадьми, скотом. Жители города имели право покинуть Акру с небольшим количеством скарба, но не раньше, чем Саладин передаст Ричарду и Филиппу Честной Крест, полторы тысячи пленников-христиан и двести тысяч безантов. Гарнизон крепости освобождался, за исключением сотни самых знатных военачальников, в число которых попадали Каракуш и его правая рука Маштуб. Братьев Саладина Ричард приказал отпустить. Все мусульмане, которые должны были остаться в Акре, объявлялись заложниками до тех пор, пока Саладин не выполнит все условия.

Торжественный день наступил. Ранним теплым утром двенадцатого июля ворота города распахнулись и крестоносцы стали входить в Иерусалим-сюр-мер. Первыми вошли полки Конрада Монферратского. Затем двинулись французы Филиппа-Августа, который сумел-таки доказать, что, покуда Ричард был свален леонардией, именно он, Филипп-Август, добился такого мощного обложения города крестоносным воинством. Австрийский герцог Леопольд фон Остеррайх, пользуясь дружбой с Филиппом-Августом, сумел провести своих австрийцев вместе с французами короля Франции. И лишь после этого в Иерусалим-сюр-мер вошел Ричард верхом на своем великолепном Фовеле. Не боясь гнева епископа Бове, он высоко вздымал над собой знамя с Чашей Святого Грааля и надписью о том, кто сможет увидеть Бога.

Странно, но он почему-то не чувствовал той радости, о которой так долго мечтал. Первые дни под стенами Сен-Жан-д’Акра были гораздо счастливее, чем сей великий день торжества крестоносного воинства. Оттого ли, что рядом не было Беренгарии? Или оттого, что Ричард немного разочаровался в Саладине?

Кстати, Саладин поначалу разъярился, узнав, на каких условиях Каракуш согласился сдать крепость, и лишь сегодня на грамоте о соглашении появилась подпись египетского султана. Лагерь Саладина за рекой Бел спешно снимался, и было известно, что сам султан уже ускакал в Галилею.

«Вот было бы здорово сейчас повстречаться с Саладином! Какова была бы беседа?» Об этом думал Ричард, вступая в завоеванную Акру.

— Взгляните, эн Ришар! — прервал его мысли граф де Дрё. — Австрияки уже водрузили свое знамя над одним из лучших домов Сен-Жан-д’Акра. Воевать не воевали, а как лучшие жилища себе отхватывать, так тут они впереди всех!

— Нет, это уж ни в какие мезуры не лезет! — засмеялся Ричард. — Хорош же Леопольд! А ну-ка, отбить этот дом у австрийцев да взять его себе. Мне он нравится. Может, я сам захочу в нем разместиться.

И рыцари короля Англии пошли в бой с австрийцами, которые, впрочем, недолго обороняли захваченное строение, очень скоро серебристое знамя с черным австрийским орлом слетело с крыши дома и на его место водрузилось белое полотнище с красным крестом Святого Георгия, а в одном из окон высунулся флаг с Чашей. Тотчас появился и сам Леопольд.

— Как это понимайт? — закричал он, вне себя от ярости.

— А так, что австрийское знамя еще не настолько прославилось, чтобы реять на одной из самых высоких крыш, — невозмутимо отвечал Ричард.

— Ви есть обидчик! — заморгал глазами Леопольд. — Я найду дорогу к вашему проучению.

Он приказал своим людям поднять с земли опозоренное знамя Австрийской марки, и на том стычка окончилась, хотя все ждали, что поединка между Ричардом и Леопольдом не миновать.

— И всё? — разочарованно промолвил король Англии. — А у меня уж так чесались руки вломить ему.

— Я буду драться за честь австрийского стяга! — вдруг раздался голос, и некий рыцарь на вороном коне выехал и встал перед Ричардом.

— Кто ты, достойнейший? — спросил его король Львиное Сердце.

— Я венгерский леведь[76] Ласло Вадьоношхази, — отвечал тот. — Кроме того, я рыцарь ордена тамплиеров.

— В каком чине? — спросил граф Глостер.

— В чине комбатанта.

— Звание невелико, — усмехнулся Ричард. — Но оно восполняется пылом и дерзостью. Я готов принять вызов. Угудеусь! Копье!

Разъехавшись на положенное расстояние, соперники опустили забрала и, когда Глостер махнул рукой, пришпорили коней и устремились друг на друга с копьями наперевес. Удар получился такой сильный, что на копье Ричарда треснула чашка, но сам ланс остался в руке, а король — в седле, чего нельзя было сказать про комбатанта Вадьоношхази. Он-то в седле не удержался и с громким треском упал на мостовую. Упал и лежал неподвижно. Когда к нему подошли, оказалось, что бедный юноша мертв.

— Зачем вы убили его, ваше величество? — с упреком спросил Люк де Пон, вместе с горестным оруженосцем венгра склонившись над трупом. — Парню еще нет и двадцати!

— Я не хотел его убивать, — искренне сожалея об этой нелепой смерти, пробормотал Ричард, слезая с седла и тоже склоняясь над мертвым леведем, совсем еще мальчиком. — О черт! Дурачок неудачно приземлился и, видимо, сокрушил себе шейные позвонки. А я ведь даже подумал о том, что такого дерзкого смельчака стоило бы взять в свою гвардию. Какое славное лицо… И какое дурное предзнаменование…

Чтоб больше не расстраиваться, король Англии вернулся в седло и отправился осматривать покоренный Иерусалим-сюр-мер.

Повсюду крестоносцы захватывали дома, повсюду меж ними вспыхивали драки за лучшее жилье, и не одно знамя слетало с крыши в пыль, но почему-то падение именно австрийского стяга повлекло за собой столь удручающие последствия. Мертвое лицо комбатанта Ласло так и стояло перед глазами Ричарда.

На одной из улиц ему встретился окруженный свитой король Франции.

— Ну что, Уино, — обратился он к Ричарду, — Сен-Жан-д’Акр — это тебе не Кипр с трусоватыми греками. Кстати, ты не забыл про наш уговор? Подумал о том, какая часть Кипра отойдет под французскую корону? Мне бы хотелось получить ту, на которой находится берег Афродиты.

— А какую часть владений покойного Филиппа Фландрского ты уготовил для английской короны? — в ответ полюбопытствовал с лукавой усмешкой Ричард.

— Позволь! — тотчас вспыхнул Филипп-Август. — Владения во Фландрии переходят ко мне по праву наследства. Не станешь же ты утверждать, что мы покорили их, участвуя в крестовом походе!

— Ничего не знаю, Филу. Мы с тобой дали зарок делить пополам все, что достанется нам во время похода, а Филипп Фландрский скончался именно в то время, как мы совершаем крестовый поход. Верно? Так что подумай о Фландрии, дружок, а я подумаю о Кипре.

— Нахал же ты, Расса! [77] — фыркнул король Франции. — Кто-то, может быть, и участвует в крестовом походе, а кто-то развлекается, женится, наслаждается жизнью, а потом, приехав к месту настоящих схваток, входит в переговоры с врагом и подолгу валяется в кровати, якобы страдая от болезни. Кстати, знаешь, почему арнолидию переименовали в леонардию?

— Почему, Филу?

— В насмешку над тобой, Уино.

— Ах, в насмешку? Ну так посмотрим, как ты будешь смеяться, когда леонардия и тебя возьмет к себе в мужья и затащит в свое горячечное брачное ложе.

— А ты меня не пугай. Я и в болезни не слезу с коня, как некогда мой отец [78].

— Да уж, — усмехнулся Ричард, — доселе тут поминают, как он, бывало, разъезжал по Святой Земле с голой задницей.

— Как тебе не стыдно, Расса! — с презрением промолвил король Франции, и на том они разъехались в разные стороны. При этом Фовель как-то по-особому гоготнул Филиппу-Августу вослед, словно выругался.

— Ты прав, коняжка, Филу совсем испортился, шуток не понимает, — похлопал его Ричард по упругой и сильной шее.

На душе у Ричарда было скверно. Зря он сказал про голую задницу покойного отца Филиппа-Августа и, кстати, первого мужа матери самого Ричарда, Элеоноры. Доселе эта голая задница вызывала в Ричарде только восхищение, равно как и во всех, кто вдохновлялся подвигами участников предыдущих крестовых походов. Воюя в Святой Земле, король Людовик страдал кровавым поносом, но не желал покидать войско и сражался, имея широкий вырез сзади в штанах, чтобы не отвлекаться постоянно на их снимание-надевание.

Проклиная себя за совершенно напрасную неучтивость по отношению к покойному Людовику, Ричард продолжал разъезжать по Акре. Проследив, чтобы его подданные получили в захваченном городе достойный кусок, он к вечеру возвратился в свою ставку Таньер-де-Льон на холмах Казал-Эмбера.

В эту ночь на душе у короля Англии было тоскливо, кошки скребли его львиное сердце, он думал о том, как много судеб сокрушено его недрогнувшей рукой походя, мерещилось мертвое лицо случайно убитого сегодня комбатанта, всплывали в памяти тоскливые глаза кипрского деспота Исаака, когда его высаживали с корабля, чтобы заточить в одном из замков, принадлежащих Гюи де Лузиньяну, а Ричард был настолько равнодушен к судьбе покоренного врага, что даже не упомнил, что это был за замок — не то Маргат, не то Тортоза, не то Адлун… И еще казалось, что вот-вот в шатер к нему войдет тень покойного Людовика, а она и впрямь входила и разговаривала с Ричардом о том, в какое золото и какое дивное вино превращаются на том свете грязь и кровь и в какой смрадный кал превращаются в аду все удовольствия этого мира, особенно — удовольствия незаслуженные. Просыпаясь в поту, Ричард пугался — уж не возвращается ли арнолидия? Засыпал снова и вновь мучился от тяжелых сновидений. Под утро он встал совершенно разбитый. Выйдя из палатки, взглянул на захваченный накануне Иерусалим-сюр-мер и едва не зарыдал от того равнодушия, которое охватило его. Он испугался этого равнодушия и стал судорожно искать в сердце остатки недавнего воодушевления. Их не было. Ему не хотелось ничего. Ни радоваться первой победе, ни ждать встречи с Беренгарией, ни плыть домой, ни молиться Богу, ни пить вино, ни оказаться на Кипре, ни бросаться в кровавую битву, ни ощущать себя великим государем, ни веселиться, ни грустить, ни уж тем более — петь.

Он не мог понять, отчего это и что с ним стряслось. И оттого внезапно наступившая душевная пустота пугала еще сильнее.

— Ублиетка [79], - произнес он с тоскою.

Что за словцо? Откуда оно вдруг взялось в его голове в час рассвета над Иерусалимом-на-море? Он вспомнил — так назывались черные бездонные пропасти, о которых столько рассказывал ему Робер де Шомон. Их еще именуют аркадиями, но Аркадия — слово уважительное, и его по отношению к черным дырам употребляют хранители черных дыр, такие, как Жан де Жизор. А такие, как Робер де Шомон, презрительно называют их ублиетками. Поговаривают, будто тамплиеры сбрасывают в них провинившихся членов своего ордена. Уж де Жизор-то наверняка не одного человечка отправил в небытие аркадии!

— Ваше величество! — раздался голос графа де Бетюна. — Отчего вы так рано поднялись?

— Но и ты, я смотрю, на ногах. Не спится, эн Анри?

— Какие-то тяжкие предчувствия терзают мою душу, — отвечал де Бетюн. — Боюсь, что после вчерашнего триумфа следует ждать какого-то особо коварного шага со стороны Саладина.

— В этом можно не сомневаться, — зевнул Ричард.

— Слыхали, что было ночью? — спросил де Бетюн.

— Нет, а что такое?

— Следом за нами, как вы знаете, в Сен-Жан-д’Акр… простите, в Иерусалим-сюр-мер вошли тамплиеры. За тамплиерами — госпитальеры. Тамплиеры спокойно приступили к восстановлению своего квартала, который издавна принадлежал им. А вот госпитальеры тотчас стали доказывать всем, что они — главные хозяева города. Естественно, ведь и назывался город в честь их покровителя, Святого Иоанна Иерусалимского.

— Затем-то и следовало его переименовать в Иерусалим-сюр-мер, — заметил Ричард.

— Вот именно, — согласился де Бетюн. — Так вот, великий магистр госпитальеров Гарнье де Нап распорядился занять все входы и выходы и все опорные башни города, не впуская больше никого из крестоносцев. А ночью изрядно хлебнувшие вина немцы, итальянцы, фризы, датчане и фламандцы, руководимые гофмейстером немецкого ордена Пресвятой Богородицы, предприняли попытку пробиться в город и устроили целое сражение с госпитальерами. Со стороны нападающих погибла уйма народу. Пробиться они так и не смогли, но после этого поклялись отомстить почему-то не Гарнье де Напу, а вам.

— Мне?! — удивился Ричард, стараясь услышать в душе, волнует ли его это известие.

— Вам и королю Франции, — отвечал Бодуэн де Бетюн. — Якобы вы меньше всего сражались под стенами Акры, а больше всего себе захапали. Да еще обидели несчастненького Леопольда, сбросили в грязь его знамя и убили его сына.

— Сына?!

— Ну известно, что не сына, а только эти разбойники, возбуждая себя против вас, сочинили байку про малолетнего сына Леопольда, Ласвальда.

— Того комбатанта звали Ласло, и он был венгр, — пожал плечами Ричард. — Надо же, а ведь гофмейстер Зигенбранд приходил поклониться мне в день моего прибытия сюда.

— Да сам Зигенбранд неплохой малый, только когда выпьет — дурак, а вот его люди — неотесанные чурбаны, да еще их обидел де Нап. Конечно, многие все два года торчали и мучились тут, а когда Акра пала, их даже не пустили побродить по улочкам захваченного города. Скверно!

— Да, скверно, — согласился Ричард. — Но ты же видел, в Акре яблоку негде было упасть. Не такой уж он и большой, Иерусалим-сюр-мер. Любопытно, Иерусалим-сюр-терр больше по размерам? Скажи, ты слышал что-нибудь об ублиетках?

— Нет, а что это такое?

— Не важно. Спасибо за новости, хоть и скверные.

— Да, вот еще, — припомнил де Бетюн, — говорят, что среди крестоносцев, не впущенных в город и пропьянствовавших всю ночь у костров, угрожая расправиться с вами и королем Франции, часто видели сенешаля ордена тамплиеров Жана де Жизора.

— Он, стало быть, подливал масло, — усмехнулся Ричард. — Пора бы прикончить эту гадину.

Он прислушался к самому себе, волнует ли его мысль о сеньоре Жизора. Какое-то волнение шевелилось в его сердце, и это радовало. Может быть, постепенно жизнь оживет в душе, а то ведь очень страшно жить с пустотой внутри. Удивительно, как это Жан де Жизор способен все время существовать, имея вместо души ублиетку! В том, что внутри у де Жизора было пусто, Ричард нисколько не сомневался.

Глава двадцать третья

ТОМЛЕНИЕ

Плохие новости продолжали поступать в этот следующий после взятия крепости день. Король Франции не смог встать поутру из постели, прикованный к ней арнолидией-леонардией. Ричард, узнав об этом, еще глубже провалился в мрачное настроение. Ко всем терзаниям добавились угрызения совести за то, что косвенно он являлся виновником болезни Филу. «Посмотрим, как ты будешь смеяться, когда леонардия и тебя возьмет к себе в мужья и затащит в свое горячечное брачное ложе» — эти слова так и горели в мозгу короля Англии. Что самое обидное — в последние дни леонардия стала утихать. Лекарь Тромпо изобрел снадобье из розовой воды, смешанной с порошком, изготовленным из сушеной арханжелики. Это снадобье предотвращало заболевание, и большинство из тех, кто принимал его, не заразились.

Король Англии отправился навещать короля Франции, поселившегося в одном из лучших домов Акры.

— Ну что, Уино, — промолвил Филипп-Август, глядя на Ричарда красными и влажными глазами, — сбылось твое вчерашнее пожелание. Как видишь, я женился на леонардии, вот, предаюсь с нею любовным утехам. Доволен?

— Прости меня, Филу! — взмолился Ричард, хватая короля Франции за руку. — Прости и за то, что я своим грязным языком коснулся вчера чистой тени твоего отца. Представь себе, Людовик всю ночь сегодня являлся ко мне во сне.

— Он тоже снился мне, мой бедный отец, — прошептал Филипп-Август. — Я и сейчас вижу его перед собой. Ты знаешь, перед самой смертью он бредил красотою твоей матери Элеоноры. А я сказал ему: «Отец, мне доподлинно известно, что от былой красоты вашей бывшей супруги Элеоноры не осталось и следа». Он улыбнулся мне так, мол, ты ничего не понимаешь, дурашка, поднял руку и похлопал меня ладонью по щеке. Затем рука его без сил упала на постель, и вскоре отца не стало. Отец! Как ты можешь думать перед смертью не о моей матери, а о матери этого прохвоста Уино! Есть ли на свете женщина более распутная и богомерзкая, чем Элеонора? Отец! Уино насмехается над твоей голой задницей. Я ненавижу его… А? Что? Это ты, Ришар? Ступай прочь! Дай мне спокойно умереть! Почему и перед смертью твоя нахальная морда должна волновать меня? Ты скажешь, я завидую тебе? Я смеюсь над тобой, Уино! Прочь! Прочь отсюда!

Страдая за Филиппа, Ричард все же с удовлетворением отмечал, что то мрачное бесчувствие, охватившее его душу на рассвете, потихоньку растапливается, бездонная пропасть затягивается. Все последующие дни, занимаясь делами, связанными с подготовкой войска к походу на Иерусалим, он то и дело заглядывал к королю Франции и даже отправил Гийома де Летанга к Саладину — узнать, когда тот намерен выполнять условия сдачи Акры, а заодно спросить у Мафаиддина, не осталось ли того замечательного лекарства. Вернувшись через два дня, де Летанг сообщил, что Саладин пока еще не имеет возможности выполнить условия, а для короля Франции у него нет никаких снадобий.

Между тем леонардия полюбила Филиппа-Августа гораздо более страстно, чем Ричарда. От ее немилосердной любви у короля Франции выпали почти все волосы, вылезли ногти, вывалилось восемь зубов. Был день, когда подданные полностью уверились в том, что им придется проститься со своим государем. Он лежал страшный, безволосый, едва дыша широко распахнутым ртом, в котором жутко зияли прогалы между зубами, и когда Ричард смотрел на этот жуткий рот умирающего Филиппа, ему вновь и вновь вспоминалось словцо, засевшее в мозгу, как заноза, — ублиетка.

В эту ночь, когда все ждали кончины французского монарха, английский король не отходил от его ложа, держал своего бывшего друга Филу за руку. И Филу не умер. Очнувшись под утро, он увидел Ричарда, поморщился и сказал:

— Уино… Так ты и есть сама леонардия… Уйди, прошу тебя!

— Я ухожу, ухожу, — ответил Ричард — Только ты не умирай.

Покуда король Франции лежал в объятиях болезни, в покоренной Акре вновь вспыхнули ожесточенные споры о том, в каком качестве оставаться Гюи де Лузиньяну и его сопернику Конраду Монферратскому, женатому на сестре покойной королевы Сибиллы и потому имеющему как бы больше прав на иерусалимский трон, нежели овдовевший Гюи, который в свое время стал королем Иерусалима лишь благодаря тому, что женился на королеве Сибилле.

Сторонники Конрада обвиняли Лузиньяна в трусости. Он проиграл сражение при Хиттине, он утратил Святой Град, а теперь отсиживается на Кипре вместо того, чтобы отвоевывать утраченное. Сторонники Гюи доказывали противоположное — что Лузиньян сделал для взятия Акры не меньше, чем Конрад, что теперь он держит в своих руках Кипр и с Кипра следит за всеми кораблями, везущими из Малой Азии подмогу сарацинам, и не пускает эти корабли. В итоге все же сошлись на соглашении о том, что Гюи де Лузиньян останется до самой смерти королем Иерусалима, а Конрад будет считаться его наследником. За это согласие Конрад получал в свое владение не только Тир, коим и так владел, но еще и Бейрут, и Сидон, и несколько мелких замков, разбросанных по побережью.

Присутствовавший при переговорах и соглашениях брат короля Гюи, Годфруа де Лузиньян, сумел вытребовать для себя графство Яффу, поклявшись за это никогда и ни при каких обстоятельствах не оспаривать права на иерусалимский престол. После заключения сделки граф Анри де Шампань объявил, что он как раз намеревается в будущем добиваться трона в Иерусалиме, но на это мало кто обратил внимание, а Ричард Львиное Сердце сказал:

— Иерусалим-сюр-терр еще следует завоевать. Мы делим шкуру неубитого льва.

Спустя десять дней после взятия Сен-Жан-д’Акра здоровье короля Франции стремительно пошло на поправку. Однажды Ричард навестил его, и Филипп-Август позволил ему сесть рядом с постелью, а всех остальных попросил удалиться.

— Хочу поговорить с тобой с глазу на глаз, Уино, — сказал он с тоскою в выболевших глазах.

— Я готов выслушать тебя, дорогой Филу, — ответил Ричард.

— Вот видишь, ты полностью разгромил меня своей проклятой леонардией.

— Уж не веришь ли ты каким-нибудь подлым заушникам, что это я тебя заразил?

— Может, и ты… Но это уже не так важно. Главное, что ты победил меня.

— Я не боролся с тобой, Филу!

— Может, ты сам не знаешь, но ты боролся против меня всю жизнь. Я ненавидел тебя. Я завидовал тебе? Да, могу теперь честно сказать: завидовал. Завидовал, что я — не ты. Как бы я хотел быть тобою! Таким же легким, удачливым, драчливым, певучим. Меня никогда никто не любил, как тебя твоя Беранжера. Да что там говорить… В моей жизни ничего не было так, как у тебя.

— Ну что ты, Филу!

— Молчи! Ты даже не дал мне умереть от леонардии, чтобы хотя бы так прославилось мое имя — умер во время крестового похода. И ты все время будешь застить мне свет. О, как я хотел, чтобы ты остался веселиться на Кипре как можно дольше! Но ты приплыл, собака, и вошел в Сен-Жан-д’Акр на равных со всеми, кто проливал здесь пот и кровь столько долгих месяцев. Умереть от леонардии… Черт возьми, я бы даже умереть мог от болезни, названной твоим именем! Ну не издевательство ли это надо мной? Боже, зачем Ты так жесток ко мне? Что я Тебе сделал, Боже, которого называют Всемилостивым? Зачем Ты поставил меня в вечную зависимость и завистливость по отношению к этому легкомысленному негодяю, коего невесть за что прозвали Львиным Сердцем? И сердце-то у него петушиное! Вот видишь, Уино, что льется из моей души, даже когда я разговариваю с Богом. Видишь, что я думаю о тебе. Возможно, я и люблю тебя в этой неизбывной ненависти и зависти к тебе.

— Я люблю тебя, Филу, невзирая ни на что, — страдая, отвечал Ричард, — Поверь, я искренне переживал твою болезнь и всем сердцем желал твоего выздоровления.

— Плевать мне на твои переживания и желания, — горько прорыдал король Франции. — Я твердо решил бежать отсюда, как только болезнь окончательно отпустит меня.

— Бежать?! Почему?!

— Да ты что, ничего не понял, болван?! Я не смогу оставаться в Святой Земле рядом с тобою.

— Мы можем разделиться. Ты пойдешь на Иерусалим, я — на Арзуф.

— Как же, позволишь ты мне одному вести войско на Иерусалим!

— Позволю! — стукнул себя в грудь кулаком Ричард.

— Не желаю твоего такого подарка, — отмахнулся Филипп-Август. — Да и не взять мне Иерусалим одному. Не такой уж я военачальник. Куда мне тягаться с тобой!

— Но почему же мы не можем вместе? Вспомни, ведь у нас уговор — все делить поровну. И невзгоды, и победы, и потери, и добычу. Филу!

— Нет, Ришар, нет. Болезнь перепахала меня. Я теперь как бы заново родился. Какая она странная, эта твоя леонардия. Я бы всем посоветовал раз в жизни переболеть ею. Она мозги ставит на место. Сразу начинаешь понимать, кто есть кто, что почем. А главное, кто ты сам есть в действительности. И я о себе прекрасно теперь все понимаю. Подлец я. Завистливейший в мире подлец. Если б ты знал, какие козни мы задумывали против тебя с Жаном де Жизором! Берегись его, Ришар. Уж он-то не заболеет леонардией и не изменится. Он будет до конца дней твоих или своих травить тебя. Вот кто отомстит за мои страдания!

— Мне жаль тебя, Филу, — сжав зубы, промолвил Ричард, поднимаясь со стула. — Если ты решил бежать отсюда, попутного тебе ветра и веселой волны. Не стану упрашивать тебя остаться. Если же ты одумаешься…

— Да если я одумаюсь, я с ассасинами снюхаюсь, чтобы только прикончить тебя, слышишь, Расса! — закричал Филипп-Август. — Думаешь, я не знаю, что ты, когда встречался с Саладином и его братом, уже договорился отравить меня? Мерзавец!

— Какая дурь! — тяжело сглотнув, произнес Ричард и, выйдя вон, громко хлопнул дверью.

— Проклятый! Тебе не видать Иерусалима как своих ушей! — услышал он крик короля Франции из-за двери.

Покинув богатый дом, в котором размещался со своею свитой Филипп-Август, Ричард в самом тяжелом настроении сел на Фовеля. Конь глубоко вздохнул, переживая вместе с хозяином, и медленно побрел по улице Акры. Вдруг навстречу Ричарду выехал на взмыленной кобыле Бодуэн де Бетюн. Лишь завидев короля, он придержал несущуюся во весь опор лошадь, а поравнявшись, закричал:

— Беранжера! Ваше величество! Эн Ришар! Государыня Беранжера приплыла только что в Иерусалим-сюр-мер!

Вмиг все тягостное рухнуло с плеч и с души, Фовель громко заиготал, радуясь перемене настроения в хозяине, и, крепко пришпоренный, понесся, громко цокая по мостовым Акры.

И вот Ричард уже не в седле. И вот Ричард уже на ногах. И вот Ричард уже обнимает и прижимает к своей груди ту, которую так любит. Целует все ее смеющееся лицо.

— Любовь моя! Любовь моя!

— Ришар! Сердце мое!

— Ручки мои! Как я скучал по тебе!

— Как я истосковалась!

— Здорова ли ты?

— Что со мной сделается? Ты-то, ты-то здоров ли?

— Как кедр ливанский. Вот, навещал больного Филиппа.

— Как он?

— Намерен возвращаться во Францию.

— Давно пора. Ему здесь нечего делать.

— Беранжера! Мне кажется, прошел год с тех пор, как ты уехала. Без тебя я стал делаться хуже. Спасай меня, любовь моя!

— Мне сказали, ты так и не поселился в городе и по-прежнему живешь в своем шатре.

— А ты хочешь, чтобы мы поселились в городе?

— Нет, я как ты.

— Пусть наш дельфинчик с самого начала привыкает к военной походной жизни. Он еще не дает о себе знать? Не брыкается?

— Ришар… — Две огромных слезы мигом выкатились из глаз Беренгарии. — Я потеряла его!..

— Вот как?.. — помрачнел Ричард. — Жаль. Он был бы так похож на меня, если бы родился во время крестового похода.

— Теперь ты разлюбишь меня?

— Теперь я поспешу заселить тебя новым дельфинчиком.

— Я не виновата в том, что потеряла его, поверь мне.

— Никто и не винит тебя, милая.

Он старался делать вид, что не расстроен, но на душе у него было мрачно. Все одно к одному, все вдруг разладилось. Впервые за все время с того славного дня, когда он встретил Беренгарию в покоренной Мессине, Ричард поймал себя на том, что его несколько раздражает наваррское произношение жены, хотя было всего несколько десятков слов, которые она произносила не вполне правильно, и французской интонацией она владела почти безукоризненно. Они вновь зажили вдвоем на холме, в палатке, рядом с миндальной рощицей, уже успевшей прийти в себя после того, как ее изрядно потоптали в первый день приезда Ричарда. Они по-прежнему безумно наслаждались любовью, но в Ричарде поселилась странная обреченная уверенность в том, что ему не суждено иметь детей.

Мало того, точно такая же обреченность овладела им и в отношении целей всего похода. Ему уже не верилось, что удастся отнять у Саладина Иерусалим. Шли дни, заканчивался июль, а султан так и не спешил выполнять условия сдачи Акры. Ричард томился ожиданием, делался раздражительным, вспыльчивым, придирчивым, в нем появилась странная порывистость и изменчивость, спокойствие и благопристойность могли быстро смениться необузданным и неоправданным гневом. Присутствие Беренгарии и ее трепетная любовь смиряли короля, делали его добросердечным, он восстанавливал храмы, сам много молился, в особенности Святому Томасу Бекету, убиенному по нечаянному приказу его отца, и он все же готовился к праведному походу на Иерусалим.

Филипп-Август выздоравливал. Больше Ричард его не навещал. Он знал, что король Франции уверяет всех, будто король Англии злодейски заразил его леонардией. Знал он также и о том, что Филипп и впрямь собирается уезжать, а в последний день июля этот отъезд состоялся. С собой король Франции увозил треть своего войска, оставляя два больших полка под начальством Анри де Шампаня и герцога Гуго Бургундского. Ричард прекрасно понимал, что, вернувшись в Париж, Филипп-Август не замедлит вторгнуться в пределы английской короны. Делать было нечего, приходилось идти на пристань, где Филипп уже готовился сесть на корабль. Увидев Ричарда, он несколько растерялся.

— Бежишь, Филу? — спросил Ричард.

— Временно покидаю Святую Землю, — ответил тот.

— Ну беги, беги. Но если ты не дашь мне сейчас же, в присутствии де Шампаня и де Бургоня, одну клятву, я прикажу моим людям напасть на твоих, сжечь твои корабли, а тебя самого засадить под замок как изменника и предателя.

— Что еще за клятва? — насторожился Филипп-Август.

— Ты должен поклясться, что, покуда я здесь, ты не тронешь моих владений. И еще — ты не станешь нападать на меня в первые сорок дней после моего возвращения отсюда.

— Хорошо, эн Ришар, — обиженно надувая губы, промолвил король Франции. — Вот, в присутствии моих главных военачальников, графа Анри де Шампаня и герцога Гуго де Бургоня, клянусь не нападать на твои владения и не воевать с тобой первые сорок дней, когда ты вернешься отсюда. Если, конечно, ты вернешься, эн Ришар, в чем я весьма сильно сомневаюсь.

— Благодарю за клятву и за искренность. Прощай, дорогой Филу, да будет гладкой спина Нептуна.

— Счастливо оставаться, эн Ришар Кёрдельон, — с презрительной усмешкой ответил Филипп-Август, и на том они расстались. Ричард вскочил на своего Фовеля и не стал смотреть, как французский король будет садиться на корабль. Увидев австрийского герцога Леопольда, он узнал, что Леопольд тоже покидает Святую Землю, увозя своих австрийцев.

— Зачем приезжал, спрашивается, — усмехнулся Ричард и покинул пристань Маркграфа.

Так во главе крестоносцев остался только один король — Ричард Львиное Сердце.

Глава двадцать четвертая

ВСПЫШКА

В эти дни, в конце июля — начале августа, стояла нестерпимейшая жара, воздух плавился, и дышать им было все одно что дышать растопленным горячим воском. Ни о каком походе на Иерусалим не могло быть и речи. Если кто и сможет доехать до Святого Града, удержавшись в седле, он испечется так, что его можно будет подавать к столу в качестве жаркого. Томление, владевшее душой короля Англии, приближалось к концу, с каждым днем душа Ричарда закипала все больше, уже готовая вспыхнуть. Он выпустил одного из заложников, приказав ему отправляться к Саладину и поставить султана в известность, что ежели к Самуилову дню все условия договора не будут выполнены, всех заложников ожидает немедленная казнь.

— И ты выполнишь свои угрозы? — тревожно спрашивала Беренгария.

— Не знаю, не знаю… — отвечал Ричард сердито. — Мне бы этого не хотелось. Полагаю, Саладин достаточно благородный человек и не заставит меня выполнять столь страшные угрозы. Но если он и теперь станет оттягивать час расплаты, я вынужден буду совершить кровавое дело.

Самуилов день приближался, а от Саладина не поступало никаких вестей. Мог бы прислать кого-то и сообщить, выполнит ли он условия договора к двадцатому августа. За неделю до срока к Ричарду явились великие магистры тамплиеров и госпитальеров, Робер де Сабле и Гарнье де Нап. Они стали убеждать его, что следует уже сейчас начать убивать по одному заложнику в день и отсылать Саладину отрубленные головы, чтобы заставить его поторопиться. Ричард задумался над этим предложением и даже хотел было поступить по совету де Сабле и де Напа, и лишь Беренгарии удалось отговорить его.

Наконец наступило двадцатое августа. Жара словно взбесилась — с самого утра начался такой зной, что хотелось сесть на корабль и бежать по морю отсюда, из этого пекла, которое давно уже стало называться по-старому — Сен-Жан-д’Акр. В последние две недели Ричард и Беренгария перебрались-таки в город, где можно было спасаться от зноя в холодных подвалах, и только ночевать отправлялись в Таньер-де-Льон — ночью королевский шатер хорошо обдувался ветром с моря.

Двадцатого августа в шатре невозможно стало находиться сразу вскоре после восхода солнца. Сердитый Ричард и плохо причесанная Беренгария поспешили с холмов Казал-Эмбера в Акру. Первым делом король спросил, не было ли вестей от Саладина. Их не было.

— Черт! Лучше бы опять прыщи! — тихо проскрипел зубами Ричард. Резать заложников ему никак не хотелось, но он предвидел, сколько народу будет его сегодня уговаривать выполнить угрозы.

— Успокойся, дорогой, день еще только начался. Подожди до вечера.

— Кажется, я брал в жены не государственного советника! — вспылил Ричард, а увидев, как Беренгария отпрянула, словно от пощечины, разозлился еще больше. Он попросил жену оставить его наедине с Меркадье, де Дрё и де Бетюном, а вскоре к нему явились Жан де Бриенн и магистр тамплиеров де Сабле в сопровождении сенешаля де Жизора и двух коннетаблей. Вид у всех был суровый, в глазах полыхал благородный гнев.

— Полагаем, что час настал, — коротко объявил де Сабле.

— Следует проявить твердость, ваше величество, — добавил де Бриенн. — Сарацины явно испытывают наше терпение.

— Увы, но, кажется, это так и есть, — сказал Меркадье. — Человек двадцать следует обезглавить и головы послать Саладину. Хоть он и благородный воин, но…

— Мне кажется, можно ограничиться двумя-тремя казненными, — с важным видом заявил Жан де Жизор. Одно лишь звучание его мерзкого голоса тотчас вывело Ричарда из себя.

— Полагаю, что ваше мнение, эн Жан… — сверкнул он глазами на сенешаля, но тотчас осекся. Сквозь пелену гнева у него хватило ума сообразить — негодяй нарочно так сказал, зная, что Ричард поступит вопреки его совету, каков бы ни был сей совет. Если сенешаль Жан советует казнить двух-трех, король Англии обязательно обезглавит две-три сотни. Нет уж, не бывать по-твоему, хитрая жизорская лиса! — Ваше мнение, эн Жан, — стараясь говорить как можно спокойнее, продолжил Ричард, — имеет большой вес. И я к нему, пожалуй, прислушаюсь. Если до вечера сюда не явятся послы от Саладина, на закате я обезглавлю парочку заложников.

— Десять, ваше величество, десять! — настаивал де Сабле.

— Лучше девять, — сказал де Бриенн, — я слышал, это число священно у мусульман.

— Я еще подумаю, — вздохнул Ричард. — А кроме того, господа, я хочу объявить вам: начинайте готовиться к походу.

— Как! В такое пекло? — удивился де Дрё.

— Это безумие, — добавил Меркадье.

— Отнюдь нет, — возразил Ричард. — Знаете ли, с пятилетнего возраста, по аквитанскому обычаю, я воспитывался в хорошей, крепкой крестьянской семье. Особенно я любил хозяйку семьи, мамушку Шарлотту. Эта добрая женщина носила в себе всю сокровищницу народных примет и премудростей. На каждый день года у нее была своя поговорка. Так вот, двадцатого августа она говорила: «Пришел Самуил, лето на зиму поворотил». А сегодня ночью она явилась мне во сне и произнесла эту поговорку. Думаю, это знак, что завтра жара начнет спадать. Послезавтра мы соберем большой военный совет, на котором и решим, двинемся ли мы сразу на Святой Град или сначала завоюем все побережье.

Когда беседа окончилась и все стали выходить из крипты [80], расположенной под церковью Святой Троицы, сенешаль Жан де Жизор, подойдя к Ричарду, поклонился и сказал:

— Думаю, когда у королевы Англии родится сын, она захочет дать ему красивое имя Ренье.

— Отчего это? — удивился Ричард.

— Так мне кажется, — пожал плечами сенешаль и улыбнулся.

Гул шагов в сводчатой прохладной крипте дополнился шагами удаляющегося сенешаля.

— Объяснитесь, сенешаль! — крикнул Ричард взволнованно.

Жан де Жизор обернулся, отвесил еще один поклон и сказал:

— Мое почтение, эн Ришар!

И удалился вслед за остальными. Некоторое время король сидел в задумчивости, затем резко встал с кресла и отправился на поиски Беренгарии. И он нашел ее в саду за церковью. Она сидела на скамейке с весьма гордым видом, а рыцарь Ренье де Тараскон, приплывший в Акру на том же корабле из Триполи, на котором после болезни Ричарда и взятия города возвратилась Беренгария, стоял перед ней и что-то пылко говорил. Увидев Ричарда, Ренье смутился и отступил от королевы на пару шагов. Горячая кровь застучала у Ричарда в висках, ударила в затылок.

— Что вам угодно, эн Ренье? — спросил он люто.

— Мне… Собственно, ничего… Я просто рассказывал ее величеству о том, зачем прокалывают сикоморы.

— Это правда? — обратился король к королеве.

— В общем, да, — пожала плечом Беренгария.

— Оставьте нас, эн Ренье, — приказал Ричард рыцарю.

Когда тот удалился, Ричард долго не мог найти что сказать. Наконец спросил:

— И зачем же?

— Что зачем? — растерялась Беренгария.

— Зачем их прокалывают?

— Кого?

— Сикоморы.

— Это делают в начале лета, чтобы после созревания сикоморы были слаще.

— И зачем этому Ренье понадобилось вам это рассказывать?

— Почему ты говоришь мне «вы»?

— Потому, ваше величество, что о вас ходят слухи. Вы что, хотите играть при мне ту же роль, которую моя мать Элеонора играла при моем отце? У вас это не получится.

Беренгария вскочила со скамейки и, закрыв лицо руками, разрыдалась.

— Довольно странные слезы, — пожал плечами Ричард. В мозгу у него стучало, будто там шла нешуточная битва. — Может быть, вам жалко, что я прогнал от вас эн Ренье? Я понимаю, вы тесно подружились с ним в Триполи. Настолько тесно, что утратили нашего дель… ребенка.

— Прекрати издеваться надо мной! Я не потерплю этого! — вспыхнула в обиде Беренгария, и впервые за много месяцев Ричард увидел ту самую принцессу Наваррскую, которая в гневе жаловалась ему на его рыцарей в Мессине. Она была по-особому хороша в своем справедливом гневе.

— Ах, ты не потерпишь этого? — взъярился пуще прежнего Ричард, сам не зная, что с ним происходит. — Так можешь убираться назад в Триполи вместе со своим любовником!

Слез у королевы уже не было. Они высохли в пылающих от обиды глазах.

— Что ж, я, пожалуй, так и поступлю, ваше величество, — сказала Беренгария. — Прямо сейчас. И не в Триполи, а на Кипр.

— Скатертью дорога! — закричал Ричард, подняв над головою сжатые кулаки. — Я вижу, что вам всем наплевать на нашу священную цель! Прочь, лукавая жена, отправляйся хоть к черту на рога! Не желаю больше тебя видеть!

Он развернулся и зашагал прочь из церковного сада. Если б он услышал за спиной новый взрыв рыданий, быть может, он бы вернулся, но Беренгария стояла как каменная и молча смотрела ему вслед.

Расставшись с женой, Ричард отправился обедать во дворец великого магистра госпитальеров. Гарнье де Нап устраивал осмотр того, как его замок в Сен-Жан-д’Акре вновь приведен в порядок после хозяйничанья тут сарацин. Он долго водил гостей — Ричарда, Конрада, де Шампаня, де Бургоня, де Сабле, Меркадье, де Дрё, де Летанга, де Бетюна, де Бриенна и других — по сводчатым анфиладам комнат, пока наконец не усадил всех в самом просторном зале за огромный круглый стол. Во время обеда говорили опять о заложниках, Конрад высказал здравую мысль о том, что стоило бы отпустить большую часть, оставив только самых знатных.

— Отпустить на тот свет? — мрачно пошутил Ричард.

— А что, можно бы и на тот, — сказал Конрад. — Воевать так воевать, а не ждать выкупа за заложников. По-моему, Саладин и не собирается ничего выплачивать. Шутка ли — двести тысяч безантов! Порубить их в капусту и идти на Иерусалим.

В эту минуту появился граф Глостер, он приблизился к английскому монарху и тихо прошептал ему на ухо:

— Ваше величество, беда! Королева Англии только что соизволила покинуть берега Иерусалима-сюр-мер и отплыть в неизвестном направлении.

— Что-о-о-о?!! — закричал Ричард, вскакивая и отшвыривая от себя стул, на котором сидел. Внутри у него все взорвалось и заклокотало. — Конрад! — воскликнул он, глядя на маркграфа Монферратского. — Гарнье! — выпалил он, тотчас бросив безумный взор на великого магистра госпитальеров. — Сию же минуту!.. Немедленно!.. Долой жалость!.. Сто заложников… Нет, тысячу!.. Две тысячи заложников вывести из города и там, где стоял лагерь Саладина, отсечь им головы. Пощадить только последних пятерых, и пусть они отправятся в Галилею к своему султану и расскажут о том, каково обманывать короля Англии и не выполнять условий договора.

— Как! — воскликнул Конрад. — Ведь еще только что…

— Кто против такого решения? — грозно зарычал король Львиное Сердце.

— Я поддерживаю, — произнес Гарнье де Нап.

— И я, — сказал магистр де Сабле.

— Льва узнают по его когтям, — добавил герцог Бургундский.

— Ex ungue leonem, — сказал то же самое по-латыни граф Анри де Шампань.

Приказ был выполнен. Спустя час Ричард стоял на той башне Акры, которую крестоносцы издавна прозвали Проклятой. Рядом с ним находились все, кто присутствовал в замке госпитальеров в момент принятия страшного решения. С высоты башни было хорошо видно, как огромные толпы крепко связанных заложников переходят через реку Бел, и там их выстраивают вдоль всего берега на противоположной стороне.

— Ваше величество! Эн Ришар! — взмолился граф Ролан де Дрё. — Еще не поздно отменить приказ.

— Поздно, — скрипнув зубами, возразил Ричард. — Дайте им знак начинать.

— Вы берете на себя всю полноту ответственности? — спросил вдруг Гарнье де Нап.

— Да! — рявкнул Ричард. — Пусть это будут мои когти.

Вскоре стало видно, как рубят головы и обезглавленные тела сбрасывают в реку. От Проклятой башни до места страшной бойни лежало расстояние не более одного лье, и, обладая острым зрением, можно было хорошо разглядеть свершаемое. Но услышать крики нельзя было даже с самым острым слухом. Однако Ричарду стало мерещиться, будто он слышит. Жуткие душераздирающие стоны и крики с нарастающей силой вонзались в слух и сознание короля Англии, сверля мозг.

— Боже, что ты делаешь, Ришар, остановись! — пробормотал он сам себе спекшимися от ужаса губами.

Немилостиво палящее солнце вдруг стало красным, потом фиолетовым, потом черным, потом — лопнуло, брызгая на Ричарда густой маслянистой кровью…

Когда он очнулся, то увидел себя лежащим в постели. Беренгария держала свою тонкую руку у него на лбу. Увидев ее, он радостно улыбнулся. Неужто ничего не было, ни ссоры, ни ее бегства, ни казни?.. Беренгария не сдержалась и тоже улыбнулась ему, но тотчас нахмурилась:

— Ваше величество, что вы натворили!..

— Любимая, ты не сбежала от меня?

— Я не смогла. Я вернулась. Я отплыла довольно далеко, но потом приказала возвращаться в Иерусалим-сюр-мер.

— Какое счастье! Я люблю тебя, Беранжера!

— Но вы, ваше величество… Вы совершили ужасный поступок.

— Зачем ты называешь меня «величеством» и на «вы»? Говори мне «ты». Ведь я твой Ришар. Только твой. Постой-постой… Я не успел отменить казнь… А она уже началась, когда во мне все вспыхнуло и померкло… — Он резко приподнялся.

— Поздно, Ришар, их всех уже обезглавили.

Вновь в душе стало холодно, а в голове жарко, и померещилось черное солнце, готовое вот-вот лопнуть, брызгая маслянистой кровью. Он упал обратно в постель.

— О Боже!.. Я не хотел. Беранжера, веришь ли ты мне? Я не хотел этого. Какое-то помрачение ума нашло на меня. Потом, когда их начали казнить, я хотел отменить казнь, но почему-то солнце ударило меня, и я лишился чувств.

— Это ужасно, любимый. Что теперь будет?

— Не знаю… Ты думаешь — кара? Прыщи!.. — Он вдруг отчетливо ощутил, как прыщи леонтаксии, львиной ржавчины, стремительно расползаются по всему его телу. — Они уже бегут по мне!

Он стал срывать с себя шемиз и заглядывать, заглядывать в ужасе на свой пах, бока и колени.

— Ничего нет, Ришар, успокойся, — поспешила утешить его королева. — Все чисто. По-прежнему один-единственный прыщик.

— Это заложник! — вскрикнул Ричард. — Они оставили мне заложника. Его надо убить, обезглавить! Дай мне нож, Беранжера!

— Ришар, не надо!

— Нож!

— Нет!

Он сам вскочил, заметался по комнате. На серебряном блюдце лежал возле очищенного лимона небольшой ножичек. Схватив его, король Англии снова задрал на себе шемиз и полоснул лезвием, срезая с живота под пупком единственный настырный прыщ. Кровь брызнула ему в ладонь; зажав рану, Ричард сел на кровать и слабо улыбнулся жене:

— Казнен последний заложник. Дай мне вина, Беранжера.

Глава двадцать пятая

НА ЮГ!

Как и предсказывал Ричард, со следующего дня жара стала стихать, с запада повеяло свежим морским ветром. Проснувшись утром, Ричард с удивлением обнаружил на своем животе повязки, потом вспомнил все вчерашнее и еще больше удивился — неужто все это и впрямь было?

— У меня такое чувство, Беранжера, — сказал он королеве с несколько странной веселостью, — будто вчерашний день залетел ко мне из чьей-то другой жизни. Может такое быть?

— Какое? — спросила Беренгария.

— Ну, допустим, Нерон или Калигула потеряли один из своих дней, он упал в будущее и достался на долю мне.

— Ах, Ришар! Как ты можешь шутить!

— Мне ничего иного не остается.

— Лучше помолись.

— Не хочется.

— Ришар!

— Когда не хочется молиться, лучше не заставлять себя.

— Ты не прав. Когда не хочется молиться, нужно обратиться к Богу в молитве с просьбой, чтобы он ниспослал желание молиться.

— Лучше я поеду на речку, посмотрю на следы когтей своих. Быть может, тогда мне захочется помолиться.

Выйдя из дворца госпитальеров, в котором он провел эту ночь с Беренгарией, Ричард сел на своего Фовеля и отправился к месту вчерашнего убийства заложников. Его сопровождали оруженосец Люк и Гийом де Летанг, а также Годфруа де Лузиньян, который только что поправился после леонардии и мечтал о любом развлечении, хотя бы даже таком, как зрелище множества обезглавленных трупов.

— Напрасно мы собрались туда, ваше величество, — заметил Люк де Пон.

— Не твое дело, Угудеусь, — усмехнулся Ричард. — Если уж я совершил такое злодеяние, должен же я посмотреть на дело когтей своих.

Они ехали медленно, а когда стали приближаться к реке, Фовель вдруг начал пятиться, как напроказившая кошка, которую тянут за шкирку к месту совершенной ею пакости. Он громко ржал и ни в какую не хотел идти дальше.

— Ну что, друзья мои, — сказал наконец Ричард. — Раз Фовель советует нам не доезжать до того места, нам, пожалуй, следует прислушаться к его мнению, ибо конь мой несказанно умен.

— В отличие от меня, стало быть, — проворчал Люк де Пон обиженно.

Годфруа Лузиньянский все же отправился со своей свитой смотреть на реку, запруженную двумя тысячами обезглавленных тел. Не успел Ричард со своими оруженосцами возвратиться в город, вернулся и Годфруа. Вид у него был бледный.

— Пожалуй, еще никогда мне не доводилось видеть более страшного зрелища, — сказал он. — Советую вам, эн Ришар, все же съездить, полюбопытствовать.

Но Ричард не внял совету Годфруа и постарался больше не думать о реке Бел, заваленной страшными обезглавленными телами. Он начал готовить войска к скорейшему выступлению из Акры. Ветер с запада становился все крепче, от недавнего непереносимого зноя не осталось и следа. Было жарко, но если ты попадал в струю ветра, становилось хорошо, свежо, и хотелось жить, дышать, действовать.

Двадцать второго августа в замке Монкретьен собрался большой военный совет, на котором присутствовали все главные вожди, все военачальники объединенного крестового воинства. Первым делом все высказались о готовности своих войск к выступлению. Никто не возражал против долгожданного похода, все радовались смягчению зноя и свежему ветру. Затем встал вопрос о направлении движения. Тут мнения резко разделились. Великие магистры тамплиеров и госпитальеров склоняли крестоносцев полностью повторить поход Саладина, когда он захватывал Святую Землю несколько лет тому назад, — то есть сначала отвоевать побережье и лишь потом идти на Иерусалим.

— Я полностью поддерживаю эн Гарнье и эн Робера, — сказал король Англии, выслушав де Напа и де Сабле. — Отрезав побережье, мы будем надежнее чувствовать себя со спины, когда двинемся на Иерусалим-сюр-терр.

— Но у Саладина был Хиттин, когда он бросился завоевывать побережье, — возражал Конрад Монферратский.

— А у нас — Сен-Жан-д’Акр, — настаивал Робер де Сабле, переглядываясь со своим сенешалем Жаном де Жизором и Гарнье де Напом. — Разве это не равнозначная победа?

— Почти равнозначная, — кивал Гарнье де Нап.

— Никакого сравнения! — продолжал не соглашаться Конрад. — При Хиттине мы потеряли все, а здесь Саладин не потерял и десятой доли своих сил.

— Зато у нас в руках Маштуб и Каракуш, они останутся в оковах до тех пор, пока мы не отвоюем все Иерусалимское королевство, — сказал Анри де Шампань. — И лишь тогда отдадим их Саладину за большой выкуп или достойно обменяем на кого-нибудь.

— Что ж, кроме Маштуба и Каракуша, у Саладина нет хороших полководцев? — фыркнул Гуго де Бургонь.

— Представьте себе, эн Гуго, их нет у него, — сказал Жан де Бриенн. — У султана слишком много братьев, все они славные малые, и все руководят войсками, но полководческого дара, такого, как у самого Саладина, у них нет.

— Да, это так, — вынужден был согласиться Конрад. — Если бы у Саладина были такие вожди, какие собрались здесь на этот совет, он бы давно смел крестоносцев со Святой Земли в море.

— Но что будет, если он захочет напасть на Акру в то время, как мы отправимся в поход? — спросил барон фон Зигенбранд.

— Для этой цели мы оставим в городе крепкий гарнизон, — ответил Ричард. — Предлагаю оставить рыцарей ордена Пресвятой Богородицы. В случае осады Зигенбранд будет нашим Маштубом.

— А Каракушем? — спросил Конрад.

— Вы, эн Конрад, — ответил английский король. — Никому, кроме вас, я не могу доверить Иерусалим-сюр-мер. Надежнее нет человека.

— Но я хотел тоже идти.

— Если обстановка будет благоприятствовать, вы сами поймете, когда можно будет оставить Иерусалим-сюр-мер на попечении одного Зигенбранда.

Конрад препирался еще некоторое время, но в конце концов вынужден был уступить общему мнению. Точно так же оказалось больше сторонников похода на юг, чем на юго-восток. Поскольку все дали отчет о полной боевой готовности, выступать решено было уже завтра утром.

В этот вечер в огромном лагере крестоносцев, раскинувшемся в самой Акре и вокруг нее, царило всеобщее радостное воодушевление. Уже почти никто не настаивал на том, чтобы сразу идти на Иерусалим, каждый предвидел, как приятно будет двигаться вдоль берега, обдуваемого свежим западным ветром с моря, никто не думал о том, что Аскалон может оказаться таким же крепким орешком, как Акра, и о том, что на пути к Аскалону лежит множество крепостей и замков, которые тоже надо будет завоевать. Все допоздна натачивали оружие, проверяли, все ли в полном порядке, готовили лошадей и лишь перед сном ненадолго сели у костров, выпили понемногу вина и спели «Лон-лон-ля! Дайте нам пройти!». Песня, сочиненная Ричардом, была уже известна всем, а трубачи сочинили к ней красивое сопровождение.

На рассвете следующего дня, двадцать третьего августа, именно этой мелодией трубачи возвестили побудку. Ричард на своем Фовеле самым первым выехал из Морских ворот города и повел войска за собой, двое знаменосцев ехало рядом с ним, у одного в руках было знамя Святого Георгия, у другого — стяг с Чашей Святого Грааля. Беренгария ехала в обозе, и ревнивый Ричард то и дело оглядывался, ища глазами рыцаря де Тараскона. Но, впрочем, ему теперь было не до ревности. Впервые за много-много дней в душе его воскресло летучее настроение, еще немного — и он готов был спеть что-нибудь, а ведь он не пел ни разу с того самого дня, как его свалила арнолидия-леонардия!

Вдруг Фовель стал приседать на задние ноги, мотать головой, похрапывая, и наконец остановился как вкопанный. Тут только Ричард вспомнил про то, о чем совсем забыл в радостном выступлении из Акры. В следующий миг ноздри его защекотал трупный запах.

— Ах ты! — с досадой хлопнул он себя по колену. — Что же делать? Фовель! Но ведь нам обязательно надо перейти через эту чертову реку, иначе мы никак не попадем на юг. Ну что ты молчишь? Гоготни хотя бы, Фовель, миленький, нам надо идти в поход, пойми!

Конь глубоко вздохнул и зашагал налево. Ричард слушался его и не тянул поводья вправо. Стало быть, Фовель решил подняться вверх, вдоль русла реки, до того места, где русло не завалено трупами. Правильное решение.

— Кто ты, Фовель? — в благоговейном ужасе перед сообразительностью коня, спросил Ричард. — Может, мне следует называть тебя как-то иначе? Ганнибал или Александр? Или Юлий? Ответь, коняжка!

Фовель только вздыхал в ответ. А может, вздыхал от трупного запаха, который время от времени, когда стихал западный ветер, доносился со стороны реки. Наконец он прекратился, и, сделав еще шагов двадцать, конь свернул направо и вскоре вышел к берегу реки. Все великое воинство крестоносцев послушно следовало за конем короля Англии. Переходя реку, Ричард смотрел вправо и видел вдалеке трупы, над которыми кружили стервятники. Но — вдалеке. И он старался не присматриваться. Перебравшись на другой берег, Фовель пошел прямо и лишь спустя какое-то время еще раз свернул и вышел к берегу моря. Так они миновали страшное место.

— Ты знаешь, Фовель, — продолжал разговаривать с конем Ричард, — у меня никогда не было такого коня, как ты. Я обязательно сложу о тебе прекрасную сирвенту. Правда, меня потом непременно будут обвинять в склонности к скотоложству, ну и черт с ними. Что-то я начинаю разочаровываться в роде людском. Хорошо ли это, как думаешь? Знаю, ты скажешь: нехорошо. Но как можно жить с людьми более тридцати лет и не возненавидеть их? Хотя… Ты прав, Фовель, в большинстве своем они славные.

Медленно двигаясь вдоль берега Акконского залива, к полудню, пройдя всего-то каких-нибудь шесть лье, войска, ведомые Ричардом и Фовелем, подошли к горной гряде Кармель с довольно высокой главной вершиной. У подножия гряды стояла крепость, окруженная крупным поселением, улицы которого взбегали дерзко вверх по склону.

— Смотри, Фовель, — говорил Ричард. — На этой горе жил когда-то давно великий праведник. Звали его Илья-пророк. Вон с той вершины он вознесся прямо на небо. А крепость и поселок внизу мы называем Винь-де-Дьё[81], хотя местные жители именуют его как-то иначе. Сейчас мы спросим у Амбруаза, он все знает. Амбруаз! Амбруа-а-аз! Где ты там?

— Я здесь, ваше величество.

— Как сарацины называют наш Винь-де-Дьё?

— Хайфа.

Взятие крепости оказалось делом несложным, занявшим не более четырех часов. Гарнизон в ней был невелик, и, оказав ради приличия некоторое сопротивление, он в итоге сдался почти без крови. Со стороны крестоносцев погибло человек семь, с той — столько же.

Ричард радовался легкому успеху и затеял пир в крепости, которую назвал в честь пророка Ильи — Ильиное Сердце. Корабли, вышедшие из Акры, вынуждены были встать тут на якорь, причем знатоки пришли к выводу, что здесь превосходное место для пристани, которую на всякий случай не мешало бы построить.

Живописные горы, довлеющие над всей местностью, не зря назывались Божьим Виноградником — виноградные и оливковые сады здесь давали большие, изобильнейшие урожаи. Ричард с удовольствием отправился на прогулку вдвоем с Беренгарией, они поднялись в гору, где видели множество причудливых пещер и гротов, в которых в древности скрывались от безбожной Иезавели еврейские праведники и пророки, а в эпоху крестоносцев — воры и разбойники. Окончив прогулку осмотром полуразрушившегося дворца царя Ахава, король и королева Англии вернулись к своим подданным и предались обильной трапезе с вином. Наконец Ричард запел и, спев несколько старых песен, сочинил новую сирвенту — не вполне удачную, но в ней было все: и пророк Илья, и пещеры, таящие в себе награбленное золото, и жилище Зевса, и призрак кровавой Иезавели[82], и даже рифмовавшийся с Иезавелью Фовель.

На другой день поход продолжился. Оставив за спиной одетые зеленью вершины Кармеля, крестоносцы пересекли Керумский полуостров и ринулись на новую крепость, носившую название Кастеллум Перегринорум. Взятие ее оказалось чуть более трудным, чем взятие вчерашней твердыни. Здесь крестоносцы пробыли два дня, восстанавливая ими же самими разрушенные стены. В Кастеллуме Ричард оставил небольшой гарнизон под начальством Ренье де Тараскона, чтобы уж больше не оглядываться, где этот прохвост и не пристает ли он с ухаживаниями к Беренгарии.

Спустившись еще на два лье к югу, крестоносцы обнаружили следующий город и крепость Сарафанд в полностью разрушенном состоянии и со следами недавно побывавшего здесь значительного войска. Разведка тотчас установила, что армия Саладина вовсе не прячется далеко за хребтом Кармеля, она давно уже пересекла Самарию и встречает Ричарда в широкой Саронской долине.

Вскоре следовало ожидать большого сражения. Восстановив Сарафанд, крестоносцы собрали здесь новый военный совет, на котором было принято решение дать Саладину битву в Саронской долине, если Саладин этой битвы захочет. В открытом сражении на широком поле можно было надеяться на успех, если только жара перестанет нарастать. А жара, как назло, поднималась и поднималась. Ветер с запада прекратился, на небе не осталось ни облачка, и с самого утра начинался точно такой же нестерпимый зной, от которого все еще так недавно изнывали в Сен-Жан-д’Акре. Быстрое продвижение большого войска по такой жаре становилось немыслимым. К концу августа миновали лишь Дору и Цезарею — и та и другая были разрушены до основания, точно так же, как Сарафанд. Такого веселья, как в стране пророка Ильи, не было уже и в помине. Саладин не давал веселиться. Расплавленное жарой, огромное войско перегринаторов растянулось вдоль побережья на несколько лье, и при удачном мощном броске султан способен был нанести значительный ущерб. Да только и он жалел войско по такой жаре.

В первых числах сентября Ричард все же повел войска в Саронскую благоуханную долину. Отсюда он посылал в Цезарею, где осталась Беренгария, полные корзины гиацинтов и роз, тюльпанов и анемонов. Он трепетал в предвкушении битвы, которая, по его расчетам, должна была решить все. Он говорил о ней с Фовелем, и Фовель понимал его. Он сочинил песню о том, как гиацинты Сарона дали бой тюльпанам:

Гиацинты Саронской долины смелы,

их ведет король Аметист.

И не надо им ни хулы, ни хвалы —

каждый сердцем спокоен и чист.

А тюльпаны Саронской долины тверды,

их ведет султан Аль-Тюльпан.

В честь огненно-рыжей его бороды

гремит боевой тимпан.

Вот в Саронской долине бой закипел,

кровавый бой закипел.

Король Аметист сражался и пел,

Аль-Тюльпан тоже петь хотел.

И если бы он сумел запеть,

возможно б, и победил.

Но, увы, суждено ему умереть —

Аметист его поразил —

не мечом, так песней убил!

Не случайно Небесный Иерусалим

гиацинтами укреплен.

Так писал Иоанн Богослов, и с ним

согласимся — он видел сон.[83]

В пятницу шестого сентября передовые полки крестоносцев вошли в соприкосновение с передовыми полками мусульман на подступах к Арзуфу. После недолгой стычки две лавины отхлынули друг от друга на небольшое расстояние и застыли, готовясь к завтрашней битве. Весь вечер на всей ширине Саронской долины шло построение войск, задние подтягивались к передним, менялись местами, переругиваясь и волнуясь. Войска самого Ричарда заняли положение на левом крыле, у подножия гор Самарии. Итальянцы и французы герцога Бургундского заняли середину. Все остальные, под началом Анри Шампанского, обосновались на правом крыле.

В субботу, накануне праздника Рождества Богородицы, с первыми лучами рассвета полки крестоносцев были атакованы легкой негритянской пехотой, следом за которой сразу же накатила вторая волна — пешие бедуины, вооруженные луками и короткими копьями. Затем обрушилась следующая лавина — сверкающая саблями и секирами турецкая конница.

Так началось знаменитое сражение под Арзуфом.

Король Англии Ричард Львиное Сердце стоял на одном из холмов Самарийского предгорья, и солнце, встающее слева от него над горами, искрилось медью в его рыжих волосах, усах, бороде. Внимательно взирая на происходящее в долине, он постепенно приходил в волнение. Вот захлебнулась первая, пробная атака негритянской пехоты, и, отразив ее, правый фланг и центр несколько продвинулись вперед. Вот остановлено наступление бедуинов, довольно грозное, унесшее немало жизней христиан. Вот засверкали в лучах рассветного солнца сабли и секиры турецкой конницы, затрепыхались красные флажки с полумесяцами.

— Пора! — воскликнул Ричард, вскакивая в седло и пришпоривая Фовеля. — Ланс!

В руке его оказалось длинное тяжелое копье. Король опустил забрало, закрывающее только верхнюю половину лица, и, двигаясь рысью впереди своих рыцарей, громко запел:

Нас всех принесло сюда

дыханье Божиих легких…

Турецкая конница яростно врубилась в порядки крестоносцев, сминая их, давя, рассекая. Прокатился грохот, как если бы каменное, волнуемое бурей море ударилось о прибрежные скалы.

Лон-лон-ля!

Дайте нам пройти!

Не мешайте Христовой рати!

На левом фланге все пришло в движение, все засверкало, загрохотало, и Ричард чувствовал это спиною, несясь на Фовеле в бой. И он первым врезался копьем в правое крыло турецкой конницы, пропоров одного из сарацин насквозь точнейшим ударом. Тотчас, схватив тяжелую палицу, он принялся сбивать ею врагов одного за другим, тесня Фовелевой грудью коней противника.

Лон-лон-ля!

Дайте нам пройти!

Прочь, Саладин, с пути!

Ни с чем не сравнимое чувство восторга битвы охватило все его существо, как будто все, кто шел следом за ним, были в Ричарде, в его руках, плечах, локтях. Проломив чей-то щит, палица застряла в нем острыми зубьями, пришлось бросить ее и вытащить из ножен меч. И вот уже турецкая голова снесена Шарлеманем, брызги крови заляпали грудь и бороду Ричарда — прекрасно! Какой восторг! Что за счастье!..

И — дрогнули турки, смяты, отброшены, сорваны с седел под ноги своих коней. Полки Ричарда выдвинулись вперед и по приказу короля остановились, готовые отразить новое наступление мусульман и лишь потом полностью самим перейти в наступление.

Временно наступило затишье — битва продолжалась там, где распоряжался Анри де Шампань, на правом крыле.

— Саладин дает нам остыть, — проворчал Ричард. — Но переходить в нападение еще рано. Дождемся появления арабской конницы. Дайте промочить горло!

Он взял серебряную фиоль [84] и сделал из нее несколько глотков кармельского вина, сильно разбавленного водою.

— А вон и конница, — сказал сэр Роберт Лейчестер, — правда, какая-то странная.

Возвратив фиоль слуге Мишелю, Ричард посмотрел туда, куда ему указывал Лейчестер, и увидел и впрямь довольно странное зрелище. Два всадника скакали во весь опор в их сторону, подняв вверх правую руку с растопыренными пальцами, что означало — у них нет оружия. Между ними скакали три великолепных жеребца, покрытых сверкающими золотом седлами — два вороно-чалых, а один той масти, которую некоторые называют мышастой, а некоторые — голубой.

— Не стрелять! — крикнул Ричард, хотя никто и не стал бы стрелять по людям, делающим знаки, что они едут с миром.

Странные всадники подскакали к Ричарду, остановившись в пяти шагах от него.

— Приветствую тебя, Мелек-Риджард Альб-аль-Асад! — воскликнул один из них, красивый юноша лет двадцати, не более. — Я брат султана Салах-ад-Дина, мое имя Альмелек Аладиль Сафаиддин.

— Приветствую и я тебя, любезный Аладиль, — отвечал Ричард. — С чем пожаловал?

— Подарок от Салах-ад-Дина. Эти кони — самые лучшие. На них — самые лучшие багдадские седла. Великий султан восхищен твоими смелыми действиями. Он любовался тем, как ты сражался, и повелел привести к тебе этих скакунов. В подарок.

Ричард переглянулся со своими рыцарями:

— Видали когда-нибудь что-либо подобное? В самый разгар сражения!

— Да, следует признать, Саладин и впрямь человек великой души, — сказал Ланкастер. — Но стоит ли принимать подарок?

— Уверяю вас, тут нет никакого подвоха, — пылко воскликнул Аладиль, ударив себя кулаком в грудь.

— Так что же, Саладин не держит на меня зла за казненных заложников? — спросил Ричард.

— Я этого не говорил, — ответил Аладиль. — Он очень зол на Мелек-Риджарда и никогда не простит ему его злодеяния.

— Это хорошо, — сказал Ричард и приказал слуге Даниэлю немедленно скакать к обозу, найти там лучшие вещи, включая лиможский ларец, и привезти как можно быстрее сюда.

— Прошу вас задержаться, — сказал он Аладилю, когда слуга исчез. — Не желаете ли выпить вина? Или вы правоверный мусульманин и не употребляете этого зелья? Скажите, готов ли султан Саладин начать более решительные действия и показать нам, как он умеет наступать? Или мы будем отражать набеги, подобные трем предыдущим?

— Как только я возвращусь в наш лагерь, — отвечал Аладиль, — мы начнем настоящее наступление, и вы увидите нашу мощь. Смею заметить, у вас очень слабая середина. Здесь, где вы, и на другом крыле, где тамплиеры, все довольно крепко, но из-за слабого центра вам суждено проиграть это сражение.

— Посмотрим, посмотрим, — улыбнулся Ричард, удивляясь в равной мере и искренности Аладиля, и тому, как хорошо знатные сарацины владеют французской речью.

Через некоторое время появился слуга Даниэль. Он привез несколько золотых кубков и лиможский ларец Ричарда, редчайший по красоте. В нем король Англии хранил разную мелочь — расчески, фибулы, зеркальце, бумагу, чернила и перья. Все это он попросил переложить в другую укладку, а ларец вручил Аладилю со словами:

— Передайте это султану. Моя личная вещь. Стоит столько же, сколько подаренные им скакуны без седел, а за седла возьмите золотые кубки, хотя седла явно дороже их. Передайте также на словах, что я не снимаю с Саладина обязанностей, возложенных на него в договоре о добровольной сдаче Акры. Напомните султану, что он должен выплатить мне двести тысяч безантов, вернуть Крест Господень и выдать полторы тысячи пленников-христиан.

— Я все передам слово в слово, — заверил Аладиль. — Возможно, мы еще встретимся сегодня в бою. Рад буду сразиться с великим Мелек-Риджардом.

— Вы слишком молоды, я бы не хотел убить вас, — улыбнулся Ричард. — Прощайте. Лучше нам будет повстречаться за чашей вина. Ах, ну да, вы же…

— Иногда пью, — улыбнулся в свою очередь Аладиль, поклонился и ускакал вдвоем со своим спутником, который в течение всего разговора стрелял в короля Англии ненавидящим взглядом.

— Ну что ж, — подбоченился в своем седле Ричард, — теперь нам обещают настоящую битву. Трем самым отличившимся в ней достанутся в награду эти замечательные скакуны, подаренные мне Саладином. Всем изготовиться!

Глава двадцать шестая

ЭММАУС

Начавшаяся на рассвете битва при Арзуфе окончилась уже к полудню. Полки крестоносцев, возглавляемые королем Ричардом Львиное Сердце, одержали полную и сокрушительную победу над врагом, который долго бросался в наступление, но в итоге, исчерпав все свои силы, вынужден был обратиться в бегство, частично спасаясь в горах Самарии, частично — устремившись на юг, в сторону Яффы. Многие из победителей настаивали на преследовании обращенных в бегство врагов, но Ричард проявлял великодушие, вскоре обернувшееся против него самого.

Подсчет убитых показал, что сарацины потеряли ровно вдвое больше, чем крестоносцы. Вряд ли Саладин мог надеяться на то, что в ближайшие дни ему удастся оправиться от столь сокрушительного поражения. Прекрасные кони, подаренные им Ричарду, достались Лейчестеру, Меркадье и де Бриенну, а одно из великолепных багдадских седел король Англии подарил великому магистру тамплиеров, Роберу де Сабле. Тамплиеры в Арзуфском сражении подтвердили свою громкую славу бесстрашных вояк.

Ричард ликовал. Победа была блестящая. А главное — это была его первая — полностью его — победа здесь, в Святой Земле. Победа, которую, в отличие от взятия Акры, никто не мог бы оспорить. Он тотчас послал сэра Леонарда Глостера в Цезарею к Беренгарии, а с ним летописца Амбруаза, который единственный был способен красочно описать сражение.

Горделиво объехав усеянное павшими крестоносцами и сарацинами поле битвы, английский король приказал немного продвинуться вперед по Саронской долине и там ставить временный лагерь, а здесь — хоронить с почестями погибших.

Солнце клонилось к закату, долина наполнялась благоуханиями. Сидя за огромным кувшином с вином, рыцари расслаблялись. Барон Меркадье, довольный тем, что ему достался один из скакунов Саладинова дара, мурлыкал, обгладывая кость:

— И все же все три коня должны были достаться вам, эн Ришар. Вы были в этой битве, как всегда, лучше всех. Скажите, скольких мусульман вы отправили на тот свет собственной рукой?

— Семерых, эн Гюи, — отвечал Ричард.

— Только семерых? — удивился Меркадье. — Я думал, человек двадцать.

— Боюсь, как бы эти кони не оказались Троянскими, — покачал головой Ролан де Дрё. Ему подарка не досталось, да к тому же он был легко ранен и не слишком отличился в битве. Потому и ворчал. Остальные, в отличие от него, пребывали в отменном настроении. Когда Ричард немного захмелел, его попросили спеть про войну гиацинтов и тюльпанов, и Ричард охотно спел эту и другие песни.

На другой день войска крестоносцев двинулись дальше на юг и дошли до Яффы. Увы, сей древнейший город, в котором строил свой ковчег Ной и из которого отправлялся в плавание пророк Иона, предстал взору победителей Арзуфа в развалинах — отступающий Саладин разрушил все, что успел.

— Вот они, Троянские кони, — сказал граф де Дрё.

— При чем тут кони? — удивился Ричард.

— При том, что если бы не они, вы, ваше величество, не благодушествовали бы вчера, а бросились бы в погоню за Саладином, добивая убегающего врага. И тогда у него не было бы возможности развалить Яффу.

— Ничего, мы восстановим ее, — мрачно отвечал Ричард, понимая свою вчерашнюю ошибку.

Как бы то ни было, а Рождество Богородицы крестоносцам пришлось праздновать на развалинах Яффы. Радость вчерашней победы омрачилась, но не сильно. Теперь Ричарду казалось, что он способен в любом другом сражении одержать верх над Саладином. Мало того, тайно он позволял себе думать, что именно заклание двух тысяч заложников в Акре станет мистическим залогом этих грядущих побед. Взор его устремлялся на восток от Яффы, где раскинулось вади Ас-Сарар, разделяющее Саронскую и Сефелскую равнины, — извилистая сухая долина длиной в полтора десятка лье, на дне которой лежала дорога в Иерусалим, заветный Град Господень.

В понедельник девятого сентября Ричард оставил Яффу, ведя за собой только свое, английское войско, состоящее из англичан, нормандцев, аквитанцев и гасконцев. Впереди войска ехало высоко поднятое белое полотнище с красным крестом — знамя Святого Георгия, покровителя Англии. В арьергарде двигался отряд тамплиеров, на белых плащах которых тоже были нашиты красные кресты. И эта рать, ведомая Ричардом, вошла в вади Ас-Сарар и, пройдя за пару часов расстояние в четыре лье, подошла к Лидде — городу, в котором родился Святой Георгий. Увы, и Лидда лежала в развалинах. Саладин, опечаленный и озлобленный после Арзуфской битвы, не пощадил даже церковь Святого Георгия, похоронив под ее обломками гробницу христолюбивого воина-победоносца, коей Ричард мечтал поклониться. Впрочем, мечта его вскоре сбылась. За несколько часов завалы были немного растащены, и обнаружился подземный ход, ведущий в крипту. С молитвами к великому святому мученику король Англии спустился в подземелье, держа в руке зажженный светоч. Ричард оказался в тесноватом помещении, посередине располагалась гробница, на камне которой обнаружилось высеченное изображение Георгия, поражающего копьем змия. Встав пред ним на колени, король Англии прислонился лбом к холодному камню и долго так стоял, словно в надежде услышать что-нибудь, но не услышал и, поднявшись, покинул крипту, приказав снять на пергамент изображение святого.

На другой день, переименовав Лидду в Сен-Жорж-де-Лидд, Ричард отправился в другой важный город, лежащий поблизости в вади Ас-Сарар, уже не чая увидеть его в целости. Так и оказалось — Рамла тоже лежала в руинах.

— Ну что ж, — вздохнул Ричард, — во всяком случае, врата в вади Ас-Сарар в наших руках. Нужно только как можно быстрее восстановить порушенные Саладином города. Кто-то говорил мне, что отсюда рукой подать до Эммауса, так ли это?

— Да, так, — отвечал Ричарду встреченный здесь француз-рамлеец, жилище которого подверглось разрушению, а сам он еле спасся от гнева отступающего Саладина. — Вон там в горы поднимается дорога, по которой не более четырех лье до Эммауса.

— И мы можем подняться туда, где Лука и Клеопа впервые повстречали воскресшего Спасителя?

— Полагаю, это небезопасно, — возразил пострадавший рамлеец. — Там можно нарваться на полки Саладина. Он где-то недалеко. Кстати, он и сюда может нагрянуть.

— Значит, отсюда две дороги ведут на Иерусалим, — задумчиво произнес Ричард. — Одна по дну вади, другая — через горы.

Сейчас, находясь неподалеку от Эммауса, он осознал, как близко подобрался к главной цели своего похода самому граду Иерусалиму. Дух захватывало от одной мысли, что вот они совсем рядом — и Эммаус и Иерусалим!

На другой день он возвратился в Яффу. Там уже вовсю кипели восстановительные работы, и вид города не был столь удручающим, как позавчера. Окрестности радовали глаз красивыми пейзажами, гавань, по всеобщим оценкам, являлась весьма удобной для сношений с Сен-Жан-д’Акфом. Ричард отправил гонца с письмом к Беренгарии, в котором просил жену приехать из Цезареи к нему в Яффу. Он уже скучал по ней.

Беренгария вскоре приплыла, да не одна, а с самим королем Иерусалимским, Гюи де Лузиньяном, коему прискучила сытая и довольная жизнь на острове богини любви — он решил еще раз попытать своего счастья на Святой Земле. Увидев жену, Ричард обрадовался — она была так же хороша собой, как в день их первой встречи.

— Поздравляю тебя, сердце мое, твоя арзуфская победа у всех на устах! Никто теперь не сомневается, что ты вскоре возьмешь Иерусалим-сюр-терр, — щебетала королева Англии, прижимаясь к своему королю.

Увидев Лузиньяна, Ричард обрадовался не меньше — в глазах Гюи сверкал все тот же озорной блеск, а значит, им вместе предстоит какое-то приключение, веселье, какое-нибудь безумство.

— И мои поздравления, эн Ришар! — объявил Гюи. — Своим Арзуфом ты искупил мой Хиттин. Я почуял это и поспешил приплыть. Приплываю — бац! — мне сообщают о полном разгроме проклятого Саладина. Дай же мне обнять тебя, Львиная Печенка!

— Ого! Так меня еще никто не называл.

— Я решил внести разнообразие в твой нынешний излишне помпезный синьяль. Что это всё сердце да сердце? Остальные потроха обидятся.

— Страшно рад видеть тебя, эн Гюи! Ты не представляешь, как скучно быть единственным королем. К тому же в этих краях, где королем некогда называли самого Спасителя.

— А мне даже не сказал, что страшно рад меня видеть, — обиделась Беренгария. — Уеду на Кипр! — топнула она ножкой.

— Нет! Не пущу! Не дождешься! — снова схватил ее Ричард. — Не сказал, что страшно рад видеть, потому что это само собой подразумевается.

— А наши сражения?

— Наши?

— Да, наши. Они тоже будут только подразумеваться?

— Нет, никаких подразумеваний! Мои боевые порядки в полной готовности и решимости.

— А что здесь называется «к нам»?

— Тебе понравится. Скромненько, но зато на том самом месте, где некогда стоял дом Симона-кожевника.

— Вот как?.. Симона-кожевника?..

— Ну, того самого Симона-кожевника, у которого некогда жил Святой Петр. Вспомнила?

— Ах да! Вспомнила! И мы будем жить там, где жил Петр? Какое счастье, Ришар!

— Вообще, здесь очень неплохо, Беранжера, много удивительных вещей. Я покажу тебе скалу, к которой была прикована Андромеда, спасенная Персеем.

— Это тоже здесь?

— Здесь. Маленькая такая, черненькая скала. Я приобрел тут множество священных реликвий — кусок сандалии пророка Ионы, стружки от Ноева ковчега, ведь Ной здесь строил свой ковчег. Ты не представляешь, во что я наряжу тебя сегодня перед сном! А какие тут апельсины, дыни, гранаты! А грязи!

— Грязи?

— Да, мыльные глиняные грязи. Местные жители умеют обрабатывать их благовониями, и купаться, намыливаясь этими грязями, одно удовольствие. Уверяют, что это омолаживает кожу, сглаживает морщины, устраняет прыщи.

— Как они? Не приходили в гости?

— Еще нет. Только тот, который я срезал, опять сидит рядом с отметиной от ножа. Зловеще так сидит.

— Больше не режь его. Может быть, это он остальных не пускает. Объявил себя единственным королем короля Англии и не признает никаких других соискателей твоего живота.

Так, мило беседуя со своей королевой, Ричард привез ее в недавно отстроенный каменный дом, стоящий невдалеке от моря рядом с церковью, восстановление которой еще только завершалось.

— Это церковь Святого Петра, — говорил Ричард, — а вон там, видишь, еще стройка идет, там будет заново возведен маяк. К зиме, я думаю, мы восстановим город, разрушенный Саладином.

— Да ты у меня, я вижу, не только славный вояка, но и строитель, — восхищенно глядя на мужа, млела Беренгария от счастья снова видеть его.

— А как же! — весело отвечал Ричард, вводя жену в дом. — Стол уже накрыт. Ведь ты, должно быть, страшно проголодалась с дороги.

— Нет, я не проголодалась, но устала немыслимо. Ты говорил, что хочешь во что-то особенное обрядить меня перед сном. Давай не будем дожидаться вечера!

Вскоре они уже стояли около постели друг против друга, не в силах друг другом налюбоваться.

— Что это, Ришар? — спрашивала Беренгария, ощупывая надетую на нее длинную сорочку из тонкой и ветхой льняной ткани, некогда белой, ныне — серой, но с сохранившимися разноцветными узорами на рукавах и груди, — Какая мягкая, приятная!

— Этот древний шемиз изготовлен руками той самой Тавифы, которую Святой Петр воскресил, поспешив в Яффу из Лидды, — отвечал Ричард. — Он сделан из настоящего виссона. Я приобрел его здесь у одного араба-христианина. Как ты прекрасна в этой древней одежде! И как мне хочется поскорее снять ее с тебя!

— Конечно, милый, лучше снять — ведь вещь такая ветхая, она порвется в твоих пылких объятиях…

Здесь, в Яффе, Ричард и Беренгария пережили новый мощный прилив любви. Словно и не было никогда ужасной ссоры в Акре. После славной победы при Арзуфе Ричард снова любил себя, а значит — и весь мир, в котором самым любимым существом была его ненаглядная Беренгария. Они подолгу уединялись в доме, стоящем на месте жилища Симона-кожевника, и никого не хотели видеть, лишь изредка позволяя себе позавтракать или пообедать в обществе короля Гюи, летописца Амбруаза, барона Меркадье и графов де Дрё, де Бетюна и де Летанга, или отправиться вместе с ними на прогулку — осматривать скалу Андромеды, плавать по морю в лодочке, посещать розарии Саронской долины. Зноя уже не было, хотя стояли жаркие безоблачные дни. Не приходилось так изнемогать от пекла, как месяц назад в Акре. Все были необычайно счастливы. Казалось, нет ничего слаще местных дынь, яблок, апельсинов, груш, гранатов, будто это и были те самые плоды — плоды арзуфской победы.

Однажды рано утром Беренгария разбудила мужа:

— Ришар! Ришар!

— Что случилось? Саладин?

— Нет… Прости, милый, что тормошу тебя. Со мною что-то странное. Я слышу скорнячий дух. Ведь здесь когда-то стоял дом кожевника, замачивались в щелочах кожи, это особый острый запах. Я чувствую его.

— Этого не может быть. Со времен Симона прошло одиннадцать веков, а кожи не обрабатывались здесь ими по меньшей мере с эпохи Бодуэна Первого, когда крестоносцы устроили в этом доме госпиталь.

— Какой же ты глупый, Ришар! Совсем не понимаешь. Я хочу сказать тебе, что снова беременна.

— А при чем тут тогда Симон-кожевник? Не понимаю!

— Уж не ревнуешь ли ты меня и к нему?

— Да нет же. Хотя…

— Ничего не «хотя»! Просто у меня сильно обострилось обоняние. Так бывает всегда, когда женщина зачнет. Нюх у нее становится столь острым, что она способна учуять даже давно исчезнувшие запахи.

— Здорово! Хотел бы и я забеременеть.

— Да ну тебя, Ришар! Спи, пожалуйста, дальше.

— А ты что будешь делать? Нюхать кожи и щелочи?

В тот день, когда Беренгария обнаружила в себе обостренное обоняние, в Яффу пришло сообщение о том, что Саладин уничтожил главную оставшуюся у него твердыню на палестинском побережье — мощный Аскалон. Стены крепости, которые способны были бы выдержать не одну осаду, по приказу султана были подкопаны и разрушены, а сам город и внутренние постройки крепости полностью истреблены огнем. Намеченное на начало октября наступление на Аскалон, пожалуй, теперь теряло смысл. Взятие разрушенной твердыни можно было, скажем, поручить маркграфу Конраду, который по прибытии в Святую Землю короля Гюи отправился в Тир, бросив: «Теперь есть кому защитить Сен-Жан-д’Акр и без меня».

В последнее воскресенье октября Ричард созвал новый военный совет в полувосстановленной цитадели Яффы и спросил, выскажется ли кто-нибудь за то, чтобы продолжать движение на юг. Таковых не оказалось. Иерусалимский король жаждал немедленного выступления на Иерусалим, большинство высказывалось за то, чтобы закончить хотя бы первичное восстановление Яффы и двинуть войска к желанной цели во второй половине октября, воспользовавшись благоприятной погодой, когда уже не жарко, но еще не холодно и не началась дождливая слякоть. Ричард соглашался с этим, тем более что ему и самому не хотелось прерывать свой второй медовый месяц с Беренгарией. А некоторые, включая герцога Бургундского, великого магистра тамплиеров Робера де Сабле и, как ни странно, графа Ролана де Дрё, и вовсе ратовали за то, чтобы перезимовать в уютной Яффе, отложив поход на Иерусалим до весны — скажем, до начала Великого поста, чтобы овладеть городом мечты к самой Пасхе Христовой.

— Мысль хорошая, — усмехнулся Ричард, — но сможем ли мы усидеть здесь? После победы под Арзуфом прошли три недели, и уже опять хочется вкусить победного нектара. Душа начинает подсыхать. Дух захватывает, как подумаешь, сколько Арзуфов ждет нас впереди!

Таким образом, было твердо решено как можно скорее восстановить Яффу и отсюда во второй половине октября начать войну с Саладином за овладение Иерусалимом. Беренгария была вне себя от счастья, что новый поход получит отсрочку, а значит, и разлука с милым супругом откладывается. Стояли чудесные, солнечные и теплые деньки, по утрам ей продолжал мерещиться запах кожи, казавшийся упоительным, подтверждающим беременность. Ричард решил, что если родится сын, они назовут его Пьер-Симон в честь Святого апостола Петра и кожевника Симона, и он даже сочинил кансону, посвященную Петру и Симону, о том, как Петр, беременный светом христианства, наслаждался запахами кожевенного производства и как воскрешенная им Тавифа тоже приходила сюда и тихонько сиживала в уголке, глядя на работу Симона, а потом вышла за него замуж. Конец песни многим не понравился, ведь Ричард дерзнул сам придумать замужество Тавифы, но король-трубадур не стал ничего менять, записав кансону так, как она у него сочинялась.

В середине октября в Яффу приплыли генуэзские купцы, которые привезли новость Ричарду, подобную удару ассасинского кинжала в затылок, — Филипп-Август благополучно и быстро вернулся во Францию по безмятежному морю, приехал в Париж и тотчас объявил недействительной свою клятву не нападать на владения Ричарда, ибо она не была скреплена его печатью. Сняв с себя устные обязательства, он немедленно вторгся в Нормандию, угрожая Руану, и в графство Анжу, двигаясь в направлении на Ле-Ман. Мало того, младший родной брат Ричарда, известный во Франции как Жан Сантерр, а в Англии как Джон Лэкленд, что и там и там означало — Иоанн Безземельный, объявил о своих притязаниях на английский престол, пользуясь недовольством многих подданных Английского королевства тем, что у них, собственно, нет короля, то есть есть, но он вечно где-то вне Англии.

Ричард был убит, подавлен, растерян. Все хорошее, чем были напоены счастливые дни в Яффе после арзуфской победы, мгновенно куда-то провалилось.

— Боже! Боже! — причитал Ричард, обхватив руками голову.

Он надавил пальцами на глаза и увидел бездонный черный колодец, в который падал, стремительно уменьшаясь, огонь факела.

— Не убивайся так, милый! — пыталась утешить мужа Беренгария, понимая, что яффское счастье скоро кончится. — Быть может, это залог того, что ты возьмешь Иерусалим и устремишься домой наказывать обоих негодяев.

Он посмотрел на нее мутным красным взглядом и произнес:

— Ублиетка.

— Что-что? — не поняла Беренгария.

— Опять ублиетка.

— Что это такое?

— Самое страшное слово, которое я знаю.

— Но что оно означает, Ришар? Не пугай меня!

— Видишь ли, иногда меня охватывает леденящее осознание какой-то неотвратимо ужасной истины, что в моей душе, в моей судьбе есть некий бездонный черный колодец, некая скважина, в которую внезапно проваливается все хорошее, что только ненадолго появляется в моей жизни. И эту чертову скважину я называю словом «ублиетка».

— Перестань, прошу тебя! Ты сам все придумал. Такого не бывает.

— Но ведь древние верили в неотвратимость рока.

— Но ведь мы же не древние! Мы христиане, Ришар, ты что, забыл? И Господь дает нам спасение от предначертаний, если они есть. Он спасает нас, когда мы совершаем праведные подвиги и когда непрестанно молимся ему.

Ричард задумался, долго молчал, покуда Беренгария гладила его по пылающей голове. Потом вдруг воспрянул:

— Ты права! Только праведные подвиги! Я должен встретиться с Христом! Прямо сейчас. Ты останешься здесь, а я еду к Нему. Не смотри на меня как на сумасшедшего, я не тронулся умом.

Он поцеловал ее в лоб и, покинув, спустя полчаса уже мчался на Фовеле вместе с Гюи де Лузиньяном и двумя оруженосцами — своим и его — по вади Ас-Сарар. Гюи даже не спросил, куда они так несутся, ему было достаточно обещанного Ричардом лихого приключения. Под Гюи был один из трех великолепных скакунов, подаренных Саладином Ричарду во время Арзуфской битвы, а Ричардом — барону Меркадье. Гюи же выторговал его у Меркадье за огромные деньги. В беге он даже оказался резвее Фовеля, а красив! — серебристо-серый, с черною гривой и хвостом, угольно-черными ногами. Залюбовавшись конем, Ричард вовремя спохватился крикнуть в ухо Фовелю:

— Ты у меня все равно лучше всех!

И Фовель, который только что отставал на полкрупа, прибавил ходу и потихоньку стал обгонять.

Объехав стороной Лидду, вскоре прискакали в Рамлу. Здесь Ричард остановился, некоторое время оглядывал горы и наконец высмотрел дорогу на Эммаус.

— Туда! — воскликнул он запальчиво. — Он ждет нас!

— Да кто ждет-то? Саладин, что ли? — спросил Гюи.

— Нет! — только и ответил Ричард, увлекая всех за собой в горы. Стая серн испуганно бросилась врассыпную. — Привет, Тавифы! — крикнул им Ричард, припомнив, что имя праведницы, воскрешенной в Яффе святым апостолом Петром, переводится именно как «серна». В отдалении показался дым костра. Сарацинская застава, человек пять, не больше, сидели у огня и жарили мясо, вполне возможно — мясо серны. Завидев скачущих франков, один вскочил на лошадь, трое схватили луки и успели пустить по паре стрел, одна из которых просвистела над ухом Фовеля и под мышкой у Ричарда.

— Побьем? — крикнул Гюи.

— Аллах с ними! — отвечал Ричард. — Лучше догоним того.

Конь под скачущим прочь сарацином был неплохой, но все же расстояние быстро сокращалось, и будь до Эммауса еще хотя бы половина лье, Ричард и Гюи догнали бы его. Но вот из-за очередного холма вынырнул рассыпанный среди гор поселок. Удирающий сарацин заорал что-то, размахивая руками. Всюду замелькали белые и рябые бурнусы среди домов, аж дух захватило! Боже правый! В окружении врагов!.. Но вскоре стало ясно, что Эммаус охраняется незначительным гарнизоном.

Прямо под ноги из-за угла дома выскочил араб с мечом в руке, и Ричард мгновенно раскроил ему череп Шарлеманем. Проскакав еще немного, он увидел прижавшуюся к стене дома девушку в чадре, с кувшином. На ней были светло-голубые одежды. Какая удача! Как раз то, что надо! Чья-то молодая жена! Остановив взмыленного Фовеля, Ричард подскочил к сарацинке, схватил ее за руку и закричал:

— Исми Мелек-Риджард Альб-аль-Асад. Мин фадлак, са идни, фарджини, уайне эль…[85] — Тут он забыл, как по-арабски слово «дом». Арабский он начал учить совсем недавно, позавидовав тому, как и Саладин, и его братья владеют французской речью. — Уайне эль… Клеопа уа Иса!.. Клеопа уа Иса!.. Мин фадлак, фимти аляйи?[86]

— Дугри[87], - указала сарацинка на неказистое строение в двадцати шагах от них.

— Клеопа уа Иса?[88] — с сомнением переспросил Ричард.

— На ам![89] — злобно фыркнула из-под чадры молодая женщина. — Ялла имши мин хоне![90]

— Кхудни аля! Аджили![91] — резко потащил ее Ричард одной рукой, а другой ведя под уздцы взволнованного Фовеля.

— Вот это приключеньице! — ликовал Гюи. — Если они с перепугу не передохли и если они сейчас нагрянут все сюда, нам крышка! Узнаю эн Ришара по его когтям!

Женщина торопливо вела их к дому, сообразив, что чем больше она будет спешить, тем быстрее все это кончится.

— Адам аль муакхаза[92], - сказал ей Ричард.

Она в ответ только фыркнула.

— Шу иемек?[93] — спросил король Англии жительницу Эммауса.

— Варда, — ответила женщина, и он так и не понял, то ли она назвала свое имя, то ли послала его к черту.

У входа в дом они столкнулись с каким-то стариком, который тотчас испуганно сел на корточки.

— Клеопа уа Иса? — спросил его Ричард, тыча пальцем в дверь.

— На ам! На ам! — закивал он головой, — Мархаба! Тикрам![94]

— Шукран[95], - вежливо поклонился старику Ричард и передал сарацинку королю Иерусалима. — Держите ее крепко, эн Гюи. Если кто-нибудь появится, приставьте к ее горлу лезвие меча. Она — наша заложница. В случае чего — в ней наше спасение.

— Иди сюда, милая, — схватил заложницу Гюи. — Бедняжка! Не бойся меня.

— Ну и бестолочь же вы, ваше величество, — со смехом сказал ему Ричард. — Столько лет живете тут, а до сих пор не выучили языка сарацин.

Он толкнул дверь и вошел в сумрак. Там на коврике сидел другой старик. Он был погружен в молитву и не обратил на короля Англии ровным счетом никакого внимания. Тогда Ричард толкнул его в плечо, а когда тот оглянулся, грозно рявкнул:

— Рух халла![96]

Тот, как ни в чем не бывало, продолжал сидеть и проводить ладонями по лицу, будто умываясь.

— Рух халла, аджель![97] — повторил Ричард, замахиваясь на старика Шарлеманем.

— Аллах кирим[98], - невозмутимо произнес старик, явно нисколько не боясь ни Ричарда, ни Шарлеманя, ни смерти.

Тогда английский король положил свой славный меч рядом со стариком арабом и встал подле него на колени.

— Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий! — взмолился он всем сердцем, которое билось как сумасшедшее. — Луке и Клеопе здесь, в Эммаусе, явившийся, дай знак мне, что делать? Явися мне, Иисусе Сладчайший! Дай знак, идти ли мне на Иерусалим или возвращаться домой? Нас ради и нашего ради спасения сшедший с небес, и распятый, и погребенный, и воскресший в третий день по Писанию, Христе Спасе! Яви чудо, дай мне знак!

Он умолк, ожидая, что произойдет дальше. Было тихо-тихо. С улицы стало доноситься, как Гюи что-то говорит, но слов невозможно было разобрать. Вдруг старик, сидящий рядом с Ричардом, промолвил весьма отчетливо:

— Альб-аль-Асад, Риджард, мелек инглизи, ахлан уа сах-лан, ана Иса.[99]

— Что? Что ты сказал? — Ричард вскочил и внимательно посмотрел на старика. Это был очень древний старик. Глаза его медленно и спокойно рассматривали Ричарда. — Шу? — спросил Ричард. — Инта Иса?[100]

— На ам, — кивнул старик. — Ана Иса. Лиф аль ямин, ифтахель баб.[101] — Он указал иссохшим пальцем на дверь.

Ричард поднял свой меч, приблизился к входной двери, на которую указывал старик, и распахнул ее.

— Станна шуайя[102], - сказал старик.

Сам не зная почему подчиняясь этому древнему сарацину, Ричард стоял в распахнутой двери и смотрел, как там, на улице Эммауса, несколько сарацин с удивлением разглядывают короля Гюи, крепко держащего женщину в голубом, и двух ощерившихся копьями оруженосцев.

— Шуф![103] — воскликнул старик, показывая теперь куда-то вверх за дверь. Подчиняясь ему, король Англии посмотрел вверх и увидел белоснежную голубку, спускающуюся с небес прямо к нему. Голубиная почта была хорошо развита у сарацин, и еще в Акре Ричарду много раз доводилось видеть белых голубей, летающих туда-сюда, связуя лагерь Саладина с защитниками крепости. Но это была какая-то совсем особенная голубка, тончайшей белизны, будто сотканная из света, и, когда она вдруг села на плечо Ричарда, он почувствовал, будто это огромная пернатая бабочка, а не птица.

Проворковав что-то, голубка тотчас вспорхнула и полетела прочь. Ричард растерянно посмотрел на старика.

— Шу хада?[104] — спросил он.

— Икрод, Альб-аль-Асад![105] — приказал старик и махнул рукой, выгоняя короля Англии.

И Ричард послушно вышел вон и вскочил на своего Фовеля.

— Что? Всё? — удивился король Гюи.

— Уходим! — приказал Ричард. — Ее — бери себе поперек седла.

Перекинув заложницу через седло, король Иерусалимский последовал за Ричардом Львиное Сердце. Они снова помчались по улицам Эммауса, и, когда Фовель несколько опережал коня Лузиньяна, стрелы свистели рядом с Ричардом, но ни одна не задела его. Беспрепятственно они выскочили из селения и тут только отпустили несчастную заложницу.

— Ну, теперь дай Бог ноги! — крикнул Ричард и сильнее прежнего пришпорил беднягу Фовеля. За ними некоторое время гнались, стрелы свистели, пытаясь догнать и ужалить, но стрельцы в Эммаусе оказались плохонькие, а вскоре погоня прекратилась.

Спустившись с гор, щадя коней, ехали уже медленно.

— Ну ты и сумасброд, Львиная Селезенка! — сказал Гюи. — Теперь ты можешь объяснить мне, зачем мы туда-сюда гоняли?

— Как зачем? — пожал плечами Ричард. — Просто так. Пошерстить этих гадов.

— А что ты делал в том домишке?

— Хотел встретить Иисуса.

— Встретил?

— Да, встретил, но не Иисуса, а Ису.

— Уж не с ассасинами ли у тебя была встреча?

Ричард усмехнулся и лукаво посмотрел на Гюи:

— Может, и с самим старцем горы, головорезом Синаном.

Глава двадцать седьмая

ЛЮБЕЗНЫЙ АЛАДИЛЬ

Вернувшись в Яффу, Ричард вскоре рассказал о случившемся Беренгарии. Она слушала его, бледная как снег, ужасаясь безрассудству мужа, который запросто мог погибнуть или попасть в плен. Но ни слова упрека не промолвила, когда он закончил свой рассказ.

— Что ты думаешь обо всем этом, Беранжера? — спросил Ричард.

— Думаю, ты напрасно столь грубо искал встречи со Спасителем, потому и не добился ее.

— Но кто же был тот старик, назвавшийся Исой?

— Старик мусульманин по имени Иса, вот и все. Он понимает наш язык, и когда ты молился, он смекнул, как тебя выгнать.

— А голубка?

— Возможно, это просто его голубка, подчиняющаяся его мысленным приказам. Конечно, это был не простой старик, а один из мусульманских праведников. Наверняка и молился он там именно Иисусу, ведь Он у них почитается пророком Аллаха.

— Да, пожалуй, ты во всем полностью права, — поразмыслив, сказал Ричард. — Как хорошо, что у столь безрассудного короля такая рассудительная королева!

Однако как ни была рассудительна Беренгария, но и она не могла дать мужу совет, что делать — идти или не идти на Иерусалим, и Ричард оставался в нерешительности. Между тем закончился октябрь, наступило палестинское лето Святого Михаила, и теперь бы самое время вести войска через вади Ас-Сарар, но Ричард не видел единства среди крестоносцев, большая часть которых вместе с Конрадом Монферратским находилась в Тире, а вскоре стало известно о переговорах, которые Конрад вел с Саладином. Об этих переговорах сообщил Ричарду магистр де Сабле.

— Кто-то, — рассказывал он, — уверил Конрада в том, будто вы собираетесь покидать Святую Землю и ехать воевать против короля Франции. Вот он и решился на сговор с нашим общим врагом. Известно, что он потребовал себе целый ряд городов, а за это обещал не только не воевать против Саладина, но даже и оказывать ему помощь против остальных перегринаторов.

Выслушав магистра тамплиеров, Ричард пришел в ярость, а когда прощался с де Сабле, спросил его:

— Скажите, эн Робер, а где теперь находится ваш сенешаль Жан де Жизор? Что-то его не видно давно.

— В настоящее время сенешаль Жан находится во Франции с осмотром наших западных комтурий, — ответил де Сабле.

Это сообщение вновь наполнило душу Ричарда колебаниями. С одной стороны, ему было приятно осознавать, что де Жизор далеко и не строит здесь своих гнусных козней. С другой стороны, раз он там, стало быть, он там затевает интриги против короля Англии, способствуя Филиппу-Августу, и кто знает, быть может, стоило бы все же отправиться поскорее домой?..

В начале ноября в Яффу пожаловал не кто иной, как брат Саладина, Аладиль. Тот самый, которому во время битвы при Арзуфе брат поручил привести к Ричарду сказочных скакунов. Теперь он явился в качестве посла для переговоров. Ричард с пышностью встречал его, приветствуя по-арабски, и первым делом принялся с гордостью показывать заново отстроенный город и крепость. Аладиль искренне восхищался стараниями крестоносцев.

— О Всемогущий Аллах! — говорил он уже по-французски, потому что дальше приветствий арабский разговор у Ричарда не задался. — Когда я покидал Яффу, мне казалось, что нужны годы для ее восстановления, настолько мы преуспели в ее разрушении. Но теперь я понимаю, как удалось франкам создать столь могущественную империю. Нам следует завидовать такому усердию.

Когда Ричард усадил его за обеденный стол, зашла беседа о Филиппе-Августе.

— Да, он повел себя неблагородно, — сокрушался Ричард. — Не знаю даже, бывают ли у вас такие случаи подлости и коварства.

— Увы, бывают, и даже часто, — искренне признался Аладиль, чем тотчас подкупил короля Англии, ожидавшего, что тот будет нахваливать своих, противопоставляя их франкам. — Даже в отвратительных чертах мы очень похожи на вас. Точно так же, как теперь нет единства в вашем лагере, так нет единства и в державе моего брата. У него уже вырос старший сын Аль-Афдаль, который перетягивает все на себя и мечтает устранить отца, как некогда Мелек-Риджард Альб-аль-Асад устранил короля Анри, да простится мне сие дерзкое сравнение. О, я не должен был этого говорить!..

— Я нисколько не сержусь на любезного Аладиля, — поспешил успокоить его Ричард, — И я не скрываю, что в свое время вел себя по отношению к отцу столь же коварно, сколь и он по отношению ко мне. Мы в равной мере с ним виноваты в нашей вражде, с той лишь разницей, что он раскаивается в своих грехах пред очами Всевышнего Бога, а я расплачиваюсь за свои мерзости пока еще здесь, в дольнем мире.

— Увы, человек небезгрешен, особенно если это великий человек, — сказал утешительным тоном Аладиль. — У великих людей и грехи великие, не только свершения и подвиги.

— Я рад находить в вас приятного собеседника. Редко встретишь человека, в коем молодость сочеталась бы с благоразумием и вежливостью. Отведайте вот этого блюда. Здесь, в Яффе, его готовят как нигде хорошо. Мне оно страшно нравится, хотя я опять, кажется, забыл его название.

— Куббех машвийех [106], - с улыбкой подсказал Аладиль.

— Да-да, именно куббех машвийех, — закивал Ричард. — И мне стал очень нравиться ваш язык, хотя, честно признаюсь, поначалу дико раздражал.

— Так всегда бывает, — рассмеялся Аладиль. — Думаете, мне доставляло удовольствие учить французский, которым меня стали пичкать с детства, готовя к войнам против вас? Мне он казался омерзительным, натужным, варварским. Но постепенно я начал находить в нем прелести, а потом и вовсе полюбил. Скажите, я сильно, по-вашему, коверкаю слова?

— Ничуть не коверкаете. Хотел бы и я выучить арабский в той же полноте, в какой вы знаете мой язык. Не согласились бы вы, любезнейший Аладиль, стать моим учителем? Мне кажется, общаясь с вами, я быстрее усвою все сложности и стремительно продвинусь.

— О, охотно, Мелек-Риджард! Для меня это величайшая честь! Если бы знали, как сильно я уважаю вас, как преклоняюсь пред вашей доблестью и полководческим умом, равным уму Кайсара, как мы называем Юлия Цезаря. Я читал, кстати, его «Галльскую войну». Сочинение, почитаемое во всем мусульманском мире.

Ричарду стало совестно, что сам он так и не осилил до конца книгу великого Цезаря. Он поспешил перевести разговор на другую тему. Заговорили о сыновьях Саладина, коих у жизнелюбивого султана было аж семнадцать душ.

— Сколько же лет вашему брату? — спросил Ричард.

— Великому султану Салах-ад-Дину ибн-Аюбу исполнилось пятьдесят три года, — дал ответ Аладиль.

— Сколько? Аддаишь? Уахед уахамси-и-ин?! Пятьдесят три?! — воскликнул Ричард, заодно упражняясь в арабских числительных.

— Да, — улыбнулся Аладиль, — но только пятьдесят три будет «тлатех уахамсин». «Уахед уахамсин» — это пятьдесят один. А что вас, собственно, так удивило?

— Мне показалось, ему только лет сорок, — покачал головой английский король. — Он очень молодо выглядит.

— Потому что крепок здоровьем и не разрушает себя наслаждениями, — сказал Аладиль.

— Забавно, что в ваших числительных, — заметил Ричард, — сначала идет три, а потом пятьдесят, два и двадцать, девять и сорок. У нас же сперва обозначается десяток, а потом то, что сверх него.

— Тут нет ничего удивительного, — пояснил брат султана Египта, — Ведь мы все читаем справа налево, а вы — слева направо. Удивительнее то, что германцы произносят многозначные числительные так же, как мы. Drei und funfzig, zwei und zwanzig, neun und vierzig, und so weiter.[107]

— Скажи пожалуйста! — восхитился Ричард, — Вы и немецкий знаете!

— Гораздо хуже, чем французский. Должно быть, потому, что французы больше причиняют нам хлопот, чем немцы.

— Это точно! — рассмеялся Ричард, все сильнее очаровываясь Аладилем. — Говорят, и в переговорах с Саладином Конрад куда сговорчивее меня. Но думаю, если бы Барбаросса не утонул столь глупо, он бы тоже мог вас пощипать. Хотя в битве при Леньяно он проявил себя не лучшим образом. Так что, подружился ваш брат с маркграфом Конрадом?

— Как сказать… Салах-ад-Дин не любит предателей, а Конрад ведет себя предательски по отношению к вам. Как-то раз он даже похвастался, что его терпение иссякнет и он разгромит вас и короля Гюи в крепкой битве, чтобы вы не путались у него здесь под ногами. Правда, потом он сообразил, что хватил лишку, и старался говорить о вас только хорошее. Кажется, против вас лично он ничего не имеет. Но короля Гюи ненавидит люто, вслух желает ему гибели.

— Еще бы! Ведь тогда он станет новым Иерусалимским королем. Хотя у меня какое-то предчувствие, что он добьется трона раньше, нежели Гюи скопытится.

— Скопытится?.. — не понял Аладиль.

— То бишь помрет.

— Надо запомнить это слово.

— Не стоит. Оно довольно грубовато. Когда я был маленький, я воспитывался в грубой крестьянской семье. Таков у нас обычай — благородных детей отдавать на некоторое время на воспитание крестьянам, чтобы они могли с детства окрепнуть. Так вот, обычно моя мамушка Шарлотта так говаривала: «скопытиться». Еще она говорила: «Середка сыта, концы играют». После сытного обеда неплохо бы нам поразмяться. Не желаете ли покататься по окрестностям? Недавно с Кипра привезли мне отменную лошадку. Если она вам понравится, я подарю вам ее.

— С удовольствием принимаю ваше предложение, — утирая губы салфеткой, ответил Аладиль. — Куда мы отправимся?

— Я хотел бы еще раз наведаться в Эммаус.

— Эн Ришар!.. — тихонько промолвила Беренгария, которая доселе сидела тихохонько, как мышка, зная обычай сарацин не вмешивать женщин в свои разговоры.

— Не волнуйся, любовь моя, ведь я теперь буду в таком важном сопровождении, — поспешил успокоить ее Ричард.

— Да! — развел руками Аладиль. — Все мы наслышаны о подвиге Мелек-Риджарда и восхищены им. Как раз прознав про ваш набег на Эммаус, Саладин и попросил меня: «Брат мой, — сказал он, — поезжай к Альб-аль-Асаду и вырази ему мое восхищение».

— А многие считают мое приключение безрассудством.

— Смелость часто граничит с безрассудством. Но ведь и вера в Бога безрассудна, ибо рассудок внушает нам, что нельзя верить в то, чего никогда не видел. Однако тут мы благоразумно не подчиняемся рассудку.

— Прекрасно сказано! Истинное бонмо! — восхитился Ричард. — «Благоразумно не подчиняемся рассудку». Амбруаз! Ты записал сии слова?

— Разумеется, ваше величество, я записал это благоразумное рассуждение.

В дороге беседы с Аладилем продолжились. Они ехали рядом, Ричард и брат Саладина, а свита и того и другого держалась чуть поодаль, ибо они хотели поговорить с глазу на глаз. К счастью, короля Гюи в тот день не было в Яффе — он отлучился в Сен-Жан-д’Акр, а не то пришлось бы и его принимать в собеседники, невзирая на то что он частенько бывал неучтив, особенно в разговорах с врагами.

— Скажите, любезнейший Аладиль, — сказал Ричард. — Саладин по сей день гневается на меня за казнь заложников?

— Конечно, гневается, — откровенно признался брат султана. — Он жаждет дня, когда представится случай жестоко отомстить. Но притом он понимает, что ваше злодейство было вынужденным, и уважает ваш праведный гнев. Жаль только, что вы казнили так много заложников. Ведь нам теперь придется зарезать столько же ваших, когда мы возьмем их в плен.

— Стало быть, он относится ко мне двояко? И с любовью и с ненавистью одновременно?

— Так же, как и вы к нему. Лев и тигр, должно быть, лично друг против друга ничего не имеют, но, как гласит египетская поговорка, тигру и льву двоим тесно в огромном Египте.

— Точная поговорка. А как по-арабски «тигр»?

— Нимр.

— Передайте Салах-ад-Дину, что отныне лично я буду именовать его Саладин Тигриное Сердце — Салах-ад-Дин Альб-аль-Нимр.

— Непременно, непременно передам! — восхищенно воскликнул Аладиль.

— И лично я ничего не имею против великого султана, люблю и уважаю его. Но льву и тигру тесно рядом. Кстати, тигров я тут ни разу не видел. Льва однажды довелось увидать в отдалении.

— Тигры ушли на восток.

— Возможно, и Альб-аль-Нимру придется последовать за ними, когда я отвоюю Иерусалим.

— Но до этого скорее Альб-аль-Асаду придется на время уплыть на запад, ибо, как мы знаем, там его королевству угрожает большая опасность со стороны короля Франции и младшего брата, Жана Сантерра.

— Да, — вздохнул Ричард, — хотел бы я иметь таких братьев, как у Салах-ад-Дина Альб-аль-Нимра. Но, увы, детей у меня нет, а единственный брат жаждет моей смерти.

— Великий султан Египта послал меня к вам, чтобы сказать: вы можете спокойно отправляться в свои владения и отстаивать свои права. Салах-ад-Дин готов дать клятву и подписать соглашение о перемирии хоть на год, хоть на два. Клятву — не нападать ни на Яффу, ни на Акру, оставив оба города во временном пользовании крестоносцев. Этот договор был бы обоюдно выгоден. Альб-аль-Асад расправился бы со своими врагами на западе, а Альб-аль-Нимр со своими соперниками здесь, на востоке. И когда лев и тигр снова смогут встретиться для продолжения честной борьбы, никто не будет кусать их в спину.

— Признаться, я ждал подобного предложения и даже думал о том, чтобы самому его сделать, но опасался, что Салах-ад-Дин решит, будто я просто вознамерился бежать из Святой Земли, ограничившись победой при Арзуфе и взятием Акры и Яффы. Однако, полагаю, я не должен прямо сейчас дать ответ на ваши предложения?

— О нет, конечно нет. Вы все обдумаете и взвесите, а я приеду к вам в гости еще раз через дней десять.

— Так и поступим.

Больше в этот день разговор о перемирии не возобновлялся. Миновав Лидду и Рамлу, король и принц поднялись в горы по уже изведанной Ричардом тропе и на сей раз без каких-либо треволнений подъехали к Эммаусу. Когда въезжали в селение, Аладиль обучал Ричарда правильно строить арабское предложение. Имея такого учителя, король Англии схватывал все на лету.

— Если так пойдет дело, я скоро стану сочинять кансоны по-арабски, — веселился Мелек-Риджард Альб-аль-Асад.

— Об этом можно только мечтать, — улыбался Аладиль.

— Вот и Эммаус. Сожалею, что в мой прошлый приезд сюда мне пришлось раскроить череп одному из яростных защитников селения и взять в заложницы ни в чем не повинную женщину, — каялся Ричард. — А это и впрямь тот самый дом, в котором Лука и Клеопа встретились с воскресшим Христом?

— Да, — подтвердил Аладиль, — тот самый. Хотя мы и считаем эту встречу легендой.

— На то вы и мусульмане! — рассмеялся Ричард. — А кто же был тот старик, с которым я повстречался тогда, желая повстречаться с Иисусом?

— О, это был один знаменитый сеид Ахмад ибн-Дауд Касим ас-Сагаб, — отвечал Аладиль с благоговением. — Мелек-Риджарду посчастливилось встретиться с этим святым человеком. Он дервиш, а некоторые даже не стесняются называть его махди[108], хотя, конечно, он не махди. Когда Салах-ад-Дин ехал на битву при Хиттине, Касим ас-Сагаб повстречался ему в вади Эль-Аджам и сказал: «Когда ты будешь проходить мимо гор Эш-Шех, набери снега с одной из вершин. Снег растает, превратится в воду, и этой водой ты напоишь врагов, взятых тобою в плен». Мой брат послушался его совета и действительно напоил талой водой с вершин Эш-Шеха короля Гюи де Лузиньяна, разбойника Рене де Шатильона, великого магистра тамплиеров Жерара де Ридфора и многих других, взятых в плен при Хиттине.

— Я наслышан об этом, — кивнул Ричард. — Стало быть, это тот самый. Но почему он сказал мне, что он Иса?

— Не знаю, — пожал плечами принц Аладиль. — Знаю только одно: сеид Касим ас-Сагаб ничего не делает просто так.

— И еще голубка.

— Голубка?

— А про голубку вы ничего не знаете?

— В первый раз слышу.

Ричард рассказал Аладилю, чем закончилась его встреча с дервишем, называвшим себя Исою. Аладиль задумался, потом сказал:

— Вероятно, значение этого выяснится когда-нибудь позже. Мы можем войти в дом.

— А Касим ас-Сагаб уже не в Эммаусе?

— Нет, он нигде не останавливается более одного дня, и где он теперь, я даже не знаю. Говорят, что, если он где-нибудь пробудет дольше одного дня, его настигнет ангел смерти Азраил, идущий за ним по пятам.

Вторично побывав в доме, где когда-то давно произошла встреча учеников с воскресшим Господом, Ричард и на сей раз не удостоился Божьей благодати увидеть или услышать Спасителя. Но он уже и не рассчитывал. Его радовало, что все же тот старик не был Исой, а оказался просто дервишем, хотя и знаменитым.

Пробыв некоторое время в Эммаусе, король и принц спустились назад в вади Ас-Сарар и там, вблизи Рамлы, расстались как старые и добрые друзья.

Возвращаясь в Яффу, Ричард обдумывал значение состоявшихся переговоров. У него родился замечательный, по его мнению, замысел — продолжать эти переговоры, выдвигать новые благородные условия и предложения, усыпить, убаюкать ими Саладина, а потом, когда султан менее всего будет готов к войне, внезапно совершить львиный прыжок на Иерусалим. Конечно, подобное коварство разъярит Саладина, но оно же и вызовет в нем восхищение, ибо таков Восток: любезность, смешанная с коварством, здесь любимое лакомство.

Он никого не посвятил в свой замысел, даже Беренгарию, хотя все вокруг требовали от Ричарда объяснений, чего он хочет и как намеревается действовать далее. Ричард увиливал от ответов, всеми способами оттягивая новый военный совет, на котором должно было решиться, когда же идти на Иерусалим.

На второй неделе Рождественского поста Аладиль вновь приехал в Яффу с подарками от себя и от султана Саладина. Он ехал верхом на той самой лошади, которую в прошлый приезд Ричард подарил ему, и круп лошади был покрыт тигриной шкурой. Король Англии снова устроил ему пышный прием и отдарился щедрыми подарками. Правда, теперь пришлось делить общение с недавно прибывшим из Акры королем Гюи, который был чрезвычайно удивлен столь роскошным приемом, оказываемым брату заклятого врага. Еще более он удивился и рассердился, когда Ричард и Аладиль некоторое время разговаривали по-арабски. Прошлые уроки пошли на пользу, и Ричард уже гораздо увереннее строил предложение. Наконец, к облегчению Лузиньяна, английский король вытер со лба пот и сказал:

— Пощадите, ваше высочество, больше не в силах общаться с вами на вашем великолепном языке. Устал. Вы должны меня понять.

— Конечно, конечно! — закивал любезный Аладиль. — Да и я мечтаю поговорить по-французски. За те две недели, что мы не виделись, у меня не было такой возможности.

И они стали говорить по-французски. Лишь в завершении обеда, во время которого Аладиль особенно восхищался тунцами, приготовленными по-марсельски, Ричард позволил себе заговорить о предложениях Саладина и выдвинуть свои, новые:

— Я все обдумал и соглашусь с тем, что предлагает великий султан Салах-ад-Дин. К весне, когда можно будет, не подвергая себя опасности, пуститься в морское путешествие, я все приготовлю к отплытию, и мы заключим договор на два года.

— Ты все же решил отчалить? — спросил Ричарда король Гюи.

— Увы, мой друг, — вздохнул король Англии. — Только что я получил известие о том, что подлый Филипп-Огюст осадил Ле-Ман, колыбель моего покойного отца.

— Ай-яй-яй! — покачал головой Гюи.

— Какое бесстыдство! — возмутился принц Аладиль.

— Да, неслыханное, — снова тяжко вздохнул Ричард. — Так вот. Теперь я более чем уверен, что мое присутствие там необходимо, и весной мне придется плыть на родину — воевать с Филиппом-Огюстом. Так вот, любезнейший Аладиль, получив ваши благородные предложения, я долго думал и решил расширить рамки наших условий, обязательств и соглашений.

— Вот как? — вскинул брови Аладиль. — Я весь превращен в ухо. Слушаю вас, Альб-аль-Асад.

— Вы знаете о моей сестре, вдовствующей королеве Сицилии, Жанне. Она сейчас находится в Триполи и, конечно, тоскует по своему покойному супругу, Гийому Доброму. Я беспокоюсь о ней и хотел бы найти для нее достойную замену.

— И каковы же итоги ваших поисков?

— Мне кажется, я уже нашел соискателя ее руки. Что, если вы возьмете ее в жены, дорогой Аладиль?

Гюи так и поперхнулся кебабом.

— О, благодарю вас, Мелек-Риджард, — с трепетом отвечал Аладиль. — Но…

— Что? Вам разве не хотелось бы породниться со мной? Разве это было бы плохо, если б сестра льва вышла замуж за брата тигра?

— Львы и тигры не скрещиваются! — фыркнул Гюи.

— Это было бы прекрасно, — отвечал Аладиль на вопросы Ричарда, не обращая внимания на развязный тон Лузиньяна. — Но у меня уже есть две жены.

— Но ведь никто не воспретит вам иметь третью?

— Мне — никто, а вот захочет ли ваша сестра? Да и к тому же как на это посмотрят крестоносцы?

— Крестоносцы нисколько не возмутились, когда Конрад Монферратский объявил, что сотрет в порошок меня и короля Гюи. — Говоря это, Ричард многозначительно посмотрел на Лузиньяна, и тот мгновенно обиженно надулся:

— Да уж, да уж… Кстати говоря, кстати говоря…

— Так вот, — продолжал Ричард. — Конечно, Конрад и его присные поднимут шум. Но мне наплевать на это. А что касается моей сестры, то, конечно, не исключено, что она воспротивится идти за вас в качестве третьей жены, но вы такой красавец и столь благородны, столь изысканны… Чутье подсказывает мне: вдоволь поломавшись, она согласится. А? Гюи! Согласится Жанна быть женою такого молодца?

— Согласится, эн Ришар, — прищурившись, хрюкнул Гюи. — Если ее еще и как следует подпоить.

— Ваше величество, вы несносны! — захохотал Ричард.

Потом, провожая Аладиля, Ричард улучил мгновенье, когда их никто не слышал, и сделал принцу еще одно, совсем уж головокружительное предложение:

— Слушайте меня, дорогой Аладиль. Вы не представляете, как я люблю вас. Мне и впрямь хотелось бы породниться с вами и вашим братом через мою сестру, но не только породниться семьями, а породниться и в государственном смысле.

— Как? Не понимаю!

— Не перебивайте меня, я не хочу, чтобы кто-то услыхал нас, и спешу объясниться. И вы и я прекрасно отдаем себе отчет в том, что Иерусалим-аль-Кодс является постоянным предметом раздоров. В лагере крестоносцев назрела страшная вражда между Гюи и Конрадом, которая вот-вот выльется в вооруженное столкновение. В лагере султана Саладина тоже идут споры о том, кому обладать Аль-Кодсом. Мы предложим дерзкое, но благоразумное разрешение всех споров. Вы женитесь на моей сестре, и я объявляю вас королем и королевою Иерусалима.

— Аллах кирим!

— А Саладин объявляет вас иерусалимским эмиром. И после этого мы все вместе затыкаем рты недовольным. Кто бы ни возмутился — мы сотрем их в порошок. Это будет неслыханное объединение двух миров. Востока и Запада. Мира, стоящего за спиной у Ричарда, с миром, подвластным султану Салах-ад-Дину. Что вы думаете об этом?

— Я потрясен подобным предложением! Скажите, Мелек-Риджард, могу ли я пересказать наш разговор Салах-ад-Дину?

— Да, конечно, ради этого я и заговорил с вами.

— Что, опять рассыпаетесь в любезностях? — спросил подкравшийся Гюи. — Опять делаете друг другу предложения?

— Я предложил султану Саладину поохотиться вместе, — поспешил соврать Ричард.

— О, это было бы великолепно! — захохотал Лузиньян. — Конрад захлебнется в собственной желчи. Что, Аладиль, захочет ли Саладин войти в наше охотничье сообщество?

— Полагаю, захочет, — улыбнулся принц, но по лицу его было видно, насколько он удивлен, озадачен, растерян и не знает, дурачат его или все это не шутки.

В такой полурастерянности-полурастроганности он и простился с Ричардом Львиное Сердце.

Глава двадцать восьмая

ЛЕВ СОВЕРШАЕТ ПРЫЖОК

Кончился ноябрь, прошла первая неделя декабря, наступила вторая, а от Саладина и Аладиля не было никаких вестей. Видно, они крепко задумались над предложениями Ричарда и не с одним своим мудрецом обсуждали их. Тем временем переговоры с мусульманами становились все более и более подозрительными, и крестоносцы от Яффы до Триполи начинали сильно роптать против Ричарда. Предложение выдать замуж за Аладиля вдовствующую королеву Сицилии вызывало особенное негодование. Про Ричарда складывались небылицы, будто он готовится принять мусульманство, завести себе гарем, будто он совсем перестал говорить по-французски и изъясняется исключительно на арабском наречии. Сестра Жанна прислала Ричарду гневное письмо, в котором яростно отвергала какую-либо возможность вести с ней переговоры о столь небывалом замужестве. «Спасибо, братец, что не записал меня в полк маркитанток!» — писала она. Ричард очень смеялся, читая ее обиженное послание. Ведь он вовсе и не собирался выдавать бедную вдову замуж за сарацина, и вскоре это всем должно будет стать понятным. Тогда все поймут, что Ричард и впрямь великий властитель, и будут еще каяться, что возводили на него напраслину.

Что касается Беренгарии, то Ричард, как мог, постарался намеками дать ей понять истинные цели своих переговоров с Аладилем, и она, будучи умной женщиной, смекнула. Увы, вторая беременность окончилась такой же неудачей, как и первая. На сей раз Ричард уже не переживал так сильно, весь охваченный своим замыслом совершить львиный прыжок. Он сказал только с грустью:

— У Саладина семнадцать…

В середине декабря в Яффу прибыло небывалое посольство, возглавляемое Аладилем и уже знакомым Ричарду Мафаиддином. Целый караван из двенадцати верблюдов, причем самых лучших — красных аравийских верблюдов! — был нагружен дарами, вся стоимость которых, пожалуй, составляла добрую треть долга Саладина по договору о сдаче Акры. Крестоносцы, недоумевая и негодуя, взирали на это явное проявление дружбы Саладина и Ричарда. Пизанцы (почему-то особенно они) возбудились сверх меры и призывали к расправе и над послами Саладина, и над королем Англии.

Ричард встретил послов короткой речью на арабском языке, на коем говорил уже довольно бегло. Аладиль сказал, что Саладин с восторгом выслушал все предложения Ричарда, но твердого решения, женить Аладиля на Жанне или не женить, еще не принял. Зато он склоняется к мысли о двойном владении Иерусалимом и, возможно, в скором времени готов будет встретиться лично с Ричардом и королем Гюи для бесед на эту тему. Святой Град можно было поделить надвое — на Иерусалим и Аль-Кодс.

— Вот вид Святого Града с высоты птичьего полета, — сказал Мафаиддин, расстилая пред Ричардом холст, искусно расшитый шелковыми нитями. — Вот эта улица четко делит город пополам. Здесь — Храм Гроба Господня, Цитадель, дворец Ирода, гора Сион. Все это будет Иерусалим. А здесь — так называемый Нижний город, поприще Соломонова Храма, тамплиерские крепости, священные для нас мечети Аль-Акса и Аль-Омар. Все это — Аль-Кодс, который сохранится за нами.

— И владения тамплиеров? Я против! — возмутился великий магистр де Сабле. — Это оскорбительно для нашего ордена!

— В отношении владений ордена тамплиеров мы можем поговорить особо, — заверил Аладиль.

— Посмотрим, посмотрим, — зло пробурчал де Сабле.

— Что ж, — стараясь не обращать на него внимания, сказал Ричард, — мне все понятно. Я в восторге от нового предложения великого султана и готов лично встретиться с ним, чтобы все обсудить. Теперь же прощу разделить с нами трапезу.

Прежде чем сесть за стол с братьями Саладина, он отдал приказ насобирать подарков, равноценных привезенным Аладилем и Мафаиддином. И покуда длился роскошный обед, для сарацин отбирали отменных жеребцов, поспешно собирались шелковые ткани, русские меха, седла, сбруи, золотая и серебряная посуда, женские украшения. Увидев все то, с чем им придется возвращаться к Саладину, оба, и Аладиль и Мафаиддин, всплеснули руками, зацокали языками, славя щедрость Мелек-Риджарда и всемилостивого Аллаха за то, что он послал им такого соперника, как Альб-аль-Асад. Прощаясь с братьями Саладина, Ричард находился в особом возбуждении, глаза его горели, он обнял Аладиля и Мафаиддина, прослезился и спел им одну из своих лучших песен.

Потом он долго смотрел им вслед и вздыхал:

— Как же вы будете удивлены!.. Как удивлены!..

Холодный зимний ветер дул в спины удаляющихся Саладиновых братьев, начинался дождь.

Уже на другой день в цитадели Яффы собрался военный совет. Видя, с каким недовольством все смотрят на него, как пышут гневом, желая выразить ему все свое негодование, а может быть, даже потребовать от него, чтобы он отказался быть вождем похода, Ричард не дал никому слова, заговорил первым:

— Достопочтеннейшее рыцарство! Не дожидаясь, когда вы станете бросать мне в лицо оскорбительные слова, коих, я полагаю, в душе каждого из вас заготовлено в изрядном количестве, хочу объявить вам следующее: все это время я старательно морочил всем голову, в том числе, простите, и вам, но главное — Саладину. Я, как мог, изображал из себя укрощенного льва, а им давал почувствовать себя ловкими укротителями. Знаю, как горько вам было наблюдать за моей необъяснимой и непростительной дружбой с братом нашего общего врага, принцем Аладилем, как обидно было видеть бесконечные взаимные обмены подарками. Прошу у вас прощения за то, что столь долго испытывал ваше терпение, и спешу объясниться. Теперь, когда я и Саладин достигли немыслимых соглашений, когда султан готов поделить на две части Иерусалим-сюр-терр и западную часть Святого Града отдать нам, когда он даже готов женить Аладиля на моей сестре Жанне Сицилийской и заключить мирный договор на два года и более, когда я почти обещал ему помощь в его войнах с восточными соперниками, полагаю, и вам ясно, насколько он усыплен и заморочен и насколько теперь благоприятны условия для внезапного броска на Иерусалим. Погода держится не лучшая, но и не худшая. Если мы все сделаем быстро, быстро пройдем через вади Ас-Сарар и нанесем мгновенный удар по городу, уверяю вас, Рождество Христово мы будем праздновать уже у Гроба Его, и никакие зимние стужи нам уже будут не страшны. Не желая мерзнуть под стенами Иерусалима, все мы станем действовать решительнее и скоро овладеем заветной целью. Я, Ричард Плантагенет, король Англии, герцог Аквитанский и граф Пуату, прозванный Львиным Сердцем, призываю вас к молниеносному походу на Иерусалим.

В зале, где проходило собрание, наступила гробовая тишина. На лицах у всех присутствующих застыло каменное недоумение, постепенно начинающее сменяться восторгом. Первым вскочил гофмейстер немецкого ордена Зигенбранд. И он не воскликнул, он закричал во все горло:

— Nu helfe uns diu Gottes Kraft![109]

Затем он начал было по-медвежьи петь «In Gottes Namen vare wir»[110], но ему не дали, ибо его тевтонский рев потонул в общем крике — все вскочили со своих мест и кричали:

— Deus volt![111]

— Гроб Господень, веди нас!

— Не нам, не нам, но имени Твоему!

— Слава Ричарду! Да здравствует Львиное Сердце!

— С нами Бог! С нами Иоанн Креститель!

— Пресвятая Дева! Дай нам щит!

— Так хочет Господь! Так хочет Господь! Deus volt!

— Go hence but see the conqu’ring hero comes![112]

— Да здравствует наш Ришар! Король милостью Божьей!

— Вперед! На Иерусалим!

— Daz Heilige Grap helfe uns![113]

— Так хочет Господь!

На этом всеобщем восторге, собственно, и закончился тот краткий военный совет. Ричард воодушевленно спел «Нас всех принес сюда», и участники военного совета дружно ему подпевали: «Лон-лон-ля!» Радость у всех была такая, будто они уже взяли только что Иерусалим-сюр-терр, а теперь собираются идти завоевывать Индию.

В тот же день лагерь крестоносцев в Яффе пришел в движение. Выступление было назначено даже не на завтра, а на сегодня, дабы еще более усилить стремительность львиного прыжка. Красные аравийские верблюды, подаренные Саладином и еще сегодня утром вызывавшие всеобщее возмущение, теперь горделиво вышагивали впереди всего воинства, и Ричард восседал на одном из них, самом огромном, и это зрелище веселило и умиляло — рыжий король на рыжем верблюде. И вместо обычных трех слогов «Deus volt» другие три чеканные слога: «Vive le roi!»[114] — катились громом по горячему потоку Христова воинства. Головы перегринаторов пылали от возбуждения столь сильно, что, пожалуй, если бы не мелкий холодный дождичек, волосы бы на тех головах вспыхивали.

Около Лидды Ричард все же слез с верблюда и пересел на своего разобиженного Фовеля, который даже легонько куснул его за колено, настолько был оскорблен. Теперь король Иерусалимский Гюи де Лузиньян мог ехать рядом с королем Англии и разговаривать с ним.

— Бедняжка Беранжера! — сказал он. — Ты был в таком восторге, что толком и не попрощался с нею. Я видел, как она рыдала.

— Ничего, эн Гюи, я подарю ей Иерусалим-сюр-терр, и она утешится.

— Чурбанное сердце! Почему ты не взял ее с собой?

— Холодно, дождик. Простудится.

— А как ты думаешь, эн Ришар, кого из нас они имеют в виду, когда кричат: «Да здравствует король!»?

— Разумеется, тебя, эн Гюи.

— А что ты улыбаешься, Львиная ты Кишка! Конечно, меня! Ведь идем-то мы на Иерусалим, а кто король Иерусалимский? Покамест я. Не ты же.

— Нет, мне достаточно титулов. Да и негоже носить корону там, где ее носил сам Царь Небесный.

— А мне, стало быть, гоже. Нет, ты после этого даже не кишка. Ты Львиный Прыщ, вот ты кто!

— Хорошо, эн Гюи, хорошо! Только не дуйся на меня, умоляю.

— Охота была на тебя дуться! Ты молодец, эн Ришар! Хорошо придумал с этим броском. Я страшно рад, что ты есть на белом свете!

— Ну, слава Богу!

Когда они миновали Рамлу, начался нешуточный дождь, и решено было становиться лагерем до завтра здесь, у подножия гор Иудеи. Указав Гюи на дорогу, ведущую вверх, к Эммаусу, Ричард сказал:

— Помнишь, как мы хотели быть Лукой и Клеопой?

— Да, забавное было приключение, — усмехнулся Лузиньян. — Жаль только, что это не тот Эммаус.

— Но-но! Что значит «не тот»?!

— Как? Ты ничего не знаешь, эн Ришар?

— Чего я не знаю?

— Да ведь это и впрямь не тот Эммаус. Тот, в котором Лука и Клеопа встретились с воскресшим Спасителем, находится прямо рядом с Иерусалимом [115]. Их два, Эммауса. Так вот, этот — не тот, говорю тебе.

— Правда? — рассмеялся стоящий рядом летописец Амбруаз. — То-то я недоумевал, как могли Лука и Клеопа в тот же день пешком возвратиться в Иерусалим. Я объяснял это божественной силой, вселившейся в них после встречи с Воскресшим. А оказывается, все гораздо проще.

Ричарду же было не до смеха. И он чуть было не выхватил меч, когда Гюи шепнул ему, подливая масла в огонь:

— При всем твоем блеске, эн Ришар, ты полный недоумок!

Потрогав рукоять Шарлеманя, король Англии все же не решился убивать короля Иерусалима и вместо этого предложил ему выпить вина за всех недоумков, многие из которых бывают гораздо счастливее всезнаек.

— Ну что ж, — засмеялся Гюи, — выпьем много, коль не удалось увидеть в Эммаусе Бога.

— Хорошо, что тебя не слышит епископ Бове.

— Только его тут не хватало. Нет уж, пусть сидит себе в Тире под боком у Конрада. Хорошо бы еще этого увальня Зигенбранда возвратить в Сен-Жан-д’Акр. Что он сюда приперся? У него тут и немцев-то не наберется двух сотен.

— Нет, Зигенбранд славный малый, — возразил Ричард, вспоминая, как гофмейстер сегодня утром первым откликнулся на призыв.

Следующий день принес огромное разочарование. С самого утра шел обильный снег с дождем, к полудню снег кончился, но дождь стал проливным, и ни о каком выступлении из лагеря в Рамле не могло быть и речи. Прыжок из стремительного превращался в замедленный.

Ричард ходил по лагерю, присаживался выпить вина с крестоносцами, утешавшими его:

— Ничего, ваше величество! Не может же эта гадость литься вечно. Завтра все кончится, и мы продолжим путь.

Но Ричард не мог утешиться. Замысел срывался. Сколько он старался, любезничая с Аладилем и Мафаиддином, скольких душевных сил стоило ему совершить это коварство — войти к ним в дружбу, наобещать с три короба, а потом пойти на Иерусалим… И вот все оказывалось тщетным. А ведь Ричард мечтал уже послезавтра оказаться под стенами Святого Града!

Несмотря на то что дождь не прекратился и на следующий день, решено было покидать лагерь в Рамле, но не возвращаться в Яффу, а двигаться дальше по вади Ас-Сарар, превратившемуся в болото. Это решение на некоторое время все же вновь подняло дух крестоносцев. Снова трубы заиграли «Нас всех принесло сюда», снова прокатились возгласы: «Да здравствует король!», «Так хочет Господь!», «Гроб Господень, веди нас!», и отсыревшее Христово воинство медленно поползло по раскисшей склизи узкой долины. Король Гюи успел уже сильно простудиться, и, проехав не более одного лье, он принял решение вернуться в теплую Яффу.

— Что передать Беранжере? — спросил он Ричарда.

— Что я ее люблю, но буду идти к Иерусалиму, даже если на меня обрушатся с гор Иудейских все ветхозаветные пророки и все мусульманские малаики [116].

Еще два дня войска, ведомые Ричардом, пытались продвинуться на восток по вади Ас-Сарар, но грязная топь сделалась совсем непролазной. Наконец Ричард, сам уже простуженный насквозь, злой и отчаявшийся, признал — по вади продвигаться далее невозможно, надо возвратиться в Рамлу и либо идти назад в Яффу, либо подниматься в горы и через Эммаус и Бетнубу еще раз попробовать прорваться к Иерусалиму. Когда пришли в Рамлу, там было выбрано второе. Встретив в Рамле Рождество, немного отогрелись, отчистились от грязи и в первых числах января нового, 6700 года от сотворения мира[117] полезли наверх, в горы.

Погода не улучшилась ни насколько — мокрый снег сменялся ледяным дождем, а в горах еще добавился пронизывающий северный ветер. Большинство крестоносцев страдало от простуды и чирьев, но куда больше — от постепенно овладевающего сердцами уныния. Запал еще оставался, и трубы играли, и нередко слышалось бодрящееся пение, и еще часто кто-нибудь выкрикивал: «Гроб Господень! Спаси нас! Гроб Господень! Защити нас!» И все подхватывались кричать, более для согрева, нежели от воодушевления: «Гроб Господень! Помоги нам! Не нам, не нам, но имени Твоему!»

Сам Ричард лишь старался делать вид, что по-прежнему полон уверенности в успехе начатого броска, который оказался вовсе никаким не броском, а долгим и мучительным ползком. В душе у короля Англии воцарилось то мрачное и черное равнодушие, которое он испытал незадолго до взятия Акры в лагере на Казал-Эмбере и которое он про себя именовал «ублиеткой». Он, как и все, страдал невыносимым насморком, его изматывал кашель, и на шее выскочили чирьи. Для полного несчастья не хватало только его болезни, его львиной ржавчины, леонтаксии. Но, как ни странно, прыщи не появлялись. Одно это способно было еще радовать, но Ричард думал: «Да черт с ним, пусть и леонтаксия, если все рушится и разваливается».

В Эммаусе, том самом Лжеэммаусе, в коем король Англии мечтал встретиться с Воскресшим, не оказалось ни единого вооруженного сарацина. Это пуще прежнего разозлило Ричарда, мечтавшего взять селение с боем и хоть немного погреть душу радостью сражения. Он разместился в том доме, где дервиш-сеид, назвавшийся Исой, явил ему чудо с голубкой. Здесь Ричард крепко напился, выпил очень много, но опять не увидел Бога, а только пуще прежнего рассвирепел на печальную судьбу своего львиного броска и приказал привести ему двух сарацинок покрасивее. Удалось отловить только одну, да и то не шибко привлекательную. Пьяный, с трудом понимающий, что происходит, Ричард сам разорвал на ней одежды и изнасиловал. Поначалу она пыталась сопротивляться и даже поцарапала королю Англии плечи и спину, но, когда он проснулся среди ночи, она нежно гладила его трепетной рукой и целовала влажным ртом, и Ричард ответил на ее призывные ласки. Когда же под утро настало окончательное пробуждение и протрезвление, ему стало до того стыдно, гадко и отвратительно, что он страшно зарычал, готовый разорвать ни в чем не виноватую сарацинку в клочья:

— Ялла имши мин хоне! Рух халла! Икроди! Рух халла![118]

— Исмахли…[119] — пробормотала несчастная, видимо желая попросить дать ей возможность одеться, но английский король еще страшнее крикнул:

— Рух халла! Рух халла!

И она вынуждена была выскочить вон, прижимая к груди одежды, чтобы там, под дождем, торопливо одеться и бежать куда глаза глядят от страшного Альб-аль-Асада, которым арабские женщины пугают малых детишек. А сам Альб-аль-Асад корчился в постели из шкур, рыдая и стуча себя по лбу кулаками так, что мокрые искры сыпались из глаз. Черная ублиетка распахнулась в его душе, и из нее лезли и лезли — венгерский леведь Ласло, кентерберийский аббат Томас Бекет, сарацин, подвернувшийся ему здесь тогда, в Эммаусе, коему он раскроил череп, и десятки других безымянных рыцарей и простых вояк, греков, сарацин, нормандцев, аквитанцев, гасконцев, сицилийцев, которых он собственноручно отправил на тот свет… Они выползали из черной дыры и выстраивались перед ним, но явно не знали, что хотят с ним сделать, и Ричарду в конце концов стало даже смешно.

— Кыш! — крикнул он призракам. — Рух халла! Go hence!

— Это вы мне, ваше величество? — раздался голос Лейчестера.

— Нет, не вам, эн Робер… I mean — sir Robert, — вдруг перешел на английский язык Ричард. — Why do I not speak the language of my subjects?[120] А впрочем, я знаю его чуть лучше арабского. Что там творится в мире, сэр Роберт?

— Дождь кончается, ваше величество. Мы можем двигаться дальше, к замку Бельмонт.

— Прекрасно! Пусть трубят поход.

Замок, построенный первыми крестоносцами в живописной горной местности и носящий название Бельмонт, оказался полностью разрушенным. Крестоносцы подъезжали к нему в снегопад, сплошной стеной сыпавшийся на разваленные стены замка.

— Проклятый Саладин! — воскликнул горестно Ричард. — И здесь он не дал мне погреться битвой. Это худшее из всех коварств, которые он только мог придумать, чтобы отомстить мне за мое вероломство.

В следующий миг на сердце у Ричарда сделалось еще тоскливее. Он увидел великого магистра тамплиеров, рядом с которым ехал на черном коне не кто иной, как сенешаль Жан де Жизор. Оба, де Сабле и де Жизор, подъехали к королю Англии с поклоном. Сквозь белый снег, облепливающий голову, усы и бороду сенешаля, просвечивала его черная душа, углился взгляд, полный презрения и к Ричарду, и ко всему, что происходит на свете.

— Эн Жан! — воскликнул Ричард, чувствуя, что боится этого человека. — Я полагал, вы пребываете в своей Жизорской комтурии.

— Нет, как видите, я уже возвратился, эн Ришар.

— И что вы хотите рассказать мне?

— Что наши лазутчики успели уже разведать о положении в Бетнубе. Там Саладин не произвел разрушений, и лучше всего будет, если мы немедленно двинемся туда.

«Он нарочно говорит так, чтобы я поступил вопреки его совету», — смекнул Ричард и в ответную улыбку попытался вложить все презрение, которое он испытывал к Жану де Жизору.

— Отлично, — ответил он. — Благодарю. Мы так и поступим. Тотчас же отправляемся в Бетнубу. Я слышал, что это первая точка, из которой уже видны вдали очертания Иерусалима.

— Только при очень, очень ясной погоде, ваше величество, — поспешил разочаровать короля сенешаль Жан.

— Вы, кажется, чем-то недовольны, эн Жан?

— Давно не видел в здешних краях столь обильного снегопада, ваше величество. Такое ощущение, будто природа взбунтовалась против вашего похода.

— Оставьте это ощущение при себе. Лучше поведайте мне, как обстоят дела на рубежах Английского и Французского королевств.

— Охотно, эн Ришар, охотно. Когда я уезжал из Жизора, намереваясь возвратиться сюда, положение дел было таково: войска короля Франции стоят под стенами Ле-Мана, они только что овладели правым берегом Сарты и, таким образом, завершили полное окружение города. Другое войско подошло к Руану и, полагаю, уже взяло город в кольцо осады. Его возглавляет лично ваш брат, эн Жан Сантерр. Думаю, что с падением Ле-Мана и Руана кончится ваша власть и Жан будет объявлен новым королем Англии. Так что вам останется завоевать Иерусалим и провозгласить себя королем Иерусалимским, ведь вы же не сможете оставаться не королем. Но я бы посоветовал вам немедленно свернуть ваш неудачный поход и как можно скорее отправляться домой, спасать то, что еще не поздно спасти.

— Почему вы считаете мой поход неудачным? Он только начался. Через пару дней мы будем под стенами Иерусалима.

— Вам виднее, эн Ришар. В таком случае мне остается предречь вам, что вы потеряете все.

Разъехавшись с де Жизором, Ричард всю дорогу до Бетнубы мучительно размышлял над сказанным сенешалем. Если Ле-Ман и Руан действительно осаждены, то ему и впрямь следовало бы поспешить туда. Но что будет здесь? Ни о каком мирном договоре с Саладином не может быть и речи. Он наверняка прекрасно осведомлен о движении войск крестоносцев, он наверняка в ярости, что Ричард столь вероломно нарушил мирные переговоры. Стоит королю Англии покинуть Святую Землю, оставшимся крестоносцам мгновенно будет нанесен сокрушительный удар. Нет, что бы ни происходило под стенами Ле-Мана и Руана, надо идти завоевывать Иерусалим. Только в этом спасение. Даже если Жан провозгласит себя новым королем Англии, его легко можно будет свергнуть, став освободителем Гроба Господня.

— Боже! За что ты так немилостив ко мне! — шептал Ричард и еще больше тосковал, вспоминая, что этими же словами сетовал на Бога больной леонардией Филипп-Огюст. — Что за проклятие лежит на всех нас, несущих на одеждах и в сердцах Твой крест?

Но он прекрасно знал, как называется это проклятие, — маловерие.

В занесенной снегом Бетнубе поставили большой лагерь. Снег перестал валить стеной, а вскоре и совсем прекратился. Потеплело, и снег быстро таял, стекая с гор вниз, в вади. Множество костров, разожженных крестоносцами, способствовало его скорейшему таянию. Здесь, в Бетнубе, пилигримам суждено было встречать праздник Эпифании, День королей [121] — Крещение Господне.

Ричард пытался молиться, но никакого желания говорить с Богом у него не было. Он обиделся на Бога. Он понимал, как это глупо и пагубно, но ничего не мог поделать со своей обидою. Как могло случиться, что его — такого славного, веселого, певучего, светоносного государя — Господь обделил милостью, не дает благодати, не хочет, чтобы он освободил Его Гроб!

В таких обидчивых терзаниях король Львиное Сердце бродил по огромному лагерю, разглядывал оборванных, истощенных болезнями, а нередко и недоеданием, людей, сидящих у костров. Он думал о том, что будет, если он прямо сейчас прикажет возвращаться в Яффу? Всеобщая радость? Крики ликования? Нет, не может быть. Ведь еще так недавно они кричали от восторга, что наконец-то идут на Иерусалим.

Нет, он видел, что, сколько бы мук ни выпало на их долю, они, рядовые крестоносцы, готовы были все терпеть ради заветной цели.

Около одного из костров вдруг кто-то вскочил и, протягивая руки в ту сторону, где незримо лежал Град Святой, закричал:

— Гроб Господень! Узри нас!

И тотчас все вскочили и как безумные стали выкрикивать, тоже протягивая руки на восток:

— Гроб Господень! Спаси нас!

Слезы восторга катились по щекам некоторых из этих обезумевших людей, а ветер срывал эти слезы и разбрасывал по сторонам. Несмотря на холод, в лагере сильно пахло гнилым мясом и нечистыми телами. Возле другого костра стояли носилки, на которых лежал больной рыцарь из Бургундии. Он бредил и в бреду причитал довольно весело:

— Господи, мы на добром пути. Боже мой, помоги нам! Пресвятая Богородица, спаси нас. Дева Мария, сподоби узреть Гроб Господень. О, я вижу, вижу его! Боже, благодарю Тебя! Стопы Твои лобзаю… Адель, любимая, я вижу Гроб Господень!..

Тут Ричард заметил сенешаля Жана де Жизора, стоящего около носилок и со странной усмешкой взирающего на мечущегося в бреду бургундца. Не заметив Ричарда, сенешаль отошел в сторону, к другому костру, где тоже в безумном воодушевлении тянули руки куда-то в сумерки, причитая и плача.

«Чем я лучше его? — вдруг подумал Ричард. — Чем я лучше его с его отвратительной ухмылкой? Только тем, что он насмехается над этими несчастными людьми, а я люблю их и жалею?»

Тотчас Ричард усомнился и в том, что он сам когда-нибудь любил и жалел людей. Он никогда не жалел их, а любил только потому, что они любили его. И после этого он еще спрашивал, за что Господь немилостив к нему!

— Ваше величество, — вырос подле Ричарда граф де Дрё, — посланные лазутчики возвратились от стен Иерусалима с докладом.

— Хорошо, эн Ролан. Передай всем, чтобы собирались в главный шатер на военный совет. Будем слушать лазутчиков и решать, куда двигаться далее.

Спустя немного времени он привязал своего Фовеля около огромного шатра, воздвигнутого в защищенном от ветра месте, а сам вошел внутрь, где уже рассаживались главные военачальники, а трое лазутчиков, пизанец Доменико, тамплиер Этьен д’Идро и иоаннит Жерар де Риголь, готовились к рассказу. Усевшись, король Англии приказал им начинать, и они принялись с жаром рассказывать об огромном скоплении воинской силы вокруг Иерусалима, о невиданных машинах, привезенных Саладином из Персии и Индии для защиты города от нападения, о новых, только что воздвигнутых дополнительных укреплениях. В шатер продолжали входить люди — гофмейстер Зигенбранд, крещеный еврей Жак де Жерико, почитаемый тамплиерами в качестве лучшего знатока местности, сенешаль де Жизор, летописец Амбруаз. Внутри шатра становилось тесно, нечем дышать. «Это и есть конец моего прыжка на Иерусалим, — горестно подумал Ричард. — Я промахнулся».

Заговорил тамплиер д’Идро. Он яростнее двух предыдущих разведчиков доказывал превосходство сарацин, подробнейшим образом описывая все ухищрения, к коим прибегнул Саладин, чтобы достойно встретить крестоносцев под стенами Святого Града.

Когда он кончил, Ричард отпустил лазутчиков и попросил всех по очереди высказать свои соображения.

Да, все готовы были идти дальше и сложить свои головы за правое дело, но каждый из выступающих военачальников склонялся к тому, чтобы приостановить движение на восток, перенеся поход на весну. Ни один не сказал, что следует идти к Иерусалиму сейчас, несмотря ни на что. Более младшие чины пыхтели и кипятились, желая возражать против осторожного решения, но им слова не дали.

— Благодарю вас, достопочтенные рыцари, — сказал Ричард, выслушав всех, кому было предоставлено право высказаться. — Я понял, что лучше нам возвратиться теперь, чем когда мы получим болезненный отпор у стен Иерусалима. Завтра на рассвете мы уходим. Но не в Яффу. Спустившись к Рамле, мы повернем налево и двинемся к Аскалону, чтобы восстановить и эту твердыню на море. Тогда к весне мы будем иметь крепкое побережье. Нам не удалось встретить в Иерусалиме Рождество. Может быть, Бог даст нам отпраздновать там Пасху!

Выходя из шатра, Ричард нос к носу столкнулся с Жаном де Жизором и при виде его торжествующего взгляда вздрогнул всем своим существом. Опустив глаза, он поспешил пройти мимо, словно монах, повстречавший в пути пьяных разбойников. Выйдя под дождь и ветер, Ричард сел на Фовеля и до поздней ночи скитался по горам, ища хоть какой погибели своей окаменевшей душе. Дождь окончился, ветер гнал по небу облака, и вскоре там, вверху, объявились луна и звезды. Вернувшись в лагерь, король Англии настойчиво вливал в себя кармельское вино, но никак не мог опьянеть. Под утро он задремал, но на рассвете барон Меркадье разбудил его, сказав, что пора готовиться к отступлению. Невыспавшийся, измочаленный, простуженный, Ричард Львиное Сердце снова сидел на Фовеле, объезжал войско, с горечью рассматривая привезенные осадные механизмы. Барон Меркадье сопровождал его, а когда они вдвоем заехали на вершину самого высокого холма, на востоке заблестел рассветный луч. Небо там было чистое, ясное. Словно радовалось, что Ричард не идет туда, в сторону Иерусалима. «Ну и пусть!» — еле сдерживая горькие слезы обиды на Бога, подумал Ричард.

— Взгляните! Взгляните, ваше величество! — вдруг воскликнул Меркадье. — Очертания Святого Града! Их можно различить! Мне кажется, это добрый знак, что мы еще вернемся сюда и отвоюем Гроб Господень.

Ричард посмотрел туда, куда указывал Меркадье, но солнечный луч ослепил его. Ричард прикрыл свой взор рукою и промолвил со стоном:

— О нет! Не буду смотреть! Нет, не увижу Иерусалима до тех пор, пока не завоюю его!

Он пришпорил Фовеля и стал спускаться с холма.

Глава двадцать девятая

НЕВЕСТА СИРИИ ОПЯТЬ ВЫХОДИТ ЗАМУЖ

В неописуемом горе крестоносцы оставляли заветный город за своей спиною и шли назад, вниз, к Рамле. Единственное, что могло хоть как-то их утешить, — солнечный день да припасы вина и продовольствия, приберегаемые для осады и розданные теперь по щедрому приказанию короля Англии. Когда спустились с гор, у их подножия был устроен привал — целый пир, обильный, но горький. В угрюмом молчании крестоносцы насыщались и подкреплялись вином и едой. Не слышно было ни молитв, ни песен, ни восклицаний. Только тяжкие вздохи:

— А солнышко-то!.. Солнышко-то нынче какое!..

— Как раз бы идти дальше на Иерусалим.

— Да, видно, не судьба, братцы!..

— И чего повернули?

— Не судьба… Не судьба…

— К Пасхе.

Солнечный день глубоко оскорблял Ричарда. Неужто и впрямь природе радостно его горе?! Неужто и ты, Господи, радуешься?

Встреча с Беренгарией была бы для короля Англии теперь нестерпимо мучительной. Во-первых, неудача похода. Во-вторых, та сарацинка в Эммаусе. Как смотреть жене в глаза? Она простит. Простит и то и другое. Но как смотреть в глаза? И Ричард утешался тем, что идет не в Яффу, а в Аскалон.

От Рамлы, отдохнув пару суток, двинулись налево, на юг, по Сефелской равнине. Небо опять нахмурилось, но было довольно тепло и сухо. Беренгария не соизволила приехать к своему мужу. Стало быть, ей все известно про его ночь с сарацинкой. Что ж, оно и лучше. Сейчас Ричард не чувствовал никакой любви к жене. Словно и не было у него в жизни дней ослепительного счастья с этой наваррской красавицей.

Бургундцы, шампанцы, итальянцы и немцы были отпущены в Яффу. С Ричардом в Аскалон шли только подданные короля Англии — аквитанцы, гасконцы, англичане, нормандцы, бретанцы.

Двигались медленно, устало, позволяя себе расслабиться, и лишь когда опять зарядил дождь, ускорили шаг. Спустя полторы недели после решения об отмене похода на Иерусалим войско Ричарда вышло к развалинам Аскалона, за которыми открывался черный простор Средиземного моря, — невиданная буря бушевала здесь, вздымая исполинские волны и ударяя их с ревом о берег. Ричард направил своего Фовеля к самому тому пределу, до которого доползали страстные руки волн. Соленые свежие брызги осыпали лицо Ричарда, где-то далеко он увидел в небе светлое трепетание, будто белоснежная голубка порхала там, и тотчас в душе его что-то тоже вострепетало, он вдохнул в себя дыхание бури, закрыл глаза и сказал:

— Как хорошо!

Снова открыв очи, Ричард Львиное Сердце увидел мир по-новому, словно свежий дух вселился в него, словно буря, увиденная им, смыла следы неудач.

Как хороша ты, буря,

Когда, на закате жизни,

Кажется: все пропало,

Но вдруг — увидишь тебя, —

тихонько запел Ричард, не узнавая своего голоса, робкого, слабого, Бог знает когда в последний раз певшего.

Увидишь и, глаз прищуря,

Вздохнешь о своей отчизне,

Поймешь, как надо мало,

Чтобы жить, Божий мир любя…

Он засмеялся этой слабенькой и беспомощной песенке, сочинившейся с ходу, тяп-ляп, без мощного, привычного Ричарду вдохновения, но все же — родившейся, встретившей его здесь, на развалинах Аскалона, на развалинах неудавшегося похода на Иерусалим, на развалинах всей его жизни, ибо Ричарду казалось, что вся его тридцатичетырехлетняя жизнь приблизилась к своему завершению, что он прожил все, что только мог прожить, и уже состарился за этот прошедший год в Святой Земле, где так много, так много произошло!..

Казалось, и впрямь где-то там, высоко-высоко в небе, трепетали белоснежные крылья, но сколько Ричард ни всматривался, он так и не мог понять, мерещится ли ему его голубка или она и впрямь летает в своей головокружительной выси.

— Спасибо тебе, буря, — весело вздохнул король Англии. — Ну что, Фовель, будем жить дальше?

Конь замотал головой сверху вниз, сверху вниз, тихонько иготнул и легонько, дружески куснул Ричарда за колено.

— Ах ты мой родной! — простонал Ричард и мокрым от слез лицом приник к конской гриве. Фовель оглянулся, делая знак своему хозяину, что к нему подъезжает барон Меркадье. Этому человеку в последнее время Ричард почему-то доверял больше всех.

— Ваше величество…

— Какая славная буря, эн Гюи! Я даже прослезился от восторга.

— Это хорошо. Я вижу, ваше уныние немного рассеялось.

— Да, эн Гюи, мне несколько лучше. Ну что, сможем мы восстановить Аскалон?

— Отчего бы и нет? Яффу же подняли из развалин.

— Ставить лагерь и сегодня же — сегодня же! — начинать работы. Я сам буду таскать камни. С первым прыжком на Иерусалим-сюр-терр я промахнулся. Ну что ж, здесь мы начнем готовиться к следующему броску. Такова жизнь, эн Гюи!

И работа закипела. В ней все искали забвения неудачному походу, и Ричард одним из первых, как в битву, ринулся в восстановление Аскалона, сам таскал камни, всюду мелькало его повеселевшее лицо, вновь блестели живостью глаза изумрудного цвета. Дождей не было, однажды еще раз выпал снег, а с моря постоянно дул влажный и холодный ветер, но в целом погода стояла сносная, люди выздоравливали и все более оживленно принимали участие в восстановлении крепости. Ричард был бодр и весел, как в первые дни крестового похода, он пел свои старые кансоны и сирвенты и сочинял новые, и звук его дивного голоса приободрял работающих. Мало-помалу развалины превращались в заново возведенные строения, крепость начинала обретать свой прежний грозный вид. «Невеста Сирии опять выходит замуж…» — так начиналась одна из новых сирвент Ричарда, которую все так полюбили, что ее можно было слышать повсюду. Невестой Сирии в Леванте называли Аскалон, а в своей сирвенте Ричард себя в шутку именовал невестой, готовящейся выйти замуж за новый поход на Иерусалим.

Однажды к королю Англии явился командор тамплиеров Этьен д’Идро и попросил уделить ему время для разговора с глазу на глаз. И когда Ричард уединился с ним, тот первым делом заговорил именно об этой сирвенте.

— Ваше величество, — сказал он, — недавно вы написали блестящую сирвенту про невесту Сирии.

— Благодарю вас, эн Этьен, — улыбнулся Ричард. — Никак не ожидал найти в вас ценителя моего трубадурского дарования.

— Если честно, я не шибко-то и разбираюсь в кансонах и сирвентах, даже не знаю, чем одни отличаются от других. Но я, подобно многим, выучил «Невесту Сирии» и люблю иной раз спеть ее, когда никто не слышит моего корявого пения.

— Могу дать вам один совет, командор. Пойте, когда на море хорошая буря. Выходите на берег и пойте. Нет лучшего учителя, чем морская волна, а в особенности — мощная и высокая. Греки знали в этом толк.

— Спасибо, ваше величество. Но мне бы хотелось тоже дать вам один совет.

— Я весь — ухо, эн Этьен, — любезно улыбнулся Ричард.

— Уберите слова о том, что вы — невеста, готовящаяся выйти замуж за новый поход.

— А мне эти слова казались остроумными.

— Напрасно. У вас много недоброжелателей, которые тотчас ухватились за сей шуточный оборот и воскресили гнусную сплетню о вас как о… хм-хм…

— Да и черт с ними, с недоброжелателями! Это ваш сенешаль де Жизор, что ли, сочиняет обо мне?

— В том числе и он.

— И кто-нибудь ему верит?

— Достаточно находится охотников ему верить.

— Такие же дураки и сволочи, как он сам.

— Не только дураки и не только сволочи. Переделайте слова сирвенты. Ну, хотя бы что вы жених, готовящийся жениться на грядущей битве. Что-нибудь в этом роде.

— Да, я не подумал о той мерзкой сплетне, которая давно ходит обо мне благодаря тому, что я искренне влюбляюсь в красивых людей. Когда-то души не чаял в Филиппе-Огюсте… Н-да. Так что же, а вы-то сами как относитесь к своему сенешалю?

— Никак не отношусь, ибо сенешалям подчиняются у нас коннетабли, а коннетаблям — мы, командоры.

— Ах, ну да, я и забыл про вашу ловкую иерархию. А кто ваш коннетабль?

— Эн Жильбер Эрай.

— Который подчиняется сенешалю де Жизору?

— Совершенно верно.

— А как он к нему относится?

— Эн Жильбер? Боится сенешаля Жана, как тарантула.

— А вы не боитесь его, эн Этьен?

— Что тут таить… Боюсь и я. Жан де Жизор — страшное существо. Мне кажется, это демон во плоти. Он сам сожительствует с орденским прецептором де Фо, причем давно и открыто. И никто не смеет ничего предпринять против него. Я знаю точно, что он приехал в Святую Землю с собственной дочерью, которую здесь сделал своей наложницей, а в конце концов бедняжка, нарожав ему десяток уродов, неведомо куда сгинувших, покончила с собой. И об этом все знают в ордене, но все боятся сенешаля Жана, потому что кто бы ни шел против него, все погибали или исчезали. Вот я теперь зря, видимо, говорю вам все это. Но я знаю и другое: нельзя больше терпеть присутствие Жана де Жизора в этом мире, ибо, мирясь с ним, миришься с дьяволом. Сенешаль де Жизор тесно связан с ассасинами, он занимает у них столь же высокий чин, как в ордене тамплиеров. Здесь он — сенешаль, один из трех ближайших подчиненных великого магистра. Там он — дай-аль-кирбаль, один из трех ближайших подчиненных старца горы Синана.

— Что вы говорите! — воскликнул удивленно Ричард.

— Я знаю, что говорю, — тихо отозвался командор Этьен. — Он дай-аль-кирбаль, и у ассасинов у него иное имя.

— И вам оно известно?

— Да. Ассасины называют его Тамм-аль-Шабат.

— Как-как? Тамм-аль-Шабат? Рот тарантула? Вот так прозвище!

— Именно! Ведь полное прозванье старца горы — Синан-аль-Шабат. То есть — зубы тарантула. Понимаете? Синан — зубы, а Жан де Жизор — рот, в котором эти зубы находятся. Вот ведь жуть какая, ваше величество!

— И многие знают об этом?

— В среде тамплиеров — и магистр, и сенешали, и почти все коннетабли, и даже некоторые командоры. Но все боятся даже этого знания, ибо чистки в ордене всегда проходили под руководством Жана де Жизора. И то, что я сейчас рассказываю вам обо всем этом, обязательно будет стоить мне жизни. Но раз уж я решился, стало быть — так. Это я, ваше величество, погубил ваш львиный бросок на Иерусалим.

— Вы?! Позвольте… Ах, вот оно что! Вы, эн Этьен, помнится, были одним из лазутчиков, докладывавших о готовности Саладина оборонять Иерусалим-сюр-терр. И вы все врали о несметном количестве защитников и о необычайных машинах?

— Увы, ваше величество. Врал. Врали и двое других, тот пизанец Доменико и тот госпитальер Жерар де Риголь.

— Да я вас зарублю сейчас своим мечом, тварь вы эдакая!

— Рубите, эн Ришар, рубите! Но я не заслуживаю, чтобы вы пачкали свой Шарлемань моей гнусной кровью. К тому же вы еще не все выслушали из того, что я хотел сказать вам. Да, я лжесвидетельствовал о готовности Саладина. Иерусалим защищен крепко, но не столь неприступен, как говорил я и двое других негодяев, купленных и запуганных Жаном де Жизором.

— И вы тоже были куплены и запуганы, эн Этьен?

— Да, и куплен и запуган, ваше величество. Но куда больше — оморочен. Меня будто околдовали. Не исключено, что сенешаль Жан подмешал мне в еду гашиш, как это принято делать у ассасинов. Или какое-то иное мерзкое снадобье, подавляющее человеческую волю.

— Что-то я не заметил, чтобы ваша воля была подавлена, эн Этьен, когда вы с таким жаром докладывали на военном совете в Бетнубе, — заметил Ричард, с нескрываемым презрением глядя на командора д’Идро.

— Да, вы вправе судить меня, эн Ришар, только вы! Я заблуждался. Я думал: все равно нет Бога и главное — спасать свою шкуру.

— А теперь? Вы уверовали? Да не может быть! Я чую, тут опять какие-то смрадные козни де Жизора, а вы явились ко мне в качестве проводника его мерзостей.

— Нет, ваше величество! Истинный Бог, нет! Мне было видение. Некий светлый призрак явился ко мне во сне и призвал к покаянию и вере.

— Уж не призрак ли царя Ирода? Говорят, он родился на свет именно тут, в Аскалоне.

— Нет, эн Ришар! Это был действительно светлый образ. Быть может, сам Годфруа Буйонский. Чем мне доказать вам?

— Кровью, эн Этьен, кровью!

— Кровью? Я готов. Своей?

— Нет, не своей. Кровью Жана де Жизора. Убейте его, командор д’Идро, раздавите рот тарантула, и все грехи снимутся с вашей души. Ваше потомство, если оно у вас есть или будет, получит благословение свыше, если вы своей рукой убьете сенешаля Жана де Жизора. Если не вы, то я сделаю это. Следовало бы открыто судить негодяя, а вам выступить на том суде свидетелем и соучастником его преступлений. Но подобный суд бросил бы черную тень на весь орден Христа и Храма. А это ни к чему. Я мог бы встретиться с магистром де Сабле, но он, по-видимому, полностью запуган или, как вы говорите, оморочен собственным сенешалем.

— Который к тому же сам и посадил его в магистерское кресло, — добавил командор.

— Вот именно. Так что все было бы бесполезно. Да и Жан де Жизор как-нибудь да сумел бы избегнуть суда. Ведь он и впрямь демон в человеческом обличье. Так что остается только одно. Убить де Жизора. И если это сделаете не вы, то я. Пусть после этого Папа проклянет меня. Ведь тамплиеры считаются неприкосновенными для монархов Европы.

— Хорошо, эн Ришар! Я сделаю это. Клянусь вам. Если меня не убьют раньше времени, я отправлю в ад Тамм-аль-Шабата.

— Ступайте и выполните свой долг, командор Этьен!

Если бы только д’Идро знал, как он порадовал Ричарда своим признанием! Конечно, с одной стороны, Ричарду было нестерпимо досадно, что его львиный прыжок не совершился из-за коварства тамплиере кого сенешаля. Навозная муха не дала льву впиться когтями в горло тигру. Но, с другой стороны, не Бог воспротивился походу на Иерусалим. Не Бог! Дьявол помешал Ричарду, а Бог лишь попустил его вмешательство за все грехи Ричарда. И стало быть, если устранить Жана де Жизора, то есть надежда на окончательный успех крестового похода.

Подумать только — Тамм-аль-Шабат, дай-аль-кирбаль старца горы Синана, и сенешаль ордена тамплиеров Жан де Жизор — одно и то же лицо! Но насколько можно верить словам командора д’Идро? Слишком уж неправдоподобно выглядело все, о чем он тут наговорил. Оставалось только ждать, убьют ли в ближайшем будущем сенешаля Жана.

Глава тридцатая

КОРОЛЬ ИЕРУСАЛИМСКИЙ

В конце января Ричард наконец-то стал тосковать по Беренгарии, а это означало, что душою он выздоровел. Невеста Сирии продолжала воскресать из мусора и развалин, уже возведены были многие валы, башни, дома. И, видя, что рабочий пыл крестоносцев не стихает, король Англии позволил себе покинуть Аскалон и отправиться в Яффу. По приезде он узнал, что королева Англии живет в замке Кафарлет, единственном в окрестностях Яффы почти не поддавшемся разрушению и быстро восстановленном. Своими округлыми башнями Кафарлет напоминал Ричарду родные луарские замки, и до того, как он совершил свой плачевный львиный прыжок, король часто приезжал сюда с Беренгарией.

Сердце его стучало, когда он входил в комнату, где сидела за вышивкой его милая жена. Целая вечность прошла с тех пор, как они не виделись, хотя на самом деле — всего полтора месяца. Увидев Ричарда, она поднялась с кресла, поклонилась и сказала:

— Здравствуйте, ваше величество. С приездом вас в Яффу. Как ваше самочувствие? Здоровы ли вы?

— Беранжера! — бросился он к ней, хватая ее руки и целуя их. — К чему этот тон! Ужель ты не любишь меня?

— Я не имею права не любить вас, эн Ришар. Ведь я ваша жена. Но, по правде сказать, вы мне отвратительны после всего, что я о вас узнала.

— Это хорошо, что ты все знаешь… Мне было бы тяжело рассказывать.

— Вы могли бы и не утруждать себя рассказом.

— Не надо так, родная! Ты знаешь, как мне было тяжело. Неудача едва не погубила меня. Мне жить не хотелось. И невозможно было показаться тебе на глаза. Лишь видение прекрасной бури на берегу Аскалона возродило меня. Прошу тебя, любовь моя!

— Любо-о-овь?! — воскликнула тут в отчаянии Беренгария, и две огромных слезы выпрыгнули из ее глаз. — Быть может, ради пылкой любви ко мне вы устроили разврат в Эммаусе с богомерзкой сарацинкой? Ради любви ко мне превратили меня в посмешище? Всякая сволочь может теперь показывать на меня пальцем и похихикивать. Я ненавижу вас, эн Ришар! Уйдите прочь, прошу вас!

Она села на стоящий в углу комнаты сундук из черного дерева и отвернулась от Ричарда. Душа короля готова была разорваться от горя, но вдруг что-то неуловимое в изгибе шеи Беренгарии подсказало ему, что она ждет не его ухода, а его дальнейшего раскаяния и притяжения. Он медленно приблизился и встал пред женой на колени. Осторожно взял ее руку, приложил к своим губам. Она сказала:

— Не надо.

Но руку не отдернула, и Ричард еще больше приободрился.

— Кто донес вам на меня? — спросил он тихо.

— Какая разница? Главное, что это была правда.

— Я глубоко раскаиваюсь, Беранжера. И все же кто именно рассказал тебе?

— Гуго де Бургонь.

— Я почему-то так и знал, — сказал Ричард, хотя на самом деле не мог предположить, кто именно первым донесет Беренгарии о его пьяных подвигах в Эммаусе.

— Он же и первым позволил себе приставать ко мне с гнусными намерениями, — добавила королева, всхлипнув.

— Я убью его! — зарычал Ричард, страдая, но и радуясь, что впереди все же забрезжило примирение.

— Ах, оставьте, ваше величество! Тогда вам придется убить и своего лучшего дружка.

— Какого?!

— Какого, какого… Кого вы больше всего любите за веселость нрава и бесшабашность?

— Не может быть! Гюи?! И он приставал к тебе?

— Да, эн Ришар. Что тут удивительного? У этого человека нет никаких понятий о нравственности, о христианской морали. Он посчитал, что коль вы мне изменили и коль я об этом прознала, так я тотчас с радостью паду в объятия любого, кто только меня захочет. Боже, как это гадко, грязно! И как только вы могли, ваше величество! Прошу вас, оставьте меня в покое! Или, как сказала бы вам ваша сарацинка, ялла имши мин хоне!

Он невольно усмехнулся и пуще прежнего притянул ее к себе, упруго упирающуюся.

— Ты что, стала учить арабский?

— А что мне оставалось делать? Ты так увлекся сарацинами, что даже стал предпочитать их женщин. И я подумала, может быть, если я выучу арабский… Ох, зачем, зачем я говорю это! Как я презираю себя за свои бабьи слабости!

Тут она не выдержала и бросилась в объятия Ричарда с бурными рыданиями. Он гладил ее по спине и бормотал:

— Прости, прости меня, любимая! Я люблю только тебя. Там со мной случилось какое-то затмение. Сам не знаю. Меня словно оморочили, словно что-то подмешали в еду. Только под утро я осознал, что произошло, и чуть не сдох от ненависти к самому себе. Я чуть не убил ту несчастную…

— Ту несчастную… А сколько несчастия пережила я!

— А я, Беранжера! У меня не удался поход. Это был ад, сущий ад.

— Я знаю, мне все рассказали. Бедный мой!

Тут две слезы выкатились из глаз Ричарда.

— Ты больше не злишься на меня?

— Злюсь. И ненавижу тебя. Но что мне делать, если я, дура, люблю тебя? Ох, какой же ты негодяй, Ришар!

— Негодяй, негодяй. Я люблю тебя, Беранжера! Белоснежная голубка моя.

— Рыжий нахал мой!..

В тот же день Ричард искал встречи с королем Иерусалимским, желая порвать с ним дружеские отношения, но из Акры пришла весть о мятеже, и ссора с Лузиньяном временно откатилась в сторону. А в Иерусалиме-сюр-мер случилось следующее: генуэзцы, поддерживающие Конрада Монферратского, сцепились с пизанцами, стоящими за Гюи Лузиньяна и Ричарда Львиное Сердце. В городе вспыхнули кровопролитные сражения, и маркграф Конрад уже выступил с войском из Тира. Вместе с ним, только по морю, в сторону Сен-Жан-д’Акра двигался его флот. По слухам, покуда Ричард работал в Аскалоне над восстановлением этой твердыни, Конрад опять вошел в переговоры с Саладином через его брата Мафаиддина, отныне объявившего Ричарда своим кровным врагом. Саладин предложил Конраду те же условия, которые предлагал королю Англии, — западную часть Иерусалима, Тир, Акру и Яффу он оставлял за крестоносцами, только теперь предводительствуемыми Конрадом. За это Конрад должен был помочь Саладину расправиться с восточными врагами султана, а заодно и с Ричардом. Сирийские христиане, видя неудачу короля Англии, все больше переходили на сторону его главного соперника в Святой Земле. Нельзя было медлить ни дня. Прервав свое свидание с женой, Ричард покинул прекрасный замок Кафарлет, оставив в нем трогательную супругу, и поспешил в Аскалон — поднимать войско. Король Гюи тем временем уже двинул полки на Сен-Жан-д’Акр, а из яффской гавани выходили корабли, готовые сразиться с кораблями маркграфа Монферратского.

— К каким плачевным итогам может привести все крестоносное дело эта глупая вспышка! — сокрушался летописец Говден, едучи вместе с Ричардом в Аскалон.

— Быть может, что и не к плачевным, друг мой, — отвечал Ричард, — Противостояние Конрада и Гюи давно уже стало гнойным нарывом на теле всей перегринации. Давно пора этот нарыв взрезать. Кто-то из них двоих вынужден будет отказаться от своих прав на престол Иерусалима.

— По-моему, это должен сделать Гюи, — сказал Меркадье.

— Посмотрим, — увильнул от своего мнения Ричард.

Через несколько дней войска Ричарда выступили из Аскалона и двинулись на север вдоль берега Средиземного моря. Когда они проходили мимо Яффы, Беренгария встречала там мужа с радостной улыбкой, так, будто не было этой страшной ссоры. Но Ричард спешил в Иерусалим-сюр-мер, не только чтобы отогнать от него Конрада, но и мечтая встретиться там с Гюи де Лузиньяном и Гуго де Бургонем для решительного разговора с обоими оскорбителями Беренгарии. В том, что Гюи скоро перестанет считаться королем Иерусалима, Ричард почти не сомневался. Но отдаст ли он корону маркграфу Конраду или Ричард сам возьмет на себя дерзость добиваться титула иерусалимского монарха, этого он еще не знал.

В начале Масленицы войска Ричарда подошли к Сен-Жан-д’Акру и вступили в соприкосновение с войсками Конрада, стоящими под стенами крепости. Давно не был здесь король Англии, но его сразу вспомнили. Конрад, осознавая, чем может окончиться сражение между ним и Ричардом, велел своим военачальникам отступить на холмы Казал-Эмбера, а начальникам кораблей — отвести суда от Маркграфской пристани.

Река Бел уже не была запружена обезглавленными телами заложников, убитых в прошлом голу по приказу короля Англии. Частично их развезли отыскавшиеся родственники, частично осенние воды унесли их в море. Перебравшись на правый берег реки, Ричард вскоре вступил в Акру верхом на своем красавце Фовеле и со знаменем Святого Георгия в руке. Знамя Чаши вез следом за ним знаменосец Шарль де Фонтеней. Узнав, что Конрад находится в его бывшей ставке Таньер-де-Льон, король Англии немедленно отправился туда. Конрад встречал его на белом коне.

— Прекрасный конь, эн Конрад, — первым делом похвалил его Ричард, — Как зовут это белоснежное чудо?

— Ассасин, — ответил Конрад с улыбкой.

— Прекрасное имя, — тоже заулыбался Ричард. — Стало быть, одного ассасина вы уже оседлали. Одет сей красавчик и впрямь по-ассасински — во все белое. Надеюсь, он единственный ассасин в вашем войске?

— С чем вы пришли сюда, эн Ришар?

— С миром, эн Конрад. С миром и почтением к вам. Вы хорошо умеете показывать зубы, я тоже. Предлагаю теперь следующее: мы оставляем Иерусалим-сюр-мер на попечении рыцарских орденов, я возвращаю свои полки в Яффу и Аскалон, вы — в Тир.

— Напрасно вы именуете Акру Иерусалимом-сюр-мер, — сказал Конрад. — Может быть, за это Господь не дает вам завоевать настоящий Иерусалим. Мол, одним вы уже овладели, зачем вам другой?

— Может быть, вы и правы, — помрачнел Ричард. — Хорошо, отныне не буду так называть Акру. Но вы не ответили на мое предложение.

— А король Гюи? Он останется здесь или опять будет греться у вас за пазухой?

— Обещаю вам, что король Гюи немедленно отправится на Кипр. В противном случае я поставлю вопрос а передаче его королевских полномочий вам. Поверьте, у меня есть жгучее желание уже сейчас отнять у него корону.

— Что же мешает?

— Честь. Я слишком долго был сторонником Гюи, чтобы так сразу предать его.

— Хорошо, я принимаю ваши условия, эн Ришар.

— Я рад. А все-таки зря вы назвали коня Ассасином. Ассасины могут разобидеться на вас и навредить вам.

— Поздно переименовывать.

Так легко было улажено дело. Достаточно оказалось одного появления короля Львиное Сердце, чтобы все распри мгновенно прекратились. В тот же день, встретившись с королем Гюи, Ричард напрямик сказал ему:

— Эн Гюи, я объявляю вас отныне моим недругом и прошу вас в ближайшее время возвратиться на Кипр. В противном случае я встану на сторону маркграфа Конрада и добьюсь, чтобы иерусалимская корона была передана ему.

— Уино, голубчик! — выпучил глаза Гюи, как бы ничего не понимая. — Ты что, решил оправдать свое старое прозвище? То все говорил мне «да», а теперь — «нет». Что с тобой?

— Ты все прекрасно понимаешь, Гюи, — не поддался дружескому тону Лузиньяна Ричард. — Более не желаю ни разговаривать с тобой, ни видеть тебя. Прощай!

С герцогом Бургундским разговор был столь же строгим.

— Эн Гуго, — сказал ему Ричард. — Отныне объявляю вас своим врагом и советую поскорее отправиться во Францию и примкнуть к другому такому же, как вы, подлецу, королю Филиппу-Огюсту. Вместе вы успеете больше навредить мне в моих владениях, прежде чем я освобожу Гроб Господень и вернусь, чтобы свернуть вам обоим шеи. А покуда вы не сбежали из Святой Земли, советую не попадаться мне на глаза, не то я убью вас.

И Гуго вынес все эти оскорбления, не вызвав Ричарда на поединок, ибо прекрасно понимал, что виноват, да к тому же и побоялся, что Ричард, вступаясь за честь жены, убьет его. Остаток недели крестоносцы предавались веселью по случаю примирения и Масленицы. В первый день наступившего Великого поста король Гюи уплыл на Кипр, король Ричард двинулся на юг в сторону Яффы, а маркграф Конрад — на север, в сторону Тира. Герцог Гуго де Бургонь уходил вместе с ним.

Этот Великий пост Ричард решил провести строго по предписаниям Церкви — он молился, пел в церковном хоре, не ложился с женой, не ел ничего скоромного, питаясь лишь сырыми овощами и сушеными фруктами, кашами на воде и особенно полюбил постные арабские блюда — хоммос, таббулех и фуул. Хоммос приготавливался из вареных и перетертых горошин нута с примесью лимонного сока, толченого чеснока и сезамового масла. В охлажденном виде можно было сколько угодно съесть хоммоса, закусывая его свежеиспеченной лепешкой. Таббулех представлял собой салат из мелко нарезанной петрушки с лиловым ливанским луком, плодами красного эхле и тертой пшеницей. А фуул приготавливался из разноцветной февы, сваренной в молоке травы дулах и заправленной лимонным соком и оливковым маслом. Имея в наличии эти замечательные закуски, можно было без напряжения вытерпеть не один пост подряд. Когда подошла Страстная неделя, Ричард сказал, что не чувствует своего постнического подвига, и вообще перестал есть до самой Великой субботы.

Кроме воздержания, он изнурял себя телесным трудом, участвуя в строительстве новой крепости на расстоянии одного лье к востоку от Яффы. И конечно же он назвал эту крепость Беренгария. Королева была польщена, хотя и сказала:

— Крепости часто переходят из рук в руки.

В течение всего Великого поста не приходило никаких дурных известий. Ричард радовался:

— Господь узрит мое смирение. Вот увидишь, Беранжера, когда мы возобновим наше супружество, ты зачнешь крепкого малыша, который на сей раз соизволит родиться. А Филипп-Огюст и мой братец Жан получат по зубам под Руаном и Ле-Маном. А потом я все-таки совершу свой львиный прыжок на Иерусалим.

— Ты неисправим, мой милый Ришар, — укоризненно качала головой Беренгария, — Нельзя так загадывать на будущее и хвастаться тем, что еще только в мечтах.

Светлое Христово Воскресение они встречали пятого апреля в небольшом новом храме, построенном внутри крепости Беренгария. Ричард был счастлив и торжествен — он выдержал весь Великий пост, и все его существо было легким, летучим, готовым петь. Но когда он вышел из церкви и, полный радостных чувств, отправился с королевой к пасхальному пиршеству, предвкушая прелести разговления, сэр Генри Ланкастер подал ему послание из Англии, привезенное на корабле из Лондона, благодаря тому что на море установилась спокойная погода. В донесении говорилось о том, что разворачивающаяся война снова грозит Ричарду потерей множества прекрасных областей, а вместе с ними и короны. Уже осажден Тур, пал Вандом, готовы сдаться и Руан и Ле-Ман, а кроме того, войска Филиппа-Августа вторглись в графство Керси и начали осаду Кагора, под стенами которого граф де Тюренн потерпел поражение в кровопролитной битве. Прочитав донесение, Ричард метнул взглядом молнии в сторону ни в чем не повинной Беренгарии:

— Вот твои посты! Вот твой Бог! Вот как он отплатил мне за мое монашье воздержание! Изволь прочесть!

Он дал читать письмо королеве Англии, а сэру Ланкастеру приказал немедленно ехать в Яффу и в главном зале цитадели собирать военный совет, на который он тоже вскоре явится.

На совете Ричард сам вслух зачитал донесение и сказал:

— Как вы понимаете, после всего, что мне докладывают, я не могу дольше задерживаться в Сирии и просто обязан как можно скорее устремиться в свои владения. Помнится, когда-то я много воевал с Филиппом-Огюстом, но мы старались мало проливать крови своих подданных и чаще все улаживали миром. Однажды мы сошлись под Ниором на реке Севр в графстве Пуату. На правом берегу стоял я с англичанами, нормандцами, бретонцами, пуатевинцами, анжуйцами, тюреннцами и лимузинцами. На левом — Филипп с бургундцами, шампанцами, фламандцами и беррийцами. Две недели мы стояли так друг против друга, изготавливаясь к битве, и лишь бесконечное вмешательство попов и монахов мешало нам сойтись в честной битве. Филипп требовал от меня, чтобы я признал себя его вассалом, ибо владею Аквитанией, Нормандией и Пуату. В конце концов я не выдержал и приказал разворачивать знамена. Увидев мою решимость к бою, король Франции струсил и пошел на попятную. И я тогда заключил с ним позорный мир, вместо того чтобы разбить его в пух и прах. Трубадур Бертран де Борн сложил по этому поводу прекрасную сирвенту, в которой выразил все свое возмущение нашим постыдным миротворчеством. Так вот, клянусь, что теперь буду драться с королем Франции до полного его изнеможения, и уже он в итоге должен будет признать себя моим вассалом. Объявляю вам, что в конце Светлой седмицы я покину Святую Землю и поплыву в Марсель. Или в Ля-Рошель.

После слов Ричарда некоторые пытались еще уговаривать его вместо бегства немедленно начать новый поход на Иерусалим, но большинство согласилось, что дальнейшее пребывание короля Англии в Сирии угрожает его короне. Тут поднялся великий магистр ордена тамплиеров и сказал:

— Я полностью поддерживаю стремление короля Англии незамедлительно возвратиться на родину. Мне тем более тревожно за судьбу Ле-Мана, что мое поместье Сабле находится там же, на Сарте, в каких-нибудь десяти лье от места нынешних военных действий, и в значительной мере я являюсь подданным эн Ришара [122]. Но мы не можем отпустить короля Англии отсюда до тех пор, пока окончательно не решился вопрос об иерусалимском престоле. Как только эн Ришар покинет эти края, вражда между сторонниками Конрада и сторонниками Гюи де Лузиньяна вспыхнет с утроенной силой, и это неизбежно приведет к тому, что у Саладина появится прекрасная возможность сбросить нас всех в море. По моему твердому убеждению, король Ришар должен признать новым королем Иерусалима маркграфа Конрада Монферратского.

Тут начался шумный спор между теми, кто был полностью согласен с мнением Робера де Сабле, и теми, кто все еще отстаивал права Гюи Лузиньянского. Спорили долго, не меньше часа. Наконец Ричард не выдержал и, потребовав тишины, произнес:

— Довольно прений. Теперь я прошу по взмаху моей руки крикнуть «аой» всех, кто за Гюи. У меня, как вы знаете, безукоризненный слух, и я сумею подсчитать примерное количество голосов.

Он взмахнул рукой, и зал огласило дружное:

— Ао-о-о-о-ой!

— Благодарю, — сказал Ричард, когда утих и возглас, и поднявшееся следом за ним эхо. — А теперь те, кто за Конрада, пусть прокричат «окэ» [123].

Он снова взмахнул рукой, и зал наполнился куда более мощным ревом:

— Окэ-э-э-э-э-э-э!!!

Когда рев утих, когда угасло его продолжительное эхо, Ричард промолвил:

— Думаю, что и моего слуха не надобно, дабы определить, чьих сторонников тут больше. «Окэ» победило. Да здравствует «окэ»! Да здравствует Конрад, новый король Иерусалимский! Я искренне рад за него, ибо сейчас это единственный человек, способный восстановить честь, славу и достоинство иерусалимской короны. До того мгновения, когда вы прокричали свое «окэ», я оставался сторонником Гюи де Лузиньяна. Отныне и я присоединяюсь к вашему «окэ» и становлюсь искренним радетелем за государя Конрада. Прошу великого магистра де Сабле послать в Тир своего командора д’Идро. Пусть он сообщит Конраду о нашем решении.

— Увы, это невозможно, ваше величество, — развел руками глава тамплиеров, — Дело в том, что несчастный командор Этьен д’Идро на предпоследней седмице Великого поста, поскользнувшись, упал с высокой скалы Андромеды и насмерть убился.

По коже Ричарда пробежали мурашки.

— Но ведь скала Андромеды вовсе не высокая. Да и что занесло его туда?

— Да, невысокая. Он прознал от кого-то, что если в полночь забраться на скалу Андромеды, то с нее можно увидеть на небе отражение страны Туле [124]. Но была буря, скала скользкая, он поскользнулся и упал вниз головой, самым темечком об острые камни.

— В таком случае пошлите к Конраду убийцу командора д’Идро, — мрачно промолвил Ричард и, повернувшись, зашагал прочь.

— Что вы имеете в виду? — догонял его де Сабле. — Ваше величество, я ничего не понимаю. Какого убийцу?

— Все вы прекрасно понимаете. Не надо притворяться, мессир! Убийца командора д’Идро — сенешаль Жан де Жизор.

— Но это невозможно, эн Ришар! Сенешаль Жан вот уже третью неделю по моему поручению находится на севере Сирии.

— Уж не у старца ли горы Синана? — мрачно усмехнулся король Англии. — Хорошо, пошлите к Конраду кого-нибудь из коннетаблей.

Покинув цитадель, Ричард отправился верхом на Фовеле покататься по окрестностям Яффы. Он ехал и напевал старую песенку, которую давным-давно певала мамушка Шарлотта и которая всегда журчала ручейком где-то глубоко-глубоко в душе Ричарда:

Мой милый меня бросил,

Окэ! цветет роза.

Мой милый меня бросил,

Окэ! цветет роза.

Незнамо почему

Цветет роза и сирень.

Незнамо почему

Цветет роза и сирень.

Кругом вставала дивная южная весна, а в сердце короля Англии рвались ветры, дожди и снегопады минувшей зимы. И действительно, как это возможно, что у человека все так плохо, а роза и сирень продолжают цвести и благоухать! Крестовый поход на Иерусалим, о котором пелось в сирвенте «Невеста Сирии», сделал своим избранником не Ричарда, а Конрада, предпочел другую благородную душу.

Он предпочел другую.

Окэ! цветет роза.

Он предпочел другую.

Окэ! цветет роза.

Прекраснее меня,

Цветет роза и сирень.

Прекраснее меня,

Цветет роза и сирень…

Глава тридцать первая

ДА И НЕТ

Всю Светлую седмицу Ричард находил себе утешение в обществе жены, уединившись с нею в замке Кафарлет. Ему не хотелось покидать Яффу. Здесь он был счастлив, снова счастлив с Беренгарией. Они помногу разговаривали, он рассказывал о своем детстве, о юности, о вражде-дружбе с Филиппом-Августом.

— О, как мне не хочется ехать воевать с ним! — воскликнул он однажды. — Мне он противен, а я люблю сражаться с теми, кого уважаю. До чего ж я мечтаю вновь сразиться с Саладином! После Арзуфа прошло так много времени. Казалось, битвы посыплются одна за другой, а их все нет и нет. Может, мне забыть об английской короне?

— Как это?

— А вот так. Пусть Жан заберет ее себе, а я останусь здесь. Буду воевать с Саладином, потом подружусь с ним и пойду завоевывать Индию. Стану индийским султаном Альб-аль-Асадом, приму мусульманство. Что-то неладное происходит во мне. Беранжера, мне кажется, я больше не хочу быть христианином. Мне нравится арабский язык, арабские кушанья, я полюбил природу Леванта. Меня волнует озан [125] больше, нежели осанна. Все в моей душе стремится не на запад, а на восток, в далекие, неведомые страны, туда, откуда был родом белый слон Карла Великого. Говорят, земля бесконечна, и если ехать и ехать на восток, то там не иссякают страны и народы, и всюду много удивительных вещей. А наш франкский мир такой тесный, теснота рождает подлости, лишь простор наполняет душу величием. Как ты думаешь, милая?

— Я думаю, что ты прав, — нахмурившись, отвечала королева. — Наш франкский мир и впрямь тесен. Но прошу тебя, Ришар, не произноси таких страшных слов про христианство и мусульманство! Ты должен оставаться верным Спасителю. Не знаю, смогла бы я жить с тобой, если б ты принял мусульманство. Должно быть, смогла, ибо я люблю тебя больше жизни, но это приносило бы мне невыносимые страдания. Боюсь, что и твой Саладин разочаруется в тебе, если ты примешь мусульманство.

— Пожалуй. Не бойся, любовь моя, я не перейду в другую веру. И я не хочу гарема. Мне нужна только ты. Скажи, а ты хоть раз пользовалась свистком короля Дагобера?

— Да, Ришар. Но мне не хочется об этом говорить.

— Стало быть, не получилось… Ну понятно, чудеса случались только при короле Дагобере [126].

— Нет, Ришар. Не только. Ну хорошо, скажу. Я узнала о твоей измене и вообще не хотела тебя видеть. И я вышвырнула свисток, подаренный мне твоей ласковой матерью.

— Вышвырнула?!

— Да. Я пошла к берегу моря и бросила свисток в клокочущую волну.

— Вот, значит, как ты использовала его.

— Да, именно так.

Тут Беренгария встала с постели, в которой происходил этот разговор, подошла к одному из ларчиков, стоящих на ее столике, открыла его и достала оттуда костяной свисток на шнурке из переплетенных белых и красных шерстяных нитей:

— Вот он.

— Ты обманула меня?

— Нет, нисколько. Прошел январь, ты не появлялся и не появлялся, а я уже с ума сходила, тоскуя по тебе, готовая все простить, лишь бы ты был рядом. И вот однажды я, как безумная, отправилась на то место, где я бросила свисток Дагобера в пучину, и, представь себе, море выбросило его прямо к моим ногам.

— Быть не может! Да ведь это настоящее чудо!

— Вот видишь, они случаются не только во времена Дагобера. Я подобрала его, вытряхнула из него воду и, затаив дыхание, громко свистнула, мысленно моля Дагобера, чтобы он вернул мне тебя. На другой день ты приехал из Аскалона.

— О Беранжера! Иди скорее ко мне!

Потом он сказал ей:

— Послушай, львичка, я так не хочу покидать Святую Землю, но теперь, когда я уже объявил о своем решении, поздно менять его, иначе все снова вспомнят мой синьяль Уино и еще, чего доброго, снова станут так звать меня, забыв про Львиное Сердце. Единственное, что может сейчас отменить мой отъезд, так это внезапное появление Саладина. Ах, если бы султан осмелился прийти под стены Яффы, ища нового сражения со мною! Тогда не надо было бы никуда ехать. Слушай, Беранжера, давай свистнем Саладину в свисток Дагобера, а?

— Давай! — засмеялась Беренгария, радуясь, что муж ее именно таков, какого она любит. — Вот тебе свисток. Только когда будешь дуть в него, сосредоточь все свои мысли на том, как страстно ты хочешь появления Саладина.

Ричард так и сделал. Правда, когда он свистел, в мыслях его пронеслось и то, как он соскучился по Роберу де Шомону, и то, как хотелось бы снова повидаться с Аладилем и даже с Конрадом, которым все кругом восхищались, ибо он недавно напал в море на огромный дромон, принадлежащий ассасинам, и разграбил его, а самих людей старца Синана утопил в водах Медитерраниума. Редко кто осмеливался дразнить грозного шах-аль-джабаля, и многие теперь побаивались за Конрада, ибо ассасины умели жестоко отомстить за себя. В общем, свист получался посвященным не только Саладину, и Ричард со вздохом огорчения вернул свисток Дагобера Беренгарии.

Однако воля короля Англии, вложенная в свист, все же исполнилась, хотя и довольно своеобразно. На другой день, когда корабли Ричарда уже готовы были к отплытию, сам Ричард стоял на пристани и, морщась, говорил:

— О черт! Да я готов не только стать султаном Индии, но и царем Гога и Магога, лишь бы не возвращаться туда, где текут Сена, Луара и Гаронна!

Тут барон Меркадье подвел к нему какого-то человека со словами:

— Ваше величество, послушайте, что рассказывает этот араб-христианин, только что прибывший в Яффу из Иерусалима! Это потрясающе!

Ричард окинул взглядом сарацина в бурнусе и белой одежде, по внешнему виду которого никак нельзя было бы определить его христианское вероисповедание.

— Ну, что же там такое стряслось в Иерусалиме? — спросил король Англии, не ожидая ничего хорошего. — Рухнула мечеть Аль-Акса или Саладина осыпали прыщи?

— О неть, — заговорил сарацин-христианин. — Большой чудо! Салах-ад-Дин видеть суббота Господний Огонь[127] и много удивлеть… удивлиться. Он много люди заставлять уйти из Храм… Но, как сказать по-франки… Забыль слово!.. — Он страшно наморщился.

— Фхимти араби, — облегчил его мучения Ричард. — Мин фадлак ихки ала махлак.[128]

— Шукран! Шукран![129] — обрадовался араб и заговорил дальше на своем языке. Вот что он поведал.

Султан Египта и всея Сирии Салах-ад-Дин ибн-Аюб ожидал, что к Пасхе войска крестоносцев наконец подойдут к стенам Иерусалима. До него дошел слух, что Конрад и Ричард дали клятву встретить Светлое Христово Воскресение в Храме Гроба Господня, а накануне Пасхи, в Великую субботу, наблюдать чудесное ежегодное явление Огня. «Не бывать этому!» — решил султан и принялся укреплять городские стены и устанавливать сильные заставы на дальних подступах к городу. Он отдал приказ своим полководцам привести под стены Иерусалима войска, разбросанные по Идумее, Самарии, Аджлуну и Эль-Аммону. Сарацины только о том и говорили, что грядет новый Хиттин. Тем временем Пасха приближалась, наступила Страстная седмица, а крестоносцы так и не появились. Глубокое разочарование постигло Саладина, когда он понял, что Ричард и Конрад так и не решились идти стремительной лавиной, дабы завоевать Аль-Кодс перед Великой субботой. Сомнение в истинности знаменитого Огня еще больше запало в его душу, а вместе с сомнением закралась мысль о том, что надобно раз и навсегда разоблачить сей обман, ежегодно устраиваемый назарянами, и тем самым доказать, что Иса ибн-Юсеф не был Сыном Божиим, как уверяют муктасиды, а явился в мир в качестве одного из величайших пророков Аллаха и предтечи Мохаммеда.

В Страстную пятницу утром весь Храм Гроба Господня был очищен от паломников, коих грубо выталкивали и даже били палками, если они не желали покидать место своего паломничества. Кувуклия [130] и ее преддверие были тщательно осмотрены на предмет того, нет ли там каких-либо хитроумных приспособлений для возжигания пламени. Ничего такого там не оказалось, и даже вату и пучки соломы, которые обычно заранее раскладывают на ложе Гроба, верующие еще не успели разложить. Приняв все меры предосторожности и убедившись, что Храм пуст, Саладин приказал закрыть двери Храма и бдительно сторожить их до самого полудня Великой субботы. Вечером того же дня сам Иерусалимский патриарх явился к султану с просьбой отменить все его приказы и разрешить христианам, как обычно приготовиться к приятию Святого Огня.

— Я глубоко почитаю ваш сан, — отвечал Саладин, — но осмеливаюсь отказать вам в вашей просьбе. Если сей Огнь возжигается волеизъявлением пророка Исы, то он будет гореть и без всякой ваты и соломы. Если же это обычное надувательство, то мы поможем вам избавиться от данного заблуждения, дабы скорее и легче вы смогли постичь великое учение ислама.

На другой день в полдень Саладин явился к дверям Храма Гроба Господня и увидел зрелище довольно трогательное: усиленные отряды войск окружали вход, а многочисленная толпа паломников, вопя и плача, старалась оттеснить сарацин от врат святыни, и Микал, как звали араба, рассказывающего обо всем этом Ричарду, находился как раз в той толпе. Тем временем патриарх со всем своим причтом заканчивал крестный ход вокруг Храма. Увидев Саладина, он не воспылал гневом и не проявил во внешнем облике никакого иного чувства, кроме смирения. Саладин казался несколько взволнованным и растерянным, но не отменял своих притеснений.

Патриарх и его причт остановились у одной из стен Храма чуть поодаль от двери и стали молиться. Двое из епископов заплакали, остальные выказывали завидную стойкость и смирение. Толпа, негодующая у входа, в которой стоял Микал, стала медленно успокаиваться — пример патриарха оказывал на паломников несомненное воздействие. По приказу Саладина стража образовала проход, по которому султан мог приблизиться к дверям Храма. Визирь Мирое Шаро с лязгом открыл замок и распахнул двери. В тот же миг ослепительное полуденное солнце стало меркнуть, все невольно обратили свои взоры вверх и увидели черную тучу, неведомо откуда набежавшую и накрывшую собою светило. Саладин тоже запрокинул голову, посмотрел на тучу и, несколько оторопев, остановился в пяти шагах от дверей Храма. Слышно было, как он сказал, обращаясь к визирю Мирое Шаро:

— Возьми пучок свечей и ступай в кувуклию. Как только вспыхнет Огонь, зажги им свечи и быстрее неси их сюда. Постой, возьми на всякий случай двух людей.

Визирь Мирое Шаро, один из тех, кому Саладин доверял почти так же, как самому себе и своим братьям, с пучком свечей и в сопровождении двух воинов исчез во мраке Храма Гроба Господня. Тем временем на улице перед Храмом сделалось еще темнее. Черная туча поглотила солнце и замерла, будто вознамерившись переварить светило в собственной черной утробе. Толпа паломников окончательно перестала галдеть и наседать на стражу. Следуя примеру патриарха, все христиане молились, и лишь некоторые из них, громко всхлипывая, плакали. Другой преданный султану визирь, Музгар Али, стоя за спиной своего хозяина, промолвил:

— Мой повелитель, двадцать пять летописцев в данный миг скрипят перьями, описывая сей великий час торжества ислама.

— Рано торжествовать, — почти простонал Саладин, бросив быстрый взгляд на своего верного визиря.

Медленно тянулись тягостные минуты ожидания. Туча, насевшая на солнце, так и замерла на одном месте, и после недавней жары стало даже прохладно. Время шло, и время замерло, и все словно провалилось куда-то, где нет времени вовсе. Наконец, не выдержав, султан приказал Музгару Али:

— Ступай туда и посмотри, что там происходит.

Визирь быстрым шагом отправился исполнять поручение и исчез в глубине Храма. Казалось, он тоже пропадет навеки, но вскоре его фигура в белых одеяниях, украшенных золотыми узорами, появилась в дверях.

— Повелитель, — обратился Музгар Али к султану, — они сидят там в полной темноте и ждут, но никакого пламени до сих пор нет и, по-видимому, не предвидится.

— Я так и знал, — усмехнулся Саладин. — Этого и следовало ожидать. Ступай к ним снова и скажи…

Но Саладин не договорил, ибо в сей миг он услышал треск, от которого всем показалось, будто у них лопается грудная клетка. В следующий миг Микал одним из первых увидел в стене образовавшуюся трещину, в которой мерцали какие-то искры. Еще мгновение, и искры разгорелись ярким лиловым пламенем, рвущимся прямо из трещины. Патриарх, стоящий ближе всех к Святому Огню, возжег от него пучок свечей и протянул его своему окружению, и в руках у всех зажигались свечи и пучки соломы. Святой Огонь распространялся быстро и непобедимо, а удивленные стражники послушно передавали зажженные пучки свечей и соломы толпе паломников, восторженно ревущей и рыдающей теперь уже на радостях. Микал вместе со всеми остальными окунал в Огонь лицо, умывался неземным пламенем, и борода его не загоралась от соприкосновения с чудодейственным Огнем, ресницы и брови не опалялись. Больные и калеки проводили Огнем по своим ранам и увечьям, и многие утверждали, что им становится легче.

Кто-то передал пучок свечей, горящих Святым Огнем, Музгару Али, и тот молча, в полной растерянности, протянул их своему государю. Саладин трясущимися руками принял их из рук визиря и поднес это пламенеющее чудо к своему лицу, окунул лицо в Святой Огонь и некоторое время держал его в нем. Затем он отшатнулся и поспешил вернуть горящие свечи Музгару Али. Тот в неописуемом трепете принялся тоже умываться Святым Огнем к величайшему изумлению визиря Мирое Шаро, только что вышедшего из дверей Храма.

— Велик и силен Господь Бог назорейский! — воскликнул в восторге Музгар Али. — Отныне и я — христианин! Мой повелитель! Великий Салах-ад-Дин аль-Аюб! Отныне мы все станем христианами!

Тотчас сверкнула сталь клинка, голова Музгара Али отделилась от туловища и со стуком упала на камни мостовой. Отбросив в сторону окровавленную саблю, визирь Мирое Шаро подскочил к Саладину и подхватил его под руку, ибо великий султан едва стоял на ногах. Еще двое обступили Саладина и повели его прочь от этого места, где христиане, ликуя, продолжали, как дети, радоваться Святому Огню. Солнце, освободившись из черной тучи, вновь ярко засияло.

— Стало быть, он есть, и он свят, этот Огнь Господень, — задумчиво произнес Ричард, внимательно выслушав рассказ Микала.

— Я никогда в этом не сомневалась, — позволила себе высказывание Беренгария.

— Да, ты у нас непоколебимая христианка, — усмехнулся Ричард. — Чего нельзя сказать обо мне. Послушай, Беранжера! А ведь он идет ко мне!

— Кто, Христос? — спросила королева удивленно.

— Нет, Саладин. Увидев Святой Огнь Господень и услышав свист Дагобера, он теперь пойдет в мою сторону, как я недавно шел в его. Я хотел перейти в мусульманство, а он теперь, мне кажется, подумывает, а не перейти ли ему в нашу веру.

— Это мечты, милый!

— Возможно… Эй! Я никуда не уплываю. Я остаюсь в Святой Земле, и мы скоро пойдем на Иерусалим. Объявите всем мое решение. Ну что ты смотришь на меня, Меркадье? Думаешь: «Опять он за свое! То скажет „да“, то скажет „нет“!» Так?

— Если честно, ваше величество… — улыбнулся Меркадье.

— А знаешь, как будет по-арабски Уино?

— Как?

— Наамла.

— Красиво, — сказала Беренгария. — Можно, я иногда буду называть тебя так?

— Можно. А как ты думаешь, есть ли у Саладина свисток Мансура или Гаруна аль-Рашида?

Глава тридцать вторая

ЖАЛО АССАСИНОВ

Весть о том, что Ричард опять передумал возвращаться в свои владения, мигом распространилась повсюду. Одни радовались, другие усмехались, припоминая прежний синьяль короля Англии, в котором «да» боролось и уживалось с «нет». Сам Ричард относился к радующейся части крестоносного воинства. Перемену решения он объяснил вождям похода тем, что Саладин стал утеснять христиан, а этого нельзя терпеть и нужно срочно начинать подготовку к новому походу на Иерусалим. Он пребывал в чудесном настроении, жил с Беренгарией в замке Кафарлет и до того преуспел в изучении арабского, что даже сочинил несколько кансон на этом языке, посвященных своей возлюбленной жене.

Конрад прислал из Тира письмо, в котором поздравил Ричарда с переменой решения и выразил желание вместе с ним двинуть полки на восток. Ричард в ответ написал новому королю Иерусалима, что в начале мая он будет ждать его со всем войском под стенами Яффы, что он намерен дать клятву следующую Великую субботу отметить в Храме Гроба Господня при троне Конрада, на коем тот будет восседать законным государем. Двадцать восьмого апреля Конрад прислал другое письмо, где высказывал свое соображение о том, что, может быть, будет лучше с двух сторон подойти к Иерусалиму — Ричарду с запада по вади Ас-Сарар, а Конраду с севера по берегу Иордана.

— Ну вот! — возмутился Ричард, — Вместо того чтобы уже прийти сюда с полками, он затевает переписку. Амбруаз! Напиши ему, что не позднее Симонова дня[131] я выступаю, и пусть он тоже не задерживается.

Едва гонец ускакал в Тир, Ричард приступил к последним приготовлениям. Беренгария упрашивала его взять ее на сей раз с собой. Он не соглашался.

— Боюсь, что во второй раз море не вернет мне свисток Дагобера, — вздохнула она печально.

— Да? — задумался Ричард. — Ну что ж, пожалуй, и впрямь не стоит по многу раз прибегать к услугам покоящегося в мире доброго монарха. Хорошо, я возьму тебя с собой, но если ты пообещаешь возвратиться в Яффу при первом же моем требовании.

Погода стояла волшебная, все вокруг цвело, зрело, благоухало, появились первые плоды. Солнце дарило тепло, но не испепеляющий зной, и было чем дышать. В первый день мая Ричард и Беренгария отправились в расположенный неподалеку от Яффы замок Мерль, где должен был состояться небольшой предпоходный турнир. Все прошло превосходно. После турнира угощались ранними арбузами, коими испокон веку славилось близлежащее село Тонтура. Потом король пожелал уединиться со своей возлюбленной супругой.

— Ты еще не забыла нашу Базилею Кефалию? — спросил он, раздевая Беренгарию и целуя ее в благоухающие арбузом уста.

— Нет, милый, нет, я помню нашу первую ночь так, будто она была вчера. Как я люблю тебя, мой Наамла!

Им было неизъяснимо хорошо друг с другом в этот первый день мая в Святой Земле, в спальне замка Мерль. Так хорошо, что у Ричарда кружилась голова, и он не сразу понял, что мелькает и трепещет вокруг этой кружащейся головы в самый пылкий миг любовного наслаждения, а когда понял, дрогнул всем телом — это была белоснежная голубка, та самая, призванная к нему сеидом-дервишем.

— Ты видишь ее, Беранжера? — спросил он.

— Кого-о-о? — простонала жена, открывая полные сладости глаза.

— Голубку?

— Где?

— Да вот же она! Вот, только что выпорхнула в окно!

Беренгария счастливо рассмеялась:

— Это крылья нашей любви мелькают в твоих глазах. Дай-ка я загляну тебе в глаза. Ну конечно, вон она, белая-белая, прекраснейшая. Она — это твой взгляд, когда ты смотришь на меня с любовью.

Больше он не стал спрашивать, поняв, что видеть голубку дано только ему одному. Ведь и тогда, в Эммаусе, король Гюи не видел ее.

Когда они возвратились из Мерля в Яффу, там их ожидало странное, сокрушительное, черное известие, привезенное из Тира графом Анри Шампанским.

— Ваше величество, — сказал он Ричарду, — король Иерусалимский и маркграф Монферратский Конрад убит третьего дни в Тире.

— Как?! Кем?! Как?! — задрожал от ужаса Ричард.

— Убийцы остались неизвестными, — стал рассказывать Анри. — И это тем более ужасно, что все свершилось при большом стечении людей и осталось незамеченным.

— Да как же такое возможно?! — недоумевал Ричард.

— Все свидетельствует о мести ассасинов, ваше величество, — тяжко вздохнул граф де Шампань. — Во вторник двадцать восьмого апреля король Конрад намеревался принести клятву, что в следующую Святую субботу он будет присутствовать при возжигании Огня Господня в Храме Животворящего Гроба в Иерусалиме. Намерение его было твердым и окончательным. Он входил в храм Святого апостола Павла, где и должна была состояться торжественная клятва. Рядом с ним в храм входили рыцари Анри де Клермон и Гюи де Бурбон, за ними следовали епископ Бове и летописец Урсус де Лорм, далее — многие другие достойные рыцари, в числе коих шел и я. Внезапно из груди Конрада вырвался страшный хрип, и новоизбранный король стал хвататься руками за плащи де Клермона и де Бурбона. Тут все увидели, что из затылка у Конрада торчит рукоять кинжала, из-под которой на белый плащ брызжет тонкая, но упругая струйка крови. Короля подхватили, но он, естественно, был уже мертв. Мало того — в груди у него, чуть пониже сердца, также был обнаружен воткнутый кинжал.

— Не понимаю! Кто же воткнул в Конрада орудия убийства?

— В том-то и дело, что никто не заметил в толпе, входящей в Храм, никого незнакомого, никого подозрительного. Это явный почерк ассасинов. Все сразу, в один голос согласились с этим. Только сии изверги умеют совершить убийство в людном месте и при этом остаться незамеченными. И кинжалы именно такие, какими пользуются ассасины. Вот какое горе, эн Ришар!

— Вы говорите, двадцать восьмого? Как раз в этот день я читал второе письмо от Конрада. Боже, какой ужас!

Ему было от всей души жаль Конрада, так мало пробывшего королем Иерусалима, да и то — королем без королевства. Вспомнилось роковое прозвище Конрадова коня. Да уж, ассасины вновь показали, что с ними шутки плохи.

— Кто же теперь будет королем Иерусалимским? — спросил Анри де Шампань у Ричарда, словно Ричард имел неоспоримое право снимать и назначать монархов на престол Святого Града. — Неужели станем возвращать с Кипра Гюи?

— Нет уж, с него хватит, — покачал головой Ричард. — Более бестолкового короля свет не видывал. Послушайте, эн Анри! У меня родилась блестящая мысль. Что, если вам стать новым королем Иерусалима?

— Мне? Но… с какого боку?

— С вдовушкина. — Ричард рассмеялся и сильно хлопнул графа Шампанского по плечу, так что тот даже пошатнулся. — Вам сколько лет? Сорок?

— Сорок два будет.

— А вдове Конрада?

— Двадцать, кажется.

— Превосходная пара!

— Но, эн Ришар, она носит под сердцем его ребенка.

— А вы его усыновите. Или удочерите, какая разница.

— Бр-р-р! Я чего-то недопонимаю. Вы что, советуете мне прямо сейчас жениться на Елизавете? Тотчас после гибели ее супруга?

— Именно, эн Анри, именно! Не медля ни дня, сегодня же отправляйтесь назад в Тир, племянничек, и припадите к ногам Елизаветы. Кстати, она, на мой вкус, хорошенькая. А беременность — не болезнь, она рано или поздно проходит.

— Но ведь, эн Ришар, она может и не согласиться. Какую пищу для злословия мы предоставим, обстряпав этот брак, когда еще свежа могила!

— О, эн Анри! — улыбнулся Ричард. — Вы хоть и старше меня, а до сих пор не удосужились усвоить, что злословие всегда найдет себе пищу. Эта тварь не бывает голодной. Причем, уверяю вас, праведники дают ей гораздо больше пищи, нежели грешники. Пищей праведников злословию даже приятнее насыщаться. А что касается Елизаветина согласия, то давайте-ка мы ей письмецо напишем. Филипп! — позвал он своего секретаря. — Садитесь и пишите: «Благоуханная сестра наша Елизавета! Аки солнце, случается, бывает поглощено черною тучей, так же и сердце наше угасло, поглощенное страшным известием о гибели достойнейшего из достойнейших, короля Конрада. Кто, как не Конрад, заслуживал неоспоримого права возвратить Христову миру Гроб Господень и воссесть в Иерусалиме законным королем! Но не время предаваться горю. Вы должны понять, что свергнутый король Гюи де Лузиньян алкает мести, жаждет возвратить себе корону. Он не остановится перед тем, чтобы силою заставить вас стать его женой. Хотите ли вы себе такого постыдного мужа? Если нет, то умоляю вас — выслушайте благосклонно предложение моего племянника…» Постой, Филипп! Не так! «…Моего любимейшего племянника, смелого и благородного внука французского короля Людовика Седьмого, сына моей сводной сестры Марии, великолепного графа Анри Шампанского. Только в нем я вижу достойную замену погибшему Конраду. Жители Тира, равно как и все крестоносцы, весьма уважительно относятся к моему славному племяннику, и я убежден, что даже самые злые языки не осмелятся очернить ваш светлый облик, который, собственно, и невозможно очернить. И прошу вас — никаких проволочек! Сразу по окончании девятиднева — под венец! Остаюсь трепетным поклонником вашего сияния, Ричард, король Англии, герцог Аквитании, граф Пуату, рыцарь». Все. Конец. Что вы так медленно пишете, Филипп! Амбруаз гораздо проворнее в искусстве письма.

— Зато у него не такой красивый почерк, ваше величество, — пропыхтел секретарь. — Готово, ставьте подпись и печать.

— Почерк, почерк… Почерк у вас и впрямь отменный, но вы же сами видите, что нельзя терять ни минуты. Кстати говоря, не помню, у кого замечено, что самым красивым почерком написаны самые большие глупости. Говорят, до Карла Великого вообще не признавали никаких почерков.

— Но при Карле-то стали признавать.

— Уже после того, как он сделался Великим, после! Все, эн Анри, вот вам письмо, скрепленное моей подписью и печатью, и — в путь, с Богом! И как только женитесь на Елизавете, смело объявляйте себя новым королем Иерусалима, собирайте войска и не позднее конца мая выводите их из Тира на Иерусалим. Если не женитесь — тоже выводите. Назначаем срок начала похода на Святой Град — день заговения на Петров пост[132]. Прощайте, дорогой племянник, храни вас Господь! А вы, Филипп, пишите другое письмо. На Кипр, Лузиньяну, чтоб особо не трепыхался по поводу убийства Конрада.

Узнав о замысле Ричарда женить Анри Шампанского на вдовствующей королеве Иерусалимской, Беренгария опечалилась:

— О Ришар! Я понимаю твою поспешность, но ты не боишься, что после этого станут говорить, будто это ты устроил убийство Конрада ради возведения на иерусалимский трон своего племянника?

— Прожив на свете тридцать пять лет, я уже ничего не боюсь, родная, — отвечал Ричард беззаботно. — Я не удивлюсь, если меня объявят правой рукой старца горы Синана или левой ногой самого Люцифера. Великий властитель не должен обращать внимания ни на какую молву. Если Папа Римский отлучит меня от лона Церкви, я объявлю и Папу Римского врагом Христа.

— А если сам Христос?

— Приму мусульманство.

— Ты опять!

— Ну шучу же! А что, вот было бы здорово, если б Саладин стал христианином, а я, ему назло, магометанином.

— Плохие шутки, Ришар. Ты же знаешь, как я их не люблю.

Отправив графа Шампанского свататься к вдове Конрада, Ричард стал с нетерпением ожидать вестей из Тира. Он находился в необычайном возбуждении, страдая от того, что войска, готовые к походу, простаивают. Можно было бы выступить и раньше, но Ричард опасался крупного скопления сарацинских войск под Иерусалимом и не хотел встретиться с Саладином, имея гораздо меньшее число бойцов. Крестоносцам нужен был второй Арзуф, а не второй Хиттин.

Минуло девять дней со дня гибели Конрада, прошло десятое мая, на которое, еще не зная об убийстве, Ричард назначал срок начала похода. Четырнадцатого, в день празднования Вознесения Господня, Ричард стоял на одной из башен Кафарлета и смотрел, как восходит солнце.

— Господи, — шептал он, — терпение мое иссякло. Я, как жених, изнуряемый воздержанием много месяцев перед свадьбой, уже готов лопнуть, налившись нестерпимым желанием овладеть Иерусалимом, как невестой. Сегодня, в день Вознесения Твоего, молю Тебя, дай мне уверовать в то, что Ты есть! Дай мне знак.

Так он стоял и со слезою молился Тому, в которого, как ему казалось, он не верит. И он сам не заметил, откуда вдруг появилась голубка. Он услыхал хлопанье крыльев, легкое, еле слышное трепетание, оглянулся — и увидел ее. Она описала круг над головой Ричарда и устремилась на восток, в сторону гор Иудейских.

— О добрая голубка… — прошептал король Англии. — Ты указываешь мне путь на Иерусалим? Благодарю! Благодарю Тебя, Господи, если Ты есть! Ну конечно есть! Ведь это знак, это доказательство Твоего существования!

Тут он увидел, что голубка возвращается, едва ли долетев даже до замка Беренгарии.

— Почему? — спросил Ричард. — Почему вернулась?

Белоснежная птица снова сделала порхающий круг над рыжими кудрями растерявшегося короля Англии и ринулась на сей раз в противоположном направлении, в сторону моря. Ричард, окаменев, смотрел и смотрел ей вслед, ожидая, что она снова вернется.

— Передумай! — шептал он. — Поступи, как часто поступаю я. Будь «да» и «нет». Вернись!

Но белые крылья исчезли, растаяли над голубой лазурью Медитерраниума.

— Постой-постой, — улыбнулся Ричард. — Чему ж я огорчаюсь? Ведь это было явное указание на то, что я пойду на восток, завоюю быстро Иерусалим и тотчас устремлюсь за море бить мерзавца Филу. Благодарю тебя, Господи!

Он рассказал о своем видении Беренгарии и в тот же день сочинил сирвенту о короле, взятом под белое голубиное крыло Святого Духа. На другой день из Тира пришло радостное известие — королева Елизавета приняла предложение графа Шампанского, вышла за него замуж. Анри был провозглашен новым королем Иерусалимским и начал собирать полки для похода на Град Господень.

Глава тридцать третья

ПИСТОЛЕТ

Получив ожидаемые известия из Тира, Ричард отправился в Аскалон. Ему было не стыдно показать его Беренгарии — город и крепость стояли в первозданной красе. Никогда еще не свершалось подобное восстановление в столь короткие сроки. Собрав аскалонские полки, король Англии решил немного поупражняться в воинском искусстве и совершил неожиданный бросок к Даруму — небольшой, но сильной крепости на юг от Аскалона. Крестоносцы пошли на решительный приступ и быстро овладели крепостью, уничтожив множество сарацин, сами же почти не понесли потерь. Далее, за Дарумом, уже открывался Синай, страна, разделяющая Сирию и Египет. Окрыленный этим успехом, Ричард хотел было идти дальше, через Синайскую пустыню на Аль-Миср [133], но вовремя одумался и, повернув полки, повел их берегом моря к Яффе.

А в Яффе его ожидала радостная встреча. Приехал старый друг, ровесник его покойного отца, коннетабль ордена тамплиеров граф Робер де Шомон. Оказалось, он только вчера приплыл с Кипра.

— Робер! Робер! Милый мой старикан! — ликовал Ричард, прижимая к себе друга, по которому давно истосковался. — Сама судьба принесла тебя ко мне. Бог ты мой! Да ведь это голубка! Вот зачем она полетела за море. Как же я сразу не догадался? Она полетела за тобой на Кипр. Она прилетала к тебе?

— Нет, эн Ришар, — улыбался Робер. — Никаких голубок никто ко мне не присылал. Я приплыл к вам по своей воле.

— Умница! Какое счастье! Стало быть, мы вместе пойдем в поход на Иерусалим. Да если бы ты был со мной рядом, если б я сдуру не оставил тебя на Кипре, мы бы давно овладели Святым Градом, ведь на тебе, Робер, лежит Божья благодать.

— А разве на вас она не лежит?

— На мне, эн Робер, она не лежит. Теперь я никуда не отпущу тебя, ты неразлучно будешь при мне, а если тебя востребуют твои тамплиеры, я заставлю тебя выйти из ордена. Ну, рассказывай, дружище, как там наш Кипр?

— Все очень хорошо, эн Ришар. Я заново отстроил Базилею Кефалию. Король Гюи смирился с утратой иерусалимского трона. Он сказал, что все равно вы не сможете отобрать у Саладина Иерусалим, а что за счастье быть королем несуществующего королевства. Он теперь считается королем Кипра и рад, что стал королем при наличии королевства. А недавно в Лимасол по пути из Тира в Венецию заглянул епископ Бове, ваш недруг. Мне пришлось оказать ему прием, он выпил много мускатного и говорит: «Ричард уже давно не тот, что был раньше. Сдается мне, его сильно испортила Беранжера. По-моему, — говорит, — у этой хитрой и вздорной бабенки на уме одни шалости…» Ох, простите, сударь, что я так впрямую передаю слова епископа.

— Как раз так и надо, продолжай, Медвежье мое Сердце! — расхохотался Ричард, не в силах налюбоваться на своего простодушного тамплиера.

— Так вот. «Скажу, — говорит, — больше. Она как две капли воды похожа на матушку нашего Кёрдельона, беспутную и бесстыжую Элеонору. Мне, — говорит, — достоверно известно, что, когда Ричард приказал отрубить головы пяти тысячам заложников, он выполнял каприз Беранжеры, этой новой…» Вот не упомню только, кем он назвал королеву Англии, не то новой Иезавелью, не то новой Саломеей… [134]

— Постой-постой, — перебил Ричард. — Сколько, он сказал, заложников? Пять тысяч? Да их было менее двух тысяч!

— Вот и я ему говорю: «Две! Откуда пять?» А он: «Две или пять — какая, мол, разница? Даже если бы их было пятьсот, или двести, или даже двадцать. Все равно это страшный грех перед Господом. За это Господь и наказывает его». То бишь вас, ваше величество.

— Я понимаю.

— «Довел, — говорит, — его до Иерусалима и не дал взять Святой Град. Разве, — говорит, — это не знамение? Скажу честно, — говорит, — Ричард и не очень-то рвется освобождать Гроб Господень. Нет, не рвется. Особенно теперь, когда Филипп подставил ему такую подножку. Да начхать Ричарду на Гроб Господень, ему поскорее хочется во Францию, попировать с трубадурами да сразиться с Филиппом». В общем, молол он всякую чушь про вас, а я сидел и слушал. Якобы и Беранжера вас постоянно тянет из Святой Земли и, мол, вы не возражали против избрания Конрада королем Иерусалима и хотели покинуть Сирию, но тут супруга стала вам нашептывать: «Вот мы уплывем отсюда, а Конрад возьмет да и освободит Святой Град. Все тогда скажут: давно пора было Ричарду отвалить, только мешался. Надо бы, прежде чем уплывать, Конрада как-нибудь отправить на тот свет».

Тут Ричард перестал весело смеяться. Нахмурился.

— Значит, все-таки приписывают мне убийство Конрада?

— Да, ваше величество. Я ему говорю: «Никогда не соглашусь поверить в причастность государя Англии к этому убийству!» А он мне: «Напрасно. Я, — говорит, — лично присутствовал при гибели Конрада, и то, как это сделано, свидетельствует ясно — дело рук ассасинов, а стало быть, Ричарда».

— Да какая ж связь между мной и ассасинами? — воскликнул Ричард, хлопнув себя ладонью по колену.

— Бове утверждает, будто у великого магистра де Сабле есть на руках доказательства вашего сговора с этими мерзавцами, — поспешил пояснить Робер. — Якобы сговор сей состоялся во время множественных приездов к вам в гости Аладиля.

— Аладиль, стало быть, тоже ассасин?

— Говорят, да.

— Тогда понятно… Надеюсь, ты и после этого не поверил доброму епископу Филиппу?

— Разумеется, нет, эн Ришар. Но я счел нужным немедленно оставить Кипр и примчаться к вам, ибо чувствую — вокруг вас зреет опасный заговор.

— Он всю жизнь зреет вокруг меня. Надеюсь, сей плод сгниет, так и не достигнув зрелости.

— Добро б, коль так, — вздохнул верный тамплиер.

— Надо же, — покачал головой Ричард, — еще недавно я говорил Беранжере, что не удивлюсь, если меня объявят правой рукой Синана. А оказывается, уже объявили!

— Не огорчайтесь, сударь, лучше расскажите, как вы взяли крепость Дарум.

— О Робер! Мы проглотили Дарум, как изголодавшийся нищий проглатывает первый пирожок из дюжины, свалившейся в его суму на Рождество по милости Божией. Полки крестоносцев полны жадности до оставшихся пирожков. Как же все-таки хорошо, что ты приехал, милый Робер!

Первым делом, которое Ричард поручил де Шомону, стало разыскание одного негодяя, сочинившего гнусную песню, порочащую имя короля Львиное Сердце. В последние дни до Ричарда доходили слухи об этой песне, которую многие из тех крестоносцев, кто не особо разбирается, что хорошо, а что плохо, разучили и охотно распевали по вечерам, сидя у костра за чаркой. Не исключено, что некоторым исполнителям песни даже было уплачено кем-то, чтобы они потрудились над ее разучиванием.

Робер рьяно взялся за дело и за два-три дня смог все выяснить. Вскоре он явился к королю Англии с докладом.

— Итак, ваше величество, вот что мне удалось выяснить. Вашим недругом на сей раз является — кто бы мог подумать! — герцог Бургундии.

— Отчего же, я как раз готов был его подозревать, — усмехнулся Ричард, — Этот негодяй пытался ухаживать за королевой Англии, мне пришлось поставить его на место, после чего он побоялся вызвать меня на поединок и бежал в Тир. А теперь, после того как Анри де Шампань стал новым Конрадом, Гуго перебрался в Акру и надеется, что, если я уеду воевать с королем Франции, ему удастся перехватить пальму первенства среди вождей похода.

— Он больше всего злится, что ваше величество снова передумали плыть в Англию и хотите в июне идти к Иерусалиму, — сказал Робер. — При нем собирается часто общество всякой сволочи: маркиз де Буска, граф де Сервьер, молокосос Мюрэ, прецептор де Фо.

— Де Фо? Не тот ли, про которого ходят слухи, будто он наложник Жана де Жизора?

— Тот самый. И сенешаль Жан вместе с ним тоже бывает у де Бургоня в Сен-Жан-д’Акре.

— Уж в этом-то точно можно не сомневаться! — фыркнул Ричард. — Не удивлюсь, если со временем Акру переименуют в Сен-Жан-де-Жизор! Покойный командор д’Идро говорил мне, что он является одновременно сенешалем и у старца горы Синана.

— Жан может, — кивнул Робер. — Хотя это уж совсем маловероятно. Трудно поверить.

— Однако почему-то д’Идро погиб при странных обстоятельствах именно вскоре после того, как донес мне на де Жизора и намеревался с ним расправиться, — покачал головой Ричард. — Так-так, рассказывай дальше.

— Ну вот, — продолжал коннетабль Робер, — узнав, что Гуго де Бургонь заплатил звонкой монетой какому-то похабному жонглеру за сочинение этой песенки, я стал выяснять, кто именно из жонглеров, пребывающих в Святой Земле, мог ее сочинить. Как известно, при самом герцоге Бургундском обретаются два стихоплета — Разоль д’Орси и Гираут де Трене.

— Первый отпадает, — махнул рукой Ричард. — Слово «задница» не из его лексикона. Он хоть и язва, но никогда не выйдет за рамки приличия.

— Я тоже сразу пришел к такому умозаключению, ознакомившись с образцами его сочинений, — сказал Робер, — Выяснилось, что второй, Гираут де Трене, давно уже лежит, сваленный той самой болезнью арнолидией, которую в вашу честь назвали леонардией и которая время от времени все еще вспыхивает в Сен-Жан-д’Акре и окрестностях. Причем беднягу Гираута она так крепко свалила, что у него напрочь вылезли и волосы, и зубы, и ногти, а губы сгнили так, что он стал похож на саму смерть. Согласитесь, в таком состоянии не хочется сочинять длинные сирвенты.

— Я, когда болел этой болезнью, не сочинил ни строчки, хотя меня арнолидия не очень-то потрепала, — согласился Ричард. — А вот Гираут вполне мог. Говорят, однажды в драке ему проломили череп, и он лежал без чувств, и все думали, он помер. Но когда над его бледным лицом склонился отчим, коего Гираут люто ненавидел, он укусил его за нос, да так, что бедный отчим лишился носа… Впрочем, кажется, это был иной Гираут, из Ла-Риоли, и тот Гираут давно помер. Ну, так кто же сочинил сирвенту против меня?

— Нашелся такой негодяй, — ответил Робер. — Просто пальчики оближешь, какая сволочь. Он родом из Пьемонта, зовут его Фальконет, одно время он прикармливался, как собачонка, при дворе Конрада Монферратского и промышлял сочинительством любовных писем для рыцарей, желающих овладеть постелью какой-нибудь из имеющихся в наличии дам. За это ему дали прозвище Пистолет[135].

— Хм, — усмехнулся Ричард. — У нас, в Ле-Мане, пистолетами называют еще и придурков, от которых невесть чего можно ожидать.

— Таков и этот. Одним он сочинял любовные посланьица, а другим — грязные стишки против недругов. Причем, что любопытно… — Робер засмеялся. — Прелесть какой негодяй! Он, передавая письма избранным горожанкам Сен-Жан-д’Акра, успевает еще проверить, хороша ли постель, намеченная тем или иным его заказчиком. А если по заказу одного рыцаря он сочинит пакость на другого, то этому же другому тотчас предложит свои ответные услуги в сочинении гадости на обидчика.

— Да, хорош! — гоготнул Ричард. — Нечего сказать, отпетый мерзавец. Стало быть, он и сочинил про меня? Где же теперь этот самый Пистолет?

— Представьте себе, эн Ришар, он пронюхал, что его разыскивают люди короля Англии, и вознамерился бежать в Тир или Антиохию. Я поймал его на Маркграфской пристани как раз в тот миг, когда он собирался сесть на корабль.

— Так он жил в Сен-Жан-д’Акре?

— Ну естественно. Новый король Иерусалима, Анри де Шампань, прогнал его из Тира, и Пистолет было подвизался в Сен-Жан-д’Акре при маркизе де Буска.

— Где же эта сволочь теперь?

— Готова предстать пред вашими гневными очами.

— Вот как? Так давай же его скорее сюда!

Через минуту Пистолет стоял перед королем Англии. Это был тщедушный и рябой молодой человек низенького росточка, кривоногенький, с чахлой бородкой и редкими волосенками. В довершение всего глаза его смотрели в разные стороны, или, как говорила про таких мамушка Шарлотта, один глаз на Прованс, другой — на Иль-де-Франс. Но при этом взгляд Пистолета был преисполнен наглости и неведомо откуда набравшегося чувства безнаказанности.

Рассмотрев сочинителя гнусной песни, Ричард сказал:

— Видать, дружок, тебя не очень любят женщины, и потому в тебе накопилось столько желчи. Я прощаю тебя, но с условием, что ты споешь мне свою сирвенту сам, и притом — с таким же в точности выражением, как ты пел ее герцогу Бургундскому. Идет?

— Насчет женщин вы точно подметили, ваше величество, — отвечал Пистолет. — Они не в восторге от моей внешности. Правда, я предпочитаю состоять средь тех, кого не очень любят женщины, нежели в числе тех, кого женщины и мужчины любят через край. Однако, при всей нелюбви баб к моему внешнему виду, готов биться об заклад, что изомну постельку любой, на кого бы вы мне ни указали, даже если это будет сама королева Ан… Ангулемская. То бишь графиня Ангулемская. Но это так, к слову, а насчет вашего предложения должен заметить, что, когда я спел свою песню герцогу де Бургоню, он за это отвалил мне два безанта. Будете ли вы столь же щедры, чтобы не поскупиться на пару червонцев?

Ричард в порыве возмущения вскочил с кресла, но тотчас взял себя в руки, на губах его заискрилась улыбка, он рассмеялся и затем ответил:

— Ты и впрямь можешь быть назван королем всех нахалов. Пистолет — слишком скромненькое прозвище для тебя. Когда ты споешь мне свою пакостную сирвенту, я постараюсь подобрать синьяль позабористее.

— Мне мой вполне нравится.

— Ладно, начинай.

— Бесплатно?

— Ценой тебе будет — жизнь.

— Мне не нужно сие сокровище. Господь Бог хотел меня удивить, подарив то, что, как Ему кажется, представляет ценность. На самом деле было б лучше, если бы он подарил мне забвение.

— Что ты знаешь о забвении, мерзкий стихоплет? — усмехнулся Ричард, вспоминая про ублиетку.

— Ничего, — пожал плечами Пистолет. — Добрый Боженька, сам обладающий забвением в полной мере, нам, людишкам, дал жизнь, а после нее — либо ад, либо рай. Но не забвение, которым Он лакомится сам. Вот за что я Его ненавижу.

— Господа Бога?! — возмущенно вскричал Робер де Шомон.

— Нет, забвение, — лукаво вывернулся стихоплет.

— Вот собака! Умеет! — восхитился изворотливостью Пистолета Ричард. — Пой. Если мне понравится твоя манера исполнения, то, так и быть, отвалю тебе два безанта, а может, и больше.

— Расточительность ни к чему, два меня вполне устроят вприкуску к жизни, оставленной вами мне, — осклабился негодяй, взял свою старую, потрескавшуюся лютню, заиграл на ней довольно бойко и запел:

В одном прекрасном герцогстве, за ямою отхожею,

Где похоронен некогда был пенис колдуна,

Блоха е… ик!.. скакучая жила во славу Божию,

В каких только постелях не попрыгала она!

Блошиной герцогинею, графинею, блохинею

И даже королевой пару раз она слыла.

И вот однажды рыжего, такого же бесстыжего,

Такого же скакучего блошонка родила.

Прыг-прыг-прыг!

Прыг-прыг-прыг!

Пусечкой своею — дрыг-дрыг-дрыг!

Скок-скок-скок!

Скок-скок-скок!

Каждому желающему — ок! ок! ок! [136]

Если в первом восьмистишии Пистолет на месте грязного словца икнул, то в дальнейшем все многоточия отвергались, он дал себе полную свободу слова, и, слушая его, Ричард то краснел, то бледнел, то готов был вскочить и растерзать негодяя, а то закатывался громким смехом, то хмурился, то фыркал, а то снова хватался обеими руками за живот от смеха. Песня была наигнуснейшая, наипакостнейшая, хулы на Ричарда возводились невообразимо наглые, такие, что самый лютый враг короля не мог признать их справедливости, но при этом никак нельзя было отказать сочинителю в даровании, его песня пылала остроумием, и самые подлые скабрезности в ней подавались не без изящества.

Содержание второй строфы было таково: блошонок вырос и стал королем некой Угловатой страны [137], лежащей там же, неподалеку от выгребной ямы, и был он таким пылким, что нередко путал, кто он, мужчина или женщина, блоха-дама или блоха-кавалер — ему все было едино, лишь бы вместе попрыгать по постели. Припев сопутствовал тот же.

Во второй строфе блошонок так возгордился, что поклялся до смерти закусать льва, но поскольку ни в Угловатой стране, ни в герцогстве за отхожим местом львов не наблюдалось, ему пришлось вжиться в шкурку одной мыши, живущей на корабле, а корабль отправлялся в страну львов. Место на палубе мышиного тела блошонок выбрал можно легко догадаться какое, а потому припев был особенно похабный.

В третьей строфе блошонок повстречался там же, на мыши, с бледной вошью, которая считалась корабельной принцессой-вошессой[138]. Но не успел он на ней жениться, как у него стали расти рога, и блошонок возомнил: «А не превращаюсь ли я в мотылька или, на худой конец, в жука-рогача?» И покуда он думал, принцесса-вошесса продолжала — прыг-прыг-прыг, скок-скок-скок…

Дальше все было в таком же роде, целых девять строф, раскрывающих историю похода блошонка на льва, во время которого чего только с ним не приключилось, в том числе и падение в стакан с вином, после которого блошонку дали прозвище, в коем обыгрывался синьяль Ричарда — «Выпивоха Львиное Черт Побери» — «Лишёр Корблё де Льон». Потом блошонок стал мусульманином и назвался Коран де Льон. Наконец сирвента подошла к своему завершению. Пистолет отложил в сторону лютню. Ричард поморщился, крякнул и сказал:

— Песня гнусненькая, но искра дарования в ней, несомненно, проскакивает. Поешь ты неплохо, хотя мне доводилось слыхивать певцов, и очень многих, по сравнению с которыми ты пищишь наподобие комара, вознамерившегося перепеть соловья. Черт с тобой, безант я тебе, так и быть, заплачу. Да и то сказать — за одну только твою смелость и нахальство.

Получив совершенно незаслуженный безант, наглый Пистолет вдруг заявил:

— Ваше величество, если пожелаете, я могу точно такую же песенку сочинить и про Гуго Бургундского, даже еще похлеще, ведь на вас я напраслину возводил, а про герцога я достоверно знаю кое-какие вещи, о которых ему не хотелось бы услыхать в подобной сирвенте.

На это Ричард ответил с величайшим презрением:

— Вот еще! Неужто ты думаешь, что я сам не способен сочинить такую песню и мне понадобятся услуги малоодаренного и неотесанного грубияна и клеветника вроде тебя?

— Вряд ли у вас получится так хлестко, как у меня, — возразил негодяй. — Вы чересчур учтивы.

— Бьюсь об заклад, что к завтрашнему утру, не прибегая к грубостям и скабрезностям, сочиню песню, после которой Гуго де Бургонь от стыда сядет на корабль и уберется отсюда восвояси. Если не получится таким образом выкурить его отсюда, я дам тебе еще три безанта, а если я выиграю, ты дашь торжественную клятву никогда больше не сочинять стихов, содержащих непристойную брань. По рукам?

— Пять безантов, а не три, и — по рукам, — согласился наглый Пистолет.

Песня была сочинена. Бургундский герцог высмеивался в ней с такой едкостью и так точно, что двух дней не прошло, а все крестоносное воинство знало ее наизусть, всюду распевая и издеваясь над Гуго. И при этом король Львиное Сердце не употребил ни единого бранного или даже грубого слова. Прошла еще неделя, и обитатели Сен-Жан-д’Акра имели возможность наблюдать, как Гуго де Бургонь и его люди поднимались по сходням венецианской галеры, дабы в стыде и позоре убраться восвояси к берегам Европы. А в Яффе, в замке Кафарлет, стоя на одной из башен, жонглер Пистолет давал клятву не писать больше непристойных песен. Когда клятва была дана, Ричард сказал:

— Ну что ж, теперь я хотел бы сдержать еще одно свое обещание и придумать для Пистолета новый синьяль. Итак, прикинув, я рассудил так: песня, сочиненная им, была столь хитроумно сплетена, что чем-то напоминает плетенную из ветвей беседку, которые у нас в Аквитании называются «фёйе»; так почему бы не назвать нашего сочинителя так — Пистолет-а-Фёйе? По-моему, отличное прозвище. Письмишко в беседку. Не правда ли, очень хорошо?

Присутствующие от души хохотали над посрамленным Пистолетом, который в тот же день постарался испариться из Яффы. Ведь если по-аквитански «фёйе» означало плетеную беседку, то среди крестоносцев словом «фёйе» называли отхожее место. Все были довольны королем Англии — он снова сумел доблестно постоять за свою честь, не пролив ни капли крови, никого не убив на поединке, но при этом изгнав из Святой Земли своего обидчика, герцога де Бургоня, а Письмишко опустив в отхожую яму.

Глава тридцать четвертая

ТЕОДАКРИМА

Весь май о Саладине приходили самые странные вести — то будто он велел взять под стражу всех своих лучших военачальников, то будто он взялся отвергать свое курдское происхождение от Аюба и доказывает, что его род ведется от какого-то древнего армянского царя, а то и вовсе невероятное — будто великий султан Египта и Сирии замыслил отречься от Мохаммеда, принять христианство и побрататься с королем Ричардом.

Разумеется, подобные сплетни быстро подвергались проверке и развеивались — слаженная тамплиерская разведка работала безотказно. Но одно становилось ясно — в стане врага после Пасхи творится что-то неладное, великий султан ссорится со всеми своими приближенными, и некоторые из них уже оставили свою службу у него, и это могло служить еще одним веским поводом к тому, чтобы как можно скорее собирать новый поход на Иерусалим.

В последний день мая в замке Беренгария Ричард собрал военный совет, на котором решено было завтра, в первый день Петровского поста, начинать решительное движение на восток, в сторону Гроба Господня. Король объявил себя сердцем похода, французов и аквитанцев — грудной клеткой, в которой это сердце колотится, германцев — крепкими раменами, англичан и итальянцев — левой и правой рукой, испанцев и гасконцев — левой и правой стопой, всех остальных — пальцами на тесно сжатых кулаках, а Папу Римского, само собой разумеется, — головой. Все остались довольны, только великий магистр де Сабле позволил себе спросить:

— А кто же тогда король Иерусалимский Анри де Шампань?

— Крылья, — ответил Ричард. — И эти крылья прилетят к нам с гор Самарских, когда мы встанем под стенами Иерусалима.

На другой день первые лучи рассвета еще не успели коснуться дальних холмов на востоке, а король Англии Ричард Львиное Сердце уже выводил полки крестоносцев. Все было как всегда — так хочет Господь, лон-лон-ла, Гроб Господень, спаси нас, не нам, не нам, а имени Твоему, дайте нам пройти. Богородица Дево, заступись за нас, не мешайте Христовой рати, лон-лон-ла. Святой Георгий, веди нас, Годфруа, будь среди нас, прочь, Саладин, с пути!.. На душе у Ричарда было томительно. Он не чувствовал грядущего успеха и не мог скрыть обреченности в своих глазах, не из тех он был людей, кто умеет скрывать чувства.

— Прощай, львичка милая, — поцеловал он Беренгарию. — Обещаю тебе скорое свидание в Иерусалиме.

Королева Англии в ответ грустно улыбнулась и сказала:

— Мой Иерусалим там, где есть ты, любимый.

Тут Фовель влажно дыхнул ноздрей в самое ухо Ричарда, и король поспешил в седло.

Когда подъехали к Лидде, Робер де Шомон, едущий рядом с Ричардом, со вздохом промолвил:

— В очередной раз убеждаешься в той простой истине, что на войне победы либо даются с наскоку, либо завоевываются адским терпением и упорством.

Ричард посмотрел на него, увидел, что тот пытается его ободрить, и рассердился:

— Перестань, Робер! Думаешь, я не уверен в грядущей победе? Я уверен в ней более, чем когда-либо. Ведь точно известно, что в стане врага происходит смута, а сам Саладин Тигриное Сердце пребывает в состоянии резиньяции… [139] А кроме того, недавно мне было дано видение, точный смысл которого мне покуда неведом, но кажется, это явный знак того, что нам следует идти на Иерусалим именно теперь.

— И вы, ваше величество, хотите поведать мне об этом видении? — спросил коннетабль ордена тамплиеров.

— Отчего бы и нет, — пожал плечами Ричард и рассказал Роберу про белоснежную голубку.

— Да, — согласился Робер, — скорее это знак добрый, нежели злой.

Первую ночевку решено было сделать в замке Шато-де-Какон, дождаться здесь подхода последних полков из Сен-Жан-д’Акра и завтра подняться в горы до Эммауса, а то и до Бетнубы. Значительная часть войска тем временем должна была двигаться по вади Ас-Сарар. На душе у Ричарда было все тоскливее, и, когда Робер весело предложил ему вспомнить про надпись на знамени Чаши, король Англии вдруг с раздражением отказался и решил лечь спать, надеясь, что, быть может, завтра эта ублиеточная тоска развеется. Но когда он разделся и стал ложиться в постель, его словно молнией ударило — он явственно различил в своем паху целую пригоршню прыщей. Он упал навзничь на прекрасные кипрские простыни и подушки, лоб его покрылся холодной испариной, и почему-то в висках застучал мерзостный припев из сирвенты негодяя Пистолета: «Прыг-прыг-прыг… Скок-скок-скок…» Самое страшное состояло в том, что невидимый враг или каратель возвращал ему прыщи не тогда, когда Ричард изнасиловал сарацинку, и не тогда, когда он хотел принять мусульманство, и не тогда, когда затеял убийство двух тысяч заложников, и не тогда, когда он впервые произнес слово «ублиетка», а именно теперь, когда все столь благоприятно складывалось для взятия Иерусалима, когда сам Саладин был ослаблен и действительно пребывал в резиньяции.

Ричард понимал, что именно теперь он должен броситься к стопам Всевышнего и горячо молиться Ему. Но никакого желания в душе его не было, и вместо молитв с губ просились слова обиды. Всю ночь он катался в постели с боку на бок, покрываясь липкой испариной, то и дело рыдая от отчаяния. Под утро он кое-как уснул, а проснулся весь в скользком поту и, сбросив с себя одеяло, обнаружил в паху значительную сыпь — львиную ржавчину, леонтаксию…

— Ублиетка! — воскликнул он, а когда к нему вошел Робер де Шомон, Ричард сказал своему старому верному другу: — Нам нечего делать в этих краях, мой милый эн Робер.

— Почему, ваше величество? — опешил тамплиер.

— Потому что уже две болезни названы моим именем и ни одного города, — ответил Ричард, понимая, что Робер ничего не поймет из сказанных слов, но понимая также и то, что он не в состоянии ничего объяснить ему толком.

— Вы больны, эн Ришар? — спросил де Шомон.

— Я ржавею, — ответил король Англии.

— Пора в путь.

— Конечно! Пришли полки из Сен-Жан-д’Акра?

— Их нет.

— А где Жан де Жизор?

— Сенешаль Жан там, в Акре.

— В таком случае полки оттуда подойдут не скоро. Все равно — идем в горы. Буду ржаветь там. Не зови меня больше Львиным Сердцем, эн Робер, отныне мое имя — Ричард Львиная Ржавчина.

— Раз так, то и вы не зовите меня Медвежьим Сердцем, эн Ришар, — рассердился тамплиер. — Пусть я буду Медвежий Лишай, если вы — Львиная Ржавчина.

Поднимаясь в тот день в горы, Ричард еще пытался себя утешить, взять в руки. Быть может, сыпь явилась к нему не в знак погибели похода, а в знак того, что она исчезнет, если Иерусалим все-таки будет взят. Но утешение сие было слабым.

Добравшись до Бетнубы, Ричард повелел здесь ставить долговременный лагерь, здесь ожидать сил из Сен-Жан-д’Акра. Он уже не в состоянии был сидеть в седле, настолько быстро на сей раз развивалась его губительная лихорадка. Пах, межножье, живот, колени уже осыпаны были гадкими прыщами, Ричарда знобило, трясло, пот струился по всему телу. Ему хотелось одного — лечь в кровать и умереть или хотя бы надолго уснуть.

Так печально началось месячное стояние в Бетнубе на горах Иудейских. Для Ричарда оно скорее было лежанием, ибо он почти не вставал с постели, каждое утро обнаруживая появление новых прыщей. Сыпь поднялась уже по груди, запрыгнула на плечи, спустилась до колен, залезла на поясницу и на спину до самых лопаток. Стояла изнурительная жара, крестоносцы изнывали от бездействия и зноя. С каждым днем ожидание подкрепления становилось все томительнее. Ричард страдал, он злился на Беренгарию, что она, зная о его болезни, не едет к нему, но, когда она объявилась в Бетнубе, он отослал ее обратно в Яффу, едва свидевшись.

Сарацины все назойливее тормошили лагерь своими частыми и весьма удачными вылазками, а король Львиное Сердце лежал в своем шатре, осыпанный прыщами, потный и горячечный. Иногда ему все же становилось легче, возвращалась жажда жизни, и тогда он выбирался из палатки, садился на Фовеля и спешил развлечь тоскующую душу в случайных стычках с отрядами сарацин или в нападениях на богатые караваны, текущие из Египта в Багдад.

— Как вы можете не бояться случайной гибели, находясь в двух шагах от цели? — возмутился как-то барон Меркадье.

— Кто весело живет, тому не страшна смерть, — отвечал Ричард. — К тому же меня ведь нельзя убить в бою, это всем известно.

После таких вылазок ему всегда становилось опять хуже, львиная ржавчина валила его на два-три дня в постель, с горячкой, бредом, тоской, ублиеточным метанием. Однажды летописец Амбруаз отыскал у себя записку, сделанную им на Кипре, когда после бури они гостили у Лутрофории. Это была та самая записка, в которой говорилось, как лечиться от львиной ржавчины.

— Вот послушайте, ваше величество, — пришел Амбруаз к королю с этим лечебным предписанием, — я записал все слово в слово: «Пролив Божьи слезы, смешать их с соком теодакримы, выпавшим в шестой месяц на рассвете до восхода солнца, а также и с росою и полученную смесь выпить».

— Что это, Амбруаз? Лутрофория?

— Да, это ее предписание, как можно вылечиться.

— В шестой месяц? А сейчас какой? Июнь? Шестой? — сквозь пелену лихорадки всполошился Ричард.

— Вот тут загвоздка с месяцем, — почесал Амбруаз в затылке. — Древние греки в разные времена считали первым месяцем года либо июнь, либо июль. Но я полагаю, что это предписание составлено в более поздние времена, когда год начинался с первого марта. В таком случае шестым следует считать месяц август.

— До августа ждать? — огорчился Ричард.

— Но известно также, — продолжал Амбруаз, — что римляне ввели обычай встречать новый год первого января, ибо первого января вступали в должность консулы. Сей обычай перешел и в Византию. Его скорее всего придерживался и составитель лечебного предписания. И в таком случае шестым месяцем следует считать наш теперешний июнь.

— Прекрасно! — воскликнул король Англии, приободрившись. — А какое сегодня число?

— Уже двадцатое, — ответил Робер де Шомон.

— Да, и нам надо торопиться, — сказал Амбруаз. — Но тут загвоздка не только с месяцем, тут еще два препятствия. Что за Божьи слезы, которые надо пролить, и что за теодакрима, с соком которой надо эти слезы смешать? Причем само слово «теодакрима» и переводится с греческого как «Божьи слезы».

— Божьи слезы — это когда плачешь от любви к Богу, когда чувствуешь, что в душе твоей тесно от этой любви, — сказал Ричард с грустью. — Способен ли я пролить эти слезы сейчас?

— Быть может, если вы все же откажетесь от своего обета не глядеть на Иерусалим до той поры, пока не завоюете его, и решитесь выйти на холм, с которого на рассвете можно увидеть очертания Святого Града, то Божьи слезы прольются из ваших глаз, эн Ришар, — сказал Робер де Шомон.

— Да, ваше величество, тамплиер дело говорит! — с жаром подхватил барон Меркадье.

— Но сперва надо все же отыскать эту теодакриму, — уклонился от ответа Ричард.

— Я советовался с местными учеными мужами, — сказал Амбруаз, — и пришел к следующему умозаключению. Оно, возможно, ошибочно, но его следует испробовать. В здешних краях есть растение майлахи, оно появляется только в июне, который у арабов называется «хузайран», и если это растение срывать на рассвете, сбрызнутое росой, оно имеет неповторимый приятный вкус, утоляет и жажду и голод. Многие полагают, что именно майлахи ели евреи в Аравийской пустыне, называя чудесное растение манной. Попробуем, ваше величество?

— Да, надо попробовать, — вздохнул Ричард. — Надеяться на то, что Саладин пришлет кого-нибудь из братьев со средством от леонтаксии, как некогда от леонардии, теперь не приходится. Пускай соберут сок этой травы майлахи, кто знает, может быть, это и есть теодакрима.

Через пару дней Амбруаз принес Ричарду целую бутыль с довольно густой жидкостью.

— Оказывается, — улыбался он, — все даже не так, как я вам говорил в прошлый раз. Меня подвело худое знание арабского. Майлахи — это сок тамарисковой хвои, он и впрямь проистекает лишь в июне, падает на траву и ветки, с которых этот сок спешат собрать до восхода солнца, покуда он не загустел и не исчез. По вкусу он напоминает мед. Но главное, что я все больше уверен — это и есть наша теодакрима.

— Оно уже смешано с росой? — спросил Ричард.

— Да.

— Стало быть, дело только в Божьих слезах. Ну что ж, завтра я попробую взглянуть на Иерусалим на рассвете.

На другое утро, однако, он не смог встать рано — не было сил. Ничего не получилось с ранним вставанием и в следующие несколько дней. Львиная ржавчина не на шутку разъедала Львиное Сердце. Даже в прежние времена, когда он по многу лет не расставался со своей болезнью, она не проявляла так сильно свою власть и волю. Кончался июнь, а Ричард, как и во время зимнего своего львиного прыжка, завяз на горах Иудейских. Будто некая сила отторжения не пускала его к заветной цели.

Лишь в один из последних дней июня король Англии пересилил себя и смог встать утром за час до рассвета. Шатаясь, он с трудом залез в седло и на вздыхающем беспрестанно Фовеле поехал на высокий холм, с которого, как уверяли все, иногда можно было увидеть Иерусалим, очертания его башен и куполов. Меркадье, Шомон, Дрё, Бетюн и все летописцы сопровождали его. Амбруаз вез бутыль с тамарисковым соком, смешанным с росой. Было тепло, с востока дул слабый ветерок, от которого Ричарда все же знобило и по телу бегали мурашки. Стуча зубами, король спросил у Ричарда Девиза:

— Ричард, как у нас в Англии говорят, когда мурашки по спине бегают?

— У нас короче, — ответил англичанин. — Просто: I feel creepy.

— Неплохо. Надо мне переходить на английский. Хороший язык. Говорят, есть пророчества о том, что в будущем многие народы будут говорить по-английски. Но, правда, многие, разумеется, возненавидят этот язык. В нем есть глубина. Я бы даже сказал, бездонность. Ублиетка. Аркадия. Должно быть, черти в аду говорят друг с другом по-английски. Стоит как следует разучить сей язык, прежде чем отправиться ко всем чертям в ад. Как думаешь, Амбруаз, на каком языке говорят между собой в преисподней черти?

— Вы вновь начинаете бредить, ваше величество, а между тем мы уже приехали, — сказал барон Меркадье. — Вон, взгляните, если приглядеться как можно пристальнее, то увидятся очертания Святого Града.

— Где? Там?

Ричард стал напрягать зрение, стараясь увидеть город в той стороне, куда указывал барон.

— Кажется, я что-то вижу, — сказал граф де Дрё. — Купола, башни… Но очень трудно разглядеть.

— Вряд ли его больному величеству это удастся, — заметил Робер де Шомон.

В глазах у Ричарда все плыло, и никакого Иерусалима он не видел, ни земного, ни небесного. Он видел темный простор земли и светлый простор неба, становившийся все светлее и светлее. Но — ничего более.

— Мы похожи на крестьянских ребятишек, стоящих вблизи замка, в котором идет пир, — промолвил Ричард. — Вглядываемся в окна, стараясь что-то увидеть, нам мерещится, будто что-то мы видим, но…

В это мгновенье луч рассвета проклюнулся сквозь скорлупу горизонта и медленно устремился вверх, как стебель светящегося растения. Глазам Ричарда сделалось больно, и тотчас слезы наполнили его очи, и от этого луч превратился в крест, ярко пылающий на востоке.

— Я не вижу Иерусалима, — сказал Ричард Львиное Сердце. — Но я вижу свет Господнего Креста. Я вижу Спасителя! Господи! Ты есть! Ты есть, Иисусе! Мне уже не нужен Иерусалим. Я достиг своей цели!

Он провел ладонью по лицу, и ладонь его стала мокрой от слез. Он не знал, Божьи ли они, но протянул ладонь к Амбруазу:

— Скорее!

Амбруаз плеснул на ладонь Ричарда из бутыли, и Ричард торопливо выпил. Рассветный луч уже не казался крестом, и короля Англии взяло сомнение — а не смешно ли все это, что они тут затеяли? Ему мигом представилось, как посмеялись бы при дворе Раймона Тулузского над таким проявлением чувств, над этим сцеживанием Божьих слез. Именно «сцеживанием» — так бы они и сказали. Не желая больше думать о мнениях тулузцев, Ричард сказал:

— Возвращаемся. Мне плохо. Сейчас вырвет.

В тот день сыпь забралась ему на кадык.

Глава тридцать пятая

ГОЛУБКА

Ему было так плохо, что он уверился в близком конце. Такой смелый, такой летучий, такой певучий и веселый король — и такой болезненный! В лагере, раскинувшемся вокруг Бетнубы, уже вовсю шли раздоры. Итальянцы хотели идти на Египет, среди англичан появились вожди, уверяющие, что неплохо было бы повернуть войска на север, к Дамаску, французы готовы были бить и тех и других, ибо, казалось, только они одни остаются твердыми в желании двигаться на Иерусалим. А вождь похода лежал в своей ставке, осыпанный прыщами, и бредил.

В первых числах июля ему вдруг сделалось лучше. В одно прекрасное утро он обнаружил, что хотя сыпь не уменьшилась, состояние его не такое убийственное, он может лежать и с удовольствием слушать Робера де Шомона, сидящего подле его постели и рассказывающего какой-то очередной забавный случай из своей жизни на Кипре. «Какое у него светлое лицо», — подумал король, и в следующее мгновенье вся внутренность шатра озарилась белым сиянием. Ричард приподнялся с подушки и воскликнул:

— Голубка! Вот она! Наконец-то!

Робер замер на полуслове, раскрыв рот и в недоумении оглядываясь по сторонам.

Белое сияние сгустилось, в нем затрепетали лучезарные крылья, которые мелькали вокруг головы счастливого короля Англии, будто стая белоснежных бабочек. И далекий голос прозвучал глубоко в душе Ричарда: «Икрод, Альб-аль-Асад!» — «Беги, Львиное Сердце!» В тот же миг сияние выскочило вон из шатра, и Ричард ринулся следом, задыхаясь от болезненной слабости. Он увидел сноп света, быстро удаляющийся по небу на запад, в сторону Средиземноморского побережья. Где-то в стране забвения свет факела проваливался в черный зев бездонного колодца, а здесь, на горах Иудейских, король Англии Ричард Львиное Сердце стоял и наблюдал за тем, как свет голубки устремляется в лазурный свод бездонного неба. Ему стало легко, будто его освободили от какой-то надоевшей обязанности. Чистый воздух прохладой струился на его лицо невесть откуда, ибо стояло жаркое июльское утро.

— Ваше величество… — раздался за спиной голос коннетабля Робера де Шомона.

Ричард оглянулся и, стремительно слабея, произнес:

— Робер!.. Это была не просто голубка… И она сказала мне, что я должен вести свое войско назад в Яффу, а затем возвращаться в свое королевство.

Он сделал шаг в сторону тамплиера и как подкошенный рухнул ему на руки, потеряв сознание.

К полудню он пришел в себя, а к вечеру почувствовал прилив сил. На закате он с огромным удовольствием поужинал, выпил три стакана кармельского вина и сказал:

— Мне хорошо, Робер.

— Мы не пойдем на Иерусалим? — спросил коннетабль.

— Я еще не решил, — ответил Ричард, с улыбкой потягиваясь.

— К вам гости, эн Ришар, — осмелился доложить Робер.

— Гости?

— Да, и довольно странные.

— Кто же?

— Сенешаль Жан де Жизор…

— Вон его!

— Да, но при нем не кто иной, как Аладиль Сафаиддин, родной брат султана Египта.

— Аладиль? В таком случае зови.

— Обоих?

— Черт с ними, зови обоих.

— Они спрашивают, не согласитесь ли вы переговорить с ними с глазу на глаз. То есть только вы и они. Не соглашайтесь, эн Ришар! Они убьют вас!

— Ну и убьют, что ж тут такого. Убийство — вещь в этом мире столь же обыкновенная, как восход солнца, деторождение, питие вина, обладание женщиной… Я не боюсь их. Да и не для того они явились. Согласись, что когда кто-то кого-то хочет убить, он не просит о разговоре с глазу на глаз, а наносит удар в самое неожиданное время и в самом неподходящем месте, как это сделали с Конрадом. Зови, зови.

И вот Ричард оказался в обществе странных собеседников. При виде сенешаля Жана сердце короля екнуло, но он постарался на сей раз не выдать своего отвращения к этому тараканоподобному существу. Он только заметил:

— Как вы постарели, эн Жан. Должно быть, много забот испытали в последнее время?

— Да и вас не омолодила болезнь, эн Ришар, — отвечал сенешаль с улыбкой летучей мыши.

— Здоров ли мой брат, султан Салах-ад-Дин Альб-аль-Нимр? — спросил Ричард у Сафаиддина.

— Он здоров, но печален, — ответил тот. — В отличие от вас, Мелек-Риджард Альб-аль-Асад. Вы, как я замечаю, больны, но пребываете в добром расположении духа.

— Просто мне сегодня стадо получше и я впервые с охотой поужинал и выпил три чарки. Что же привело вас, судари мои, в мою ставку и какой разговор требует такой таинственности?

— Поскольку у Аладиля болит горло, то обо всем скажу я, а брат великого султана явится свидетелем моих откровений и подтвердит истинность сказанного, — произнес Жан де Жизор.

— Хорошо, я весь — ухо, как говорят у нас в Аквитании, — вздохнул Ричард, готовясь услышать что-то особенное и не ожидая ничего хорошего.

— Крестовый поход, — продолжал сенешаль, — встретился ныне с неожиданной преградой, о которой никто не посмел бы пророчествовать. Все дело в том, что султан Египта наблюдал в Великую субботу чудесное и чудодейственное явление Огня Господня в Иерусалиме при Гробе Спасителя, и сей Огнь запал с тех пор в его сердце.

— В его тигриное сердце, — вдруг перебил Жана де Жизора Ричард. — Прошу вас, эн Жан, не говорить о сердце Салах-ад-Дина просто — «сердце». Говорите — «тигриное сердце».

Сенешаль Жан вскинул недоуменно брови, переглянулся с Сафаиддином, крякнул и продолжал:

— Слушаюсь, ваше величество. Огнь Господень запал султану Египта в его тигриное сердце. И великий Салах-ад-Дин опечалился, ибо он понял, что должен стать христианином. Но как это сделать, будучи государем великого исламского государства?

— Да, это невозможно, — кивнул Ричард.

— Но он считает, что возможно, — возразил Жан де Жизор.

— Считает? Он поистине велик в таком случае!

— Да, он мог бы уйти от своей обширной власти, уединиться и стать христианином в то время, как повсюду объявили бы о его смерти. И ничто бы не угрожало ему. Приверженцы Аллаха оставили бы его в покое. Но он хочет принести Христу не только себя, но и всех своих подданных.

— О! Да если это произойдет, его назовут равноапостольным, и тогда уж мне точно за ним не угнаться! — засмеялся Ричард. — Хотя, — промолвил он, оборвав неуместный смех, — если я обращу в христианство народы Гога и Магога, то, пожалуй, сравняюсь с Альб-аль-Нимром в славе.

Тут настал черед улыбнуться Аладилю.

— Нет, — сказал Ричард. — Даже лучше не Гога и Магога, этих слишком многочисленных нехристей. Лучше я обращу в христианство скиаподов.

— Скиаподов? — удивился Аладиль. — Кто это?

— Люди с единственной левой ногой, — пояснил Ричард. — Причем нога эта вдвое больше и шире, чем их туловище, а ступня огромна, как купол мечети Аль-Акса. Скиаподы настолько ненавидят Бога, что все время заслоняются от небес своей исполинской ногой. Их обратить ко Христу будет особенно трудно. К тому же и живут они на далеком острове, до которого даже на самом легком энеке надо больше года плыть.

— Вашему величеству угодно потешаться, — сказал Жан де Жизор. — В таком случае нам, быть может, следует прекратить наш разговор?

— Нет, не следует, — возразил Ричард. — Простите, если мой тон показался вам игривым. Это от кармельского вина. Итак, насколько я понимаю, султан хочет мира, необходимого ему для подготовки своих подданных к принятию христианства. Так?

— Да, так, — отвечал Аладиль. — И для такой подготовки нужен один, может, два года.

— Вы, как христианский монарх, должны понимать всю важность происходящего, и потому вам следует оставить затею со взятием Иерусалима, возвратить полки в Яффу и ждать заключения твердого мира с султаном. Это к тому же позволит вам скорее вернуться в Англию, где вашей короне грозит опасность, — заявил Жан де Жизор голосом, не терпящим возражений. — Султан Салах-ад-Дин просил передать вам, что условия этого перемирия на сей раз будут для вас как никогда благоприятны.

Ричард задумался. Какую игру затеял с ним Жан де Жизор? Может, выгнать обоих вон и завтра же, воспользовавшись ослаблением болезни, выступать на Иерусалим?

А если Жан де Жизор только на это и рассчитывает, на то, что Ричард поступит прямо противоположно его советам?

Глаза сенешаля, как две черные ублиетки, с насмешкой смотрели на короля Англии. Ричард не выдержал, отвел взгляд.

— Я бы не поверил вашим словам о решимости великого султана Альб-аль-Нимра принять христианство, — сказал он. — Но несколько дней тому назад я выехал на один из высоких холмов в окрестностях Бетнубы, желая увидеть очертания Иерусалима, и мне явилось знамение в виде пылающего креста, встающего с востока. А сегодня утром я получил еще одно знамение, удостоверяющее меня свыше о том, что мне нужно заключить мир с Салах-ад-Дином и возвращаться в родные края. Передайте великому султану, что я — согласен повернуть полки назад и вести их в Яффу.

Когда Жан де Жизор и Аладиль Сафаиддин удалились, Ричард поведал о разговоре коннетаблю Роберу, взяв с него клятву никому больше не рассказывать. Робер воспринял все с величайшим недоверием.

— Обман! Неслыханный обман! — возмущался он. — Жан де Жизор, как вы знаете, родился в один и тот же день, что ваш покойный отец. В тот же самый день угораздило появиться на свет и меня, грешного. Мало того, я с раннего детства знаю Жана, поскольку мы были соседями. Теперь он сенешаль, а я коннетабль ордена Храма, и я должен почитать его как старшего по званию… Но убей меня Бог, если, положа руку на Священное Писание, я поклянусь, что можно хотя бы на ноготь мизинца доверять Жану де Жизору.

— Ты знаешь, эн Робер, как я ненавижу это перепончатокрылое, — сказал Ричард.

— И вот что я вам еще давно хотел сказать, эн Ришар, — продолжал верный храмовник. — Я много думал, зачем нам троим нужно было родиться в один и тот же день. И мне пришло в голову странное размышление. В вашем покойном отце, не обессудьте за дерзкое суждение, равномерно сочеталось и дурное и хорошее. А мы с Жаном — как бы две противоположные сущности, сошедшиеся в покойном короле Анри Плантажене. Жан — сущность черная; злость, завистливость, разврат, подлость, предательство — все плохое, все скверное сошлось в нем. А во мне нет ни злости, ни зависти к людям. Я готов всю жизнь сражаться с врагами Христа, но и их мне жалко. Я чураюсь всякого разврата, предательства и подлости. Согласитесь, что я добрый человек, эн Ришар.

— Ты — светлый человек, Медвежье Сердце! — обнял друга король Англии. — А во мне, как в моем покойном отце, должно быть, сходятся две сущности.

— Нет, эн Ришар, — возразил тамплиер. — Меня в вас во много раз больше, чем Жана де Жизора.

— Спасибо, дружище.

— Не слушайте их, ваше величество, идите на Иерусалим. Ведь вы уже поступали в отношении Саладина коварно. Поступите еще раз. Нарушьте свое обещание, и мы будем встречать осень при Гробе Господнем.

— Нет, милый Робер, — покачал головой Ричард. — Я не верю Жану де Жизору, но верю брату Саладина, я верю, что Саладина могла посетить Христова благодать. Попробуем однажды поверить мусульманам! К тому же… Ты помнишь голубку, которую я видел сегодня утром?

— Но я ее не видел, государь.

— Но я ее видел, тамплиер.

Глава тридцать шестая

НА ТРИ ГОДА, ТРИ МЕСЯЦА И ТРИ ДНЯ?

Четвертого июля войска крестоносцев оставили лагерь в Бетнубе, из которого при ясной погоде можно было увидеть очертания Иерусалима, и двинулись назад, в Яффу. Крестоносцы, уставшие ждать нового Арзуфа, разбегались кто куда. Французские полки, возглавляемые де Дрё, де Баром и де Бриенном, двинулись через Саронскую долину в Тир, куда, по слухам, опять возвратился герцог Гуго де Бургонь с большим пополнением. За ними последовали и итальянцы.

Ричард же чем ближе была Яффа, тем лучше чувствовал себя. Его уже не знобило, не лихорадило, а прыщи исчезли с кадыка, подобно крестоносцам с гор Иудейских. Он встретился с Беренгарией в замке Мерль и жадно припал к ее устам, благоухающим тонтурскими арбузами. И она сказала нежно:

— Мой Иерусалим возвратился ко мне.

— Я снова весь в ржавчине, Беранжера, — сказал Ричард.

— Я знаю. Это потому, что ты не захотел, чтобы я была рядом, сердце мое.

— Нет, Беранжера, нет! Я и сейчас не хочу, чтобы ты видела меня в моей немощи. Я прошу тебя как можно скорее отплыть на Кипр. Моя ржавчина проходит, и когда я не буду столь отвратителен, я, заключив мир с Саладином, приплыву к тебе. Наш добрый Робер отвезет тебя туда, к нам, в Базилею Кефалию. Это будет наша последняя разлука.

Королева долго не соглашалась, но, видя, как муж страдает от того, что ему приходится являться пред нею в столь плачевном состоянии, наконец сдалась его уговорам. Она сопроводила его до Сен-Жан-д’Акра, куда съезжались все вожди крестового похода для совместного обсуждения дальнейших действий, и оттуда уплыла на Кипр под защитой коннетабля Робера де Шомона.

Самочувствие Ричарда с каждым днем улучшалось. То ли лекарство, предписанное Лутрофорией, оказалось и впрямь правильно составлено, то ли Саладин действительно собирался перейти в Христову веру, и это было наградой Ричарду от самого Спасителя, а может — и то и другое вместе действовало во благо короля Англии. Он даже начал жалеть, что отпустил от себя Беренгарию. Но не возвращать же ее обратно, если скоро самому плыть на Кипр.

Тем временем от Саладина не поступало никаких вестей, сенешаль Жан де Жизор куда-то запропал, а в Тире внезапно скончался герцог Бургундский. Естественно, поползли слухи о том, что его убили ассасины и что убийцы были наняты Ричардом Львиное Сердце, который поклялся прикончить Гуго де Бургоня, если тот осмелится вновь появиться в Святой Земле. Между англичанами и французами нарастало ожесточение, грозившее тем, что война, пылающая ныне на берегах Сены, Сарты и Луары, может загореться и здесь, в Леванте.

В конце июля пришло известие о том, что войска Саладина стремительно двигаются по направлению к Яффе, и явно не для того, чтобы любезно обниматься с крестоносцами. В это время, не дожидаясь перемирия, которое почему-то казалось всем уже давно решенным делом, рыцари, особенно из числа тех, кто приобрел в Святой Земле кое-какое имущество, спешили на корабли, плывущие в Дуррацо и Константинополь, Геную и Марсель, Венецию и Мессину. Никогда еще под рукой у Ричарда не оставалось столь слабого воинства. Но делать было нечего, и, быстро собрав то, что можно было собрать, король Англии погрузился на корабли и двинулся к Яффе по морю.

Саладин полностью отплатил Ричарду коварством за коварство. Его войска захватили замок Беренгарию, окружили Яффу, взяли главный вход в город и готовились к решительному приступу на цитадель. Промедли Ричард еще хоть сколько, и участь Яффы была бы решена в пользу египетского султана. Но король Львиное Сердце явился как раз вовремя. Первого августа его корабли подошли к берегам Яффы. Сам Ричард стоял на носу переднего легкого энека, нетерпеливо хватаясь за рукоять своего Шарлеманя и покрикивая:

— Скорей! Скорей! Ну держись, Саладин! Сейчас ты у меня примешь христианство! Мой меч будет твоим крестным отцом!

Господь смилостивился над Ричардом, подарив ему еще одну победу над Саладином. Когда энек приблизился к берегу, Ричард, не дожидаясь причаливания, первым прыгнул в воду, окунулся с головой, но выбрался и, мокрый, страшный, злой, излучающий во все стороны отвагу, бросился в бой, кипящий под стенами города. И, зараженные его неуемной смелостью, крестоносцы спешили с кораблей на берег и врубались в битву с остервенением. Оттеснив сарацин от цитадели, они принялись очищать от них город и окрестности. И тут король Львиное Сердце был впереди всех. Уже верхом на своем огненном Фовеле он скакал по улицам Яффы и рубил жестоко во все стороны, сея и сея смерть, а сам оставаясь неуязвимым, будто бог войны.

— Йибли Салах-ад-Дин! Йибли Салах-ад-Дин![140] — кричал он диким голосом, сгорая от жажды разрубить пополам того, которого он так возлюбил во время этого похода. Но вместо Саладина ему приходилось пока довольствоваться убийством его воинов. Он сбился со счету, скольких сарацин довелось отправить ему на тот свет или покалечить. — Вот вам мое крещенье! Вот вам мой Христос! — кричал он, обезумев от схватки, от неиссякаемой жажды истребления неверных. И он и Фовель оба были перепачканы кровью, но когда битва окончилась, Ричард все еще не насытился убийством, душа его кипела, а рука готова была еще и еще рубить и колоть.

— Сегодня вы были подобны взбешенному льву, истребляющему стадо газелей, — сказал барон Меркадье. — По-моему, вы готовы были убивать своих, когда не стало вокруг сарацин. Не так ли, ваше величество?

— Ты прав, эн Гюи, — вздохнул Ричард, отдавая наконец меч оруженосцу Люку, чтобы тот мог отчистить Шарлемань от крови. — Я чувствовал, как во мне все больше разгорается некое смертоносное начало. Еще немного, и мне бы и впрямь стало все равно, кого крушить. Фух-х-х!.. Ну что, отбили Яффу?

— Отбили, государь!

— А Саладина они мне так и не дали. Неужто он оказался трусом?

— Да вообще, ваше величество, не слыхано, чтобы он впереди всех рубился с врагами, подобно вам. Напрасно вы равняли себя с ним. Ваше величие сродни величию Александра Македонского, который всегда сам принимал участие в битвах, а не отсиживался за спинами своих воинов.

— Увы, Меркадье, не всегда победа достается самым смелым, а величие порой бывает там, где холодный расчет превозобладает над горячим сердцем, — вздохнул Ричард. — А ты, Фовель, выглядишь так, будто загрыз стадо ишаков.

Последние слова вызвали взрыв хохота среди стоящих поблизости рыцарей.

Все начиналось сначала. Ни о какой отправке в Англию не могло быть и речи. Обосновавшись в Кафарлете, Ричард опять затосковал. Сердце его теперь уже рвалось на берега Сены и Луары, ибо он видел, что здесь Бог не дает ему воинского счастья. Но терзала и мысль о том, что Бог испытывает его терпение и, быть может, в конце концов произойдет его львиный прыжок на Иерусалим, коему суждено стать удачным…

В этих терзаниях король Англии пребывал до среды, когда наступил канун праздника Преображения Господня[141] и когда Саладин, имея значительное превосходство в численности своих полков, снова предпринял попытку взять Яффу приступом. В тот день Ричард чувствовал себя прекрасно, как всегда случалось с ним, если его ржавчина начинала отступать. Войска Саладина ворвались в город, где завязалось основное сражение на подступах к цитадели. И снова Ричард на своем Фовеле находился в самой гуще, там, где предоставлялась наилучшая возможность лишиться жизни. И снова меч его окрашивался кровью, приводя в трепет врагов, которые давно уже знали, что Мелек-Риджарда Альб-аль-Асада невозможно убить в честном бою.

К концу дня сарацины были выбиты из Яффы. Подсчет убитых не мог не привести их в ужас, ибо они потеряли в пять раз больше, чем крестоносцы, и на добрую треть сократили численность своего войска. Теперь следовало ждать, что они начнут длительную осаду города.

А в самой Яффе крестоносцы праздновали победу, славили Преображенье Господне и Ричарда Львиное Сердце, подарившего им радость своими смелыми и умными действиями и распоряжениями.

— Неужели все только начинается, эн Гюи? — спрашивал Ричард у Меркадье. — Я не хочу! Мне надоел Левант! Мне надоел Саладин, хоть бы он тоже заржавел!

На другой день в Яффу приплыли скандинавские корабли. Подданные королей Швеции, Норвегии и Дании горели желанием сражаться с Саладином, а узнав о двух блистательных победах Ричарда, они в восторге готовы были принести ему омаж. Эти смешные шведы, датчане и норвежцы явились к нему с дарами, пели песни, сочиненные в его честь, пытались даже говорить с ним по-французски или по-английски, а он удивлял их знанием арабского. От чрезмерного упоения встречей с Ричардом бедняги настолько перепились, что предлагали ему в пользование своих жен, падали под столы, расшибая себе носы и затылки, и заблевали весь Кафарлет. Одному из них, шведскому барону Ингварю, Ричард даже дал по лбу, когда тот стал доказывать, что Беренгария не вполне подходящая пара для короля Англии, что ему нужно жениться на гордой и суровой северянке. Правда, потом сам же Ричард и прикладывал к окровавленному лбу шведа полотенце. На другой день стало известно, что Ингварь уплыл из Яффы, вознамерившись сражаться под знаменами Анри Шампанского.

Как бы то ни было, скандинавы немного развеселили Ричарда, и он уже стал не так тосковать по поводу очередной задержки в Святой Земле. Некогда он страдал от того, что дела в собственном королевстве мешают ему отплыть в Святую Землю. Теперь его угнетало, что забота о Яффе не пускает его отсюда, из этой самой Святой Земли.

Шло время. К Саладину то и дело прибывало пополнение. Зализывая раны, султан готовился к новому приступу. Приплывали корабли с подкреплением и в Яффу.

Аладиль явился для переговоров с Ричардом как раз в тот миг, когда король Англии диктовал Амбруазу письмо на Кипр, в котором просил Робера де Шомона прибыть в Яффу вместе с Беренгарией. На сей раз он был один, без Жана де Жизора, и Ричард спросил:

— А где ваш друг, тамплиерский сенешаль Жан?

Аладиль сообщил, что его брат, египетский султан Саладин, ныне собрал под Яффой такое сокрушительное войско, что ему ничего не стоит раздавить сопротивление христиан. Однако, уважая Ричарда, Саладин готов немедленно заключить мир, по условиям которого за крестоносцами признавались бы все их береговые завоевания от Антиохии до Яффы, а кроме того, пилигримам предоставлялось право беспрепятственно ходить в Иерусалим. Ничего другого Саладин уже не предлагал. Ричард взял неделю на обдумывание и расстался с Аладилем.

Вскоре стало известно, что Саладин потому только пошел на переговоры, что свален странной лихорадкой, чуть ли не такой же в точности, какая мучила короля Англии.

— Это тигриная ржавчина, Саладин! Это твоя тигриная ржавчина! — ликовал Ричард, грозя кулаком в сторону востока. Он даже отправил письмо султану с лечебным предписанием Лутрофории, никак не объясняя, что такое Божьи слезы и что такое трава теодакрима, пусть сам ломает голову.

Он уже склонялся к мысли ни в коем случае не принимать мирных условий, выдвинутых султаном, как вдруг из Англии пришли новые дурные вести. Епископ Гийом Эли, государственный канцлер, оставленный Ричардом в качестве наместника, был низвержен Жаном Сантерром, а немецкий император Генрих VI, сын и наследник Фридриха Барбароссы, объявил себя врагом Ричарда и другом его брата Жана. Увы, теперь приходилось, хочешь не хочешь, принимать условия Саладина и возвращаться на родину. Встретившись еще пару раз с Сафаиддином, Ричард подписал мирный договор на предложенных условиях. Иерусалим, Святой Крест и пленные христиане оставались в руках у сарацин. Мало того, Саладин выдвинул еще одно позорное требование — чтобы Аскалон был срыт рабочими обеих сторон, и Ричард принял и это условие. Во всем договоре ему нравилось только одно — что он заключался ровно на три года, три месяца и три дня после подписания. Поскольку заключение договора произошло первого сентября, то срок его истекал третьего января 6704 года от сотворения мира[142].

В первых же числах сентября Ричард покинул Яффу и отправился в Сен-Жан-д’Акр. Шведы, норвежцы и датчане, еще недавно обожавшие и славословившие короля Англии, теперь громче всех сквернословили ему вслед, негодуя на то, что они приехали драться, а он оставляет их ради каких-то там неурядиц в собственном королевстве.

— Мы вернемся, Фовель, вернемся, — бормотал пьяный Ричард, сидя на палубе корабля и хлопая по плечу барона Меркадье, тоже пьяного. — Пусть Саладин поржавеет три годика. А мы тем временем свернем шеи и Жану, и Филу, и немецкому Анри. Наливайте, друзья мои! Кто выпьет много…

— …увидит Бо-о-о-о-о…

В Акре Ричарда ждала встреча с Беренгарией, которая своевольно решилась приплыть в Святую Землю. Король рассердился и отправил жену обратно на Кипр вместе с Жанной, королевой Сицилии. Едва они уехали, он снова дал себе послабление и некоторое время предавался винопитию. Правда, девятого октября он все же ступил на борт корабля и оставил берега Леванта. Он еле стоял на ногах, не понимая, утро сейчас или вечер, рассвет или закат. Едва корабль отплыл от пристани, Ричард Львиное Сердце рухнул без сил на палубу и уснул могучим сном.

Глядя на своего государя с любовью и сожалением, верный летописец Амбруаз написал в своих пергаментах, что король Ричард, погрузившись на судно в лучах заката, с наступлением темноты не ложился спать, а всю ночь стоял на корме корабля и смотрел на небо, а когда взошло солнце, воскликнул:

— О Сирия! Ненадолго вручаю тебя Богу!

Глава тридцать седьмая

…О НЕТ, НАВСЕГДА!

Всем известно, что плаванье пошло на пользу Ричарду, прыщи почти полностью исчезли, гнездясь только в паху и под мышками. Он вышел из запоя и благополучно добрался до Лимасола, где встретился с любящими его Беренгарией и тамплиером де Шомоном. Полный новых сил и здоровья, тридцатипятилетний король Англии принялся плавать по всему Средиземноморью, останавливаясь то в одной гавани, то в другой, посещая различные прибрежные замки и почти всюду встречая самый радушный прием. Он отрастил густую рыжую бороду и длинные волосы, отчего стал еще больше похож на величественного льва. Иногда там, где он ненадолго останавливался, его угощали свежими новостями. Саладин после отплытия Ричарда впал в тоску и пуще прежнего разболелся странной лихорадкой. Король Иерусалимский Анри де Шампань признал перемирие, подписанное Саладином и Ричардом, и стал укреплять имеющиеся у него в наличии твердыни на берегу Средиземного моря. А король Франции Филипп-Август, узнав о том, что Ричард наконец возвращается, сильно приуныл, а его войска, осаждающие рубежи владений Ричарда, стали терпеть одно поражение за другим.

Меж тем король Англии плавал по Средиземноморью не только потому, что всюду ему оказывали хороший прием. Он находился в мучительном поиске правильного пути возвращения. Всюду у него образовалось великое множество ненавистников, которые запросто могли схватить его и отдать в лапы либо короля Франции, либо императора Германии, либо герцога Австрии.

В начале декабря Ричард приплыл в Мессину, немного погостил у Танкреда, который, несмотря ни на что, был рад его видеть. Здесь, посоветовавшись с Танкредом, он решил отправить Беренгарию к отцу в Наварру, а самому двигаться вверх по Адриатике и пробовать прорваться через Южную Германию в Саксонию под покровительством дружественных Вельфов [143]. Беренгария рыдала, не желая снова расставаться с любимым человеком.

— В Мессине мы повстречались, Ришар! — плакала она. — Тебе не кажется, что это плохая примета, если мы здесь расстанемся?

— Даже если так, то это будет красиво, родная моя львичка, — улыбался Ричард. — Коль я погибну, не увидевшись больше с тобою, ты будешь вспоминать, как сон, что ты приехала в Мессину, где тебя подхватил король-крестоносец, с ним ты путешествовала по Леванту, была при нем, когда он сражался в Святой Земле, а потом он благополучно доставил тебя туда, откуда взял.

Сицилийцы радушно провожали Ричарда, будто не он бил их два года назад. Они даже с какой-то стати возомнили, будто именно им принадлежит изобретение его львиного прозвища. Покинув некогда разгромленную им Мессину, король Англии отправился в плавание вдоль восточного побережья Италии на легком энеке, имея при себе лишь горстку спутников — Робера де Шомона, Амбруаза Саннома, Люка де Пона, Бодуэна де Бетюна, Гийома де Летанга, капеллана Ансельма, секретаря Филиппа и троих слуг. Барону Меркадье было поручено доставить Беренгарию ко двору короля Санчо.

Погода стояла сухая, море не буйствовало, не то что два года назад, когда корабли Ричарда и Филиппа-Августа никак не могли отплыть от берегов Тринакрии. Через пару дней, оставив позади берега Калабрии и Салентины, приплыли в Бари, где вот уже более ста лет покоились святые мощи мирликийского епископа, чудотворца Николая Угодника, и Ричард осмелился сойти на берег, чтобы поклониться праху того, кто заступался за путешествующих и гонимых. Имени своего Ричард уже никому не открывал, выдавая себя за простого крестоносца, возвращающегося из похода. Когда его спрашивали о Ричарде, он отвечал:

— Ну что Рикардо, Рикардо!.. Думали, он завладеет Иерусалимом, а он только пыль умеет в глаза пускать.

Однажды его за такие слова чуть не побили, отчего настроение у него поднялось, и по пути из Бари в Анкону он много пел, охотно ел и весело пил.

В Анконе пришлось наблюдать бурную встречу крестоносцев, вернувшихся в родные края. Ричард, вняв разумным советам, старался держаться в тени, дабы его никто не узнал. Мнения о себе он услышал здесь самые разные, от восторженных до ругательных. Однажды он едва сдержался, чтобы не ринуться в драку с одним толстяком, утверждавшим, будто он сам видел, как Рикардо Корлеоне воткнул кривой ассасинский кинжал в затылок Конраду Монферрати.

Из Анконы приплыли в Римини, где пришлось провести пару дней из-за ненастья в доме одного Гвельфи, как называли в Италии Вельфов. Этому Гвельфи по имени Теодорико Малатеста Ричард мог открыться, чтобы тот приютил его и сообщил кое-какие сведения, а именно, ищут ли Ричарда в окрестностях Венеции. Увы, Теодорико ничего не знал о поисках Ричарда. Он устроил королю Англии пышный прием и оставил у себя в доме расхворавшегося Глостера, а сам, когда буря утихла, отправился сопровождать Львиное Сердце. Четырнадцатого декабря, войдя в Венецианский залив, энек Ричарда вновь был застигнут бурей, которая отнесла его на северо-восток и посадила на мель где-то посредине между Венецией и Аквилеей. Любезный Теодорико отправился выяснять, где именно они находятся, но так и не вернулся. Прождав его два дня, Ричард принял решение всем высаживаться на берег, кроме Амбруаза Саннома.

— Я не хочу покидать вас, эн Ришар! После стольких лет! Ведь мы не разлучались с того дня, как вы отправились в крестовый поход.

— Именно поэтому ты дорог мне, бесценный друг, — отвечал Ричард. — Ты должен донести людям правду обо мне, если я погибну. Прошу тебя ждать здесь еще несколько дней. Быть может, Теодорико все же появится с подмогой, которая снимет судно с мели. И тогда отправляйся назад, на Сицилию, а оттуда — в Марсель. Увидимся на берегах Сарты или Сены. Иди, я крепко обниму тебя на прощанье.

Оставив при Амбруазе одного из своих слуг, Ричард сошел на берег вместе с Робером, Люком и двумя оставшимися слугами. Здесь он затеял новое прощанье:

— Угудеусь, милый! — сказал он оруженосцу де Пону. — Ты теперь возьмешь обоих моих слуг и отправишься влево, а мы с Робером поедем вправо. Не знаю точно, где мы находимся, но можно предположить, что там — Фриуль, а ты отправишься в сторону Адидже. И не спорь со мной. Так надо. Если вас схватят и будут допытываться, кто вы такие, постарайся как можно дольше отмалчиваться, а потом признайся, что ты мой оруженосец, и пусти по ложному следу. Скажи, что я двигаюсь в сторону Медиоланума [144]. Понял меня, старый хрыч?

— Понял, понял, эн Ришар! — отвечал верный оруженосец. — И как ни жаль мне расставаться с вами, но вижу, что вы и впрямь все ловко придумали.

Фовель, мокрый и перепуганный оттого, что ему пришлось прыгать с борта корабля в воду, стоял понуро и, наблюдая, как его господин со всеми расстается, видимо, опасался, что и с ним предназначено прощанье. Но когда, немного обсохнув у костра, Ричард вскочил к нему в седло, конь весело заиготал и от счастья куснул короля Англии за колено. Но еще больше он развеселился, когда хозяин дал ему погреться, пустив в добрый галоп.

Проскакав порядка двадцати лье, Ричард и Робер остановились в небольшой деревушке и выяснили, что находятся в самом центре Фриульского края. Переночевав здесь, они на другой день встали затемно и быстро поскакали дальше на северо-восток, в Каринтию [145], откуда Ричард намеревался добраться до Вены, а дальше по берегу Дуная двигаться на восток, в Баварию, к родной сестре Матильде и ее мужу, герцогу Баварскому. Мало того что сей герцог, именем Генрих, приходился Ричарду свойственником, он еще и прозвище носил львиное — Генрих Лев. Там, в Баварии, было спасение.

Вечером семнадцатого декабря спутники добрались до Штирии и ночевали в небольшой деревушке на берегу реки Мур к северу от Граца. Восемнадцатого утром они продолжили свой путь и, проскакав более двадцати лье, остановились в селении Эрдберг, под Веной. Выбрав самый богатый дом, они постучались, и Ричард, с большим трудом изъясняясь на немецком, назвался странствующим рыцарем-испанцем Альбасадой, попавшим в кораблекрушение неподалеку от Аквилеи и теперь пробирающимся в Германию ко двору императора Генриха, у которого служит его родной брат. Хозяин дома оказался скорняком по имени Христиан Лёвеншванц. Он с подозрением осмотрел путников, но в дом пустил. Они и впрямь выглядели странно — одеты в самую простую одежду, но при этом у рыцаря великолепный и весьма дорогой меч и конь необыкновенной красоты и стати, а у его слуги — Робера Ричард назвал своим слугою — вид весьма и весьма благородный. В доме у скорняка царил запах, мигом напомнивший Ричарду счастливые деньки с Беренгарией в доме Симона-кожевника.

Во время ужина, поданного гостям женой скорняка, Ричард полюбопытствовал, что означает имя Лёвеншванц, ибо он знал, что лёвен — это львиный, а шванц… Вместо ответа скорняк принес и показал мнимому испанцу кожаную шапку, с которой свисал пришитый к макушке кончик львиного хвоста. Он гордо водрузил это произведение скорнячного искусства на голову и заявил, что в сей шапке он выходит гулять по праздникам, за что и получил прозвище, коему мог бы позавидовать и сам король Англии — Рихард Лёвенгерц. Ричарду ничего не оставалось делать, как от души посмеяться. Надо же было такому случиться — постучались в первый попавшийся дом и попали в гости к Лёвеншванцу! Львиное Сердце в гостях у Львиного Хвоста! И это еще притом что король стремился попасть к Генриху Льву, подвергаясь опасности быть схваченным Леопольдом Австрийским. Какой-то замкнутый львиный круг получался.

Ричард решил немного отдохнуть в доме у скорняка Христиана. Дня два-три. А тем временем Роберу было поручено отправиться в Вену и разнюхать, какая там обстановка, не ищут ли случайно английского короля.

Расставаясь, Ричард дал тамплиеру свой перстень с изображением цветущего дрока и сказал:

— Сей талисман сбережет тебя. Ступай, Медвежье Сердце, я буду ждать тебя с нетерпением.

— Я скоро вернусь, эн Ришар, — сказал в ответ Робер и с улыбкой на устах исчез.

Ричард еще не знал, что это были последние слова, которые им суждено было сказать друг другу. В Вене старый тамплиер не сумел не привлечь к себе внимания. Его схватили, а обнаружив у него перстень с дроком и анаграммой Ричарда, выгравированной на внутренней стороне перстня, отправили к герцогу Леопольду. Тот мигом узнал коннетабля ордена тамплиеров, преданного Ричарду до кончиков ногтей, и стал допрашивать, где находится король Львиное Сердце. Робер, само собой разумеется, отмалчивался, его стали пытать и запытали до смерти. Умирая, он в бреду промолвил:

— Эн Ришар! Я ни слова не сказал им про львиный хвост.

К несчастью, один из палачей был родом именно из деревни Эрдберг и хорошо знал, кого зовут Львиным Хвостом. Ранним утром двадцать первого декабря отряд из двадцати человек явился в дом скорняка Христиана Лёвеншванца и обнаружил там самого Ричарда Львиное Сердце. Через час пойманный король-крестоносец уже предстал перед герцогом Леопольдом.

— О! Ваше величество! — счастливо воскликнул герцог. — Как я рад видеть вас у себя в Вене! Кто бы мог подумать, что вы сами явитесь ко мне просить прощения за поруганное в Акре знамя Австрии. Однако как скромно вы одеты! Вы стеснены в средствах? Те деньги, что мы обнаружили у вашего недотепы тамплиера, были у вас последними?

— Что с Робером де Шомоном? — спросил Ричард.

— Увы, бедняга отошел в мир иной. Он умер от горя, что ему пришлось назвать место вашего временного пристанища в Эрдберге.

— Понимаю, вы пытали его и замучили до смерти, — тяжело вздохнул Ричард. — Распорядитесь, чтобы мне вернули мой меч. Не бойтесь, я не намерен марать его трусливой австрийской кровицей.

— Да и мы не собираемся проливать вашу кровь, — с ненавистью сощурился Леопольд. — Тем более что, по всей вероятности, в ваших жилах давно уже течет вонючее прокисшее вино.

— Прошу вернуть мне меч, — повторил Ричард, — и немедленно переправить меня к герцогу Баварскому и Саксонскому.

— Это исключено, — покачал головой герцог Австрийский. — Для начала хотя бы встаньте на колени, извинитесь передо мной и поцелуйте знамя Австрии. Если вы сделаете это, я, быть может, и отправлю вас к Вельфу. Эй! Подать сюда знамя!

Когда серебристое знамя с черным австрийским орлом поднесли к Ричарду, он некоторое время смотрел на полотнище, размышляя — плюнуть или высморкаться. Но решил, что это будет чересчур, взял нижний угол знамени и вытер им пот со лба. Австрийцы в негодовании схватились за мечи.

— Не трогать его! — закричал Леопольд. — Связать ему руки — и прочь из Вены этого прыщавого неудачника! Отправить его в замок Дюренштейн. Содержать в строгом заточении, но кормить, поить, заботиться о его здоровье. За этот львиный огрызок мы получим хорошие денежки.

Замок Дюренштейн, расположенный на живописном берегу Дуная, оказался весьма уютным местом заточения. Леопольд не случайно выбрал именно его — владелец замка, граф Дюренштейн, был одновременно и преданнейшим слугой герцога, и поклонником короля-трубадура. То есть он и следил за Ричардом строго, и не притеснял его. В первый же день в честь сиятельного узника был устроен пышный пир, во время которого шпильманы [146] на ломаном французском языке пели хвалебные песни королю Львиное Сердце. Здесь же ему возвратили его меч, взяв с него слово не применять Шарлемань против австрийцев, покуда он находится в Дюренштейне.

Через четыре дня наступило Рождество, и в Дюренштейне вновь было веселье. Сам Леопольд приехал сюда и, видя, как его подданные любят короля Англии, развлекающего их своим дивным пением, смягчился.

— Ваше величество, — сказал он, — так и быть, я прощаю вас, не требуя извинений и целования нашего стяга. Ради светлого праздника Христова Рождества. Вы можете жить в замке свободно, без стеснений. Вам будет запрещено лишь покидать его пределы. Полагаю, ваша участь скоро решится.

— Благодарю, — скрепя сердце сказал Ричард. — Вы великодушны, эн Леопольд. С вашей стороны было бы еще более великодушным, если бы вы позволили моей жене Беранжере и некоторым друзьям прибыть сюда и разделить со мной мое заточение.

— Нет, исключено, — решительно возразил герцог. — В этом случае нам пришлось бы раскрыть тайну вашего местопребывания. Но я прикажу, чтобы к вам приводили лучших женщин.

— Вот этого не надо, — отказался Ричард. — Я хочу хранить верность своей супруге.

— А по-моему, — улыбнулся Леопольд, — верность — это когда не привязываешься душой к другой женщине. Телесная же близость с другими во время разлуки с женой необходима для избежания болезней, вызываемых длительным воздержанием. Но, впрочем, как вашему величеству будет угодно.

Как ни странно, зима в Дюренштейне была для Ричарда менее тоскливой и томительной, чем иные месяцы в Святой Земле. Он много читал, брал уроки рисования у одного местного живописца, часто играл на лютне, но не сочинил ни одной новой кансоны или сирвенты. Он хорошо ел и даже несколько располнел, а вина пил мало. Ржавчина его то увеличивалась, то уменьшалась, так что нельзя сказать, что он выздоровел, но нельзя сказать, что и болел.

Тем временем герцог Леопольд вел переговоры с императором Генрихом об условиях передачи тому своего драгоценного пленника. Сто тысяч марок серебром, которые требовал герцог Австрии, выглядели чрезмерной суммой, и в конце концов весною Леопольд и Генрих сошлись на половине. Получив пятьдесят тысяч, герцог передал Ричарда в руки немцев, приехавших за ним в Дюренштейн. Расставаясь, герцог не сдержался от колкости:

— Теперь, когда я продал вас, как замечательного павлина, в моей душе совсем не осталось никаких обид на вас. Пятьдесят тысяч марок серебром стали достойной платой за поруганное знамя в Акре. Прощайте, ваше величество, король на продажу. Храни вас Бог.

— Золото остается золотом, даже если его лапают грязные пальцы менялы, — с достоинством ответил Ричард.

Немцы долго возили пленника из города в город, стараясь, чтобы люди Генриха Льва не разведали, где он находится и не отбили его у них. Император надеялся получить за короля Англии раз в пять больше того, что он заплатил Леопольду Австрийскому. Наконец Ричард очутился в Шпайере — небольшом городке, расположенном неподалеку от места впадения реки Шпайер в Рейн. Здесь короля Англии ждала встреча с императором. Двадцатисемилетний Генрих выглядел значительно моложе тридцатипятилетнего Ричарда, он был тоже рыжим, но не таким ярко-рыжим, как его покойный отец Фридрих Барбаросса.

— Рад видеть героя Арзуфской битвы, — сказал император, бесцеремонно разглядывая своего пленника. — И первым делом спешу сообщить вам новость, полученную только что из Леванта. Ваш заклятый враг султан Саладин мертв.

— Что?! — Сердце в груди Ричарда оборвалось, будто ему сообщили о смерти Беренгарии. — Убит? Ассасины?

— Нет, не убит и не ассасины, — улыбнулся Генрих. — Лихорадка, которой он страдал последние полгода своей жизни, и, кажется, точно такая же, как у вас, свела его в могилу.

— Стало быть, он не смог пролить Божьи слезы… — горестно промолвил Ричард.

— Что? Божьи слезы?

— Вам не понять.

— Вы, кажется, не рады этому известию?

— Скажу честно, не рад. Я любил своего врага. И он любил меня. Без Саладина в мире станет гораздо скучнее. Это был великий человек. Чему же тут радоваться?

— Хотя бы тому, что теперь крестоносцам станет гораздо легче дышать в Святой Земле и, быть может, новые вожди в ближайшем времени возьмут Иерусалим.

— Уж не вы ли с герцогом Леопольдом? — усмехнулся Ричард довольно оскорбительной усмешкой.

— Почему бы и нет? — горделиво вскинул брови молодой император. — Мы не станем совершать ваших ошибок.

— Осторожнее пересекайте мелкие речушки, — продолжал издеваться Ричард. — И когда будете их переезжать, снимайте с себя все доспехи. А вообще я советую вам не завоевывать Святой Град, а подкопить побольше денег и выкупить его у Алафдаля. Торговля у вас получается лучше, чем война.

— У Алафдаля?

— Ну да. Полагаю, он наследовал трон своего отца.

— Да, кажется, нового султана зовут Алафдаль. А знаете, эн Ришар, как именуют вас ваш брат и король Франции?

— Должно быть, как-нибудь очень ласково, — пожал плечами Ричард.

— Очень! Очень ласково! — расхохотался Генрих. — Они называют вас чертом.

— Чертом?

— Именно. Так и говорят: «Надобно не выпускать черта из плена».

— Бедняга Филу! Вкус стал явно ему отказывать. Жан-то всегда был недоумком, а вот Филипп-Огюст некогда считался одним из остроумнейших людей в pax francorum. Стало быть, я черт. А они, можно подумать, ангелы. Дайте мне только волю!.. Ваше императорское величество! Известно ли вам, что Церковь наказывает за притеснения и обиды, причиняемые крестоносцу? Знает ли Папа Целестин о моем бедственном положении?

— Знает. Он знает, что ваше положение отнюдь не бедственное, что вас превосходно содержат, выполняют любые ваши приказания, ни в чем не отказывают.

— Я крестоносец! Я громил врагов христианской веры силой своего оружия. Я отвоевал все побережье от Сен-Жан-д’Акра до Аскалона… И меня за это держат в клетке, как попугая!

— Аскалон срыт до основания благодаря вашей позорной договоренности с Саладином, — хмуро отвечал император. — Вы дважды загубили поход на Иерусалим. Поход, который не мог не быть удачным… Впрочем, не будем сейчас об этом. Суд выяснит, каковы были истинные ваши действия в Святой Земле.

— Что-о-о-о?!! Су-у-уд?!! — воскликнул Ричард, вне себя от гнева.

— Да, суд, ваше величество, — ответил Генрих. — Здесь, в Шпайере, готовится суд над вами, и вам придется отвечать за ваши поступки пред лицом императора Священной Римской империи и высших сановников Церкви.

— Что, и сам Папа Целестин прибудет?

— Не исключено. Вопрос о ваших пагубных деяниях имеет огромное значение. Я докажу, что вы, именно вы, король Англии, несете полный груз вины за то, что Гроб Господень до сих пор находится в руках у врагов Христа.

— Попробуйте докажите, — уныло откликнулся король Англии. — Позвольте мне теперь отправиться в место моего узилища.

Суд и впрямь вскоре состоялся. Там же, в Шпайере. Сначала сын доблестного Барбароссы выдвинул против Ричарда весь перечень обвинений, многие из которых были просто чудовищными. Среди них самыми головокружительными были обвинения в том, что Ричард покушался на жизнь короля Франции, из-за чего тот вынужден был оставить Святую Землю, что он готовился принять мусульманство, ради чего учил арабский и беспрестанно общался с братьями Саладина, что он вошел в вероотступнический сговор с ассасинами и их руками уничтожил Конрада Монферратского, дабы на его место поставить своего племянника. Кроме того, Ричарду ставилось в вину неумелое ведение военных действий, два неудавшихся похода на Иерусалим, чрезмерное увлечение вином, трата походных денег на увеселения, устройство рыцарских турниров и многое другое, уже по мелочам. Судьи рассчитывали на вспыльчивость короля Англии, на то, что, выслушав обвинения, он загорится гневом и не сможет трезво ответить на все, что ему предъявлялось. Но они ошиблись. Ричард выслушал все спокойно, не выдав даже ни единого возмущенного восклицания. Мало того, он встал и начал свою ответную речь с таких слов:

— Любя и уважая государя императора, блистательного Генриха Штауфена, а также всех вас, собравшихся, чтобы установить столь необходимую истину, я понимаю, что выдвинутые против меня обвинения рождены не только ложными слухами, но и той глубочайшей досадой христианского мира по поводу того, что Гроб Господень по-прежнему находится в руках у нехристей, равно как и Крест. Но все же мне хотелось бы позволить себе подробно поведать благороднейшему собранию обо всем, что происходило со мной с того момента, как я покинул родину и отправился к берегам Леванта.

И он стал подробно и красочно описывать события крестового похода, начиная с того дня, как он сел на легкий энек и отплыл в сторону Сицилии. Он говорил твердым и спокойным голосом, красивый и плавный звук которого стал понемногу завораживать слушателей, склоняя их сердца в сторону обвиняемого короля-трубадура. Лишь однажды голос Ричарда дрогнул, когда в большую палату Шпайерского дворца, в которой проходило судилище, вошел высокопоставленный представитель ордена тамплиеров, сенешаль Жан де Жизор. Сделав над собой усилие, Ричард взял себя в руки и продолжал рассказ в том же твердом и спокойном духе. Он не только отклонил все обвинения, но и вполне исчерпывающе объяснил причины их возникновения. Когда он окончил и, поклонившись всем собравшимся, сел в свое кресло, многие стали говорить о нем добрые слова, и стало ясно — судилище провалилось. Однако, когда дошла очередь до Жана де Жизора, на голову Ричарда вновь полились неслыханно лживые обвинения.

— Ваше величество, — сказал сенешаль великого магистра тамплиеров, — смею вам напомнить, что я лично, по вашей просьбе, сопровождал вас и вашего поверенного коннетабля Робера де Шомона к старцу горы Синану в замок Субейба, где вы, уединившись с дьяволоподобным вождем секты убийц, о чем-то долго беседовали. Затем в вашу честь Синан приказал своим фидаинам [147] прыгать в пропасть, и они покорно прыгали, покуда после десятого или двенадцатого юноши вы не приказали Синану остановить ужасное зрелище. Так вот, позвольте вас спросить, о чем вы тогда беседовали с Синаном? Не о том ли, как избавиться от своего главного соперника, от Конрада фон Монферрата?

— Ну что же, — промолвил Ричард, и тут впервые за все время лицо его озарила язвительная усмешка, — всем известна старинная байка о том, как кто бы ни приехал в гости к старцам горы, к Хасану ли, к Синану, — им немедленно показывают это приевшееся представление — заставляют прыгать в пропасть несчастных фидаинов, дабы показать, насколько они преданы своему повелителю, что по мановению руки готовы расстаться с жизнью ради него. Если собрать все байки, то этих прыгунов наберется столько, что можно будет населить ими такой замечательный город, как Шпайер. И вы, многоуважаемый сенешаль славного ордена Бедных Рыцарей Христа и Храма Соломонова, могли бы придумать что-нибудь поновее. Допустим, было так. Мы приехали к Синану в Субейбу, и шах-аль-джабаль тотчас принялся целовать меня в разные места тела, как это принято среди особо посвященных в некоторых рыцарских орденах. Потом мы два дня уединенно беседовали, причем конечно же предаваясь содомскому греху, подобно какому-нибудь сенешалю и прецептору, а когда наконец пресытились, то вышли на одну из башен замка Субейба, и, в знак особенной привязанности ко мне, Синан заставил своих преданных фидаинов сигать на луну. И те послушно сигали.

По залу, где доселе царила в общем-то хмурая обстановка, прокатилась волна смеха.

— На луну!.. Ха-ха-ха!.. Сигали!.. — доносилось отовсюду.

Дав людям посмеяться, Ричард резко нахмурился и продолжал:

— Жаль, что доблестного коннетабля Робера де Шомона уже нет в живых. Его до смерти замучили палачи герцога Леопольда, выпытывая у него место моего нахождения. И вы прекрасно знаете, сеньор де Жизор, что у этого свидетеля рот надежно закрыт. А что касается посещения замка Субейба, то я советую вам, месье сенешаль, получше припомнить, со мною ли вы туда ездили или, быть может, с вашим дорогим другом Саладином ибн-Аюбом? Скажите, а старца Синана вы случайно не прихватили сюда с собой в качестве свидетеля? Нет? Жаль!

По залу снова прокатился смех, а Жан де Жизор воскликнул:

— Вы что же, хотите сказать, что я лжец?

— Именно, — отвечал король Ричард. — Старый, законченный и гнусный лжец, вор, сплетник и негодяй. Если желаете, я могу доказать это в честном поединке. Ну что, дай-аль-кирбаль Тамм-аль-Шабат, хотите сразиться с самим королем Англии?

Жан де Жизор хотел было выдвинуть какие-то новые обвинения, но быстро смекнул, что сердца присутствующих уже на стороне подсудимого, вопрос о поединке был замят, а сенешаль Жан незаметно исчез из зала, а затем и из Шпайера. Суд заканчивался в пользу Ричарда, обвинители дружно согласились, что король Англии сумел оправдать себя, особенно после того, как он признал, что мог совершать грехи и ошибки, но не подлости и не предательства. Император до того расчувствовался, что заключил Ричарда в объятия и заявил:

— Поздравляю вас, ваше величество, вам удалось оправдаться. Жаль, доселе мне не довелось дружить с вами, столь честным и гордым монархом. Я готов выпустить вас из плена при одном условии.

— Молю Бога, чтобы сие условие было выполнимым! — горячо воскликнул Ричард, наконец давая выход своим чувствам.

— Вы должны принести мне ленную присягу, или, как говорят в ваших краях, омаж, — ответил Генрих. — Вы должны поклясться, что отныне мои враги — это ваши враги.

— О горе мне! — ударил себя в грудь кулаком Ричард. — Условие невыполнимо. Ведь ныне ваш главный враг — Генрих Лев, а он — мой друг и свойственник. Дать вам клятву, которой вы требуете, означало бы совершить предательство. Согласитесь, что в таком случае любой из тех, кто сегодня присутствовал на суде, мог бы сказать, что всем моим оправданиям — грош цена. Помиритесь с Вельфом, и я готов буду стать вашим вассалом.

— Миру меж нами не бывать никогда! — тотчас стал суровым император. — Генрих Лев захватывает мои области, он восстановил против меня всю Северную Германию. Помириться с ним означало бы признать свое поражение.

— В таком случае имею честь оставаться вашим пленником, — учтиво поклонился Ричард Львиное Сердце императору Священной Римской империи.

Благородные чувства, которые Генрих стал испытывать по отношению к Ричарду после суда в Шпайере, однако, не помешали ему продолжать требовать за короля Англии огромный выкуп. Он отправил в Англию письмо, в котором была названа сумма неслыханная — пятьсот тысяч марок серебром. В Англии это вызвало взрыв негодования, и многие рыцари поклялись найти, где прячут Ричарда, и во что бы то ни стало освободить его. Даже если для этого потребуется убить самого императора Священной Римской империи. Трубадур Блондель де Нель, который когда-то в юности учил Ричарда игре на лютне, тоже отправился в Германию, имея весьма своеобычный замысел освобождения Ричарда. Дело в том, что некогда они с будущим королем Англии забавлялись в состязаниях, кто кого перепоет, а также соревновались, кто первый услышит издалека пение другого. И вот теперь Блондель уверял, что если находящийся в узилище Ричард услышит песню своего учителя, то он тотчас откликнется на нее громогласным пением и таким образом обнаружит свое местонахождение. Все признали замысел Блонделя остроумным и дали небогатому трубадуру много денег, чтобы он имел возможность поездить по немецким землям и при этом не голодать. Первым делом Блондель отправился в Шпайер, ибо слух о шпайерском судилище успел распространиться. Он попел в самом Шпайере, затем отправился с пением по окрестностям, стараясь не упустить ни один замок, ни одно поместье, где мог бы содержаться сиятельный узник.

Другой старый знакомец Ричарда, Бертран де Борн, сказал, что нужно ездить по городам Германии и всюду затевать драки, и тогда, во время драки, кто-нибудь из местных жителей непременно проболтается про местонахождение Ричарда. Правда, сам де Борн никуда не поехал, ссылаясь на подагру.

Королева Элеонора принялась рассылать повсюду письма с просьбой собирать деньги на выкуп Ричарда, а королева Беренгария тем временем жила при дворе своего отца, Санчо Мудрого, в Наварре, и желала тоже отправиться на поиски мужа, но беда в том, что Санчо в это время был смертельно болен, и любящая дочь не могла покинуть его в таком состоянии, разрываясь между любовью к отцу и любовью к супругу.

Великий магистр ордена тамплиеров Робер де Сабле внезапно воспылал стремлением направить усилия своих рыцарей на поиски и освобождение короля Англии, о котором вспоминал со все большим восхищением, и всюду говорил о том, как он мечтает вновь увидеть доблестного короля-крестоносца в Святой Земле. Однако недолго он тосковал по Ричарду. Внезапная болезнь свалила де Сабле, и он скончался, а на его место был избран сенешаль Жильбер Эрай, пользующийся сильной поддержкой Жана де Жизора.

Сочинения трубадуров и труверов наполнились возмущением по поводу поведения императора Генриха и молчания Папы Целестина. Все лучшие певцы в своих песнях требовали немедленного освобождения короля поэтов и поэта среди королей. Летописец Амбруаз тоже отправился в Германию на поиски своего государя, уверяя, что определит местонахождение пленника по особому рыжеватому сиянию, которое по ночам можно видеть над домом или шатром, в котором ночует Ричард. Барон Меркадье сопровождал Амбруаза, хотя и признавался, что никогда не видел сияния, о котором вдруг заговорил летописец.

Генрих Лев объявил о том, что, покуда король Англии находится в плену у Штауфенов, он усилит свои действия, направленные на свержение власти императора Генриха. Но особенного рвения в поисках Ричарда он не проявлял, хотя и знал об отказе шурина принести омаж императору.

Даже король Сицилии Танкред Лечче направил своих людей на поиски места заточения короля Львиное Сердце, а сицилийцы сочиняли песни о том, как они присвоили Рикардо прозвище Корлеоне.

Только король Франции Филипп-Август и младший брат Ричарда Жан Сантерр продолжали доказывать всем, что Ричард продал свою душу дьяволу, и называли его не иначе как рыжим чертом. Они требовали нового судебного разбирательства и даже смертной казни короля-трубадура. Обоих еще злило то обстоятельство, что им никак не удавалось достичь значительных успехов в войне против вассалов Ричарда, остававшихся верными Львиному Сердцу.

Но где же в это самое время билось львиное сердце короля Англии? Увы, не там, где его искали Блондель, Амбруаз, Меркадье и прочие поклонники Ричарда, истосковавшиеся по его волшебному пению. Император Генрих поселил своего пленника в замке Трифель, расположенном в Эльзасе на высокой горе Шарфенберг, окруженной прекрасной речной долиной. Здесь в густых лесах в необычайном избытке водилась всяческая живность, шарфенбергские чащобы издавна славились как одно из лучших охотничьих угодий императора, некогда здесь любил пускать стрелу в зверя и птицу сам Карл Великий. Ричарду разрешено было охотиться сколько душа пожелает, чем он с удовольствием и занялся, доселе удрученный безвылазным сидением в Дюренштейне. Почетная охрана из пятидесяти рыцарей постоянно сопровождала короля Англии, следя за тем, чтобы он не совершил побег. Обходились с ним самым любезным образом, он снова начал сочинять песни, на сей раз в жанре элегии, немного подражая Овидию. Первая из написанных в Трифеле начиналась с рассуждения о том, что обидеть пленника так же просто и безопасно, как обидеть покойника, а посему никто этим не занимается, находя сие занятие скучным и глупым.

Шло время, наступила осень. Однажды утром Ричард проснулся от того, что где-то далеко звучал знакомый голос, поющий знакомую песню:

Когда Римбаут без ответной любви

Устал в этом мире жить,

Тогда Римбаут смертью решил

Любви конец положить.

Это была любовная кансона трубадура Блонделя, в которой рассказывалось о том, как влюбленный юноша покончил с собой от неразделенной любви, надеясь, что за порогом смерти кончаются любовные муки. Но оказалось, что с того света предмет любви Римбаута выглядел еще привлекательнее, да к тому же девушка, узнав о смерти своего воздыхателя, стала все больше думать о нем и полюбила его. И вот теперь она ответила на его чувство, но они снова не могли воссоединиться.

Вскочив, Ричард подбежал к окну, распахнул его настежь и громко запел в ответ:

Если это ты, Блондель де Нель,

Поешь под моим окном,

Знать, не октябрь теперь, а апрель

И мир перевернулся вверх дном.

Он замолчал, ожидая, что будет дальше. Прошло немного времени, и голос Блонделя вновь зазвучал, но теперь он был громче и веселее:

Теперь-то я знаю, где соловей

В клетке своей сидит,

И теперь птицелов гораздо скорей

Соловушку освободит!

Чувствуя, как сильно бьется сердце, Ричард пропел еще громче невидимому другу:

Проведав про то, где клетка моя,

Спеши, белокурый[148], прочь!

И пусть узнает, где спрятан я,

Мудрого Санчо дочь.

После этого все стихло. Спустя некоторое время в комнату Ричарда постучались и спросили, что это было за пение.

— Какой-то бродячий трувер из Пикардии пел о том, как тяжко ему с похмелья, — ответил Ричард.

— Но там пелось про соловья и клетку, — с недоверием возразил барон фон Мурбах, один из главных охранников Ричарда в замке Трифель.

— К сожалению, дорогой Вольфрам, — отвечал Мурбаху король Англии, — вы не вполне владеете куртуазным языком, на котором соловей, томящийся в клетке, означает душу, которая мается от похмелья.

— Не хитрите, ваше величество, — возразил с улыбкой барон. — Вы в ответ пели про то, что дочь Санчо Мудрого должна скорее узнать, где ваша клетка. При чем тут похмелье? Вы дали знак одному из ваших друзей-трубадуров. А я-то, дурень, спросонья не понял, в чем дело! Немедленно прикажу пуститься на поиски певуна.

На другой день Ричард полюбопытствовал, удалось ли схватить того, кто пел вчера на заре под окнами замка, и Вольфрам фон Мурбах со вздохом ответил, что, к сожалению, погоня и поиски не увенчались успехом.

К концу осени уже все знали, что король Ричард Львиное Сердце содержится в левобережной Аламаннии, в замке Трифель, и император хотел было перевести пленника в другое место. Но в это время Папа Целестин вспомнил наконец, что с пленением Ричарда нарушена священная неприкосновенность крестоносца, притом одного из вождей крестоносцев; он потребовал от Генриха, чтобы тот резко снизил требуемую сумму выкупа, и объявил, что если к следующей Пасхе король Англии будет оставаться в неволе, то императора Генриха и короля Франции Филиппа ждет временное церковное отлучение. Оставив Ричарда в Трифеле, Генрих сначала снизил сумму до трехсот тысяч, а после Рождества согласился на сто пятьдесят тысяч марок серебром, что и так было несказанно много, и Генрих в итоге получал втрое больше, чем он заплатил за Ричарда герцогу Леопольду. Он все же склонил Ричарда к принесению омажа, но при одной оговорке, что Ричард сохраняет за собой право никогда не воевать против Вельфов.

Наконец, первого февраля 6702 года от сотворения мира, или 1194-го от Рождества Христова, Ричард Львиное Сердце был освобожден из плена, в котором пробыл четыреста шесть дней и который был не столько тяжелым, сколько томительным, ибо плен все равно есть плен. Прощаясь со своими стражами, ставшими ему верными друзьями, Ричард плакал, вспоминая разные случаи на охоте и особенно то, как они раньше времени сняли с него епитимью, наложенную епископом Бове. Епископ, столь люто возненавидевший Ричарда, посетил его однажды в замке Трифель, остался недоволен тем, как вольготно содержится пленник, наговорил Ричарду множество благоглупостей, а потом принялся склонять его к тому, чтобы король покаялся в своих содомских грехах. Ричард долго крепился и сохранял вежливость, но тут не выдержал и разломал скамейку о лысую голову епископа. Через пару недель после отъезда Филиппа Бове из Трифеля в один прекрасный день Ричарда схватили и посадили на цепь, увешав тяжелыми чугунными веригами. При этом ему было зачитано письмо императора Генриха, в котором тот извинялся перед Ричардом, но писал, что ничего не может поделать — таково требование оскорбленного и ушибленного епископа. Ричард смирился и вытерпел несколько часов, пытаясь сочинять сирвенту о табуретке, обладающей ретивым нравом, ибо она была сделана из дерева, посаженного некогда одним знаменитым драчуном; кто ни сядет на эту табуретку, его так и подмывает стукнуть кого-нибудь по башке; и лишь когда король Англии ударил деревянной забиякой епископа Бове, та, осознав святость епископской головы, раскаялась и рассыпалась в щепки. Замысел был остроумный, но сирвента все никак не клеилась, покуда Ричард не понял, в чем причина. Он вспомнил про огромного кабана, который появился недавно в шарфенбергских лесах и которого он и его рыцари-стражи собирались сегодня затравить. Он зарычал и принялся стыдить своих охранников, напоминая им о кабане. Тогда они образумились, избавили его от епитимьи раньше назначенного императором срока и стали готовиться к охоте.

Теперь, вспоминая об этом, все смеялись и утирали тайком слезы, жалея, что приходится расставаться.

Первое, что сделал Ричард по освобождении, конечно же послал гонца в Святую Землю к Анри Шампанскому и всем князьям Иерусалимского королевства, уведомляя их, что как только он поправит свои дела и наведет порядок в собственных владениях, то сразу же соберет новое ополчение и вернется в Левант, дабы предпринять новую попытку к освобождению Гроба Господня. Однако обещанию Ричарда не суждено было исполниться, поскольку дома его ждала новая вереница междоусобных войн, из сетей которых невозможно было выпутаться. Начинать пришлось с подавления восстания в Англии, где главными помощниками короля явились верный барон Меркадье и архиепископ Кентерберийский. Расправившись с бунтовщиками и заговорщиками, Ричард созвал совет в Ноттингеме, лишил должностей огромное множество шерифов и комендантов крепостей, ввел суровый налог с духовенства и рыцарства и потребовал сурового суда над Джоном Лэклендом, то бишь — своим родным братом, Жаном Сантерром, как именовали его по-французски.

Когда относительный порядок в Англии был установлен, Ричард высадился в Нормандии и начал вести войну против тех, кто не желал видеть его государем континентальных владений английской короны. Вскоре состоялась долгожданная встреча с Беренгарией, которая наконец похоронила отца и могла воссоединиться с обожаемым мужем.

Танкред Лечче, король Сицилии, бывший сначала врагом, а потом другом Ричарда Львиное Сердце, скончался в год освобождения короля Англии из плена. Смерть его была таинственна, как и смерть Раймона Тулузского, скончавшегося в том же году. Обе эти смерти Ричард без сомнения приписывал деятельности одного и того же человека — Жана де Жизора, который после неудачи на суде в Шпайере подвизался при дворе Филиппа-Августа в качестве одного из самых доверенных лиц короля Франции.

Война между Англией и Францией, разгоревшаяся после того, как Ричард расправился со своими врагами внутри королевства, заслуживает отдельного и объемного описания, но для этого нужна еще одна книга, а где ее взять?

Насидевшись в плену, доблестный Ричард рвался в бой с ненавистным Филиппом-Августом, который, в отличие от многих, сначала был его другом, а потом сделался врагом. Сняв осаду Руана и отбив французские полки от этого важного города на севере Нормандии, английский король погнал неприятеля на запад, туда, где на расстоянии восьми лье друг от друга располагались два города с ненавистными для Ричарда названиями — Жизор и Бове. Наступил день битвы при Фретевале, в которой Ричард, действуя столь же блистательно, как против Саладина при Арзуфе, не только наголову разгромил войско французского короля, но и сумел овладеть его архивами и казной! Продолжая отступать, побитые воины Филиппа подошли к Курселю, где их ждало бургундское подкрепление, и Филипп решил дать повторное сражение. В этих краях Ричарду уже приходилось воевать. От Курселя до Жизора было не более одного лье, равнина, раскинувшаяся между этими двумя городами, часто бывала местом сражений. Она как бы манила соперников сойтись именно на ней и оросить ее свежей кровью.

Сколь ни было крепким пополнение, пришедшее к королю Франции, а и здесь его ожидало сокрушительное, страшное поражение. Великолепный король Англии мужественно вел свои полки за собой, сидя верхом на Фовеле — коне, подаренном Ричарду на Кипре Аресом и Афродитой. Правым и левым крыльями войска Ричарда командовали доблестные маршалы Лувар и Меркадье, они били отступающего врага, нанося ему все больший ущерб. Филипп-Август уже мечтал только об одном — переправиться через Эпту на правый берег и укрыться в Жизорском замке.

Приподнимаясь в стременах, Ричард имел возможность увидеть заключительный миг сражения. Полки Лувара и Меркадье с двух сторон подошли к мосту через Эпту, взяв в кольцо жалкие остатки уничтоженной армии короля Франции и добивая их. Сострадания он не испытывал слишком велика была подлость Филиппа, затеявшего войну здесь, когда Ричард был еще там, в Святой Земле.

Он хорошо видел самого Филиппа, который с горсткой своих самых лучших воинов сумел все же прорваться на мост, скача впереди всех, являя столь несвойственную ему отчаянную отвагу. И тут свершилось непредвиденное — старый мост затрещал и обрушился под тяжестью закованных в стальные латы всадников.

— Божья кара! — ликовал Ричард, устремляясь на Фовеле к берегу реки. — Позорный провал предателя и подлеца!

Очутившись на берегу, король Англии наблюдал за тем, как король Франции, все же оставшись невредимым, выползает на правый склон и в смертельном ужасе карабкается наверх, к замку. Лишь трое из его рыцарей спаслись вместе с ним — остальные утонули в Эпте. Лучники уже натягивали тетивы, чтобы поразить стрелой главного врага, но Ричард остановил их:

— Пусть живет! Это все равно его конец. Больше он нам не опасен. А если залижет раны и снова захочет помериться с нами силами, так не раньше чем года через три, и тогда мы снова покажем ему нашу несокрушимую мощь.

На другой день Ричард послал в Жизор письмо, в котором уведомлял Филиппа-Августа, что не собирается захватывать замок, ибо считает Жизор самым гнусным местом во всем мире, так что король Франции может отсиживаться в нем хоть до глубокой старости вместе со своим любезным ассасином, именующим себя христианским именем Жан.

В ответ Филипп написал, что готов заключить с Ричардом мирный договор. Через несколько дней оба короля съехались у того места, где некогда рос исполинский жизорский вяз, священное древо, коему в древности поклонялись друиды, а в последнее время нередко устраивались ковены по всем правилам сатанинской науки — с плясками, принятием колдовских зелий, пролитием крови, беготней и свальным грехом. Шесть лет назад под сенью жизорского древа Ричард и Филипп-Август, будучи тогда неразлучными друзьями и союзниками, заключили мирный договор со своим врагом — королем Генри Плантагенетом, отцом Ричарда. Тогда же объявили о том, что принимают на себя крест и собираются идти в Святую Землю в качестве крестоносцев. Потом была снова война с отцом, и снова съезжались под жизорским вязом для мирных переговоров, а когда отец произнес роковые слова о том, что не уступит ни пяди своих земель, доколе стоит сей могущественный вяз, Филипп-Август объявил, что в таком случае срубит проклятое дерево. На другой же день здесь произошла знаменитая Жизорская битва, во время которой Филипп и Ричард весело срубили многовековой и таинственный вяз.

Сейчас, подъезжая к широченному, уже гнилому пню, Ричард вспоминал, каким грохотом и треском сопровождалось падение великого жизорского вяза. Цепляясь за свою жизнь, Ормус — таково было у вяза имя — лишил жизни нескольких славных рыцарей, которые в пылу сражения не заметили падающего на них исполина. Но такое древо и не могло уйти без жертв. Зато как было весело! Теперь, вспоминая тот радостный день, Ричард не испытывал никакой злобы по отношению к королю Франции и, когда они съехались, обратился к побежденному врагу доброжелательным голосом:

— Здравствуй, Филу! Вот мы опять здесь, у жизорского вяза. Точнее, у его пня. Помнишь, как мы срубили этого Ормуса?

— Да, — отвечал Филипп, — а теперь ты срубил меня, Уино.

— На войне как на войне, Филу. Но ведь ты знал, что когда-нибудь я разгромлю тебя, когда начинал воевать со мной? Или ты надеялся управиться до того, как я возвращусь из Святой Земли? Напрасно. Я великий государь, а величие государя заключается прежде всего в том, что у него надежные люди, и когда монарх отсутствует в своих владениях, их, эти владения, есть кому защитить без него.

— Каковы будут ваши условия, король Англии? — спросил Филипп-Август мрачно. — Графство Блуа? Герцогство Бурбон? Пикардия? Фландрия? Быть может, графство Вермандуа?

— Нет, — покачал головой Ричард, — Оставь все перечисленное себе. Мне не нужны твои земли. Их у тебя и без того раз в пять меньше, чем у меня.

— Что же тогда? Деньги?

— Денег можно было бы содрать с тебя. Не бойся, я возьму меньше, чем тот выкуп, который был уплачен за мое освобождение императору Генриху. Брать с тебя какие-либо клятвы бесполезно, ибо ты законченный клятвопреступник. Что же мне еще взять? Пожалуй, заберу у тебя этот пень. Пусть он отныне принадлежит мне на память о моей блистательной победе.

— Можешь забрать себе и Жизор, который ты подарил мне во время крестового похода.

— Нет, Филу, Жизор мне не нужен. Поганое место. Оставь его себе.

Закончив войну с Францией и восстановив границы своих владений, Ричард отправился в обитель Фонтевро навестить свою мать Элеонору. Она была страшно рада видеть его и хвасталась тем, что наконец-то стала христианкой. Она, всю жизнь уклонявшаяся от совершения таинств святого причастия, на склоне лет все же обратилась душой к Господу.

— Ты помнишь мамушку Шарлотту? — спросил ее Ричард.

— Это была твоя воспитательница в детстве, так? — стала припоминать Элеонора.

— Да, так.

— А почему ты о ней вспомнил?

— Однажды я спросил у нее: «А почему моя мама никогда не ходит к святому причастию?»

— И что же она тебе ответила?

— Она сказала так: «Потому что ваша матушка, светозарная королева Элеонора, на самом деле птица, а птички — создания Божии, им причащаться и не полагается, они и так при Боге живут. Вот как-то раз ваш батюшка, доблестный король Анри, топнул ножкой и говорит: „Немедленно причастите ее насильно!“ А она тут обернулась в свое птичье обличье, взяла всех своих детушек под крылья, да и вылетела в окошко».

— Милая Шарлотта! — рассмеялась Элеонора. — Жива ли она?

— Нет, я узнавал, она умерла, когда я был в Святой Земле.

— Вот как… Жаль ее… А ты представляешь, Бернар де Вентадорн — помнишь его? — тоже стал монахом, он поселился неподалеку отсюда в одной мужской обители.

— Он, кажется, когда-то был твоим любовником?

— Конечно! А кто не был моим любовником? Все были. Увы, твоя мамочка не была в молодости созданием Божиим, как обо мне говорила мамушка Шарлотта. Ах, Бернар! Какой же он был ветреник! Ты не замечал никогда, что все Бернары почему-то ветреники?

— Но был ведь и Бернар Клервоский.

— Ах, оставь! Это тоже был, знаешь ли… Не будем о нем. Все-таки он как-никак, а святой. Ты знаешь, тут у меня гостил один священник из Нельи, по имени Фульк. Он проповедует покаяние.

— Все священники проповедуют покаяние, мама.

— Этот особенно. Он сам провел весьма бурную молодость, а ныне обратился ко Господу. Вот бы тебе послушать его. Кстати, он намеревается стать новым Пьером Эрмитом [149] и вести за собой толпы в новый крестовый поход. Почему бы тебе не повидаться с этим Фульком, а, рыжик?

Разговоры о новом крестовом походе не утихали. Ричард не хотел идти в Святую Землю и ждал исполнения трех лет, трех месяцев и трех дней со дня подписания его договора с Саладином, хотя Саладина уже не было в живых. К тому же как он мог отправляться в новый поход, если король Франции намеревался снова воевать против Англии? Тем временем император Генрих уже собирал и вооружал сильное войско пилигримов. Генриху удалось сдержать натиск герцога Баварского и Саксонского, а вскоре, после странных смертей наследников Танкреда Лечче, последовавших одна за другой, императору досталась и корона Сицилии, которую он торжественно получил на кафедральном соборе в Палермо. Англия, Франция и Испания признали верховенство императора Священной Римской империи. Вскоре на Кипре скончался бывший король Иерусалима Гюи де Лузиньян. Наследовавший ему младший брат Амальрик тотчас принес ленную присягу императору, Кипр стал частью империи и римско-католическим епископством.

— Теперь мы вряд ли сможем поехать к нам, в Базилею Кефалию, — сокрушалась Беренгария, которой постоянно снился счастливый Лимасол.

— Непременно поедем и побываем там, моя львичка, — успокаивал ее Ричард. — Вот отправимся опять завоевывать Святую Землю и побываем в нашем милом Лимасоле. Жаль только, без Робера!

Но он видел, что крестоносное дело выдвинуло новых вождей, а он остается в стороне. В последний день мая 6704 года[150] император Генрих принял крест в Бари, при гробе Святителя Николая, и объявил, что будет платить каждому своему крестоносцу по тридцать золотых унций. А в конце года первые отряды пилигримов отправились на юг, в Апулию, где к следующей весне собралось огромное войско в шестьдесят тысяч человек и флот из полусотни кораблей. Все это Ричард узнавал, странствуя по своим владениям и то там, то сям усмиряя тех, кто не был доволен его властью и еще недавно считался сторонником Жана Сантерра. При нем всегда были Беренгария, Амбруаз, Меркадье, Лувар и другие преданные люди. Львиная ржавчина больше не беспокоила Ричарда, прыщи лишь изредка ненадолго появлялись, но быстро исчезали, будто боясь, что против них снова будет применено средство киприотки Лутрофории. Правда, и песен он теперь сочинял очень мало, а когда его просили спеть, делал это неохотно. К тому же в последнее время он почему-то все больше стал говорить по-английски, хотя по-прежнему предпочитал жить не в Англии, а либо в Аквитании, либо в Нормандии, либо в Гаскони. А вот арабский постепенно выветрился из его головы, хотя нередко Ричард любил вспоминать о своих беседах с Аладилем. Кстати, Аладиль больше всех братьев покойного Саладина возвысился и успешно воевал в Сирии. Осенью 6705 года[151] он завоевал Яффу, перебил всех находившихся там крестоносцев и разрушил город до основания, заявив при этом: «Пусть Мелек-Риджард Альб-аль-Асад снова явится сюда и построит все заново, он это любит!»

Но даже если бы Ричард хотел отправиться восстанавливать Яффу, он не мог этого сделать, ибо Англия снова воевала с Францией, и Филипп-Август объявил, что только смерть, его или Ричарда, прекратит этот нескончаемый раздор. К тому же немцы все больше забирали в свои руки крестоносное дело. Покуда Аладиль разрушал Яффу, в те же дни в Сен-Жан-д’Акре погиб Иерусалимский король Анри де Шампань. Он выпал из окна и насмерть расшибся о мостовую головой, как некогда со скалы Андромеды убился тамплиер д’Идро. На место погибшего племянника Ричарда был выбран кипрский король Амальрик, так что и тут король Англии лишался поддержки в Святой Земле. Вдова короля Анри, Елизавета, привыкшая уже переходить из рук в руки, вышла замуж за Амальрика и по-прежнему оставалась Иерусалимской королевой.

Вскоре, однако, случилось нечто, напомнившее немцам начало предыдущего похода. Едва лишь стали разворачиваться военные действия под Сидоном и Бейрутом, как император Генрих, вознамерившийся наконец явиться в Святой Земле, был унесен из мира сего внезапной болезнью, подобно тому как семь лет назад был унесен из жизни водами речки Салефы его отец, император Фридрих Барбаросса. Зима принесла крестоносцам несколько неудач, после которых Амальрик вынужден был заключить с Аладилем перемирие на три года, три месяца и три дня.

— Любопытно, — сказал Ричард, узнав об этом, — будут ли Амальрика судить в Шпайере за его нерешительные действия против Аладиля? А ведь меня обвиняли в сговоре с сарацинами!

В ту же зиму скончался Папа Целестин, и новым Папой под именем Иннокентия Третьего был провозглашен кардинал Лотар, граф де Сеньи, человек настолько властный, что в начале нового столетии именно ему суждено было стать главным действующим лицом истории.[152]

В 6706 году от сотворения мира[153] война между Англией и Францией разгорелась с новой силой. Огромное количество графств и герцогств было охвачено ею. Всюду, от побережья Нормандии до Гаскони и Лангедока, шли военные действия. Лишь к концу года, одержав несколько побед над Филиппом, Ричард Львиное Сердце, поддавшись уговорам влиятельного кардинала Петра Капуанского, вновь согласился подписать перемирие со своим неуемным врагом, зная, что не в следующем году, так через год Филипп-Август снова затеет войну.

Встретив Рождество Христово, Ричард расстался с женой и отправился на юг своих владений учинять расправу над теми, кто во время войны тайно или явно сочувствовал королю Франции. В Масленицу он веселился с Беренгарией в родном Ле-Мане. На первой неделе Великого поста побывал опять у матери в обители Фонтевро и попросил Беренгарию побыть здесь до Пасхи, а на Пасху обещал возвратиться из очередного похода, на сей раз против взбунтовавшегося лиможского виконта Адемара.

— Если же на Страстной седмице я не появлюсь, — сказал он на прощанье Беренгарии, — то свисток доброго короля Дагобера при тебе. Не грусти, милая львичка, и не беспокойся ни о чем. Ты же знаешь, что меня нельзя убить в бою.

С этими словами он оставил жену и мать и покинул Фонтевро, ведя за собой сравнительно небольшое войско. Барон Меркадье сопровождал своего государя в этом походе. В канун Благовещения они разгромили лиможского виконта и взяли Лимож. Сам Адемар укрылся в одном из своих крепких замков — Шалю. До Пасхи оставалось более двух недель, и Ричард решил, что успеет взять Шалю и возвратиться в Фонтевро к жене и матери. Подойдя к замку, с ходу захватить его не смогли, пришлось начать осаду.

Начался апрель, любимый месяц Ричарда, повсюду разливалась бурная весна, природа расцветала, нигде уже не было снега, всюду зеленела свежая яркая трава. Утром Лазаревой субботы [154] солнце сияло во всю мощь, и к полудню даже стало припекать. Ричард верхом на Фовеле вместе с Меркадье, ехавшим на белом жеребце, объезжал окрестности замка Шалю. На нем была легкая кольчуга-безрукавка и легкий шишак, белый плащ с крестом Святого Георгия на спине развевался за спиной.

— Только подумать, Фовель, снова весна, — говорил Ричард, счастливо вдыхая в себя воздух, полный благоуханий. — После Пасхи подыщем тебе еще какую-нибудь подружку. Ты доволен?

Конь весело закивал головой.

— Иногда мне кажется, что он вот-вот заговорит, ваш Фовель, — рассмеялся Меркадье.

В это мгновенье боль пронзила правую руку Ричарда чуть пониже локтя. Он с удивлением уставился на стрелу, ранившую его.

— Ты гляди! — воскликнул он. — В кои веки меня ранило!

Стрела неглубоко вошла в мышцу, и ему не составило никакого труда ее выдернуть и отшвырнуть в сторону. Погрозив кулаком раненой руки в сторону невидимого стрелка, король повернул коня и решил возвратиться в лагерь.

— По-моему, все готово к тому, чтобы завтра утром решительным приступом овладеть Шалю, — сказал Меркадье.

— Да, да… — несколько рассеянно ответил Ричард, морщась от боли. Рана оказалась какая-то слишком едкая. Его вдруг стало тошнить и вырвало.

— Что с вами, эн Ришар? — всполошился Меркадье.

Дойдя до своей ставки, Ричард позвал лекаря Рено. Стали снимать кольчугу, потом шерстяной котт [155], но тут выяснилось, что рука опухла, а рукав у котта слишком узкий, и пришлось его разрезать вместе с рукавом шемиза. Когда же верхняя одежда была снята, на руке вокруг раны обнаружился синий отек. Лекарь озабоченно покачал головой и со вздохом сказал:

— Отравленная стрела. Плохо дело. Если это обычная греческая цикламена, то у меня есть противоядие из зерен и ягод юниперуса с молодилом и вербеной. Если не поможет, то нужна ртуть, а ее нет.

— Как нет? — удивился Ричард.

— А где ее сейчас найдешь!

— Так давай скорее свое противоядие!

Но противоядие не подействовало, синяк продолжал медленно распространяться, перетек на предплечье, потом на плечо. Ричард почувствовал сильный жар и приказал Меркадье немедленно начинать приступ на замок.

— Хочу умереть, зная, что Шалю пал и виконт Адемар схвачен, — сказал он с улыбкой. — Ступай, эн Гюи, а мне пусть приведут священника. Покуда вы будете воевать, я стану исповедоваться.

Смерть явилась к Ричарду столь внезапно, что он даже не успел прочувствовать ее. Должно быть, оттого-то он сохранял невозмутимое спокойствие до самого своего последнего часа. Ангулемский священник принял у него исповедь и причастил святых даров. Тем временем Меркадье, в ужасе и отчаянии, молниеносно овладел замком и, узнав, что Ричард Львиное Сердце умирает, приказал перевешать всех защитников Шалю, за исключением самого Адемара. Несметное сокровище, спрятанное в Шалю, по мнению Ричарда, оказалось весьма скромным, но Меркадье, явившись к постели умирающего, решил не разочаровывать короля.

Ричард уже исповедался, причастился и составил завещание. Он полностью простил своего коварного брата, Жана Сантерра, уступив ему Англию со всеми землями, замками и подданными, а также три четверти сокровищ. Личные драгоценности он завещал Беренгарии и племяннику Отто, а три четверти сокровищ королевской казны расписал между верными слугами, и что осталось — велел раздать беднякам.

Барону Меркадье удалось не только овладеть замком Шалю, но и даже найти того самого арбалетчика, выпустившего в руку короля Англии остроносую дарительницу смерти.

— Полюбуйтесь, ваше величество, это тот самый мерзавец, чья стрела ранила вас, — сказал Меркадье. — Как прикажете поступить с ним?

— А-а-а! — вскинул брови Ричард. — Это и впрямь ты?

— Я, — дерзко ответил арбалетчик, — и никто иной.

— Ну и как же зовут тебя?

— Мое имя Бертран де Гудрун, и я счастлив, что могу предстать пред тем, кого все так боялись и кого я убил, можно сказать, от нечего делать.

— Почему ты говоришь «убил»? Разве я уже мертв?

— Вам осталось недолго трепыхаться.

— Врешь, Бертран де Гудрун! Сегодня Лазарева суббота. И Господь воскресит меня.

— Он не воскрешает тех, кто при жизни не верил в него.

— А я верил, Бертран, верил… — Ричард закрыл глаза и увидел белоснежную голубку. Улыбнулся. Потом, открыв глаза, произнес: — Да, пожалуй, ты прав. Я умираю. И ты убил меня. Как ты? Рад или не очень?

— Рад. И даже очень, — не страшась казни, отвечал арбалетчик.

— За что же ты так возненавидел меня? Какое зло я сотворил тебе, коль ты убил меня и нисколько не печалишься о моей смерти?

— Ты своей рукой умертвил в сражении моего отца, Арнаута де Гудруна, и двух братьев, Гаусельма и Саварика, коих я очень любил, — признался Бертран.

— Ах, вот оно что! — выдохнул с облегчением Ричард. — Тогда прости меня.

— Нет, не прощу, и, если бы мне довелось еще раз убить тебя, я бы с наслаждением повторил убийство, — скрипнул зубами Бертран.

— Хорошо ли это? — благодушным голосом произнес Ричард. — Ведь я убил твоего отца и братьев в честном бою, а ты ужалил меня отравленной стрелой, как варвар. И к тому же мечтаешь снова поступить так же. А ведь я не самый плохой из королей, живших на этом свете.

— Каждый король приносит миру только зло, — сказал убийца. — Хотя, впрочем, — вдруг добавил он задумчиво, — и мир-то сей не заслуживает доброго слова, и чем больше в нем людей, тем больше греха, а чем меньше будет двуногих тварей, тем меньше и зла.

— Э, да ты рассуждаешь как альбигоец [156], - нахмурился Ричард. — Ты, часом, не из лангедокских ли братств?

— Какое тебе дело! Ты хотел казнить меня, так и казни. Я рад буду вынести любую муку, только бы знать, что ты отправляешься в ад вместе со мной и тебя тоже будут там поджаривать.

— Сколько же лет тебе, если сие не есть тайна? — спросил умирающий.

— Изволь, сие не есть тайна, мне ровно в два раза меньше, чем тебе, — отвечал Бертран де Гудрун.

— Двадцать один? — усмехнулся Ричард. — Ну, это еще полбеды. Ты переменишься. Я прощаю тебе мою смерть и отпускаю на все четыре стороны. Меркадье! Проследи, чтобы юношу никто не тронул. Он свободен и прощен мною.

— Да вот только ты, мерзостный василиск, не прощен мною! — закричал тут настырный юноша. — Я настолько ненавижу тебя, что не желаю получать прощения из рук твоих. Прикажи своим людям казнить меня, а не то я отправлюсь в Фонтевро и прикончу там твою распутную мамашу, под конец жизни заделавшуюся святошей. А с нею вместе и твою жену.

Ричард вспыхнул, но, увидев, как Меркадье принимается не на шутку колотить молодчика, вновь вернулся к благодушному настроению и приказал:

— Я же просил, чтобы никто не тронул его и пальцем! Повторяю: отпустите молокососа с Богом. Да, и вот еще. Выдайте ему сто солидов, пусть он помнит меня не только со злом. Слышишь, сынок? Тебе подарят сотню солидов, ты купишь себе дом, заведешь хорошее хозяйство, женишься и рано или поздно простишь несчастного короля, которому люди дали прозвище Львиное Сердце.

— Никогда! — воскликнул арбалетчик Бертран.

Тут Меркадье увел его, а в глазах у Ричарда все поплыло. Ему казалось, что он только что спрыгнул с борта легкого энека в море у самого берега и с головою ушел под воду. Вот сейчас он вынырнет, выскочит на сушу и бросится на врагов, как ни в чем не бывало. Но он все никак не мог вынырнуть и ползал по дну в тяжких доспехах, проваливаясь в зыбкий песок. Ужас охватил его, ибо он почувствовал близость ублиетки…

— Ах! — выдохнул он и очнулся. — Фовель! Где ты!

Лицо Меркадье склонялось над ним.

— С вашим конем все в полном порядке, эн Ришар, — ласково произнес барон. — Он хорошо покушал и отдыхает.

— Меркадье! Я что, и в самом деле умираю? Как это странно… Я бы сказал, неожиданно… Нельзя ли мне успеть повидаться с Беранжерой?..

— Гонец во весь опор мчится в обитель Фонтевро, — отвечал Меркадье.

— Нет, далеко, не успеют… — печально вздохнул Ричард. — Когда я помру, пусть разрежут мне грудь и посмотрят, каких размеров было мое сердце. Меркадье!.. Фовель!.. Руан!.. Шарру!.. Фонтевро!.. Go hence but!.. Уахед уаарбин… Рух халла!..

Меркадье понял, что это уже предсмертный бред. Пробормотав еще десятка два непонятных разрозненных слов, Ричард вдруг приоткрыл глаза, вздохнул и промолвил с глубочайшей грустью:

— Куббех машвийех!..

После этого изумрудный взор его остекленел, дыхание прекратилось, львиное сердце перестало биться навсегда [157]. Меркадье был безутешен. Он сам изловил отпущенного Бертрана де Гудруна и своими руками содрал с него кожу, после чего велел повесить вниз головой, а деньги, подаренные арбалетчику королем Ричардом, рассыпать по округе, и чтобы никто не смел к ним прикасаться.

Королева Беренгария, примчавшись в лагерь под Шалю, оплакала хладный труп своего возлюбленного супруга, а когда все глаза свои она выплакала, то села без сил у ног покойного и, падая без чувств, промолвила:

— Это был Иерусалим-во-плоти!..

Странные вещи стали происходить после смерти Ричарда. Откуда-то выплыло его завещание, по которому сердце, оказавшееся очень больших размеров, было похоронено в Руане, мозг, внутренности и кровь — в Шарру, а тело и голова — у ног отца, под сенью материнских молитв, в аббатстве Фонтевро. Куда-то исчез великолепнейший рыжий конь короля, Фовель. Словно под землю провалился. Где ни искали его, не могли найти.

Потом поползли слухи о том, будто похоронен был вовсе не Ричард, а тот самый арбалетчик Бертран, который поразил его отравленной стрелой. Сам же Ричард якобы по исполнению собственного его пророчества был незримо воскрешен, как Лазарь, самим Господом Иисусом Христом. Много лет то там, то здесь появлялись люди, уверявшие, будто они видели рыжего короля на рыжем скакуне, и это были Ричард и Фовель. Иногда над головой Ричарда видели белоснежную голубку. А трубадур Блондель де Нель до конца дней своих просыпался от того, что ему мерещился голос Ричарда, поющий какую-нибудь из его изумительных кансон или сирвент.

Наконец, о сочинениях короля Львиное Сердце. В течение всех столетий, последовавших за смертью коронованного трубадура, чьи-то подлые, но старательные руки изымали отовсюду, где только можно, записи этих изумительных песен. Десятки наименований остались после таких трубадуров, как, скажем, Гираут де Борнель, Бертран де Борн, Арнаут Даниэль, Блондель де Нель, Раймон де Мираваль и многих других, сочинявших не лучше, а подчас и хуже Ричарда, от самого же короля поэтов и поэта среди королей осталось лишь несколько сирвент и кансон не лучшего качества, как, например, всем известный «Узник», написанный им в замке Трифель. Да и эта жалкая горсточка сочинений подвергается сомнениям — Ричард ли написал их.

Лишь немногим на земле людям известно одно старое заросшее кладбище, на котором есть могила, а в той могиле в каменном саркофаге бережно хранятся все без исключения кансоны и сирвенты Ричарда, под бронзовой плитой, малоприметной и ржавой.

1997–1998

Об авторе

АЛЕКСАНДР ЮРЬЕВИЧ СЕГЕНЬ — прозаик и переводчик, автор романов «Похоронный марш», «Страшный пассажир», «Тридцать три удовольствия», «Рыцарь Христа», «Древо Жизора», «Тамерлан», «Абуль-Аббас — любимый слон Карла Великого», «Державный, или Государь Иван Третий», многих повестей и рассказов. Все изданное Сегенем неизменно вызывало интерес и успех у читателей. Сегень — лауреат литературных премий имени А. М. Горького и В. Шукшина, член Союза писателей России. Живет в Москве.

Хронологическая таблица

1157 год

8 сентября — в Оксфорде у Генриха II (первого английского короля из династии Плантагенетов) родился сын, будущий король Ричард I, Львиное Сердце.

1189 год

6 июля — умирает Генрих II.

Ричард становится королем Англии.

1190 год

Участвует в 3-м крестовом походе (1189–1192). Ричард заключил союз с королем Франции и отправился в Марсель, затем на Сицилию, намереваясь оттуда плыть к Сирии. Буря разбила корабли Ричарда, и он, взяв в плен владетеля острова Кипр Исаака Комнина, объявил себя государем Кипра.

1191 год

8 июня — Ричард прибыл к Птолемаиде (Акра).

12 июля — Ричард взял Акру.

Осень — повел сильное войско на завоевание Иерусалима, но ограничился, однако, взятием нескольких крепостей на юге Палестины.

1192 год

Лето — Ричард возобновляет поход на Иерусалим, но армия взбунтовалась, и Ричард отказался от осады города.

2 сентября — заключено перемирие с Салах ад-Дином.

9 октября — Ричард отплыл из Палестины.

На обратном пути попал в плен к австрийскому герцогу Леопольду V, тот передал его императору Генриху VI, который держал его в замке Трафельзе и выпустил лишь в марте 1194 г. за огромный выкуп.

1194 год

13 марта — Ричард вернулся в Англию, где к этому времени было подавлено возмущение народа налоговой политикой Иоанна Безземельного.

30 марта — Ричард собрал совет в Ноттингеме, на котором потребовал к суду Иоанна и определил налог с рыцарей и духовенства.

Отправляется в поход в Нормандию.

1194–1199 годы

Ведет войну с французским королем Филиппом II Августом.

6 апреля 1199 г. — смертельно ранен стрелой при осаде Шалю.

Примечания

1

Энек — самое легкое французское судно, способное разместить не более двадцати человек.

2

Коннетабль ордена тамплиеров — первоначально начальник конюшни, во Франкском государстве — придворный служащий, в средневековой Франции — главнокомандующий армией, а в ордене тамплиеров — третий в иерархии чин. Великому магистру подчинялись три сенешаля, каждому из сенешалей — три коннетабля и т. д. Тамплиеры (от фр. temple — храм) — храмовники, члены католического духовно-рыцарского ордена, основанного в Палестине в период крестовых походов.

3

Шемиз — нижняя рубашка.

4

Эн — в средневековой Франции приставка к имени благородного человека, аналогичная испанскому «дон». Полагают, что и «эн» и «дон» происходят от латинского «dominus» — «господин».

5

Лайонхарт — Lion Heart — Львиное Сердце (англ.).

6

Синьяль — в куртуазной традиции трубадуров каждый обязан был носить особое прозвище. Signal — знак, примета (фр.).

7

Маркабрюн — один из первых трубадуров. Жил в конце XI — начале XII века. Современник первого трубадура Гильема де Пуату, прадеда Ричарда Львиное Сердце. Собственно, слово «трубадур» произошло от личного прозвища Гильема де Пуату — Trobar d’Or — Золотой Тропарь. Маркабрюн же, в отличие от него, считался основоположником «темного стиля» (trobar clus).

8

Утробошень — молодило (Даль).

9

Ваал — сатана, дьявол.

10

Умрите, но увидьте: се грядет герой-победитель! (англ.)

11

Лилии Соломонова Храма — одна из главных святынь Иерусалима, храм царя Соломона, был обильно изукрашен орнаментами, в которых лилия была главным составляющим.

12

Нарцисс Саронский! Лилия долин!.. — Ричард иронично цитирует Песнь Песней: «Я нарцисс Саронский, я лилия долин. Что лилия между тернами, то возлюбленная моя между девицами».

13

Орден тевтонцев (Немецкий орден) — католический духовно-рыцарский орден, основан в конце XII в. в Палестине во время крестовых походов. Госпитальеры — члены католического духовно-рыцарского ордена, основанного в Палестине в XII в.

14

Барбруж (фр. barbe rouge) — рыжая борода.

15

Годфруа — имеется в виду вождь Первого крестового похода лотарингский герцог Годфруа Буйонский.

16

«Босеан!» — боевой клич тамплиеров. Точное значение не установлено. Возможно, это искаженное beau Sion — прекрасный Сион, но можно предположить, что это и beau ceans — прекрасный, благословенный дом — перевод на французский язык имени одного из рыцарей Первого крестового похода Людвига фон Зегенгейма. Segenheim — благословенный дом (нем.). Есть мнение, что он, а не Гуго де Пейн был первым великим магистром тамплиеров.

17

Перегринация — одно из поэтических наименований крестового похода. От французского peregrination — дальнее странствие.

18

Тринакрия — Треугольная, одно из наименований Сицилии.

19

Чаша с королевской кровью. — Святой Грааль (Saint Graal) на самом деле является искажением слов sang royal — королевская кровь, то есть кровь Иисуса Христа.

20

Левант — общее название стран, прилегающих к восточной части Средиземного моря, — Сирии, Ливана, Израиля, Египта, Турции, Кипра. От французского Levant — Восток.

21

Ричард Львиное Сердце по-итальянски.

22

Пейн (др. — фр. payn) — язычник.

23

Меровей — легендарный основатель династии Меровингов во Франкском государстве.

24

Году этак в пятидесятом… — Имеется в виду 6650 год от сотворения мира. Летоисчисление в средние века велось именно так — от сотворения мира до Рождества Христова — 5508 лет. Следовательно, 6650 год от сотворения мира — это 1142 от Рождества Христова.

25

Ассасины — еретическая мусульманская секта, существовавшая в средние века на Ближнем Востоке и в Персии. Основана так называемым старцем горы (шах-аль-джабалем) Хасаном ибн-ас-Саббахом. В европейских языках слово «ассасин» стало нарицательным — убийца, ибо ассасины в стремлении к мировому господству прославились огромным количеством дерзких и жестоких убийств, с помощью которых они терроризировали всех государей и на Востоке и на Западе.

26

Фибула — застежка плаща.

27

Бугурды — рукопашные бои.

28

Тьосты — состязания копейщиков.

29

Плантаженё — Plantagenet — прозвище Годфруа де Пуату, деда Ричарда Львиное Сердце. Означает «букет дрока». Годфруа украшал свой шлем букетом этих желтых цветов. Отсюда повелось имя династии — Плантагенеты.

30

Печать воинства Христова (лат.).

31

Комтурия — орденская административная единица.

32

Донжон — самая высокая башня замка, с которой велось наблюдение.

33

6670 год от сотворения мира — 1162 год от Рождества Христова.

34

3 октября.

35

Ковчег — верховный орган тамплиерского ордена; в ковчег входили великий магистр, три сенешаля и девять коннетаблей. Иногда — только магистр и сенешали.

36

Лорум — одна из частей императорского одеяния в Византии. В XII в. лорумы вошли в моду среди высшей знати в Европе. Представляет собой шарф-накидку.

37

Эклэрэ альбигойцев… — Альбигойцы — участники еретического движения в Южной Франции. Якобы боролись за чистоту христианства, но на самом деле в основе альбигойства лежали антихристианские, возможно манихейские, идеи. Эклэрэ — «просвещенный» (фр. - eclaire), титул главы альбигойцев.

38

Куртуазность — комплекс установлений, принятых для трубадуров и труверов. Быть куртуазным означало иметь полное представление об этикете, блистать умом, нравиться дамам и т. д.

39

Сарацинкин сын. — Фома Бекет был произведен на свет сарацинкой, т. е. арабкой, привезенной в Англию из Первого крестового похода.

40

Шарлемань (фр. Charlemagne) — Карл Великий (742–814), король франков с 768-го, император с 800 г.

41

Еще кусочек! Еще! (ит.)

42

Что ты смеешься, дерьмовая твоя рожа? (ит.)

43

Бонмо — bon mot (фр.) — красное словцо. Непременным качеством куртуазного человека было умение сказать что-нибудь эдак. Бонмо могло быть и вычурным, но обязательно — остроумным.

44

Омаж — особый вид рыцарской присяги.

45

Мезура — в куртуазном языке обозначение меры. Нарушить мезуру означало соблазнить.

46

Глива — то же, что бергамот

47

От «схизма» — разделение церквей на Православную и Католическую, традиционно датируется 1054 г.

48

Калхант — в греческой мифологии прорицатель из Микен, сын Феона, внук Аполлона, от которого получил дар прорицания.

49

…унесет меня навечно в Тавриду? — Ифигения, дочь Агамемнона и Клитемнестры, в момент жертвоприношения была похищена с алтаря Артемидой, заменившей ее ланью, и перенесена в Тавриду, где стала жрицей в храме Артемиды.

50

Жантиль (фр. Gentill) — малышка.

51

По-французски «лилия» (lis) звучит как «ли».

52

Бюсс — трехмачтовое парусное судно двойной грузоподъемности и без гребцов.

53

Сен-Жан-д’Акр — так во времена крестоносцев называлась Акра, нынешняя Акко.

54

Аркадияболус (лат. arka diabolus) — гроб дьявола.

55

То есть 1191-й от Рождества Христова.

56

Лабарум — эмблема в христианском Риме, образуемая из греческих букв Р и X, государственное знамя Рима, появившееся при Константине Великом, на котором изображался крест и священные буквы Христа.

57

Геннадий (греч. благороднейший) — предводитель знати.

58

…не можешь обойтись без бон мо… — В словах Ричарда таится игра, по-французски фраза «в этой экседре я утомлю тебя…» звучит каламбуром — «а cette exedre je t’excedrai».

59

Авлос — древнегреческий музыкальный инструмент, род свирели.

60

Февель (фр. fauve) — рыжий, нахальный, дикий; fauvel — производное от всех этих трех значений.

61

Ганелон — французский феодал, предавший Роланда («Песнь о Роланде»).

62

Наш, французский. — Французский локоть в средние века составлял 120 нынешних сантиметров. Греческий локоть составлял 44 сантиметра.

63

Богач — richard, богатство — richesse (фр.).

64

Вместо «Ты ранен, Джон?» (wounded) Ричард спрашивает: «Джон, тебя благословили?» (blessed) (по-французски «ранен» — blesse), на что Онридж отвечает: «Есть немного».

65

Во французском языке «прыщ» и «бутон» — одно слово: bouton.

66

Игра слов. «Dauphin» по-французски и «дельфин» и «дофин», наследник престола.

67

Орден Пресвятой Богородицы — так изначально назывался рыцарский орден, который впоследствии стал известен как немецкий или тевтонский.

68

Да здравствует Львиное Сердце! Да здравствует несравненная королева Беренгария! (нем.)

69

Иерусалим-на-море (фр.).

70

Иерусалим-на-суше (фр.).

71

Франкский мир (лат.) — расхожая во времена средневековья калька с латинского выражения pax Romana — римский мир. Причем мир именно в значении «покой», то есть буквально выражение означало: мир, замиренный римскими завоеваниями, а в данном случае — мир, замиренный завоеваниями франков, франкская цивилизация.

72

«Я поддержу вас тысячами ангелов моих» — Коран, сура 8, 9; «Сеющий горе всем неверным…» — «И горе всем неверным от дня того, что Им обещан был» — Коран, сура 51, 60.

73

Браншдорм (фр. branche d’orme) — ветка вяза.

74

…в виде лапчатого креста. — Лапчатым назывался такой крест: .

75

Пророк Иса — в мусульманской религии имя Иисуса Христа, который рассматривался в Коране как мессия, один из пророков.

76

Леведь — рыцарь (венг.).

77

Расса — один из ранних синьялей Ричарда, по-старофранцузски означающий «рыжий».

78

…мой отец — Французский король Людовик VII, один из предводителей Второго крестового похода.

79

Ублиетка — oubliette (фр.) — буквально означает «забвение». Впоследствии так назывались глубокие колодцы, в которые сбрасывали осужденных, дабы они там умирали от голода.

80

Крипта — подземное помещение с каменными сводами, обычно располагавшееся под храмом. В криптах устраивались почетные захоронения. В крипте можно было найти спасение от изнуряющей жары.

81

Винь-де-Дьё (фр. Vigne de Dieu) — Виноградник Божий. Точный перевод на французский палестинского слова «Кармель».

82

Иезавель — жена библейского израильского царя Ахава, поклонявшаяся Ваалу и Астарте и обратившая почти всех евреев в язычество. Само имя Иезавель стало синонимом нечестия и разврата.

83

…он видел сон. — В видениях Иоанн Богослов видел Небесный Иерусалим, то есть рай. «Основания стены города украшены всякими драгоценными камнями: основание первое яспис, второе сапфир, третье халкидон, четвертое смарагд, пятое сардоникс, шестое сердолик, седьмое хризолит, восьмое вирилл, девятое топаз, десятое хризопраз, одиннадцатое гиацинт, двенадцатое аметист» (Откровение Святого Иоанна Богослова, 21, 19–20).

84

Фиоль — вид фляги.

85

Меня зовут государь Ричард Львиное Сердце. Пожалуйста, помоги мне, покажи, где находится… (араб.)

86

Где находится… Клеопа и Иисус!.. Клеопа и Иисус!.. Пожалуйста, ты понимаешь, о чем я спрашиваю? (араб.)

87

Прямо перед вами (араб.).

88

Клеопа и Иисус? (араб.)

89

Да! (араб.)

90

Оставьте меня в покое! (араб.)

91

Веди нас туда! Поторапливайся! (араб.)

92

Прости меня, пожалуйста (араб.).

93

Как твое имя? (араб.)

94

Здравствуйте! Добро пожаловать! (араб.)

95

Спасибо (араб.).

96

Вон отсюда! (араб.)

97

Вон отсюда! Пошевеливайся! (араб.)

98

Аллах свят (араб.).

99

Львиное Сердце, Ричард, король английский, я приветствую тебя в своем доме, я — Иисус (араб.).

100

Что? Ты — Иисус? (араб.)

101

Да, я — Иисус. Повернись направо, открой эту дверь (араб.).

102

Подожди немного (араб.).

103

Гляди! (араб.)

104

Что это? (араб.)

105

Беги, Львиное Сердце! (араб.)

106

Куббех машвийех — арабское блюдо ливанского происхождения, приготавливаемое в виде котлет из рубленого мяса с луком и особыми специями, обжаренных на горячих углях.

107

Пятьдесят три, двадцать два, сорок девять и так далее (нем.).

108

Сеид — потомок Мухаммеда от дочери Фатимы; сеиды составляли особую касту среди мусульман; махди — человек, обновитель веры накануне Страшного суда, своего рода мессия; по верованиям мусульман, вероятнее всего им должен стать пророк Иса, то есть — Иисус Христос; дервиш — член мусульманского суфийского братства, бродячий проповедник, непременно нищий.

109

Да будет Господня сила за нас! (др. — нем.)

110

«Во имя Господне мы идем» (др. — нем.).

111

Так хочет Господь! (лат.)

112

Умрите, но увидьте: се грядет герой-победитель! (англ.)

113

Святой Гроб, помоги нам! (др. — нем.)

114

Да здравствует король! (фр.)

115

…находится прямо рядом с Иерусалимом. — «В тот же день двое из них шли в селение, отстоящее стадий на шестьдесят от Иерусалима, называемое Эммаус» (от Луки, 24; 13); «Они поклонились Ему и возвратились в Иерусалим с великой радостью» (от Луки, 24;52).

116

Малаики — в мусульманской мифологии ангелы Джибрил, Азраил, Исрафил и др.

117

1192-й от Рождества Христова.

118

Пошла прочь отсюда! Вон! Беги! Вон! (араб.)

119

Позволь мне… (араб.)

120

То есть я имел в виду — сэр Роберт. Почему это я не разговариваю на языке своих подданных? (англ.)

121

День королей. — Именно так называется у французов праздник Крещения Господня.

122

…в значительной мере я являюсь подданным эн Ришара. — Тамплиеры пользовались особенными привилегиями, считаясь подвластными лишь Папе Римскому.

123

Аой и окэ, или ок — различные варианты слова «да» в древнефранцузском языке. Слово «ок» даже вошло в название области Лангедок, то есть буквально — «страна, где говорят „ок“». Лангедок еще называют Окситанией.

124

Туле — мистическая страна на самом севере, в которую, по представлениям средневекового человека, попадали после смерти души великих героев. Отражением страны Туле считалось северное сияние.

125

Озан — молитвенный возглас, совершаемый с высоты минарета, призыв к молитве. Собственно, того же корня, что и осанна, еврейское, а впоследствии и христианское славословие.

126

…только при короле Дагобере. — Во французском языке это равноценно нашему выражению «при царе Горохе», с той лишь разницей, что король Дагобер — реальный исторический персонаж.

127

Огнь Господень — чудесное явление, совершающееся ежегодно в Великую субботу накануне Пасхи в полдень, когда на Гробе Господнем появляется ярко-лиловое пламя, которое в течение нескольких минут не обжигает, но от которого можно зажечь свечу, тряпицу, вату, солому; назаряне — так мусульмане называют христиан; Иса ибн-Юсеф — по-арабски Иисус сын Иосифа; муктасиды — так в Коране называются христиане и иудеи, в отличие от каферов, или гяуров, — язычников. Муктасид — уверовавший в единого Бога, но не столь глубоко, как мусульманин.

128

Я понимаю по-арабски. Только, пожалуйста, говорите как можно медленнее (араб.).

129

Спасибо! Спасибо! (араб.)

130

Кувуклия — центральная часть Храма Гроба Господня, где, собственно, и находится Гроб.

131

10 мая.

132

Каждый год по-разному, в 1192 году этот день выпал на воскресенье 31 мая.

133

Аль-Миср — так у арабов принято называть Египет, а иногда и Каир.

134

Иезавель — См. коммент 82. Саломея — дочь Иродиады, жены Филиппа, сына Ирода Великого, известна своим гнусным участием в усекновении Иродом Антипой главы Иоанна Крестителя.

135

Пистолет (др. — фр. pistolet) — письмишко.

136

Ок! ок! ок! — См. коммент. 123.

137

Угловатая страна. — Тут игра слов: Angleterre — Англия, terre des Angles — угловатая страна.

138

Корабельная принцесса-вошесса — тоже игра слов, несущая намек на Беренгарию: pou-princesse de navire — корабельная принцесса-вошесса, princesse de Navarre — принцесса Наваррская.

139

Резиньяция — готовность сложить с себя властные полномочия (resignation — фр.).

140

Дайте мне Саладина! Дайте мне Саладина! (араб.)

141

6 августа.

142

1196-й от Рождества Христова.

143

Вельфы — знаменитейший немецкий княжеский род, с 1070 года — герцога Баварии, а с 1137-го — и Саксонии. Противостояли роду Штауфенов, главным представителем которых в описываемое время являлся император Священной Римской империи Генрих VI, а главным представителем Вельфов — Генрих Лев.

144

Медиоланум — так в средние века называли Милан.

145

Фриульский край — область на севере Италии, граничащая с Австрией; Каринтия — южная область Австрии.

146

Шпильманы — средневековые немецкие бродячие актеры, певцы и музыканты; расцвет творчества шпильманов как раз приходится на эпоху Ричарда Львиное Сердце — середину и конец XII в.

147

Фидаин — условно принятое наименование ассасинских офицеров. На самом деле в иерархии у ассасинов фидаин — пятый чин, и, в соответствии с троичной системой, фидаинов могло быть только восемьдесят один человек.

148

Белокурый — (фр. Blondel).

149

…намеревался стать новым Пьером Эрмитом… — Пьер Эрмит — монах-отшельник, один из вдохновителей Первого крестового похода.

150

1196-й от Рождества Христова.

151

1197-й от Рождества Христова.

152

…ему суждено было стать главным действующим лицом истории. — Римский Папа Иннокентий III (с 1198 г.) заставил английских и французских королей признать себя его вассалами. Инициатор Четвертого крестового похода (1199).

153

1198-й от Рождества Христова.

154

Лазарева суббота — последняя суббота перед Страстной седмицей, канун Вербного воскресенья, праздника Входа Господня в Иерусалим. Всякий раз приходится на разные дни. В описываемом 1199 году от Рождества Христова Лазарева суббота была 6 апреля.

155

Котт — вид средневековой блузы.

156

…ты рассуждаешь как альбигоец. — Среди множества еретических заблуждений альбигойцев было и их стремление к тому, чтобы сокращать род человеческий, ибо, как утверждали они, чем меньше людей, тем меньше греха. Альбигойцам принадлежат многие открытия в области контрацепции. Корень же их учения лежит в манихействе, резко антихристианской религии. Большинство альбигойских братств обреталось в Лангедоке. В описываемое время Церковь объявила крестовый поход против альбигойской ереси.

157

…львиное сердце перестало биться навсегда. — Смерть короля Ричарда наступила 6 апреля 1199 года.

Content

Александр Юрьевич Сегень
Ричард Львиное Сердце. Поющий король

Энциклопедический словарь, изд. Брокгауза и Ефрона, т. XXVIА, СПб., 1899

Глава первая ПОД ЗНАМЕНЕМ ЧАШИ

Глава вторая СИЦИЛИЙСКИЕ РАДОСТИ

Глава третья НАСЛЕДСТВО ПОКОЙНОГО ГВИЛЬЕЛЬМО

Глава четвертая БЫТЬ ВОЙНЕ!

Глава пятая ОПЯТЬ ГОВОРЯТ О СЕНЕШАЛЕ ДЕ ЖИЗОРЕ

Глава шестая ВЗЯТИЕ МЕССИНЫ

Глава седьмая БЕРЕНГАРИЯ

Глава восьмая АЛИСА

Глава девятая КОРОЛИ АНГЛИИ И ФРАНЦИИ РАЗНЫМИ СПОСОБАМИ СОСТЯЗАЮТСЯ ДРУГ С ДРУГОМ

Глава десятая ЭЛЕОНОРА

Глава одиннадцатая ИФИГЕНИЯ В МЕССИНЕ

Глава двенадцатая ЕЩЕ ТРИ С ПОЛОВИНОЙ МЕСЯЦА В СИЦИЛИЙСКОЙ АВЛИДЕ

Глава тринадцатая СОЛНЦЕ РАДУЕТСЯ ВЕЛИКОЙ СРЕДЕ, ВЕТЕР ЯВЛЯЕТСЯ НА ВЕЛИКИЙ ЧЕТВЕРГ, БУРЯ ПРАЗДНУЕТ ВЕЛИКУЮ ПЯТНИЦУ

Глава четырнадцатая КТО ГДЕ

Глава пятнадцатая ЛИМАСОЛ

Глава шестнадцатая ЗНАМЯ ИСААКА

Глава семнадцатая К НАМ

Глава восемнадцатая НЕ ХОЧЕТСЯ УЕЗЖАТЬ С КИПРА

Глава девятнадцатая ПРОЩАЙ, КИПР, И — ЗДРАВСТВУЙ, СВЯТАЯ ЗЕМЛЯ!

Глава двадцатая ПОД СТЕНАМИ АКРЫ

Глава двадцать первая ЛЕОПАРДИЯ

Глава двадцать вторая ИЕРУСАЛИМ-СЮР-МЕР

Глава двадцать третья ТОМЛЕНИЕ

Глава двадцать четвертая ВСПЫШКА

Глава двадцать пятая НА ЮГ!

Глава двадцать шестая ЭММАУС

Глава двадцать седьмая ЛЮБЕЗНЫЙ АЛАДИЛЬ

Глава двадцать восьмая ЛЕВ СОВЕРШАЕТ ПРЫЖОК

Глава двадцать девятая НЕВЕСТА СИРИИ ОПЯТЬ ВЫХОДИТ ЗАМУЖ

Глава тридцатая КОРОЛЬ ИЕРУСАЛИМСКИЙ

Глава тридцать первая ДА И НЕТ

Глава тридцать вторая ЖАЛО АССАСИНОВ

Глава тридцать третья ПИСТОЛЕТ

Глава тридцать четвертая ТЕОДАКРИМА

Глава тридцать пятая ГОЛУБКА

Глава тридцать шестая НА ТРИ ГОДА, ТРИ МЕСЯЦА И ТРИ ДНЯ?

Глава тридцать седьмая …О НЕТ, НАВСЕГДА!

Об авторе

Хронологическая таблица

Примечания