Жозе Эрману Сарайва

История Португалии

Москва

2007

Издательство благодарит Институт Камоэнса и Посольство Португалии в Российской Федерации за поддержку в издании этой книги.

Первая сторонка обложки: сторожевая башня в Лиссабоне — Torre de Belem

Четвертая сторонка обложки: памятник первооткрывателям, Лиссабон

Вступительное слово к русскому изданию

Издание на русском языке книги профессора Жозе Эрману Сарайвы «Краткая история Португалии», осуществленное издательством «Весь Мир», представляет огромный интерес и выходит в свет как нельзя во время. В настоящее время отношения между Россией и Португалией переживают особый период. Обретенный ими за последние три года динамизм позволяет нам сегодня смотреть на будущее этих отношений с уверенностью в их прочности и преемственности; а это требует надежной поддержки, чему служит появление и этой книги.

На сегодняшний день отношения между нашими двумя странами развиваются во всех сферах. В области политики и дипломатии следует отметить интенсивный обмен официальными визитами, включая самый высокий уровень. Президент Путин находился в Португалии в ноябре 2004 г., и вновь посетит страну в октябре 2007 г. Премьер-министр Португалии приезжал в Россию в мае 2005 г., а в мае 2007 г. побывал здесь с официальным визитом, в сопровождении пяти членов португальского правительства. В период 2004 — 2006 гг. удвоился товарообмен между нашими странами, возросли уровень и объем инвестиций. В этом году в России и Португалии уже прошло и еще состоится несколько мероприятий в области культуры. Особо отмечу открытие в октябре текущего года первой в Лиссабоне выставки из Эрмитажа, за которой последует открытие филиала этого музея в португальской столице.

В этих условиях очень важно нам лучше знать друг друга; вот почему столь важна инициатива издательства «Весь Мир». Выход «Истории Португалии» на русском языке — это и приглашение побывать в Португалии, ближе познакомиться с ее народом, имеющим богатую событиями историю, и создавшим современное, динамично развивающееся государство.

Мануэл Марселу Курту

Посол Португалии в Российской Федерации

Москва, 5 августа 2007 г.

Начальный период истории

1. Доисторическая эпоха

Наиболее ранние следы присутствия человека, обнаруженные на территории Португалии, — это овальной формы камни гальки с заостренным краем, что превращало их в оружие или в орудие труда. Такие предметы найдены в разных районах Португалии: в Грута-да-Фурнинья, в Пениши (который в доисторический период был островом), вблизи Калдаж-да-Раинья, в окрестностях Лиссабона, в Аррабиде, в Синише.

Вероятно, на протяжении долгого периода своего развития первобытные люди использовали камни в таком виде, какими их находили в природе. Но лишь после того, как камни стали подвергаться обработке, они приобрели археологическое значение. Техника обработки, заключающаяся в обтесывании края галечника ударами другого камня, самая древняя из известных археологам. Ее называют аббевильской техникой, по названию города Аббевиль на берегах реки Сомма, где найдено большое количество таких предметов. Люди, пользовавшиеся ими, жили около четырехсот тысяч лет назад и оставили следы своего пребывания на значительной части территории Западной Европы.

Со временем техника обработки совершенствовалась, причем период преобладания каждого типа обработки растянулся на тысячелетия. Археологи называют их по местонахождению современных городов или районов, где сделаны наиболее значительные находки. Таким образом выделяют ашельский, лангедокский, клактонский, леваллуаский, мустьерский периоды. Определение этих периодов в компетенции археологии, а не истории.

Об эволюции населения страны и ранних этапов формирования португальцев необходимо сказать следующее: а) документально подтверждено наличие на территории современной Португалии всех перечисленных видов техники обработки камня, что свидетельствует о многообразии сменившихся здесь культур; б) ни одна из этих культур не имеет чисто португальских корней: все они привнесены извне, и в ряде случаев представляется возможность по местонахождению следов этих культур восстановить их путь сюда; причем количество таких следов возрастает в прибрежных и во внутренних районах, а также вдоль речных долин; в) как правило, по территории страны они распространены неравномерно; в то время как в одном районе сохранялась обработка камня одним способом, в другом — использовалась иная техника, что свидетельствует о присутствии в древности на территории современной Португалии разных племен и, возможно, длительных периодов войн, которые они вели; г) разнообразие доисторических культур позволяет выделить в стране отдельные зоны: Северная и Южная Португалия, внутренние районы и прибрежная полоса.

Около десяти тысяч лет назад в Европе сложились климатические условия, мало отличавшиеся от современных. Закончились периоды великих оледенений, мамонты и северные олени ушли на север. С тех пор переселения людей проходили все интенсивнее, и следы пребывания человека становились все более многочисленными, благодаря тому, что люди начали воздействовать на природу. В долинах Тежу и Саду находят большое количество остатков пищи, в основном раковины моллюсков. Последние найдены в таком количестве, которое свидетельствует о проживании групп людей в одной местности на протяжении сотен и тысяч лет: это первое свидетельство оседлой жизни людей на территории страны. Жители этих мест хоронили умерших; исследование найденных останков показывает, что уже тогда преобладал физический тип, характерный и для современного португальца: долихоцефальный череп, средний рост.

Наиболее древние следы культуры неолита найдены в долинах Юго-Западной Азии и в Малой Азии; оттуда они распространились и появились на территории современной Португалии около шести тысяч лет назад. Как известно, термин «неолит» выражает совершенно иной подход к обработке камня: использовался уже не грубый, а шлифованный камень. Это стало всего лишь одним из многих достижений неолита, далеко не самым важным, зато наиболее вещественным, поскольку камень устойчив к воздействию погоды, в то время как другие материалы со временем разрушаются. Есть свидетельства того, что местные племена изготавливали ткани, посуду, носили обувь, умели делать краски, украшения, строили дома, приручали животных и занимались земледелием.

Именно к этому периоду относится наиболее оригинальное явление в древнейшей истории Португалии: мегалитическая культура, свидетельством которой являются еще и сегодня часто встречающиеся дольмены, или «анты», а также редко встречающиеся менгиры и кромлехи. Дольмены расположены в основном в Верхнем Алентежу; оттуда они распространились почти по всей территории. Их происхождение — предмет многочисленных дискуссий; предполагается, что эта культура пришла из Малой Азии, однако неясны причины такого невиданного распространения мегалитической культуры на территории страны.

В те времена, когда племена, проживавшие в районе Алентежу, сооружали эти впечатляющие погребальные памятники, на Ближнем Востоке уже существовали города в современном понимании данного слова. Эти первые городские цивилизации преодолели Средиземное море в поисках руды, которой был богат Пиренейский полуостров. Территория современной Португалии, к югу от Тежу, изобиловала медью, а к северу оловом; это и привлекало сюда первых колонизаторов.

Вблизи Карташу[1] находится впечатляющий памятник — кастро[2] Вила-Нова-ди-Сан-Педру; сегодня в этих местах можно увидеть следы крепостного сооружения с толстостенными полуцилиндрическими башнями, очень похожими на те, что встречаются в Малой Азии. Во время раскопок здесь обнаружено не только большое количество предметов из обработанных камня и кости, но также многочисленные изделия из меди, керамические тигли, в которых выплавлялась медная руда. К этому же типу принадлежит другой кастро, Замбужейру, расположенный в районе Торриж-Ведраш. Оба кастро построены иноземцами, которым была известна техника плавки металлов. Эти кастро предназначались для охраны местных природных богатств, которые переселенцы, проходившие через эти места, приобретали у местных жителей в обмен на мелочной товар. В Алентежу до сегодняшних дней сохранилась традиция ношения «молочной бусины», для которой используется небольшой полированный камень сферической формы: матерям он служит в качестве амулета в период грудного вскармливания. Такие камни не встречаются среди горных пород Алентежу. Их иногда находят среди дольменов; вероятно, они играли роль денег, которыми чужеземцы рассчитывались за медь с местным населением.

Сохранились свидетельства того, что в те же времена, когда сооружались укрепленные поселения Торриж-Ведраш и Карташу, велась оживленная хозяйственная деятельность на территории двух полуостровов в районе устья рек Тежу и Саду, служивших водными путями, ведущими в районы добычи меди и олова. Примерно к этому же времени относятся искусственные гроты Палмелы, Эшторила, Каренки, Алапраи. Они служили местом групповых захоронений, и рядом с человеческими останками там обнаружены многочисленные глиняные сосуды; эти последние наиболее характерные предметы той цивилизации, которые и дали ей название - колоколовидные кубки . Свое название они получили за форму, которая напоминает колокол с обращенным вверх отверстием. Эти изделия, украшенные резными узорами, когда-то окрашенные в желтый, черный, красный цвет, настоящие произведения декоративного искусства, отражающие и стремление к красоте, и, следовательно, благополучие. Сделавшие их мастера уже были знакомы с выплавкой металлов; возможно, они научились этому у иноземных колонистов. В их захоронениях обнаружены орудия труда, изготовленные из шлифованного камня; однако уже встречаются и кинжалы из меди, и украшения из золота. Их мастера были первыми металлургами в этой земле, которая тогда считалась краем света.

Жившие в то время люди были к тому же великими путешественниками. Можно проследить путь их перемещения (судя по обнаруженным захоронениям): он пересекал Пиренейский полуостров, Южную Францию, поднимался по течению Рейна, следовал по нижнему течению Эльбы и Одера, достигал Ютландии, пролегал через всю Англию, Бретань и Нормандию. По этому поводу существует две гипотезы. С точки зрения некоторых археологов, долина Тежу могла быть исходным районом для этой миграции, и культуру колоколовидных кубков можно назвать также и "культурой Тежу". По мнению других, центром распространения миграционных волн являлась Центральная Европа, а долина Тежу была лишь конечным пунктом их долгого пути.

В бронзовом веке (2000 - 800 до н.э.) появляются новые миграционные потоки; такой вывод можно сделать потому, что сильно изменилась форма погребения умерших. Вместо больших коллективных погребальных камер теперь доминировали одиночные захоронения. На протяжении данного периода установился новый тип поселения, кастро, многочисленные следы которых сохранились до нашего времени. Это были поселения с домами, сложенными из камня и крытыми соломой; в целях обороны они возводились на возвышенной местности.

Археология до сих пор не смогла дать уверенный ответ на вопрос, из каких районов, начиная с древнейших времен и вплоть до бронзового века, шли потоки переселенцев. На этот счет существуют весьма противоречивые мнения, особенно когда речь идет о наиболее ранних волнах миграций: одни говорят о миграционных потоках из Африки, другие - из Восточной Европы. Однако в чем нельзя сомневаться, так это в том, что территория Португалии оказалась местом пересечения путей представителей разных племен, которые, в конце концов, смешались. Потому что, в отличие от предыдущих районов, через которые проходил их путь, здесь перед ними непреодолимой преградой было море, препятствуя вытеснению уже обосновавшихся племен под натиском завоевателей.

Таким образом, португальский народ возник в ходе тысячелетнего процесса смешения кровей и последовательного наложения друг на друга культур. Древняя история вылепила здесь определенный тип человека, но не сформировало чистой расы.

С начала I тысячелетия до н.э. сюда начали прибывать большие группы переселенцев из Центральной Европы — кельтов. У вновь прибывших имелось одно важное преимущество перед местным населением: они умели обрабатывать железо. Железо встречается в природе гораздо чаще, чем олово или медь, которые применяются для производства бронзы. Поэтому из железа делались не только изысканные предметы, такие, как украшения и оружие, но также мелкие сельскохозяйственные орудия для обработки земли. С появлением новых инструментов лучше обрабатывалась земля, возрос Урожай, отступал голод, и, как результат, увеличилась численность населения.

Уже тогда были искусные ювелиры; женщины носили в ушах золотые серьги в качестве украшений. Только внимательно присмотревшись, можно отличить украшения, насчитывающие два с половиной тысячелетия, от тех, которые сегодня продолжают носить португальские крестьянки. Это наглядно показывает, как долго сохраняются вкусы, насколько неторопливо идет эволюция, как древняя история вплетается в современность.

Кельты вели борьбу с коренным населением; однако закончилась она тем, что они смешались с местными племенами. Если смотреть на кастро с высоты птичьего полета, можно различить среди деревень с домами круглой формы небольшие домики прямоугольной формы; когда-то у них были двускатные соломенные крыши. Сосуществование этих двух очень непохожих друг на друга типов построек является хорошим свидетельством мирного соседства завоевателей и завоеванных.

Первые римские воины появились в этих местах в 219 г. до н.э. Вероятно, они увидели приблизительно следующую картину расселения местного населения. К северу от реки Доуру жили племена галаиков (калаиков); это название имеет связь с названием кельтикой (kelticoi): так римляне называли кельтов[3]; от этого слова произошло современное самоназвание галисийцев — galego. Между Доуру и Тежу, на территории, значительно выходившей за современную границу Португалии, проживали племена лузитан. Римляне считали их ответвлением племени кельтиберов — результат смешения кельтов и иберов. Нам неизвестно, были ли это кельты, испытавшие влияние иберийской культуры (речь идет о первых группах кельтов, которые переселились на Пиренейский полуостров и за несколько веков иберизировались), или иберы, воспринявшие культуру кельтов, находившихся на гораздо более высоком уровне развития. Наиболее вероятна первая гипотеза. Греческий географ Страбон описал снаряжение и образ жизни кельтиберов; таким образом мы узнали, что они были знакомы с железом и что их наиболее традиционные обычаи отличались от обычаев народов Средиземноморья. Кельтиберы крайне редко употребляли вино, а вместо него приготавливали напиток, напоминавший пиво. Вместо оливкового масла употребляли в пищу сливочное. Пшеницу выращивали в небольших количествах, поскольку в течение года питались хлебом из толченых желудей.

В пищу употреблялась каменная соль — «красный камень», — что свидетельствует о том, что предки кельтиберов проживали не в прибрежных районах, где соль имелась в избытке. Они сжигали тела умерших, что также было свойственно кельтам, а не иберам. Таким образом, эти племена, скорее всего, потомки первых переселившихся сюда групп кельтов, вытесненных со своих земель пришедшими позднее племенами; они оказались оттеснены в гористые, наименее плодородные районы Центральной Португалии. Признак того, что горы не были привычной для них средой обитания, — их отчаянные попытки покинуть горные районы и обосноваться на плодородных землях равнины. Этим и воспользовались римляне, для того чтобы окончательно усмирить некоторые племена. Они отдали им равнинные земли и таким образом сумели укротить их воинственность.

К югу от Тежу проживали племена, которых древние именовали кельтскими. В районе Алгарви жили племена кониев; об их долгом миграционном пути в южные районы свидетельствуют топонимы Конимбрига и Койна[4]. Возможно, это племена, которые, подобно лу-зитанам и кельтам, пришли когда-то в эти места, но были вынуждены их покинуть и уйти на юг под натиском других племен, проникших сюда в более позднюю эпоху.

2. Римское завоевание и распространение римской культуры

Историк не может обойти стороной изучение первобытных народов: начиная с истории традиционных ремесел и заканчивая происхождением языка, мы сталкиваемся с тайнами, ключи к которым приходится искать в древней истории. Это тем более важно для изучения происхождения португальского народа. Однако римская колонизация сильно сгладила этнические различия, проявлявшиеся в первобытных поселениях, и привела к общему знаменателю разнообразие культур аборигенов.

Появление первых римских воинов на территории Пиренейского полуострова было продиктовано стратегическими интересами второй войны между Римом и Карфагеном. Именно на Пиренейском полуострове карфагеняне набирали воинов для своего войска, которое затем отправляли сражаться против Рима, и удары, наносившиеся римлянами здесь, могли стать — как оно и получилось в действительности — решающими для исхода войны. Завершив разгром Карфагена, римляне приступили к разведке природных богатств Пиренейского полуострова, а затем остались здесь для их освоения. Для этого они приступили к постепенному захвату территории и вскоре полностью овладели ею. Свободными от римлян остались лишь горные районы севера (Кантабрии), и это объясняет причину сохранения до наших дней баскского языка, одного из редчайших следов доримской Европы.

Римская оккупация проходила далеко не безмятежно. Историки особенно подчеркивают сопротивление со стороны лузитан. И хотя римские легионы встречали отпор по всей Европе, ни один из предводителей местных племен не поразил древнеримских историков так, как вождь лузитан Вириат. В период между 147 и 139 гг. до н.э. он сумел объединить под своим командованием жителей нескольких племен в центральной части полуострова и нанести ряд крупных поражений войскам Рима. Однако ожесточенное сопротивление завоевателям не являлось делом только одного вождя. В действительности оно началось задолго до рождения Вириата и завершилось через много лет после его смерти. Именно на силу лузитанского сопротивления опирался в период с 80 по 72 г. до н.э. римский политический беженец Серторий в борьбе против Рима. Представляет интерес следующий факт, позволяющий обнаружить преемственность международных связей в античные времена: союзником Сертория в войне против Рима был понтийский царь Митридат[5], страна которого располагалась в Восточном Средиземноморье.

Однако войны, которые вели римляне против лузитан, не следует рассматривать в качестве нормы поведения захватчиков по отношению к народам Пиренейского полуострова. Наиболее распространены были миролюбивые отношения, сохранение уже существующих связей и налаживание длительных экономических контактов. Именно через установление таких контактов, сохранявшихся на протяжении пятисот лет, а не путем принуждения римлянам удалось изменить основы хозяйствования, вид поселений, формы социальной организации, технику труда, вероисповедание, обычаи местного населения, вплоть до языка общения.

Пшеница, вино и оливковое масло появились здесь не потому, что их ввезли сюда римляне; но именно последние всемерно способствовали их культивации с целью экспорта, а не только для пропитания местных жителей. Распространение данных культур окончательно видоизменило облик местного земледелия: именно они наилучшим образом подошли к почве и климату здешних мест. В масштабных сельскохозяйственных преобразованиях местное население использовалось в качестве рабочей силы, и этот первый контакт, имевший далеко идущие последствия, стал начальной фазой в процессе сближения культур. Из горных районов, изобиловавших Кастро, изолированность и оборонительные способности которых благоприятствовали племенной автономии, поселения местных жителей переместились в равнинные районы, расположенные недалеко от городских центров; туда, где говорили на латыни и где действовало римское право. Изменился и вид самих жилищ: вместо круглых соломенных хижин появились постройки из камня и обожженного кирпича, крытые черепицей, очень похожей на тот тип, который сегодня называется «португальская черепица».

Новые господа, обосновавшись на Пиренейском полуострове, обязывали население платить налоги; исключений не делалось и для тех жителей, которые упорно продолжали жить в Кастро. Поэтому местному населению, с одной стороны, приходилось иметь на руках деньги; во многих кастро до сих пор находят римские монеты. С другой стороны, это подталкивало к переходу от уклада коллективной обработки земли к частной собственности: один из членов общины (чаще всего ее глава) отвечал за уплату всего налога; такой плательщик и становился сборщиком налогов, обязывая остальных членов общины отдавать ему часть доходов, и, возможно, он же устанавливал размер налогов в зависимости от доходов и от стоимости обрабатываемой земли. Такой гипотезы придерживается португальский историк Алберту Сампаю, самым тщательным образом исследовавший этот период. В данном вопросе мы вынуждены ограничиться гипотезами, поскольку отсутствуют документы, устанавливающие, как все обстояло на самом деле.

До наших дней дошли следы примитивного сельского общинного уклада. Ведутся споры о его происхождении. По мнению одних, речь идет о пережитках уклада местного населения, относящихся к доримскому периоду. По мнению других, следует говорить об элементах общинной организации средневековых конселью[6]. Вторая гипотеза лучше, чем первая, соответствует известным фактам. Однако то обстоятельство, что средневековые конселью приняли формы общинной жизни вскоре после уничтожения вторгшимися мусульманами существовавших социально-политических структур, свидетельствует о потенциальной жизнеспособности этих корней, уходящих в доримские времена.

В сельской местности наиболее распространенной формой поселений были виллы (villa rustica). Сначала они возникали в районах с наиболее плодородными участками земли, которые обрабатывал собственник-римлянин, dominus (это мог быть отставной солдат, переселившийся из Италии эмигрант, позднее — романизированные галисийцы или лузитаны), используя рабочую силу рабов. Пример таких владений, впоследствии наследуемых как имения, — виллы, расположенные на юге, в провинции Алентежу. В северных районах, с сильно пересеченной местностью, вилла приспосабливалась к рельефу. К основному наделу, размеры которого были недостаточны для экстенсивной обработки, присоединялись прилегающие участки пашни. Такие наделы обрабатывали полусвободные крестьяне, которые получали их по наследству, а часть урожая отдавали владельцу виллы. Помимо самой земли хозяин владел сооружениями и техническими средствами, вокруг которых сосредотачивались труд и жизнь в этих местах: мельницы, приводимые в движение рабами, где, вероятно, мололось зерно арендаторов (располагавших, предположительно, и ручными мельницами, сохранившимися еще с доримских времен); прессы для производства оливкового масла (португальское название оливкового масла azeite от араб, azzait, заменило лат. oleum; зато название пресса lagar имеет латинское происхождение); винный погреб, где производили и хранили вино; амбары, плуги (которые к югу от Тежу полностью вытеснили доримскую, а возможно, еще и кельтских времен соху; однако в северных районах крестьяне не пользовались ею, что свидетельствует о том, что там они сами изготавливали эти сельскохозяйственные орудия).

Родившийся в первые годы новой эры в Кадисе Колумелла написал трактат о сельском хозяйстве, в котором определил идеальное местонахождение для виллы: «неподалеку от моря или судоходной реки, что облегчало бы вывоз плодов и привоз необходимых товаров». Действительно, все производство было ориентировано на продажу, в первую очередь на экспорт в Италию, в обмен на деньги. Денег ходило много, их чеканили даже в городах Лузитании; однако большая часть монет все же чеканились в Италии. Для облегчения доставки товаров и передвижения людей построили сеть прекрасных дорог, многие из которых служили вплоть до XIX столетия. Немало мостов, построенных римлянами, стоят и сегодня: именно по одному из таких мостов переезжают реку Тамига при въезде в Шавиш и еще по одному — реку Тежу по дороге в Алькантару (Испания).

Римский писатель Плиний Старший, занимавший между 69 и 73 гг. административный пост на Пиренейском полуострове, так описывает жизнь лузитанских городов: «Вся провинция разделена на три конвента: эмеритенский, паценский и скалабитанский[7]. Всего здесь сорок пять поселений: пять колоний, один муниципий, где проживают римские граждане, три города древнего латинского права, тридцать шесть городов-стипендиариев».

«Конвенты» были административными и судебными единицами. На территории современной Португалии располагались два конвента провинции Лузитания (паценский, с административным центром в Беже, и скалабитанский, с административным центром в Сантарене) и один — Тарраконской провинции (бракарский, с административным центром в Браге[8]). Пределы этих трех конвентов приблизительно совпадают с современными португальскими границами; отсюда берут начало теории, которые возводят территориальное единство португальцев к временам римской оккупации.

Колонии, муниципии римских граждан и населенные пункты с древним латинским правом представляли собой поселения римского типа; в них преобладало население, говорящее на латыни и ведущее римский образ жизни. Единственным муниципием римских граждан был Лиссабон, который уже в ту пору стал крупным портовым городом; через него сельскохозяйственная продукция направлялась в Италию, Сантарен и Бежа, а также города латинского права: Эвора, Брага, Алкасер-ду-Сал, которые своим развитием обязаны производству зерна.

Местные города были двух типов — свободные и стипендиарии. Свободными считались те города, коренное население которых сохраняло свои законы и определенную независимость от римской администрации. Такая благоприятная ситуация была связана с позицией, занятой населением этих городов на момент оккупации: свободными остались те, кто подчинился; стипендиариями стали те, кто оказал сопротивление и был завоеван (стипендия являлась налогом, который жители должны были платить, для того чтобы оставаться на этих землях). Как следует из перечисленного Плинием, в Лузитании не было ни одного свободного города.

По свидетельству Плиния, в составе бракарского конвента находилось двадцать четыре населенных пункта, в которых проживали двести восемьдесят пять тысяч налогоплательщиков. Он не упоминает о романизированных городах, что подтверждает версию о том, что в северные районы римская колонизация пришла позже и никогда не осуществлялась столь же интенсивно, как в южных районах. Тот факт, что бракарский округ не был включен в состав провинции Лузитания, возможно, свидетельствует об этнической дифференциации населения. Оба этих фактора — этническая дифференциация и разная степень римского влияния приводятся в качестве аргументов для объяснения культурных различий, которые и сегодня во многих аспектах проявляются между жителями севера и юга Португалии.

3. Набеги варваров. Свевское королевство

Политическая и административная организация, которую ввели римляне на завоеванной территории, была нарушена варварами, вторгшимися в Западную Европу в начале V столетия.

В 411 г. на территорию современной Португалии проникли многочисленные отряды аланов, вандалов и свевов. Эти народы вынуждены были покинуть свои земли из-за угрозы нашествия гуннов и теперь кочевали по всей Европе в поисках территорий, на которых могли бы обосноваться. Аланы — выходцы из района Кавказа; вандалы представляли собой германские племена, имевшие скандинавские корни; свевы тоже были германцами, предположительно родственными англосаксам, которые в это же время обосновывались на территории современной Англии.

Только свевы создали политическую организацию, просуществовавшую довольно длительное время. Свидетель нашествия — священник из Браги Павел Орозий[9] писал, что они «быстро сменили меч на соху и стали друзьями». Осев на земле, свевы создали королевство, включавшее, помимо Северной Португалии, территорию Галисии, со столицей в Браге. Позднее королевство расширилось к югу, за Доуру, и впервые эта река перестала быть политической границей. Некоторые историки считают, что объединение территорий к северу и югу от Доуру легло в основу возникновения будущей португальской нации.

Вторгшиеся группы варваров были немногочисленными. Тем не менее они с поразительной быстротой овладели римскими провинциями и обосновались в них, при этом не вызвав сильного сопротивления со стороны коренного населения. Этот факт позволяет представить социальную ситуацию в Римской империи накануне ее распада. Города переживали глубокий упадок, он же поразил средние слои общества и ухудшил положение крестьян. Завершение периода завоеваний затрудняло массовое привлечение рабской силы, а ведь римская экономика опиралась именно на использование труда рабов. В результате свободные граждане оказались на положении полурабов. Тот же (Эрозий, давая объяснение легкости, с какой варвары обосновались в этих местах, замечает, что те, кто жалуется на беды нынешних времен (последствия варварских нашествий), ослеплены блеском римской цивилизации, но забывают о том, что в основе этой цивилизации была несправедливость и нищета народа. В труде Орозия содержится ответ римской интеллигенции, возлагавшей на христиан значительную часть вины за нашествия и за недостаточное сопротивление им. Такое обвинение правомерно, поскольку христианство по своей сути несовместимо с рабством, а именно рабство составляло основу римской экономики. Современник Орозия — святой Иероним писал, что римские властители были большими варварами, чем сами варвары.

Орозий рассказывает, как сам он чудом спасся от свевов: ему помог густой туман, скрывший от преследователей лодку, на которой он бежал. Несмотря на это, в завоеваниях он видел конец эпохи несправедливостей. Вероятно, таково было мнение христиан, рассматривавших нашествия и как Божью кару, и одновременно как путь к освобождению и установлению более справедливых законов.

Вместе с нашествиями рухнули все устои государства; выстояла лишь церковная организация. Большую часть испано-романского населения уже тогда составляли последователи христианства, а территория покрылась сетью церковных приходов. В V в. свевы приняли новую религию, затем ее восприняли и вестготы. Длительное время приходское духовенство оставалось единственной организованной структурой, с которой местное население поддерживало отношения.

Идея справедливости, которую проповедовала эта организация, отождествлялась уже не с повиновением государству, как во времена римлян, а, напротив, с освобождением человека через нравственное совершенствование. Данный факт будет иметь глубокие последствия в формировании психологии эпохи Средневековья.

4. Вестготы

В 416 г. на Пиренейский полуостров пришли вестготы — уже наполовину романизированные германские племена. В ту эпоху Римская империя еще боролась за существование с лавинами нашествий и в качестве одного из способов самосохранения натравляла одни группы варваров против других.

Именно в качестве федератов (то есть союзников) вестготы и были отправлены на Пиренейский полуостров. Перед ними стояла задача изгнать орды аланов, вандалов и свевов. Над аланами и вандалами они быстро одержали верх, но борьба со свевами оказалась затяжной и трудной; лишь спустя полтора века, в 585 г., свевская монархия окончательно прекратила свое существование.

Господство вестготов длилось около трех веков, однако сегодня редко где можно встретить следы их пребывания на португальской земле. Объясняется это их немногочисленностью и тем, что уровень их культуры находился ниже уровня культуры коренного населения.

Пришельцы не принесли с собой ни новых форм социальной организации, ни новой техники труда: они ограничились тем, что закрепились в уже созданных римлянами социальных и экономических структурах и использовали их в своих интересах. Между тем усугубился упадок, начавшийся еще на последней стадии существования Римской империи: торговля (особенно экспортная) агонизировала, а культурная жизнь поддерживалась лишь католическим духовенством, которое начало играть все более заметную политическую роль. Вестготы были не католиками, а арианами (приверженцы толкования христианства, которое проповедовал в IV в. Арий). Это обстоятельство в течение длительного времени осложняло объединение вестготов и испано-римлян. И те и другие подчинялись своим, совершенно разным законам. Браки между представителями обоих народов были запрещены. В 589 г. король вестготов, поддержанный священниками и вельможами, принял католическую веру. В 654 г. был разработан общий закон — Вестготский кодекс, обязательный для соблюдения всеми жителями Пиренейского полуострова, независимо от племенной принадлежности. Однако неизвестно, в какой степени новым законодательством реально руководствовалось в повседневной жизни население полуострова; в тот период получила широкое распространение традиция социального размежевания, основанного на богатстве и крови: хозяева земель были потомками коренных жителей полуострова.

Именно в вестготский период закладываются устои португальского общества эпохи Средневековья, состоявшего из трех слоев: духовенства, знати и народа.

Знать появляется, когда к экономической функции получения продуктов деятельности чужого труда добавляется различие в происхождении. Хозяин виллы в римскую эпоху проживал в городе, а представителем его был управляющий. Этот последний жил значительно лучше, чем те, кто работал под его началом; при этом у него было много общего с ними, поскольку он был с ними из одного племени, говорил на том же языке, придерживался тех же традиций и обычаев. С началом нашествий ситуация изменилась. Земли поделены вместе с проживавшими на них людьми, и лучшие наделы оказались в руках победителей. Но германский владелец земли не был земледельцем или денежным человеком, он был воином. Это человек, стоявший на социальной лестнице выше остальных, но не потому, что он был богаче или образованнее других и поэтому мог управлять ими, а из-за того, что принадлежал к совершенно другому племени. Пришельцы даже образовывали сначала особое юридическое пространство, подчиняющееся другим законам, не распространяющимся на испано-римлян. Среди других отличий было то, что только они выполняли воинские обязанности, из чего следовало, что только они могли носить оружие.

В отличие от римлян вестготы, собственно говоря, не были людьми образованными. Не сохранилось упоминаний о вестготских школах, писателях, центрах вестготской культуры. В ту пору знания нашли прибежище в церкви. Две фигуры воплощают в себе культуру той эпохи. Одна из них — святой Исидор Севильский, автор «Этимологии». Это нечто вроде энциклопедии, в которой он постарался собрать и спасти от забвения остатки классической культуры. Другая фигура — святой Мартин из Думи (или из Браги), еще один писатель, который собрал библиотеку античных книг, в частности греческих. Однако данные примеры не должны привести нас к заключению о том, что церковь стремилась сохранить античную культуру вместе с ее духом. Просто языком, которым пользовалась церковь, являлась латынь, и культурный инстинкт подчас подсказывал ей необходимость спасения античных книг, между тем как христианский дух выступал противником язычества, а значит, и античности.

На христианском кладбище в Мертоле[10] найден камень, некогда служивший основанием креста, на котором сохранилась надпись: «Преклонись. Вот знак, с которым была побеждена сила бывшего тирана. Если осенишь им благочестиво свои чело и грудь, не будет в тебе страха ни перед потусторонними призраками, ни перед пустыми привидениями». Это по-настоящему пропагандистский плакат. «Побежденной силой тиранов» названо римское иго; под «потусторонними призраками» и «привидениями» подразумевались пережитки язычества, в частности суеверие о злых духах, мстивших простым смертным, если последние им не поклоняются. Как и все то, что напоминало прошлую, пронизанную язычеством эпоху, надлежало искоренить и культ домашнего очага. В равной степени это касалось и названия дней недели; единственным романским языком, из которого удалось полностью изъять названия, основанные на языческой мифологии, стал португальский: названия дней недели: secunda, tertia, quarta feria (post sabatum)[11] — имеют литургическое происхождение. Об интенсивности проведения такой культурной акции можно судить по ономастике: римские имена исчезли почти бесследно, их заменили имена германские или христианские.

Приходы заменили виллы в качестве низовых гражданских структур, нравственное руководство общинами перешло от dominus к приходским священникам. Это изменение находится у истоков названия прихода — freguesia; постепенно так стали называться новые территориальные единицы поселений с их окрестностями: труженик, который в качестве жителя виллы считался рабом или колоном, с точки зрения церкви был ее сыном — filii ecclesiae; позже от этого произошло название filigrees, а затем и fregues.

Приходский священник уже не избирался прихожанами, как во времена римлян; теперь это было духовное лицо, имеющее собственное культурное воспитание. Приходы объединялись в епархии, приходские священники подчинялись епископам, которым обязывались отдавать треть доходов своих церквей. Поступавшие доходы были огромными, поскольку верующие стремились обеспечить себе место на небесах с помощью прижизненных или посмертных пожертвований, а высшие церковные иерархи с самого начала разумно управляли своим растущим имуществом, запретив продажу имущества, находящегося в их владении.

Помимо власти над умами и огромной экономической силы в руках духовенства находились и реальные рычаги власти. Епископские собрания, в частности соборы, проводившиеся на общенациональном или провинциальном уровне, разрабатывали обязательные для исполнения законы, касавшиеся не только внутрицерковных вопросов, но и общего управления. Соборы ставили свою власть выше власти короля. Последний рассматривался епископством всего лишь как десница, которая на земле должна выполнять высшую волю, диктуемую Божьей церковью. Поэтому он мог быть низвергнут, если его посчитают недостойным занимать столь высокое место, причем вопрос этот решал именно собор.

Таким образом, к началу VIII в. на полуострове сложилась следующая социальная картина: основными социальными группами были богатое и политически влиятельное духовенство, имущественная и военная знать и народ, управляемый церковью. Эти группы составили основу португальского общества времен Средневековья.

Мусульманское нашествие приведет к временной дезорганизации общественной структуры; однако после прекращения владычества мавров она восстановится, хотя уже и с некоторыми изменениями.

5. Мавры

В 711 г. через Гибралтарский пролив переправилось войско, состоявшее в основном из солдат-берберов, и началось завоевание Пиренейского полуострова. Сто лет прошло с тех пор, как Мухаммед начал в Аравии свою проповедь (612). Этих ста лет оказалось достаточно, для того чтобы арабы распространили свою религию и политическое господство на огромном пространстве от Индийского океана до Атлантического. Объяснить такую стремительность можно следующими причинами: слабостью соседних империй (Персидской и Византийской), ожесточенной борьбой, которая велась на Ближнем Востоке между иудеями и христианами, и положением угнетенных народов завоевываемых территорий, встречавших в некоторых районах арабов как своих освободителей.

В отличие от временных рамок господства на Пиренейском полуострове римлян, свевов или вестготов, невозможно установить, сколько лет или даже столетий сохранялось господство мусульман из-за большой разницы в длительности их пребывания в разных частях полуострова. В северных районах господства мусульман не было вовсе. Уже в 809 г. вся территория к северу от реки Эбро вновь находилась в руках христиан. В 862 г. были отвоеваны Порту и Брага. В 1064 г. окончательно перешла к христианам Коимбра, в 1147 г. — Лиссабон. В Севилье, Кордове и Фару мавры находились около шести веков (вплоть до середины XIII в.); из Гранады их изгнали в конце XV в.: присутствие мавров продолжалось там около восьми веков.

Такая разница неизбежно отразилась на интенсивности влияния на жителей полуострова. На территории современной Португалии это влияние в минимальной степени распространилось на районы севернее Доуру и внутренние горные районы; более ощутимым оно было в Эсттремадуре и Прибрежной Бейре, а наибольшим оказалось в южных провинциях, особенно в Алгарви. В некоторой степени изменился преобладающий тип населения. Определенному воздействию подвергся и язык: на синтаксисе арабское влияние не сказалось, а вот в словарном составе лингвисты насчитывают от трехсот до шестисот слов, оставшихся от завоевателей.

Представляет интерес анализ этих слов. Как известно, новое слово в языке появляется для того, чтобы выразить новую реальность. Поэтому заимствования в португальском языке могут дать нам примерное представление о том, что принесли арабы на Пиренейский полуостров.

Слова арабского происхождения наиболее распространены для обозначения флоры, в частности огородных растений: сладкий рожок, салат-латук, лаванда, апельсин, лимон, шафран, белая свекла, морковь, пастернак, питомник, эстрагон, луковица, кукурузный початок, оливки, оливковое масло и др.[12] Многочисленны также слова, относящиеся к добыванию воды: каменщик, лагуна, пруд, заливной луг, небольшой пруд, кровельный желоб, бадья, водяное колесо, фонтан, водяная мельница[13]. С торговлей связаны такие слова: аукцион, склад, алмуд (старинная мера сыпучих мер и жидкости), арроба (мера веса — 15 килограммов), аррател (старинная мера веса — 459 г), фанга (мера объема или площади), карат, калибр, кинтал (мера веса), груда, стопа (бумаги), мараведи, сейтил (старинные монеты), митикаль, тюк[14] и др. Из арабского языка в португальский пришли и другие слова: алкоголь, цифра, альманах, подержанная книга, алгебра, ноль, зенит, азимут, эликсир, микстура[15], — все они связаны с наукой.

Это языковое заимствование предполагает обновление экономики и техники, которые со времен римской эпохи пришли в упадок. Техника подъема воды с помощью колеса и использование ее энергии для приведения в действие мельниц имели важные последствия. Во многих местах сила воды заменила рабскую силу, а поднятая на высоту вода была направлена на орошение небольших наделов; вместе эти два фактора способствовали созданию небольших хозяйств, независимых от системы вилл, что благоприятствовало распространению мелкой частной собственности. А реализация на рынке овощей и фруктов с собственных огородов позволила жить с небольших участков земли, что невозможно в отношении зерновых культур. Так называемые салою (слово, означающее «селяне»), жители окрестностей Лиссабона, являются представителями такого индивидуального хозяйства, появление которого стало возможным благодаря орошению и торговле с городом.

Взаимоотношения местных жителей с захватчиками зависело от принятия ими новой религии. Те, кто ее принимал, становились равноправной частью общества и имели равные с другими его членами обязанности. Те же, кто оставался верен христианству, хотя и сохраняли свою собственность и могли, с небольшими ограничениями, продолжать отправлять свой культ, облагались большой податью. Если они оказывали сопротивление с оружием в руках, то подвергались истреблению, а тех, кто остался в живых, продавали в рабство.

В одном манускрипте, найденном в монастыре Лорван (эта копия «Книги Завещаний», сделанная в XII в., содержит документы предшествовавших эпох), в связи с обоснованием прав собственности на некоторые водяные мельницы рассказывается один эпизод, который поможет нам понять атмосферу тех времен. Когда мавры повторно захватили Коимбру (987), жившие в ее окрестностях крестьяне бежали в леса. Но один из них, христианин из Кондейши, по имени Эзераг, встретился с правителем мавров и принял ислам. Вскоре он обратился к этому правителю с просьбой предоставить ему небольшое войско, отправился с ним и устроил на своих товарищей засаду. Он поднялся в горы, туда, где, как он знал, они укрылись, и крикнул так, чтобы они его услышали: «Можете спускаться, благочестивые! Я заключил мир с маврами!» Христиане поверили ему и вышли из своих укрытий. Тогда Эзераг, вместе с находившимися с ним маврами, захватил их и привел в Сантарен, где и продал как рабов. За это он получил много денег, которые отослал в Севилью, Альмансору, в качестве подарка. Тот, в свою очередь, в знак благодарности распорядился отдать Эзерагу все мельницы, которые его потомки позднее оспаривали у монастыря Лорван, и еще много вилл, расположенных в окрестностях Коимбры, вполне возможно, тех, которые прежде принадлежали проданным им христианам.

На основе одного источника трудно делать широкие исторические обобщения. Но этот документ служит ярким примером того, что перед христианами, подвергавшимися нашествиям, было три пути: а) поступить так же, как Эзераг, приняв новую веру, и не только сохранить все, чем владели ранее, но еще и обогатиться, в обмен на предоставленные услуги; б) поступить так, как намеревались сделать христиане, то есть подождать, пока их представитель договорится о мире и оговорит с маврами подать, с тем чтобы потом вернуться к своим наделам и продолжать жить там, хотя и выплачивая дань; в) или поступить как те христиане, которые оказали сопротивление разыскивавшим их маврам. В последнем случае они или одерживали победу в схватке, но затем были вынуждены бежать в северные районы, куда мавры не добирались, или, если их одолевали, оказывались на рынке рабов.

Вооруженное сопротивление не получило широкого распространения. О той войне известно, что в первом же бою большая часть вестготского войска разбежалась без боя; этими беглецами были крепостные крестьяне. Города сдавались без сопротивления. У горожан было две убедительные причины не рисковать жизнью: при любом раскладе им пришлось бы платить дань, будь то хозяин-мавр или хозяин-христианин. При этом не требовалось, чтобы обращение в другую веру являлось искренним. Как это произошло значительно позже с иудеями, мавры жаловались, что многие христиане делали вид, будто приняли новую веру, но на самом деле продолжали оставаться христианами. Впрочем, обращение не было обязательным; оставались по-прежнему открыты и мечети, и церкви; прошло совсем немного времени, и бывшие христиане убедились в том, что разница между ревнителями Евангелия и Корана не столь велика, как им прежде казалось; действительно, мавры обычно проявляли к неофитам пренебрежение и чинили несправедливость.

6. Упадок вилл. Соседские общины (конселью)

Мы уже видели, что в общественном строе вестготов знатный собственник являлся профессиональным воином. Именно ему, а не его сервам закон вменял в обязанность сопровождать короля в походах на войну. И совершенно естественно, что, призванный под знамена, он брал с собой много сервов, которые во время похода должны были ему помогать и его обслуживать. Впоследствии такая традиция обслуживания воина группой слуг долго сохранялась в средневековой военной организации. Но в сражениях участвовал только сеньор. Вот почему он больше других страдал от войн и почему именно этот слой населения был практически истреблен.

В ту пору многие виллы остались без хозяина. Нет свидетельств того, что в сельских районах Португалии сложился сколько-нибудь значительный слой мусульман. Арабы и берберы не занимались виноделием: религия запрещала им употреблять вино. Не оставили они следов — ни материальных, ни лингвистических — ив выращивании зерновых культур. Африка не нуждалась в пиренейской пшенице. Наконец, условия жизни, особенно в районах севернее Тежу, не способствовали расселению сарацинских земледельцев по изолированным наделам в окружении враждебного им населения.

В виллах теперь проживали не сеньоры, а сервы, если придать этому слову широкое толкование, включив в него мелких свободных издольщиков, материальное положение которых было ненамного лучше материального положения самих сервов. Оживление городов способствовало оживлению производства. Многие из бывших римских городов вновь превратились в важные торговые центры: Силвиш, Мертола, Бадахос, Алкасер-ду-Сал, Сантарен, Лиссабон, Коимбра.

Очень часто бывшие земледельцы оставались жить в виллах, но они уже не зависели от знати. И хотя теперь над ними не было сеньоров, однако оставались экономические вопросы общинного характера (коллективные пастбища, помол зерна, севооборот, производство вина, хранение зерна), а также заботы, связанные с общественной жизнью (правосудие, оборона, сбор подати). Эти проблемы касались каждого; при их решении все пользовались одинаковыми правами. Поэтому рождается традиция проведения собраний жителей, устанавливается коллективная власть соседей. Порт, vizinho («сосед») произошло от лат. vicus, обозначавшего «небольшой населенный пункт». Каждый работник виллы (villanus, servus), называется теперь по месту проживания; и это изменение означает его освобождение.

«Собрание жителей деревни» — это перевод словосочетания conventus publicus vicinorum, которое в некоторых документах обозначает эту новую форму местного народного самоуправления.

Мы не можем однозначно утверждать, к примеру, что именно так зародились средневековые португальские общины (конселью). Весьма вероятно, что в наиболее крупных городах конселью были результатом самоорганизации буржуазии, как это произошло в Западной Европе, где коммунальное движение возникло как реакция на уже отжившую и не соответствующую духу времени феодальную власть. Похожий процесс шел в Порту, где муниципальная организация горожан вступила в борьбу с сеньором города, епископом. Неизвестно, как развивались события в Лиссабоне и Коимбре, но в целом мы видим, что на начальном этапе возникновение соседских конселью происходило не в борьбе с властью сеньоров, а в условиях отсутствия этой власти, что произошло после вторжения мавров. Косвенным подтверждением именно сельского, а не городского происхождения португальских конселью служит тот факт, что не обнаружено признаков хотя бы одного средневекового здания ратуши; напротив, существовала традиция (на Мадейре она сохранялась вплоть до XV в.) проведения собрания соседей на открытом воздухе, в тени деревьев. Единственное исключение — domus municipalis в Брагансе — изобретение современных эрудитов, но это здание предназначалось не для собрания горожан, а для хранения воды.

7. Реконкиста

Мусульмане не захватили Астурию. Это горный район с сильно пересеченной местностью; там не было крупных населенных пунктов, а население жило бедно. Согласно распространенному преданию, по многим признакам легендарному, здесь скрывались после нашествия мусульман бежавшие знатные вестготы. Один из них, по имени Пелайо, встал во главе изгнанников и очень скоро организовал движение по отвоеванию (Реконкиста) утраченной территории. Фактически нет достоверных сведений об этом Пелайо. Имя его не готского происхождения; авторы небольших хроник (cronicoes), написанных в конце IX и в X в., стремятся возвести его происхождение, каждый на свой манер, к древним вестготским королям, с тем чтобы таким образом установить связь между горными воинами и «восстановлением» христианства в Испании. Живший в ту эпоху арабский писатель пишет, что речь шла о некоем галисийце. Уже в наше время один историк предположил, что это мог быть крестьянин, которому удалось выдвинуться среди своих собратьев в пору кризиса, последовавшего за уничтожением вестготского королевства. Другой историк, опираясь на окончание в имени, считает Пелайо выходцем из Астурии. Все, что можно сказать, — это то, что предполагаемое сопротивление со стороны вестготской знати свелось к возникновению местного очага независимости, сложившегося вокруг предводителя из числа тех же местных жителей.

Еще до 750 г. воины-берберы, находившиеся в северных районах (в частности, в Галисии), взбунтовались против арабов. Чтобы подавить мятеж, немногочисленные арабы призвали на помощь сирийские войска. Последовала длительная и ожесточенная гражданская война, в результате которой земли к северу от Доуру оказались полностью или почти свободными от захватчиков: жившие там берберы отправились на юг воевать с арабами.

Теперь испано-готское население этих районов смогло поднять голову и встало на сторону астурийцев в их противостоянии с маврами. Галисия стала одним из тех регионов, где борьба между маврами и христианами была наиболее ожесточенной и разрушительной. Данное обстоятельство повлияло на формирование некоторых социальных характеристик местного населения этой области, давшей начало средневековой Португалии.

Еще до конца VIII в., больше из-за ухода мавров, занятых междоусобными войнами, чем вследствие активной христианской «реконкисты», Пиренейский полуостров оказался разделен на две зоны, граница между которыми проходила примерно следующим образом: от Коимбры она шла по руслу реки Мондегу, затем через города Талавера, Толедо, Тудела и Памплона. Население этой территории не имело определенного постоянного единства, кроме церковного. Некоторые епархии (среди них епархии городов Порту и Брага) были покинуты епископами; однако, несмотря на это, католический культ там не прерывался.

Отдельные историки, среди них Алешандри Эркулану[16], воспринимали буквально некоторые фразы из хроник времен Реконкисты, в частности, той, которая приписывается Себастьяну, епископу Саламанки. В них говорится о том, что именно Альфонс I (предводитель астурийцев времен восстания берберов) постепенно отвоевал значительную территорию, куда входили вся Галисия, Минью, Доуру, а также часть современной провинции Верхняя Бейра, вырезав всех мавров и уведя с собой в Астурию всех христиан, которых встречал на пути. В этом — истоки известной теории «опустошения территории» (teoria do ermamento); если все мавры на этих территориях были уничтожены, а все христиане уведены, то земля здесь превратилась в одну большую пустыню, где общественная жизнь заглохла и вновь пробудилась лишь после окончательного присоединения этих территорий к новым христианским королевствам.

Позднее эта точка зрения была уточнена. Уход христиан на север можно объяснить потребностью в рабочей силе в тех землях, где возрождался феодальный строй готов. А кроме убитых и раненых всегда бывают и спасшиеся; сегодня нам известно, что даже напалмовые дожди или ковровые бомбардировки не могут стереть с лица земли народы, оказывающие сопротивление своему уничтожению. Средневековые войны не обладали большой разрушительной силой. Набеги устраивались только на те районы, где нажива могла оправдать расходы, и сам факт их повторяемости показывает, что местное население было крепко привязано к земле. При приближении солдат (порой это были мавры, порой христиане, но всякий раз они представляли себя в качестве освободителей) сельские жители, вероятно, поступали так, как это случилось в Коимбре: они бежали в горы, а потом возвращались и строили новые жилища, возобновляли посевы. Между тем трудности укрепляли стихийно возникавшие организации населения и органы управления.

О социальной жизни того времени известно очень мало, потому что в сохранившихся коротких повествованиях основное внимание уделено перечислению королей и их военным успехам. Однако есть свидетельства об ожесточенных социальных конфликтах между сервами и сеньорами. Тот же Себастьян из Саламанки (а кроме него еще хронист, названный Альбельдским, потому что, по-видимому, его хроника была написана в IX в. в монастыре Альбельды) рассказывает нам о восстании «либертинов» — потомков бывших рабов. Он пишет, что, взяв в руки оружие, они подняли кровопролитный мятеж против собственных сеньоров, однако были побеждены и «возвращены к своему прежнему рабству». Есть и другие ссылки на восстания низов против знати. В ряде случаев население восставало после присоединения территорий, на которых они проживали, к христианским владениям. Эти бунты не носили религиозного характера; нет пи малейшего признака глубокой приверженности жителей мусульманской вере. Но «реконкистадоры» не признавали уже укоренившиеся на местах соседские организации. Война преследовала одну цель: овладеть землями и всем, что на них находилось. Очевидно, идея крестового похода возникла лишь в соответствующую историческую эпоху (первый поход состоялся в 1096 г.). Существовал церемониал занятия территорий: cum cornu et albende de rege, то есть под звуки труб и с развернутым королевским стягом. Подобная торжественность не годилась для пустынных территорий; с другой стороны, ее нельзя считать пустой формальностью. Она олицетворяла установление религиозного, политического и социального господства: Евангелия над Кораном, нового христианского государства над гнетом сарацин, но также и сеньоров над сервами, сеньориального общества над обществом форальным.

8. Новые королевства и графства. Португальское графство

На территориях, где власть сарацин приходила в упадок или которые отвоевывались христианами, существовавшая до этого политическая структура уже не «реставрировалась». Вместо нее возникали совершенно новые формы власти, соответствовавшие реальной ситуации, могуществу местных лидеров, среди которых устанавливалась иерархия, не всегда четкая, с элементами покорности и непокорности.

У истоков новых христианских стран Пиренейского полуострова стояли три известные ветви: астурийская, основавшая королевство Овьедо, затем Леон и графство Кастилия; последнее было в течение Ряда лет независимым, затем преобразовано в королевство, которое с 1037 г. составляло единое целое с Леонским королевством. Другая ветвь — пиренейская, образовавшая королевства Наварра, Арагон и несколько относительно самостоятельных графств. Третья ветвь основала Барселонское королевство, в котором важная роль принадлежала франкам и которое приняло политический курс, в значительной мере отличный от других испанских государств.

К тому времени государственный административный аппарат повсеместно был неразвитым. Письменные документальные свидетельства немногочисленны, а общее законодательство не сохранилось. Некоторых представителей знати править землями назначали короли; другие правили потому, что когда-то они сами их захватили или заняли; в традициях испанской знати сохранилось немало отголосков прежних времен, когда она считала, что ничем не обязана королям. Такие правители носили титулы «граф» или dux; они сочетали в одном лице предпринимателей и воинов, правителей и грабителей. По призыву короля они участвовали в войнах, являлись на торжественные заседания, которые созывал монарх. Однако нет недостатка в примерах, когда они и сами воевали, причем не только друг с другом, но и против своего же короля и даже против других христианских королей, на стороне мавров. Когда в конце X в. Альмансор[17] пошел на Компостелу, чтобы разрушить этот город (ставший к тому времени центром паломничества) и захватить колокола местного собора, вместе с ним находились и графы-христиане.

В эпоху такой политической неопределенности часто встречается название Галисия; это было королевство, однако иногда оно упоминается как графство. Хотя его границы и доходили до реки Доуру, внутри самой Галисии находились «земли» или территории, управлявшиеся графами, которые подчинялись королю Леона.

С конца IX в. встречаются упоминания о Португальском графстве; его границы были весьма размыты, однако территория включала в себя земли Минью и районы к югу от Доуру. Название графства происходит от наиболее крупного населенного пункта Портус-Кале[18], расположенного вблизи устья Доуру и в середине IX в. «восстановленного» и обжитого графом Вимарой Перишем. Среди его потомков была знаменитая графиня Мумадона, основавшая монастырь в Гимарайнше и приказавшая построить замок Сан-Мамеди. Так появилось поселение, ставшее столицей графства и сыгравшее важную политическую роль в начальный период становления государства. Сын, внук и праправнук Мумадоны в последующем правили Португалией. Они были независимыми лишь наполовину, но их политическое влияние возрастало. Один из первых представителей этой династии графов, сын Мумадоны граф Гонсалу Мендиш, короновал своего ставленника на престоле— короля Леона. Представители именно этого могущественного семейства Мендиш поддержали Афонсу Энрикиша в его притязаниях на независимость. Современные португальские историки справедливо обращают внимание на значение этого периода наследственного и сравнительно самостоятельного управления для генезиса португальской независимости.

Районы, расположенные южнее, тоже образовали графство с центром в Коимбре. Длительное время там правила семья знатных португальцев, пока власть вновь не захватили сарацины. В 1063 или 1064 г. власть окончательно закрепили португальцы. Правление было передано в руки мосараба[19] Сежнанду. Это одна из наиболее ярких фигур того своеобразного общества, которое формировалось в землях к югу от Доуру.

Родился Сежнанду в Тентугале[20], вероятно, в еврейской семье (родителей звали еврейскими именами Давид и Сусанна). Его захватили мавры во время одного из набегов и затем отправили в Севилью; там он отошел от христианства. Это открыло перед Сежнанду большое будущее: он сумел подняться до должности визиря Севильи. В то время было обычным делом, когда бывшие христиане (ренегаты) достигали высоких постов, находясь на службе у мавров; так же как и случаи, когда бывшие мавры дослуживались до высоких должностей при дворах христианских королей. Однако визирь Сежнанду вернулся в прежнее вероисповедание и поступил на службу к леонскому королю Фернандо Великому. Согласно существовавшей традиции, именно он предложил ему отвоевать Коимбру. Действительно, город оказался в руках христиан после длительной блокады; бывший визирь правил городом вплоть до своей смерти в 1091 г. Одну из дочерей он выдал замуж за графа Португальского Нуну Мендиша; в 1071 г. этот граф возглавил восстание против короля Галисии, но в ходе вооруженных столкновений был убит. Неизвестно, какова была роль искусного мосараба в попытке добиться независимости. Как правитель он оставил памятный след: построил городские крепостные стены, восстановил епархию, нашел для нее епископа и поддерживал его, несмотря на протесты Рима (именно этот конфликт породил легенду о Черном Епископе, приписанную Афонсу Энрикишу). Он заселил многие земли внутренних районов страны и на протяжении тридцати лет был, можно сказать, маленьким королем на территории, начинавшейся южнее реки Доуру и протянувшейся до полей южнее Коимбры, доходя до поселений Сея, Лоузан, Соури[21]; дальше граница его владений шла к побережью и, вероятно, простиралась до Маринья-даз-Ондаш, бывшего в прошлом рыболовецким портом. После смерти Сежнанду оставил у власти в графстве своего зятя; однако уже тогда леонская монархия начала объединение территорий и стремилась воспрепятствовать наследованию графств.

Однако в конце XI в. политические возможности Леона и Кастилии сильно изменились. Была усовершенствована их административная система, стало ощутимым влияние клюнийцев[22]. Уже давно канула в Лету эпоха варваров — соратников Пелайо. Король Леона и Кастилии Альфонс VI[23] сосредоточил в своих руках значительную власть и в христианской Европе пользовался большим авторитетом. Именно он оказал наиболее ощутимую помощь в строительстве самого величественного из воздвигнутых христианами храмов — Клюни III.

Возможно, эта связь с клюнийским орденом и его руководителем, святым Хуго[24], может объяснить прибытие на Пиренейский полуостров двух представителей высшей знати дома графов Бургундии — Раймунда и Генриха, за которых Альфонс VI выдал своих дочерей. Первый женился на Урраке, которая позднее унаследовала трон; второй — на внебрачной дочери Альфонса VI — Терезе. Первому он отдал в управление Галисию, второму — Португальское графство, соединив оба бывших графства, лежавших к северу и югу от реки Доуру.

Весьма вероятно, что замена правления местных семейных кланов на правление членов королевской семьи преследовала цель обуздать тенденции к автономии, не раз проявлявшиеся в этих отдаленных районах. Но если такая цель действительно ставилась, она не была достигнута; воссоединение северных районов с южными стало решающим шагом для достижения независимости Португалии.

1128-1223

Независимость и создание государства

9. Политический процесс достижения независимости

Многие авторы ищут ответ на вопрос: с какого времени Португалию следует считать независимым государством? Однозначный ответ дать сложно, поскольку независимость Португалии не была провозглашена так, как это происходило в современных государствах: в определенный политически установленный день и час. Это был долгий процесс, состоявший из нескольких этапов, важнейшие из которых: восстание Афонсу Энрикиша и захват власти в графстве (1128), Туйский[25] мир (1137), Саморская конференция и переход под сюзеренитет папы (1143), упразднение (после смерти Альфонса VII[26]) титула императора (1157) и, наконец, папская булла (1179) о признании Святым престолом новой монархии.

Обретение Португалией независимости не может рассматриваться изолированно от общей политики христианских королевств полуострова. Король Альфонс VI сумел распространить свою власть на значительную часть территории Испании. Его громкие титулы — Imperator super omnes Spaniae nationes (1087), и Totius Hispaniae Imperator (1091) — отражают намерение упразднить или затушевать внутренние границы, пересекавшие территорию полуострова, и привести его к политическому единству, хотя бы даже на основе подчинения имперской власти, то есть власти, которая признавала существование подчиненных королевств. Однако с его смертью (1109) развернулось повсеместное и мощное сопротивление растущему влиянию Леонского королевства. Наследница престола, королева Уррака, в течение нескольких лет боролась с королем Арагона за политическое главенство в христианской Испании, а с архиепископом Компостелы — за власть над Галисией. Граф Астурийский взбунтовался и в отношениях с императором пытался держать себя на равных, однако в конце концов потерпел поражение и бежал в Португалию. Именно к этому периоду относятся события известной осады Афонсу Энрикиша в Гимарайнше и историческое предание о верности Эгаша Мониша, вельможи из Порту, уже ранее выполнявшего обязанности tenens (наместника) земель Ламегу, а в конце жизни (1136—1146) занявшего должность dapifer curiae, то есть что-то вроде майордома при дворе Афонсу Энрикиша. Предание основывается на одном письменном источнике XIV в., «Книге Декана», написанной в 1337 — 1340 гг., но имеет большое сходство с другими образцовыми историями проявления рыцарской верности вассалов. О некоем доне Педрансурише рассказывали, что он сдал королеве Урраке несколько крепостей, полученных им от ее мужа, короля Афонсу Воителя, но затем «явился как обвиняемый, с веревкой на шее, чтобы получить заслуженное наказание». И другие факты также заставляют признать те знаменитые события совершенно легендарными. Реальным же фактом, а не мифом была решительная поддержка, оказанная жителями Гимарайнша Афонсу Энрикишу, о чем прямо упоминается в грамоте о даровании в 1128 г. городу форала. Возможно, что имя Эгаш Мониша появилось в источниках вместо имени Суэйру Мендиша, прозванного Толстым, рыцарем, который, по данным одного документа королевской канцелярии от 1129 г., сыграл cum aliis de suo genere (вместе с другими членами его семейства) важную роль в обороне Гимарайнша.

Исключительно важным шагом в процессе достижения независимости было выступление Афонсу Энрикиша против правления графини Терезы и графа Фернана Периша ди Травы. Войска обеих противоборствующих группировок встретились 24 июня 1128 г. «на поле Сан-Мамеди, что близ замка Гимарайнша», и в состоявшемся сражении галисийские отряды были разбиты. Точное местонахождение поля Сан-Мамеди на сегодняшний день известно: это поле около моста через реку Селью, на расстоянии менее полулиги от города. До сих пор за этим местом сохранилось название «Турнирное поле» (Сатро do Torneio), проливающее свет на подлинный характер столкновения, которое было не полевым сражением, как считал Эркулану, а вслед за ним и современные историки, а турниром, на котором две противоборствующие партии доверили силе оружия решить, кто будет править Португалией. Это событие ознаменовало собой первый шаг к независимости в противовес намерениям графини Терезы включить область Порту в свое предполагаемое Галисийское королевство. Нет сомнений, что сам Афонсу Энрикиш считал свою победу при Сан-Мамеди решающей вехой в своей исключительной политической карьере. В документе, продиктованном им вскоре после этого (пожалование Мониу Родригишу от 6 апреля 1129 г.), он принимает следующую титулатуру: «Я, Инфант Афонсу, сын графа Энрики, свободный отныне от всякого угнетения и промыслом божьим мирный владетель Коимбры и всех городов Португалии...» В источниках, сравнительно близких по времени к этому событию, выражено удивление тем фактом, что всего за один день боевых действий (una die bellando) принц овладел властью и изгнал из страны королеву и ее графа.

Тем временем короли Леона и Кастилии упорно боролись, стараясь подавить возникшие повсюду движения, нацеленные на завоевание автономии регионов. Один из внуков Альфонса VI, сын того самого графа Раймунда, правившего Галисией, и королевы Урраки, короновался «императором всей Испании». Церемония проходила очень торжественно, в кафедральном соборе Леона в 1135 г., в присутствии королей и графов, которыми правил император; однако Афонсу Энрикиш на ней отсутствовал. Этот факт — один из первых и наиболее явных признаков рождавшейся независимости Португалии.

В 1140 г. португальский вождь стал титуловаться королем (существует документ 1139 г. с упоминанием этого титула; однако есть основания сомневаться в точности этой даты). До тех пор правитель графства представлялся как «инфант» или «принц» (Mans, portugalensium princes), что являлось лишь признанием его принадлежности к королевскому роду. Действительно, он был внуком Альфонса VI, а его мать, будучи дочерью короля, неоднократно подписывалась «королева». Титул короля уже был прогрессом, однако сам по себе еще не подразумевал независимости королевства. Выше уже говорилось о том, как с 1135 г. Альфонс VI представлялся императором всей Испании; многие из зависимых от него государей были королями, однако этот факт не только не подрывал, но способствовал укреплению императорской власти.

В 1143 г., очевидно, произошло событие особой важности в спорном вопросе о независимости: в Саморе[27] состоялась встреча Афонсу Энрикиша и леонского короля, в которой принял участие римский кардинал Гуидо да Вико, прибывший на Пиренейский полуостров в качестве папского легата, чтобы председательствовать на Соборе в Вальядолиде. Можно допустить (но это только предположение), что он привез из Рима инструкции по примирению двух христианских правителей, двоюродных братьев, вражда которых была на руку маврам. Как развивались события на встрече в Саморе и пришли ли стороны к какому-нибудь соглашению, нам неизвестно, хотя современные историки часто упоминают о «Саморском договоре», возможно, никогда не существовавшем. Единственный дошедший до нас документ — письмо, которое в декабре того же года Афонсу Энрикиш отправил в Рим. В нем он объявлял себя и всех своих преемников «цензитариями»[28] Римской Церкви, а себя к тому же «слугой и рыцарем папы и святого Петра, с условием, что Святой Престол будет его защищать от любых прочих церковных или гражданских властей». Слово «цензитарий» равноценно значению «зависимый», обязанный платить подать, или цензиву[29], установленную в той же декларации в размере четырех унций золота (около 122 г); позднее размер цензивы был поднят до двух марок (около 465 г).

Читаем: «Афонсу Энрикиш, действительно действуя с согласия Иннокентия II, заявил для себя и для своей земли привилегии римской свободы, в соответствии с которой, в рамках действующего законодательства, монастырь, или епархия, или королевство, которым она была пожалована, освобождается от местных гражданских и церковных властей, которым он прежде подчинялся, и в будущем признает только власть римского понтифика или его легатов, которым он платит умеренную дань» (Gonzaga de Azevedo, IV, 29).

Последний акт процесса — формальное признание Римской Церковью королевского достоинства Афонсу Энрикиша. Однако это произошло значительно позже, в 1179 г., к концу его правления; до того времени римские дипломаты ловко избегали называть его королем. Признание было добыто с помощью подарка в тысячу золотых монет, но на деле, по-видимому, не слишком повлияло на утверждение независимости, которая уже была состоявшимся фактом. В Испании уже не было императора. Сила, которая некогда боролась за единство полуострова, сама не избежала дробления в соответствии с феодальными представлениями. Афонсу Энрикиш был одним из королей, правивших на Пиренейском полуострове, и к 1179 г. уже доказал своим длительным и мудрым правлением, что он является великим монархом.

10. Народ и независимость

Таким был процесс политический. Какие же силы лежали в его основе и делали его не только возможным, но и продолжительным?

Каждый автор предлагает свое объяснение. В XVII в. за истинное начало национальной независимости принималось чудо при Оурики (см. ниже гл. 12). В дальнейшем стали появляться и другие гипотезы, среди них: соперничество португальских баронов с галисийскими (которые были на стороне графини Терезы, что спровоцировало мятеж ее сына); поддержка со стороны португальских епископов, заинтересованных в получении независимости своих епархий от леонских; активность жителей прибрежных районов и давние торговые контакты и т.д.

Все эти гипотезы, возможно, отчасти верны; однако совокупность факторов, приведших к независимости, будет оставаться неполной, если не учитывать волю населения, проживавшего на территории Португалии, и социальные условия его жизни. Возможно, Афонсу Энрикиш и основал королевство, опираясь лишь на свое умение и извлекая выгоду из игры на феодальных интересах в политическом кризисе, последовавшем за смертью Альфонса VI. Однако сохранение этой политической конструкции в последующие века свидетельствует о том, что за новым государством стояло общество, дававшее ему жизненные силы и позволявшее существовать на протяжении длительного времени.

Основная причина, по которой недооценивается роль народа в процессе обретения Португалией независимости, заключается в малочисленности письменных источников. Почти все имеющиеся документы связаны с церковью, с вопросами собственности или с тем и с другим. Поэтому они относятся к классам имущих и в особенности к церковным корпорациям. Ведь именно представители духовенства владели грамотой. С ранних времен у монастырей существовали собственные архивы. Вообще, гораздо проще написать историю какого-нибудь монастыря или аббатства, нежели города или какого-нибудь конселью. Когда положение «нет документов, нет и истории»[30] возникает в буквальном смысле, это ведет к разбалансированному и обманчивому видению прошлого, в котором народу почти не остается места.

Однако сохранились свидетельства того, что народу принадлежала решающая роль как в отношении социальной дифференциации территории, так и в поддержке, оказанной им рождающейся независимости.

Сила влияния окрепшей после Реконкисты знати менялась в зависимости от района: более ощутима она была в Галисии, уменьшалась в районе междуречья Доуру и Минью и едва ощущалась к югу от Доуру, где поселения были разбросаны, не было сеньоров и муниципальных образований. Отголоски этой ситуации сохранились в топонимии, а именно в процентном соотношении количества названий с элементами «вила-» и «пасу-» к северу и к югу от Доуру. Элемент «вила-» (порт. vila — «поселок», от лат. villa) пришел из времен римской колонизации; название «пасу-» (порт, радо— «дворец», от лат. palatium) означает уже наличие в поселке нового сеньора, живущего во дворце. Согласно исследованиям Орланду Рибейру, на территории Португалии к северу от Доуру существует триста пятьдесят три топонима с элементом «вила-» и триста двадцать восемь с элементом «пасу-». В Бейрах[31] эта пропорция кардинально меняется: здесь мы находим уже двести семнадцать названий с элементом «вила-» и семьдесят восемь с элементом «пасу-». Как видим, на севере сеньоров было больше, чем на юге.

Местонахождение бегетрий[32] подтверждает это. Бегетрия представляла собой тип организации, промежуточный между конселью и феодальной сеньорией. Жители деревни или района зависели от сеньора, представителя знати, однако имели право его избирать. Бегетрии были распространены в основном в Галисии, реже встречались в Минью и почти отсутствовали к югу от Доуру. В том же направлении пропорционально возрастает число конселью, общин жителей, в которых управление осуществлялось коллективно самими их членами.

К моменту рождения Афонсу Энрикиша уже существовало много конселью. Немалый вклад в приближение независимости внесли Коимбра и прилегающие к ней территории. Одним из свидетельств живучести конселью Коимбры стало восстание 1111 г., в ходе которого горожане оказались достаточно сильны, чтобы добиться нового форала[33], дававшего гражданам более широкие гарантии, и даже воспрепятствовали прибытию в город двух чиновников, вероятно, сборщиков налогов, вызывавших особую ненависть жителей. Другим свидетельством широкой автономии конселью Коимбры стало в 1145 г. распоряжение, которым конселью запрещал своим гражданам отправляться в Иерусалим, то есть откликнуться на призыв ко второму крестовому походу. И мы теперь знаем, какую важную роль сыграли горожане Гимарайнша в поддержке Афонсу Энрикиша.

Такое сосуществование зон — одной преимущественно сеньориальной, где население жило в условиях личной зависимости, а разные формы закабаления были обычным явлением, и зон, в которых преобладали народные конселью и население жило чаще всего в условиях личной свободы, — нельзя не признать социальным фактором независимости. Власть короля была единственной силой, способной гарантировать социальный прогресс населения и противостоять нажиму, который всегда оказывали привилегированные классы.

С другой стороны, муниципальная организация предоставляла королю войско, что позволяло ему быть гораздо более сильным, чем любой другой вельможа, и это служило основой королевской власти.

Все известные сведения о комплектовании войск, которые король использовал для проведения своих военных кампаний, свидетельствуют о том, что речь шла о войске конселью. Солдаты, участвовавшие во взятии Сантарена, были из Коимбры. В походе в Алентежу Жералду Бесстрашного тоже сопровождали воины — уроженцы этого города. Фернан Гонсалвиш отправился завоевывать Бежу вместе с конницей, состоявшей из рыцарей-вилланов[34] из Сантарена. Афонсу Энрикиша в первом походе на Алкасер-ду-Сал сопровождали воины, вооруженные как рыцари-вилланы: у них были щиты, копья и мечи; однако в отличие от благородных рыцарей у них не было лат. Конселью, вероятно, выставили и большую часть войск, собранных для завоевания Лиссабона; однако в середине осады король отправил их назад, домой: к тому времени уже истекли недели срока военной службы, которую они обязаны были нести в соответствии с форалами, и Афонсу Энрикиш уважал это право.

11. Завоевание территории

Когда Афонсу Энрикиш стал титуловаться королем, граница нового королевства проходила немного южнее Коимбры (замок Лейрия был форпостом на передовом рубеже), по вершинам гор Лоузан, по равнинам Нижней Бейры, по нейтральной полосе, не находившейся ни под контролем мавров, ни под контролем христиан.

Первый крупный шаг в расширении территории был сделан в 1147 г. с завоеванием городов Сантарен и Лиссабон; взятие Лиссабона повлекло за собой падение Синтры, Алмады и Палмелы. Последним был завоеван в 1249 г. Фару. Таким образом, завоевание территории продолжалось немногим более века; это время отмечено и периодами длительного мира, и победами, и потерями в результате контрнаступлений мавров; самое мощное из них произошло в 1190— 1191 гг., в его ходе мавры вновь вышли к рубежам реки Тежу.

Несмотря на раздробленность и ослабление мелких исламских княжеств (тайф), граничивших с христианским миром, португальские войска были столь малочисленны, что для организации военных походов против этих княжеств им нередко приходилось прибегать к помощи войск, направлявшихся из Северной Европы в Палестину и по пути делавших остановку в портах Португалии. Король обратился к ним с предложением участвовать в совместных военных операциях против городов, которыми он собирался овладеть. В качестве послов отправлялись епископы, которые должны были убедить руководство крестоносцев в том, что борьба с неверными в Испании была столь же святой, что и крестовые походы за освобождение Гроба Господня, а в качестве платы за участие им обещали трофеи от разграбления городов после их взятия. Именно таким образом в 1147 г. Афонсу Энрикиш завоевал Лиссабон, Саншу I в 1187 г. Алвор и Силвиш, а Афонсу II — Алкасер-ду-Сал в 1217 г.

Нет свидетельств того, что португальцы в одиночку осуществляли осаду городов: это требовало наличия многочисленного войска. Действуя без поддержки крестоносцев, они прибегали к тактике внезапности. Именно это произошло при Сантарене и Эворе. Один из источников конца XII — начала XIII в., «Житие св. Теотония», приписывает Афонсу Энрикишу новую манеру вести войну, напоминающую разбой (novo generi pugnandi... quasi per latrocinium). Слово «разбой» (latrocinium) означало не только налет грабителей, но также внезапную военную операцию, проведенную малыми силами. Однако примечательно то, что она была воспринята как новый способ боевых действий, отличный от тех, к которым прибегали другие короли. Это различие еще один признак народного характера сил, на которые опирался первый король. В «Хронике Готов» (Cronica Gotorum) при описании войск Жералду Бесстрашного (Geraldo Sem-Pavor) их называют воровской бандой, воевавшей на свой страх и риск. Очень вероятно, что Жералду воевал в интересах короля в одном из районов, где политические обязательства не позволяли ему делать это открыто. Он одержал победу над маврами даже в Трухильо, во внутреннем районе Эстремадуры, где право вести войну принадлежало королю Кастилии. Однако Жералду происходил не из знатного рода; он был народным вожаком странной рати, никак не похожей на феодальное войско.

Завоевание территории продолжилось на следующем этапе, на протяжении всей первой половины XIII в. Распад и междоусобная борьба мелких мусульманских государств облегчили продвижение португальцев на юг. Особенно многочисленные военные походы предпринимались в период правления короля Саншу II; это совпало с ростом политического господства крупной знати. Один за другим были завоеваны города Элваш и Журоменья (1229), Моура и Серпа (1232), Алжуштрел (1234), Мертола и Айямонте (1240). Когда у власти находился уже Афонсу Болонский, завершилось завоевание Алгарви — Фару (1249) и всей западной части провинции (1250). Курьезный факт: войска конселью города Порту не участвовали в завоевании Фару, откупившись деньгами.

Не все завоевания в Алентежу и Алгарви велись непосредственно королем, часть из них осуществлялась военно-монашескими орденами, в частности рыцарями Ордена Сантьяго. Король вознаграждал эти услуги крупными пожалованиями полуфеодального характера: управление землями передавалось в руки орденов. Таким образом они становились землевладельцами и организовывали экономическое освоение земель за счет предоставления в аренду земледельцам крупных наделов. Некоторые считают, что это могло затруднить установление крестьянской земельной собственности и иметь отношение к формированию алентежанского латифундизма.

Захват португальцами Алгарви привел к конфликту с Кастилией, считавшей себя вправе претендовать на этот район. Вероятно, такое право было признано португальским королем Саншу II в обмен на военную помощь, оказанную ему королем Кастилии. Вот почему так торопился Афонсу, едва закончив гражданскую войну, завоевать то, что еще находилось во владении у мавров, с тем чтобы поставить кастильцев перед свершившимся фактом.

Однако король Кастилии решил защитить свои права. Произошла короткая война (1252— 1253), в результате которой стороны вновь вернулись к переговорам. Подписанное в Бадахосе в 1267 г. соглашение закрепило границы между двумя государствами по руслу реки Гвадиана, от места слияния с рекой Кайя и до устья. Португалия отказалась от района Арасена, а Кастилия согласилась с потерей Алгарви. Таким образом, конфигурация территории Португалии стала очень похожей на нынешнюю. Позднее встал вопрос о Рибакоа (Сабугал. Каштелу-Родригу, Алмейда и др.; они отошли к Португалии по Альканьисскому договору в 1297 г.). Португалия окончательно утвердилась в своих границах.

12. Сражение при Оурики. Факты и мифы

Самым известным фактом истории многовековой борьбы против мавров было сражение при Оурики 25 июля 1139 г., то есть за год до того, как Афонсу Энрикиш стал титуловаться королем.

Существуют три серьезных причины, благодаря которым это событие получило известность: факт, миф и демифологизация.

Фактом был бой с маврами, состоявшийся во время одного из набегов (fossadas), которые христиане часто устраивали на территории мавров, чтобы завладеть их скотом, рабами и другой добычей. Неожиданно на пути у них оказалось войско мавров, однако христианам удалось одержать победу, несмотря на значительное численное превосходство противника.

Произошло это, очевидно; на полях Оурики: так в Средневековье назывался район Нижнего Алентежу. Это местонахождение дало повод для больших споров среди историков, считавших странным тот факт, что Афонсу Энрикиш рискнул так далеко углубиться на территорию проживания мавров, в то время как самым удаленным пунктом границы был город Лейрия. Но, вероятно, подобные набеги и прежде устраивались далеко в глубь территории; в рукописи «Жития св. Теотония», датированной концом XII в., говорится, что однажды во время такой вылазки ее участники даже оказались вблизи Севильи. В период правления Афонсу Энрикиша его наследник престола тоже ходил грабить пригороды Севильи; там он погубил столько людей, свидетельствует другой источник, что воды Гвадалквивира стали красными от крови...

Мало что можно с уверенностью рассказать об этом сражении. В источниках говорится о большом количестве участвовавших в нем мавров, однако преувеличения были составной частью подобного рода описаний. В одном тексте говорится о десяти тысячах, в других — о сорока. Позже португальские летописцы приписали один ноль к самой большой цифре и зафиксировали число четыреста тысяч. Но, несомненно, это легендарное событие в свое время стало сенсацией. Спустя много лет, когда королевские чиновники проводили расследование и для этого опрашивали самых пожилых жителей одной из деревень, они спросили одного очень старого человека, сколько ему лет. Тот ответил, что не знает, но помнит, что во время войны в Оурики он был двадцатилетним юношей.

Именно вокруг этого события и возник миф, который приобретет большую значимость в истории Португалии.

Неизвестно, когда возникла идея чуда. Не исключено, что в день сражения. По совпадению в этот день церковь отмечает праздник Сантьяго[35], апостола из Компостелы, которого к тому времени народная легенда уже сделала покровителем христиан в войне против мавров; одним из имен, данных ему народом, было «Убийца мавров»[36]. Сантьяго невозможно было превзойти в такого рода ситуациях. Особенно когда речь шла о его дне, он не сходил со своего белого коня, приходя на помощь христианам. Слава о его чудесах распространялась в основном в Галисии, но дошла и до Португалии. Жители Коимбры непосредственно столкнулись с этим; когда король Леона Фернандо I отвоевал город у мавров, там появился Сантьяго, поскольку взятие города произошло в его день. Этот факт не был забыт; проповедники напомнили о нем в проповедях. У известного в XIII в. монаха-проповедника из Коимбры — брата Паю среди проповедей была одна, непосредственно посвященная этой теме. Однако не он являлся ее автором: ее приводит автор «Силосской хроники», относящейся еще к началу XII в.

Первоначально, «оурикское чудо», скорее всего, было лишь одним из цикла чудес Сантьяго. Не исключено, что к этому имеют отношение плиты, найденные в Португалии, на которых святой изображен отрубающим головы маврам; изображение одной из них позже было принято в качестве герба города Эвора. Эти плиты идентичны тем, что найдены в разных районах Галисии; они тоже рассказывают о подобных чудесах. Правда, на одной из них присутствует удивительная деталь: в небе, над мечом святого, парит щит с изображением пяти малых щитов[37]; с давних времен эту эмблему легенда связывает с Оурики. И уже в первых португальских ссылках на чудо есть упоминание Сантьяго: победа была добыта благодаря Божественной помощи и «покровительству Сантьяго, в день которого это свершилось», говорится в «Житии св. Теотония».

Однако Сантьяго было суждено исчезнуть из легенды. Во время войны Португалии против Кастилии он стал покровителем врагов Португалии, и пришлось заменить его на святого Георгия, «одолженного» у англичан. Непозволительно было присваивать кастильскому святому победу, которая положила начало независимости, оспаривавшейся в ту пору той же Кастилией. Впервые полностью рассказ о чуде появился в хронике первых семи королей Португалии, написанной в 1419 г. Источник — «Житие св. Теотония», в котором говорится, что Афонсу Энрикиш воодушевлял португальцев, обещая, что Бог им поможет, а Сантьяго, «чей день сегодня», станет их графом. Но затем автор излагает подробнее историю и приписывает чудо исключительно Иисусу Христу. Версия 1419 г. стала источником для всех последующих, но в них Сантьяго уже не фигурирует.

За первой метаморфозой легенды, возникшей из антикастильских настроений XV в., последовала вторая, вдохновленная теперь уже антииспанскими настроениями XVII в. Легенда получила развитие и была закреплена как факт с помощью «юридических актов», изготовленных в Алкобасе[38]. С тех пор Оурики служил политическим аргументом: личное вмешательство Всевышнего было доказательством того, что независимое португальское государство есть часть Божьего, а значит, незыблемого порядка на земле. Во время испанского господства[39] легенда приобрела популярность в народе и служила символом сопротивления.

Третьей причиной известности события стал скандал, вызванный его демифологизацией. Задолго до Эркулану историческая истинность события оспаривалась; к примеру, это сделал Луиш Антониу Верней в «Подлинной методике изучения», изданной в 1746 г., как раз за сто лет до появления первого тома «Истории Португалии». Однако в то время еще не сложилась ситуация взрывоопасного культурного противостояния, последовавшего за эпохой либерализма, и богохульство не вызвало протестов. Эркулану осмелился назвать легенду выдумкой и тем самым вызвал бурную реакцию, в ходе которой он был объявлен врагом веры и правды, очернителем национальной славы. В ответ на эти нападки он опубликовал брошюры, ставшие знаменитыми: «Я и духовенство», Solemnia verba и др. Эта полемика, продолжавшаяся длительное время, стала такой же знаменитой, как и само сражение, и является хорошим примером того, какого рода беспокойство и предрассудки характеризовали культурный горизонт Португалии еще немногим более века назад.

13. Социальные группы

Учебники для начальной школы сделали популярной такую сословную картину старого режима: духовенство, знать и народ. За пятьсот лет до этого Фернан Лопиш использовал более простую и более точную классификацию: великие и малые. В отношении XII в. наиболее простым определением может служить: привилегированные сословия, свободные крестьяне (вилланы) и зависимые.

Привилегированные классы пользовались иммунитетом. Смысл его состоял в том, что из доходов от их собственности ничего в королевскую казну не поступало: землевладельцы заменяли собой королей в качестве обладателей владельческих прав, позволявших присваивать часть доходов населения. Земли, которые в зависимости от знатности происхождения собственника освобождались от платы королю, относились к категории «коуту» (couto) или «онра» (honra).

Духовенство

Среди христианского населения только представители духовенства являлись грамотными людьми. Духовенство также было наиболее организовано: имело свое законодательство, свою иерархию и осуществляло власть, имевшую иные корни, нежели власть светская. Церковь представляла на земле Бога, а Бог находился гораздо выше любого из королей. Таким образом, наблюдалась тенденция противопоставления церковной власти королевской. Это стало причиной нескольких крупных политических схваток в Европе, как борьба папства (то есть религиозной власти) и империи (власти светской).

Первый португальский король проводил в отношении церкви очень искусную политику: он защищал церковь и, таким образом, имел поддержку со стороны самых влиятельных церковных кругов. Еще до начала царствования им был подписан весьма знаменательный документ: король обязался признать все основные привилегии архиепископа Браги, предоставлял ему право чеканить деньги для покрытия расходов на строительство кафедрального собора (как он сам говорил, по примеру того, как поступил его дед при строительстве кафедрального собора в Компостеле); кроме того, он подтвердил, что после своего восшествия на трон будет безоговорочно соблюдать права архиепископа на город. И все это в обмен на поддержку со стороны архиепископа: ut til sis adjutor meus. Оба выполнили свои обязательства: архиепископ Паю Мендиш, из рода Мендишей, представители которого на протяжении долгого времени были португальскими графами, а после него и архиепископ Жуан Пекулиар, являлись главной опорой Афонсу Энрикиша в его борьбе за независимость. Новый король никогда не оспаривал права церкви и значительно расширил ее владения за счет крупных пожалований. Серьезные столкновения между двумя властями произошли в период последующих правлений и продолжались на протяжении всего XIII столетия.

Дворянство

В отличие от духовенства (которое, являясь общественным сословием, было открытым и поэтому представляло собой естественный путь продвижения по социальной лестнице для талантливых людей) дворяне составляли касту, определенную происхождением. Случалось, что дворянское звание производили сами короли; однако общепринятым было то, что дворянином мог считаться только сын дворянина.

Существовало несколько категорий дворянства: высшая знать, которая осуществляла правление довольно большими территориями и которую называли рикуз-оменш (порт, ricos-homens — доел, «богатые люди»); инфансоны (Mangoes), которые также считались благородными; рыцари, которые имели дворянское происхождение, но очень часто были бедны; все, что у них было — это лошадь и умение воевать.

Дворянину не полагалось работать. Конечно, это было возможно при наличии определенного источника дохода. Наличие участка обрабатываемой земли (с помощью работников, разумеется) давало ему возможность прокормиться. Однако существовали три причины, из-за которых экономические трудности неуклонно возрастали: земельные участки дробилась от поколения к поколению; работники уходили на более свободные земли; росла стоимость жизни.

Дворянин привык жить в экономических условиях, в которых земля давала все основные блага. Ему достаточно было просто приказать собирать эти дары, даже не платя за это, потому что те, кто сеял и убирал урожай, были его людьми. Однако к моменту рождения Португалии этот мир уже уходил в прошлое. Все чаще к производству привлекали свободных работников, которым нужно было платить за их труд. Эта оплата осуществлялась в основном в двух формах: в виде значительной части произведенного продукта (отсюда широкое распространение получил контракт на долгосрочную аренду) либо в виде денежного вознаграждения (слово «солдада»[40], которое с очень давних времен использовалось для обозначения оплаты за сельский труд, происходит от названия монеты, золотого солида). Денежное вознаграждение было также формой получения того, чего не производила земля: оружия, одежды, украшений, изделий из железа, построек. И на протяжении всего XII столетия неуклонно росло число предметов, которые необходимо было приобретать за деньги.

Таким образом, дворянин превращался в данника крестьянина, но при этом глубоко презирал его. Считалось совершенно естественным жить за его счет, останавливаться в его доме, заставлять его бесплатно работать на себя. Крестьянин, конечно, был на данный счет другого мнения. Борьба этих двух классов будет продолжаться еще много веков.

Вилланы

Вилланы — это совсем другой мир.

Название охватывает многие группы, без учета их рода занятий, зафиксированных в документах. Следует, однако, различать эти группы по их общим чертам: зажиточных и бедных крестьян, городских вилланов (которые будут потом называться гражданами), в том числе группы богатых (за которыми сегодня закрепилось название буржуа) и бедных, которых Фернан Лопиш[41] назвал простонародьем[42]. Объединяло их то, что, не имея дворянского происхождения, они были свободными. Они трудились, чтобы заработать на жизнь (отличаясь этим от дворян), но работать имели возможность там, где хотели, и за оплату такую, которую желали (отличаясь этим от зависимых).

В форалах вилланы подразделялись, в зависимости от доходов, на «конных»[43] и «пеших». Наиболее богатые были обязаны иметь коня и оружие; самые бедные несли воинскую службу в качестве пехотинцев. И вот что особенно примечательно: чтобы обозначить богатого виллана, использовалось слово «кавалейру» (лат. miles), что означало «дворянин».

В самом деле, зажиточный селянин начинал жить как мелкий дворянин. Хотя он должен был выполнять порученную королем работу наравне с остальными жителями поселка, его единственным занятием было подгонять палкой других. А в XIII в. такие крестьяне жаловались, что на строительных работах в Марване[44] их заставляли таскать воду.

Они были потомками первых поселенцев этих мест; обустроившись, разбогатев и заняв административные посты, они теперь диктовали свою волю поселившейся здесь позже «черни». И вскоре назрел конфликт между обеими группами. Один документ, датированный 1227 г., свидетельствует о том, что судьи в Лиссабоне не осмелились удовлетворить жалобы, поданные бедняками, потому что власть имущие воспрепятствовали им в этом. Это наиболее раннее из известных мне упоминаний лиссабонского простонародья. Король принял сторону истцов, приказал изгнать из города и конфисковать имущество тех, кто попытается помешать справедливому рассмотрению дел бедняков. Тут берет начало та напряженность, которая, как мы увидим, жестоко заявит о себе в конце XIV столетия.

Зависимые

Крестьяне, находившиеся в полукрепостной зависимости, были потомками от тех, кто во времена Реконкисты уже жил на отвоеванных землях. Дворянин, который захватывал землю или получал ее в пользование от короля, становился хозяином и ее обитателей (criaçao). Они не были рабами: их нельзя было продать, хотя, когда продавалась земля, подразумевалось, что она продается вместе с ними. Произведенные ими продукты поступали в господские погреба или амбары. Благодаря их труду земля давала урожай, поэтому подразумевалось, что и они составляют часть богатства сеньора: необрабатываемая земля ценилась низко, потому что производила мало. Позже мы увидим, из чего складывалось состояние типичного представителя рикуз-оменш. Если король хотел его наказать, приведя в расстройство хозяйство, то использовал два противоположных подхода к тем, кто находился на его земле: одних уводил вместе со скотом; в отношении других ограничивался тем, что забирал у них оружие и деньги. Первыми были зависимые, вторыми — свободные крестьяне.

Эволюция зависимого крестьянства, как и остальных классов, шла быстро, по восходящей. Человек, покидавший свой хутор и уходивший в долины Бейры поднимать целину, становился свободным общинником, вилланом. Или брался за мотыгу и шел на заработки туда, куда хотел. Дворяне пытались препятствовать этому процессу, однако короли его поддерживали. Один из самых старых письменных законов (датированный 1211 г., когда впервые появилось письменное законодательство) устанавливает, что «любой свободный человек может иметь своим сеньором того, кого захочет... Мы устанавливаем такой порядок для гарантии свободы, с тем чтобы человек свободный мог распоряжаться собой по своему усмотрению. И если какой-нибудь дворянин попробует ему в этом воспрепятствовать, будет оштрафован на пятьсот солидов; а если не исправится и после третьего штрафа, будет изгнан из страны, а все его имущество будет конфисковано».

Рабы

Выражение «каждый свободный человек», записанное в законе 1211 г., свидетельствует о том, что не все люди обладали свободой. Это косвенное указание на рабов. Рабы уже не представляли собой особый класс; это было состояние, в которое мог попасть человек, подобно тому как сегодня могут приговорить к пожизненным принудительным работам. Рабом, например, был мавр, захваченный во время военных действий; одной из целей рейдов, которые устраивали христиане в весеннее время по территориям, занятым маврами, и было пленение людей для последующего их использования в господских хозяйствах, где стремительно уменьшалось число зависимых крестьян и куда с большой неохотой шли свободные работники. Хотя христианство и осуждало работорговлю христианами, многие документы рассказывают о маврах-христианах, бывших рабами. Существует также немало свидетельств того, что рабы трудились закованными в цепи или связанными во избежание побега. Однако сегодня трудно судить об их численности или о том, какую часть всего населения они составляли.

14. Нравы знати

Наиболее древние «родословные книги» появились в начале XIV в.; поэтому, когда в них описываются более ранние факты, такое описание имеет характер легенд. Но даже с учетом этого содержание их — основной источник представлений о нравах и психологии верхних слоев общества в первые века монархии. Вот несколько примеров.

Во времена Альфонса VI, деда Афонсу Энрикиша, граф Мен Суариш находился в постоянной ссоре с одним из своих родственников, тоже графом, из-за того, что оба претендовали на владение городком Нувелаш. Однажды Мен Суариш был назначен наместником[45] короля в одну из областей Португалии. Воспользовавшись появившейся у него властью, он отправился в Нувелаш, застал там врасплох своего родственника спящим в компании еще семи графов, и выколол всем глаза. Спустя некоторое время некий рыцарь, вассал одного из ослепленных графов, встретил Мена Суариша на охоте в Портела-ди-Вади и убил его.

Прошло много времени, Афонсу уже был королем Португалии. Случилось так, что он отправился в гости к графу Гонсалу ди Соуза, в Уньян. Пока граф хлопотал об угощении для короля, тот, воспользовавшись отсутствием хозяина, соблазнил его жену (сделал ее доной, как сказано в тексте). Войдя с угощением и увидев нелицеприятную сцену, граф возмутился. Однако ограничился тем, что сказал: «Вставайте, сеньор, трапеза уже готова». Король сел за стол, но, пока он ел, граф приказал обрить графиню наголо и вернуть в родительский дом, посадив на клячу лицом к хвосту. В другой версии добавляется такая подробность: он приказал пропустить ее через всех слуг, проживавших в его доме. Узнав об этом, Афонсу Энрикиш сильно осерчал: «Гонсалу, один наместник моего деда за меньшее ослепил семерых графов». «Сеньор, — отвечал граф, — он ослепил их несправедливо и за это был убит».

А вот биография Фернана Мендиша Храброго, сына алферижмора[46] Афонсу Энрикиша: «Он убил свою мать, облаченную в медвежью шкуру, отдав на съедение собакам за то, что та путала ему карты в отношениях с любовницей. Кинжалом он отрубил себе палец из-за того, что у него начала расти кость. Он же, рассердившись на первого короля, Афонсу, увез его сестру, которую король просватал за Саншу Нуниша; причиной были насмешки над ним, на глазах у короля, за то, что во время еды у него изо рта капали сливки». Первый случай его жестокости сам по себе — наглядная картина существовавших нравов: мать дворянина занималась интригами в его отношениях с любовницей, и сын приказал зашить ее в медвежью шкуру и отдать на съедение охотничьим собакам...

А вот как сколотил состояние Педру Новайш: он был беден и, чтобы заработать на жизнь, отправился в составе группы всадников по землям, населенным маврами; однако был пойман и несколько лет провел в плену. Какие-то алфакеки (люди, зарабатывавшие тем, что выкупали из плена узников) заплатили маврам выкуп, который те запросили; в качестве гарантии платы Педру «заложил свое тело» алфакекам. Едва оказавшись на свободе, он направился к Альфонсу в Леон и попросил дать ему рекомендательные письма для представления дворянам, магистрам орденов и правителям конселью, чтобы те помогли ему в покрытии долга. Он объехал Кастилию, Леон, Галисию и Португалию; вырученной суммой он не только покрыл долг, немалая сумма осталась у него на руках. Все эти деньги он потратил на покупку проса, в то время очень дешевого. Некоторое время он провел, служа «добрым людям Галисии». Когда выдался неурожайный год и люди начали умирать с голоду, а хлеб стал дорогим, он отправился за хранившимся у него просом, продал его и таким образом разбогател.

И последний пример: история рода Перейра, предков Нуну Алвариша.

Первым обосновался в Португалии Гонсалу Родригиш. Он участвовал в походах против мавров. Однако, когда пришла пора делить добычу между участниками, он, посчитав, что ему досталось меньше, чем надлежало, нанес оскорбление делившему фидалгу, назвав его «привидением», желая таким образом сказать, что видел того только пожинателем плодов победы, но не на поле брани. Один из друзей оскорбленного хотел вызвать его на поединок, однако Гонсалу Родригиш ударом меча рассек его от плеча до пояса. Такой поступок карался смертью, поэтому убийца бежал в Португалию, где Саншу II пожаловал ему землю в Палмейре. Там он построил фамильный замок. Среди его потомков известен Родригу Гонсалвиш, побывавший «во многих делах» (сражениях).

Однажды он получил известие о том, что его жена, находившаяся в Каштелу-ди-Ланьозу, изменила ему с монахом из Боуру. Поспешив туда, он закрыл двери замка и «сжег и ее, и монаха, и мужчин, и женщин, и скотину, и собак, и кошек, и кур, и все живое; сжег и спальню, и одежду, и кровати, и не осталось никакой мебели». Когда его спросили, за что тот сжег всех людей, а не только прелюбодеев, он объяснил, что вся эта гнусность продолжалась семнадцать дней; у других обитателей замка, вероятно, были подозрения, однако, они его не предупредили о происходившем.

Он был женат вторично, у него родился сын, Педру Родригиш Перейра. Этот сын убил своего двоюродного брата, Педру Пояриша, против которого вел междоусобную войну, завершившуюся сражением у Трашконью (между Пасу-ди-Соуза и Валонгу); в нем с обеих сторон погибло много дворян.

Сын Педру Родригиша стал богачом. Однажды он привел к самому большому дубу тех мест шестьдесят четыре коня и раздал их. Судя по всему, было их всего тридцать два, но он посчитал коней дважды. «Здесь он отдал тридцать два коня и тотчас купил их вновь у тех, кому продал. А отдал их им в счет платы за работу на его земле. А затем этих же лошадей он отдал другим хозяевам». Таким образом, имея тридцать две лошади, он обратил в вассалов шестьдесят четыре человека, работавших на его помещичьих землях.

Благодаря своему богатству он смог отправить сына учиться в Университет Саламанки; знания позволили молодому человеку подняться на вершину власти: он стал архиепископом в Браге и был посредником в войне между Динишем I и будущим королем Альфонсом IV. Еще в бытность студентом у него родился сын, Алвару Гонсалвиш Перейра; в восемнадцать лет он был избран приором ордена госпитальеров. У него было тридцать два внебрачных ребенка, одним из которых был Нуну Алвариш Перейра.

15. Имущество представителя рикуз-оменш в XIII веке

По неизвестным нам причинам Саншу I решил наказать одного из знатных сеньоров. Для этого он захватил его владения, сжег, уничтожил все, что мог. Тот решил протестовать; однако, поскольку он, конечно, не умел писать, а среди его окружения тоже не было грамотных, он отправился в монастырь с просьбой изложить его жалобу. Этот документ дошел до наших дней, вот он:

«Это известие о злодеянии короля Саншу в отношении Лоуренсу Фернандиша. Он забрал у него семьдесят модиев[47] хлеба и вина, а сундуков и бочек — двадцать пять. И сорок щитов, два соломенных тюфяка, две перьевые подушки, одиннадцать кроватей и скамеек, котлы, столы, деревянные миски, чаши, железные шлемы. И еще двух свиней помимо овец и коз. Забрали у присутствовавших при этом пятнадцать мараведи[48] и много оружия. Разгромили семьдесят хуторов, погибли все плоды и семена, пострадали сто человек. После этого подожгли его имение в Кунье вместе со всем, что там находилось. Полностью разрушили саму башню и сожгли все, что не смогли уничтожить, поступив с ней так, что она уже не подлежит восстановлению. Это обойдется в полторы тысячи мараведи. Все хутора, находившиеся перед той башней, были сожжены. Украли у него также одного хорошего мавра.

И знайте все, кто прочтет эту запись, что я, Лоуренсу Фернандиш, ни словом, ни делом не заслужил такого разорения и злодеяния, что мне учинили».

Подобно хорошей картине, текст дает описание имущества рикуз-оменш конца XII — начала XIII в. Фамильный замок рода Кунья — Кунья-а-Велья находится в районе Гимарайнш. Там феодал владел семьюдесятью хуторами, в которых работали зависимые работники, прикрепленные к земле и отдававшие ее владельцу все, что производили.

Хутор (casal) представлял собой участок земли, который одна семья могла обрабатывать на протяжении года. Это мог быть один участок или часть участка либо несколько участков. Обработка небольших, изолированных друг от друга наделов была частым явлением. Существовали большие имения, но редко встречались латифундии. То, что речь шла о раздробленных участках, подтверждается следующим фактом: ни один из них не был достаточно большим, чтобы его обрабатывать упряжкой быков; были лишь свиньи, козы и овцы, и то в небольшом количестве. Следовательно, там не применялись плуги, и обработка земли осуществлялась мотыгами.

На момент разграбления в винных погребах и амбарах хранились солидные припасы: 70 модиев вина и зерна. Модий — мера веса твердых тел и жидкостей; для первых она делилась на алкейри, для вторых — на алмуды. Однако количество алкейри в одном модии в разных районах страны было неодинаковым. Самым большим и самым распространенным был модий из 64 алкейри; если считать, что в одном алкейри содержится около 15 литров, получим общее количество 67 200 литров. Эта цифра ничего не говорит о производительности, потому что было принято припасать зерно урожайных годов для голодного времени, когда цены поднимались высоко.

Мебель состояла из нескольких кроватей, столов и скамеек. Сундуки предназначались для хранения зерна, бочки — для вина. Много позже появятся шкафы и стулья: крестьяне, упоминавшиеся в XVI в. в пьесах Жила Висенти, не знают, для чего предназначен стул; придвинутый к стене табурет и сегодня продолжает оставаться основной мебелью во многих сельских трактирах. Упоминались еще два соломенных тюфяка и две перьевые подушки. В то время они являлись предметами роскоши. Несомненно, они находились в жилище сеньора, расположенном в башне; там же, скорее всего, стояли и столы, и кровати. Обитатели хуторов жили в лачугах, спали на рогоже или прямо на земле, поскольку солома в то время шла на корм скоту.

Дворянин имел еще и кинтану — небольшой двор, огороженный хозяйственными постройками. Над соломенными крышами кинтаны возвышалась большая башня, в которой жил сеньор. В постройках на территории кинтаны размещались амбар, винный погреб, хлев и жилье для слуг или тех, кого дворянин именовал «мои люди».

Поведение исполнителей королевской воли в отношении крепостных и свободных людей коренным образом отличалось друг от друга. Крепостных забрали вместе со скотом, поскольку они считались частью имущества сеньора; у остальных лишь отобрали наличные деньги и оружие. Объяснение простое: одни были свободными, другие нет. Единственного раба увели вместе с крепостными.

Предмет особого интереса — оценка ущерба, причиненного от разрушения башни: ее нельзя восстановить и за полторы тысячи мараведи, сокрушается дворянин. Вероятно, речь идет о серебряных мараведи; но даже в этом случае их количество велико: около 23 кг. Впрочем, строительный материал мог достаться и бесплатно: камень привозился из каменоломен, бревна — из леса. Деньги нужны были, скорее всего, лишь для оплаты рабочей силы. Это говорит о наличии рабочих, которые трудились за плату и которых без денег дворянин не мог бы заставить работать. Это были свободные наемные работники[49], которые, как мы увидим, вызывают недовольство со стороны дворян и собственников, на которых раньше трудились постепенно освобождавшиеся зависимые крестьяне. Хотя следов их присутствия на территории Португалии сохранилось очень мало, известно, что в середине XIII столетия в Кастилии на кортесах в Хересе (1268) была установлена плата для работников, занятых в строительстве по специальностям: каменщики и зодчие, укладчики и обмазчики камней известью и глиной. Их плата в различных областях — Кастилии, Леоне, Эстремадуре, Андалусии варьировала. Бесспорно, что именно они были предшественниками ремесленников, которые, как мы увидим, сыграют важную роль в политическом кризисе в XIV в.

16. Производство, торговля и деньги

К моменту обретения Португалией независимости ее экономика базировалась в основном на производстве хлеба и вина.

В документах встречаются упоминания хлеба, состоявшего наполовину или на треть из отрубей[50]. Хлеб выпекался также и из просяной муки; в отличие от общего названия хлеба — pao, производного от латыни, слово broa происходит из германских языков и означает «хлеб из проса», который встречается в основном в районах, расположенных к северу от Тежу. Однако помимо пшеницы основную роль в хозяйстве этих областей станут играть другие злаки, только после появления в XVI в. кукурузы, вывезенной из Центральной Америки и постепенно широко распространившейся в XVII и XVIII вв. Хлебопечение из проса, кукурузы, ржи и даже ячменя безусловно свидетельствует о том, что объем производства пшеницы был ниже спроса, поскольку в районах, богатых пшеницей, другого хлеба не едят. Нехватка пшеницы станет обычным явлением в сельских районах Португалии.

Зато постоянно встречаются упоминания о вине. Сохранилось много контрактов, датированных XII в., в которых содержатся обязательства посадки виноградников. Эта культура стала стремительно распространяться еще во времена Реконкисты и с самого начала была связана с торговлей. Коран запрещает мусульманам употребление алкогольных напитков; однако, несмотря на это, когда христиане вступили на их земли, они увидели большое количество виноградников. Похоже, религиозный запрет соблюдался мусульманами не очень-то строго. Кроме того, на территориях, находившихся под властью мавров, находились в большом количестве и христианские поселения, жители которых могли потреблять вино.

Очень часто в документах, описывающих сельские дома, рассказывается о том, что их окружало. Тысячи раз повторяется одна и та же фраза: «дома, виноградники, каштановые рощи, фруктовые сады, вспаханные и целинные земли»[51]. Хотя эта фраза имеет нотариальное происхождение, она воспроизводит сельскую картину. Упоминание оливковых деревьев встречается в ту пору редко, однако производство оливкового масла уже значится среди важных статей форалов Лиссабона (1179) и Алмады (1190). С тех пор «пятна» оливковых рощ будут постоянно расширяться.

Охота и рыболовство вместе с другими подсобными промыслами дополняют хозяйственную картину. Самым важным занятием было ткачество льна, которым постоянно занимались женщины. Ткали также пряжу из шерсти овец. Грубую шерстяную ткань производили на деревенских ткацких станках. Это были грубые материалы, которые изначально не могли конкурировать с тонкими тканями, привезенными из других стран. Мы увидим, как уже в середине XIII в. сам король будет уделять большое внимание доходам от ввоза шерстяных изделий из-за рубежа.

В «Географии» Жуана ди Барруша, датированной XVI в., рассказывается о том, как женщины селения Мош во время прядения, пока их руки заняты, ногами приводили в действие кузнечные мехи, помогая мужьям, занятым кузнечным делом. Вряд ли в XII в. было по-иному: Мош находится в районе Монкорву, где добыча руды известна испокон веков. Приносившая в римские времена большие доходы выплавка золота и серебра сошла на нет, а вот производство железа сохранилось: орудия труда требовались для проведения полевых работ. Мастерской кузнецу служило собственное жилище, где он изготавливал основные орудия: лемехи для плуга и подковы для лошадей.

Согласно обычаям, распространенным в районе Рибакоа и восходящим к XII в., деревенскому кузнецу достаточно было иметь в запасе пятнадцать лемехов, а поселковому тридцать, чтобы освободиться от некоторых из наиболее тяжелых муниципальных повинностей. Это наводит на мысль о небольшом объеме и кустарном характере существовавшего производства. Наиболее искусные или проживавшие в более крупных населенных пунктах кузнецы изготавливали и некоторые виды оружия. Таких мастеров называли портутализированным арабским словом алфажеми, а тех, кто занимался только мелкими сельскохозяйственными орудиями, называли феррейру («кузнецы»), словом, пришедшим непосредственно из латыни. Это свидетельствует о том, что более сложное производство было связано с арабами.

Схожая ситуация наблюдалась в гончарном производстве. Многие красивые изделия той эпохи изготовлены маврами и теперь хранятся в испанских музеях. Изделия же португальских гончаров не шли дальше грубой посуды: глиняные миски, сосуды без каких-либо узоров и даже без покрытия глазурью. Между тем, как известно, на отвоеванных территориях значительную часть населения составляли мавры. Вероятно, остались наиболее бедные из мавров, которые ничего не теряли со сменой хозяина. В то же время, хорошие мастера покинули места проживания и увезли с собой секреты техники обработки глины и металла.

Торговля велась более активно, чем ремесленное производство, и для этого существовали свои причины: она находилась в основном в руках евреев, в большом количестве обосновавшихся в отвоеванных в ходе реконкисты городах, где они и продолжали заниматься торговой деятельностью.

Внутренняя торговля была в руках странствующих торговцев, повсюду развозившими товары на вьючных животных. В форалах очень часто упоминаются торговые грузы, а единицами учета, которыми они оперируют, служат поклажа лошади и поклажа осла. Именно эти торговцы покупали у земледельцев сельские товары и развозили их по населенным пунктам. Ярмарки в то время были довольно редким явлением, однако число их в XIII в. быстро росло; на ярмарках торговцы могли найти всю продукцию данного района; там же они без риска могли торговать своими товарами, поскольку по королевским законам жестоко карались те, кто нападал на торговцев, направлявшихся на ярмарку.

Есть признаки того, что уже в XII в. с территории Португалии велась экспортная торговля морским путем. Однако трудно назвать эти признаки достаточно явными, чтобы выдвинуть гипотезу об интенсивной торговой деятельности в прибрежных районах, деятельности, которая могла быть, согласно той же гипотезе, одним из решающих факторов португальской независимости. Вдоль побережья страны постоянно курсировали пиратские суда мавров, что свидетельствует о существовании морской торговли; из-за пиратов, грабивших окрестные поселения, крупные города (исключая Лиссабон) располагались вдали от побережья, в глубине территории, вдоль судоходных рек. В одном сообщении от 1194 г. рассказывается о кораблекрушении португальского судна, направлявшегося во Фландрию и груженого патокой, оливковым маслом и древесиной. Есть также упоминание середины XII в. о португальских купцах на ярмарке в Салониках, в Греции, важном центре торговли с Востоком. Ко второй половине XII в. относится сообщение о португальцах на ярмарке в Лилле. В 1211 г. король Афонсу II издал закон, освобождавший от налога за выкуп владельцами тех, кто спасся во время кораблекрушения. Факт издания этого закона свидетельствует о том, что торговому каботажному мореплаванию придавалось немалое значение.

Не иначе как оживлением торговли можно также объяснить довольно большое количество денежной массы. Примерно в половине всех частных документов XII в. цены, полностью или частично, установлены в денежном выражении. Есть также несколько записей, касающихся финансов Афонсу Энрикиша и свидетельствующих о наличии у него большого количества денег. Один английский летописец XII в. сообщает, что в 1169 г. он оказался в Бадахосе пленником короля Леона и за свое освобождение был вынужден отдать тридцать пять вьючных животных, груженных золотом: двадцать лошадей и пятнадцать ослов. Это уточнение не лишено смысла: обычно на лошадь нагружали груз в 200 кг, на осла — 160 кг. В итоге получаем 2689 кг золота. Десять лет спустя мы видим, что король владел, судя по завещанию, 535 кг денег, что составляло, по его утверждению, только «часть моего состояния». Спустя еще пять лет, в 1184 г., одна из его дочерей, выходившая замуж за графа Фландрии, получила богатое приданое. Как пишет один современник, он нагрузил заморские корабли «сокровищами Испании»: золотом, парчой, шелковой материей. Его преемник, при составлении своего первого завещания (1190), тоже уже располагал несметными богатствами.

Обычно такое быстрое обогащение объясняют тем, что королевская казна пополнялась за счет ограбления поселений мавров. Все годы король вместе со своими людьми совершал воинственные набеги на земли мавров; оттуда они возвращались с богатой добычей: зерном, скотом, рабами и, конечно, золотом. И в этом объяснении есть своя доля правды. Однако такие походы, сопровождавшиеся грабежом, устраивались в сельскую местность и не были направлены против городов, а ведь именно в городах вели торговлю купцы, а значит, было и золото. С другой стороны, известно, что в 1169 г., при осаде Бадахоса, Афонсу Энрикиш был искалечен и больше не мог садиться на коня. С тех пор вылазки для него закончились, однако состояние его продолжало расти.

Лучше этих легенд, так полюбившихся взыскательным историкам, проливают свет на происхождение доходов королевские документы, в которых фигурируют: налоги от конселью, доходы от королевской собственности, отчисления от торговли, доходы от пользовавшейся большим спросом продажи прав неприкосновенности владений[52]. А быстрота обогащения свидетельствует главным образом о следующем: король получал, но не перераспределял полученные доходы. Это говорит о второстепенности роли дворянства в начальный период независимости: опираясь на силы народа, король не нуждался в помощи дворян, и это позволяло ему быстро обогащаться.

17. «Инвестиционный план» в XII веке

В 1179 г. Афонсу Энрикиш сделал распоряжение по поводу судьбы ценностей, хранившихся в монастыре Санта-Круш ди Коимбре, на случай его смерти. Этот документ лучше всяких слов показывает общее состояние страны в тот период.

«...Я, Афонсу, король португальцев, задумываясь о своей смерти и дне Страшного суда, когда каждому воздастся за добрые и злые деяния... тщательно все взвесив, решил воспользоваться некоторой частью моего состояния, а именно 22 000 мараведи, которые я храню в монастыре Санта-Круш, и разделить их, во спасение посмертное моей души, следующим образом: отдать, в первую очередь, иерусалимскому ордену госпитальеров 8000 мосмоди[53] и 400 серебряных марок без 24... На строительство церкви Св. Марии в Лиссабоне — 1000 мараведи. На строительство собора в Алкобасе — 500 мараведи. На строительство церкви в Эворе — 500 мараведи. На строительство в Коимбре — 500 мараведи. На строительство в Порту — 500 мараведи. На строительство в Браге — 500 мараведи. На строительство в Визеу — 500 мараведи. На строительство в Ламегу — 500 мараведи. Для тех монастырей, которым обычно я делаю подношения, — 3210 мараведи. И еще я дал аббату и монахам из Сан-Жуан-ди-Тароука 3000 мараведи для моста через Доуру. И оставляю монастырю Санта-Круш свыше 1000 мараведи и 1000 мосмоди без десяти с половиной, а сверх того всех мавров, лошадей и вьючных животных, которыми я буду владеть к моменту моей смерти. Я уже передал магистру Эворы, Гонсалу Виегашу, 10 000 мараведи на нужды защиты этого города. И отдаю нищим, живущим в лиссабонской епархии, 1000 мараведи; нищим, живущим в городах Сантарен, Коруш, Абрантиш, Томар, Торриж-Новаш, Оурен, Лейрия и Помбал, отдаю 1000 мараведи; нищим, живущим в архиепископстве Брага, в епископстве Порту и в епископстве Туй, на принадлежащей мне земле, — 3000 мараведи. Новому госпиталю в Гимарайнше, госпиталям Сантарена и Лиссабона — 260 мараведи. Дана сия духовная в месяце феврале, в эру 1217».[54]

Как видим, личное состояние короля было объединено с государственной казной. Форма, в какой Афонсу Энрикиш распоряжался огромными суммами, хранившимися в Коимбре, соответствовала планам инвестирования или непредвиденных расходов, и это отражает отношение короля к основным потребностям страны.

У читателя неизбежно возникает вопрос: чему сегодня соответствуют прежние деньги? Вопросу этому придется остаться без ответа. Золотая марка (229,4 г) соответствовала пятнадцати мараведи. Однако цена золота была другая, нежели сегодня, и вся шкала цен была совершенно иной, поскольку другими были и факторы ценообразования: товары были очень дороги; цены на орудия труда, которыми пользовались свободные работники, тоже были довольно высокими. По отношению к ним стоимость продуктов натурального хозяйства была значительно ниже.

Самые крупные расходы, указанные в завещании, предназначались для обороны: 10 000 мараведи для магистра военного ордена Калатрава (местонахождение которого в то время было сначала в Эворе, а позднее в Авише, что породило его название — Авишский орден) и 6000 — для военного ордена госпитальеров. Нападение мавров было неминуемым: на следующий после составления завещания год Эвора подверглась осаде, однако город выстоял. Известно, что часть городских стен была построена во времена Афонсу Энрикиша и, возможно, на те самые деньги. В конце концов, госпитальеры обосновались в Сантарене и составили там костяк христианского гарнизона. Крепостные стены этого города также были построены во времена первого короля; к той же эпохе, вероятно, относится создание храма Сан-Жуан ди Алпоран, возведенного монахами-рыцарями ордена, появление которого также может быть соотнесено со щедрым завещанием.

Помимо работ в Алкобасе (церковь там была воздвигнута по проекту французских мастеров) в завещании предусмотрены и другие постройки: в Браге, Порту, Коимбре, Визеу, Ламегу, Лиссабоне и Эворе. Все это епископальные города, и, очевидно, наследство по завещанию предназначалось для сооружения в них соборов. Словно отстраивая страну заново, король финансировал строительство крупных романских церквей, которые могли бы служить резиденцией епископатам. Известно, что к тому времени собор в Браге уже существовал, однако требовалось расширить его. Для того чтобы список средневековых епархий был полным, осталось еще упомянуть Гуарду и Силвиш. Первая из них представляла собой еще почти безлюдную территорию, права на которую в ту пору оспаривали христиане и мавры. Город был основан там спустя двадцать лет, его построил Саншу I, однако резиденция епископа продолжала оставаться в Иданье. Второй город также возник в качестве центра епархии по распоряжению Саншу I; побывав в руках мавров, он, после окончательного отвоевания Алгарви, был восстановлен королем Афонсу III.

Три распоряжения относились к госпиталям: в Лиссабоне, Сантарене и Гимарайнше. В завещании Саншу I встречаются упоминания и многих других. В то время значение слова «госпиталь» отличалось от нынешнего: это был странноприимный дом, предшественник гостиниц. В подношениях нищим перечисляются все районы, незадолго до того включенные в зону владения христиан; объясняется это особой заинтересованностью властей закрепить здесь население.

Из сумм, завещанных на строительство, самая внушительная предназначалась для строительства моста через Доуру, которое было поручено монахам из Тароуки. Мне рассказывали о сохранившихся развалинах средневекового моста в Баркейруше, неподалеку от Мезан-Фриу. Не он ли был построен по приказу короля? Соединить север с югом, две земли, слияние которых послужило рождению Португалии, — было одной из забот Афонсу Энрикиша. В завещании его сына тоже упоминается распоряжение по поводу моста, но уже через Мондегу, рядом с Коимброй.

18. Культура. Противоречия и уничтожение

Три противоречивых источника способствовали складыванию культуры, на которой взращивалось португальское население в XII в.: это культура католическая, исламская и иудейская. Такое противоречие окажет длительное влияние на формирование португальского духа.

Христианская культура

Официальным носителем культуры считалась церковь. Она выполняла функцию единственного законного распространителя культуры по отношению как к высшим слоям, так и к сельскому населению. В качестве централизованной организации клир возник задолго до монархии. Первые епархии восходят к римской эпохе. В период нашествий свевов и вестготов политическая организация государства мало чем отличалась от организации религиозной. Вестготские соборы играли роль законодательных органов не только для церковнослужителей, но также для остального населения; многочисленные летописцы той поры — в основном представители духовенства.

Нашествие арабов не нарушило сложившийся порядок. В этот период не произошло смены почитаемых святых, что подтверждает непрерывность исповедания одного культа. По сути исповедание было проявлением культуры: распространение определенного мировоззрения, морали, совокупности знаний, связанных с жизнью святых, непрерывно упоминаемых проповедниками и литургическим календарем.

О силе религиозных чувств мы можем судить по разным свидетельствам, среди которых — паломничество и обилие религиозных сооружений.

В это время в Галисии находился один из христианских центров: Сантьяго-де-Компостела. Туда устремлялись потоки паломников со всей Европы; люди назвали тогда Млечный Путь Дорогой Сантьяго. Богатства поступали в Компостелу в большом количестве: появилась возможность построить на этом краю земли один из самых грандиозных памятников Средневековья и возвести большие соборы и монастыри на всем протяжении пути, от Галисии до Пиренеев.

Тщетно пыталась Брага оспаривать у Компостелы культ св. Иакова. Архиепископ Маурисиу Бурдину вознамерился завлечь паломников, показывая им голову святого (который, согласно преданию, был обезглавлен, поскольку его тело, захороненное в Компостеле, не имело головы). Затем ему даже удалось приобрести мощи другого святого, под тем же именем. Поражению Браги в этой войне реликвий, вероятно, способствовала дальнейшая судьба самого архиепископа: папа назначил его легатом при дворе германского императора, где принял сторону короля и получил от него папский сан под именем Григория VIII, однако был отлучен от церкви папой римским и умер, презираемый всеми, в итальянской темнице.

В XI в. строительство храмов на территории Португалии шло столь быстрыми темпами, как ни в какую другую эпоху ее истории. Именно тогда были построены или начали строиться почти все крупные португальские памятники романской архитектуры: соборы Браги, Порту, Визеу, Ламегу, Коимбры, Лиссабона, впечатляющие строения Алкобасы и Санта-Круш ди Коимбра. Помимо них, в XII —XIII вв. появились многочисленные небольшие церкви — всего около двухсот. Король оказывал помощь в строительстве соборов Алкобасы и Санта-Круш; однако остальные храмы были воздвигнуты совместными усилиями общин верующих.

Арабская культура

Влияние арабской культуры проявляется в основном в трех аспектах: в формировании мосарабской части населения, в сохранении мудехаров[55] и в контактах с крупными центрами арабской культуры.

Мосарабами были христиане, которые, продолжая проживать на землях, попавших под власть сарацин, сохранили прежнюю религию, однако при этом настолько изменили свой быт, что стали походить на арабов. Это проявлялось в языке, одежде, орудиях труда, обычаях; не знаем, в какой степени это проникло в психологию и в самоидентификацию. Афонсу Энрикиш не отличал мосарабов от мусульман. Во время одного из набегов на земли мавров он захватил в плен свыше тысячи мужчин, не считая женщин и детей; настоятелю церкви Санта-Круш пришлось выйти к нему и разъяснить, что он не имеет права брать в плен христиан. В источнике, поведавшем эту историю, — «Житии св. Теотония» — говорилось также, что пленники так и не вернулись домой. Они остались в Коимбре под защитой святого отца и стали работать на Санта-Круш, а не на землях короля.

Этимология слова «мудехар» — араб, покорившийся, в соответствии с соглашением или договоренностью, властелину-христианину (в XVI в. эта же идея нашла отражение в выражении «мирный мавр»[56]). В первые века Реконкисты всех мавров предавали мечу; однако скоро христиане оценили значение населения как рабочей силы. Когда в 1058 г. Фернандо I завоевал Визеу, он оставил побежденных, но при этом обратил их, естественно, в рабов. Такое великодушие было продиктовано необходимостью в рабочей силе; во время завоевания Коимбры (1064) разрешалось оставить не более пяти тысяч захваченных.

Афонсу Энрикиш защищал мавров, оставшихся жить в районе Лиссабона после Реконкисты. В охранной грамоте от 1170 г. он запрещает плохое обращение с ними христиан или иудеев. Несомненно, многие из оставшихся оказали влияние на формирование этнического типа салою[57]. Уже в 1484 г. почти всеми владельцами виноградников в Замбужейру, возле Камарати, были мавры. А крестьяне из Силвиша жаловались, что три четверти собственности принадлежит маврам.

Межцивилизационные контакты также осуществлялись в области культуры. Леонский король Альфонс III отправил своего сына и наследника учиться в Сарагосу, в то время столицу одного из арабских королевств. Дед Афонсу Энрикиша, Альфонс VI, жил в Толедо как настоящий араб; от одной сарацинки у него родился сын, который не унаследовал императорский престол только потому, что рано умер. Граф Сежнанду, правивший Коимброй, был мосарабом, и Эркулану замечает, что составленные им документы, похоже, изначально были написаны на арабском языке и лишь затем переведены на латынь. Учился он в Севилье, в то время очень крупном центре культуры, влияние которого распространялось на весь юг Пиренейского полуострова. Некоторые выдающиеся фигуры того золотого века испано-арабской культуры имеют отношение и к португальским землям: поэт Абенабдун был родом из Эворы, поэт Альмутамид — из Бежи, Ибн-Сара — из Сантарена. Видные деятели того времени работали в области медицины, философии, права, истории, астрономии, теологии: Аверроэс (1126-1198) и Маймонид (1135-1204), один араб, другой еврей, оба — крупные фигуры в истории европейской мысли. Эту культуру впитывала определенная часть населения; о жителях Силвиша арабские географы отзывались так: «Как простолюдины, так и высшие слои были красноречивы и наизусть декламировали стихотворения».

Иудейская культура

Иудеи находились на полуострове начиная с римских времен. Порой к ним было терпимое отношение, порой они подвергались гонениям. Уже во времена вестготов их численность и численность их поселений были значительными. Они всегда представляли культурную элиту. В Талмуде говорится: «Любой город, в котором дети не ходят в школу, обречен на гибель».

На протяжении XII в. их жестоко преследовали в районах, занятых арабами, и многие нашли прибежище в христианских государствах. Альфонс VI принял, обласкал и нашел им применение, доверив подготовку высших государственных чиновников. Афонсу Энрикиш следовал этой же линии. Известно, что после завоевания города Сантарен он отдал три фермы одному высокопоставленному еврею. Один из сыновей этого еврея занимал важный пост старшего королевского казначея[58] при короле Саншу I. Такую линию португальские короли проводили вплоть до XIV в. В профессиях, требовавших наиболее высокой подготовки (особенно это относится к медицине), и в значительной мере в торговле, работали в основном евреи. Осуждаемые церковью и отторгнутые обществом, они, тем не менее, формировали высший слой общества, привилегированный с точки зрения доступа к знаниям и деньгам.

Общей для этих трех культур была религиозная основа. Однако их вероучения были враждебны друг другу и несовместимы. В период самой реконкисты начался безжалостный процесс уничтожения всего, что могло напоминать о религии, а значит, и о культуре побежденных. Не дошло до наших дней ни одной мечети (особый случай — Мертола), ни одного экземпляра Корана, ни одного манускрипта, ни одного декоративного предмета, которые в изобилии присутствуют в арабских поселениях. Крайне редко можно встретить камни с надписями или даже их фрагменты, в которых можно распознать руку арабского каменотеса.

Аналогичная картина и в отношении евреев. Три или четыре каменных надгробия (они сохранились, потому что были закопаны) — вот и все, чем богат музей, который был открыт несколько лет назад в Томаре и в котором предполагалось собрать следы этой выдающейся цивилизации.

К моменту возникновения Португалии такое жестокое, тотальное выкорчевывание культур, противоположных культуре победителей, шло полным ходом. Впоследствии оно продолжилось, но уже в других проявлениях. Изгнание арабов и евреев в конце XV в., а также инквизиция стали наиболее драматическими страницами этого упорного и систематического разрушения. О суровости и фанатизме, с какими преследовались данные культуры, можно судить хотя бы такому анекдотическому факту: опасно было хранить у себя глиняные фигурки из Эштремоша, на это могли донести инквизиции. Тогда, как и теперь, среди фигурок попадались изображения быков; а простые люди путали слово «тоура» (португализ. Тора, или Пятикнижие, то есть еврейская Библия) с «тоура» (жен. р., от «тоуру» — «бык»)...

Противоречие культур, культурный геноцид и триумф группы, в буквальном и переносном смысле более отсталой, наложили след на характер португальцев: религиозная нетерпимость, идеологический шовинизм, тенденция к идентификации нации с единой верой. И одновременно — постоянный скептицизм в отношении идеалов, тактическое узаконивание лицемерия и оппортунизма, постоянное недоверие в отношении культурных нововведений, вечное подозрение в угрозе безопасности государства и моральному единству нации.

Поговорка, однажды вошедшая в португальский язык: Com o credo na boca[59], — хорошо отражает эту ситуацию. В описании современниками завоевания Лиссабона (в знаменитом письме Осберна) рассказывается о том, что, когда христиане уже овладели городом, мавров постигла ужасная эпидемия чумы. Умирали они сотнями, целуя крест и восхваляя Деву Марию. Примерно в это же время еврей Маймонид писал свое «Письмо об отступничестве», в котором защищал криптоиудаизм, то есть моральное право в глубине души исповедовать одну веру, одновременно притворяясь, что исповедуешь другую. Аверроэс в Севилье тоже рассуждал по поводу двойной правды, а именно: о возможной истинности какого-либо утверждения с точки зрения разума и его неистинности с точки зрения веры и наоборот. Эта формулировка, позднее развитая Рамоном Льюлем (Раймундом Луллием), нашла в Португалии сторонников.

Таковы первые фазы процесса, который будет продолжаться века: страна, где значительная часть населения была вынуждена делать вид, что живет, и пыталась спрятаться от смерти, взывая к вере, которой у нее не было. Жить с символом веры на устах.

1223-1385

Прогресс и социальные конфликты

19. Гражданская война 1211-1216 годов. Первые письменные законы

Вся первая половина XIII в. была наполнена ожесточенными конфликтами, в основе которых лежали классовые антагонизмы. Эти конфликты почти непрерывно продолжались вплоть до прихода к власти Афонсу III в 1248 году.

Непродолжительное царствование Афонсу II (1211 — 1222) с самого начала и до конца было борьбой против привилегированных классов. Основными вехами этой борьбы были: гражданская война 1211 —1216 гг., конфликты с высшим духовенством и принятие широкого и жесткого законодательства против злоупотреблений со стороны знати и духовенства.

Начало гражданской войны связано с завещанием Саншу I: он завещал своим дочерям-инфантам имущество, включавшее владение укрепленными городами Аленкер и Монтемор-у-Велью. Инфанты сочли, что им принадлежит вся власть над унаследованными землями, вплоть до суверенных прерогатив. Король же считал, что завещанное наследство не означало отчуждения данных территорий от королевства в целом, а значит, над ними должна осуществляться верховная королевская власть.

Однако инфант поддержала значительная часть дворянства. Из Кастилии прибыли дворяне, недовольные тем, что им приходилось скрываться в эмиграции. Король Леона предоставил свое войско для того, чтобы поддержать мятеж высшего португальского дворянства. Афонсу II оказался в очень трудном положении: королевская армия была разгромлена, а Коимбра, игравшая роль столицы, по-видимому, оказалась в руках дворян. Король бежал в Гимараинш. В разгар конфликта состоялся поход португальцев в Навас-де-Толоса[60], и это лишило короля поддержки муниципальных войск, которые — и это известный факт — приняли массовое участие в той битве и храбро сражались.

Вмешательство папы Иннокентия III позволило Афонсу II найти решение, которого он не мог достичь силой оружия. Однако его победа была победой лишь наполовину: король был вынужден возместить инфантам убытки в значительных размерах из-за причиненного войной ущерба принадлежавшим им территориям; гарнизоны мятежных замков были переданы в руки тамплиеров (подчинявшихся, в свою очередь, папе); инфанты получили гарантии стабильных доходов от принадлежавших им земель. Зато король сохранил суверенитет над этими территориями.

Высокого накала напряженности достигли и отношения с духовенством.

Политика короля была направлена на последовательное ограничение иммунитета, которым пользовалось духовенство: распространение королевской юрисдикции на церковников, требование участия населения земель, принадлежавших монастырям и церквам, в строительных работах, инициированных королем; аннулирование дарственных и других сделок по приобретению имущества. Вопрос о кольейте[61] привел к выходу наружу скрытого конфликта. Кольейта — взимание продовольствия для королевского дома; ее всегда требовали при посещении королем городов и поселков. Эта прерогатива активно использовалась: король и его небольшой двор непрерывно разъезжали по своим землям. Но особенно это было важно в политическом отношении, поскольку означало, что королевская власть распространяется на любую часть территории, даже если она пользуется иммунитетом в качестве владения церкви или дворян.

Этим объясняется та энергия, с которой архиепископ Браги отстаивал тезис о том, что земли архиепископата не должны платить кольейту. Вопрос обострился, и прелат отлучил короля от церкви. Король направил военные отряды конселью Коимбры и Гимарайнша, чтобы силой захватить земли архиепископа и уничтожить там амбары, виноградники, зернохранилища. Еще больше проблема осложнилась после того, как вооруженные отряды дворян совершили набег со стороны северной границы, чтобы опустошить земли, принадлежавшие королю. Вновь вопрос был передан в руки папы, однако, пока тянулось его решение, в 1212 г. король умер. Церковь запретила христианское погребение короля.

Борьба против светских и церковных феодальных тенденций нашла свое отражение и в ряде законодательных мер. Закон о дезамортизации[62] (первый в ряду законов, которые будут приняты в последующие периоды правления королей) запрещал религиозным орденам покупку недвижимого имущества. Комиссии королевских чиновников проводили «расследования» (inquirigoes), объезжая всю территорию страны и выясняя юридический статус собственности, основания для иммунитета и привилегий, которые приписывали себе ее владельцы. «Конфирмациями» назывались акты признания дарения и привилегий, предоставленных предыдущими монархами. Такое подтверждение делалось или милостью короля, или после изучения соответствующих документов.

Впервые подобные административные меры были применены королем Афонсу II; в период правления Афонсу III, Диниша и Афонсу IV они показали свою эффективность в борьбе за права короны против постоянных незаконных присвоений со стороны представителей привилегированных классов.

Вскоре после вступления на трон Афонсу II собрал в Коимбре на собрание прелатов, вельмож и другую знать. Это были первые кортесы, о которых до нас дошло письменное свидетельство, поэтому принято считать их первыми португальскими кортесами. Традиция проведения кортесов пришла из времен вестготской монархии; она укоренилась при дворе леонских королей с X в., что документально зафиксировано. Это были собрания королевской курии: баронов, состоявших на королевской службе, высшего дворянства, губернаторов земель, прелатов и членов королевской семьи. Все эти лица вновь появляются при совместных подписаниях грамот канцелярии Афонсу Энрикиша, что дает право допустить: такого рода собрания проходили начиная с правления первого португальского монарха.

Историки соотносят кортесы в Коимбре 1211 г. с публикацией важных законов, составивших наиболее ранний португальский законодательный свод. Определенно можно сказать, что эти законы относятся к периоду правления Афонсу II и, возможно, были изданы не одновременно. Основной смысл принимавшихся мер — защита имущества короны, запрет на злоупотребления королевских чиновников и гарантирование личных свобод. Желание защитить народ от произвола власть имущих хорошо отражено в некоторых из них. К примеру, на территории всего королевства грандам запрещалось покупать продукты по ценам ниже королевских, как это «делалось по старой дурной привычке»; каждому свободному человеку разрешалось самому выбирать, с кем жить; рыцарям запрещалось присваивать имущество виллана. В преамбуле этого закона говорится: «...Наше дело— оказывать милость несчастным и защищать их от власть имущих...»

20. Феодальная анархия и революция 1245-1247 годов

Энергия, с которой корона вела борьбу против сил феодализации, вызвала реакцию со стороны крупных сеньоров вскоре после смерти Афонсу II (1223). Новый король, Саншу II, был еще ребенком; бароны захватили в свои руки власть и правили в обстановке внутренних смут. Политическая анархия отразилась в источниках: полное отсутствие письменного законодательства, документации королевской канцелярии, прекращение требования подтверждений и запросов, упоминание частых междоусобных войн.

Кортесы собирались за все царствование только один раз: в 1229 г. в Коимбре, и их созыв связан с вмешательством папского легата, приехавшего в Португалию с целью утихомирить конфликты и восстановить порядок. Из некоторых форалов явствует, что они были дарованы этим папским легатом.

Некоторые епископы, недовольные представители знати и населения городов подавали в Рим жалобы, в которых внутреннее положение в стране описано как господство абсолютной анархии и насилия. Вследствие этих жалоб папа Иннокентий IV лишил португальского монарха престола и передал его младшему брату короля, Афонсу, графу Болонскому[63], уже много лет проживавшему во Франции. Прежде чем отправиться в Португалию, Афонсу подписал в Париже в присутствии португальских епископов-эмигрантов документ, по которому обязывался не только уважать иммунитет церкви, но и сохранять за всеми общинами, селениями и рыцарями их обычные и писаные права и привилегии (bons costumes e foros escritos), существующие со времен его деда и прадеда.

Он высадился в Лиссабоне без всякого войска, но сразу же получил поддержку населения города. Саншу не подчинился решению папы и приготовился оказать вооруженное сопротивление. Борьба длилась два года; значительная часть знати поддерживала Саншу, но население городов встало на сторону Афонсу. Во многих случаях сами местные жители захватывали замки, изгоняя оттуда наместников низложенного короля.

В самом старом нарративном источнике об этих событиях — Хронике 1419 г. еще прослеживается характер этой гражданской войны, имевшей много общего с той, которая в конце следующего века приведет на трон Авишского магистра. «...Столь велика была радость людей, когда граф вступил в Португалию, ведь они ждали от него спасения от всех смут, в которые они были погружены, что многие из городов и местечек, которые там были, передавались ему по доброй воле». И в другом пассаже: «Король дон Саншу не был любим народом».

Драматические события гражданской войны породили отзвуки в литературе. Среди наиболее известных — легенда о коменданте Коимбры, который сдал городской замок только после того, как король Саншу умер, перед смертью вручив ему символические ключи. Это — образное выражение феодальной этики, которое можно сопоставить с многочисленными упоминаниями в народных песнях и родословных книгах бесчисленных измен комендантов замков. Другая интересная историческая традиция — та, что связывает с этой революцией полулегендарную-полуреальную фигуру брата Жила из Сантарена, который якобы находился в числе духовных лиц, вручивших Саншу буллу, лишавшую его престола. Согласно легенде, брат Жил, подписавший еще во Франции договор с дьяволом, позднее приобщился к лику святых. Святой для победившей партии, дьявол для побежденных.

Другим напоминанием о политическом кризисе тех лет служит перемена, сделанная в королевском флаге Португалии: герб с пятью щитами (quinas) был окружен алой полосой с изображением замков. Это было феодальное знамя, которое граф Болонский должен был использовать во Франции: щиты напоминали о португальском королевском происхождении, замки означали родство с королевой-регентшей Франции, Бланкой Кастильской. Этот феодальный штандарт, применявшийся во время гражданской войны для различения с людьми короля, становится в дальнейшем, после победы графа Болонского, государственным флагом.

Победа революции означала возврат к политической линии на союз между королем и народными массами в общей борьбе с растущим влиянием привилегированных слоев.

Спустя небольшое время после окончания войны Афонсу III созвал кортесы, из актов которых явствует присутствие представителей городов и местечек, то есть сельской и городской буржуазии, поддержавшей нового короля в гражданской войне. Открытое упоминание об этом относится к кортесам в Лейрии в 1254 г., но почти наверняка можно говорить об участии народных представителей уже в кортесах 1250 г. в Гимарайнше.

В 1258 г. был дан приказ о начале королевских расследований, итоги которых послужили основой для широкомасштабных мероприятий по реорганизации управления. Злоупотребления знати в отношении вилланов были пресечены, усилены гарантии муниципальных свобод. Хроника 1419 г. говорит: «...поддерживал [король] свое хозяйство в большом порядке, а королевство в великой справедливости и спокойствии. И поправил дела страны, которая была в большом ущербе со времен его брата, короля дона Саншу Капелу[64]».

Афонсу III умер в 1279 г., но политический курс не менялся и в первую половину царствования его преемника, Диниша I. Когда последний взошел на трон, ему пришлось столкнуться с оппозицией части знати, возглавленной братом короля, оспаривавшим у него власть. Но Диниш I всегда был достаточно силен, чтобы подавить выступления мятежных сеньоров (1281, 1287 и 1299), которые не встречали никакой поддержки населения. Наоборот, во время одного из их наступлений им пришлось столкнуться с противостоянием со стороны «коммун всей нашей земли»; это было сражение, получившее известность как «бой при Алфаятиш» в 1287 г.

Обстановка политического мира отразилась на общем развитии страны, в экономической сфере, в совершенствовании административного аппарата государства и в культурном прогрессе. Первая и вторая половины XIII в. очень разные по своим историческим характеристикам периоды. Первый — это время междоусобной борьбы и засилья знати, второй — фаза исключительного прогресса, отмеченная социальным и политическим равновесием.

21. Гражданская война 1245-1247 годов. Эпоха Афонсу IV

Автор «Хроники Диниша I», написанной в первой четверти XV в., цитирует более раннюю хронику, согласно которой якобы произошли перемены в политике во второй половине царствования Диниша. «История гласит, что [после того, как у него появились незаконные дети] он во многом отступил от той справедливости и того правления, которое было для него обычно в его земле»[65].

Многие факты подтверждают изменения в политическом курсе, установившемся со времен революции 1245—1247 гг.: кортесы перестали собираться, король сделал большие пожалования знати, в 1295 — 1297 гг. велись войны с Кастилией. Крупные феодалы узурпировали прерогативы королевской власти, такие, как посвящение в рыцари и суд высшей инстанции, новшества, с которыми, впрочем, король пытался бороться. Длительный период мирного царствования Афонсу III и Диниша I привели к значительному прогрессу в экономике и социальной жизни, но сама политическая стабильность вела к укреплению позиций знати и усилению ее влияния на остальные слои населения.

С этим естественным образом связана гражданская война, которая с небольшими перерывами тянулась с 1320 по 1324 г. Побудительным толчком и поводом к войне стал мятеж инфанта Афонсу (будущего Афонсу IV), считавшего, что отец хочет обойти его в наследовании престола в пользу своего незаконного сына Афонсу Саншиша. Но немногочисленные известные факты показывают, что события значительно превзошли масштабы чисто семейного конфликта. Страна разделилась на две партии, и мятежный инфант пользовался поддержкой городских коммун (конселью). Идейным руководителем мятежников был плебей, которого инфант сделал своим канцлером, адвокат из Бе-жи, сын плотника. Многие современные источники обвиняют его в том, что он «красивыми словами» прельстил многие конселью и многих фидалгу. Обвинения мятежников касались не только предпочтения, оказываемого Афонсу Саншишу, но и того, что справедливость перестала царить в стране. Надо иметь в виду, что справедливость часто понимается в ту эпоху как общественный порядок, равновесие между великими и малыми, сильными и слабыми.

При поддержке населения (которое в отдельных случаях изгоняло королевских комендантов из замков) инфант овладел многими населенными пунктами: Лейрией, Коимброй, Монтемором, Фейрой, Гаей, Порту. Жители Гимарайнша также обещали ему сдать город, но один верный королю знатный сеньор с помощью большого числа рыцарей помешал осуществить этот план. Данный факт вызвал такую народную ненависть в отношении этого сеньора, что король дал ему специальное разрешение укрепить свой дом, чтобы избежать мести жителей. Во вторую кампанию инфант Афонсу начал наступление на Лиссабон; король вышел ему навстречу, но бывшие в его армии коммунальные войска дезертировали и перешли на сторону Афонсу. Последний эпизод этой борьбы произошел в Сантарене, также поддержавшем инфанта. Король проник со своими рыцарями в город против воли жителей; после кровопролитного боя он вынужден был уступить, издав указ об изгнании из королевства и конфискации имущества Афонсу Саншиша и об отставке знатного сеньора, отличившегося при обороне Гимарайнша. Сторонами были даны друг другу гарантии мира и объявлено о взаимном прощении обид. Вскоре после этого Диниш умер (1325).

Политика победившей партии устанавливается уже в начале царствования: созыв кортесов для борьбы со злоупотреблениями влиятельных лиц, отмена пожалований, сделанных в последние двадцать лет предыдущего царствования.

Афонсу Саншиш и многочисленные феодалы, нашедшие убежище в Кастилии, попытались вести войну, но она ограничилась пограничными стычками, не получив никакой поддержки внутри страны. Один из незаконных сыновей Диниша I был обвинен в сговоре с мятежниками, подвергнут суду и обезглавлен. Вводная и мотивировочная части приговора представляют собой своего рода политическую декларацию: король существует для того, чтобы обеспечить каждому равным образом его права, чтобы народы обрели мир, милость и благо. Измена королю — это одно из самых тяжелых преступлений «как против Бога на земле, так и против Народа, который должен всегда защищать жизнь, потомство, честь и здоровье короля, так как последний олицетворяет жизнь, честь и потомство народа».

При дворе растет число юристов, проникнутых централизаторским духом римского права, и их влияние заметно в колоссальном законодательном труде, который, имея целью совершенствование отправления правосудия, постепенно ведет к его централизации. К этому царствованию относится введение института «внешних судей» (juizes de fora), назначаемых королем, которые мало-помалу заменяют собой судей, избираемых жителями конселью. «Устав о коррежедорах» (regimento dos corregedores), принятый в конце этого царствования, еще более обозначил тенденцию рассматривать юстицию как функцию государства. Вмешательство влиятельных феодалов в судопроизводство было запрещено под страхом суровых наказаний; личная месть — старый обычай знати самостоятельно сводить счеты между собой — воспрещалась под угрозой смертной казни.

Забота о справедливости в смысле равного обращения с малыми и великими вдохновляла деятельность короля. В решениях, принятых после Лиссабонских кортесов 1352 г. (и вызванных необходимостью бороться с нехваткой рабочей силы — последствием чумы 1348 г.), определено, чтобы соблюдались старые нормы об обязательном труде неженатых молодых людей. Но рекомендуется «уравнивать работников среди народа, с тем чтобы бедные были в равном положении с богатыми».

В царствование Педру I (1357—1367) этому курсу твердо следовали. Прозвище короля — Справедливый — связано именно с этим. В народе говорили, писал Фернан Лопиш, что никогда не было такого десятилетия в Португалии, как в правление Педру. В этом выражается ностальгия по временам — уже более не вернувшимся — союза между короной и народными массами.

22. Внешняя политика. Драма Инее де Кастро

Двумя военными эпизодами отмечено царствование Афонсу IV; им он обязан прозвищем Смелый, которое было дано этому монарху потомками.

Первый относится ко временам гражданской войны в Кастилии (1336—1338). Причины кроются в брачной политике, очень распространенному в то время среди иберийских монархов средству создания союзов и политических блоков. Одна из дочерей Афонсу IV была замужем за королем Кастилии, но затем была им покинута и подверглась унизительному обращению. С другой стороны, король Португалии устроил брак наследника престола, Педру, с дочерью испанского гранда, одного из вождей знатных феодалов, выступавших против короля. Последний воспрепятствовал тому, чтобы дочь его врага приехала в Португалию. Все это вписывается в более широкий контекст борьбы за достижение политического равновесия на полуострове, происходившей в XIV в. Война, помимо обычного разорения приграничных земель и одного вторжения кастильцев в глубь португальской территории, которое было остановлено португальскими войсками на подступах к Порту, была отмечена также крупными морскими сражениями, закончившимися разгромом португальского флота около мыса Сан-Висенти в Алгарви. Уже во время войны Диниша I против Кастилии, а позднее в войнах короля Фернанду имели место значительные морские битвы и разорение испанских портов португальскими кораблями, что, возможно, отражает торговую конкуренцию. Мир был заключен после переговоров при посредничестве папы римского и не принес ощутимых преимуществ ни одной из сторон.

В 1340 г. войско правителя Марокко переправилось на полуостров и вместе с силами правителя Гранады начало вторжение в земли христиан. Король Кастилии попросил помощи у португальского монарха, и объединенное войско дало противнику сражение на берегах реки Саладу, добившись крупной победы. Это была последняя серьезная угроза восстановления мусульманского господства. Сражение было описано неизвестным португальским автором, который, судя по всему, участвовал в нем. Этот текст рассматривается как одно из высших достижений средневековой португальской прозы.

Инее де Кастро принадлежала к очень могущественной галисийской дворянской семье и происходила по внебрачной линии от короля Санчо IV Кастильского. Она также была в какой-то степени связана родством с семейством Альбукерке. Афонсу Саншиш, незаконный сын короля Диниша, которого Афонсу IV смертельно ненавидел и из-за которого страна была погружена в гражданскую войну, женился на владелице замка Альбукерке. Эту женщину Инее де Кастро называла матерью, потому что именно она ее вырастила.

В 1350 г. в Кастилии разразился мятеж крупных феодальных сеньоров против короля Педро I. Вождем мятежа стал именно Хуан Альфонсо де Альбукерке, сын Афонсу Саншиша и таким образом сводный брат Инее де Кастро. Он наверняка пользовался своим влиянием на Инее, чтобы вовлечь инфанта Педру Португальского, который жил с ней как с женой, в гражданскую войну в Кастилии.

Жуан даж Реграш в своих знаменитых речах на кортесах в Коимбре объявил, что Афонсу IV за .три года до смерти Инее (то есть в 1351 г.) писал архиепископу Браги, находившемуся в то время при папском дворе, чтобы он убедил понтифика не давать разрешения на женитьбу принца Педру на Инее. Так вот, в этом письме есть прямое упоминание о маневрах Хуана Альфонсо де Альбукерке: «...некоторые родственники инфанта во второй степени родства в настоящее время совершают непозволительные вещи с нею». Под «непозволительными вещами» (coisa ndo licita) имеется в виду нечто незаконное, «совершать с ней» (cometer com ela) следует понимать как «предлагать через ее посредство». А родством во второй степени считалось то, которое связывало Хуана Альфонсо де Альбукерке и принца Педру, являвшихся детьми единокровных братьев.

Другое свидетельство того решающего значения, которое имела Инее де Кастро во всей этой политической интриге, — женитьба короля Кастилии на ее сестре, Хуане де Кастро. Быть может, он рассчитывал таким образом воспрепятствовать возможному вмешательству португальцев, перетянув семейство Кастро на свою сторону. Прямо в день свадьбы король дал развод супруге, так как узнал, что Альбукерке организовал новую лигу знатных сеньоров против него. В заговор входили два незаконнорожденных брата самого короля (один из них — Энрике де Трастамара, который позднее возглавил мятеж и убил Педро Жестокого, став новым королем). Развод с Хуаной де Кастро усугубил положение. Ее братья использовали португальскую территорию для войны с Педро Жестоким. В том же году (1354) Хуан Альфонсо де Альбукерке настойчиво предлагал португальцам союз с мятежниками: он послал в Португалию брата Инее де Кастро, чтобы предложить принцу Педру выступить претендентом на кастильскую корону, ввиду того что он является внуком короля Санчо IV (мать Педру, королева Беатриш, была дочерью Санчо IV). Педру выразил готовность принять это предложение, и только решительный запрет Афонсу IV помог избежать вовлечения страны в гражданскую войну в Кастилии.

Чтобы воспрепятствовать этому, Афонсу IV приказал казнить Инее де Кастро, которая была обезглавлена 7 января 1355 г. во дворце Санта-Клара в Коимбре в то время, когда инфант отсутствовал. Последний не смирился с решением короля и восстал против него. Долгие месяцы страну опустошали отряды инфанта, состоящие прежде всего из португальской и галисийской знати (к которой примкнул и Кастро). Они в течение двух недель осаждали Порту, стремясь захватить его богатства. Жители города оказали сопротивление, закрыв бреши в городских стенах вымпелами кораблей, стоявших на якоре в устье Доуру. Этот необычный эпизод, приведен в «Родословной книге графа Дона Педру», очевидно, показывает преданность народных масс делу короля.

Конфликт закончился примирением. «И, увидев разрушения и бедствия войны, сказал им народ Португалии, чтобы они примирились, ибо иначе это невозможно терпеть». Эти строки хрониста Асеньейру (работавшего с более ранними источниками), судя по всему, отражают требование восстановления мира со стороны народа.

Несмотря на все торжественные клятвы о прощении, Педру, как только взошел на трон, добился, чтобы король Кастилии выдал ему советников Афонсу IV, вынесших приговор Инее, и приказал их убить с крайней жестокостью, поразившей современников. В 1360 г. он официально заявил, что тайно женился на Инее, и приказал построить монументальные надгробия в монастыре Алкобаса, самые яркие образцы надгробной скульптуры, существующие в Португалии. Как только была закончена гробница Инее де Кастро, ее прах был перенесен из Коимбры.

Эти факты — любовное помешательство инфанта, конфликт с королем, убийство Инее по политическим мотивам, солидарность значительной части знати, гражданская война, жестокая месть, торжественное перезахоронение, художественное совершенство надгробий — привели к рождению легенды, наверняка возникшей в образованных кругах, но вскоре распространившейся в народе. Эта легенда включает совершенно безосновательные подробности, вроде посмертной коронации и приема придворных с целованием руки трупа. Получили известность пьеса Антониу Феррейры «Кастро» и особенно взволнованные строфы «Лузиад»1, во многом способствовавшие внутренней популяризации и мировой известности этой истории. Только на итальянском языке в начале XX в. появилось сто двадцать шесть музыкальных и хореографических произведений на эту тему. Из литературы она перекочевала в кино и в изобразительное искусство, оставив глубокий след в народном театре.

В Песни III поэмы Камоэнса «Лузиады» рассказана история Инее де Кастро.

23. Успехи товарно-денежной экономики

На протяжении XIII и XIV вв. развивается внутренняя и внешняя торговля и усиливается связь торговой деятельности с сельским хозяйством. Это не чисто португальское явление, а тенденция, наблюдавшаяся во всей Западной Европе. Развитие португальского хозяйства в этом контексте шло в направлении его интеграции в европейскую экономику.

Число ярмарок быстро выросло после политического кризиса 1245- 1247 гг. Между серединой и концом XIII в. появляется около тридцати ярмарок. Документы, относящиеся к их появлению, всякий раз подчеркивают инициативную роль короля. В одном документе 1269 г. горожане Коимбры объединились «не силой и не обманом, а по своей свободной воле» и поддержали решение Афонсу III устроить ярмарку в этом городе, в квартале Алмедина.

Ярмарки имели важное социально-экономическое значение. Там обменивалась на деньги продукты земледелия, делая тем самым возможной покупку того, что земля не производит. Список продуктов, с которых собиралась пошлина, включенный в устав ярмарки или в местные форалы, дает хорошее представление о том, что представляла собой торговля. Форалы Бежи, например, упоминают скот разных пород (лошадей, вьючный и крупный рогатый скот, ослов, баранов, свиней); ястребов и соколов для охоты на птиц, хорьков для охоты на кроликов; кур, уток, куропаток; кожи дубленые и недубленые, белые и окрашенные в красный цвет; кроличьи шкурки и другой мех; сушеную и соленую рыбу и морепродукты (особо выделялись крабы и мидии); овощи: фасоль, чеснок, лук, зелень; садовые фрукты, изюм, каштаны, орехи, желуди, тыквенные и другие семечки; масло, вино, мед, воск, соль, перец, тмин; ремесленные изделия и строительные материалы: дерево, черепица, известь, смола, железо, сельскохозяйственные инструменты, колокольчики для скота, конская упряжь, замки, арбалет со всеми его приспособлениями: смазка, дрок для изготовления тетивы; некоторые предметы обихода: сита, решета, сундуки, лари, кули, мешки; шерсть и лен, сукно простое и цветное, готовая одежда, обувь.

Торговцы из города посещали ярмарки внутренней части страны, продавая там ввезенные ими товары и закупая партии товаров для вывоза. С начала XIII в. отмечается прогресс в технике: парусное вооружение большей площади; фиксированный руль, дающий возможность управлять кораблем на большей скорости; увеличение тоннажа, позволяющее перевозить все большее количество товаров. Слово «каравелла» впервые появляется в форале 1255 г. города Вила-Нова-ди-Гая. Многие признаки свидетельствуют об интенсификации морской торговли. В 1226 г. более ста португальских мореходов получили от короля Англии пропуск, охранявший их от нападений корсаров. В 1293 г. Диниш I подтвердил (а не учредил) «морскую биржу», организацию, капитал которой был основан на отчислении процента от прибыли и которая предназначалась для возмещения убытков от кораблекрушений. На протяжении всего XIV в. растет торговая активность портов, и именно в это время Лиссабон превращается в большой торговый город, превосходящий все остальные городские центры и завоевывающий положение столицы.

Интенсификация торговых связей приводит к растущему давлению купечества на деревню с целью получения большего количества экспортных товаров. Продукция, производимая на вывоз, — в основном вино и оливковое масло — начинает таким образом развиваться в ущерб производству для внутреннего потребления, например, зерновых. Именно под новые культуры, а не под традиционные отводятся вновь осваиваемые земли; появляются даже посевные земли, которые забрасываются или превращаются в виноградники и оливковые рощи. Хлебный дефицит постоянно обостряется вплоть до начала эпохи Великих географических открытий.

Продукты земледелия под натиском купца постепенно теряют характер простого средства к существованию, чтобы приобрести новую роль: объекта торговли. Она теперь предназначается не для того, чтобы кормить людей, а для того, чтобы приносить прибыль. Вопрос цены поэтому становится очень важным фактором в производстве. Производитель должен производить дешево, так как цены, предлагаемые скупщиком, установлены на основе текущих цен международного рынка, на который он и экспортирует продукцию, а также должны давать возможность оплачивать фрахт и приносить прибыль купцу. Это приводит к сильному сокращению той части, которая остается у производителя, что отражается на заработках: сельский хозяин ищет дешевую рабочую силу и прежде всего отказывается переплачивать за нее.

Но прибавочный продукт, производимый в сельском хозяйстве, остается в основном в руках городского купца-экспортера. Возникают ростки городского капитализма на сельской, аграрной основе. Деньги становятся все более и более необходимыми, и даже житель деревни не может обойтись без них. Уже в «Обычаях Каштелу-Родригу» в начале XIII в. есть упоминания о ссудах под залог урожая и о попытках пресечь спекуляцию. В 1321 г. народные представители в кортесах жаловались, что евреи-ростовщики разоряют крестьян, поскольку уже не довольствуются прибылью в одну треть. На кортесах в Лиссабоне в 1364 г. высказывалась просьба обязать денежных людей (евреев) заниматься земледелием и скотоводством, что они «могут очень хорошо делать, так как имеют много движимости». Иными словами, они в состоянии заниматься сельским хозяйством, потому что располагают капиталами. И эта просьба не новость, ведь уже в свое время Диниш I покровительствовал большим вложениям капитала евреев в виноградники провинции Тразуж-Монтиш. Эти факты показывают, до какой степени в середине XIV в. товарно-денежная экономика руководила экономикой аграрной.

Португальский экспорт состоял в основном из вина, оливкового масла и соли; второстепенное значение имел вывоз пробки, изюма, фруктов, кожи, воска. Важнейшей статьей импорта были высококачественные ткани (парчовые, вышитые, шелковые, шерстяные), оружие, металл, специи, зерно, дерево с севера, копченая и соленая рыба. Налоговая политика короля стимулировала импорт. Корабли должны были привозить в Португалию товары на сумму не ниже вывезенных, так как пошлины собирались при ввозе, а не при вывозе, и только таким образом косвенно облагался и экспорт. Но прошло немного времени, и стоимость импортируемых продуктов, в большинстве своем мануфактурных изделий и дорогостоящих товаров, превысила стоимость экспортируемого сырья. Тогда король начал взимать алеалдаменту, налог, установленный на эту разницу. Так складывается, еще в Средние века, ситуация постоянного дефицита платежного баланса, которая была, с одной стороны, следствием, а с другой — фактором, способствующим глубоким различиям в уровне жизни между классами, производившими продукцию на экспорт, и теми, что потребляли импортные товары.

24. Великие и малые

Социальные последствия экономических изменений были глубокими: знать беднела, горожане богатели, арендаторы, эксплуатировавшие наследственные имения, вступали в конфликт с их владельцами-дворянами и с плебеями-работниками, так как и тем и другим они стремились платить все меньше. Трудящиеся отвечали протестом, которому способствовал рост городов и уменьшение резерва рабочей силы.

Перемены все настоятельнее требовали, чтобы знатный сеньор располагал деньгами. Не мешками зерна, а золотыми и серебряными монетами должен был он платить португальскому, генуэзскому, венецианскому, бискайскому, фламандскому, английскому купцу (все они присутствовали на биржах Лиссабона) за все, что необходимо, чтобы жить достойно своего титула: дорогую одежду, золоченые стремена и седла, постельное белье, духи. И в борьбе за поддержание своего поставленного под угрозу экономического положения он обращался ко всем доступным ему средствам: к долгосрочной аренде, к майорату, к пенсиям от короля, к насилию и даже, в некоторых случаях, к труду.

Мы уже видели, как в предыдущий период собственности сеньоров пришлось конкурировать с крестьянской земельной собственностью и как в результатом этого стало снижение числа работников на сеньориальных землях. Захват мавров в ходе военных действий компенсировал какое-то время нехватку наемной рабочей силы, но в середине XIII в. португальская территория была окончательно освобождена от мавров, и набеги, характерные для Реконкисты (fossados), закончились. Чтобы привлечь работников на свои земли или чтобы воспрепятствовать их уходу, знатным землевладельцам пришлось обеспечивать им условия, которые бы не отличались принципиально от того, что они могли найти на крестьянских землях: сеньор полностью передавал работнику распоряжение землей, не вмешивался в процесс сельскохозяйственного производства и только получал определенную долю доходов как ежегодную пенсию. Это называлось термином «эмфитевзис». Договор был бессрочный или пожизненный, причем сумма выплат по эмфитевзису была неизменной и рассчитывалась на основе дохода, который земля приносила во время составления контракта. Во многих случаях арендная плата, получаемая феодалами в XIV в., была зафиксирована в XIII в. С тех пор все подорожало, не увеличились только доходы сеньора.

Со временем наследственные владения делились и в конечном итоге распылялись. Смерть каждого земельного собственника приводила к дележу наследства, и внуки богатых людей могли стать бедными. Защитой против этого нового фактора обеднения стало учреждение майоратов, то есть подчинение неизменным юридическим нормам, не допускавшим ни отчуждения при жизни, ни раздела после смерти некоторого имущества. В случае наличия нескольких сыновей только старший наследовал данное имущество. Майораты имели следствием укрепление социального положения знати; некоторые из них сохранялись за одной и той же семьей с момента основания еще в Средние века до 1863 г., когда они были упразднены либеральным законодательством.

Несмотря на то что знать в значительной степени утратила свое значение как военный класс после окончательного освобождения португальской территории от мавров и не была подготовлена к отправлению государственных должностей, корона не могла обойтись без нее: это был элемент достоинства государства, необходимый для трона человеческий ресурс; поэтому власти сохранили и после окончания войн в порядке вознаграждения выплаты за военную службу, которые делались знати. Это были так называемые контиаш (contias). На протяжении XIV в. контиаш очень выросли, и усилилась также оппозиция их предоставлению со стороны горожан, так как они означали перераспределение прибавочного продукта, возникшего благодаря деятельности городских слоев, в пользу группы населения, которая ничего не производила.

Споры стали особенно ожесточенными во времена Фернанду I. Авишский магистр вскоре после прихода к власти покончил с контиаш, заменив их жалованьем, то есть выплатой за действительно осуществляемую службу. Но несколькими годами позже, укрепив свою власть, он снова начал предоставлять контиаш.

Трудности часто побуждали знать к попыткам жить за счет крестьян, что вызывало постоянное насилие и жалобы. Вот одно описание злоупотреблений, включенное в «Установления Афонсу»: «Принимаются ходить по землям и местам нашего королевства с большими отрядами конных и пеших и, чтобы питаться самим и их животным, отбирают у земледельцев хлеб и ячмень, которые они имеют для своего пропитания и для посева на своей земле; и убивают их быков и коров, которых они держат для работы, и съедают их, и уносят все прочие вещи, что у них находят, против их воли; и по их воле берут у них некоторые вещи, оставляя их в уверенности, что [те] получат за них должную цену, и не платят им». Особенно острым был вопрос постоев: знатные сеньоры считали себя вправе располагаться в домах простолюдинов, когда путешествовали по стране. Они силой брали у них пищу, одежду, солому, скот. Жалобы, вызванные такой практикой, весьма многочисленны. Самым драматичным эпизодом является резня горожан в Алтер-ду-Шан: один знатный сеньор из Алентежу хотел остановиться на постой в городке, а местные жители отказались пустить его. Сеньор подал жалобу королю, но король признал правоту горожан. Тогда обиженный сеньор собрал вооруженных людей, напал неожиданно на Алтер, убив двенадцать «лучших» жителей, то есть самых обеспеченных людей, руководивших местным управлением.

Последним решением, к которому мог прибегнуть знатный человек, чтобы избежать нужды, был труд. Некоторые шли на это, хотя такой шаг означал отказ от дворянского достоинства. Судьи одной следственной комиссии, объехавшие страну в начале XIV в., встретили дворян, работающих на земле, как вилланы. Они передали это дело на решение короля, и последний постановил, чтобы «таковые не пользовались честью дворянина, пока не живут достойным благородного человека образом». Однако он различает два случая: работающий по найму или работающий на себя, но занятый ремеслом (кузнец, сапожник, портной, свечник) терял звание дворянина, а работающий на собственной земле сохранял его.

В то время как знать беднела, складывался новый высший класс: купцы города и разбогатевшие крестьяне сельских районов. Финансовая и аграрная буржуазия имеет противоположные интересы, потому что то, что зарабатывает одна, достигается за счет убытков другой. Но и та и другая быстро усиливаются в мирный период, начавшийся с победой народных масс над силами феодализма при Саншу II.

Крупные буржуа затмевают своей роскошью верхушку феодальной знати (рикуз-оменш). Как и последние, они носят алые плащи, подбитые горностаем, кафтаны из тонкой английской шерсти с рукавами и воротниками из меха выдры, серебряные пояса, позолоченные шпаги. Роскошь выросла до такой степени, что королю пришлось вмешаться, дабы избежать смешения буржуа с крупными феодальными магнатами. В 1340 г. была опубликована прагматика, фиксирующая в отношении каждого сословия количество и качество одежды, которую можно использовать. Но при всех ограничениях роскошь, позволенная буржуа, ставит их на один уровень с рыцарями-фидалгу, уступая только рикуз-оменш. Женщины могут носить вуали с вплетенными золотыми нитями, пользоваться позолоченными седлами и стременами, «и если захотят носить украшенные шпаги, пусть положат ту же цену [то есть пусть используют шпаги той же стоимости], что сказано выше о шпагах фидалгу». Шпага была символическим предметом, основным отличительным знаком лица благородного сословия. И буржуа хотел быть похожим на благородного. Один закон 1305 г. упоминает о скандальном случае с рикуз-оменш, которые посвящали в рыцари горожан, нарушая закон, которым это право было дано только королю.

Городская буржуазия находилась в конфликте с низами города, сельская буржуазия — с простонародьем в деревне. Город быстро рос.

В 1374 г. король приказал построить новые стены в Лиссабоне, потому что город вышел за пределы старых оборонительных сооружений времен мавров. Пространство, окруженное новыми стенами, почти в десять раз превышает старое. В основе этого роста лежала торговля, но также и приток простонародья из деревни, искавшего лучших условий жизни. Бывший деревенский батрак становится погонщиком мулов, уличным торговцем, учеником ремесленника либо слугой, поденным рабочим, нищим, бродягой. Но именно эта возможность выбора его освободила.

В конце XIII в. в Лиссабоне уже были «добрые люди мастеровые» (homens bons dos mesteres), то есть буржуа, выбившиеся в люди благодаря физическому труду, а не торговле. А ниже их располагалась масса рабочих, подмастерьев, учеников, слуг, составлявшая значительный слой городского населения и надеявшаяся получить право голоса в городском совете. Были целые улицы ремесленников и религиозные братства, существовавшие на средства ремесленников. Но управление в городе находилось в руках настоящих буржуа, тех, что отправляли за моря большие корабли, давали ссуды, избирались в кортесы и смотрели с недоверием на «союзы» людей ручного труда.

В деревне эксплуатация земельных ресурсов сконцентрирована в руках «добрых людей», которые также монополизируют муниципальное управление. Они завидуют буржуазии приморских городов и жалуются, что живут далеко «от побережья, где добрые люди имеют большую выгоду от всего, что имеют», то есть где можно быстро разбогатеть. Но самый острый конфликт возникает у них с сельскими тружениками, которые отказываются служить, как в добрые старые времена.

25. «Черная смерть» и проблема занятости

В 1348 г. по Европе прокатилась страшная эпидемия чумы — «черная смерть». Вымерла огромная часть населения, в некоторых районах — более половины жителей. Современные историки видят в эпидемии начало крупных кризисов в сельской местности в Западной Европе XIV в. Социальные последствия этого окажутся столь глубокими, что позднее будут даже считать, что «черная смерть» предопределила завершение Средневековья и начало этапа современной истории.

О том, что происходило в то время в Португалии, известно не очень много. Наиболее подробно описываются события в монастырской хронике, составленной, вероятно, несколько позднее. «В сентябре, на Св. Михаила, началась эта чума. Случилась в мире большая гибель людей, сразу умерло две трети. Эта гибель продолжалась на земле в течение трех месяцев, самыми частыми болезнями были опухоли в паху и на руках». В другом сообщении, как и в предыдущем, упоминалась Коимбра; в нем говорилось, что в живых не осталось и десятой части жителей.

В сообщениях речь шла обо всем мире, а не об одной Португалии; возможно, это был отголосок того кошмара, который накрыл всю Европу. Между тем, хотя во многих документах есть упоминания о сокращении населения, приписывается это не чуме, а отсутствию поддержки земледельцам. Есть документ, содержащий нечто наподобие официального доклада по данному вопросу: преамбула к закону 1349 г. На современном языке это звучит так:

«Приветствую вас, судьи, муниципальные избранники[66] и сидящий там честной люд. Довожу до вас, что я узнал о том, что в этом поселке есть мужчины и женщины, которые, до чумы, зарабатывали деньги тяжелым трудом, работая каждый и каждая по своей профессии, и служили своему конселью как положено. А теперь, получив часть имущества после смерти нескольких человек, стали считать себя такими важными особами, что не хотят трудиться на своих рабочих местах так, как это делали прежде; по этой причине жители поселка несут большие потери и ущерб. Есть также и многие другие жители, которые копали, подстригали виноград, пахали, жали, собирали виноград, пасли скот и выполняли другую работу, нужную этому конселью. Теперь они не хотят служить, если им не заплатят денег, сколько они просят. Таким образом, владельцы виноградников, и поместий, и скота, и другой собственности, видя, что у них спрашивают такие суммы денег, которых не хватило бы даже от выручки от продажи, чтобы рассчитаться с расходами, — перестают обрабатывать землю, возделывать виноградники и трудиться в поместьях».

Чтобы решить проблему, король постановил: в каждом приходе добропорядочным жителям выяснить, кто до чумы там работал, были ли серьезные причины для прекращения работы, и в противном случае заставить их работать за плату, которую они, добропорядочные люди, посчитают достаточной.

Таким образом, впервые декретом устанавливается обязательный груд; с этих же пор ужесточаются законодательные меры по этому вопросу. Чувствуется, что законы не сумели справиться со стремительной силой социальных изменений.

Проблема возникла задолго до эпидемии чумы, которая ее лишь обострила. Сельский труд свободного труженика можно было разделить на три вида: благотворительная работа, работа за жалованье, поденная работа. Эволюция в этой области мало известна, поскольку португальские авторитетные историки уделяли гораздо больше внимания битвам и политическим играм, нежели тем реалиям, которые лежали в их основе. Благотворительная работа выполнялась в обмен на покровительство со стороны хозяина: последний должен был облагодетельствовать работника. Такое благо обычно означало: кормить, одевать и обувать работника. Эти обязанности затем были зафиксированы, и благодетельность превратилась в вознаграждение в виде определенного количества ткани, двух пар обуви и пр. Это был уклад, предшествовавший монетарному хозяйству. В середине XIII в. он находился уже в стадии разложения, поскольку общий закон, принятый в 1253 г., вскоре после гражданской войны, и зафиксировавший цены, установил смешанные вознаграждения: частично одеждой и обувью, частично деньгами.

При работе за жалованье с работником заключался договор на год, и жалованье было ежегодным. В соответствии с форалом города Эвора от XIII в. хозяин, увольнявший работника до истечения года, был обязан выплатить ему жалованье полностью; в середине следующего века было зафиксировано: если наемный работник прекратит работу до установленного контрактом срока, он понесет наказание со стороны поселковой власти. Вместе с тем его нельзя было заставить работать у одного и того же сеньора более трех лет. Все труднее становилось нанять работников на год. Закон 1349 г. определял: работники отныне могут устраиваться на работу только на месяц или на неделю, что позволяло им уходить, когда работы прибавлялось.

Последний вид работы — поденная, оплачиваемая деньгами. Бывшие слуги[67] отныне становились сельскими пролетариями. Хозяева называли их шабашниками[68]. Именно они составяли «голытьбу», «чернь».

Хозяева видели в них угрозу и несправедливое отношение: за благие деяния отдачи от них почти никакой. И использовали против них всю силу муниципальной власти: устанавливали им твердое жалованье, переписывали работников, препятствуя их уходу, ходатайствовали перед кортесами о введении принудительных работ в соответствии со старым законом о ежегодных жалованьях.

Напрасными оказались эти усилия. Но именно это противоборство и породило на селе очаги социальной напряженности, которые приведут к кризису 1383—1385 годов.

26. Перемены в культуре

Конец лирики и рождение истории

Так же как и политическая жизнь, развитие культуры подвергалось бурным изменениям.

Литературное творчество (за исключением монастырского) на протяжении всего XIII в. было исключительно изустным. Поэзия служила для пения, а пение, сопровождаемое музыкой, должно было оживлять танцы. Тысячи простых и искренних песен собраны в песенниках (кансионейру), и это позволяет нам сегодня познакомиться с творчеством самых ранних португальских поэтов. Первый в хронологическом порядке — некий Паю Суариш ди Тавейрош, родившийся в 1141 г., в начале правления Афонсу Энрикиша.

До середины XIII в., вероятно, не было различий между поэзией культурных людей и народной поэзией. «Песни о друге» (cantigas de amigo), называемые так, поскольку в них лирическая героиня обращается к возлюбленному, имеют народное происхождение и, возможно, представляют собой соединение христианской, мусульманской и иудейской традиций, возникших в древние времена: народные деревенские и морские темы в Галисии выражаются в форме харджи, арабской песни, усвоенной евреями. Большой оригинальностью отмечен этот период галисийско-португальской лирики, не имеющей аналогов в литературе других европейских стран.

Но чистота и лиризм этой поэзии нарушаются после гражданской войны 1245— 1247 гг. Афонсу III, проживший много лет во Франции, привез с собой любовь к провансальской поэзии, более изысканной, галантной, рафинированной и манерной. Господствующими темами становятся теперь не рассветы, сельские паломничества, источники, лодки, напоминающие о море, а куртуазная любовь, то есть галантные и полные условностей дворцовые ухаживания с некоторым элементом эротизма. Это так называемые «песни любви» (cantigas de amor), в которых мы уже слышим мужской голос, обращенный к возлюбленной. Легкость, с которой эта новая мода распространилась (не вытеснив полностью прежней поэзии, которая продолжала культивироваться даже при дворе), возможно, связана со значительным обновлением господствующего политического класса в ходе революции.

Сочинения такого рода в целом многочисленны. Сегодня их известно более двух тысяч. Создается впечатление, что все сочиняли стихи. Сами короли были поэтами; авторство одного стихотворения приписывается Саншу I, а Диниш I был превосходным поэтом, так же как и его дед Альфонс X, автор знаменитых «Песен о Деве Марии» (Cantigas de Santa Maria). Но вдруг, почти внезапно это поэтическое щебетание прекратилось, и поэзия вновь проявила признаки своего существования на значительно более позднем этапе, во времена «Всеобщего кансиопейру» (Cancioneiro Geral), опубликованного в 1516 г., но включающего творчество всей второй половины XV в. Это неожиданное молчание совпадает с окончанием царствования Диниша I, умершего в 1325 г., и представляет собой загадку, объяснения которой пока не найдено.

В этот период имеются признаки строгого контроля за нравственностью: законы, запрещающие совращение, супружескую неверность, проституцию, поэтическое бродяжничество (ваганты, клирики-жонглеры были приравнены к бродягам). Также, вероятно, произошли большие изменения в составе придворных; восшествие на престол Афонсу IV означало триумф антиаристократической партии, как мы уже говорили. Вероятно также, что огромное духовное влияние, которым пользовались тогда францисканцы и доминиканцы, имеет какое-то отношение к закату поэзии; это был период расцвета обоих орденов. Их воодушевляло глубокое и драматичное религиозное чувство, воплощенное, например, в образах «Черного Христа» из Коимбры или «Мертвого Христа» из Музея им. Машаду ди Каштру, хотя они являются несколько более поздними. И возможно также, что существует связь между упадком лирики и новыми экономическими условиями. Связи по морю с внешним миром оживились, общеобразовательный уровень вырос, и культурная деятельность отныне означала «читать и писать», а не «петь и слушать», как это было ранее. Это была культура в большей степени потребляющая, чем творящая, и то, что потреблялось, было в основном импортировано из-за рубежа: рыцарские романы артуровского цикла (то есть совокупность легенд о короле Артуре и его рыцарях, защищающих Британию; исторические факты, лежащие в основе этих легенд, датируются примерно 1200 г.[69], а формирование легенды завершается к 1300 г.).

Рыцарские романы долго были в моде и являлись любимым чтением дворян и мещан, выучившихся читать и мечтающих стать дворянами. Нуну Алвариш, родившийся около 1360 г., был воспитан на этих книгах, особенно на истории Галаада, одного из сподвижников короля Артура.

С любовью к рыцарским романам совпадает появление первых сочинений исторического характера — «родословных книг». Именно знатные люди выступают их авторами или заказчиками, стремясь возвысить свой род и утвердить превосходство своего сословия. Это они отвоевали землю от мавров, это они помогли королю стать королем. Легко понять такое стремление к самооправданию в эпоху, когда знати угрожала нищета и растущее политическое влияние буржуа. Первой родословной книгой действительно литературного характера стала так называемая «Родословная книга графа дона Педру». Этот дон Педру — незаконный сын короля Диниша, один из многих знатных сеньоров, которых победоносное движение сына плотника из Бежи отдалило от двора и вынудило жить почти в изгнании. Его произведение позволяет видеть, как в родословных книгах зарождался жанр исторической хроники. Кстати, тот же Дон Педру инициировал составление «Всеобщей хроники Испании» (1344), первой большой хроники на португальском языке. Любопытно наблюдать аристократическое происхождение жанра, который в дальнейшем, столетие спустя, приведет к творению Фернана Лопиша, высшей точке развития культуры народного характера в Португалии.

Устное творчество

Не всякое устное творчество имело счастье быть собранным и зафиксированным в письменной форме. Это произошло с творчеством придворным, но не затронуло то, то рождалось в народной среде, в деревнях, на ярмарках, на кораблях. Известно, что жонглеры и менестрели развлекали народ поэтическими повествованиями о чудесах, героях, житиях святых, но ничего из этого не записывалось. Есть только одно исключение, хотя и очень важное, потому что оно показывает, что одним из воспевавшихся в народе героев был король Афонсу Энрикиш. Предание было зафиксировано в прозаической форме монахами Санта-Круш в Коимбре, поддерживавшими на протяжении длительного времени что-то вроде культа первого короля. Родилось это предание, скорее всего, в первой половине XIII в. и еще сохранило отзвуки социальной борьбы той эпохи. Вот какую программу и политическое завещание передает граф Энрики будущему основателю независимой Португалии:

Будь товарищем фидалгу, и соблюдай их права, и почитай конселью, и делай так, чтобы сохраняли свои права как великие, так и малые.

И ни из-за просьб, ни из алчности не отступай от справедливости, ибо если отступишь хоть на одну пядь, то на другой же день отнимется от тебя на целую сажень в сердце твоем.

Итак, сын мой, имей всегда справедливость в сердце твоем, и будут с тобой Бог и твои люди.

Таким образом, король выступает как арбитр между двумя силами — фидалгу и конселью. Равновесие между этими силами и называется справедливостью. И если правитель отступит от справедливости, то потеряет и Бога, и поддержку людей, как это случилось с Саншу II.

Религиозная культура. Готический стиль

Религиозная культура развивалась в то время в монастырях, и особенно важна деятельность двух из них: Алкобаса и Санта-Круш в Коимбре. Именно в монастыре Санта-Круш учился один из самых выдающихся деятелей той эпохи — святой Антоний, который родился в Лиссабоне в конце XII в. и которому была уготована удивительная судьба. Он был миссионером на севере Африки, затем отправился в Италию, где познакомился с Франциском Ассизским. Последний, хотя и являлся противником схоластического богословия, был так поражен новой, горячей и человечной теологией португальского монаха, что избрал его в качестве преподавателя теологии для своего молодого ордена. Проповеди Антония в итальянских и французских городах производили глубокое впечатление. Через год после смерти (1231) он был объявлен церковью святым. Краткие изложения некоторых его проповедей были записаны, и отдельные фразы позволяют понять сенсационное впечатление, которое они вызывали. Большой успех в народе проповедей Францисканцев заключался в их социальном содержании, в осуждении богатства и превознесении смирения. Нашему святому приписывается, например, такая реплика, обращенная к богачам, одетым в ярко-красные наряды по моде той эпохи: «Ваша одежда красна не от краски, а от крови бедняков!»

Другая крупная фигура того периода также связана с церковью, но по иным причинам. Это Петр Испанский, сын лиссабонского врача (в то время почти все врачи были евреями), глубокий знаток арабской науки и гениальный популяризатор, книги которого на протяжении последующих поколений служили основой преподавания, а значительно позднее, после изобретения книгопечатания, были изданы многократно и во многих странах. Одна из его самых знаменитых работ — Thesaurus раирегит («Сокровище бедняков»), задачей которой было сделать медицину доступной каждому. Другой его труд, Summula logicae («Начала логики»), имел целью изложить логику в таких простых выражениях, чтобы поняли даже дети. Еще и сегодня в некоторых учебных заведениях применяются его мнемонические приемы допустимых форм силлогизма (barbara, celarent...), изобретенные в этой книжке семьсот лет назад. В 1276 г. Петр Испанский был избран папой под именем Иоанна XXI.

Влияние церкви проявляется и еще в одном важном явлении XIII в.: переходе от романского стиля к готическому. Первые готические церкви были построены для новых религиозных орденов, францисканцев и доминиканцев, обосновавшихся в Португалии около 1220 г., то есть в период большой социальной напряженности. Новые ордены, прежде всего францисканцы, возникли именно в этой обстановке. В итальянских городах великие (maggiori) противостояли малым (minori), как и в Португалии. Франциск Ассизский назвал членов своего братства «младшие братья, минориты», то есть поставил их на сторону простого народа. Очень немногое известно об их деятельности в Португалии во время народных волнений, так как сами эти волнения, социальная борьба простолюдинов игнорировались португальскими историками. Но они были на стороне народа, вызывая этим живейшее сочувствие простых людей и возмущение епископов, которые называли их лжепророками, ворами, вредными для мира людьми и старались не позволять им обосновываться в крупных населенных центрах и даже публично проповедовать. Легко понять, насколько опасными казались их проповеди, когда читаешь, что проповедовал один францисканец в Лиссабоне в 1384 г., когда кастильцы только сняли осаду города. Он защищал тезис, согласно которому все совершенство христианства состоит в милосердии, а быть милосердным означает просто-напросто не позволять другим жить в нищете. Далее он иллюстрировал эту мысль примерами хорошо известной спекуляции богатых на голоде бедняков во время осады. Народ слушал его с «плачем, рыданием, пролитием многих слез и воздымая руки к небу».

Вместе с новым религиозным духом пришло и новое архитектурное выражение — «готический стиль». С XIII по начало XV столетия в Португалии были построены многие десятки готических монастырей и церквей. Новое веяние распространилось на всю территорию страны, но его популярность была гораздо большей на юге, где значительную роль играли народные слои, чем на севере, где сохранялось сильное влияние крупных сеньоров. В северных районах важнейшие готические памятники расположены в немногих крупных городских поселениях: это Гимарайнш, Ратиш, Барселуш, Виана, Вила-ду-Конди, Порту. Значительные произведения готического стиля создаются на юге: церкви Св. Франциска в Сантарене и Эштремоше, Св. Клары в Сантарене и Коимбре, Св. Доминика в Элваше.

С мощным расцветом церковного зодчества совпадает развитие гражданского строительства; к этому периоду относятся почти все португальские средневековые замки, могучие стены и башни которых возникали на месте примитивных оборонительных сооружений предыдущей эпохи. Это один из периодов наиболее активного строительства в стране, что служит еще одним признаком экономического процветания. Росла численность мастеровых: зодчих, каменщиков и каменотесов, кузнецов, стекольщиков, столяров, резчиков, ювелиров, заполнивших города. Любопытная деталь — название и расположение запасного выхода из замков (явление, отмеченное не только в Португалии). Главные ворота замка выходят в сторону поселения — это porta da vila («городские ворота»). Но в задней части замка есть другой выход, позволяющий сразу оказаться в поле, если проход через город представляется невозможным, это и есть porta da traigdo (букв, ворота предательства). «Предательством» было народное восстание, страх перед которым всегда присутствовал. «Ворота предательства» неоднократно использовались во время революции 1383—1385 гг.

27. Возникновение университета

Экономическое развитие и рост городов вызвали перемены в культуре. Инициативой обладала церковь, так как церковное служение более, чем какое-либо другое, требовало знаний и подготовки. Церковь была не кастильской, английской или итальянской, а католической, то есть всемирной и поэтому должна была говорить на всемирном языке. Этим языком была латынь, а говорить на латыни мог только тот, кто получил образование. При больших монастырях и кафедральных соборах были школы. Самое первое упоминание о португальских учащихся содержится в документе 1072 г. и относится к собору города Брага. Самый первый учитель, о котором сохранились сведения, — это Педру Грамматик, упомянутый в одном документе 1088 г. Друг короля Афонсу Энрикиша, прозванный Жуаном Пекулиаром, был учителем школы при соборе Коимбры, а в дальнейшем стал одним из основателей монастыря Санта-Круш (1131).

Эти школы предназначались для подготовки служителей духовенства, но не только будущие клирики хотели учиться. Дети горожан также хотели повысить свой статус благодаря образованию. Таким образом, обучение вышло за стены храмов. Везде, где находился хороший учитель, собирались ученики, и стихийно возникала даже не школа, а центр более или менее свободного обучения. Самым ярким примером был Париж, где очень талантливый монах, Абеляр, добился такой известности, что привлек тысячи учеников со всей Европы. Такая стихийность представляла определенную опасность с точки зрения единства церковного вероучения. С тем же Абеляром возникли проблемы, и его учение было осуждено, несмотря на то что ученики считали его святым. Церковь начала тогда регламентировать эту образовательную деятельность, требуя от учителей наличия специального разрешения (licentia docendi). Отсюда происходит наше звание лиценциата[70].

Такое обучение, которое велось вне религиозных центров, было открыто для всех. Это было образование, которое могли получать как духовные лица, так и миряне. Поэтому оно называлось, для различения с чисто церковной учебой клириков, «общим обучением» (estudo geral). Именно из заведений «общего обучения» родились университеты. Последний термин тоже весьма знаменателен. Он происходит от латинского universitas, что означает «всеобщность», «совокупность». Церковь не пренебрегала этим направлением поиска знаний, развивавшимся вне ее стен. Она старалась управлять им и упорядочить его. Как же определить такие неорганизованные сообщества учителей и учеников, одни из которых принадлежали к клирикам, другие — нет, причем каждый был родом из своей земли? Выражение, которое церковь использовала, навсегда закрепилось за учреждениями высшего образования: их так и назвали — сообщества учеников и учителей (universitates scolarum et magistrorum). Первым из таких объединений, признанным церковью, было парижское (1215). К первому этапу относятся также Тулуза (1229), Болонья, а в Испании — Паленсия (1214-1216) и Саламанка (1230).

Именно в данном контексте следует рассматривать создание училища «общего обучения» в Лиссабоне в 1288—1290 гг. Первая из упомянутых дат знаменует обращение глав некоторых крупных церковных конгрегации (Алкобаса, Санта-Круш в Коимбре, Сан-Висенти в Лиссабоне и Санта-Мария в Гимарайнше) к римскому папе с просьбой разрешить использовать часть их дохода для содержания учреждения «общего обучения» в Лиссабоне. Они утверждали, что это облегчит подготовку кадров для церкви, позволив избежать тех огромных расходов и опасностей, которые представляло посещение учебных заведений в других странах. Папа дал свое разрешение, и в 1290 г. Диниш I официально учредил новое училище.

Светское образование возникло, таким образом, с опозданием на несколько десятков лет по сравнению с другими странами. Этому есть несколько объяснений. Одно из них заключается в том значении, которое имели Алкобаса и Санта-Круш в Коимбре как центры культуры; оба монастыря тесно связаны с первыми португальскими королями, видимо считавшими их достаточными для культурных нужд своего времени. Другая гипотеза состоит в существовании еще одной системы внецерковного обучения — при синагогах. Там учились многие сподвижники первых монархов. Самое распространенное объяснение (что социальная отсталость отражалась в отсталости культурной) имеет против себя тот аргумент, что очень многие португальцы до создания «общего обучения» в Лиссабоне отправлялись учиться в другие страны. Очень показательно сообщение источников, что Саншу I еще в XII в. выделил четыреста мараведи для оплаты учебы португальцев за рубежом.

Посещение иностранных университетов большим количеством португальских студентов продолжалось и после создания «Общего обучения» в Лиссабоне. В народных песнях есть любопытные отражения того предпочтения, которое отдавалось зарубежным школам.

Приехал Паю-недоучка

В своем шартрском плаще.

Мне читал он Частей

Даже и месяц.

И вот с понедельника на вторник

Стал он командором Уклеша.

Это сатира на предпочтение, оказывавшееся тем, кто отправлялся учиться (или делать вид, что учится) за границу. Этот Паю возвращается в страну одетым по французской моде, но столь же невежественным, как и уехал, потому что его учеба не продлилась и месяца (Части — это разделы учебного пособия, «Суммы», каждый из которых соответствовал одному году обучения). Но этого оказалось достаточным, чтобы очень быстро (с понедельника на вторник) он получил прекрасную должность — командора ордена Сантьяго (орден Уклеш)!

Другое сатирическое стихотворение, написанное в конце XIII или в начале XIV в., высмеивает некоего мэтра Николау, приехавшего в Португалию одетым по последней моде Монпелье и с кучей книг, из которых он не понимал ни слова. Конечно, он не в состоянии лечить больных, которые к нему являются на прием, но какая разница! Он показывает на фолианты, рассказывает, каких денег они ему стоили, и этого достаточно, чтобы его воспринимали всерьез.

Полезно вспомнить, что Университет Монпелье был основан в 1289 г., почти одновременно с Лиссабонским. Несмотря на это, учеба в нем была в Португалии предметом гордости и престижа. Многие другие известия подтверждают тот же факт: уже после основания Лиссабонского университета продолжался отток студентов в Европу.

Сказанное объясняет, почему высшее образование в Португалии оставалось в первые века своего существования в тени. Тот, у кого были деньги, не хотел учиться в Португалии, а те, у кого их не было, не могли учиться нигде. Нет никаких сведений о выдающихся профессорах, оригинальных доктринах, книгах, получивших сколько-нибудь широкую известность. Университет ограничился второстепенной ролью на службе церкви и государству: для первой он готовил духовных лиц, хорошо владеющих латынью, для второго — образованных специалистов (letrados), служивших в бюрократическом аппарате либо, не входя в него непосредственно, практиковавших как частные адвокаты. Один документ 1380 г. свидетельствует, что король Фернанду просил у папы разрешения создать училище «общего образования», так как в Португалии еще не существовало ни одного! Эта очевидная неточность свидетельствует, что семена, посеянные Динишем I, не дали всходов в виде образовательного центра, пользующегося какой-либо известностью.

Во времена Диниша I в Коимбре было даже построено специальное здание для университета. Колонны его внутренней галереи позднее использовались при строительстве монастыря, и их можно увидеть еще и сегодня. Но в Лиссабоне так и не было создано отдельного помещения для этого учебного заведения. Неизвестно даже достоверно, где именно работал первый университет. Учитель давал уроки в школьном здании, а ученики располагались, как могли, в частных домах. Горожане не были довольны присутствием этого веселого и шумного народа и два раза добивались от короля изгнания училища из города и переноса его в Коимбру. Это произошло в 1308 и 1354 гг. Указ о первом переносе даже упоминает о конфликтах школяров с горожанами; любопытным совпадением стало открытие в городе за год до этого новой великолепной синагоги. Второй перенос произошел в период, когда могущество крупной городской буржуазии Лиссабона достигло высшей точки. Позднее, при Фернанду I, училище вернулось в Лиссабон (1377) и интересна мотивировка, которую дает король: он хочет пригласить хороших учителей из-за границы, а они не согласны жить иначе как в Лиссабоне.

Социальная роль Лиссабонского университета в Средние века — это тема, никогда не изучавшаяся в истории. Есть основания считать, что она была значительнее, чем принято думать. Одним таким свидетельством является то, что восстание против Диниша I имело в качестве вдохновителя красноречивого адвоката, сына плотника из Бежи. Адвокаты существовали с возникновения португальской монархии: это были так называемые «гласные» (vozeiros), предоставлявшие свой голос в пользу того, кто не умел выступать перед судом. Но в университете преподавалось право, и многие из бывших «гласных» стали настоящими адвокатами: они знали закон и тонкости процесса и не позволяли судьям принимать поспешные решения. Педру I Справедливый нашел, что это означает «затягивать дела злонамеренными ходатайствами», и запретил под страхом смерти деятельность адвокатов. Но в 1361 г. народные представители в кортесах протестовали против данного запрета: мотивы, побуждающие людей учиться, утверждали они, это те доходы, которые они надеются получить. Запрещать адвокатуру — значит препятствовать распространению учения. Сказанное показывает, как учеба в университете служила средством продвижения по социальной лестнице. Сын плотника из Бежи, очевидно, был не одинок. Такие, как он, помогли Авишскому магистру во время революционных событий в Лиссабоне. Главный идеолог революции был очень богат и получил образование в Болонье, но в первом совете, созданном в Лиссабоне, присутствуют несколько юристов, а инфант Педру говорит в 1443 г., что из университета вышло много образованных людей, которые «оказали ему [Жуану I] большие услуги благодаря своему ясному знанию и просветили темные умы многих». Среди тех, кто правил в Эворе после восстания крестьян, фигурирует один «школяр». И, рассуждая, как просветитель, Педру полагал, что враги свободы — это и враги просвещения. «Тираны, уничтожающие общественные свободы, ненавидят знающих людей». Поэтому он издал закон, учреждавший второй университет в Португалии, который так и не начал действовать, поскольку те, кого он называл тиранами, спустя всего несколько лет взяли в свои руки политическую судьбу страны.

28. Кризис конца века. Правление Фернанду I

Король Педру умер в 1367 г., и с правлением нового короля, Фернанду I (1367—1383), совпадает начало нового политического курса.

Португальская история оказывается в те годы тесно связана с перипетиями политики соседней Кастилии. После длительного периода гражданских войн вождь феодальной знати Энрике де Трастамара победил и убил короля Кастилии Педро Жестокого, став новым королем. Многие знатные испанцы, принадлежавшие к побежденной партии, нашли убежище в Португалии и убедили Фернанду I оспаривать трон у победителя. Права Фернанду были те же, которые ранее уже искушали его отца, короля Педру: происхождение от Санчо IV Кастильского. Фернанду был его правнуком по законной линии, новый кастильский король тоже, но он был бастард.

Первой войне с Кастилией (1369—1370) предшествовали соглашения с королем Арагона и мусульманским правителем Гранады. В последнем соглашении предусматривалось прибытие на полуостров мавров из Северной Африки. Кампания включала в себя попытку блокады порта Севильи португальской эскадрой (тридцать две галеры и тридцать кораблей). Но ни на море, ни на суше король не добился успеха. Мирный договор включал отказ Фернанду от своих притязаний и женитьбу португальского короля на дочери кастильского монарха.

В 1372 г. Фернанду приготовился к новой войне, теперь при поддержке Англии. Герцог Ланкастерский, сын Эдуарда III Английского был женат на незаконнорожденной дочери Педро Жестокого. На этих основаниях он претендовал на трон Кастилии, но такая позиция была связана прежде всего с борьбой, которую Англия вела против Франции (Столетняя война). Господство англичан в Кастилии стало бы решающим обстоятельством. Фернанду обязался поддержать английские претензии и начал подготовку к войне, но кастильский монарх его опередил, вторгся в Португалию и, не встречая сопротивления, начал наступление на Лиссабон.

Был подписан мир, по которому Фернанду обязывался поддержать Кастилию в ее борьбе с Англией.

Третья война (1381 —1382) является, так же как и вторая, эпизодом англо-французской борьбы. Сильный английский контингент прибыл в Португалию, но португальцы заключили мир с кастильцами. Сам король Кастилии предоставил англичанам, уцелевшим от засад португальского населения, корабли для возвращения домой.

Любопытный факт: ни в одной из этих трех войн не произошло ни одного настоящего сражения (только во второй из них ополчения Порту и Гимарайнша вместе с несколькими знатными рыцарями попытались оказать сопротивление вторжению и были разбиты). Война была игрой феодальной знати, ее средством к существованию. А тяготы ложились на буржуа и народ: первые расплачивались своим имуществом, вторые жизнью.

На кортесах 1371 г. в Лиссабоне и 1372 г. в Лиссабоне и Порту политика короля сурово и энергично осуждается представителями конселью (они принадлежали обычно к верхушке горожан и к сельскому среднему классу). В целом в этих жалобах проводится сопоставление политики двух эпох: времена Афонсу IV упоминаются как период справедливости и процветания в противовес нынешнему правлению. По мнению представителей третьего сословия, политика короля направлена на обогащение знати за счет разорения всего остального населения, для чего осуществлялся набор в войска, военные займы и налоги, девальвацию монеты, фиксацию цен на уровне значительно ниже себестоимости продуктов (что обедняло производителей и обогащало потребителей), пожалования знати (которая теперь ела на золоте и серебре). Сюда же следует перечислить расходы королевского дома и отсутствие учета. Есть также обвинения во вторжении знати в сферы деятельности буржуа: сеньоры стали торговцами и экспортерами, они получают продукты для своего потребления, потом продают их с большой выгодой. Наконец, очень многочисленны упоминания (как и на других кортесах) о коррупции и хищениях королевских чиновников, о слабости правосудия, несоблюдении законов, растущем насилии королей в отношении простолюдинов.

Все это лежало в основе «великого раздора между королем и народом», о котором говорит Фернан Лопиш, — раздора, который приведет к 1383 г. династию к краху.

Существующим недовольством объясняются беспорядки 1372 и 1373 гг., возникшие связи с женитьбой короля на Леонор Телиш.

Мы видели, что в 1371 г. Фернанду I договорился взять в жены дочь короля Кастилии. Это было гарантией мира между двумя королевствами. Но договоренность не была осуществлена, потому что король предпочел жениться на Леонор Телиш ди Менезиш, принадлежавшей к одному из самых могущественных знатных семейств и уже состоявшей в браке со знатным сеньором из Бейры. Слухи о женитьбе вызвали народное возмущение. В Лиссабоне четыре тысячи вооруженных мастеровых заявили королю, что они не допустят этого брака. Король притворился, что уступил, затем бежал из Лиссабона и женился на Леонор Телиш. Руководители народного выступления были казнены. То немногое, что известно об этих событиях, позволяет заключить, что движение мастеровых в значительной степени вышло за рамки обычных лиссабонских волнений: имеются сведения о «сходках» (unioes) в Сантарене, Лейрии, Монтеморе, Томаре, Портеле. Во всех этих городах организаторы сходок были казнены. Воспоминания о жестокости этой расправы были, согласно Фернану Лопишу, еще живы в памяти народа в 1383 г. и стали одной из причин враждебного отношения лиссабонских ремесленников к королеве-регентше.

Португальские историки, повторяя версию Фернана Лопиша, отмечают — как положительные стороны этого правления — меры по развитию экономики, особенно защиту торгового мореплавания и Закон о земельных наделах (sesmarias). Правление Фернанду стало периодом политического, социального и административного, но не экономического кризиса. Развитие морских связей было следствием скорее общеевропейских экономических факторов, чем внутренних; строительство новой городской стены Лиссабона (1373—1375) показывает быстрый рост главного порта страны. Ломбардцы, генуэзцы, миланцы, каталонцы, бискайцы грузили свои корабли в устье Тежу; по словам хрониста, в некоторые дни в виду города стояло на якоре до пятисот торговых кораблей. Доходы от этой активной торговли обогащали горожан, но также и короля. Некоторые меры, рассматриваемые как протекционистские, например создание морской компании, главным пайщиком которой был король, свидетельствуют о вмешательстве короны в деятельность, ранее осуществлявшуюся частными лицами, и в этом смысле является скорее фактором кризиса, против которого не замедлили возникнуть протесты. Закон о земельных наделах (1375) был направлен на восстановление посевов зерновых, ранее заброшенных в пользу других, более прибыльных культур. Наибольшие выгоды от этого получили знатные землевладельцы и крупные сельские хозяева, а все тяготы задуманной конверсии (которая, кстати, не была осуществлена) пали на сельских трудящихся, принуждаемых к обязательным работам за фиксированную плату. Все это являлось причиной недовольства и «раздора» не только между королем и народом, но и между великими и малыми, между верхами и низами общества.

Смерть короля (1383) привела к открытому разрыву и вызвала последнее из крупнейших социальных потрясений в средневековой истории Португалии.

29. Революция 1383-1385 годов

В отличие от событий, сопровождавших другие политические кризисы эпохи Средневековья в Португалии, события 1383—1385 гг. вызвали большой интерес среди современных историков. Этому во многом способствовал тот факт, что кризис был предметом внимания гениального писателя первой половины XV в., проницательно выявившего его социальные аспекты и описавшего его в драматическом ключе. Если бы это произведение не было написано или, как многие другие сочинения той же эпохи, было утрачено, мы знали бы об этой революции не многим больше, чем нам известно о событиях 1211 - 1214, 1255-1257 или 1320-1324 гг.

Трактовки историками социального характера этой революции различаются. Речь идет помимо прочего о попытках реинтерпретации, поскольку все они опираются на описание Фернана Лопиша, которое уже само по себе является интерпретацией, основанной на определенных политических позициях (оно было составлено во время другого революционного периода, в события которого автор, вероятно, был вовлечен). Согласно его толкованию, революция представляется очень сложным явлением, в котором сталкивались противоположные силы, интересы и чувства и глубокий классовый антагонизм.

Фернанду I умер в 1383 г., оставив в качестве наследницы престола инфанту Беатриш, вступившую несколькими месяцами ранее в брак с королем Кастилии. Соответствующий брачный контракт предусматривал, что Леонор Телиш сохранит в своих руках регентство до тех пор, пока у Беатриш не родится ребенок мужского пола и пока этот ребенок не достигнет четырнадцати лет. Этот последний и является наследником португальской короны, но не кастильской, ввиду того что король Хуан I Кастильский имел детей от первого брака.

Такое положение вызывало возмущение: народ и некоторые представители знати плохо восприняли провозглашение Беатриш королевой. Они считали, что престол должен принадлежать брату короля Фернанду, инфанту Жуану, сыну Педру I от Инее де Кастро. Население городов (особенно Лиссабона) выступило против регентства Леонор Телиш, которое означало продолжение политического курса предыдущего царствования. Историки, занимавшиеся этим периодом, не пользуются по непонятным причинам сведениями хрониста Фруассара, который был современником этих событий и основывался на рассказах людей, принимавших в них непосредственное участие. Его трактовка сильно отличается от подхода Фернана Лопиша и приписывает инициативу переворота группе заговорщиков из числа представителей городских советов (конселью) четырех главных португальских городов: Лиссабона, Порту, Коимбре и Эворы. Но идея убийства графа Андейро исходила от Авишского магистра, которого представители конселью избрали на роль руководителя движения.

Но вернемся к истории — так, как ее рассказывает нам Фернан Лопиш.

Открытое восстание началось в Лиссабоне. Верхушка горожан попыталась навязать регентше свой политический курс и предложила ей создать правительственный совет из числа «граждан», то есть буржуа. Именно они в союзе с некоторыми представителями знати приняли решение об убийстве графа Андейро, галисийского авантюриста, располагавшего огромным политическим влиянием и представлявшего, несомненно, препятствие для планируемых перемен. Для этой миссии они избрали дона Жуана, магистра Авишского рыцарского ордена и незаконного сына Педру I.

Народ Лиссабона был призван, чтобы поддержать этот дворцовый переворот, и данный факт вызвал последствия, которых заговорщики не предусматривали. Поднявшиеся против регентши и знати, народные массы Лиссабона быстро захватили руководство событиями. Революционно настроенные мастеровые и «черный люд» провозгласили Авишского магистра «правителем и защитником королевства», то есть регентом. Более богатые и знатные горожане пытались занять нейтральную позицию, но ремесленники заставили их собраться на следующий день в здании городской ратуши и открыто примкнуть к народному движению. Фернан Лопиш повествует об этом эпизоде очень выразительно: буржуа колебались, поскольку опасались рисковать своими состояниями. Один бондарь, говоря от имени толпы, которая к тому времени собралась вокруг ратуши, обратился к ним со следующим увещеванием: ему, бондарю, нечего терять, он рискует только своей шеей; богатым гражданам есть что терять; но если они не согласятся с решением народа, то не спасут и свои шеи. Этот аргумент стал решающим.

Магистр организовал правительственный совет из числа юристов и купцов, причем тогда же была создана (Фернан Лопиш не говорит кем) так называемая Палата двадцати четырех, революционный совет, включающий по два представителя от всех основных ремесленных корпораций, который действовал при городском совете и одобрение которого требовалось «во всяком деле, которое будет постановлено на благо правления и для службы магистру». Эта фраза и позднейшие события, как представляется, указывают на то, что ремесленники взяли в свои руки управление городом.

В городах и местечках знать и городские верхи, в руках которых находилось местное правление, признали королеву Беатриш и выполняли приказы Леонор Телиш, несмотря на враждебность простого народа, не имевшего сил для сопротивления. Но известия о восстании в Лиссабоне вызвали большое оживление. Повсюду возник большой «раскол между великими и малыми». Первые, в насмешку над вторыми, называли их «народом лиссабонского мессии»; «малые», набравшись храбрости и собравшись воедино, называли «великих» предателями и раскольниками, и тот, кто осмелился бы противиться им, знал, что «скоро его постигнет жестокая смерть».

Восстание простонародья приняло в Алентежу особые черты. В городах Эвора, Бежа, Эштремош, Порталегри «черный люд, плохо вооруженный, без предводителя, с голым брюхом» нападал на крепости, в которых укрывались знатные наместники и коменданты, и брал их штурмом. В Эворе отряды сельских жителей захватили город, изгнав из него даже сторонников Авишского магистра. Один документ 1384 г. сообщает о присутствии в городе «вождя простонародья» (caudilho dos miudos).

Во время восстания в Алентежу мы не видим выступлений против знати; все это движение направлено против землевладельцев и богатых крестьян, которые составляли сельский средний класс и конфликт которых с батраками постоянно обострялся. Есть много черт сходства между данными событиями и волнениями, которые в тот же период потрясали другие страны Западной Европы. Но в то время как в последних крестьянские восстания были подавлены феодальными силами, в Португалии война за независимость приняла другой оборот.

Король Кастилии вторгся в Португалию по просьбе регентши Леонор Телиш, которая надеялась при его поддержке подавить восстание в Лиссабоне. Однако кастильцы рассматривали непопулярность регентши в качестве основного препятствия для принятия португальцами Беатриш в качестве королевы. Поэтому кастильский король заставил Леонор отказаться от регентства в свою пользу. В конце мая 1384 г. он осадил Лиссабон с огромным войском, однако смертоносная эпидемия чумы вынудила его вернуться в Кастилию в октябре, чтобы собрать новые силы. В Алентежу молодой дворянин Нуну Алвариш Перейра сумел при поддержке отряда крестьян разгромить крупный корпус кастильской кавалерии (бой при Атолейруше). Это событие серьезно повлияло на развязку войны, так как показало возможность сопротивления с опорой на народные силы. Начиная с победы при Атолейруше Нуну Алвариш, принятый сначала с недоверием в Алентежу, превращается в народного героя и добивается мобилизации всех сил крестьянского движения на защиту дела Авишского магистра.

Как только кастильцы сняли осаду Лиссабона, магистр покинул город и, согласно маршруту его передвижений, который можно установить по рассказу Фернана Лопиша, вернулся туда лишь через четыре года. Такие важные события, как женитьба на Филиппе, дочери герцога Ланкастерского, произошли не в столице, что, возможно, показывает недоверие вождя революции к Лиссабону, в котором власть в это время оставалась в руках мастеровых.

В апреле 1385 г. собрались кортесы в Коимбре. Давление представителей конселью, возглавляемых юристом Жуаном даж Реграшем (пасынком Алвару Пайша), привело к провозглашению магистра королем, несмотря на противодействие присутствующих представителей знати, до последнего отстаивавших права инфанта Жуана. На этих кортесах было принято решение, чтобы королевский совет включал в себя по два представителя от каждого сословия: духовенства, знати, образованных (letrados) и горожан.

Между тем король Кастилии снова вторгся в страну с многочисленным войском, в которое входило большинство португальской знати. Войска двух королей встретились возле Алжубарроты 14 августа 1385 г. Действия Нуну Алвариша, уже назначенного коннетаблем, опять оказались решающими. Португальские войска, построенные квадратом, твердо выдержали натиск феодальной конницы и нанесли ей поражение, приведшее к радикальным политическим последствиям.

Также и в этом пункте версия Фруассара расходится с изложением португальского хрониста и содержит ценное объяснение этой военной победы, которая иначе могла бы показаться удивительной. Согласно рассказу, который передает Фруассар, сражение состояло из двух боев, с продолжительным перерывом между ними. Атаку на португальское каре вели французские войска, действовавшие несогласованно с кастильскими. Когда они были разбиты и в подавляющем большинстве взяты в плен, кастильцы попытались, уже на закате солнца, отомстить за них и взять реванш. Также и в этом втором столкновении португальцы, воодушевленные победой над французами, взяли верх над разделенным и деморализованным противником. Данный текст объясняет многие детали, вызывавшие удивление наших военных историков и, вероятно, соответствует действительности. Он никоим образом не умаляет значения подвигов португальцев, хотя и безжалостно подчеркивает жестокость войны.

Власть Авишского магистра и независимость Португалии становятся с этого момента непреложным фактом. Война тянулась еще несколько лет, сводясь к небольшим приграничным стычкам; наиболее известным эпизодом является бой при Валверди (в районе Мериды), выигранный Нуну Алваришем. Мир был подписан в 1411 году.

1385-1498

Атлантическая экспансия

30. Политическое развитие

От победы горожан до триумфа короля

В ходе революции 1383— 1385 гг. крупная феодальная знать была временно разгромлена, так как приняла сторону кастильцев и потерпела поражение в войне. Влияние графов при дворе Фернанду I сменилось, судя по всему, господством городских слоев, заинтересованных в мирной политике и развитии торговой деятельности, и юристов, проникнутых цезаристским духом римского права, а следовательно, защитников усиления королевской власти.

Великий историк, чье сочинение остается на сегодня основным источником по этой эпохе, Фернан Лопиш, оставил нам знаменитый текст, в котором сжато описаны социальные перемены, произошедшие в результате революции: согласно авторитетным писателям тех времен, мировая история делится на шесть эпох, из которых шестая является последней. Но Лопиш считал, что с португальской революцией началась «седьмая эпоха, в которой поднялся новый мир и новое поколение людей, потому что дети людей столь низкого положения, что не стоит о них и говорить, благодаря своей доброй службе и трудам в то время были сделаны рыцарями, назвавшись вскоре новыми родами и фамилиями. Другие обратились к достоинствам древнего дворянства, о каком уже не помнили, так что по достоинству, и чести, и должностям в королевстве, на которые сеньор, будучи магистром, а также и затем, став королем, поставил их, столь возвысились, что их потомки сегодня называются "дон" и имеют большое влияние». Это указание в последнее время понималось буквально и таким образом служило доказательством якобы происшедшей смены состава господствующего класса. Но более вероятным кажется, что историк имел в виду некоторые конкретные случаи, которые он хотел показать сатирически. Люди, занимавшие важнейшие должности как раз в период, когда Фернан Лопиш писал свою хронику, были почти все потомками крупных феодалов, побежденных в гражданской войне. Действительно, вскоре после окончания войны политический курс Авишского магистра кардинально изменился. Мы уже видели, что он выехал из Лиссабона и целые годы не возвращался в него, и мы также видели, что он восстановил пенсии знати, контиаш, которые сам же ранее и отменил. Число знатных сеньоров в королевском совете возросло вопреки обязательствам, взятым на кортесах в Коимбре. Палата двадцати четырех исчезла из истории, и только через пятьдесят лет о ней снова заговорят в связи с ограничением ее вмешательства в муниципальные дела, которые во время революции были полностью в руках мастеровых. По всей стране упало влияние ремесленников в городских советах, и их вмешательство в городское управление в итоге было запрещено везде, кроме Лиссабона. Указы об обязательных работах для сельского населения, отмененные во время революции, снова входит в силу, сначала с оговорками, а затем и в своей худшей форме, как в правление Фернанду I.

Что действительно является новым в авишской монархии — это сильный централизаторский дух. Щедрые льготы и привилегии, вынужденно предоставленные в военные времена, ловко и умело ограничиваются. Нуну Алвариш стал хозяином почти половины страны и, когда был заключен мир, хотел пожаловать часть полученных земель тем, кто ему больше всего помогал, сделав их своими вассалами. Король этого не позволил и забрал пожалования в казну. Затем он договорился о браке одного своего незаконного сына с единственной дочерью коннетабля; огромные богатства героя вернулись таким образом во владение короны и дали начало Браганскому дому. Авторитет королевской власти был достаточно силен, для того чтобы установить всеобщий налог, от выплаты которого никто не освобождался, каким бы ни было общественное положение: так называемые акцизы (sisas), или налог на сделки. Кортесы собирались в течение всего царствования, но перерывы между их созывами становятся все более и более продолжительными. Воля короля являлась в конце жизни Жуана I могучей силой в государстве, и не было никаких препятствий, которые бы ее ограничивали. Когда в начале следующего царствования (Дуарти I; 1433— 1437), кортесы ходатайствовали перед королем, чтобы война не объявлялась без их согласия, то король ответил, что объявлять или не объявлять войну — вопрос, находящийся в исключительном ведении короля.

Сеута и африканская политика

В 1415 г., то есть всего четыре года спустя после подписания мира с Кастилией, король Португалии во главе огромной военной экспедиции (19 000 воинов, 1700 моряков, 200 кораблей) захватил важный город Сеута на севере Африки. Этот факт рассматривается обычно как отправная точка государственной политики заморской экспансии.

Какие причины привели португальцев в Сеуту? Это один из основных дискуссионных вопросов в португальской историографии.

Традиционным является объяснение, данное в хронике Зурары: инфанты просили короля устроить большой турнир, во время которого они были бы посвящены в рыцари, но смотритель финансов Жуан Афонсу убедил их, что рыцарями становятся в настоящих, серьезных кампаниях, а не в ходе веселых развлечений, и намекнул на проект похода на север Африки. Это повествование было отвергнуто Антониу Сержиу в очерке, быстро вызвавшем отклики общественности. С момента публикации его блестящего исследования (1919) дискуссии на данную тему уже не прекращались; удачное обобщение современных точек зрения на проблему приводит Жайми Кортезан. «Взятие и оккупация этого города, конечного пункта торговых путей из золотоносных областей, ключа к проливу, ворот Востока для Запада, стража и опорного пункта против нападений мусульманских пиратов на португальские берега, были, как мы думаем, своего рода прологом к заморской экспансии». Однако, как всегда, попытка найти сегодня объяснения мотивов событий и поступков прошлого сталкивается со значительными трудностями. Сеута не была конечным пунктом золотого пути (хотя какое-то количество золота туда поступало, как и во все города Северной Африки), не являлась она и ключом к заливу, так как с ее помощью так ни разу и не удалось перекрыть сообщение между Средиземным морем и Атлантикой. Она не играла решающей роли в борьбе с пиратством, если учесть, что пиратские разбои участились как раз после захвата города. Наконец, нет ни одного документа, который бы свидетельствовал о преднамеренной связи операции 1415 г. с заморской экспансией, замысла которой, вероятно, еще не существовало в то время, когда снаряжалась экспедиция в Сеуту.

Версия Зурары, таким образом, хотя и самая старая, оказывается наиболее соответствующей как имеющимся фактам, так и менталитету той эпохи. Жуан I дал обет, что если его война с Кастилией закончится успешно, то он устроит невиданный еще праздник. Этот замысел в дальнейшем развивался, и вместо рыцарского праздника организуется рыцарский поход, имевший то преимущество, что он обещал принести доход от захваченной добычи. Помимо этого большая военная победа должна была повысить авторитет португальского короля, бастарда и революционера, права которого многими оспаривались. Роль торжественного обета, вероятно, была решающей. Как известно, благодаря такому обету был построен монастырь Баталья. И вот, как объяснил Жуан I своим дворянам, собравшимся в Торриж-Ведраше, мир 1411г. был не менее важным событием, чем победа при Алжубарроте; поэтому он, по его словам, долго размышлял о том, как достойным образом его отметить, и решил, что план захвата Сеуты подходит для этого лучше всего.

После португальского завоевания Сеута, которая ранее была центром активной торговли, превратилась в небольшую крепостицу, которая постоянно оборонялась и которую требовалось снабжать по морю ресурсами из Португалии. В 1425 г. инфант дон Педру писал, что Сеута превратилась в «дыру, куда уходят люди, оружие и деньги», и добавлял, что в Англии считают удержание Сеуты ошибкой.

Несмотря на это, Сеуту удерживали и далее, и проекты военной экспансии на севере Африки были одной из констант португальской политики до конца XVI в.

В 1437 г. был совершен новый поход, целью которого являлся ^захват Танжера, Арзилы и, возможно, других районов. Эта экспедиция закончилась военной катастрофой. Чтобы португальцам позволили отплыть домой, им пришлось пообещать возвратить Сеуту маврам. Инфант Фернанду, брат короля Дуарти I, остался в плену в качестве заложника. Кортесы, созванные для решения этого вопроса, не одобрили условий мира, и инфант умер в плену.

Регентство принца Педру

Когда умер Дуарти I (1438), наследнику престола Афонсу V было шесть лет. В завещании короля Дуарти говорилось, что на время несовершеннолетия наследника регентство должна осуществлять вдовствующая королева Леонор Арагонская. Так же как и в 1383 г., мнения разделились: знать требовала соблюдения положений завещания, ремесленники и бедный люд Лиссабона выступали против и хотели провозгласить регентом принца Педру, брата короля. Королева попыталась оказать вооруженное сопротивление, но, не получив поддержки, покинула страну.

Регентство Педру (1441-1448) отмечено большими уступками знати, с которой регент, вероятно, стремился примириться, вмешательством в политические события в Кастилии, развитием мореплавания в Атлантике, покровительством Университету, составлением «Установлений короля Афонсу» (Ordenagoes Afonsinas), то есть систематического свода действующего законодательства.

В 1448 г. Афонсу взял власть в свои руки, и высшая знать захватила господство в стране, продлившееся до конца этого царствования. Бывший регент и все его сторонники подверглись преследованиям. В 1449 г. Педру собрал своих людей и в сопровождении небольшого войска отправился в Лиссабон. Он ехал, по его словам, чтобы оправдаться от несправедливых обвинений, выдвинутых против него, а по утверждениям его противников, он стремился прорваться в столицу, чтобы при поддержке народа выступить против короля. Второе предположение стало решающим: войско короля вышло ему навстречу, и в битве при Алфарробейре инфант был убит вместе с большим числом своих сторонников.

В этом своем последнем выступлении дон Педру не имел за собой поддержки народа. Мастеровые Лиссабона, десять лет назад провозгласившие его регентом и взявшиеся за оружие, чтобы его защитить, оставались в 1449 г., судя по всему, безучастными к конфликту. Нет также сведений о реакции на эти события на местах в каком-либо районе страны. Трагедия Алфарробейры выглядит скорее как сведение счетов, чем как гражданская война. Триумф высшей знати был полным.

Афонсу V

Вторая половина XV в. до конца правления Афонсу V отмечена политикой в интересах высшей знати: большие пожалования, создание новых титулов, огромный рост штата придворных, исполнение государственных должностей представителями высшей знати, рост пенсий и бенефициев, которые перераспределяли доходы казны в пользу сеньоров, частые военные предприятия.

За эту политику принято обвинять Афонсу V. На самом деле знать, использовав в 1449 г. молодого короля для подавления противостоящей партии в лице дона Педру, уже многое имела, когда король вступил на престол. Она укрепилась и в значительной степени добилась влияния в период реформ государства, последовавший за революцией 1383— 1385 гг. Развитие экономики наряду с нехваткой подготовленных к административной деятельности кадров среднего класса позволило знати, казалось бы побежденной в ходе революционных событий, извлечь основные преимущества из политики централизации и укрепления королевской власти, проводившейся в первой половине века.

Большие военные предприятия начались в 1458 г. В 1453 г. турки захватили Константинополь, что вызвало в Европе большое потрясение; именно эта дата была избрана в качестве вехи, отделяющей Средневековье от Нового времени. Экспансия турок в направлении Центральной Европы продолжалась, и в 1456 г. они осадили Белград. Папа приказал тогда проповедовать крестовый поход против неверных. Европа осталась глуха к этому призыву, но Афонсу V с воодушевлением воспринял его. Он уведомил папу, что в течение года за свой счет подготовит войско в двенадцать тысяч бойцов и выступит с ним против турок. Несмотря на общее неодобрение, вызванное этой инициативой, подготовка началась немедленно: закупалось оружие, корабли, чеканились золотые монеты, пригодные для хождения во всех христианских странах.

Но папа вскоре умер, осада была снята, и проект крестового похода вскоре оказался заброшен. Военные ресурсы, собранные к тому времени, были использованы в экспедиции на север Африки, закончившейся захватом Алкасер-Сегера (Эль-Ксар Эс-Сегир), маленького прибрежного городка между Сеутой и Танжером. После этого в Африку было совершено еще два больших военных похода под руководством короля: поход 1463—1464 гг., закончившийся неудачей под стенами Танжера, и поход 1471 г., когда была захвачена Арзила (Асила) и занят Танжер, который мавры сдали после потери Арзилы.

Африканские походы и благоволение короля к крупным сеньорам принесли Афонсу V большой авторитет среди португальской и испанской знати. Это побудило одну из группировок кастильской знати просить португальского короля о вмешательстве во внутренние дела соседней страны и о принятии кастильского престола.

Другая партия считала наследницей трона Исабель, сестру умершего короля Энрике (Генриха IV). Исабель же была замужем за наследником арагонской короны. Его восшествие на престол Кастилии означало объединение двух королевств и таким образом нарушение баланса сил, существовавшего между пиренейскими государствами. Афонсу V вторгся в Кастилию в 1475 г. и получил первоначально поддержку некоторых крупных феодалов страны. Но эта поддержка постепенно ослабевала. В 1476 г. произошла битва около города Торо. Португальские историки считают, что исход ее был неопределенным, а историки соседней страны говорят о решающей победе. Фактически битва при Торо означала конец притязаний португальского короля.

Корона в борьбе с крупными феодалами

Правление Жуана II (1481 — 1495) вызвало радикальные перемены в политической жизни.

Деятельность нового короля, которого его враги называли Тираном, а друзья — Совершенным Государем, уже пытались связать с политической теорией, изложенной Макиавелли в трактате «Государь». Трактат, впрочем, был написан намного позже, но верно, что Жуан II был современником Медичи и сумел стать выдающимся представителем линии политического прагматизма, утверждавшейся в то время в Европе.

Один из его биографов — Руй ди Пина писал, что, «будучи сеньором сеньоров, он никогда не хотел даже казаться рабом рабов». Эта фраза обозначает — сознательно или нет — политическую линию, проводившуюся королем: он сурово подавлял могущество великих, но никогда в своей борьбе не стремился опереться на силу малых. Эта дихотомия политических сил в его время была уже преодолена. Для него вся политическая власть заключалась в институте монархии. В первых же документах его царствования (акты кортесов 1841 г., приговор герцогу Браганскому) мы встречаем титулование «Ваше Королевское Величество». Это новое выражение соответствует новой концепции королевской власти. Последнего средневекового рыцаря, каким был Афонсу V, сменяет государь эпохи Возрождения, не допускающий раздела или ограничения своей власти.

В первые годы царствования были ликвидированы все центры власти, которые могли бы противостоять воле короля. Поводом для репрессий стало противодействие некоторых знатных сеньоров вмешательству королевских коррежедоров в дела пожалованных им земель. Шпионам удалось перехватить письма маркиза ди Монтемора (брата герцога Браганского), в которых он предлагал устроить вторжение в страну кастильских войск для свержения Жуана П. Сам герцог, первое лицо португальской знати и собственник земель почти половины Португалии, был признан замешанным в этом заговоре, осужден и обезглавлен на главной площади Эворы при большом стечении народа. Браганскии дом был ликвидирован, а его огромные владения переданы в казну. Справедливость приговора оказалась позднее поставлена под сомнение, и, вероятно, свидетели обвинения были щедро оплачены самим Жуаном II. В следующем году король лично заколол кинжалом герцога Визеу, брата королевы, обвиненного в руководстве еще одним заговором. Несколько представителей высшей знати были казнены, а многие другие бежали. Епископ Эворы, человек, сыгравший очень важную политическую роль в прошлое царствование, был отравлен в тюрьме. Исаак Абраванел, один из самых богатых евреев Пиренейского полуострова, был обвинен в финансировании заговора и приговорен к смерти, но сумел выехать из страны. Также и кардинал Жоржи да Кошта, пользовавшийся неограниченным могуществом, уехал в Рим и больше в Португалию не возвращался.

После этой кровавой чистки король мог править беспрепятственно, что и делал в соответствии с планами, демонстрирующими исключительные способности и политическую проницательность. Деятельность Жуана II проявилась особенно в трех областях: в административных преобразованиях государства, в дипломатических связях со многими странами Европы и в заморской политике. Одним из его первых решений было строительство замка Мина (1481), послужившего базой для разведки португальцами африканского побережья. Также в эту эпоху складывается план проникновения в Индийский океан вокруг южного побережья Африки.

Но последствия победы короля над знатью не выходят за пределы его короткого царствования. В 1491 г. вследствие падения с лошади умер наследный принц, инфант дон Афонсу. Этот факт выдвинул на первое место в наследовании короны двоюродного брата короля, Мануэла, герцога Бежи (сын инфанта Фернанду, который был братом Афонсу V). Мануэл же был братом герцога Визеу, одного из вождей знати, погибшего от рук Жуана П. Его вступление на престол могло означать восстановление власти крупных знатных фамилий. Жуан пытался помешать этому, начав в Риме хлопоты по законному признанию своего внебрачного сына дона Жоржи. Но противники короля были весьма сильны как внутри страны, так и вне ее. В признании было отказано, и, когда Жуан II умер (1495), герцог Бежи занял престол. Уже в 1496 г. Браганскии дом был восстановлен, и знатные эмигранты вернулись в Португалию.

Однако вскоре после этого португальские корабли прибыли в Индию. Теперь у короны появились ресурсы, полностью изменившие соотношение политических сил в стране.

31. Еврейский вопрос

В 1492 г. Католические короли[71] постановили в течение четырех месяцев под угрозой смертной казни изгнать иудеев из своих государств (Арагон и Кастилия). Многие из кастильских евреев нашли убежище в Португалии. Жуан II разрешил поселиться в стране наиболее богатым еврейским семьям в обмен на крупную денежную сумму. Однако произошло настоящее нашествие: беженцев оказалось около ста тысяч. Король разрешил им, тоже после уплаты определенной суммы с человека, оставаться в стране в течение восьми месяцев, а затем отправляться на все четыре стороны. Те, кто не мог платить, оказывались на положении рабов.

Большая часть беженцев осталась в Португалии, тем самым значительно увеличив и без того многочисленную еврейскую часть населения страны. Многих детей насильно отрывали от родителей и направляли обживать остров Сан-Томе; но мало кто из них выжил.

В 1494 г. Мануэл последовал примеру Католических королей и тоже приказал изгнать из страны всех иудеев, причем как пришедших из Кастилии, так и португальских. Сделал он это по требованию дочери монарха соседнего государства. Однако, по-видимому, его советники осознали, какой вред повлечет за собой эта мера: кроме потери значительных доходов, поступавших от евреев, страна лишилась бы и многих ценностей, которые они унесли бы с собой; произошел бы отток тысяч умелых ремесленников. Тогда король повел политику компромисса: он позволил евреям остаться в стране, но отныне они переставали считаться евреями. С этой целью он распорядился насильственно крестить еврейских детей, отказывал в предоставлении судов и лодок для исхода евреев морским путем (что было равнозначно отказу в выезде, поскольку передвигаться по территории соседней Испании евреям было запрещено) и дал гарантию, что в течение двадцати лет еврейское население не будет подвергаться преследованиям по религиозным мотивам. Такое решение было одновременно и очевидным насильственным обращением в другую веру, и маневром, позволяющим обойти обязательство, содержащееся в соглашениях с Католическими королями.

Таким образом с гонениями было покончено, синагоги превращены в церкви, а евреи официально были причислены к христианам. Чтобы различать их, одних стали называть «новыми христианами», других «старыми христианами».

Проблема «новых христиан» будет сохраняться длительное время. Процесс слияния двух групп, которые на протяжении многих веков жили изолированно друг от друга, был длительным и трудным. В 1506 г. в Лиссабоне прошли волнения «новых христиан», за которые они подверглись жестоким преследованиям. Число погибших достигло примерно двух тысяч. Несмотря на обещание властей не преследовать евреев, последние стали объектом многочисленных дискриминаций. Прежнее разделение населения на две части, христианскую и еврейскую, позволявшее иудеям на протяжении веков спокойно жить своей жизнью, сменилось ложным единством. С 1434 г. гонения стали постоянными и систематическими, что привело к формированию двух враждебных друг другу психологии: старохристианской — «правильной», не приемлющей новшества, нетерпимой к чужим ошибкам, догматичной и репрессивной; и новохристианской — притворной, мессианской, гонимой, втайне мятежной, противной национальному единению, отвергающей его и в глубине души не признающей. Этот излом в национальном сознании сохранялся на протяжении длительного времени.

32. Вопрос о «причинах» морской экспансии

В качестве точки отсчета начала морской экспансии Португалии часто указывается 1415 г. (взятие Сеуты). Есть основания считать, что экспансия началась еще раньше; однако наиболее значительные морские события, которые сыграли важную роль в истории страны, действительно произошли именно после этой даты.

Впечатляет размах деятельности, которую развернули португальцы на огромном пространстве в XV —XX вв. Не опасаясь преувеличений, можно говорить о гигантской коллективной эпопее. Всемирная история не может быть написана без многочисленных ссылок на то, что осуществлено этим малочисленным народом, проживающим на краю Европы. Как удалось ему столько осуществить? Неистребимая черта нашего духа — видя перед собой событие, искать ему причину — породила проблему «причин» португальской экспансии, которая затем превратилась в одну из тем обязательных дебатов среди многих занимающихся историей Португалии.

На поставленный вопрос о «причинах» отвечают по-разному: географическое положение страны, диспропорция между демографическим ростом и внутренними ресурсами, большой навигационный опыт у жителей прибрежных районов, достижения мореходной науки, рост городского населения и растущие потребности в зерне и золоте, классовая идеология (торговый дух горожанина, рыцарский дух дворянина, авантюристский дух народа, дух крестоносцев у священнослужителей и королей), личные поступки, в частности инфанта Энрики[72], и др.

Большое количество мнений свидетельствует о том, что вопрос этот не из легких, а возможно, и неразрешимый, поскольку как понятие причин, так и понятие экспансии являются чисто умственными абстракциями, которым с трудом могут соответствовать вполне конкретные исторические реалии. К причинам можно отнести все, что пожелаем, начиная с предшествующих факту событий. Таким образом, смешиваются обыкновенные благоприятные условия с социально-экономическими явлениями, коллективным сознанием, индивидуальными мотивациями.

Понятие экспансии включает события, происшедшие в разные эпохи и в силу разных побудительных причин: это и одиссеи затерявшихся кораблей, и географические исследования, и военные экспедиции, и набеги пиратов, и торговые контакты с туземцами, и миссионерская деятельность, и вмешательство государства вследствие дипломатических мер. Все это происходило на протяжении разных исторических периодов и в разных географических районах: в XV в. события ограничивались Атлантическим океаном, в XVI в. распространились на Индийский и Тихий океаны, в XVII и XVIII вв. сосредоточились на Бразилии, в XIX и XX вв. оказались направлены на Африку. Каждый шаг являлся продолжением предыдущего. Сеута была связана с открытием островов; воодушевленные созданием небольшой фактории на острове Аргин[73], энтузиасты отправились дальше и основательно закрепились в Мине[74]. Уже от Мины продолжилось исследование африканского побережья, открывшее путь в Индию. Колонизация Бразилии началась, когда доходы из Азии стали снижаться; а с провозглашением независимости Бразилии стала нарастать колонизации Африки. Все эти этапы взаимосвязаны; каждый из них нельзя понять, не обратившись к предыдущему. Все в совокупности и составляет экспансию. Попытки найти в этом какую-то единственную, постоянную или даже «фундаментальную» причину — стремление схоластическое.

Можно говорить о том, что спустя несколько веков самостоятельной политической жизни — на этапе, когда в годы независимости успели создать однородное национальное общество, но в то же время и разделенное сильной социальной напряженностью и экономическими проблемами, — начали обозначаться пути выхода, связанные с расширением ресурсов, необходимых для того, чтобы политическому единству соответствовал и экономический уровень, необходимое условие для социального мира. Красноречивым фактом является то, что первая экспедиция, организованная государством для колонизации новых территорий, была направлена на Канарские острова еще до 1336 г. Уже тогда Португалия оказалась в условиях, сходных с теми, которые привели к экспансии в XV в.: дезорганизация села монетарной экономикой, безработица, рост жалованья, господство крупных предпринимателей, связанных с морской торговлей. Паузу в процессе экспансии, вероятно, вызвала эпидемия чумы 1348 г.; из-за нехватки рабочих мест в самой Португалии сократился поток эмигрантов из нее. Существует документ, датированный 1451 г., проливающий свет на этот вопрос. Поселок Авейру жил за счет труда рыбаков; но, вероятно, заработок их был очень невелик: «от этого занятия рыбакам нет пользы». Поэтому они оставили рыболовство и стали моряками. Король запретил такое своеволие. Занятие морскими профессиями было путем выхода из нищеты. Какие моряки могли получиться из тех жителей Авейру? Возможно, они составляли команды на торговых судах, перевозивших вино, соль, оливковое масло в иностранные порты. Поскольку они были рыбаками, то, значит, умели строить и лодки, а преследование китов уводило их далеко от берегов. В 1340 г. король предоставил одному лиссабонскому купцу право на ловлю китов в акватории от устья реки Минью до устья реки Гвадиана за пять тысяч фунтов в год; цена была очень высокая, что свидетельствовало о значимости этого промысла.

В XIII в. началось быстрое развитие и распространение европейской экономики. Во многих районах увеличилось население, были созданы производства, ориентированные на торговлю. С ростом торговли возросли потребности в золоте, продуктах питания, предметах роскоши. Многие купцы отправлялись в плавание в отдаленные уголки света, чтобы доставить в Европу редко встречающиеся товары; торговали ими по очень высоким ценам. Появлялась литература, рассказывавшая об этих плаваниях и богатствах, пробуждая живой интерес. Большой популярностью пользовалась книга Марко Поло, в которой описывались путешествия венецианских купцов во внутренние земли Китая. Открытия португальских мореплавателей всего лишь эпизод из истории Европы, одна из глав, раскрывающая торговую экспансию Европы в период позднего Средневековья; вызвали их общие главные причины.

Некоторые другие страны Европы также осуществляли морские путешествия и имели выдающихся мореплавателей, но не в одной из них заморская экспансия не представляла собой, как в Португалии, основную задачу государства, ось, вокруг которой вращалась вся публичная и частная жизнь. Это исключительное значение, которое морские плавания имели для Португалии, следует объяснять тем, что эти мероприятия были преимущественно государственным делом, в то время как в других странах они являлись отдельными непоследовательными актами купечества или авантюристов.

Мотивы, заставившие королевскую власть занять активную позицию в морских делах, уходят далеко в прошлое и связаны с войной против ислама. После завершения Реконкисты португальской территории короли продолжили эту борьбу на море, постоянно преследуя корсаров, нападавших на побережья страны и препятствовавших торговому мореплаванию. Известно, что уже Диниш I располагал собственным королевским флотом. Этот король перенес резиденцию ордена тамплиеров из Томара, во внутренней части страны, в Алгарви, где активность пиратов была особенно велика. Орден Христа заменил собой орден Храма, и именно поэтому корабли португальских первооткрывателей несли паруса с изображением тамплиерского креста. Поэтому также именно инфанту Энрики, руководителю ордена Христа, выпала такая важная роль в организации открытий. С этой точки зрения морские открытия XV в. должны рассматриваться как результат продолжения военно-завоевательной политики в новой форме научного исследования — изменение, которым мы обязаны личному решению инфанта Энрики.

Социальная обстановка той эпохи также способствовала намерениям инфанта.

В начале XV в. внутренние условия для экспансии Португалии были весьма благоприятными, поскольку это отвечало интересам всех социальных групп, которые составляли противоречивое португальское общество. Для простого народа экспансия была в основном формой эмиграции и представляла собой то, чем всегда и является эмиграция, — возможность обретения лучшей жизни и освобождения от системы угнетения и своеволия сильных, которое в отношении низов всегда было тяжелым и от которого они всегда стремились высвободиться, устремляясь в новые земли (эмиграция XII в. на юг — первое общенациональное проявление феномена). Для служителей церкви и дворян христианизация и завоевание были формами служения Богу и королю, возможностью получить вознаграждение за свою службу: ренты, пенсии, чины, должности, все те блага, которые, при ограниченных возможностях метрополии, все труднее можно было получить дома. Для купцов это была возможность хорошо устроить свои дела, приобретать и перепродавать дешевое сырье, получая большие доходы. Для короля это был вопрос престижа, благовидный способ занять дворян и, что особенно важно, получить новые источники прибыли в то время, когда доходы короны сильно упали. В этом совпадении интересов не участвовали только землевладельцы, хозяева земельных наделов, для которых отток рабочих рук из страны означал подорожание рабочей силы.

Таким образом, экспансия представляла собой способ решения основных противоречий общественной жизни страны. Все кризисы Средневековья, противопоставлявшие королей духовенству, дворянство народу, верхи низам, в своей основе имели одинаковое объяснение: диспропорция между медленно увеличивавшимися доходами и быстро растущими потребностями, между небольшим производством у одних и большим потреблением у других. С эпохой Великих географических открытий Португалия превращалась в потребителя благ, произведенных вне страны, или богатства, приобретенного с помощью этих благ. Этим объясняется то, что начало данной эпохи совпадает с окончанием периода гражданских войн. С тех пор экспансия становится своего рода крупным национальным проектом, к которому тянутся все, поскольку рассчитывают заработать на нем. Она объясняет также, почему политика заморской экспансии так глубоко отразилось на стольких сторонах жизни страны и сумела стать в стране — где все планы и проекты были преходящими и временными и никогда не длились дольше, чем период жизни одного поколения, — деятельностью постоянной, которая в формах, допускаемых историческими условиями, вписалась в пятивековую программу страны.

33. Острова

Самые ранние сведения о заселении португальцами островов в Атлантике связаны с экспедициями на Канары в период правления короля Афонсу IV.

Канарские острова, как, впрочем, и остров Мадейра и, вероятно, Азоры, были мало известны европейцам. Они упоминаются в письмах, датированных более ранним временем, нежели дата их «официального открытия». Это не вызывает сомнений в отношении двух первых архипелагов и допускается, с некоторыми оговорками, в отношении Азорских островов. Но эти острова находились далеко, в стороне от оживленных путей; плавание к ним было опасным и не оправдывало затрат. В самой Европе оставались территории, которые еще можно было осваивать и заселять. Лишь Канарские острова уже были обжиты, и это обстоятельство придавало им экономическую важность: Европа не могла обойтись без рабов, а захват людей становился все более трудным. По этой причине в первой половине XIV в. возник конфликт, связанный с правом владения Канарами: португальцы утверждали, что, когда корабли Афонсу IV подошли к Канарским островам, никто из европейцев там еще не побывал. Однако кастильцы считали, что уже тогда имели права на эти острова. Сто лет спустя спор вновь разгорелся: одновременно у Канарских берегов оказались корабли и Жуана I, и Кастилии. Вопрос был передан для решения папе, и дискуссия растянулась на годы. В 1436 г. было решено, что истина не на стороне португальцев. Однако спор не прекращался вплоть до 1478 г., когда Жуан II, бывший в ту пору инфантом, использовал его в качестве разменной монеты: за мир, заключенный в Алкасоваше[75] (который поставил окончательную точку в претензиях Афонсу V направо наследования кастильского трона), Португалия отказалась от каких-либо прав на Канарские острова. При этом Кастилия отказалась от прав на новые территории, которые могли быть открыты к югу от Канарского архипелага.

Кастильцы стремились также опередить Португалию и на Мадейре. В 1417 г. они оказались на Порту-Санту[76]. Португальцы, которые к тому времени уже побывали на Мадейре, в 1419 г. высадились на Порту-Санту, а в 1420 г. — на Мадейре. Нет данных об освоении этих земель вплоть до 1433 г. В этом году дворянин-эшкудейр[77] на службе у инфанта Энрики по имени Жуан Гонсалвиш и по прозвищу Зарку (Голубоглазый) обосновался с первой группой поселенцев на одном из побережий, где сейчас расположен город Камара-ди-Лобуш[78], название которому он дал из-за находившегося там грота, где жили «морские волки»[79]. Оттуда через несколько лет он переселился на место, где в дальнейшем возникнет Фуншал[80]. В 1451 г. города Фуншал и Машику получили форалы. На месте сведенных лесов была посеяна пшеница, посажены сахарный тростник и виноград. К 1455 г. вывоз этих продуктов в Португалию и в португальские крепости в Северной Африке вырос до внушительных размеров. Высокие темпы развития этих территорий сохранялись вплоть до конца века. Как утверждалось в 1481 г. в кортесах, в предыдущем году от острова отплыли двадцать иностранных судов, груженных сахаром. В связи с массовым притоком иноземцев кортесы обращались к королю с просьбой запретить им селиться в тех местах. К 1500 г. число местных жителей оценивалось примерно в 20 000 человек.

Быстрый успех экономического освоения Мадейры сыграл решающую роль в целом в процессе захвата новых земель; он побудил инфанта к попыткам повторить успешный опыт Мадейры в других местах, в частности на Азорах.

В отношении Азорских островов также более справедливо говорить об их заселении, нежели открытии. Вероятнее всего, первым к их берегам причалил в 1427 г. королевский лоцман Диогу ди Силвиш. Вскоре началось их освоение. В 1439 г. инфант Энрики распорядился завезти на Азорские острова баранов. Кроме того, семьи колонистов, прибывшие из Португалии, основали первые поселения на островах Санта-Мария и Сан-Мигел. В конце XV в. местное производство пшеницы достигло столь внушительных размеров, что зерно в большом количестве стало вывозиться в королевство.

34. Исследование побережья Африки

Интерес с побережью Африки возник, вероятно, вскоре после завоевания Сеуты. Есть свидетельство того, что инфант Энрики отправил экспедицию в 1416 г. Однако первым крупным морским событием, с которого началась эпоха открытий морского побережья Африки, стало преодоление экспедицией Жила Эаниша мыса Бохадор в 1434 г. Последним ее этапом стала экспедиция Бартоломеу Диаша, достигшая южной оконечности Африки, мыса Доброй Надежды, в 1487 г. Таким образом, открытие западного побережья Африки продолжалось пятьдесят три года.

Среди историков нет единого мнения по поводу целей этих экспедиций. Одни считали, что все экспедиции преследовали одну цель: продвигаясь на юг вдоль берега Африки, открыть морской путь в восточные моря. По мнению других, этот план возник значительно позже, уже в эпоху правления Жуана II, проводившего политику открытия новых территорий. Вторую гипотезу подтверждает большее число известных на сегодня документов и фактов.

На первом этапе (генриховском; назван в честь его организатора, инфанта Энрики) португальские суда исследовали африканский берег вплоть до горных цепей Льва[81], пройдя 4000 км. Небольшие экспедиции в составе одного, двух, реже большего числа кораблей, снаряженные инфантом, королем, а порой, с их разрешения, и частными лицами, отправлялись в плавание из Алгарви или из Тежу для «открытий», то есть для собирания сведений о том, что прежде было неизвестным. В ходе экспедиций записывались результаты географических наблюдений и собиралась информация о том, чем богаты новые земли. Велась разведка золота, которым, как поговаривали, богаты неведомые земли Африки. Однако с 1441 г. основным богатством, добываемым португальцами на африканском побережье, стали чернокожие рабы. Экспедиции преследовали и еще одну очень важную цель — достичь «царства пресвитера Иоанна», то есть Эфиопии; инфант стремился найти морской путь в эту землю, чтобы установить отношения с царством и заключить с ним союз против врагов христианской веры.

В 1460 г. Энрики скончался. Неудивительно, что с его смертью уменьшилось и число экспедиций.

В 1469 г. один богатый лиссабонский купец, Фернан Гомиш, получил от португальского короля на пятилетний срок исключительное право торговли с Гвинеей; так называлась вся открытая к тому времени территория Африки, лежащая за мысом Бохадор. Исключением стали несколько территорий — незадолго до этого построенная крепость Аргин, служившая местом хранения товаров для торговли с районом Золотой реки[82], а также территория африканского побережья напротив островов Зеленого Мыса; эта зона и была отведена жителям упомянутых островов для торговли. Однако для ведения торговли арендовалась лишь территория протяженностью 800 км, расположенная к югу от островов Зеленого Мыса до Львиных гор. Цена, которую Фернан Гомиш должен был платить, составляла двести тысяч реалов в год, что свидетельствует о небольшом объеме торговли: шесть лет спустя аббат из Алкобасы продал свою должность кардиналу ди Альпедринья за сто пятьдесят тысяч реалов в год, и этот факт вызвал удивление ничтожным размером оплаты по сравнению с доходами от аббатства. Однако помимо уплаты денег купец должен был выполнять и другую обязанность: ежегодно открывать новые территории морского побережья протяженностью сто лиг.

Вплоть до 1474 г. в обязанности купцов входило исследование берегов Африки; это говорит о том, что оно осуществлялось в торговых интересах. Действительно, мореплаватели, состоявшие на службе у Фернана Гомиша, и открыли побережье Гвинейского залива к югу от экватора. Им также приписывается открытие островов Сан-Томе и Принсипи, Аннобон, Фернандо-По. Когда истек контракт, купец был возведен в дворянство и получил в качестве дворянского герба щит с изображением голов негров с золотыми серьгами в ушах, ноздрях и на шее. Герб был красноречивым: негры и золото представляли собой услуги, оказанные владельцем короне. Позже он был назначен в королевский совет.

В 1474 г. наследник трона, будущий Жуан II, стал лично руководить плаваниями, и теперь уже становится очевидной цель: достичь Индии, обогнув Африку. Мореплавания сопровождаются отныне энергичной и ловкой дипломатической деятельностью. В Алкасовашский договор, предназначавшийся для урегулирования вопросов совершенно иного характера (притязания Афонсу V на кастильский престол), был внесен пункт, покончивший с конкуренцией, которую составляли испанские суда португальским у берегов Африки: неоткрытые земли были разделены на две части, граница проходила по параллели Канарских островов. То, что оказывалось севернее, отходило к Испании, южнее — к Португалии. В 1482—1483 гг. «Совершенный Государь» направил большую экспедицию, задачей которой, вероятно, было найти путь в Индийский океан; этой экспедицией командовал Диогу Кан. Действительно, мореплаватель открыл побережье Африки, протяженностью превышающее все открытые в предшествующих плаваниях территории. Добравшись до южной части Анголы, он увидел, что береговая линия меняет свое направление, уходя к востоку. Это было примерно на той широте, на которой некоторые географические карты, под влиянием географов Древней Греции, располагали южную оконечность Африки. Мореплаватель вернулся в Португалию с очень важной новостью, в которую, похоже, король поверил: выходец из народа, Диогу Кан получил дворянское достоинство и герб с изображением щита с двумя падранами[83], стоящими на высоких скалистых мысах. На следующий год португальский посол при папском дворе выступил с речью, в которой сообщил, что корабли короля Португалии достигли врат Аравийского залива — так в то время именовался Индийский океан. Тем не менее король поручил все тому же мореплавателю развить успех, и спустя несколько месяцев после возвращения в Лиссабон Диогу Кан вновь отправился в плавание. Дойдя до места, которого достиг в прошлый раз, он продолжил плавание на юг, пройдя еще около 1300 км, но так и не нашел проход в Индийский океан (1486).

На следующий год была отправлена новая экспедиция; возглавил ее Бартоломеу Диаш. В начале 1488 г. жестокий шторм вынудил его удалиться от африканских берегов, но он продолжал следовать на юг, хотя и вне видимости земли. Когда же мореплаватель попытался вновь приблизиться к берегу, ему пришлось плыть вдоль него по течению нескольких дней. Вне всякого сомнения, в том месте африканский берег уходил к востоку. Это был желанный проход в Индийский океан.

35. Тордесильясский договор

В те годы, когда Диогу Кан искал путь в Индийский океан, один генуэзский лоцман по имени Христофор Колумб, много лет живший в Португалии, предложил королю Жуану II организовать плавание в Индию, двигаясь в западном направлении. План строился на идее, в то время уже принятой космографами, о том, что Земля имеет сферическую форму. Таким образом, теоретически до Индии можно добраться, плывя как в восточном, так и в западном направлении. Проблема заключалась лишь в том, чтобы узнать, какой из путей наиболее короткий. Опираясь на расчеты известного флорентийского географа Тосканелли, Колумб полагал, что при плавании на запад путь в Индию окажется значительно короче. При этом он считал, что расстояние до берегов Азии составляло 180 градусов (в действительности 229 градусов), а в каждом градусе 84 км (в действительности 111 км). Однако Жуан II располагал другой информацией и не принял предложения Колумба. Возможно, к этому времени он уже получил сообщение от Кана о якобы сделанном им в 1483 г. открытии.

Поэтому мореплаватель предложил свои услуги королям Кастилии и Леона[84]. После нескольких лет попыток он наконец добился своего, и его предложение было принято. В плавание он отправился с Канарских островов в августе 1492 г. и после почти месячного пути увидел землю. По его расчетам, они добрались до крупных островов, расположенных в Китайском море. На самом деле это были Антильские острова. На обратном пути Колумб сделал остановку в Лиссабоне. Он сообщил о великом открытии королю Жуану II, обвинив «Его Величество в пренебрежении, которое он проявил, отказав ему даже в малом доверии и в покровительстве для совершения открытия, за которыми он обратился». Иными словами, он бросил в лицо королю обвинение в недоверии при подготовке к тому плаванию.

В ответ монарх заявил, что, согласно подписанному в Алкасоваше договору о разделе мира, открытые Колумбом земли принадлежат португальской короне. Возможно, король даже собрался направить корабли, чтобы занять те земли; однако одновременно вступил в переговоры с Католическими королями для мирного решения вопроса.

В результате переговоров в Тордесильясе было подписано соглашение, заменившее предыдущий договор. Мир теперь был поделен на два полушария, разграниченных, от полюса до полюса, линией, проходившей в 370 лигах к западу от островов Зеленого Мыса: новые земли, лежавшие западнее границы, принадлежали Испании; земли, открытые к востоку, принадлежали Португалии.

По расчетам Колумба, весь Индийский океан, а вместе с ним и вожделенный район пряностей должны были оказаться в испанском полушарии. Однако, по сведениям португальских космогра-фов, половина мира, начинавшаяся от Антильских островов, заканчивалась до индийских морей, а следовательно, последние оказывались полностью в зоне португальской экспансии.

36. Плавание Васко да Гамы

Гарантировав, таким образом, португальцам исключительное право плавать в восточных морях, Жуан II немедленно распорядился готовить экспедицию в Индию. Вместо каравелл, которые до того времени использовались для экспедиций, флот, который должен был отправиться в Индию, состоял из судов, специально построенных для этого плавания. Обладая большим водоизмещением, они позволяли перевозить и большее количество грузов.

Во время этих приготовлений король умер. Его преемник, Мануэл I, передал проект плавания на обсуждение кортесам; однако большинство оказалось против его осуществления. Несмотря на это, король не отказался от замысла. Руководить экспедицией было поручено Васко (Вашку) да Гаме, второму сыну одного из королевских чиновников, который когда-то был управляющим у Афонсу V, а затем стал городским наместником в городе Синиш. Таким образом, он был представителем мелкой бюрократической знати. Впервые дворянин был назначен руководить морским плаванием.

Корабли покинули воды Тежу 8 июля 1497 г. Судовой журнал сохранился до наших дней; благодаря ему мы знаем маршрут, которым прошла эскадра. Когда корабли были южнее островов Зеленого Мыса, они взяли курс на запад и прошли неподалеку от берегов Бразилии; затем, воспользовавшись ветром, возобновили поход через Атлантический океан в направлении мыса Доброй Надежды. Двадцатого мая 1498 г. корабли бросили якорь в Каликуте, одном из самых крупных торговых городов Индии. У Васко да Гамы были с собой инструкции для установления с саморином[85], правителем этого района, договора о дружбе и торговле. Однако переговоры проходили исключительно трудно. Арабам, сохранявшим монополию на торговлю в прибрежных с Индией морях, удалось расстроить проект договора.

Двадцать девятого августа 1498 г. португальские корабли покинули Индию и спустя примерно год вернулись в Португалию. В пути потеряли одно судно; около половины членов экипажей не вынесли лишений плавания. Выжившие вернулись на берега Тежу летом 1499 г. Устроенный им прием свидетельствует об осознании значимости предпринятого плавания: король разослал во все города и поселки указы с распоряжением устроить торжественные процессии и празднества в честь замечательного события.

37. Экономика и общество

Примерно в 1440 г. Фернан Лопиш упоминает, как о безвозвратно утраченном, о торговом процветании Лиссабона в XIV в., когда от четырехсот до пятисот кораблей стояли на якоре в виду города, а лодки из Алмады были вынуждены причаливать в Сантуше, поскольку не могли найти ни пяди свободного места у берега. В ту пору улицы были полны лавок, принадлежавших иностранцам; представители каждой нации имели по нескольку торговых домов: генуэзские, ломбардские, каталонские, мальоркские, миланские, корсиканские, бискайские. Все рухнуло: «Началась война, и родился другой мир, очень непохожий на предыдущий; умножились печали, с которыми многие оплакивали свою несчастную убогость».

Летописец приписал причину упадка войне Фернанду I против Кастилии. Однако причины заключались не только в политических ошибках, но и в стремительном обесценивании денежной единицы, явившиеся результатом: увеличения количества кредитных обязательств без соответствующего роста золотой и серебряной денежной массы; дезорганизации внутреннего производства в результате кризиса села; экономической депрессии севера Европы, вызванного Столетней войной; конкуренции со стороны итальянских купцов и купцов из других стран, располагавших большими капиталами и пользовавшихся поддержкой международных торговых сетей; развитие национального духа, отражавшегося в экономических играх, преобразуя капиталистическую деятельность на внешних рынках в колониальную эксплуатацию.

Войны, которые вел Фернанду I, особенно уничтожение португальской эскадры, а затем война за независимость ускорили эволюцию, которая явилась результатом главным образом внешних факторов. Фернан Лопиш дал такое представление о степени обесценивания денег: «За сколько прежде принимали 1173 добры[86], позднее принимали едва лишь одну добру».

В период кризиса пошатнулись оба столпа, на которые опиралась прежняя экономика: внешние рынки, на которые импортировали, и внутренние условия, которые позволяли экспортировать. Новые социальные условия, вызванные давлением на село со стороны монетарной экономики, теперь отразились, в свою очередь, на экономическом развитии.

Жалоба, с которой в 1394 г. обратились землевладельцы в кортесы, дает наглядное представление о положении дел в то время. «Сир, земледельцам Ваших королевств причинен большой ущерб из-за отсутствия работников, и они находятся на грани потери своего состояния. Потому что эти работники просят и забирают себе такую поденную и жалованную плату, что господа не могут иметь свою выгоду [то есть хозяева не могут получить прибыль от производства]. И хуже всего то, Сир, что никто из высокопоставленных [никто из тех, кто принадлежит к высшим классам] не может иметь ни одного слуги, поскольку все они, Сир, хотят жить среди людей своего круга, то есть погонщиков мулов и других людей низкого происхождения, которые сажают их за стол и вместе с ними едят и пьют. И они уже осмеливаются говорить, что хотят жить у тех, у кого заблагорассудится, как в действительности и делают!»

Именно эта дерзость — желание любого жить, у кого хочет, — несколькими годами ранее привела на трон Авишского магистра. И возвращение к прежнему положению стало невозможным. Получив жалобу, содержание которой мы только что узнали, король решил вновь ввести в силу порядок установления цен «добрыми людьми», то есть землевладельцами. Однако есть многочисленные свидетельства того, что в течение последующих десятилетий положение дел не изменилось: жалованье не уменьшилось, народ на селе не успокоился, сельскохозяйственная активность продолжала снижаться. В этот период увеличился импорт пшеницы из Франции, Англии, Кастилии. Показания Фернана Лопиша свидетельствуют о том, что экспорт вина и оливкового масла в XV в. был гораздо меньшим, чем в XIV веке.

Таково было состояние экономики, непосредственно предшествовавшее началу морской экспансии. В экономике государство будет действовать точно так же, как и в политике: стремиться к централизации. Оно берет на себя управление ситуацией, само проявляет инициативу в проведении мероприятий, распоряжается их результатами. Первым крупным предприятием стало завоевание Сеуты в 1415 г., города, который, помимо других причин для пробуждения алчности, был воротами в богатую зерном область.

С тех пор государство становится крупным купцом, а торговой деятельностью, в большинстве своем, занялись государственные чиновники. Перед лицом новых задач предприятия перестают быть делом мелких предпринимателей. Для торговли теперь требуются верфи, арсеналы, армия. Только у государства есть необходимые деньги и прерогативы. Функция, прежде осуществлявшаяся торговцем, который, следуя за своими мулами, ходил по ярмаркам, собирая, алкейри за алкейри, алмуд за алмудом, оливковое масло и вино, которые затем богатый буржуа из Лиссабона вывозил из страны, отныне стала осуществляться служилыми людьми короля, откупщиками с островов, капитанами крепостей, в которых скапливались доходы от торговли с африканцами. Купец уже не может конкурировать, если только ему это право не жалует сам король.

Такая экономическая централизация несет с собой очень важные социальные последствия. Быстро приходит в упадок городская буржуазия; ее попытки вернуться к прежним порядкам, вызванные потоком богатств в результате открытия новых земель, будут нейтрализованы преследованиями евреев, поскольку очень часто богатыми людьми оказываются евреи, и у инквизиции всегда будет стремление называть евреями хозяев крупного движимого имущества. Дворянство восстанавливает свою экономическую мощь, а с ней и социальный престиж. Оно перестало испытывать душившую его конкуренцию торговцев, отправлявших в свои сундуки прибавочную стоимость от сельского труда. В новой экономике ключевые позиции оказались в руках у дворян. Они теперь клиенты короля, и именно они с большой легкостью добиваются от него пенсий, рент, должностей, участия в заморских компаниях, которые представляют собой прекрасную возможность для обогащения. Те самые дворяне, о которых Фернан Лопиш писал в 1440 г. как о «людях столь низкого происхождения, что не стоит о них и говорить», в 1455 г. протестуют против предоставления королем привилегий «портным, сапожникам, цирюльникам, пахарям, людям, которых стыдятся даже их более родовитые вассалы». Именно в XV в. строятся первые большие дворцы дворянских семейств: Гимарайнш, Алвиту, Семпре-Нойва, Агуади-Пейшиш. Тогда же в Португалии вводится и распространяется мода на геральдические гербы, завезенная из других стран. В 1498 г., когда был открыт морской путь в Индию, были упразднены устаревшие пенсии дворянам (контиаш), поскольку дворяне уже не нуждались в них.

Экономическая жизнь сосредотачивается в прибрежных районах, одновременно управляющая деятельность государства концентрируется на экономике и военной политике в заморских владениях. Это государство, взор которого обращен к морю, но именно поэтому оно повернуто спиной к континентальному населению. Начиная с XV в. прекращаются усилия по колонизации внутренних районов, которая осуществлялась со времен возникновения независимого королевства. Провинция теперь всего лишь периферия города. Деревенская жизнь входит в состояние глубокого застоя и сохранит многочисленные средневековые пережитки вплоть до конца XIX века.

38. Португальское возрождение XV века

Наиболее важными свидетельствами культурной жизни Португалии середины XIV в. являются хроники Фернана Лопиша, книга «Верный советчик», появление стиля мануэлину[87] и возникновение португальской школы живописи, первым и наиболее крупным произведением которой стал полиптих из Жанелаж-Вердиш[88]. Эти произведения сильно отличаются друг от друга, но вместе с тем несут общие черты — ощущение сложности и абсолютной оригинальности. Это истинно португальские произведения, а не португализация зарубежных течений. Опираясь на них, можно говорить о португальском возрождении XV в.

В то время количество написанных книг было небольшим. Несомненно, в XV в. писали гораздо меньше, чем в XVI в.; но разница не настолько велика, как та, что существует сегодня в отношении известных произведений каждой из этих эпох. В конце XV столетия в Португалии появились первые типографии; первая книга была издана в городе Шавиш[89] в 1489 г. Теперь каждая книга имела сотни копий, и вероятность ее полного исчезновения стала крайне невелика. Но даже после этого бывали случаи, когда сохранялись единственные экземпляры книг, а от некоторых изданий до наших дней вообще не сохранилось ни одного экземпляра. До тех пор пока не заработали типографии, книги писались в единственном экземпляре или в крайне незначительном количестве копий по распоряжению лиц, желавших иметь их у себя. И многие из тех книг исчезли навсегда.

Среди литературных произведений XIV в. Фернан Лопиш занимает особо значимое место. Прослужив при дворе, побыв нотариусом, он был назначен хронистом и составил историю Португалии, начиная от ее возникновения и, вероятно, до эпохи, в которую он жил. Часть его трудов оказалась утеряна или «приглажена» — по усмотрению новых политических веяний и литературных вкусов его преемников на этом поприще летописца. Известные нам сегодня книги, дошедшие без искажений, в авторстве которых никто не сомневается, — это «Хроники Педру, Фернанду» и 1 и 2 части «Хроники Жуана». Этих книг достаточно, для того чтобы считать их автора одной из самых авторитетных фигур в литературе конца Средневековья. Никакой другой европейский хронист не поднялся до такого широкого, комплексного и драматичного понимания исторического процесса. Все его творчество проникнуто идеей того, что ход истории не ограничивается волей одного государя, группы людей или даже класса; история представляет собой постоянный и глубокий конфликт между противоречивыми движущими силами и интересами. С точки зрения формы его стиль представляет собой наивысший уровень, достигнутый устной литературой и имеющий народные корни. Он сам говорил о себе, что на его страницах не встретишь цветистость слов, но голую правду. Ф. Лопиш был самоучкой. Один современник назвал его «человеком общинного знания»[90], где под общиной подразумевался народ, а под обычным знанием — народная мудрость в отличие от мудрости академической. Он был одним из последних представителей этой культуры, потому что уже при его жизни начал появляться новый вид знания — закутанное в сутану, свободное от плебейства, подражающее классике. Это и была новая культура, которая окончательно восторжествовала в XVI в. Вот почему у манеры исторического повествования, представленной Фернаном Лопишем, не было продолжателей; его преемниками на посту хрониста были люди, славившиеся литературными достоинствами (Гомиш Эаниш ди Зурара, Руй ди Пина), однако их концепция подачи истории уже совершенно иная: придворная, а не народная.

Другим очень оригинальным писателем был король Дуарти. Он получил утонченное литературное образование и делал переводы с латыни. Но главная написанная им книга, «Верный советчик», имеет мало общего с этой его ученостью. Это сборник небольших этюдов, написанных по разному поводу; тема некоторых из них — анализ чувств и состояний души. Так же как общество в творчестве Фернана Лопиша, психология в творчестве Дуарти сложна, противоречива, с многоуровневыми объяснениями. В этом отношении она сильно отличается от всего того, что в Португалии было написано до или после него. На протяжении долгого времени его книга была единственной, направленной на внутренний мир человека. Наступившая затем эпоха гуманизма обезличит литературный труд, превратив его в фиксирование окружающего мира, без всякого проявления интереса к субъективной реальности.

Именно Дуарти поручил Фернану Лопишу писать хроники; он же распорядился построить в монастыре Баталья большой пантеон, который мы теперь называем Незавершенными капеллами[91]. Работы продолжались много лет и были прерваны лишь в 1528 г., когда корона столкнулась с большими финансовыми затруднениями. Этот памятник отражает своими ярусами быструю смену вкусов, проявившихся в течение девяноста лет, пока шло строительство. Гигантский портик, служащий входом в так называемую ротонду Дуарти, несомненно, был спроектирован и начал строиться еще при жизни короля, то есть до 1438 г. Это было рождением стиля мануэлину.

Понятие о стиле мануэлину появилось недавно, в XIX в., с первым поколением романтиков. До тех пор считалось, что от средневековой готики был сделан переход сразу к классическому ренессансу XVI в. Однако нет сомнения, что между двумя периодами было направление, которое нельзя отнести ни к первому, ни ко второму стилю. Это направление было весьма значительным, оно отразилось в очень выразительных памятниках, таких, как Монастырь Иеронимитов в Лиссабоне, Незавершенные капеллы, в пристроенном нефе к церкви ордена тамплиеров в Томаре, в Башне Белен, в церкви в Голегане, в церкви Популу[92], в Калдаж-да-Раинья и еще в десятках небольших портиков и в изящных окнах, которые можно встретить по всей стране. Это уже не готика, но еще и не классицизм. Он возник от дуновения другого ветра и, похоже, длился около века, начиная от Дуарти и до Мануэла.

Имя последнего короля даже в этом оказалось счастливым, поскольку именно оно было выбрано, чтобы назвать период в искусстве. И это несмотря на то, что он всего лишь сохранил данное направление, а его имя соответствует целой эпохе, закончившейся с началом его правления, хотя искусство, которое той эпохой вдохновилось, потом сохранялось в течение нескольких десятилетий.

Стиль мануэлину, подобно хроникам Фернана Лопиша и этюдам Дуарти, сложен; он собран из большого количества составных частей и глубоко оригинален. Пожалуй, это единственный полностью португальский этап в искусстве, в котором почти все является отражением веяний из-за рубежа, приспособленных к местным вкусам и бедности. Это искусство века Атлантики и оно соответствует первому этапу морской экспансии. В его первых памятниках прослеживаются марокканские мотивы, принесенные мастерами-каменщиками, которые ездили в Северную Африку работать в крепостях завоеванных городов. В украшениях господствует морская тема: канаты, узлы, буи, кораллы вытеснили готические орнаменты. Самым смелым свершением тех отважных каменщиков можно, вероятно, считать розетку церкви Томара: им удалось вылепить наполненные ветром паруса, удерживаемые канатами.

Шедевром португальской живописи XV в., а возможно, и остальных времен является загадочный полиптих в музее Жанелаж-Вердиш; сегодня он состоит из шести отдельных картин, хотя известно, что первоначально их число было больше. Авторство, дата и даже тема полиптиха давно являются предметом бесконечной полемики, знаменитой «дискуссии о панно». Как и в случае других шедевров того времени, его отличает оригинальность. В то время крупными центрами живописи были Фландрия и Италия, однако полиптих не может быть отнесен ни к одной, ни к другой школе. Тема его — почитание, причем одни считают, что это относится к инфанту Фернанду, другие — к святому Викен-тию, третьи — к кардиналу Жайми. Однако единодушно мнение в отношении одного из важных элементов картины — того, кто воздает эти почести. Это вся нация, представленная принцами, прелатами, рыцарями, священниками, горожанами, чиновниками, рыбаками, простолюдинами. Нет среди памятников XV в. другого такого же многозначного, собирательного, классического. Здесь — те же самые чувства многозначности и восхваления реальности, что и в хрониках и камнях церквей. Если бы Фернан Лопиш был не писателем, а художником, его портрет Португалии мало чем отличался бы от этой картины.

1498-1580

Восточная монополия

39. Империя и апогей эпохи правления короля Мануэла

Король Мануэл не ошибся, когда распорядился, чтобы во всей стране пышно отмечалось триумфальное возвращение Васко да Гамы. Это плавание открывало совершенно новый этап в истории Португалии. Начиная с 1500 г. весной каждого года из устья реки Тежу выходили в открытый океан крупные флотилии: на их борту находились солдаты и пушки; обратно они возвращались, нагруженные пряностями. И если прежде команды кораблей состояли из нескольких десятков моряков, то теперь у них на борту находилось от двух до трех тысяч человек. А экспедиции возглавляли не как прежде, старые морские волки, а представители высшей знати, которые боролись за право получить должности и добычу.

Планы короля Жуана — наладить мирную, дружескую, взаимовыгодную торговлю с местными правителями — очень быстро оказались невыполнимыми. Второе плавание, под командованием Педру Алвариша Кабрала, началось с посольства и приветствий, а закончилось обстрелом Каликута. Когда португальцы появились в Индийском океане, торговля в этом районе уже находилась в руках арабов: они расположились повсеместно и уже наладили крепкие связи с индийскими князьками. Конфликт возник с первого момента появления португальцев: арабы попытались воспрепятствовать деятельности португальских торговцев. В свою очередь португальцы предприняли попытку устроить охоту на суда конкурентов и дезорганизовать морское сообщение арабов. Воинственный настрой знати, которой была доверена политика Португалии в Индии, был одной из причин насильственных действий: война, а никоим образом не переговоры служила средством решения конфликтов с соперниками.

Превосходство португальских кораблей, лучшая тактика применения артиллерии и боевой дух некоторых высокопоставленных военачальников позволили португальцам одержать верх. Самой крупной фигурой в индийской политике Португалии был губернатор Афонсу ди Албукерки, правивший в период между 1508 и 1515 гг. Его власть распространялась от Ормуза — стратегического ключа к Персидскому заливу — до Малакки, ворот в китайские моря. Завоевав Гоа, португальцы создали там административный центр. Город быстро развивался, а его название Восточный Рим хорошо отражает его значение как очага распространения христианства в Азии.

Так португальская держава приобрела новое измерение. Небольшое по размерам пиренейское государство Португалия превращалось в одну из крупнейших морских и торговых держав Европы. А к своему титулу короля Португалии и Алгарви Мануэл приказал добавить новые: «господин Покорителей, Мореплавания, Торговли в Эфиопии, Аравии, Персии и Индии».

Именно тогда, в 1505 г., король покинул прежнюю, хорошо укрепленную королевскую резиденцию в Лиссабоне, средневековый дворец в Алкасове, и поселился во дворце на берегу реки, с галереями в стиле эпохи Возрождения, откуда открывался вид на реку Тежу. Для очага португальской монархии было выбрано место, где прежде находились склады компании «Каза да Мина» («Палаты Мины»), в которых хранились тюки хлопка, паприки и слоновой кости, приобретенных на гвинейском побережье. Поэтому жители столицы называли резиденцию «Дворцом Палаты Мины».

Это уже устаревшая традиция, потому что теперь складские здания называют Индийской палатой.

От них исходит и окутывает весь дворец пряный аромат корицы и перца.

Уже целый город, а вскоре и целое королевство начинает пахнуть пряностями.

Больше боюсь Лиссабона,

Который, под запах этой корицы,

Королевство наше опустошает...

Так писал Са ди Миранда примерно в 1535 году[93].

Смена дворцов отражала многие другие изменения. Небольшой двор времен Жуана II быстро разросся. Множились посты, саны, должности. Значительно увеличилось численность дворянства, возросли и его доходы; однако такой рост уже не представлял угрозы королевской власти. Это было придворное, служилое, зависимое дворянство. С изменениями в военном искусстве война перестала быть делом частных лиц; вся военная власть оказалась отныне сосредоточена в королевских арсеналах. «Старые воины» стремились теперь стать «офицерами»[94]: командовать — это была их служба, а оплачивал ее король. Даже самые высокопоставленные представители знати, если и сохраняли высокомерие, потеряли независимость. В 1512 г., когда герцог Браганский из ревности приказал казнить герцогиню, против него был начат уголовный процесс, от которого он сумел избавиться, заплатив значительную сумму: именно герцог финансировал большую часть экспедиции в Азамор в 1513 г.

Писатели, жившие в ту эпоху, поражались непомерному расширению двора и количества придворных. Жил Висенти писал в одной сатире, что даже мул одного из погонщиков был вписан в реестр получающих королевскую пенсию. Рост двора выражал усиление королевского величия; в то же время это было результатом централизации и значительной активизации государственных структур. В царствование Мануэла I, Жуана III, Себаштиана I были изданы многочисленные законодательные акты, подробно регулировавшие многие области деятельности государства: имущество, правосудие, армию, центральную и местную администрацию. Государство Нового времени приходило — в законодательной сфере, в вооружении и идеях — на смену средневековому государству.

Часть новых законов была внесена в «Установления Мануэла»[95] — свод законов, который, с небольшими изменениями и добавлениями, внесенными «Установлениями Филиппа»[96] (1603), стал основным сводом гражданского и частного права.

Одним из следствий законодательной реформы стало исчезновение прежнего форального права, содержавшегося в форалах каждого конселью, и уже в XVI в. значительно ограниченного основными законами, соблюдения которых требовали теперь даже в ущерб местному праву. Реформа форалов уже была объявлена Жуаном II на заседании кортесов в 1481 г., однако фактически началась в 1497-м. Каждый конселью представил свой прежний форал; после их изучения Имущественным советом[97] они были отменены. Новые форалы были уже не документами, утверждавшими былую муниципальную автономию, но всего лишь тарифами пошлин и налогов, собиравшихся от имени короля. Завершилась реформа в 1522 году.

40. Португальцы в Азии

Словом «Индия» португальцы в XVI в. определяли не только полуостров Индостан, но весь восточный мир, от мыса Доброй Надежды до Японии и островов Тихого океана. По всему этому огромному пространству возникают с 1500 г. до середины XVI в. поселения португальцев. Часть из них находились на королевской службе в торговых факториях, городах и крепостях, служивших базой для восточной торговли; но большинство действовали на свой страх и риск, и результаты этой стихийной деятельности частных лиц в общем русле португальской экспансии не менее важны, чем плоды официальной политики.

Центром португальской колониальной экспансии на Востоке был город Гоа, захваченный Афонсу ди Албукерки в 1510 г. и остававшийся португальским владением до 1961 г. Гоа стал также отправной точкой мощного движения распространения католицизма, направленного на обращение всей Азии. Внутри индийского города португальцы построили европейский город с большими ренессансными постройками, впечатляющие остатки которых сохранились до сих пор. Уже при Албукерки начал осуществляться замысел расового объединения посредством женитьбы мужчин-португальцев на женщинах из Гоа. Смешение продолжилось и в дальнейшем, положив начало группе населения с очень своеобразными чертами, говорившей по-португальски и в религиозном плане делившейся на католиков и последователей индуизма. В общем португальские губернаторы разрешали отправление местных культов, и такой подход весьма способствовал положительному восприятию португальцев в Индии.

Религиозные ордены, особенно иезуиты, использовали Гоа как центр христианства на Востоке, и сравнение Гоа с Римом было очень распространенной метафорой у португальских писателей. Это, конечно, большое преувеличение, но однозначно, что город играл исключительно важную роль в христианизации Азии. Там были созданы заведения среднего и высшего образования, которые посещали молодые люди со всех концов восточного мира; в 1584 г. речь по случаю открытия нового учебного года была переведена на шестнадцать языков, чтобы ее могли понять все студенты. Это, безусловно, впечатляющий факт для того времени. Также разного происхождения были святые отцы, преподававшие в этих учебных заведениях. Например, один итальянский иезуит из Гоа взял на себя труд перевести на китайский язык геометрию Евклида. Немецкий иезуит стал научным советником китайских императоров, и одним из нововведений, которое он для них осуществил, была реформа китайского календаря, который он привел в соответствие с европейским.

Усилия миссионеров, отправлявшихся из Гоа для христианизации Азии, были значительными. Они учредили миссию даже в недоступных до того времени районах Тибета. Надо признать, что в целом проект христианизации Азии потерпел неудачу. Первоначально имели место феноменальные успехи и массовые обращения, особенно в среде низших каст, потому что миссионеры учили, что все люди равны перед Богом, и осуждали социальную дискриминацию. Парии видели в этом шанс для освобождения и потому высшие касты так и не последовали за проповедниками христианства и видели в нем причину социальных смут. С другой стороны, христианство имело активных противников в лице магометан, находившихся во всех частях Азии. Кроме того, христианство оставалось религией иностранцев, вызывавших во многих отношениях недоверие и презрение у местных жителей. Все это привело к тому, что религия, проповедуемая миссионерами, не получила широкого распространения и так и не утвердилась окончательно. В Китае и Японии проводились кровавые репрессии, вызвавшие тысячи жертв среди христиан, и католичество оказалось сведено к изолированным общинам, кое-где существующим до сих пор.

Провал миссионерского проекта не снижает его цивилизаторского значения. Миссионеры изучали местные языки и распространяли преподавание португальского. Они познакомили местное население со многими техническими достижениями Запада, например книгопечатанием, так как нуждались в размножении катехизисов. Это были в основном образованные люди, которые, в отличие от солдат, действовали путем убеждения, а не насилия; они интересовались восточными цивилизациями, и некоторые из них стали авторами книг, познакомивших Европу с географией и обычаями далеких народов, среди которых они проповедовали. Эти книги получили большой резонанс на Западе, и в значительной степени благодаря миссионерам ренессансная Европа многое узнала об Азии и сформировала новое представление о величии мира и о множественности культур.

История португальцев в Китае отчетливо демонстрирует наличие этих двух планов в колонизации — общего и частного. Китай оставался еще в XV в. легендарной страной для европейцев. Торговые сношения поддерживались по длинному сухопутному маршруту, Великому шелковому пути, пересекавшему всю Азию и выходившему к восточным портам на Черном море или прямо к Константинополю, где сосредотачивалась венецианская торговля. Король Португалии поставил задачу заменить Великий шелковый путь морским маршрутом, который бы доставлял в Лиссабон китайские товары. Завоевание Малакки связано с этим планом. Уже в 1509 г. король поручил одному дворянину отправиться в Малакку, чтобы учредить португальскую торговую факторию в этом городе, представлявшем собой промежуточный пункт на пути к китайским портам. Инструкции, данные ему тогда, очень любопытны, так как демонстрируют полное незнание, но также и большой интерес, проявлявшийся в Европе ко всему, что касалось Китая.

«Вы спросите о китайцах, откуда они прибывают, и издалека ли, и как часто посещают они Малакку либо места, с которыми торгуют, и какие товары привозят, и сколько их кораблей приходит каждый год, и каковы у них корабли, и возвращаются ли они в тот же год, что и прибыли, и есть ли у них представители или дома в Малакке, или в какой иной земле, и богаты ли они, и слабые ли это люди или же воинственные, и есть ли у них оружие и артиллерия, и какие одеяния они носят, и велики ли ростом, и все прочие сведения о них».

Миссия этого дворянина, Диогу Лопиша ди Секейры, провалилась. Правитель Малакки не был заинтересован в присутствии португальцев в своем государстве. Только после захвата города в 1511 г. португальцы смогли утвердиться там, и с тех пор в нем находился центр экспансии на Дальнем Востоке, подчиненный губернатору в Гоа. Из камней, выломанных из царских гробниц и религиозных памятников, строится крепость по западному образцу. По прошествии двух лет там уже было небольшое португальское поселение с двумя больницами и пятью церквами. Но местный климат был нездоровым для европейцев, что вызывало большую смертность. Португальское население всегда представляло собой первое поколение мигрантов (последующие просто не выживали) и пополнялось новыми поселенцами из метрополии.

В то же время в Лиссабоне продолжали думать о торговле с Китаем. Король поручил одному аптекарю убедить китайского императора в преимуществах таких отношений. Это был Томе Пириш, человек, очень хорошо разбирающийся в восточных делах, который к моменту назначения послом уже являлся автором «Восточной Суммы» (Suma Oriental), компендиума сведений о Малайзии, Яве, Суматре и других регионах. Томе Пириш узнал все эти факты в Малакке и теперь снова отправился туда, чтобы проследовать затем в Китай. Три года он добивался аудиенции у императора и наконец действительно был им принят. Однако Китай в то время проводил политику крайней ксенофобии; сношения с заграницей были запрещены, а иностранцы преследовались и нередко умерщвлялись. Посол и его спутники находились несколько лет в заключении, однако затем им, по крайней мере Томе Пиришу, удалось благополучно бежать.

Барьер, который не смогли сломать официальные представители, был преодолен авантюристами, действовавшими по собственной инициативе. Имена большей части этих людей остались неизвестными, так как их деятельность считалась незаконной как для китайцев, так и для португальцев. Хорошим примером этой стихийной экспансии служит предприятие Жоржи Алвариша, сумевшего в 1513 г. снарядить джонку и наладить торговые контакты между Китаем и Малаккой. На пустынном пляже Гуандунского полуострова он построил хижину, служившую пристанищем португальским купцам, осмеливавшимся плыть по Желтому морю. Затем он установил каменный столб с гербом Португалии («падран»), утверждая таким образом принадлежность территории португальскому королю, и в дальнейшем действовал так, как если бы это было правдой. Его авантюра стала знаменитой, поскольку в 1532 г. туда прибыл, уже будучи больным, святой Франциск Ксаверий (Франсишку Шавьер), и Жоржи Алвариш приютил его в своей хижине; великий миссионер там же и скончался. В одном из торговых плаваний Жоржи Алвариш был атакован кораблями Тернате[98] и тяжело ранен. Он попросил товарищей переправить его на землю, которую он считал португальской, и похоронить его возле столба, установленного им ранее.

Другие авантюристы занимались тем же, чем и Жоржи Алвариш, и, бросая вызов императорскому запрету, устанавливали торговые контакты между Китаем и Индией при посредстве Малакки, а также между Китаем и Японией. Сами китайцы в конце концов почувствовали преимущества этой торговли, но они полагали, что старые законы, почти священного характера, должны соблюдаться. Наконец, в 1557 г. кантонский мандарин нашел ловкую формулу для того, чтобы позволить торговлю, не снимая запрета: он предоставил португальцам маленький островок, связанный с континентом узким перешейком, на котором была построена стена, показывающая, что там кончаются китайские владения. Это был Макао. Тот факт, что он не входил в состав Китая, освобождал его от императорского запрета и позволял ему свободно торговать.

Небольшая рыбацкая деревушка, которая там существовала, быстро превратилась в оживленный торговый город, остававшийся до 1675 г. единственным форпостом Китая для внешней торговли. С этого года и до Опиумной войны (1839—1844) он был космополитичным городом, открытым для мореплавания всех стран, и базой для торговли Китая с Европой. Хотя администрация города и находилась в зависимости от Гоа, фактически она осуществлялась купцами, учредившими орган управления, существующий до сих пор[99], — городской Сенат. В 1586 г. король Португалии присвоил городу имя, хорошо отражающее тесную связь между деятельностью купцов и миссионеров, — Порт Имени Божьего в Китае[100]. Ожидалось, что через него будет проникать в Китай имя Божье и одновременно будут вывозиться в Европу дорогостоящие китайские товары.

Торговые сношения Китая с Японией поддерживались почти век (пока не возникла конкуренция со стороны Голландии) португальцами. Португальское влияние было таким сильным, что японские историки называют период с 1540 по 1630 г. «христианским веком». Главным центром международной торговли был Нагасаки, торговый город, основанный португальскими авантюристами на холмах, возвышающихся над морем, что напоминало португальские пейзажи; этот город станет в дальнейшем очень знаменитым не благодаря тому, как он возник, а в связи с тем, что он станет целью первой атомной бомбардировки. Торговый вакуум между Японией и Китаем, существовавший из-за императорских запретов, был заполнен португальцами. Еще одним свидетельством этих контактов с народами другого края земли остаются многочисленные термины португальского происхождения, сохраняющиеся и сегодня в японской лексике.

41. Открытие и колонизация Бразилии

Восьмого марта 1500 г. из Тежу вышла эскадра, состоящая из трех кораблей с тысячей двумястами человек на борту. Командовал экспедицией знатный дворянин Педру Алвариш Кабрал, а конечной точкой путешествия была Индия. Количество кораблей и солдат показывает, что речь шла о первой большой торговой экспедиции, способной переправить из Индии в Лиссабон большое количество товаров и вести военные действия, если будет необходимо.

Следуя по маршруту, приблизительно совпадающему с путем Васко да Гамы, корабли, пройдя острова Зеленого Мыса, взяли курс на запад, чтобы воспользоваться попутными ветрами Южной Атлантики и обогнуть мыс Доброй Надежды. Двадцать второго апреля показалась земля: «очень высокая и круглая гора», которую моряки назвали Пашкуал (Пасхальная), так как дело было на Пасху. Два дня спустя корабли нашли удобное место для якорной стоянки — Порту-Сегуру (Porto Seguro, Надежный порт). Там они остановились на неделю, изучая окрестности и установив контакт с местным населением. Писарь, находившийся на одном из кораблей, подробно зафиксировал события этих дней в отчете, ставшем одним из шедевров нашей литературы о путешествиях, — в знаменитом письме Перу Ваш ди Каминьи.

Ведется много споров, было ли это открытие случайным или намеренным. Искала ли эскадра Кабрала специально бразильский берег, чтобы сделать его «официальное открытие» (поскольку до тех пор сведения об этой земле, возможно существовавшие, держались в секрете), либо она прибыла туда вследствие отклонения от маршрута под влиянием ветров или навигационной ошибки?

Один из важнейших аргументов в пользу тезиса о намеренном характере экспедиции состоит в усилиях, предпринятых португальцами в Тордесильясе, чтобы зафиксировать границу испанских и португальских владений по меридиану, проходящему в 370 лигах от островов Зеленого Мыса (а не в 100 лигах, как было отмечено в двух буллах папы Александра VI). Этот перенос границы на запад включил таким образом Бразилию в португальскую зону влияния, и требования Португалии могут объясняться знанием о наличии земли на этой долготе. Действительно, режим атлантических ветров направляет корабли к бразильскому берегу, и весьма вероятно, что в путешествиях, предшествующих 1500 г., было отмечено наличие земли, что хранилось в секрете во избежание трений с Испанией.

Основным богатством вновь открытой земли долгое время было дерево пау-бразил (pau-brasil), сердцевина которого, ярко-красного цвета, применялась для окраски тканей, а прочная древесина использовалась в изготовлении мебели и кораблестроении. Поэтому название, которое первооткрыватели дали новой земле — Земля Истинного Креста, — вскоре сменилось обозначением основного продукта, который оттуда привозился.

Уже в 1501 г. была организована экспедиция для разведки побережья, проделавшая огромный путь в 3600 км. В 1502 г. торговля деревом пау-бразил была дана на откуп новообращенному христианину Фернану ди Лоронье, который обязался посылать каждый год эскадру из шести кораблей и также ежегодно разведывать 300 лиг побережья, основывая фактории в наиболее подходящих местах. С тех пор начинается основание первых поселений португальцев на бразильском побережье.

Опись имущества одного из кораблей от 1511 г. дает ясное представление об экономической деятельности того времени: корабль был нагружен 5000 стволов пау-бразил, а также вез несколько рабов и большое количество обезьян и попугаев. Один французский корабль, взятый в плен португальцами по возвращении из Бразилии вез в качестве груза помимо дерева, обезьян и попугаев, 3000 шкур ягуара и 300 центнеров хлопка.

Вскоре после открытия Бразилии началось проникновение туда французских купцов-авантюристов, стремившихся запастись деревом пау-бразил и предпринимавших попытки захватить территории. Из Лиссабона были отправлены небольшие военные эскадры для охраны побережья. Но основной для Бразилии была в течение многих лет была функция промежуточного пункта для судов, шедших из Португалии в Индию.

Идея систематической официальной колонизации возникла в 1530 г., с экспедицией Мартина Афонсу ди Соузы. Именно в это время основана колония Сан-Висенти, на болотистых землях которой возникли первые плантации сахарного тростника и был устроен первый энженью[101]. К тому времени в районе уже были португальцы. По инициативе одного из них, знаменитого Жуана Рамалью, португальцы основали одну деревню в сертанах[102], в нескольких лигах от берега. Именно эта деревня, Пиратининга, в дальнейшем дала начало городу Сан-Паулу.

В 1534 г. Жуан III разделил всю территорию Бразилии на наследственные капитанства, которые он пожаловал представителям низшей знати. «Жалованные капитаны» должны были обеспечивать за свой счет заселение и освоение территории капитанств. В отдельных случаях, как, например, в Сан-Висенти на юге и в Пернамбуку на севере, капитанства процветали, но, как правило, отсутствие экономических возможностей у капитанов и агрессивное отношение местных жителей затрудняли колонизацию. Так или иначе, уже к 1548 г. вдоль побережья существовало шестнадцать португальских поселений, живших за счет торговли с Португалией, куда они продавали кроме продуктов леса сахар, хлопок и табак.

Растущее экономическое значение территории вызвало в 1548 г. создание единого генерал-губернаторства. Первый губернатор Бразилии Томе ди Соуза отправился туда в сопровождении почти тысячи поселенцев. С ним ехали также первые иезуиты, среди них Мануэл да Нобрега, в дальнейшем развивший бурную деятельность по цивилизации индейцев. Именно Нобрега, стремившийся поселиться как можно ближе к местам проживания местного населения, с которым он хотел вступить в контакт, основал Коллегию Святого Павла в деревне Пиратининга. Отсюда возникло название будущего города. В то же время Томе ди Соуза установил центр генерал-губернаторства севернее, в Сан-Салвадоре, который стал быстро развиваться.

Развитие португальской Бразилии пошло с тех пор быстрыми темпами. Многие евреи, стремясь избежать преследований, которым они подвергались в Португалии, приезжали и обосновывались в Бразилии. В подавляющее большинстве мигранты не брали с собой жен в это путешествие, из которого они, как правило, не возвращались. Они сходились с местными женщинами, давая начало смешанной расе, так называемым мамелюкам, которые способствовали распространению португальского влияния. В 1583 г. постоянное белое население насчитывало 25 000 человек. Производство сахара успешно развивалось благодаря теплому и влажному климату. Столетие спустя после устройства первого энженью производство сахара составляло около двух миллионов арроб в год. Хозяева энженью установили прямые сношения с гвинейским побережьем и приобрели там большое количество рабов, которые работали на плантациях и на производстве сахара.

В 1584 г. священник-иезуит Фернан Кардин посетил заведения Ордена в Бразилии и описал общество Пернамбуку в следующих выражениях: «Народ этой земли — почтенный [богатый], есть состояния весьма крупные, по 40, 50, 80 тысяч крузаду [в то время слуга в богатом доме получал в год четыре крузаду, не считая одежды]. Некоторые много должны, из-за тех больших потерь, что они несут от работорговли в Гвинее, так как у них умирает много рабов, и от излишеств и больших расходов, к которым они привычны. Одеваются они, и жен, и детей одевают в бархат, в дамасский и прочий шелк. Женщины очень красивые сеньоры и не очень набожны, не ходят к мессе, молебнам и исповеди и пр. Мужчины так любят пышность, что покупают скакунов по 200 и 300 крузаду, и у иных есть по три и четыре породистых лошади. Когда выходила замуж почтенная девушка за одного вианца [человек, приехавший из Вианы, то есть уроженец Минью, севший на корабль в этом порту], которые всего влиятельнее в этой земле, все родные и друзья оделись одни в алый бархат, другие в зеленый и в дамасский и другой шелк разных цветов, а флажки и седла были из того же шелка, в который они были одеты. В тот день был бой быков и различные игры, и все пошли посетить коллегию, чтобы отец-смотритель их увидел. И по этому празднику можно увидеть, что и в прочих случаях делают, кои многочисленны и весьма обычны.

Они особенно любят пиры, когда в один день обедают вместе десять или двенадцать человек на одном энженью, затем на другом; и так они растрачивают, что имеют и выпивают каждый год на 50 000 крузаду португальских вин, а в иные годы и на 80 000. В общем, в Пернамбуку больше суетности, чем в Лиссабоне! Вианцы — хозяева Пернамбуку, и если происходит какое-либо на них покушение, то вместо "людей короля", как принято, зовут на помощь "людей из Вианы"».

В то время как торговля с Индией шла к упадку, Бразилия незаметно развивалась. В отличие от Индии в Бразилии португальцы не нашли никакой сложившейся экономики, продукцию которой они могли бы просто прибрать к рукам. Даже для использования уже существующих природных богатств надо было наладить какую-то систему. Для экспорта пау-бразил нужно было наладить хотя бы примитивные работы (рубка леса во внутренних районах, доставка его к побережью, хранение и защита о пиратов, погрузка на корабли, ежегодно отправлявшиеся в Португалию). Но особенно цикл производства сахара сделал из поселенца предпринимателя и производителя. Энженью, средоточие хозяйственной, семейной и общественной жизни, прочно привязало его к земле, которую он начал считать своей второй родиной, чего никогда не случалось на Востоке, куда португалец отправлялся, чтобы как можно скорее вернуться богатым. Это привело к тому, что в Бразилии португальское этническое меньшинство наложило отпечаток на местное население: бразилец вышел из леса и вступил в цивилизованную жизнь, ориентируясь на те образцы, которые ему давал португалец.

42. Трудности

Величие мануэловской Португалии потребовало цены, которая, как вскоре не замедлило выясниться, превышала доходы от империи. Словосочетание «дым Индии», использовавшееся уже в XVI в., выражало весь иллюзорный характер благополучия, основанного на восточной монополии. Чтение «Азиатских декад» Жуана ди Барруша или «Легенд об Индии» Гашпара Корреи — лучший способ составить впечатление о том, что представляло собой португальское владычество на Востоке, и о тех колоссальных военных усилиях, которых оно требовало. Великие победы, как, например, во время осад Диу, чередовались с поражениями — истреблением португальских гарнизонов, поджогами факторий, потерей кораблей в борьбе, охватывавшей огромный регион. Первоначальный успех в этой борьбе был всегда началом продолжительных войн, для которых никогда не хватало свежих сил. Это более века постоянной войны на суше и на море, войны, которая велась в Африке и на Востоке, но оплачивалась в Лиссабоне.

Первые признаки кризиса проявились еще в правление Мануэла I, в 1515 г. После захвата Азамора (Аземмура) король решил расширить португальские плацдармы на марокканском побережье, возможно, ввиду планов захвата Феса. Это государство контролировало богатый аграрный регион и представляло растущую угрозу португальскому присутствию на севере Африки. В 1515 г. из устья Тежу отправилась эскадра с большим количеством людей на борту, задачей которых было строительство крепостей в Маморе и Анафэ (около современного города Касабланка). Но мавры совершили нападение, и катастрофа была ужасна: четыре тысячи человек, сто кораблей, вся артиллерия были потеряны, поселенцы взяты в плен и проданы в рабство. Ни одна другая экспедиция не обошлась Португалии так дорого. Король незамедлительно начал готовиться к реваншу: была объявлена новая экспедиция и даже назначен капитан. Однако не нашлось ни людей, ни денег на оружие и корабли. С этим эпизодом связана постановка при дворе ауту (пьесы) Жила Висенти «Призыв к войне». Это драматическое обращение короля к частным лицам с просьбой о помощи: украшения и драгоценности, церковные чаши и кресты нужны для финансирования африканской войны. Призыв оказался тщетным. Экспедиция так и не состоялась, и трагедия Маморы представляет собой эпилог первого этапа португальской экспансии в Северной Африке, начатой ровно за сто лет до этого взятием Сеуты.

В последующие годы трудности продолжались. Давление мавров на португальские крепости усиливалось, а использование артиллерии делало бессмысленной храбрость их защитников. В 1541 г. пала самая южная из португальских позиций — Санта-Круш-ду-Кабу-ди-Ге (в районе Агадира). Не многие из защитников остались в живых, и все население было вырезано. Мавры праздновали событие как «величайшую победу, какую они когда-либо одерживали над португальцами». Это было началом распада африканской империи, которая так никогда и не оформилась. В следующем году король приказал оставить Сафин (Асфи), который был одним из краеугольных камней марокканских владений и даже стал центром епископства. В 1549 г. португальцы ушли из Арзилы, в 1550-м — из Алкасер-Сегера.

Это отступление связано с необходимостью сосредоточить все ресурсы на Востоке. Влияние Португалии там продолжало расти. Из Малакки были посланы разведывательные экспедиции в китайские порты, в 1557 г. за Португалией были признаны права владения Макао, которое до конца XVII в. станет основным опорным пунктом торговли Китая с рынками Индии и отправной точкой плаваний португальцев в Японию.

43. Эпоха Себаштиана. Алкасер-Кибир

Экономические трудности постоянно обострялись с конца правления Мануэла вплоть до потери независимости в 1580 г.

Жуан III умер в 1557 г., оставив наследником престола внука Себаштиана, которому было тогда три года. Вдовствующая королева, Екатерина Австрийская, сестра императора Карла V, стала регентшей. Вопрос был передан на рассмотрение кортесов, где только народные представители выступили с возражениями в связи с тем, что королева была испанкой. В 1562 г. Екатерина отказалась от регентства, которое было передано единственному оставшемуся в живых брату Жуана III, инфанту кардиналу дону Энрики. На кортесах, собравшихся в связи с этим, положение в стране было обрисовано в мрачных тонах. Удержание Индии стало уже таким трудным, что, как утверждал регент, могло рассматриваться как «чудо». В то же время один гуманист, Диогу ди Тейви, сочинил на латинском языке поэму, содержащую наставления для воспитания молодого короля. В ней Португалия описывается как страна, угнетенная печалью, с тех пор как она открыла «варварские сокровища нового восточного мира» и начала привозить в королевство корицу и перец «с большим риском для жизни, чем с выгодой». А еще за много лет до этого Сади Миранда указывал на Индию и на торговлю специями как на причину упадка страны.

Плохо говорить об экономической эксплуатации Востока было модно среди гуманистов, но в этой критике содержится много правды.

Поступление большого количества специй, дававшее огромные прибыли, стал в первой четверти XVI в. резким ударом по традиционному равновесию португальского общества. Тенденции, связанные с бегством из провинции в столицу и с развитием паразитического придворного образа жизни, появились еще до Великих географических открытий. Уже инфант дон Педру писал об этом в знаменитом письме из Брюгге и предлагал средства, чтобы этого избежать. Но ранее эта тенденция ограничивалась бедностью самого государства, которое не могло содержать большой штат служащих. С появлением специй наступило временное чувство богатства, но те изменения, которые оно вызвало, стали постоянными. Лиссабонский двор стал пышным и многочисленным. Значение представителей знати определялось их «состоянием», то есть тем образом жизни, который они могли вести. Крупные сеньоры старались держать небольшие собственные дворы, потребляя больше, чем имели. Несколько законов против роскоши было опубликовано с целью остановить эту тенденцию, ограничив использование дорогих тканей, драгоценностей, золота и серебра, большого количества челяди.

Так вот, по мере того как потребление предметов роскоши росло, национальный доход падал. Он падал в абсолютном выражении (количество специй, закупаемых на Востоке и привозимых в Европу, постоянно снижалось на протяжении XVI в.), а также в относительном исчислении — прибыль от перепродажи была все меньше, а диспропорции платежного баланса все больше, потому что одновременно росли объемы импорта. Причины упадка были различны: монополия на маршрут вокруг Африки оставалась в руках португальцев до конца XVI в., но между тем старые левантийские торговые пути, по которым восточные товары доставлялись через Малую Азию в Средиземноморье, вновь оживлялись. С другой стороны, с каждым годом росли стоимость перевозок, и количество кораблекрушений, и общие военные и гражданские расходы. Тоннаж судов сильно вырос в течение века, и вместе с ним расходы флота. Пираты и корсары наводнили Атлантику, и суда, груженные специями, приходилось конвоировать военными кораблями на переходе от Азорских островов до Лиссабона. В Индии разросся чиновничий аппарат, а новые должности обычно служили просто предлогом для получения дохода. Война обходилась дороже. В первых плаваниях португальские пушки пугали индийцев, но по прошествии нескольких лет уже размеры индийских пушек пугали португальцев. Знаменитой стала «мортира из Диу», 6 метров длиной и весом 20 тонн, захваченная у султана Камбаи. Португальские солдаты никогда раньше не видели таких тяжелых орудий и послали мортиру в Лиссабон как трофей. Португальские корабли смогли установить свое господство на море, но поддержание крепостей на суше становилось все более трудным. Катастрофические поражения, когда гарнизоны вырезались, а склады сжигались, чередуются с невероятными победами над сильно превосходящими силами.

«Дым Индии» рассеивался. Удержание силой оружия экономических позиций в столь отдаленном регионе (шесть месяцев пути) требовало напряжения сил, которое, как многие понимали, не могло долго продолжаться. В 1570 г. государство отказалось от монополии на торговлю с Востоком, начав сдавать его в аренду компаниям купцов; одной из основных причин такой либерализации была невозможность за государственный счет ежегодно организовывать торговые эскадры.

Диогу ду Коуту (солдат и писатель, современник Камоэнса) предлагал проект создания новой империи вместо восточной; она должна была охватывать юг Африки от побережья Анголы до Мозамбика. Там находились богатые рудные районы Мономотапы (нынешняя Родезия[103]), и это было не единичное мнение. Был даже предложен план завоевания Китая. Но самым легким и очевидным казался проект захвата Северной Африки. Это «империя у дверей», о которой говорит старик из Рештелу в известном эпизоде «Лузиад»[104], империя с «тысячей городов, бесконечной землей». И эта идея положительно воспринималась правящими кругами. На кортесах 1562 г. представители конселью высказались в пользу сохранения африканских крепостей, предлагая увеличить военные расходы с обязательным участием духовенства и дворянства и даже за счет урезания ассигнований на Университет в Коимбре, который подлежал ликвидации как «вредный для королевства». Если же кто-либо хотел учиться, он мог отправляться в Саламанку или в Париж.

В 1568 г. королю Себаштиану исполнилось 14 лет и он принял на себя правление. Король был воспитан, чтобы царствовать; иными словами, он вырос в обстановке почитания воинского героизма и почти божественного статуса персоны короля. Очень рано укоренилась в короле убежденность, что Португалия станет спасительницей христианского мира, которому угрожает опасность, а ему суждено быть инструментом этого спасения. Эта навязчивая идея со временем усилилась. В течение всех десяти лет царствования он мечтал о борьбе с врагами веры. Уже в 1572 г. Себаштиан организовал флот для войны с еретиками; этот проект не осуществился, так как буря уничтожила корабли, собравшиеся в устье Тежу. Два года спустя он тайно отправился на север Африки воевать с маврами, оставив указание, чтобы все люди королевства взялись за оружие и следовали за ним.

Повод для большой военной экспедиции появился в 1576 г. с завоеванием марокканского престола претендентом, поддержанным турками. По мнению короля, это означало, что турецкий султан будет господствовать во всей Северной Африке, что станет роковым для Пиренейского полуострова и всей христианской Европы.

В 1578 г. в возрасте 24 лет он отплыл в Африку со всеми силами, которые сумел собрать: около 17 тыс. бойцов, из которых 5 тыс. были иностранными наемниками. Отказавшись слушать советов опытных в африканских войнах капитанов, он удалился от берега и двинулся навстречу войскам марокканского правителя, с которыми и встретился возле Алкасер-Кибира. Битва закончилась ужасной катастрофой. Половина солдат была убита, другая половина взята в плен. Сам король погиб.

44. Кризис 1578-1580 годов

Себаштиан I погиб, не оставив наследников. У него не было и братьев. Проблема наследования престола представала в следующем виде:

Помимо указанных выше лиц были и другие претенденты, но они играли второстепенную роль.

Итак, из детей Мануэла I к 1578 г. остался в живых только инфант дон Энрики, кардинал и в течение многих лет великий инквизитор. Поэтому именно он унаследовал престол.

Ему было 64 года, он был болен, и вероятность появления потомства была нулевой. После его смерти португальская корона должна была перейти к кому-нибудь из внуков Мануэла I: Филиппу II Испанскому, дону Антониу, приору ордена Крату (внебрачному сыну инфанта Луиша и новообращенной христианки) или Катарине, герцогине Браганской.

Настоящая проблема состояла в сохранении или утрате независимости. Двое из кандидатов — Антониу и Катарина соответствовали выбору в пользу независимости. Третий, Филипп, олицетворял объединение королевств.

Именно в пользу короля Кастилии склонилась «почти вся знать и состоятельные люди» согласно одному документу того времени. В условиях всеобщего упадка союз с Кастилией представлялся для всех, кому было что терять, единственно возможным решением. Для знати (и без того трудное положение которой очень осложнилось выплатой выкупа за пленных при Алкасер-Кибире) выбор в пользу кастильского короля означал возможность «сохранить свое состояние», то есть должности, имущество и положение при дворе, так как Филипп II был могущественным и богатым. Для крупной буржуазии этот союз означал огромные преимущества от открытия сухопутной границы с Кастилией, защиты португальской торговли с Востоком и Бразилией испанским флотом, на тот момент самым сильным в Европе, а также ожидалось, что он откроетпортугальским купцам доступ в богатые серебром районы Центральной Америки, производство в которых в этот период достигло высшей точки. Наконец, для обоих классов — знати и крупной буржуазии правление сильного короля было гарантией от ощущавшейся в обществе угрозы народного восстания, жертвами которого стали бы как раз привилегированные слои.

Только простой народ — ремесленники, рыбаки, городские низы открыто высказывались за независимость. Антииспанские настроения — «старинная вражда между нами и кастильцами», как говорит один из персонажей «Опытного солдата». Но, отвечает ему другой, это настроение, «оно есть только в людях низкого звания, поскольку у знатных это совсем другое дело. Кто же более изыскан, чем испанцы? Кто более любезен? Кто более либерален? Кто более галантен? Кто превосходит их в чем угодно, Боже мой?!». Но народные настроения беспокоили верхи. Последствия народной инициативы они уже могли видеть в 1383 г. В значительной степени поэтому прелаты, фидалгу, юристы, крупные купцы объединились, чтобы избежать народного движения в связи с наследованием престола.

Король-кардинал направил все свои усилия на то, чтобы добиться мирного решения юридическим путем, что позволило бы избежать насилия. Он попытался с этой целью обязать всех претендентов поклясться уважать решение, которое будет принято, и предложил им послать представителей для защиты своих прав. Филипп II отказался сделать это, считая свои права бесспорными. В 1579 г. король-кардинал созвал кортесы, с тем чтобы духовенство, дворянство и народ выбрали по десять «определителей» (definidores), то есть представителей с правом определять, кто имеет право на корону. Третье сословие не приняло эту формулу и избрало сорок определителей, чтобы быть в большинстве. Речь шла, впрочем, о политических формальностях во избежание внутреннего политического кризиса, потому что этот вопрос уже был предметом секретных переговоров между кардиналом и испанским королем.

Король Энрики умер еще до окончания работы кортесов. В его завещании ничего не говорилось о наследнике. Правление было доверено пяти губернаторам, которые должны были отправлять верховную власть, пока вопрос о праве на наследование престола не будет решен.

Из двух португальских кандидатов герцогиня Браганская не находила сторонников, так как знать поддерживала Филиппа, а народ не испытывал никакой симпатии к претендентке, правление которой стало бы господством знати. Поэтому вся поддержка народа была обращена к дону Антониу. Эта поддержка делала его опасным и подозрительным в глазах всех, кто хотел бы избежать народной революции. Король-кардинал всячески преследовал его и даже вынес в отношении него приговор, лишавший его португальского подданства и изгонявший из страны, «чтобы таким образом способствовать умиротворению моих подданных и вассалов».

Между тем Филипп II приказал сосредоточить на границе войска, но стремился избежать вооруженного вторжения, также боясь народного сопротивления. Антониу, попытавшийся вступить в Лиссабон, как только умер король-кардинал, получил от народных представителей совет сначала направиться в Сантарен. Несколько месяцев спустя (12 июня 1580 г.) неожиданный инцидент ускорил развитие событий. Во время церковной службы епископ Гуарды обратился к Антониу как к «защитнику королевства». Эта фраза вызвала аплодисменты и протесты. Один из присутствующих, привязав платок к кончику шпаги, воскликнул: «Да здравствует дон Антониу, король Португалии!», и народ стал с воодушевлением повторять этот клич. Несколько дней спустя приор ордена Крату вступил в Лиссабон, откуда бежали многие знатные сеньоры и где народ радостно встретил его. Пять губернаторов, находившиеся в Сетубале, решили, что это начало революции, которой так ожидали и боялись. Ночью они сели на корабль и переправились в Айямонте. Под охраной испанских войск они позже переехали в Каштру-Марин и там подписали документ, признававший законным королем Португалии Филиппа II и осуждавший как изменников приора Крату и всех его сторонников.

Тогда испанские войска перешли границу, не встретив никакого сопротивления. Антониу попытался собрать силы для обороны, но столкнулся с большими трудностями. Некоторые города и местечки признали его королем, но на этом поддержка и ограничилась. Пришлось вооружить рабов, которым дали свободу, и включить в войска заключенных из тюрем. Двадцать пятого августа его войска попытались остановить наступление испанцев на Лиссабон, но были полностью разбиты возле Рибейра-ди-Алкантара. Португальский претендент пытался еще оказать сопротивление на севере, но в начале 1581 г. вынужден был уехать из страны, чтобы искать помощи у традиционных врагов Испании — Англии и Франции.

Многие историки проводили параллели между событиями 1383 —1385 и 1578—1580 гг. Ситуации были разными. Победа Авишского магистра была достигнута над Кастилией, когда она была ослаблена длительным периодом гражданских войн. Приор Крату понес поражение от уже объединенной Испании, находившейся на пике своего могущества. В обоих случаях верхи общества высказались в пользу иностранного претендента, а народные низы поддержали национального кандидата. Но это сходство исключительно поверхностное, потому что социальный вес этих групп совершенно изменился. Общественные изменения, совершившиеся за прошедшие два века, сделали знать и буржуа гораздо более могущественными, но привели к распаду единства сословия ремесленников, давших в свое время Авишскому магистру возможность победить. Отношения между этими двумя периодами — это отношения не контраста и не сходства. Скорее надо говорить о влиянии, которое первый оказал на второй. События 1383—1385 гг. неоднократно упоминались; приор Крату вспоминал ту революцию и пришел к мысли, что она должна повториться. Но политический вес сил, заинтересованных в том, чтобы ее избежать, был значительно больше, чем тех, которые могли от нее что-либо выиграть.

45. Себастьянизм

Со смертью короля Себаштиана связано появление народного суеверия, которое спекуляции современных авторов сделали знаменитым, — себастьянизм.

Истоки себастьянизма уходят во время, предшествующее смерти и даже рождению Себаштиана.

В 1530 г. Жуан III пожаловал местечко Транкозу своему младшему брату по случаю его женитьбы. Жившие там крестьяне и ремесленники взбунтовались и не позволили инфанту вступить во владение пожалованным местечком. Им было небезразлично, находиться ли в подчинении королевских чиновников, более или менее снисходительных при сборе податей, или принадлежать напрямую сеньору, который будет жить за счет ренты, а значит, станет требовать ее с большой строгостью, а то и жестокостью. Такое положение неповиновения сохранялось несколько лет, и король вступил в переговоры с представителем жителей, веря, что рано или поздно ситуация разрешится. Он не ошибся, так как инфант умер в 1534 г., и Транкозу снова перешло в собственность короны.

Как раз во времена антисеньориального восстания в Транкозу один сапожник, который там проживал, Гонсалу Аниш Бандарра, написал стихи, которым суждено было со временем стать знаменитыми. Это был простой, грубый человек («как раз подходящий, чтобы за овцами ходить», как говорится в протоколе инквизиции), который стал читать Библию по-португальски и поддерживал контакты с «новыми христианами», обращаясь к ним за разъяснениями непонятных мест. Смешивая в беспорядке цитаты из Библии, фрагменты из народной поэзии, испанские легенды (так, он ссылается на легенду, относящуюся ко временам восстания комунерос 1520—1522 гг. в Кастилии), пророчества, передаваемые из уст в уста, остатки преданий артуровского цикла, социальную критику, направленную против коррупции и засилья знати, сочинил что-то вроде пророческой народной драмы (ауту), изначально представлявшей собой протест против пожалования деревни инфанту.

Но получилось так, что сапожник оказался плохим писателем. Он использовал термины, которые ему казались звучными, но смысла которых он точно не знал, воспроизводил в народном размере редондильи слова, фразы и образы, ухваченные здесь и там, но был не в состоянии определить точный смысл всего этого. Результатом стало сочинение, которое можно было понимать в стольких разных смыслах, сколько заблагорассудится. Начали ходить из рук в руки списки, и, когда началось преследование инквизицией «новых христиан», они нашли пророчество о скором пришествии мессии в стихах, которые фактически являлись призывом к королю Жуану III защитить Транкозу от посягательств инфанта. Тут вмешалась инквизиция, и сапожника схватили как подозреваемого в иудействе. Однако Бандарра был так далек от тех толкований, которые иудеи давали его стихам, что в конце концов его выпустили на свободу, с запрещением только сочинять новые стихи и читать еретическую литературу.

Инквизиторы считали, что таким приговором положили конец процессу, но на самом деле это было только начало.

Смерть короля Себаштиана при загадочных обстоятельствах вскоре придала новый смысл сочинению сапожника. Король пал в бою, но никто не видел, как он погиб, хотя многие утверждали, что видели его уже после предполагаемой смерти. (По правилам рыцарской этики признать, что ты видел гибель своего короля и не отдал жизнь за него, было страшным позором. Это в значительной степени объясняет загадку. Один источник того времени, «Письмо аббата из Бейры», дает другое объяснение: о смерти короля подробно не рассказывали, чтобы не вызвать народного возмущения, оставляя таким образом лазейку в виде его возможного возвращения.) В народе говорили, что король сумел спастись и вернуться в страну. Есть сведения о нескольких авантюристах, которые пользовались этой народной верой и выдавали себя за Себаштиана: юноша, сын гончара из Алкобасы, в конце концов схваченный и приговоренный к галерам, — Матеуш Алвариш с Азорских островов, сумевший поднять на восстание многих крестьян в районе Эрисейры и Торриж-Ведраша и повешенный в Лиссабоне; кондитер, игравший роль Себаштиана в интриге, задуманной одним монахом с целью поднять восстание против Филиппа II; наконец, итальянский авантюрист, Марко Туллио, который сумел убедить некоторых знатных португальских эмигрантов, но также кончил виселицей.

Пророчества Бандарры стали теперь читать и интерпретировать в другом смысле: мессия, о приходе которого они возвещали, — это король Себаштиан. Читательская аудитория состоит уже не только из «новых христиан», а из ностальгирующих по прошлому знатных сеньоров. В последующих редакциях сочинение постепенно приспосабливали к этому новому смыслу, так что Реставрация 1640 г., казалось, стала осуществлением пророчеств. Сапожник, ставший национальным пророком, почитался в народе как святой. Лиссабонский архиепископ позволил установить статую Бандарры на одном из алтарей. Жуан IV вынужден был пообещать, что если Себаштиан вернется, то он передаст ему престол.

С тех пор себастьянизм долго удерживался в народном сознании как что-то вроде португализированной мессианской идеи иудаизма, заставляющей верить, особенно в тяжелые времена, что явится некто — причем неизвестно кто и откуда — и нас всех спасет. В середине XVIII в. Алешандри ди Гужман отдал себе отчет в этом сходстве между себастьянизмом и мессианством, разделив португальцев на две группы: тех, которые все еще ждут мессию (иудеи), и тех, кто продолжает надеяться на приход Себаштиана. Но эта легенда была не только народной, она послужила также основой для иррационалистических спекуляций, затронувших даже образованные умы. Самым ярким представителем «ученого себастьянизма» был падре Антониу Виейра, искавший в стихах Бандарры аргументы для своего грандиозного проекта всемирной империи, в которой иудеи и христиане объединятся в новой церкви, очищенной от старых грехов. Императором должен был стать Жуан IV, так как это с необходимостью вытекало из пророчества. Однако так случилось, что Жуан умер до его осуществления. Уверенность Виейры была так сильна, что из его смерти он сделал только один вывод: Жуан IV должен будет воскреснуть, для того чтобы пророчество исполнилось. Несмотря на преследования инквизиции (по этой и по другим причинам), великий проповедник сохранил эту уверенность до конца жизни.

Во времена французского вторжения, уже в XIX в., произошло усиление себастьянизма. «Половина Лиссабона стала себастьянистской, — писал в 1810 г. Ж.-А. даж Невиш. — В то время, когда я пишу, себастьянизм очень мало или ничего не потерял из своего могущества. Я знаю одного человека, показывающего у себя дома, под микроскопом, запечатленные в коллекции раковин, все последние общественные события Европы. Не так давно они получили верные известия из Алгарви, что оттуда был замечен скрытый остров, с эскадрой, которая должна привезти короля, и величественной пристанью, к которой он должен причалить. Продается план этого острова возле Монетного двора, на улице Дирейта ди Сан-Паулу в Лиссабоне, причем там прекрасно изображены пышные рощи, которые его укрывают, пляжи, королевский дворец, львы, охраняющие его, и сам король, гуляющий среди них в парадном облачении. На нем нарисованы даже два священника, видевшие короля и говорившие с ним, которые, вернувшись на континент, рассказали все это под присягой в Риме. С этого-то острова должен отплыть король Себаштиан во главе большого войска, чтобы сражаться с Наполеоном, который должен пасть от его руки на поле Серториу, близ Эворы, после чего будет основана Пятая империя, о которой говорит Бокарру в своем "Своде о лузитанской монархии" (Anacephaleoses da Monarquia Lusita-na). Некоторые, кроме того, думали, что освободитель уже прибыл и спрятан на военном корабле русской эскадры, стоявшей на якоре в устье Тежу. Смотровые площадки были заполнены народом, ждавшим часа высадки. Жюно в раздражении приказывал разгонять толпу, говоря, что они ждут не Себаштиана, а англичан».

Португальские эмигранты принесли себастьянизм и в Бразилию, где он быстро распространился и был усвоен рабами и населением северо-запада. Одной из последних драматических страниц себастьянизма была «война Канудус» (1897), вызванная подавлением народного движения на северо-востоке Бразилии. Движение было вызвано проповедью Антониу Консельейру, объявлявшего, что в конце века Себаштиан вернется и принесет справедливость голодным и отверженным. Для его подавления понадобилось несколько военных экспедиций, закончившихся резней многих тысяч сертанежу[105].

Позднее себастьянизм превратился в поэтический элемент, что-то вроде пигмента, который художники добавляют в свои краски. Произведения Фернанду Пессоа и Ариану Суассуны проникнуты себастьянизмом, в первом случае образованном себастьянизмом Виейры, во втором — варварским себастьянизмом бродяг. Но себастьянистское сознание, более глубокое, чем какие-либо литературные ухищрения, сохраняется как постоянное и инстинктивное состояние. Представления о «короле, который должен вернуться в одно туманное утро» еще и сегодня являются общим местом. Никто не говорит этого всерьез, но фразу часто используют, чтобы намекнуть на непередаваемое состояние духа, состоящее в вере в то, что событие, которого сильно желают, не может не случиться, но одновременно в надежде, что это случится само по себе, независимо от наших усилий.

46. Культура. Экспансия, европеизация, элитарность, инквизиция

Изменения в культурной эволюции на протяжении XVI в. отражают, с одной стороны, внутреннее социально-экономическое развитие, а с другой — перемены, которые были отмечены в тот же самый период в Западной Европе. Основных этапов этого развития четыре: экспансия, европеизация, элитарность, инквизиция.

Культурная экспансия

На протяжении всего века продолжалась португальская экспансия по всему миру. В конце XV в. самым отдаленным портом, куда доходили португальские корабли, был Каликут. В середине XVI в. он был центром португальского мира: мореплаватели, миссионеры и торговцы достигли Китая и Японии, авантюристы правили туземными государствами в бассейне Тихого океана, были пройдены Тибет и Анды. Параллельно с этим происходит экспансия литературного и художественного движения, начавшегося в предыдущем веке. Никакой другой период португальской истории, учитывая долю образованных людей, не дает такой высокой степени культурного творчества. Выдающиеся личные способности проявляются часто, как никогда. Жил Висенти, Бернардин Рибейру, Са ди Миранда, Антониу Феррейра, Диогу Бернардиш, Камоэнс, брат Агуштинью да Круш, брат Томе ди Жезуш, Фернан Мендиш Пинту, Дамиан ди Гойш, Каштаньеда, Жуан ди Бар-руш, Гашпар Коррея, Диогу ду Коуту, Фернан ди Оливейра, Жерониму Озориу, Жоржи Феррейра ди Вашконселуш, Дуарти Пашеку Перейра, Педру Нуниш, Гарсия ди Орта — это только некоторые представители широкого литературного направления, которое представлено сотнями имен и приблизительно 1200 опубликованными книгами.

Европейские образцы

Это движение, однако, имеет характеристики, весьма отличные от известных в середине XV в. Пятнадцатое столетие было временем каравелл первооткрывателей, XVI век — эпохой кораблей, груженных перцем. Богатство, добывавшееся в XV в. на атлантических островах и в торговле с Гвинеей, направлялось в основном на португальский рынок, а небольшие международные торговые контакты, которые иногда возникали, не изменили существенным образом картину португальской экономики. Типичным героем этого времени был инфант Энрики (Генрих Мореплаватель), который, высказываясь об экономических сторонах одного военного предприятия, ограничился одной фразой: «Иисус Христос, Господь наш, много трудов и опасностей перенес, не имея где преклонить голову», но в XVI в. вопрос ставится именно о том, где можно преклонить голову, где можно нажить состояние. Новый герой — это Афонсу ди Албукерки, герой, который ведет счета, понимает рыночную стратегию, ставит сражение на службу делам. Португалия теперь действует как мост между азиатским миром-производителем и европейским капиталистическим миром-потребителем. В то время как португальский капитан приказывает стрелять из пушек по городам Востока, торговый агент короля встречается с банкирами городов Запада, чтобы получить деньги под залог груза, который обеспечит эти пушечные выстрелы.

Эта интернационализация экономических отношений совпадает с интернационализацией культурных связей. Ярким представителем этого явления служит Дамиан ди Гойш, бывший казначей фактории во Фландрии, ездивший по Северной Европе для обеспечения финансовых операций, а в промежутке общавшийся с Меланхтоном, Лютером, Эразмом Роттердамским и даже добившийся, чтобы Дюрер написал его портрет. Другой пример — Жуан ди Барруш, руководивший Палатой Индии (Casa da India), чем-то вроде министерства внешней торговли того времени, и сочинивший «Азиатские декады», один из величайших литературных памятников своего века. Контакты Португалии и Европы очень расширились, и, возможно, именно в это время возникла идея, согласно которой «культура рождается там, за границей»; так же как и деньги, и все мануфактурные товары, ее нужно импортировать. Каналы для импорта культуры разнообразны: это португальские студенты в иностранных культурных центрах, стипендиаты, посылаемые королем в престижные университеты, профессора из других стран, нанимаемые для преподавания в Португалии, принцам или в университете.

А в Европе господствует литературная мода, очаровывающая неофита: это «сладостный новый стиль», говорят с восхищением. Новый стиль состоит в подражании великим писателям греческой и римской древности, пребывавшим в забвении на протяжении веков: Вергилию и Горацию, Феокриту, Пиндару, Катуллу, Анакреонту. То, чем сегодня восхищаются, — это уже не простая и чистая редондилья в народном вкусе, грубоватый куплет, плебейская сатира. Все это теперь называют «старой мерой». Стихи имеют новый ритм и принадлежат к новым жанрам: сонеты, эклоги, элегии, оды, стихотворные послания, надгробные песни. Поначалу некоторым это не нравится, возникают насмешки; Жил Висенти высмеял знаменитый сонет Петрарки: «Когда я плачу, то я смеюсь, когда обжигаюсь, то мне холодно...» (Ouando chow, entonces rio / quando me queimo, hei frio...), но Камоэнс тридцать лет спустя перефразировал этот же самый сонет с почтительным восхищением: «Любовь — огонь, пылающий без дыма, кровавая, хотя без крови, рана...» (Amor e fogo que aide sem se ver/ e um contentamen-to descontente...)

Культура для тех, кто знает латынь

В 1536 г., когда ставилась последняя пьеса Жила Висенти, в Португалии было напечатано первое произведение зарубежного театра — «Месть за Агамемнона», перевод с перевода Еврипида. Десять лет спустя король приказал, чтобы в Университете был свой театр. Но этот театр уже не мог выйти из школы на улицу: он игрался на латыни и подражал Теренцию и Плавту.

Любовь к латинским авторам, культивирование латинского языка, латинизация форм и идей получает название гуманизма. Гуманизм, господствовавший в Италии, затронул Португалию, но не сделался массовым явлением. Было несколько чистых гуманистов, таких, как Андре ди Резенди, Айриш Барбоза, Диогу ди Тейви, но их произведения так и не вышли за пределы узкого круга читателей, что доказывается небольшим числом изданий. Точно так же и количество книг по греческой и римской древности, опубликованных в Португалии, очень невелико по сравнению с другими странами. В итоге в португальской культуре начал господствовать португализированный гуманизм, говорящий по-португальски. Его влияние было так велико, что сам язык образованных людей изменился. Для ушей человека из народа португальский язык Камоэнса должен был звучать как иностранный. Словарь Фернана Лопиша и словарь Камоэнса совершенно различны. И можно говорить практически о новом изобретении португальского языка на основе латыни; изменились не только слова, но и синтаксис и сам ритм фразы. Понятно, что это изменение имело место только в образованных слоях, с самого начала находившихся в контакте с латынью; Кленарду, гуманист, приглашенный в качестве учителя к детям короля, считал возможным научить ребенка читать по-латыни без применения португальского и даже произвел соответствующий опыт в Эворе. Народ не знал латыни и продолжал говорить, как и раньше. Таким образом, сложилось своеобразное двуязычие, отражавшее и усугублявшее разделение на два социальных слоя — образованных португальцев и всего прочего народа.

Образованные люди осознавали это различие и гордились им. Составной частью гуманистического сознания является идея odi ргоfanum vulgus, презрение к простонародью, чувство превосходства по отношению к культуре, продолжавшей изъясняться на народном языке. С этого момента культура начинает приобретать роль социальной границы, но это культура, фундаментом которой является латинский язык, а следовательно, требующая долгого обучения. Однако система школьного образования не претерпела соответствующих изменений; единственным важным новшеством было открытие в середине XVI в. иезуитских колледжей, фактически имевших монополию на доуниверситетское образование. Образованное общество дистанцируется, таким образом, от народа, и культура становится привилегией элиты.

Инквизиция

Когда Португалия вошла в европейское культурное пространство, Европа была разделена на два враждебных идеологических блока — консервативный, католический, верный папской власти и реформистский, восставший против римского диктата.

Этот великий конфликт имел в основе социально-экономические условия, но проявлялся в форме культурной проблемы. Одной из первых стычек стала дело Рейхлина: спорили о том, следует ли сжечь иудейские книги (как направленные против католической веры) или сохранить их (как полезные для культуры). Именно через книгу, через памфлет и даже через песню, идеи освобождения от религиозного мышления распространялись в университетских городах, центрах мануфактурного ремесла и среди беднейших слоев духовенства. Люди ручного труда легко принимали точки зрения, которые казались им дорогой к свободе. Проповедь Лютера в Германии в итоге привела к развязыванию открытой войны между двумя Европами.

Географическое положение, социальный состав, экономические и политические условия (Жуан III был шурином Карла V, одной из главных политических фигур Европы, верной Риму) привели к тому, что Португалия примкнула в этом конфликте к антипротестантскому блоку. Репрессии начинаются в Португалии в том же году, что и во Франции, — в 1534-м. Но в Португалии почти полностью отсутствовали мотивы для репрессий. Лишь в очень слабой форме проявляла себя лютеранская ересь. Ее можно было обнаружить в идеях того или другого клирика, увлеченного новшествами, в чтении той или иной запрещенной книги, но она никогда не становилась проблемой для единства вероучения. Поэтому объект репрессий контрреформации в Португалии был заменен другим: это был еврейский вопрос.

Вопрос существовал реально. Многие иудеи, насильственно обращенные в христианство, оставались в глубине души иудеями, хотя внешне отправляли ритуалы христианского культа. Однако отправление иудейских обрядов тем, кто однажды был крещен рассматривалось как грех отступничества, наказывавшийся смертью и конфискацией имущества. Этот аспект приобрел большое значение, когда обострились экономические трудности государства, потому что многие лица еврейского происхождения были обладателями больших состояний. Преследование криптоиудаизма (то есть тайного иудейского культа) могло стать удобным источником дохода.

В 1531 г. Жуан III попросил у папы разрешение для организации в Португалии инквизиции. «Новые христиане» мобилизовали все свои экономические возможности, чтобы помешать этому, утверждая, что целью является просто ограбить их. Сохранилось много документов об этой дипломатической борьбе, и их прочтение заставляет признать правоту евреев: вопрос о конфискации имущества играл ключевую роль.

Булла об инквизиции была дана в 1536 г., хотя уже в 1534 г. в Португалии имелся инквизитор, и именно к этому году относится процесс против Жила Висенти. Первое аутодафе было проведено в 1541 г. За сто сорок три года, вплоть до 1684 г. было сожжено 1369 человек. Затем ритм репрессий понизился, но казни продолжались до времен маркиза Помбала. Наибольшее количество приговоренных к смертной казни — лица, обвиненные в иудаизме, но есть также много приговоров за колдовство и разврат.

Костры стали наиболее знамениты среди многих средств, применявшихся инквизицией; и до сих пор вызывают наибольший ужас. Но существовали и другие, менее заметные аспекты, имевшие не менее существенные последствия: масштабы доносительства и интеллектуальная цензура.

Донести о преступлении против веры считалось религиозным долгом, тем более в эпоху глубокой религиозности. Религиозный долг превосходил любой другой. Верующий был таким образом обязан сообщать о любом факте или о признаках, которые могли, по его мнению, свидетельствовать о практике иудейства или о неуважении к вере. Были доносы по незначительным поводам (например: боцман на корабле в отчаянии от отсутствия ветра произнес ругательство в адрес святого), и были ложные доносы из зависти, мести или ревности. Но самое важное — это само включение обязанности доносить в число обязанностей человека перед Богом; донос перестал быть грязной и одиозной подлостью, будучи провозглашен подвигом благочестия. Вся страна была глубоко религиозна, и потому в течение двух веков страна служила полицией сама себе. Это была самая длительная и масштабная полицейская операция в португальской истории, в ходе которой каждый жил между долгом донести и страхом стать объектом доноса. Это объясняет исключительно большое число процессов, документы которых дошли до наших дней: более двадцати тысяч, с учетом того, что многие были утрачены.

Интеллектуальная цензура имела три аспекта:

а) Запрет иметь у себя и читать книги, включенные в «Индексы», то есть списки отечественных и зарубежный произведений, которые инквизиция считала еретическими. Все их имеющиеся экземпляры подлежали сдаче самими владельцами либо арестовывались везде, где бы их ни находили; сожжение книг было одной из составных частей торжественной церемонии аутодафе.

б) Контроль за книжной торговлей и ввозом книг из-за границы; книжные лавки часто проверялись, а все корабли, входящие в порты, подвергались досмотру.

в) Установление предварительной цензуры «Святой службы» в отношении всего литературного творчества в стране. Только проверенные и дозволенные произведения могли печататься. В права цензуры входило исправление текста, исключение или изменение всего, что казалось цензорам неуместным. Второе издание «Лузиад» вышло со значительными купюрами.

Правила инквизиции применялись со всей строгостью. В стране, где государственные учреждения всегда характеризовались плохой организацией и неэффективностью, «Святая служба» представляла собой удивительное исключение. На протяжении части XVI и всего XVII в. инквизиции удавалось удерживать португальскую культуру в изоляции от европейских процессов развития идей, развития, которое как раз в эту эпоху было весьма интенсивным и творческим. Широкому и открытому потоку восприятия идей эпохи гуманизма пришла на смену тонкая струйка рискованной идейной контрабанды. Но помимо внешних мер изоляции были важны и меры внутреннего воздействия. Каждый автор знал, что между ним и печатным станком стояла инквизиция, что первым его читателем станет цензор. Рисковать не имело смысла, и действительно, очень немногие рисковали. Литературное творчество отходит в этот период от всего, что могло вызвать проблемы. Культура переходит от идей к словам. Стиль отражает эти перемены: развивается своеобразное плетение стилистических кружев, за которыми мысль теряется среди двусмысленностей, всегда позволяющих утверждать, что подразумевалось вовсе не одно, а другое. Но основными темами станут те, которые не подразумевают риска: рассуждения об ангелах и святых, назидательные и хвалебные тексты.

Какие следы оставила эта длительная и глубокая репрессивная деятельность в характере португальцев и последующем развитии страны? Мыслители XIX в. видели в ней основную причину упадка Португалии. «Могила нации» — знаменитое выражение, использованное Антеру ди Кенталом в своей знаменитой лекции об упадке народов Пиренейского полуострова. Но это слишком простое объяснение. За сто лет до того Помбал утверждал, что «могила» была в другом, — он указывал на деятельность иезуитов. Но последние были единственной силой, как-то ограничивающей диктат инквизиции. На самом деле появление и деятельность «Святой службы» уже сами по себе были признаком упадка и продолжали более раннюю линию нетерпимости, проявлявшуюся, например, в антиеврейской политике Мануэла I. Деятельность инквизиции могла развиваться без внутреннего сопротивления, так как не существовало экономически и духовно независимого среднего класса, и такая ситуация также сложилась намного раньше. Поэтому не следует видеть в инквизиции причину кризиса. Но эта организация институционализировала и распространила дух нетерпимости, являющийся дурной стороной характера португальца. Она организовала и морально оправдывала доносительство и культурный геноцид, возникший, как мы видели, вместе с независимым государством. И из-за нее этот дух сохранялся, как непогашенный огонь, с каждым порывом ветра истории вновь разгораясь доносами, преследованием за убеждения и кострами.

47. Эпическое сознание и его метаморфозы

Великие географические открытия превратили маленькую Португалию в державу мирового значения, так как театром деятельности португальцев стал весь мир. «По всей Земле слышны их голоса, и до границ мира раздаются их слова» (Дамиан ди Гойш). Это событие нашло отражение в ментальном и эстетическом плане. Представление самых образованных умов о собственной стране совершенно изменилось. В середине XV в. образ, который можно уловить, например, на страницах Фернана Лопиша, — это образ бедного уголка земли, населенного крепким, здоровым народом, яростно борющимся, чтобы не попасть под власть могущественного и сильного соседа. Сто лет спустя образ уже иной: огромное пространство «от Геркулесовых столпов до Китая, где благодаря нашим трудам все знают закон Христа» (Гойш). Самым красноречивым выразителем этого эпического сознания являлся Камоэнс, но хронологически он был далеко не первым. Хроники Зурары уже проникнуты эпическим духом, и, когда король Мануэл I принял армиллярную сферу в качестве национального символа, он тем самым наиболее ясно заявил о возможности вселенского характера португальской монархии.

Камоэнс опубликовал «Лузиады» в 1572 г. в Лиссабоне, проведя много лет в Индии. С формальной точки зрения речь идет об эпопее, созданной по классическому образцу, а следовательно, в ренессансном вкусе. В Европе публиковались и другие эпические поэмы. Но удивительным новшеством камоэнсовской эпопеи было то, что темы ее взяты не из античности, а из самой португальской истории.

Ее герои не воображаемые, они не греки или римляне: они реальны и они португальцы. Вместо Цезаря автор обещает говорить об Афон-су Энрикише, вместо Энея воспеть Васко да Гаму. В самом деле, португальские герои превосходят любых других; Александр и Траян, например, просто теряются в сравнении с ними. А потому «померкнут песнопенья древней музы пред подвигом святым дружины Луза»[106]. Речь идет о португальцах. И, выслушав поэму, король должен сделать вывод, что достойнее: «Владеть таким народом иль всем миром?» Это чувство гиперболизированного восхищения пронизывает всю поэму от первой до последней строфы.

Успех был немедленным и огромным. «Лузиады» отметят надолго основные черты того представления, которое образованные португальцы будут иметь о Португалии. Ни в одной другой книге это представление не выражено так лапидарно и очаровательно. Но во многих произведениях можно найти те же идеи. Исключением станут несколько человек, не получивших классического образования (как Фернан Мендиш Пинту, автор «Паломничества», в котором просматриваются народные корни, или Гошпар Коррея, написавший «Легенды об Индии» с их жестоким реализмом), но все остальные историки были настроены на эпический лад. И не только историки — то же чувство воодушевляет натуралистов, когда они восклицают, как Гарсия ди Орта, что можно большему научиться от португальцев за один день, чем от римлян за сто лет, или от грамматиков, когда они представляют португальский как новую латынь, язык, имеющий мировое предназначение, который послужит религиозному объединению мира. «Лучше нам учить Гвинею, чем учиться у Рима», — говорит Фернан ди Оливейра. Португальцы приходят повсюду «с развернутыми знаменами, берут города, подчиняют королевства там, куда никогда не доходили ни победоносный Александр, ни славный Геркулес. Они нашли новые звезды, переплыли неведомые моря и невиданные страны, открыли невежество древних географов. Нет на известной нам земле народа, которому бы все люди были обязаны больше, чем португальцам» (Амадор Аррайш).

Это эпическое сознание будет представлять собой один из самых непременных ингредиентов португальской национальной риторики. Состояние духа осталось, хотя причина, породившая его, исчезла. Поздняя лирика XVII в. вырождается и приобретает черты фанфаронства. У многочисленных путешественников, побывавших в Португалии в XVII в., находим одну общую мысль: удивление перед лицом неизменной убежденности португальцев, что они самый лучший, самый отважный, самый славный народ в мире. Именно такими чувствами питалась большая часть литературы сопротивления испанскому господству. В одной книге 1631 г. встречаем следующее рассуждение: испанцы побеждают все другие народы. Так вот, история показывает, что португальцы побеждали и испанцев. Значит, португальцы — самый храбрый народ на земле. Хорошую карикатуру на них написал примерно в это время Лопе де Вега.

Я величайший

Сеньор из тех, что ходят по земле!

Я средоточье всяческих достоинств,

велик я и могуществен весьма,

я скипетр, корона и престол,

что землю и моря дрожать заставят!

Я тот, кто до бездонной глубины

своей бессмертной славой проникает,

и, наконец, порукою мне то,

что Португалец я, а это значит,

что выше меня нету на земле!

Но в броне эпического сознания постепенно начали обнаруживаться трещины под натиском фактов. Оно сохранялось как официальная позиция, но нет-нет да и пробегала дрожь сомнения. Анонимный автор «Искусства воровать» (написанного между 1648 и 1656 гг.) представляет заседание Государственного совета. Решается вопрос о заморских владениях. Один советник, весьма реалистично настроенный, предлагает оставить некоторые провинции, поскольку не хватает сил удерживать их все. Но председатель, говорящий в духе эпического сознания, прерывает его, спрашивая, не пьян ли он и советует ему опасаться мальчишек, которые могут побить его камнями, если узнают, что он хочет «оставить врагу то, что наши деды завоевали своей кровью». Наконец, председатель приказывает заключить его в тюрьму Лимоэйру.

Под влиянием критики так называемых иностранцев (estrangeirados) эпическое сознание окончательно распадается. Отсталость страны, ее нищета, невежество были слишком очевидны, для того чтобы португальцы могли продолжать приписывать себе первое место в мире. Для Луиша да Куньи Португалия — это уже не империя от Алгарви до Японии, а всего лишь горная гряда с полосой равнины у подножия, населенная людьми, не очень отличающимися от несчастных бразильских индейцев. Критический пессимизм иностранцев, однако, — это только предпосылка для заключения: необходимо возрождение страны, которое совершится через труд (по мнению меркантилистов) или через культуру (по мнению просветителей). Но как эпический дух XVI в. выродился в XVII в. в фанфаронство, так же критический дух XVIII в. превратился в декадентство, от Эркулану переходящее к поколению 1870 г. и вскоре растворяющееся в нигилистическом пораженчестве последующего. «...Юношество, опустошенное и скептическое, разуверившееся в себе и в своей стране, лишенное традиций и высмеивающее общественные учреждения, жалующееся на нехватку всего и не стремящееся обеспечить себя ничем, ненавидящееся землю, на которой родилось, язык, которым говорит, образование, которое получило, раздраженно сидящее в этой бесплодной ненависти, как сыч в своем дупле, и на самом деле столь чуждое родной стране и ее духу, как будто бы его импортировали из Франции в ящиках пароходом из Гавра» (Эса ди Кейрош. «Современные заметки»).

Это был литературный фатализм буржуазии, замкнувшейся в самой себе и выводящей свои идеи из идей, а не из фактов. В эпоху либерализма империя возродилась, буржуазная Португалия переживала прогресс, и буржуазия гордо сознавала этот прогресс. Поэтому в то же самое время, когда Антониу Нобри восклицал: «О, друзья мои! Какое несчастье родиться в Португалии», голоса эпического сознания снова стали слышны в среде республиканских масс.

Из тумана памяти,

О Родина, слышится голос

Твоих выдающихся дедов,

Который приведет тебя к победе[107].

И со сменой политического строя символ времен Мануэла I — армил-лярная сфера была принята как национальная эмблема. Творчество крупнейшей фигуры в португальской литературе XX в. — Фернанду Пессоа выражает окутанное ностальгическими переживаниями это возрождение эпического сознания: «И вновь мы завоюем расстоянье/ Морское иль иное, но для нас!».

48. Приобретения и утраты торговли специями

Слово «специя» происходит от латинского especia[108], термина, употреблявшегося медиками для обозначения вещества. В дальнейшем это слово приобрело значение очень активного вещества, очень дорогого и применяющегося для разных целей — от медицины до парфюмерии. Самой необходимой и важной специей был перец. Он использовался, как и сегодня, в качестве приправы, но, в отличие от современности, без него нельзя было обойтись. В начале лета заканчивался фураж и необходимо было забивать большое количество скота. Мясо хранилось благодаря консервированию с помощью соли (солонина), дыма (копченый окорок) или просто сушки на солнце. Те же техники применялись и для консервирования рыбы, но такие примитивные процессы делали пищу практически несъедобной, и перец был необходим, чтобы скрыть признаки гниения. Отсюда фундаментальное значение этого продукта и та роль, которую он сыграл в средневековой торговле. Но и многие другие специи также были связаны с приготовлением пищи: мускатный орех, корица, гвоздика, имбирь. Другие использовались в прочих сферах хозяйства: камедь, гуммиарабик, сургуч. Индиго, пау-бразил, шафран давали красители, применявшиеся для окраски тканей. Из ароматических веществ изготовлялись духи. Медицина, во многом основанная на арабских рецептах, широко применяла восточные травы и снадобья: сандал, алоэ, опий, камфару, росный ладан, — эти специи постоянно присутствуют в аптечных рецептах. Одно из важнейших произведений научной литературы XVI в. — написанная португальским врачом в Индии книга о медицинском применении специй: «Рассуждения о простых и составных снадобьях и лекарствах Индии» Гарсия ди Орты.

Рост населения и уровня жизни в городах Европы приводил к все более широкому потреблению специй. Страны-производители находились далеко, что делало эти продукты дорогостоящими. Венеция и Генуя обогатились на торговле: специи поступали с Востока по древним торговым путям через Персидский залив и Красное море, привозились в Италию и затем распространялись по всей Европе.

План португальцев заключался в том, чтобы погрузить в Индии специи непосредственно на те корабли, которые перевезут их в Лиссабон, доставив их таким образом на европейский рынок по значительно более низким ценам ввиду устранения всех посредников, живших от Индии до Италии за счет этой торговли. Разница в ценах была так велика, что небольшой груз, привезенный из первого путешествия Васко да Гамой, стоил в 60 раз больше, чем было потрачено на экспедицию.

Естественно, в Индии нельзя было погрузить специи на корабль, не купив их. Португалия никогда не располагала там политической властью над большими территориями, производство которых она могла бы контролировать. У португальцев было несколько военных и морских опорных пунктов, важная административная база, какой был Гоа, но сама Индия представляла собой большое число мелких независимых государств. Португалия стремилась добиться союза с ними (почти все они хотели продолжать свой экспорт посредством арабских купцов), вела много войн и оказывала военную помощь, но все это было направлено на установление не политического, а торгового господства, на то, чтобы специи продавались португальцам, а не арабам.

Оплата осуществлялась в значительной части наличной монетой, а также частично товарами, которые, в отличие от специй, изобиловали в Европе, но были редкими и ценными в Индии: медь, свинец, ртуть и некоторые ткани. Карты торговых маршрутов позволяют понять, о каких тканях шла речь: бархат из Генуи, красные шерстяные ткани из Флоренции, сукно из Лондона, лен из Голландии.

Все это приходилось покупать за рубежом, поскольку подобные товары не производились в Португалии. И все покупалось в кредит, выплачивавшийся за счет продажи груза, когда флот возвращался. Для этого Португалия держала в Антверпене свою факторию, то есть торговое представительство, которое совершало закупки и обеспечивало торговые связи страны со всей Северной Европой. Однако кредит в то время был значительно дороже, чем сегодня, так как денег было мало, а риски велики. Капитал, данный взаймы, удваивался за четыре года, что соответствует ставке 25% годовых. Редко удавалось выплатить долг в короткий срок, и он накапливался. В 1524 г., то есть всего 25 лет спустя после первого путешествия, португальцы были должны уже 3 млн. крузаду, то есть немногим менее стоимости грузов за три года.

Флоты выходили из Тежу на Пасху, приходили в Индию, выгружали товар, доставленный из Фландрии, и набивались специями, которые португальские торговые агенты к тому времени успевали закупить. Средняя стоимость груза перца составляла приблизительно 3 крузаду за кинтал (50, 401 кг). С учетом расходов на путешествие, администрацию в Индии и Лиссабоне, фрахт и потери кораблей можно рассчитать, что в Португалии он стоил 17 крузаду за кинтал, затем перец продавался оптом в Палате Индии по 33 крузаду. Для тех возможностей морских перевозок, которые существовали в то время, объем импорта был огромен: в среднем около 40 тыс. кинталов, то есть два миллиона килограммов. Несмотря на это, дефицит торговых операций с каждым годом возрастал.

Цены на товары, закупаемые в Антверпене, сильно выросли, причем возрос также и объем закупок. Торговля с Индией обогатила многих, и поэтому увеличилось потребление. Чтобы насытить спрос, велся широкий импорт. Имеются документальные свидетельства об импорте товаров, не только предназначенных для отправки в Индию, но и поступавших непосредственно в Лиссабон: оружия, одежды, мебели, бумаги, произведений искусства, ковров, зерна, лошадей, карет, кораблей и снастей для кораблестроения, дерева, украшений, книг, сыров, мехов, духов — словом, всего, чего требовали растущие нужды населения. Встречаются даже упоминания об импорте яиц. Жил Висенти в сатирической пьесе, поставленной в 1526 г., высмеивал это положение, говоря, что даже мясо привозилось из Бретани, а капуста из Бискайи. За сто лет, пока существовала монополия на торговлю с Востоком, нет ни одного упоминания о каком-либо новом производстве, введенном в Португалии. Даже восточные продукты не вызвали какого-либо иного вида деятельности по сравнению с прошлой эпохой. К концу XVI в. португальское ремесленное производство почти не отличалось от ремесла XIII в.: кузница, печи гончаров, грубые ткани, обувь, конская упряжь, прядение льна, кораблестроение. Это все еще было производство, направленное на обеспечение сельской жизни. Городские жители потребляли другие товары, но их получали в результате импорта.

Огромное количество специй, выставленных на европейский рынок, привело к снижению цен. Итальянские города, сильно пострадавшие в первые годы, сумели в дальнейшем в значительной степени восстановить свою торговлю, и Европа смогла выбирать между перцем из Италии и перцем из Лиссабона. С этого момента начинается торговая война. Итальянцы утверждали, что их перец лучше португальского, потому что последний портится во время долгих морских плаваний. Дамиан ди Гойш написал специальное сочинение, чтобы опровергнуть такие обвинения, сделанные одним генуэзцем при дворе московского царя; однако, несмотря на его красноречивый ответ, известно, что плохо упакованный перец нередко портился в трюмах.

Когда были восстановлены старые сухопутные торговые пути, трудности усугубились. Доходы перестали покрывать расходы, и корона вынуждена была прибегнуть к внутренним займам для покрытия дефицита. Для этого выпускались казначейские обязательства, доходность по которым была зафиксирована в 1528 г. на уровне 6,25%. Эти деньги шли на выплату процентов по внешнему долгу, составлявших 25%. К середине XVI в. внутренний долг в четыре раза превышал внешний; однако аккумулированные проценты по нему составляли 100 тыс. крузаду, тогда как за рубежом португальцы платили 400 тыс. крузаду. Все внутренние накопления уходили из страны за границу по этому каналу. Восточная торговля все более обедняла страну.

Росли и людские потери.

За перец приходилось платить не только золотом, но и человеческими жизнями. Когда корабли выходили из Тежу, основной груз составляли люди, находившиеся на борту. Когда они отплывали из Индии, основным грузом были специи. Мешки с перцем заполняли место, освободившееся после тех, кто умер или остался на Востоке. Смертность в море была очень высока. Диогу ду Коуту сообщает, что вместе с ним отплыли четыре тысячи человек и только две тысячи вернулись живыми. Другие источники тоже свидетельствуют о том, что количество возвращающихся уменьшалось наполовину. Один француз, проживший в XVI в. какое-то время в Индии, Пирар де Лаваль, говорит, что ему приходилось видеть в Гоа корабли, вышедшие из Лиссабона с тысячей или тысячей двумястами человек, из которых выживало двести. К этим огромным потерям прибавлялись потери за время пребывания в Индии, климат которой португальцы переносили плохо, а также потери на обратном пути, на котором подстерегало меньше болезней, так как путешествие было короче, но больше кораблекрушений, поскольку требовалось пересекать Индийский океан в сезон непогоды.

49. Социальные последствия заморской экспансии

Ни один автор не описал социальные последствия экспансии с такой проницательностью, как Жил Висенти. Если это утверждение может еще и сегодня вызывать недоумение, то причиной служит тот факт, что португальцев учили видеть в этом авторе, который был смелым социальным мыслителем, всего лишь остроумного автора комедий. Автопортрет, который он дает в прологе «Леса обманов» (сочинение, оставшееся по непонятным причинам незамеченным), создает образ не веселого комика, а философа, преследуемого за свои идеи и обреченного на молчание невежественной нетерпимостью современников.

Анализ противоречий и конфликтов, волновавших португальское общество 35 лет спустя после открытия морского пути в Индию, стало темой его пьесы «Шествие огорченных» (Romagem dos Agravados), поставленной в Эворе в 1533 г., то есть тех, кто был недоволен своим временем. Это произведение остается и на сегодняшний день самым ярким исследованием португальского общества середины XVI в.

Шествие проходит перед председательствующим, братом Пасу[109]. «Братом» — потому что он принадлежит к церкви, «Пасу» — поскольку он представляет правительство, но эти два качества смешиваются. «Дворец, ставший монахом, — это не монах и не дворец», — говорится в пьесе. После «приручения» знати и исчезновения крупной буржуазии политическое влияние церкви постоянно возрастало, религиозная власть смешивалась с гражданской. За несколько месяцев до постановки пьесы Жуан III создал Палату Совести и Орденов (Mesa da Consciencia e Ordens), в ведение которой входило решение вопросов, «касавшихся совести короля», то есть самых щепетильных вопросов правления. Во главе ее стояли прелаты.

Персонажи проходят друг за другом попарно, и каждая пара символизирует какой-либо социальный класс. Первыми появляются сельские пролетарии — батрак с сыном. Образ батрака в XVI в. менее комичен, чем в XIX столетии. Его зовут не Зе Повинью (Жозе Народец), его имя — Жуан Мортейра (Жуан Смертный). Сын носит имя мученика — Себаштиан. Именно с идеей смерти Жил Висенти всегда связывает представление о сельском труженике: «всегда мертв тот, кто от плуга вынужден жить»; «мы жизнь для людей и смерть для нашей жизни»; «если рождение было одним мгновением, почему я так долго умираю страдая?». Это был социальный класс в агонии. В 1521 г. ужасный голод опустошил сельскую Португалию, по дороге в Лиссабон умерло много крестьян, стремившихся добыть пропитание в столице. Мясо, основа питания в Средневековье, стало теперь редким; в 1580 г. два иностранца, путешествующих по Португалии, удивились скудости народной пищи: соленые сардины и черный хлеб. Заморские богатства не доходили до деревни, но последствия экспансии на ней сказывались. Землевладельцы из числа знати или духовенства оказывали постоянное давление, чтобы получать все больше от земли, производившей все меньше, так как поголовье скота, а значит, количество удобрений уменьшалось, потому что рабочие руки утекали под влиянием двойного стимула — бегства от нищеты и стремления к сытости, которую, казалось, обещал город. Борьба за лучшую, более высокую оплату труда была уже невозможна, поскольку такую же работу, как сельский батрак, мог выполнять черный раб; примерно в это время (1541), по расчетам Дамиана ди Гойша, ежегодно в Португалию ввозилось от 10 до 12 тыс. африканских рабов. Все это скрывается за драматичной фигурой Жуана Мортейры: «Я работаю до упаду!», «Я беден как собака!». Теперь у него осталась только одна надежда, что по крайней мере сын сможет жить лучше. Он хочет для этого направить его по церковной части; дело не в набожности, объясняет он, — дело в том, чтобы ему жилось хоть немного легче. Но и этого он не добивается, потому что брат Пасу, проэкзаменовав юношу, объявляет его негодным к церковной службе.

Это стремление батрака тоже очень характерно для своего времени. Церковь была тогда способом избежать нищеты. Дети крестьян, младшие сыновья дворян, дочери без приданого и, следовательно, без перспективы замужества стремились вступить в церковное братство. Это был один из трех возможных путей: как гласила народная мудрость, «кто хочет процветать — церковь, дворец или море». Выбор состоял между религией, службой у короля или знатного придворного либо отъездом за море. Эта тенденция привела в XVI в. к гипертрофированному росту числа священнослужителей; увеличилось количество орденов, монастырей каждого ордена (их общее число, составлявшее к началу века двести, к его концу увеличилось вдвое). Но церковь лишь косвенно участвовала в присвоении богатств от заморских открытий. В основном она жила за счет земельной ренты. Не занимаясь непосредственно хозяйственной эксплуатацией земель, церковь собирала десятину со всякого производства (начало этому было положено в XIII в., когда введение десятины являлось для церкви способом защититься от растущей стоимости жизни), а также получала плату от мелких арендаторов, составлявших сельский средний класс.

Кризис сельского среднего класса показан на примере крестьянина Апарисианиша, сопровождаемого дочерью. «Однако я, находясь в середине, живу в большем отчаянии». Он находится в середине, поскольку сельское общество делится на три основных уровня: сеньоры, свободные крестьяне, зависимые и слуги. Сеньоры теперь стали более требовательными при сборе податей, работники бегут из деревни, а крестьяне беднеют. Этот персонаж жалуется, что взял в аренду у монахов два участка земли, буря уничтожила посевы, и он пошел просить подождать с арендной платой. Однако монахи ответили, что «ждать» не их девиз. Слово espera имело в то время два значения: «ожидание отсрочки» и «сферы». Эта последняя являлась символом Мануэла I и олицетворяла богатство планеты, открытой португальцами. В этом смысл ответа монахов: они не имеют отношения к «сфере» и не могут ждать. И они заставили Апарисианиша платить: взяли в залог его дом, не упустив даже простыней. Крестьянин жалуется и с тоской вспоминает время, когда он весело напевал, идя за своими быками и не чувствуя усталости. Сейчас он не поет, потому что беден, «а бедность и радость никогда не спят в одной постели».

Разорение сельского среднего класса было прямым следствием новых условий жизни в стране, а не только алчности землевладельцев при сборе арендной платы. Постепенно фермы и участки земли перешли из рук крестьян во владение знати, чиновников и авантюристов, вернувшихся из Индии, поскольку земля была единственной формой капиталовложения в экономике того времени. Португалец понимал, что только земля обеспечивает уверенность в завтрашнем дне. Один дворянин утверждает в стихах: «Как говорят, и я с этим согласен, без опоры дом не строят», то есть, как утверждают другие и как думаю также и я, только владение землей — это надежное вложение. Автор имел в виду ненадежность сделок со скотом, но сама эта идея может быть перенесена на любую сделку, представляющую какую-либо долю риска. Один текст 1608 г. показывает, что в разгар кризиса оливковое дерево, клочок земли рассматривались как последние прибежища. «Судьбой этого королевства правит какая-то звезда, делающая людей неспособными прислушиваться к хорошим советам; и вот я предсказываю большое разорение, и счастлив будет тот, у кого будет ствол оливы, за который [можно] ухватиться!»

Но эта олива уже существовала до того, как нувориш из Индии ее купил. Хлеб, вино, масло не увеличивались в объеме оттого, что собственность или использование участка земли были в руках деревенского крестьянина либо городского владельца, разбогатевшего на корице и перце, а теперь жившего, как рантье. Количество земли в руках сельского среднего класса уменьшалось. Новые хозяева — не просто хозяева, а сеньоры; многие не были ими от рождения, но требуют, чтобы их таковыми считали, или по крайней мере так себя ведут. Старое сельское общество, иерархизированное на основе общественных функций, сменяется новым, основанным на внешнем виде и обращении: с одной стороны, сеньоры и дамы, а с другой — люди, мужчины и женщины. «Человек» начинает тогда обозначать сельского труженика; всякая женщина хотела бы, чтобы ее называли «дона» («сударыня»). Но перейти эту социальную границу невозможно для того, кто держится за мотыгу. Статус сеньора приобретается в городе. Апарисианиш хорошо это знает. Так же как батрак хотел, чтобы его сын был клириком, он хочет, чтобы его дочь была сеньорой.

Эта девушка из Лоузан пользуется хорошей репутацией. Я привел ее, чтобы сделать дамой, хочу, чтобы она была при дворе.

Для этого он уже купил ей духи, привезенные из Генуи, и хочет отдать ее на воспитание брату Пасу. Его развращающие уроки девушка выучивает очень быстро. Многие «женщины» следуя по этому пути, стали «дамами», пополнив собой лиссабонскую проституцию XVI в. Камоэнс называл их «наемными дамами».

Распад городского сельского класса представлен в пьесе в виде конфликта между двумя различными социальными группами, которые, однако, еще и сегодня часто смешиваются под общим названием «общий класс»: настоящий средний класс, положение которого основано на труде и достигший определенного экономического положения, и фиктивный, паразитический класс, положение которого основано на видимости и который живет за счет производительных классов. Важное новшество, внесенное Жилом Висенти, — то, что он сумел разграничить эти две группы и определить существующие между ними отношения.

У двух торговок, снабжающих город товарами, есть племянница на выданье. Они почти богаты, так как у девушки есть тысяча реалов. Она надеялась на замужество с представителем более высокого класса — это примета времени. Ей представился молодой человек, назвавшийся служащим королевских покоев. У него хорошие манеры («Такой любезный! Такой милый!»), он продемонстрировал доказательства своего положения во дворце — грамоту о приеме и о повышении в звании. После этих решающих аргументов совершается свадьба. Но в итоге грамоты оказались фальшивыми. Юноша — бродяга, не имеющий ни кола, ни двора, который просто собирался жить на деньги жены. Он принадлежит к фиктивному среднему классу, который живет, как грибок, за счет настоящего и который станет в конечном счете особым социальным слоем со своими характеристиками: безделье, бедность, попрошайничество, зависимость от великих, раболепие перед облеченными властью. Со всей страны тысячи молодых людей стекаются ко двору, поют куплеты, играют на гитаре, играют роль оруженосцев и помирают с голоду, пока не найдут сеньора, который возьмет их к себе на службу, или богатую женщину, которая будет их содержать. Ни в одном из многочисленных сатирических описаний подобного типа людей нет и намека на труд. Один священник, живший в то время в Эворе и приехавший из Брабанта, где труд был образом жизни для всех, удивляется тому, что видит в Португалии, и восклицает: «Эти люди готовы терпеть любую нужду, только бы не учиться ремеслу». Но и это тоже было связано с экономикой заморской экспансии. Государство, резко разбогатев, смогло значительно приумножить число своих клиентов. От двухсот придворных во времена Жуана II мы пришли к четырем тысячам при Мануэле I, и такая же пропорция должна была иметь место при дворах сеньоров. Кто обладал выдающимися качествами, ловкостью или, как минимум, связями, тому не приходилось трудиться, поэтому работать означало не иметь ничего из названного. Этого факта надо было стыдиться. Физический труд являлся делом рабов — мавров и негров; фразы типа «Работа хороша для черных», «У кого нет крестных, умирает мавром» появляются именно в это время.

Новая структура государства лежала в основе волны паразитизма. Жил Висенти хорошо это понимал. После великолепной кульминационной сцены, где он позволяет подозревать в подлоге всех высших королевских чиновников, присутствовавших на спектакле, правда открывается — фальсификатором оказывается сам брат Пасу, монах-придворный, сама порочная система, допускавшая рост паразитических классов за счет производителей.

Анализ Висенти включает многие другие аспекты: богатая и тщеславная знать, почитывающая стишки и добивающаяся от двора увеличения своих и без того огромных рент, духовенство, алчущее новых епископств где-нибудь на островах, монахини, оплакивающие смятение этого века, когда никто не доволен своей судьбой. Но важнее, чем детали, общая идея, которую надо усвоить, так как в ней выражены социальные последствия экспансии: богатое государство в бедной стране, где богатство, пришедшее извне, сломало хребет внутреннему производству, создав ложный средний класс, который ничего не делал и который, подобно огромному горбу, рос за счет всего тела страны, вызывая своим весом атрофию всех продуктивных классов, сводившихся уже почти исключительно к крестьянству.

Жизнь Жила Висенти служит хорошим примером описанной им эволюции. Выходец из народа, ремесленник, он был привлечен дворцовой деятельностью и в начале XVI в. работал в качестве ювелира вдовствующей королевы. Двор разросся; постоянно развлекаясь, он нуждался в зрелищах. Бывший ремесленник отложил тогда в сторону свои инструменты и стал служащим. Теперь он получает жалованье за написание так называемых autos del rei, пьес для королевских спектаклей. Теперь он оплачиваемый работник умственного труда, и его жизнь отражает другую эволюцию — эволюцию культуры. Язык его пьес свободный, простонародный, колоритный. Он говорит все, что думает, без обиняков. Во времена Мануэла I король и придворные слушают, смеются, одобряют. Но в следующее царствование кое-кому становится не смешно. Перед лицом такого свободомыслия теологи уже хмурят брови. В тот же самый год, когда король подал в Рим просьбу об учреждении инквизиции под предлогом, что лютеровская ересь уже затронула Португалию, португальский посол в Антверпене приказал сыграть в присутствии папского легата одно из самых смелых ауту Жила Висенти, а именно то, которое затрагивало острую тему торговли индульгенциями. Римские теологи пожаловались папе. И не без успеха. Поэта осудили, и он два года вынужден был искупать свой грех. Он еще вернулся ко двору в 1536 г., и как раз в своем последнем представлении он дает автопортрет: философ с завязанным ртом. Но в тот же самый год начала действовать инквизиция, и с этого момента непроницаемый занавес молчания опускается над судьбой Жила Висенти.

1580-1668

Испанское господство и Реставрация

50. Статут Филиппа II

Добившись военной победы, Филипп II прибыл в Португалию. В апреле 1581 г. кортесы, собравшиеся в Томаре, провозгласили его королем и принесли ему присягу. На этом же заседании кортесов новый король (в значительной степени на основании договоренностей, достигнутых во время секретных переговоров с королем-кардиналом) определил новый политический статут, которым должно было руководствоваться королевское управление в Португалии. Основными положениями этого документа были следующие:

— Король обязывался соблюдать и не изменять никогда свободы, привилегии, обычаи и традиции португальской монархии.

— Кортесы, принимающие законодательные решения по португальским делам, должны были собираться только в Португалии. Все действовавшее португальское законодательство оставалось в силе. Также административные и финансовые вопросы, касавшиеся Португалии, могли решаться только в Португалии.

— Посты вице-короля и губернатора Португалии могли занимать только португальцы или члены королевской семьи.

— Сохранялись все посты, существовавшие на тот момент при дворе, в администрации, правосудии, финансах и в армии, и все назначения на такие посты сохранялись за португальцами. Также только португальцы могли быть епископами и занимать другие церковные должности в Португалии.

— Португальцы могли назначаться на государственные должности в Испании.

— Торговля в Индии и Гвинее осуществлялась только португальцами. Ликвидировались все пошлины, и снимались все ограничения на товарооборот на границе между Испанией и Португалией. В случае необходимости военно-морские силы других владений Филиппа II должны были оказывать помощь португальским судам, находившимся в Индии, в борьбе против пиратов.

— Существовавшие в Португалии города, владения, титулы и вещные права могли быть предоставлены только португальцам. Король обязывался не включать вышеуказанные владения и права по мере их освобождения в имущество короны, а предоставлять их новым владельцам-португальцам.

— Фидалгу могли получать пенсии (moradias) в форме выплат со стороны государства, как только им исполнялось двенадцать лет. Ежегодно должно было устанавливаться двести новых пенсий. Королева брала на себя обязанность нанимать к себе на службу португальских дам благородного происхождения.

— В то время, пока король выезжал за пределы Португалии, его должен был сопровождать специальный совет, сформированный из португальцев, с которым он рассматривал вопросы, связанные с Португалией.

— Языком официальных актов оставался португальский. Сохранялась чеканка национальной монеты.

Таким образом, новое политическое устройство страны подчинялось двум основным приоритетам — с одной стороны, удовлетворить высшие классы и защитить их от тяжелого кризиса, который они переживали в то время, а с другой — гарантировать административную автономию Португалии: единый суверенитет не противоречил административному разделению.

В течение всего правления Филиппа II (который в ряду португальских королей известен как Филипп I) эти условия соблюдались. У знати, церковных служителей, купцов и горожан не было причин раскаиваться в поддержке, оказанной испанцам.

Антииспанские настроения были не больше чем литературно-публицистической позицией некоторых представителей интеллектуальных кругов, а в душе простого народа ограничивались молчаливой ностальгией. Когда в 1589 г. приор Крату смог вернуться в Португалию при поддержке значительных английских сил, его присутствие не вызвало никакого отклика со стороны народа. Военные силы, которые он привел с собой, высадились в Пениши и направились к Лиссабону, но город приготовился к сопротивлению. Не имея возможностей для длительной блокады, англичане вернулись в Англию. Афоризм «друзья Пениши»[110] до сих пор сохранился в португальском языке как напоминание об этой бесславной попытке Реставрации.

51. «Непобедимая армада»

Включение Португалии и ее колоний в состав владений Филиппа II ознаменовало собой высшую точку морского могущества Испании в XVI в. Как сказал один из современников, «море было изумрудом в сандалии короля Испании, а солнце — топазом в его короне». Но это стремление к превосходству на море сталкивалось с одним препятствием, а именно с растущей силой английского флота. Английские корсары вели охоту на испанские галеоны в Атлантическом и Тихом океанах. Большую известность приобрел Дрейк, который в 1580 г. вернулся в Англию после кругосветного путешествия на кораблях, нагруженных сокровищами. Королева Елизавета Английская приняла негодующие протесты Испании, приняв одновременно и свою долю от грабежа, поскольку война «купцов — искателей приключений», как называли в Англии корсаров, велась при поддержке короны.

Религиозные вопросы еще более обостряли соперничество между Англией и Испанией. Филипп II был политическим лидером католиков и поддерживал в Англии заговор с целью вернуть на престол Марию Стюарт. Елизавета Английская всячески поддерживала дело протестантизма и врагов Испании.

Именно казнь Марии Стюарт послужила непосредственным поводом для открытой войны между двумя странами. Филипп II принял решение завоевать Англию и отдал приказ подготовить для наступления огромный морской флот. Как раз в устье Тежу были сконцентрированы корабли, направлявшиеся в экспедицию. В их число также входил тридцать один португальский корабль большого водоизмещения. Экспедиция закончилась практически полным уничтожением Непобедимой армады в проливе Ла-Манш. Из двухсот кораблей, принявших участие в операции, вернулись лишь пятьдесят три. Это была первая крупная неприятность, которую принес Португалии союз с испанцами и которая получила в стране большой резонанс.

52. Стабильность и начало упадка

В периоде правления испанских королей (так называемая эпоха «трех Филиппов», dominio filipino) можно выделить два этапа: первый — с 1580 по 1620 г., и второй — с 1620 г. до Реставрации.

Первый этап характеризуется ослаблением политической напряженности (этому способствовал тот факт, что центр принятия решений был вынесен за пределы страны), административной реорганизацией и некоторым улучшением экономической ситуации, что приносило выгоду главным образом знати и торговцам. Государственный бюджет был освобожден от бремени содержания королевского двора, приданого для замужества принцесс и в целом от чрезвычайных расходов, ставших ранее причиной значительного нарушения финансового баланса. Мадрид также неоднократно вносил свой вклад в военные расходы, особенно в обеспечение морского прикрытия торговли на Востоке. Таким образом, имущество знати было гарантировано от поборов на замужество принцесс и от чрезвычайных сборов. Финансовая нормализация в стране также проявилась в строительстве и восстановлении крупных религиозных зданий: Сан-Роки и Сан-Висенти в Лиссабоне, нового кафедрального собора, епископского дворца, церквей Сан-Бенту и Сан-Франсишку в Коимбре, церкви в монастыре на горе Пилар в Порту и т. д.

Однако мы не находим показателей улучшения положения народных масс. В деревне ситуация даже ухудшилась. С начала XVII в. многие представители знати переехали жить в провинцию, где строили или восстанавливали свои фамильные замки. Это было время «дворов в деревне». Данное обстоятельство сосредоточило в руках землевладельцев более крупную, чем раньше, часть дохода и увеличило давление на крестьян. Введение кукурузы, культуры американского происхождения, позволило обрабатывать небольшие наделы, которые возделывались мотыгой, что помогало мелким крестьянам выживать. Однако в течение всего века уровень эмиграции, особенно в Бразилию и Испанию, оставался очень высоким.

Относительное экономическое благополучие исчезло во времена правления Филиппа III. Экономическое положение Испании ухудшалось: залежи серебра в Америке были исчерпаны, а на длительные войны уходили все ресурсы государства. В 1605 г. изгнание морисков (потомки мавров, которые остались в Испании после завоевания Гранады) лишило страну значительного количества ремесленников и мелких земледельцев. Филипп IV взошел на престол уже в период острого кризиса, и эта ситуация затронула и Португалию. Усилились нападения на заморские владения со стороны англичан и французов. В 1623 г. персы, при поддержке англичан, завоевали Ормуз. В том же году голландцы взяли Сан-Салвадор-да-Баия, столицу Бразилии, откуда они были изгнаны два года спустя португальским и испанским флотами. В 1630 г. был захвачен Пернамбуку, один из наиболее густо населенных и экономически богатых регионов всей колонии. Плавание по морям становилось все более сложным: с 1623 по 1638 г. было атаковано или захвачено около пятисот судов, направлявшихся в португальские порты. Торговцы и судовладельцы перестали чувствовать преимущества от объединения с Испанией.

Испанское правительство усилило налоговое бремя. Требования участия в расходах на флот для освобождения Баии вызвали протесты. Вопрос о выплате пенсий португальским фидалгу, который мадридское правительство подняло в 1631 г. (при этом пенсии должны были выплачиваться за счет доходов от португальских налогов), вызвал сопротивление со стороны муниципалитета Лиссабона. Лиссабон отказался брать на себя такую ответственность и предложил получить эти деньги за счет увеличения акцизов, которые должны были выплачиваться всей страной.

Но народ очень резко реагировал на каждое новое увеличение налогов. В 1629 г. в Порту произошли народные выступления, вызванные слухами о возможном обложении налогов на прядение льна. Спустя несколько лет новые налоги для рыбаков Лиссабона также спровоцировали народное сопротивление.

53. Восстание 1637 года

Самые крупные беспорядки произошли в 1637 г., и начались они в Эворе. Причиной стало введение новых акцизов для уплаты пенсии дворянам и для ликвидации задержки жалованья. Это не было прямым требованием со стороны Испании, поскольку предложение исходило от лиссабонского муниципалитета. Придворный коррежедор отправился в Эвору, чтобы получить согласие народных представителей города. Однако местный народный судья столь решительно этому воспротивился, что правительственный чиновник пригрозил отрубить ему голову. Пока шел спор, собралась большая толпа, и эворский судья из окна обратился к народу за помощью. Город немедленно охватило народное волнение. Дворец, в котором находился лиссабонский чиновник, подвергся штурму и был разграблен. «В огонь были брошены все королевские книги, служившие для регистрации общественных прав; разбиты весы для сбора нового налога на мясо; опустошили тюрьму, выпустив на волю заключенных, рассчитывая на их поддержку; разгромили архивы, приведя в негодность судебные бумаги и книги», — рассказывает Франсишку Мануэл ди Мелу, описавший эти события спустя несколько лет. Тот же автор отмечает подробности, раскрывающие тот факт, что с самого начала мятеж был направлен не только против усиления налогового бремени, но также против знати. Обеспокоенные поворотом дел, дворяне собрались в церкви Св. Антония и предложили свою помощь в качестве посредников. Однако мятежники отвергли их предложение, заявив, что «сеньоры и власть имущие Эворы бесчеловечно не замечали, как гибнет народ в их отечестве, потому что сами они не являются народом»; они выразили сомнение, полагая, что речь идет всего лишь об интриге знати, стремящейся оказать услугу королю и отдающей народ в руки палачей.

Из Эворы движение распространилось на всю территорию Алентежу и Алгарви и, вероятно, достигло размаха общенационального восстания, поскольку охватило города Сетубал, Сантарен, Абрантиш, Порту, Виана-ду-Каштелу. Даже Лиссабон жил в обстановке паники, опасаясь, что вот-вот и там вспыхнет народное возмущение; вероятно, именно этим объясняется то, что из столицы не были отправлены войска для восстановления порядка. В Вила-Висозе был забросан камнями дворец графа Браганского. В одном письменном свидетельстве 1640 г. говорится, что «народными вожаками» были «ремесленники и подмастерья». В том же тексте есть фраза, что «яростное народное выступление историки называют диким зверем». Вероятно, все это удержало знать от присоединения к народному движению, которое, впрочем, спустя несколько месяцев, так и оставшись неорганизованным, в конце концов само по себе угасло.

Из всех эпизодов восстания 1637 г. наиболее известным оказалось участие в нем Мануэлинью. Сегодня этот эпизод окутан тайной, однако его обстоятельства были загадочными уже в 1637 г. Один кастилец, выполнявший функции наблюдателя при дворе в Лиссабоне, отправил в Мадрид первые сообщения о восстании спустя несколько дней после его начала. «В городе Эвора подростки сожгли дом судьи и секретаря и забрали у них бумаги. То же самое произошло в Порту, а также в Сетубале, Эштремоше, Вила-Висозе, где забросали камнями графа Браганского, который теперь заперся в своем доме. Среди этих парней находится главарь, лет шестнадцати, по-видимому, никому не известный. Одет он в рваный костюм, худой темный плащ и накидку. Никто не видел его улыбающимся. Зовут его Мануэлинью. Именно он везде появлялся как вожак, а в Эворе прикрепил к позорному столбу записку, которая была мною переписана дословно и будет приложена к настоящему письму. В настоящее время Мануэлинью находится в Оливенсе. Хотя его никто не знает, сам он знает всех поименно. День и ночь его сопровождают молодые люди, но не только они. Он обложил дом судьи дровами изнутри и снаружи, чтобы предать его огню. Однако этому помешало вынесенное на улицу Святое Причастие; Мануэлинью пошел вслед за ним и таким образом не стал поджигать дом и дал время судье бежать в Сан-Франсишку».

Записка, которая была прикреплена к позорному столбу и прилагалась к письму, представляла собой призыв к восстанию, составленный в изысканных выражениях, свидетельствующих о том, что автор — из числа духовенства, вполне вероятно, иезуит.

Известно также, что кардинал Ришелье, узнав о восстании, отправил в Португалию тайных агентов с обещанием оказать широкую помощь войсками и флотом. Агенты установили контакт с некими юристом и капитаном, которые, вероятно, пользовались доверием у лиссабонского муниципалитета. Это может служить неким свидетельством того, что буржуа имели отношение к народному движению.

Когда огонь первого энтузиазма уже потух, две испанские военные колонны вошли в Алентежу и в Алгарви, и вожаки восстания были повешены.

54. Реставрация

Тем временем политика Испании изменилась: она была направлена на полное политическое объединение полуострова и отмену существовавших автономий. Многие представители испанской знати были назначены на государственные посты в Португалии. В провинции проводился набор солдат для участия в войнах, которые Испания продолжала вести в Европе.

Сложилась ситуация, похожая на положение вещей накануне восстания в Каталонии. Там в июне 1640 г. толпа косарей, которая по традиции посещала Барселону в день праздника Тела Господня, подняла бунт, подожгла общественные архивы и убила губернатора-кастильца. Незамедлительно к восстанию присоединилось все графство и попросило военной поддержки Франции. В 1641 г. французский король Людовик XIII был провозглашен графом Барселонским.

Правительство в Мадриде приняло решение о подавлении восстания и отдало приказ о мобилизации португальской знати для сопровождения короля в ходе войны в Каталонии. Этот приказ стал непосредственным поводом к португальской революции. Небольшое число португальских дворян и образованных людей организовало заговор с целью свержения испанского ига. Одним из наиболее активных участников этого движения был Жуан Пинту Рибейру, происходивший из горожан (ранее он был судьей в провинции) и благосклонно принятый знатью, поскольку он защищал ее интересы (в 1632 г. Рибейру опубликовал юридический труд, в котором отстаивал тезис о том, что португальская знать не может быть мобилизована для испанских войн). Жуан Пинту Рибейру имел хорошие связи как с торговыми кругами Лиссабона, так и герцогом Браганским (он даже бросил судейскую деятельность, для того чтобы представлять деловые интересы герцога в Лиссабоне). В состав заговорщиков не входили представители народа. Не были приглашены даже руководители восстания 1637—1638 гг., что привело к тому, что движение не получило поддержки, обещанной в 1638 г. агентами кардинала Ришелье. В 1640 г., так же как и в 1580-м, главной заботой политиков было опасение вызвать народную революцию.

Заговорщики решили восстановить (реставрировать) законную линию наследования трона, которая, с их точки зрения, была прервана в 1580 г. из-за вступления на престол Филиппа II, в то время как трон должен был принадлежать Катарине, герцогине Браганской. Речь шла лишь о том, чтобы вернуть власть законным обладателям; на тот момент наследником Катарины являлся ее внук Жуан, герцог Браганский. Герцог жил в Вила-Висоза в кажущемся отдалении от политической жизни Лиссабона и рассматривался в Мадриде как надежный человек. Незадолго до революции Жуан был назначен военным губернатором страны. Он долго колебался, получив приглашение возглавить переворот. Заговорщики поставили его перед выбором: либо сохранение монархии во главе с ним, либо республика во главе с представителями знати. В итоге он дал свое согласие.

Восстание приняло форму внезапного нападения на королевский дворец. Первого декабря 1640 г. сорок фидалгу стремительно ворвались во дворец, напали на охрану и начали поиски государственного секретаря Мигела ди Вашконселуша, чья смерть была заранее предрешена. После его убийства заговорщики заставили герцогиню Мантуанскую, племянницу короля Испании и вице-королеву, подписать приказ о том, чтобы кастильские гарнизоны замка Сан-Жоржи и крепостей вдоль Тежу сдались без сопротивления. Лишь после завершения переворота заговорщики обратились к народу. Один из хронистов, принимавший участие в захвате королевского дворца, писал: «В десять часов утра, час спустя после этого события, по улицам ходили женщины, призывая купить рыбу, фрукты и другие товары, и на площадях, и на берегах реки гуляли булочницы и лавочники в таком умиротворении и покое, которое может быть, если торговля идет ни шатко, ни валко...» Вся страна поддержала революцию, как только узнала о ней. Несколько сотен португальских студентов из Университета Саламанки вернулись в Португалию, для того чтобы записаться в войско. Но из многочисленных представителей знати, находившихся при мадридском дворе, практически все остались на службе у Филиппа IV.

Провозглашение Жуана IV королем состоялось спустя две недели после революции. Церемонию вступления на престол старались провести согласно традициям и без каких-либо изменений. Сразу же после вступления на престол Жуан подтвердил действовавшее законодательство и сохранил посты за всеми чиновниками испанской администрации. На пост государственного секретаря был избран Франсишку Лусена, старый и опытный чиновник, который работал еще в прежние времена, выполняя конфиденциальные поручения. Спустя несколько месяцев после Реставрации состоялся широкий заговор представителей знати, в который были вовлечены маркиз Вила-Реал, герцог Каминья, граф Армамар, архиепископ Браги, глава инквизиции и некоторые состоятельные купцы Лиссабона. Интрига была раскрыта, и все заговорщики, за исключением служителей церкви, казнены. Суровость приговора приписали государственному секретарю, который вскоре сам поплатился собственной жизнью за это преступление. Он был обвинен в измене, и король не смог спасти ему жизнь, несмотря на общее мнение о невиновности Лусены. Дворяне утверждали, что топор палача, который отрубил голову Франсишку Лусене, был тем же самым, что ранее обезглавил заговорщиков.

Сразу же после вступления на престол Жуана IV были созваны кортесы. Созыв кортесов также проходил в традиционной форме. На них были приняты меры ввиду приближавшейся войны, которую все считали неизбежной. Проголосовали за введение высокого военного налога — военной десятины (10% частного имущества), доходы от которой составили 1 800 000 крузаду. В следующем году эта сумма увеличилась до 2 400 000 крузаду. Этот налог был значительно больше, чем те, которые когда-либо собирались в правление испанцев, однако не существует сведений, сообщающих нам о каких-либо протестах.

55. Война за независимость

В этот момент Тридцатилетняя война находилась в заключительной фазе. Франция и Испания боролись за европейское лидерство на полях сражений. Война между двумя странами, которая началась в 1635 г., развернулась во многих регионах Европы (на пиренейской границе, во Франш-Конте, в Голландии, Эльзасе, Германии и Италии) и закончилась лишь в 1659 г. подписанием Пиренейского договора, который означал полную победу Франции.

Этот факт объясняет, почему во время всего правления Жуана IV военные операции не приобрели большого масштаба. В течение многих лет война сводилась к приграничными сражениям. Успехи сменялись поражениями, однако не наблюдалось решительного перелома ни для одной из сторон. В течение этих лет Португалия смогла организовать оборону, перестроить крепости, обеспечить себя офицерами, оружием и лошадьми.

В ходе войны народные массы безгранично демонстрировали патриотизм. Вот два эпизода, дошедшие до нас, со слов не португальских, но испанских военных источников. В 1641 г. войска противника пересекли границу в Тразуж-Монтиш и, среди других деревень, атаковали деревню Моймента в конселью Виньяйш. После яростной защиты семьдесят ее жителей укрылись в церкви, укрепили ее и продолжали оборону. Когда же их наконец захватили, то всех вырезали. Как сообщает источник, «таково было упорство этих мятежников, что, за исключением одной старухи, не было ни одного человека, кто попросил бы пощады или крикнул "Да здравствует король Филипп!"». На следующий год испанские войска вошли в форт Санта-Лузия, рядом с Элваш. Офицер, командовавший операцией, писал: «Португальские солдаты производили впечатление слабых, плохо организованных, но очень сильных духом. Не было ни одного, кто бы согласился крикнуть "Да здравствует король Филипп!", и поэтому их всех до последнего пришлось предать смерти». Сообщение заканчивается словами: «Португальцы — они все таковы, за исключением некоторых преданных дворян».

Другой источник той эпохи пишет о том, что делали «преданные дворяне». «Они играют в палку о двух концах. Приспосабливаются к правлению короля Жуана и делают хитрости, которые могли бы послужить им оправданием перед королем Филиппом. Здесь у них одна нога, а там другая, тут у них тело, а там сердце». Некоторым платят за саботаж, а именно чтобы «поздно вышли корабли, чтобы не было галер, чтобы расстраивались войска и флот, чтобы не было денег, чтобы не готовились лошади и пехотинцы, чтобы последним не платили, а первым не давали ячменя, чтобы не растили жеребят, чтобы не сражались в случае необходимости, чтобы не строились укрепления» («Искусство уклоняться», глава XLVI).

Пиренейский договор стал для Португалии самым опасным моментом войны. Одной из немногих уступок, которые Франция сделала Испании, являлся отказ от поддержки Португалии, которая до того момента была союзником Франции. Испанские войска, освободившиеся после окончания европейской войны, могли направить свои силы против Португалии. Именно в это время (1660) Португалия воспользовалась услугами графа Шомберга, который прибыл в страну в сопровождении шестисот опытных офицеров и солдат и который провел важную модернизацию военной техники. В 1662 г. вследствие договора, подписанного с Англией, Португалия получила в помощь несколько тысяч английских военных и несколько английских кораблей. Эти факторы, а также активные действия графа Каштелу-Мельора, министра короля Афонсу VI, который в тот момент находился у власти, позволили противостоять крупным наступлениям испанской армии. В 1663 г. испанские войска захватили Эвору и начали движение в сторону Лиссабона, однако были наголову разбиты во время сражения при Амейшиале. В 1665 г. другая многочисленная испанская армия потерпела поражение в битве при Монтиш-Кларуше, которое оказало решающее воздействие на ход войны и которое стало последней военной попыткой Испании вновь завоевать Португалию.

Тем временем в Испании умер Филипп IV. Экономическая ситуация в стране была на грани катастрофы; политическая обстановка приняла уязвимый характер; Франция и император Германии начали интриги вокруг наследования испанского трона. В Португалии с напряжением ожидали мира. Война поглощала все ресурсы. С момента Реставрации экономическая ситуация в Португалии постоянно ухудшалась. Общественное мнение внутри страны разделилось; народные массы не доверяли дворянам; когда испанцы завоевали Эвору, в Лиссабоне начались народные волнения против знати. Каштелу-Мельор использовал это недовольство в свою пользу. Однако народ также устал от войны и готов был поддержать любые политические изменения, которые привели бы к миру.

56. Государственный переворот 1667 года и мир

Уже в конце войны политическую жизнь в Португалии будоражил вопрос низложения короля.

На момент кончины Жуана IV в 1656 г. наследнику трона Афон-су VI было тринадцать лет. Таким образом, ему не хватало одного года до того возраста, когда, согласно традиции, он мог взять в свои руки власть. В этой ситуации регентство было передано вдовствующей королеве Луизе ди Гужман. Однако же новый король был больным: перенесенная в детстве болезнь сделала его инвалидом, он с трудом мог ходить. Противники постоянно утверждали, что помимо физических увечий Афонсу страдает слабоумием и частичным сумасшествием, но его сторонники относили такие обвинения на счет политических интриг. Так или иначе, его мать сохранила регентство в течение шести лет, то есть еще на пять лет после достижения ее сыном необходимого возраста для управления страной.

В 1662 г. один знатный юноша, которого регентша назначила на службу к королю, граф Каштелу-Мельор, решил захватить власть. Он сумел убедить короля прекратить регентство и начать править страной. Значительная часть знати поддержала эти перемены, которые свелись к дворцовому перевороту. Каштелу-Мельор начал правление в качестве тайного секретаря. Это был пост, который не существовал со времен короля Себаштиана.

Страна переживала опасную и решительную фазу войны за независимость. Граф продемонстрировал большую активность в ведении войны, и во время его правления португальские войска добились решающих побед. Испания, измотанная поражениями в Европе, не могла продолжать наступление даже против такого слабого противника, как Португалия. Каштелу-Мельор считал, что наступило время увеличить усилия для получения больших выгод при заключении мира. К военным приготовлениям он добавил дипломатические меры и пытался обеспечить поддержку Франции, женив молодого короля на французской принцессе. В итоге сложных переговоров Людовик XIV согласился на брак между португальским королем и дочерью герцога Немурского Марией Франсуазой Изабеллой Савойской, которая также приходилась ему родственницей. Свадьба Афонсу VI состоялась в 1666 г., а через год был подписан военный пакт между Португалией и Францией.

Однако в это время знать уже была недовольна Каштелу-Мельором, настаивавшим на продолжении войны, от которой все устали. Помимо этого шли разговоры о том, что король — импотент и по причине отсутствия наследника португальская корона опять может подвергнуться опасности. Впрочем, у короля был брат, Педру, который должен был унаследовать трон в случае отсутствия детей у Афонсу VI. Именно вокруг Педру объединилась знать, которая желала покончить с властью временщика.

Со свадьбой короля разразился кризис. Королева и принц Педру быстро достигли взаимопонимания, чтобы заставить Афонсу VI уволить Каштелу-Мельора. Спустя некоторое время королева покинула дворец и объявила себя под защитой монастыря, попросив капитул лиссабонской епархии аннулировать ее брак по причине импотенции короля. Поскольку Афонсу VI не получил никакой поддержки, он подписал документ, который объявлял «отказ от своего царствования на веки вечные в пользу господина инфанта дона Педру и его детей и законных потомков, с объявлением, что из их ренты сохраняет за собой сто тысяч крузаду ренты ежегодно».

Афонсу посадили на корабль и отправили на Азорские острова, где он провел несколько лет в заточении. Он закончил свою жизнь в затворничестве в одной из комнат дворца Синтры. Тем временем капитул епархии объявил брак аннулированным как несостоявшийся. Педру женился на королеве и правил в качестве регента до смерти брата (1683).

Эти события назвали «французским заговором», поскольку политические агенты, которые сопровождали королеву в Португалии, играли активную роль в событиях, происходивших в стране. Вокруг этого обстоятельства возникло много изощренных предположений. Но очевидные причины не нуждаются в каких-либо дополнительных гипотезах: стремление к миру и соперничество среди представителей знати, пришедших к власти после того, как Каштелу-Мельор исчез с политической арены.

Уже в следующем году (1668), после поспешных переговоров, во время которых португальцы приняли условия, ранее отвергнутые Каштелу-Мельором, был подписан мирный договор: Испания признала независимость Португалии, каждая из сторон возвращала пленных и захваченные населенные пункты. Испания оставляла за собой город Сеута, где португальское правление так и не было восстановлено: в 1640 г. фидалгу, управлявший городом, предпочел подчиниться Филиппу IV.

57. Дипломатия времен Реставрации

Династический союз окончательно вовлек Португалию в напряженную европейскую политику.

Соединение с Европой произошло в тот период, когда последняя была разделена на два политических враждующих и соперничающих блока: Франция с союзниками и австрийский дом Габсбургов. Эта поляризация сил берет начало в первой половине XVI в. Она вызвала длительные войны между Карлом V и королями Франции, в которые была вовлечена вся Западная Европа. Однако Португалия смогла остаться в стороне от конфликта.

Тем не менее в 1580 г. Португалия стала одним из государств, подвластных австрийскому дому, и таким образом частью одного из соперничающих альянсов. Период Реставрации совпал с самым разгаром Тридцатилетней войны, которая стала новой фазой в конфронтации между двумя блоками.

Целью португальской дипломатии стал выход из блока Австрии, возглавляемого Испанией, и присоединение к блоку Франции.

Однако выполнить эту задачу было не так просто. Для португальских дипломатов было очевидно, что враги Испании должны относиться к Португалии как к союзнику, поскольку страна вела войну с Испанией. Однако другим странам было выгоднее рассматривать Португалию в качестве врага, нежели в качестве союзника. Помощь Португалии в Европе значила мало, однако страна имела торговые позиции и стратегические фактории, имеющие решающее значение для заморской торговли, за которую уже соперничали европейские страны. Отобрать у Португалии ее позиции в торговле было легче, будучи ее врагами, нежели друзьями. Общим результатом работы португальской дипломатии времен Реставрации стало то, что страна вышла из одного блока, но не смогла присоединиться к другому. Страна заплатила своими позициями на Востоке и серьезными экономическим уступками в метрополии за те выгоды, которые она пыталась получить в рамках европейской политики.

Дипломатические баталии начались еще до военных столкновений. Уже в первые месяцы 1641 г. Португалия направила дипломатические миссии в Рим, во Францию, в Голландию, Англию, Данию и Швецию.

Миссия в Рим закончилась полным провалом. Король Испании, который возглавлял габсбургский блок, одновременно был опорой католицизма, боровшегося с протестантством. По этой причине папы отказывались признавать независимость Португалии вплоть до того момента, пока сама Испания не сделала этого: лишь в 1669 г. папа римский дал аудиенцию португальскому послу.

Борьба за поддержку Англии тянулась несколько лет. В 1641 г. Португалия попросила заключения с ней военного союза, но самое большее, чего удалось достичь, — это подписание соглашения о дружбе и торговле. В соглашении обе стороны брали на себя обязательство не присоединяться к военным действиям против другой стороны, а английские купцы получали право вести торговлю в заморских территориях Португалии на тех же условиях, что и португальцы (договор 1642 г.). Но спустя короткое время в Англии началась борьба между королем и парламентом. Карл I был казнен, была установлена республика, а затем диктатура Кромвеля.

Король Португалии стремился занять нейтральную позицию, но эскадра сторонников короля укрылась в устье Тежу и оттуда осуществляла пиратские вылазки против английских кораблей. Ситуация оказалась на грани войны: английская эскадра заблокировала Тежу и препятствовала морскому сообщению с Бразилией. На Востоке англичане поддержали персов, которые отвоевали у португальцев Ормуз. Для нормализации отношений Португалия была вынуждена принять договор 1654 г. В обмен на мир португальцы открыли для англичан торговлю с Бразилией, Африкой и восточными владениями, зафиксировали ставку налога на английские товары и продукцию, импортируемые в Португалию, на уровне 23%. Португальцы также брали обязательство фрахтовать английские корабли всякий раз, когда возникала необходимость. Среди статей договора, которые представляли наибольшую трудность для принятия португальцами, было положение, которое разрешало купцам, прибывавшим в Португалию, практиковать свою религию. Кромвель даже отправил в устье Тежу эскадру, для того чтобы ускорить процесс ратификации, который затягивался. В 1660 г., когда Испания, положив конец своей длительной войне с Францией, обрела свободные военные силы, которые она могла использовать против Португалии, последняя опять обратилась к Англии с просьбой о военном союзе. Начались переговоры о свадьбе португальской принцессы Катарины, дочери Жуана IV, и английского короля Карла П. Португалия отдавала Танжер в Африке и Бомбей в Индии. Английским купцам было позволено строить фактории на португальских территориях, причем особо указывались в договоре города Гоа, Кошин, Диу, Сан-Салвадор-да-Баия, Пернамбуку, Рио-де-Жанейро. Португалия также обещала передать англичанам земли, которые голландцы отняли у португальцев в Индии, если англичане смогут отвоевать их назад, и поделить с Англией торговлю корицей на острове Цейлон в случае обратного завоевания острова португальцами. В обмен Англия направляла в Португалию два кавалерийских и два пехотных полка, оказывала поддержку своим флотом в случае вторжения и в борьбе с пиратами и выступала посредником в достижении мира между Португалией и Голландией (Уайтхоллский договор 1661 г.). Этот договор положил начало британскому экономическому проникновению и дипломатическому господству Англии в Португалии. Именно при значительном участии английских дипломатов спустя семь лет был подписан мир с Испанией, несмотря на недовольство французских дипломатов.

Тяжело протекали переговоры и с Францией. В 1641 г. позиции португальцев были оптимистичными и амбициозными: формирование блока государств для общей войны с Испанией. Французы уклонились от переговоров. Более скромная просьба о создании «формального союза» (подразумевавшего, что Франция не подпишет мир с Испанией, если последняя также не заключит мир с Португалией) не была удовлетворена. Приближалась к концу Тридцатилетняя война, и Португалия, как противник Испании, требовала участия в конференции по заключению мира. Участие в конференции также означало общее признание независимости страны и окончания войны. Однако Португалии было отказано в участии, и она осталась в стороне от Вестфальского мира. Франция не согласилась даже поддержать португальскую позицию на прямых переговорах с Испанией, которые завершились подписанием Пиренейского мирного договора: Португалия стала разменной монетой, и оставление Португалии на произвол судьбы было одной из немногих уступок Франции поверженному противнику. Несмотря на это, граф Каштелу-Мельор еще раз попытался вернуть поддержку Франции и для этого женил португальского короля на французской принцессе. Но военная поддержка так и не имела места, поскольку тем временем был заключен мир, и политический союз с Францией оказался непродолжительным.

Португальские предложения изначально предполагали заключение мира с Голландией, который также предусматривал восстановление португальского правления на территориях, захваченных голландцами во времена «трех Филиппов», и создание оборонительной лиги против Испании. В итоге Португалия смогла добиться лишь подписания мира на десять лет, и этот мир распространялся только на Европу, поскольку борьба против голландцев продолжалась в Бразилии и Африке. После истечения срока перемирия голландские корабли захватили практически все территории, которые оставались за Португалией в Индийском и Тихом океанах. Лишь в 1661 г. стало возможно подписать окончательный мир: Голландия оставляла за собой захваченные территории, Португалия отказывалась от своих прав и выплачивала компенсацию, голландские купцы получали привилегии в торговле с Португалией.

Таким образом, повсюду складывалась похожая ситуация: вера португальцев в международную солидарность не оправдалась. Европа использовала удобный случай, чтобы захватить португальские колониальные позиции. Патриотическая версия, которая приписывает разрушение Империи испанскому господству, является правдой лишь отчасти, поскольку самые большие потери стали ценой, заплаченной за Реставрацию.

58. Культура. Период хитростей и уловок

Упадок

XVII столетие стало решающим этапом в развитии современной мысли и науки. Это век Галилея, Декарта, Паскаля, Спинозы, Бэкона, Ньютона. Это время расцвета литературы и искусства: многие знаменитые шедевры были написаны и созданы с 1600 по 1700 г. — картины Рембрандта, Ван Дейка, Веласкеса, театр Шекспира, Сервантеса, Корнеля, Мольера, Расина. В Португалии этому исключительно созидательному и блестящему периоду соответствует эпоха застоя. На ум не приходит имени ни одного крупного скульптора, художника, драматурга, мыслителя, не упомянуть которого было бы непростительным упущением.

Некоторые громкие европейские имена имеют отношение к Португалии. Спиноза был сыном португальского еврея, бежавшего от инквизиции в Голландию. Веласкес был сыном уроженца Порту, вынужденного искать работу в Севилье. Это лишь чистые случайности. Но эти случайности указывают на две основные причины упадка: преследования инквизиции, породившие изоляцию и парализовавшие культурные инициативы, и экономический и политический кризис, кульминацией которого стала утрата независимости и который создал в стране атмосферу депрессии и уныния, несовместимую с блеском литературы и искусства.

Но культура не прекратила существование. XVII век не был столетием бескультурья, он был лишь неплодотворным веком. Работала философская мысль (ни в одну другую эпоху португальской истории не было опубликовано такое количество философских трудов), система образования, осуществлялось строительство, появлялись поэтические произведения, ставились театральные представления. Дело скорее в том, что культура была абстрагирована от жизни и насущных проблем эпохи, избегала острых тем и нововведений, которые могли бы привлечь внимание португальского инквизитора или испанского губернатора, и, чтобы выжить, прибегала к уловкам, используя особые стилистические приемы, обращаясь к истории, к иррационализму, развивая малые жанры и формы искусства.

Иезуитское обучение

Главную роль в культурной жизни XVII в. в Португалии сыграли иезуиты. Именно они продвигали образование и питали практически всю культурную жизнь, которая, несмотря ни на что, продолжала существовать. Это один из многих аспектов, в которых проявляется контраст между деятельностью Общества Иисуса и инквизицией: первое старалась ее развивать, вторая создавала для этого препятствия. Истоки подобного феномена лежат в самих задачах создания Общества Иисуса: бороться с идеями Реформации. Во всех странах, в которых создавался орден, иезуиты брали в свои руки образование — и делали это с большим успехом. В Португалии коллегии действовали в Лиссабоне (нынешняя больница Сан-Жозе действует в здании коллегии Санту-Антан; для того чтобы стереть из памяти этот факт, Помбал изменил его название и дал зданию имя короля), Эворе, Браге, Брагансе, Ангре, Фуншале, Фару, Порталегри, Понта-Делгаде, Сантарене, Порту, Элваше, Орте, Сетубале, Портимане, Беже, Пернише, Вила-Висозе. Также работало несколько школ в Бразилии, Африке и Индии. Это было первая сеть средних учебных заведений на всей территории Португалии.

Книги для обучения были тщательно подготовлены: наилучшим образом составленные дидактические учебники, опубликованные до настоящего момента в Португалии, — это толстые фолианты курса Университета Коимбры. В них объединялось все ортодоксальное учение, то есть учение, которое в условиях Контрреформации считалось соответствующим истинам веры. Эти книги, написанные на латыни, являлись основой образования до времен Помбала, который запретил их употребление. Таким образом, они были как бы единственными книгами в течение полутора веков, и это сделало их существенной причиной задержки и отсталости: в XVIII в. португальские студенты читали учебники, излагавшие идеи начала XVII в.

С другой стороны, образование, которое давали иезуиты, было образованием, преследовавшим свои интересы. Оно представляло собой одну из форм борьбы с ересью и духом Реформации. Ведь Реформация стала порождением умственной свободы, права думать самостоятельно, которым должен был обладать каждый. Именно этого стремилась избежать система преподавания в коллегиях. Его целью было укоренить догмы, которые являются предметом искренней веры, а не порождать критику, поскольку критика всегда приводит к уничтожению догм. В итоге образование было направлено не на тренировку мысли, но на закладку основ веры. Это дало результаты, поскольку португальцы XVII в. отличались глубиной веры, но не мысли.

Но из коллегий вышло большое количество образованных людей. В них учились представители знати, дети буржуа, простые люди, в которых иезуиты видели таланты. Иезуиты не разделяли мнения инквизиции по поводу «новых христиан» и принимали их в свои школы (самый блестящий португальский иезуит — падре Антониу Виейра был «новым христианином», защищал евреев и был арестован инквизицией). Все эти люди изучали латынь, грамматику, риторику, философию. Однако образование не уделяло никакого внимания новым наукам и живым языкам. Спустя некоторое время после событий 1640 г. Жуан IV столкнулся с трудностью при отправке посла во Францию, поскольку среди фидалгу, находившихся у него на службе, не нашлось ни одного человека, который бы говорил по-французски.

Культ формы и каббалистика

Польза, которую могло принести такое обучение, была ограничена контролем инквизиции над всей духовной жизнью. Для светской культуры оставалось очень узкое пространство. Неосторожные слова были очень рискованными, а дерзости могли привести в тюрьму. В этой ситуации мысль развивалась по двум направлениям: религиозное смирение, выраженное в многочисленной апологетической литературе и прославлявшее Божественное величие; и чистый культ формы, который вел к использованию слова как явления самоценного и полностью оторванного от идеи. Два писателя, которые, как правило, считаются главными фигурами португальской литературы XVII в., падре Мануэл Бернардиш и падре Антониу Виейра, являются представителями этих двух направлений. Первый, закрывшись в монастыре, посвятил всю жизнь написанию великолепной прозы, излагающей назидательные случаи и наивные описания чудес. Второй направил свой талант на разработку блестящей словесной формы и создание самых ярких риторических произведений, когда-либо написанных на португальском языке.

Но в обоих случаях блеск формы служил уловкой, скрывающей слабость мысли, и именно слово, а не мысль было рабочим материалом для творческого гения. Историки литературы используют выражение культизм, концептизм, гонгоризм[111] для определения этого поворота, суть которого — в постановке идеи на службу форме.

Существовавшие в Европе философские течения практически не получили отклика в Португалии. Единственное исключение нужно сделать для каббалистики, несмотря на то что она не является философией в чистом виде. Это некая смесь иррационализма, оккультизма и мессианства, что-то среднее между грамматикой и некромантией. Франсишку Мануэл ди Мелу примерно в то же время, когда Декарт написал свое «Рассуждение о методе», составил «Трактат о науке каббалы». Несмотря на то что автор отличался тонкой ироничностью, в книге не было никаких признаков иронии. Была очевидной его вера в каббалистику. Писатель стремился продемонстрировать, что каббала и католицизм не являются несовместимыми. «Скажем, согласно католикам, правильная каббалистика представляла собой глубокое размышление над оккультными тайнами на основании имен, букв, цифр и фигур из Божественных книг; а неправильная — это судебная фикция, которая смутно предсказывает будущее при помощи неопределенных наблюдений». Каббала не имеет португальского происхождения, она пришла в страну из-за границы. Однако показательно, что ничто иное, пришедшее извне, не получило в стране такого распространения: ни метод, ни логаритмы (другое глубокое размышление о цифрах, но основанное на мысли, а не на вере), ни физика. Важным является также то, что два умнейших человека XVII в., дон Франсишку Мануэл и падре Антониу Виейра, являлись приверженцами каббалистики.

Вера в чудо

Другой характеристикой менталитета той эпохи является вера в чудо, широко распространенная как объяснение практически всего, что происходит или существует. Речь идет не только о народной вере в чудо, возникшей задолго до XVII в. и просуществовавшей долгое время, но и о литературной и культурной традиции, проникшей повсюду. Самые удивительные факты получали чудесное объяснение. Если монахи одного из орденов выбирали красивое место для строительства монастыря, то это считалось чудом: это Бог, который при помощи красоты места желает показать людям красоту рая. Длинная жизнь или короткая жизнь, жизнь во здравии или в болезни, удачное путешествие или кораблекрушение — все объяснялось действием высших сил. Монастырские хроники (которые тогда были многочисленными и хорошо написанными) являются бесконечными описаниями чудес. Но это было характерно не только для монастырских хроник. Первым португальским периодическим изданием стала «Газета, в которой все новости, случившиеся при этом дворе и пришедшие из разных стран»; первый номер ее вышел в декабре 1641 г. Вот новость из этого первого номера, которая удостоилась чести быть опубликованной на первой странице: «Сообщается, что в одном местечке в Бейре один человек, услышав в разговоре друзей, что во время счастливой коронации Государя нашего короля произошло всем известное чудо с распятием в соборе Лиссабона, спросил, разве мог образ Господа отделить руку от распятия. И как только он произнес эти слова, упала стена рядом со всеми присутствовавшими при разговоре, и стена убила лишь сказавшего это». Это — чудо, которое подтвердило другое чудо.

Дело в том, что во время коронации Жуана IV изображение Христа оторвало руку от распятия. Рука согнулась и застыла в благословляющем жесте. Это было приписано чуду. Однако скептик из Бейры возразил, что это могла быть случайность, — на него тут же упала стена и убила его.

Патриотизм и история

Существовала не только религиозная цензура инквизиции, но также политическая цензура испанского правительства, которая подавляла все, что могло представлять выражение патриотических чувств. В такой ситуации тема патриотизма обсуждалась лишь образованными людьми в литературе и особенно в истории. Одной из наименее рискованных форм патриотизма было чтение «Лузиад»: великая поэма стала наиболее читаемым произведением XVII в. С 1580 по 1640 г. творения Камоэнса издавались двадцать четыре раза. Прошлое служило в качестве компенсации настоящего. Наблюдался своего рода уход или бегство в историю. Все писатели без исключения искали темы для творчества в ушедших временах. Самым важным произведением, в котором проявилась эта любовь к истории, стала «Лузитанская монархия», состоящая из восьми частей, которые были опубликованы в течение века — с 1597 по 1729 г. Это первое большое издание португальской истории после «Всеобщей хроники Королевства», которую Фернан Лопиш составил в первой половине XV в. Наиболее выдающиеся части произведения написаны монахом Антониу Бранданом, который обладал истинным талантом историка и которому португальцы в значительной мере обязаны знанием истории ранних царствований. Но самыми выразительными книгами являются две первые части, написанные монахом Бернарду ди Бриту. Его повествование берет начало еще до сотворения мира, тогда, когда мир был всего лишь задумкой в мыслях Создателя. Само существование Португалии входило изначально в замысел Бога (из чего следует, что существование независимой страны является не исторической случайностью, но составной частью Божественного плана по сотворению мира). Бог спустился на землю, чтобы создать новое государство и сам беседовал об этом с Афонсу Энрикишем в Оурики. Бернарду ди Бриту хорошо знал, что любая история должна быть основана на источниках, но и здесь так же, как в литературе, нормальный порядок был перевернут: исторический труд потребовал создания документов, а не документы создавали историю. Для обоснования своего повествования Бернарду ди Бриту старательно составил соответствующие источники. Наиболее известной из таких фальсификаций являются «Акты кортесов в Ламегу» — официальное подтверждение чуда в Оурики и юридическое основание португальской независимости. В течение XVII и XVIII вв. ни один подлинный документ не получил в Португалии такой известности, как эта подделка, которая рассматривалась как своего рода Великая хартия древних португальских свобод. В 1820 г. народный судья Лиссабона, призванный приветствовать Конституцию, которую революция намеревалась издать, ошибся и крикнул: «Да здравствуют кортесы в Ламегу!»

С историческим патриотизмом тесно переплетен патриотизм лингвистический. Разговорный и письменный португальский язык воспринимался не только как простое средство общения, но как сокровище, которое было необходимо оберегать. Очевидно, что много людей говорило и писало на испанском. В течение правления «трех Филиппов» португальский язык оставался официальным языком, но не мог не распространяться на речь господствующей нации. Двуязычие получило большое развитие даже среди лиссабонского простонародья. Почти все театральные постановки ставились на испанском языке, и при этом не было необходимости переводить тексты. Несмотря на это (или по этой причине), существовало представление, что португальской язык — сокровище, которое следует беречь. Лингвистические исследования (возникшие еще в XVI в. благодаря Фернану ди Оливейре и Жуану ди Баррушу) вошли в моду. Многие авторы публиковали руководства по правописанию. Примечательным аспектом этих исследований является внимание, уделявшееся народной речи: народные выражения внесли в анемичный стиль литературных избитых выражений новую струю. Использование народных пословиц, поговорок и афоризмов было очень модным. В это время публикуется первый словарь португальских пословиц. Большим успехом пользовалась книга «Антология выражений и пословиц португальского языка», написанная падре Бенту Перейрой. Специалисты по местному наречию использовали эту книгу вплоть до наших дней, хотя и не сознаются в этом.

Другой книгой, символизирующей этот культ языка, стала книга Родригиша Лобу «Двор в деревне». Главная мысль этого произведения очевидна: поскольку в Лиссабоне больше нет двора, дворяне перебрались в деревню, в свои имения и родовые замки, и там создавали свои собственные дворы, где «возобновилась тоска по прошлому», то есть возводилась в культ ностальгия по временам португальской независимости. В своих провинциальных дворах они совершенствовались в использовании языка: как нужно говорить, спорить, выступать, любезничать, писать.

Храмы, резьба, азулежу

Изящные искусства в Португалии не получили значительного развития. Большая часть зданий той эпохи была построена иезуитами, что породило разговоры о появлении «иезуитского» стиля. Такое определение резко оспаривается в наши дни (специалисты утверждают, что так называемый иезуитский стиль есть не что иное, как португальский вариант европейского маньеризма), однако, без сомнения, дух Общества Иисуса оказал значительное влияние на португальскую религиозную архитектуру XVII в. Церковь рассматривалась как большая аудитория, как огромная классная комната. Урок — это проповедь, и все должно позволять видеть фигуру проповедника и слышать его голос со всех сторон. Исчезают внутренние колонны, большие углы, выступы, которые создавали эффект движения и силы, характерный для искусства предыдущего периода. Фасады становятся гладкими, высокими, логичными и заставляют задуматься о геометрической строгости догматики, о запрете фантазии, о вертикальной дисциплине. Таким образом храм приобретает холодную и безынтересную строгость. Но эта аскетичность вскоре исчезает под ярким декором из азулежу[112] и резьбы, которые сыграли в искусстве ту же роль, что и сборники народных пословиц в литературе.

Азулежу и резьба являются великими творениями португальского искусства XVII в. Среди мастеров не было иностранцев: мастера азулежу и резчики являлись выходцами из народа (сохранились имена лишь немногих из них), и развитие этих искусств является отражением народной культуры и вкуса с характерной для португальцев праздничной религиозностью и мотивами восточного искусства. Именно народный гений дал ответ на новые условия жизни в стране. Азулежу заменили на стенах церквей и дворцов дорогие ковры и гобелены, которые до этого ввозились из Фландрии и в Голландии (аррасское сукно). Войны, которые Испания вела в этих странах в течение почти столетия, сделали их импорт невозможным. Специалисты говорят об азулежу «коврового типа» и о «керамических ковровых покрытиях» — эти названия говорят сами за себя. Резьба по дереву в значительной степени заменила каменную скульптуру (изображения святых и церковное убранство XVII в. в основном деревянное, а в предыдущие эпохи сделано большей частью из камня), а также ценные материалы — золото и позолоченное серебро. Многие предметы религиозного культа (ларцы, раки, канделябры, подсвечники, убранство алтаря), которые раньше выполнялись из металла, стали изготавливаться из позолоченного дерева и имитировали металл. Поскольку материал был дешевым, то производство таких столярных «ювелирных изделий» достигло огромных размеров. Таким образом внутреннее убранство храмов становится восхитительным, а комбинирование золота резьбы с голубыми цветами азулежу создает неповторимый декоративный эффект. По причине народного и национального характера этого искусства успех его был огромным и долговременным. Развитие искусства резьбы происходит и в течение последующего столетия и позже вместе с эмигрантами попадает в Бразилию. Сегодня Баия — столица португальской резьбы. Во многих случаях рабочим материалом является каштан. В стране жакаранды[113] португальские резчики продолжали вспоминать каштановые рощи своих деревень.

1668-1777

Абсолютная монархия

59. Абсолютная монархия

Принято считать, что во времена Педру II в Португалии была установлена абсолютная монархия, поскольку именно в период его правления португальские кортесы созывались в последний раз.

Тенденция к безграничной власти монарха, власти, которой приписывалось божественное происхождение и которая занимала доминирующую позицию по отношению к другим источникам политической власти, получила развитие в Португалии со времен Жуана II и уже преобладала в эпоху короля Себаштиана, которого можно назвать абсолютным монархом. Однако испанское правление нарушило эту тенденцию. На заседании кортесов в Томаре Филипп II согласился уважать статут, гарантирующий административную и финансовую автономию Португалии. Этот факт породил сильные ограничения королевской власти в вопросах, касавшихся Португалии. В течение десятилетий король выполнял данное обещание. Когда, во время правления Филиппа IV, испанское правительство, сталкивавшееся с серьезными экономическими проблемами, нарушило обещания, данные в 1581 г., по стране прокатилась волна яростного сопротивления, приведшего к революции 1640 г.

На момент восстановления монархии институциональная эволюция, итогом которой должен был стать абсолютизм, была таким образом прервана. Также отсутствовали необходимые политические, социальные и экономические условия, составляющие формулу абсолютной монархии. Новый король являлся выходцем из знати, он был первым фидалгу Португалии, но представители высшего дворянства видели в нем равного, человека своего класса. Некоторые, к примеру герцог Авейру, даже оспаривали с королем первенство среди дворян. Известно, что заговорщики 1640 г. даже угрожали королю созданием республики дворян, если он откажется принять корону. Сразу же после революции представители знати вновь взяли на себя роль доминирующего политического класса. Они выбрали такую модель, которая позволяла бы иметь на своей стороне поддержку населения. Денежное участие народа было необходимым условием для ведения войны и обеспечения независимости. Само восхождение короля на трон обосновывалось теорией, несовместимой с идеей абсолютизма. Теория гласила, что право выбора короля имеет народ. Народ мог также и свергнуть суверена, если последний правил как тиран (Филипп III был обвинен в тирании). Такие принципы были обозначены в самом акте, провозглашавшем королем Жуана IV. Позже они появились и в литературе в качестве оправдания Реставрации.

Теоретически эти особые условия могли привести к созданию особого политического режима, основанного на господстве классов, представленных в кортесах. Но, несмотря на существовавшую возможность, отсутствовали социальные силы, которые смогли бы ее реализовать. В 1640 г. экономическая власть была сосредоточена главным образом в руках духовенства и дворянства, то есть в руках классов, не заинтересованных в смене общественных институтов. Деловые люди, обладавшие большими состояниями, практически все являлись «новыми христианами», что отдаляло их от любого участия в политике. Некоторые капиталисты, оказавшие экономическую помощь Жуану IV, были арестованы инквизицией. Таким образом, монархия, которая была реставрирована, являлась традиционной монархией, монархией дворян, в которую внес пертурбации кризис 1580 г.

В течение шестнадцати лет правления Жуан IV собирал кортесы четыре раза. В ходе всех этих заседаний было принято решение о введении новых государственных налогов, а также обсуждались общие общественные вопросы. Тем не менее всегда внимательно соблюдалось соответствие традициям: созыв кортесов милостью монарха, исключительно консультативная роль, свобода решения короля в отношении проголосованных предложений, отдельные заседания в различных зданиях представителей каждого из трех сословий (духовенство, дворяне и третье сословие). Именно в ходе правления Жуана IV начала проявляться борьба между английским королем и английским парламентом, борьба, которая привела к казни монарха. Этот пример лишь усилил внимание к политической роли кортесов.

Роль представителей третьего сословия также стала менее значительной, хотя многие из них одновременно были членами духовенства и дворянства. Городское простонародье не имело никакого представительства в кортесах, и даже купцы каждый раз сталкивались с возрастающей трудностью для выражения своих взглядов. В 1674 г. в кортесы поступили жалобы по поводу больших налогов. Бремя налогов не было облегчено, несмотря на то что война закончилась еще в 1668 г. Также обсуждался закон о способе решения королем вопроса о «новых христианах» (представители народа обвиняли его в тайном сговоре с потомками иудеев, что на самом деле соответствовало действительности). Один из писателей той эпохи назвал подобную критику «практически всеобщим восстанием». Суверен обвинил кортесы во вмешательстве в дела, которые их не касались, и распустил их.

Процесс сокращения политической роли кортесов закончился в 1698 г. В этом году кортесы собрались в последний раз, и уже с одной целью: изменить законодательство о преемственности трона таким образом, чтобы преемник Педру II, будущий Жуан V, мог наследовать трон без участия кортесов (мнение последних было необходимо вследствие того, что Педру наследовал трон как брат, а не как потомок предыдущего короля). После этого кортесы собрались вновь лишь после либеральной революции, но слово «кортесы», которое пришло из ранних времен монархии, уже означало совершенно другую реальность.

Тот факт, что после 1698 г. короли осуществляли правление без участия кортесов, тем не менее не означает, что королевская власть стала абсолютной. Такой абсолютизм проявлялся в отношении третьего сословия, поскольку лишь к мнению этого класса перестали прислушиваться. Однако продолжали существовать другие силы, которые ограничивали королевскую власть — власть дворянства и власть духовенства.

В течение долгого времени инквизиция не учитывала пожеланий королевской власти. Педру в течение многих лет вел политическую борьбу за изменение режима конфискации благ «новых христиан», осужденных церковью, но так и не смог улучшить положение, поскольку инквизиторы непреклонно выступали против желания монарха. Жуан V продолжил усилия в этом же направлении, и поскольку он обладал огромными финансовыми ресурсами, которые он использовал в Риме, то добился частичной победы. Этот же король в начале правления вынашивал план, который его сильно занимал: он хотел посетить инкогнито многие европейские страны, чтобы познать мир, в котором он живет. Однако министры и представители высшей знати находили проект безрассудным, и именно по причине такой оппозиции король так и не смог реализовать задуманное. В других случаях Великодушный король[114] вынужден был сталкиваться с противодействием со стороны знати и духовенства, с которыми не мог справиться. Слабость монархической силы проявлялась и в других ситуациях: Жуан V так и не смог запустить административную машину, которая бы поддерживала королевскую власть, и, несмотря на огромные ресурсы короны, жил в постоянных финансовых затруднениях, поскольку деньги, по словам одного французского дипломата того времени, проходили через множество каналов до того, как попасть в королевский сундук. В течение многих лет Педру II жил во дворце, конфискованном у одного дворянина, которого преследовало кастильское правосудие. Этот дворец считался более роскошным, нежели королевские покои. Жуан V жил в высокой башне времен испанского правления во дворце Рибейра. По причине перестройки города после землетрясения 1755 г. королевский дворец так и не был построен.

Ситуация изменилась лишь во второй половине XVIII в. при правлении маркиза Помбала. Жестокое уничтожение дворян, изгнание иезуитов, трансформация инквизиции в государственный инструмент, жестокое подавление народных выступлений привели в итоге к настоящим ограничениям со стороны абсолютной власти короля. Политическая философия, которая служила основой таких действий, была философией абсолютизма, однако энергия, породившая действия, исходила непосредственно от личности Помбала. В этой ситуации более правильно говорить о личном, очень авторизованном правлении, нежели о принятии португальскими институтами европейской модели абсолютизма.

Именно поэтому после отстранения Помбала от власти абсолютизм перестал существовать. Некоторые из прежних политических сил были восстановлены, и они вновь ограничили монархическую власть.

60. Война за испанское наследство

В 1671 г., спустя лишь три года после подписания мира с Испанией, уже появились новые военные проекты. Людовик XIV принял решение о новой войне с Голландией и хотел включить Португалию в число своих союзников. Португалия все еще (и позднее в течение долгого времени) выплачивала голландцам тяжелую военную контрибуцию, проценты по которой возмещались поставками соли из Сетубала. Несмотря на это, были еще живы в памяти обиды, которые Голландия нанесла Португалии, захватив ее последние фактории в Тихом океане и некоторые — в Индийском; не совсем была потеряна надежда вернуть утраченное.

Однако было известно, что в неминуемом конфликте Испания поддержит Голландию. В итоге объединение с Францией означало новую войну с Испанией, и эта идея вызвала в Португалии сильное сопротивление. Один испанский монах, находившийся в то время в Лиссабоне, так описывал обстановку в городе: «В те дни было много беспокойства по поводу вопроса о войне с Испанией. Фидалгу склонялись на сторону войны, поскольку говорили, что таким способом они добудут себе средства к существованию. Народ был не согласен, а еще меньше было согласно духовенство. В различных монастырях велись проповеди. В монастыре Сан-Домингуш я даже слышал, как отец Сореру, духовник короля, говорил: "Сами ангелы будут воевать против нас, потому что нет оправдания этой войне!"».

В итоге сложилась нейтральная ситуация, поскольку даже знать разделилась на два лагеря: одни видели решение португальских проблем в мощном альянсе с Францией, другие с ностальгией вспоминали добрые времена союза с Испанией. С 1679 г. этот спор разразился с новой силой вокруг замужества единственной дочери регента Педру (как наследницы португальского трона, поскольку Афонсу VI не имел наследников): брак с испанским королем или с принцем французского дома? В 1683 г. посол Франции, который находился в Португалии для обсуждения этого вопроса, описывал настроение португальской знати: «Многие фидалгу являются сторонниками Испании. Им не претит вновь попасть под испанское владение, поскольку они надеются получить более выгодные посты, чем те, что они могут получить в Португалии. Между тем есть другие, хорошие португальцы, которые не готовы подчиниться игу, после того как они приложили столько усилий для достижения независимости. Но слабость испанской монархии, которую они наблюдают, убеждает их, что, с другой стороны, им нечего опасаться. Эта уверенность подпитывается врожденным самомнением, которое заставляет их верить, что в мире нет более воинственной нации, чем их собственная. Это повергает португальцев в чувство лености, с которым они живут, и провоцирует невнимание, которое они уделяют своим делам. [...] Хотя у португальцев живой ум, нельзя не удивляться этому самомнению: у них нет какого-либо образования, а так как они не имеют представления о других странах и говорят они лишь о размере своих домов и о великих делах своих предков, они уверены, что не существует знати более прославленной, чем португальская, и не существует страны, в которой жило бы столько великих людей».

Проблема наследования испанского трона в итоге привела к тому, что уже в начале XVIII в. португальцы оказались втянуты в новую войну. Король Испании Карл II скончался в 1699 г., не имея наследников. Эта смерть, которой все ожидали долгие годы, породила проблему наследования испанского трона.

Педру II даже выдвинул собственные претензии на испанский престол, основанные на том, что он являлся потомком Католических королей в шестом поколении. Но истинный конфликт разразился между более близкими к испанскому трону претендентами и более сильными соперниками. Карл II имел двух сестер: одна из них вышла замуж за Людовика XIV, другая за германского императора Леопольда. И оба эти монарха предъявили претензии на испанский престол. В такой ситуации баланс сил в Европе находился под угрозой: существовала либо альтернатива воссоздания австрийского альянса, либо перспектива возвышения Франции, территория которой увеличилась бы за счет Испании.

Завещание Карла II указывало имя наследника. Это был Филипп, внук Людовика XIV. Его провозгласили королем в Мадриде, но германский император не признал наследника, который составил конкуренцию его сыну эрцгерцогу Карлу (Карл III). Развязалась война между Австрией и Францией.

Изначально Португалия вошла во французский блок и пообещала присоединиться к военным действиям в обмен на военную помощь и возвращение некоторых территорий в Индийском океане. Тем временем сложился большой альянс против Франции, в который вошли Англия, Нидерланды и Австрия. Португальская дипломатия сомневалась, поскольку опасность войны с Англией и Ниделандами казалось более серьезной, нежели риск войны с Францией и Испанией. После двух лет переговоров Португалия вступила в большой альянс, получив обещание присоединить обширные земли вдоль границы с Испанией. Этот дипломатический ход способствовал усилению английского влияния в Португалии. Тот же самый посол, который вел переговоры об условиях вступления Португалии в войну, подписал торговое соглашение, которое стало судьбоносным для Португалии, — договор Метуэна[115] (1703).

Война, которая началась в 1704 г., длилась восемь лет. Австрийский претендент на престол создал в Португалии базу для наступления на Испанию, однако французы вторглись на португальскую территорию и установили контроль над большей частью страны. В 1706 г. англопортугальские войска достигли Мадрида и провозгласили эрцгерцога Карла королем, однако спустя короткое время были разбиты в битве при Алмансе. В последующие годы вяло велись изматывающие кампании, не принесшие каких-либо определенных успехов. Франция же несла катастрофические военные потери на других фронтах войны. Утрехтский мир (1713) положил конец конфликту. Главным победителем стала Англия, которая получила значительную часть Французской Америки и право ведения торговли на испанских территориях. Португалии не удалось добиться выполнения данных ей обещаний, несмотря на то что она была в союзе с победителями. Страна получила выгоды лишь на границе с Бразилией: на севере было признано право Португалии на оба берега Амазонки вопреки претензиям Франции; на юге граница была зафиксирована по устью реки Рио-де-ла-Плата, что лишало Испанию права на колонию Сакраменто (ее территория приблизительно соответствует территории современного Уругвая).

61. Экономический упадок

В середине XVII в. португальская экономика находилась в состоянии упадка. В 1657 г. на заседании Министерства финансов ситуация описывалась в темных красках. «Сегодня Индия... ничтожно сократилась до шести основных рынков, а именно: Мозамбика, не имеющего обороны, Гоа, безопасность которого плохо гарантирована, Диу, находящегося в опасном положении, Кошина, зависящего от дружбы короля, Коломбо, наводненного голландцами, Макао, где отсутствует торговля и который находится в безнадежном положении... Ангола, основа бразильского производства, требует защиты против притязаний кастильцев, англичан и голландцев, стремящихся захватить наших негров и вывезти их в Индию, на Барбадос и в прочие места. Остров Сан-Томе, где собирались деньги от тканей для увеличения торговли из Анголы, находится в таких условиях, что уже, похоже, не принадлежит короне, так как не имеет с нами никаких сношений. Побережье Гвинеи, откуда происходило богатство, давшее имя региону Мины, все принадлежит иностранцам, ведущим войну с нами на те капиталы, которые они вывозят оттуда. Острова Зеленого Мыса, важнейшая остановка для всех морских путешествий, не имеют какой-либо защиты и находятся в милости тех, кто решится захватить эти земли. Бразилия, основа короны, просит помощи и эта помощь необходима. Мараньян, обещавший стать новой империей, не может развиваться, еле удерживая уже достигнутое, живя в страхе от алчности иноземцев, угрожающих ему. Прилегающие к этому королевству острова (составляющие его третью часть) испытывают нехватку укреплений и живут в бедности, какой не знали во время торговли, которую у них отобрала Генеральная компания. В итоге у Португалии нет ни сил, ни присутствия духа для существования, так же как и королевских финансов, истощенных процентами, пенсиями, жалованьями и прочими ассигнациями государственных средств, не хватает не только для оплаты крупных расходов и того, что необходимо по справедливости, но и для покрытия мелких расходов, для важных случаев. Сколько раз не хватало пятнадцати или двадцати тысяч реалов для оплаты каравеллы, которая перевозит уже распиленную древесину из Педернейры! Сколько раз недоставало пятнадцати или двадцати тоштанов для уплаты за лодку, переправляющую кондитерские изделия! Уже практически не выплачиваются жалованья офицерам, служащим в арсеналах.

Частные лица, и так обремененные налогами, не могут оказать большую помощь. Что еще хуже, люди пребывают в подавленном, грустном и унылом состоянии духа. [...] Верные вассалы Его Величества, окруженные со всех сторон более сильными врагами, находятся без армии на земле, без флота на море... они видели, что кортесы собирались четыре раза, обложили их более тяжелым налоговым бременем, однако это не принесло какой-либо пользы. Они уже не ждут улучшения, поскольку считают, что министры Его Величества не проявляют заботы и даже не стараются ее изыскать. Они воображают, что репутация потеряна, и из-за этого ни враги не боятся их, ни нейтральные страны не хотят видеть в нас друзей. Никто нам не уступает, и к нам относятся как к людям, которые живут на свете по милости других народов».

Подобная ситуация сохранялась до начала добычи бразильского золота. Государственные доходы от внутреннего производства товаров постоянно падали. Большая часть доходов короны покрывалась доходами от сбора таможенных податей и контрактов на эксплуатацию бразильских товаров. Международная конкуренция и нападения пиратов делали торговлю с Бразилией все более дорогостоящей. Возникла необходимость снарядить эскадры для сопровождения торговых кораблей. Но не хватало капитанов и работников. Согласно проекту падре Антониу Виейры, была предпринята попытка направить в Португалию капиталы евреев, разбросанных по Европе, многие из которых бежали в свое время из Португалии. Для этой цели евреям были предоставлены гарантии, что деньги, вложенные в предприятие, специально созданное для этой цели, не могут быть конфискованы инквизицией. Однако вопрос о конфискации натолкнулся на активную внутреннюю оппозицию. Евреи, проживавшие за границей, предложили условия для своего участия в этом предприятии, которые были отвергнуты. Спустя тринадцать лет работы Бразильская компания стала государственной.

62. Попытка торговой реформы

Тем временем в Португалии наблюдалось увлечение иностранной модой, что способствовало росту импорта. Все товары, производимые при помощи более высоких технологий, ввозились в страну, поскольку производства такого уровня в Португалии не существовало. Экономисты того времени видели в этом усиливающемся португальском торговом дисбалансе причину (а не результат) национальной бедности: для оплаты импорта требовалось золото, что делало страну все беднее.

В первые годы XVIII в. начался даже ввоз поношенных вещей (фраков, простыней, рубашек, париков), что вызвало негодование муниципалитета Лиссабона, который утверждал, что такая одежда могла принадлежать чахоточным и прокаженным, а значит, представляет угрозу для здоровья. Муниципалитет также заявлял о том, что город наводнен «зеркалами в золотых рамках, буфетами, конторками, бюро, столами, рыболовными снастями, позолоченными клинками, позолоченными предметами и украшениями для дома, а также другими мелочами, такими, как серебряные и золотые шкатулки, с камнями и без них, инкрустированные металлом, кучерскими кнутами, отделанными серебром, и другими похожими вещами, которые продаются в магазинах и общественных и частных лавках». Уже не только богатые люди города покупали товары французского производства: вкус передался и народным массам, и захватывал всю страну. В 1723 г. муниципалитет докладывал: «Опыт показывает, что по причине присутствия на улицах города многочисленных иностранцев с корзинами, набитыми хрустальными флаконами, посудой из Макао, Генуи и Англии, жасминовым маслом и другими благовониями, водой венгерской королевы и прочими безделицами, бесчисленных мальчишек, предлагающих пудру для волос и ваксу для ботинок, люди делают излишние затраты, а именно, если бы не предлагали лавки, не оставляли бы на дом, то не будоражили аппетит, или не удовлетворяли его у тех, кто не имеет слуг, которых он мог бы за ними послать, и потребление роскоши не было бы столь простым». В 1726 г. Рибейру Саншиш, бежавший из Португалии от инквизиции, рассказывал, что на улице Портажен в Коимбре в свое время существовали двенадцать или пятнадцать иностранных магазинов, где студенты покупали чулки, пряжки, перчатки, футляры, ножницы и все, что привозилось из Франции и Англии. Там они научились и приобрели привычку одеваться только в вещи, произведенные за границей. После окончания университета, когда они начинали работать врачами, учеными, канониками, епископами, судьями, чиновниками, они стараются жить согласно сложившимся привычкам и так и живут. Под влиянием распространяющейся в королевстве праздности все заражаются любовью ко всему иностранному».

Тенденция к импорту моды наблюдалась и ранее, но более тесные отношения с иностранными государствами, давление, оказываемое на захват рынков странами-производителями, и концессии, предоставленные после Реставрации иностранным торговым агентам, способствовали усилению импорта промышленной продукции. Португальцы стремились одеваться по-европейски, жить по-европейски. Однако европеизация вкуса не повлияла на изменение техники производства. Производство португальских товаров сохраняло свои процессы и архаические способы. Продукция направлялась для поставок в сельскохозяйственные районы в глубине страны. Дифференциация между стилем жизни крестьянина и горожанина постоянно увеличивалась.

Экономическая отсталость страны становилась слишком очевидной, особенно для португальцев, которые видели другие страны и могли сравнивать.

Таким образом получил распространение меркантилизм — экономическая теория, которая видела в равновесии платежного баланса главную цель экономической политики: золото является богатством государств, и поэтому политика должна проводиться таким образом, чтобы объем ввозимого золота был выше объема вывозимого золота. Эта цель достигается при помощи увеличения производства товаров, которые ранее ввозились, для того, чтобы устранить необходимость импорта и, как следствие, сократить вывоз золота в качестве оплаты. Именно эти идеи прослеживаются в работе, написанной в 1675 г. Дуарте Рибейру ди Маседу, который хорошо знал Францию, поскольку провел в этой стране годы на дипломатической службе. Он пишет в труде «Рассуждение о введении искусств в Королевстве»: «Деньги в королевствах играют ту же роль, что и кровь, питающая все части тела. Для питания тела кровь беспрерывно циркулирует, и таким образом циркуляция продолжается до полного разрушения тела. То же самое делают и деньги: от бедных истекает необходимость, от богатых аппетит и тщеславие. Через искусство [то есть посредством промышленности] они перетекают в руки купцов. От купцов — к различным ремеслам и в руки, которые превращают материал в шедевры, из этих рук — к пахарям через цены на плоды земли к питанию всех людей, через налоги — в королевскую казну. Из казны деньги перетекают в жалованье, пенсии, поддержание солдат, вооружение, производство судов, строительство зданий и укреплений и т. д. Когда деньги циркулируют в королевстве, то они питают королевство, но, как только они покидают королевство, происходит та же нехватка, когда тело теряет кровь».

Во избежание постоянного «кровотечения», которое представлял импорт, Рибейру ди Маседу рекомендовал «введение искусств», что означало создание промышленности. Особенно он настаивал на создании производства шерстяных изделий и шелковых тканей, поскольку именно их импорт являл собой одну из наиболее серьезных причин нарушения платежного баланса.

Идеи «Рассуждения...» имели в Португалии многочисленных сторонников. Страна значительно отставала в отношении развития европейского капитализма. Осознание этой экономической реальности примешивалось к патриотическому чувству, поскольку в создании промышленности виделся путь освобождения от иностранной экономической колонизации, которая была навязана стране. По этой причине проект «Рассуждения...» незамедлительно был трансформирован в государственный план. Луиш ди Менезиш, третий граф Эрисеира, начал его энергичную реализацию. При поддержке государства он смог инициировать производство отечественных тканей, стекла, изделий из дубленой кожи, выплавку железа и запретил импорт этих товаров. Особое внимание уделялось прядению из шелка и развитию плантаций тутового дерева, поскольку шелк был одним из товаров, импорт которых являлся основной причиной утечки денег. Именно в это время наблюдается рост промышленности по производству шерстяных изделий в Ковильяне. Для этой цели на работу были взяты английские рабочие, специализирующиеся на прядении и ткачестве.

Попытка Рибейру ди Маседу провести экономическую реформу длилась недолго и не достигла своих целей. Направленные на это усилия столкнулись с нехваткой средств, сырья и были плохо организованы. Качество португальских товаров было ниже качества иностранных, и поэтому, несмотря на запрет, импорт продолжал осуществляться. Накануне вступления Португалии в войну за испанское наследство английская дипломатия заставила португальцев отменить протекционистскую политику в отношении шерстяных изделий. В то время в Англии наблюдалось значительное развитие производства льняных и хлопчатобумажных тканей, а перспектива войны с Францией вынуждала англичан искать новые рынки. В Португалии наблюдался большой рост производства вина. Оно значительно превышало внутреннее потребление. Экономическое значение вина, а вместе с тем и положение собственников зависели от возможности его экспортировать; в то же время португальским ограничениям на импорт английских товаров напрямую отвечали английские ограничения на импорт португальских товаров. Согласно договору Метуэна, Португалия разрешила ввоз английских шерстяных изделий, а Англия облагала португальские вина налогами по крайней мере на треть меньше, чем вина другого происхождения.

Либерализация ввоза тканей также вскоре распространилась и на ввоз голландских и французских тканей. Этот факт не стал причиной полного исчезновения португальского производства, однако он замедлил развитие отрасли, поскольку обусловил производство тканей более низкого качества. Простой народ продолжал носить то, что производилось в Ковильяне и Порталегри и доставлялось на ярмарки уличными торговцами. Но высшие слои общества носили английские саржу и фланель, купленные в городских магазинах.

Договор Метуэна имел очень важное последствие — рост производства вин в районе Порту (портвейн). Производство увеличилось с семи тысяч бочек в начале XVIII в. до сорока четырех тысяч в конце того же столетия. Увеличение числа виноградников было обусловлено расчетом на экспорт, что привело к практической монополии на реализацию портвейна английскими компаниями. Импорт английских товаров зависел от объема экспортируемого вина, поскольку Англия платила не деньгами, а товарами.

Те же самые корабли, что привозили в Португалию английские ткани, возвращались груженными вином, и поэтому доход как от экспорта, так и от импорта шел иностранным торговым агентам. В 1754 г. производители жаловались, что бочка вина, за которую англичане заплатили в Порту десять тысяч реалов, продавалась в Англии за семьдесят семь тысяч. Такое положение сохранялось в течение длительного времени, и именно эта ситуация описывается в книге Жулиу Диниша «Английская семья» и в альманахе Рамалью Ортигана «Занозы» («Farpas»).

63. Золото Бразилии

В это время в Бразилии происходит очень важное событие — найдено золото. После более чем вековых изысканий и поисков в последние годы XVII в. были обнаружены богатые золотые жилы в глубине страны, примерно в четырестах километрах от побережья, в регионе, который в то время назывался Риу-даж-Вельяш (сегодня это штат Минас-Жерайс). Речь шла о наносном золоте, которое практически всегда залегает близко от поверхности земли и извлечение которого могло осуществляться при помощи самых примитивных способов добычи.

Это известие привлекло людей со всей Бразилии, Португалии и многочисленных искателей приключений из многих стран. Регион, до того момента практически пустынный, стремительно развивался. В это время появляются так называемые исторические города (Оуру-Прету, Сабара, Мариана, Сан-Жуан-дел-Рей). Изыскания продолжались в других регионах Бразилии и привели к открытию крупных золотоносных регионов в провинции Гояс (недалеко от современного Бразилиа) и в Мату-Гроссу, уже на границе в Боливией. В этих регионах возникли новые города и новые административные центры, которые положили начали двум новым капитанствам[116]. Территория страны, занятая колонизаторами, сильно разрослась. Одновременно экономическая ось страны смещалась от побережья в глубь Бразилии и с севера на юг. Прежние занятия сельским хозяйством и рыболовством пришли в упадок, поскольку капиталы были переброшены на эксплуатацию новых богатств. Рио-де-Жанейро, порт, куда стекалось золото из Минас-Жерайс, сильно разросся в ущерб бывшей столице Сан-Салвадор-да-Баия. Во второй половине XVIII в. истинной столицей Бразилии был Рио.

В 1699 г. в Лиссабон пришел первый груз золота — 500 килограммов. Количество золота росло в последующие годы, и в 1720 г. достигло самой высокой отметки — 25 тыс. килограммов. Нехватка статистических данных породила большую разницу в оценках, которые историки дают общему объему золота, вывезенного в метрополию. Они варьируются от 1000 до 3000 тонн. В любом случае это был вывоз золота, который длился полвека и достиг таких размеров, что отразился на стоимости золота в Европе. Начиная с 1730 г. были открыты и разрабатывались алмазные копи, которые до конца века произвели более двух миллионов карат алмазов. Также и в этом случае быстрый рост производства вызвал понижение цен в Европе практически на 75%. Доходы короны от добычи алмазов были значительно ниже доходов от добычи золота.

Эксплуатация ресурсов осуществлялась частными лицами, а государству выплачивался невысокий налог. Изначально он был равен пятой доле добытого металла; отсюда выражение «бразильская пятина»[117]. Однако взимание государственной доли было непростой задачей, поскольку изыскатели использовали многочисленные способы уходить от надзора и избегать налогов. В этой ситуации были приняты другие способы сбора налогов — уплата фиксированной суммы муниципальными палатами (сто арроб в год), удержание части металла в конторах по плавке, которые принадлежали властям. Усилия и репрессивные меры, направленные на борьбу с контрабандой и на обеспечение уплаты налогов, всегда были ненавистны золотоискателям и породили недовольство португальскими властями, которое начиная с «золотого периода» не переставая росло в Бразилии.

64. Эпоха правления Жуана V

Период наибольшего притока бразильского золота практически совпадает с длительным правлением Жуана V, которое продолжалось практически пятьдесят лет (1706—1750). Но повышение государственных и частных доходов не привело ни к долгосрочным изменениям в экономике, ни к важным трансформациям в социальной структуре. Этот период процветания окончился быстро, и страна осталась в прежнем состоянии.

Наиболее популярным объяснением феномена является личная ответственность Жуана V за расточительство сокровищ, которые текли из Бразилии. Правда заключалась в том, что король тратил практически все средства, в то время как государство покрывало за счет бразильского золота содержание роскошного двора и огромные расходы королевской власти.

Но из всего бразильского золота лишь пятая часть шла государству. Помимо дохода от золота также поступали деньги от торговли табаком (в 1716 г. доходы от этого вида торговли составляли 20% всех доходов короны), сахаром, красным сандалом, африканскими рабами; и большая часть этих доходов находилась в частных руках. Торговля товарами, произведенными в метрополии, особенно вин Порту, и экспорт соли также были важными источниками дохода для короны.

Тем не менее деньги как таковые не могли решить проблемы. Их применение отражало менталитет и уровень образования людей, которые ими распоряжались. Эпоха Жуана V характеризовалась практически полным отсутствием промышленных кадров, нехваткой людей, готовых использовать богатство как инструмент для создания нового богатства.

Португальский дипломат той эпохи — Жозе ди Кунья Брошаду так описывает точку зрения Франции на португальскую «элиту»: «В Португалии нет науки, нет политики, нет экономики, нет образования, нет знати, нет двора. Литература находится в изгнании, в монастырях едва умеют служить обедню. Из них никто не имеет представления об истории Библии и Священных книг. Отцы церкви и церковные соборы неизвестны. Что касается истории, португальцы — полные невежды даже в своей собственной истории и не знают своего происхождения, своих завоеваний, своих интересов, своих побед и достижений. Все для них безразлично: война, мир или нейтралитет, альянс с Австрией или союз с Францией. Они не изучают пути для создания хорошей торговли, и нет даже понимания, приведет такой путь к проигрышу или выигрышу. Немного изучают схоластическую идеологию, очень уставая от утонченных аргументов, ненужных и неуместных тонкостей. Наука, которую больше всего изучают, — гражданское право, поскольку оно представляет наименьшую потребность и приносит наибольший вред. Судьи и адвокаты погружаются в изучение деталей и утомительные ссылки и речи в ущерб сторонам. Дворяне надменны сверх меры и считают себя богами, говорят мало и всегда держатся в стороне от общения, опасаясь и боясь совершить какой-либо шаг [фамильярность], по причине которого станут менее божественными. В целом знать бедна, нечасто присутствует при дворе, не имеет обхождения, демонстрирующего искусство галантности, которое им абсолютно незнакомо, словно они родились в горах или в деревне. Им не преподают свободных искусств. Не было кого-либо, кто мог говорить на своем собственном языке, чтобы научить своих детей без помощи учителей и гувернанток. Если среди них есть кто-то, кто хотел бы поговорить о вопросах науки и политики, над ним смеются и третируют его как "студента", что то же самое, что безрассудный безумец. В их домах нет вышколенной прислуги, которая обычно имеется в домах больших господ. У слуг нет определенных обязанностей, они прислуживают без каких-либо формальностей и блеска. Не уделяется никакого внимания экономике города [общественной экономике], живут с тем, что имеют, даже не зная, могут ли они иметь больше или жить лучше».

Начиная с XVII в. и до середины XVIII в. известны различные доклады путешественников и иностранных послов, которые совпадают с вышеизложенным описанием. Складывается впечатление, что в отношении португальцев стало общим местом употреблять определение «кафры» («дикари»)[118]. Падре Антониу Виейра писал, что португальцев считали «кафрами Европы». Дуарти Рибейру ди Маседу заканчивает свое «Рассуждение о введении искусств в Королевстве» словами, что если его проект будет реализован, то «над нами больше не будут смеяться иностранцы, которые нас считают европейскими индейцами». Луиш Антониу Верней соединяет индейцев и кафров: «Многие люди, которых обычно считают великими юристами, на основании написанных ими простых текстов, когда-то заученных, настолько неотесанны, что кажется, что они только что приехали из Парагвая или с мыса Доброй Надежды».

Этот недостаток «элиты» проявился во всех сферах: в культуре, искусстве, политике, экономике. В течение десятилетий, когда в Португалию текло золото, нехватка активных предпринимателей мешала созданию предприятий, которые смогли бы увеличить богатство. Берега Тежу были всего лишь перевалочным пунктом для ценностей, которые уплывали в регионы с более развитой экономикой, к производителям товаров, которые португальцы потребляли, но не умели производить. Страной, получавшей наибольшую выгоду, была Англия.

Изобилие золота привлекло множество иностранцев, которые стремились создать в Португалии свои фабрики либо привлекались государством для производства импортируемых товаров. Большая часть этих инициатив провалилась по причине нехватки экономической организации. В 1732 г. началась эксплуатация большого литейного завода в Кампу-ди-Санта-Клара в Лиссабоне, которым управлял Никола Лаваш, металлург из Льежа, прибывший в Португалию для отливки колоколов для монастыря в Мафре. В 1734 г. была создана шелковая фабрика, также в Лиссабоне, по инициативе французского предпринимателя Робера Годена, который смог объединить в одну компанию различных португальских капиталистов. Прибыли техники из Франции, и началось производство дама[119] и парчи по французским стандартам. Скоро выяснилось, что капитала предприятия не хватает, но партнеры отказались исправить положение компании новыми займами. В 1750 г. государство было вынуждено взять в свои руки управление компанией, которая обанкротилась.

Имена зарубежных техников и предпринимателей связаны и с другими предприятиями. В 1716 г. в Лоузане по инициативе одного генуэзца была построена бумажная фабрика. В 1718 г. посол Португалии во Франции, несмотря на все трудности утечки специалистов из этой страны, сумел прельстить знаменитого фабриканта зеркал, который прибыл в Португалию для управления фабрикой по производству стекла. Оно не стало успешным, и фабрика развалилась.

Наиболее важным личным достижением Жуана V был проект по строительству огромного здания, размеры которого превосходили все, что когда-либо строилось в Португалии, — дворца-монастыря в Мафре. Но и для этого проекта страна не располагала ни техникой, ни людьми. Возникла необходимость массового привлечения иностранных художников и ввоза предметов искусства, произведенных за пределами страны.

Чертеж ансамбля был изготовлен немецким архитектором Людвигом (более известно его итализированное имя Лудовико[120]). План включал в себя огромный королевский дворец, монастырь на триста человек и церковь. Ансамбль имел площадь примерно 4000 кв. м. В него входило около тысячи трехсот помещений, в том числе залы, комнаты и монастырские кельи. Работы начались в 1717 г. и продолжались до 1750 г. Король потребовал освящения церкви в 1730 г. в день своего рождения. Для окончания работ по всей стране были насильно собраны и отправлены в Мафру свободные мужчины, согнанные в группы. Таким образом было собрано сорок пять тысяч рабочих помимо семи тысяч солдат, которые заставляли их работать. За исключением камня (статуи работы Перу Пиньейру из черного мрамора стали с того времени известными), все привозилось из-за границы. Большая часть скульптур была создана в Италии; отделка, религиозная утварь, подсвечники, куранты были заказаны в Риме, Венеции, Милане, во Франции, в Голландии, Генуе и Льеже. Даже сосна для строительных лесов и бараков для рабочих была привезена из Северной Европы. В Мафру прибыл известный итальянский мастер Джусти[121], который работал там с группой итальянских и португальских учеников. Расписывали ансамбль Тревизани[122], Бьянки[123], Кийар[124], Мазуччи[125], Коррадо[126], Конка[127]. В Мафре сформировалось целое поколение португальских художников, воспитанных на вкусах иностранных мастеров, что даст себя знать в последующую эпоху: так называемый стиль помбалину — это урок иностранных мастеров, воспроизведенный португальскими художниками.

Другие мастера приезжали в Португалию, привлеченные размахом пышного строительства в стране. Одним из наиболее известных художников, который оказал длительное влияние на португальское искусство, был Николау Назони[128], итальянец, приехавший в Порту в 1731 г. В этом городе он проектировал и руководил строительством многих монументов (Церковь и Башня Клеригуш, Церковь Милосердия, Дворец епископов, Дворец Фрейшу и др.). Его работы распространились по всему региону Минью, и его влияние чувствуется в замысле наиболее красивых фамильных замков Северной Португалии, построенных в то время и связанных с появлением богатства, заработанного на росте экспорта портвейна.

На время правления Жуана V также приходится строительство «Акведука Свободных Вод» в Лиссабоне, но само творение не связано с королевской инициативой и щедростью. План провести в столицу воду из родников Агуаж-Ливриш[129] в регионе Белаш-Канесаш существовал уже много лет. Первые попытки приходятся еще на римское правление. Мануэл проектировал довести водопровод до площади Россиу, но, несмотря на деньги, получаемые в первые годы от доставки пряностей, так и не нашлось средств для реализации проекта. Нехватка воды продолжала оставаться хронической проблемой Лиссабона. Предложение о строительстве акведука было выдвинуто депутатом муниципального совета. Король отдал приказание изучить условия финансирования городским населением. После длительных дискуссий была достигнута договоренность установить дополнительный налог на продажу мяса, вина, оливкового масла, соли и соломы, потребляемых в Лиссабоне. Однако правительство вмешалось и запретило дополнительный налог на соль и солому. Работы были начаты в 1731 г. компанией в составе двадцати португальских каменщиков, созданной для этой цели. Первоначальный проект предполагал, что акведук дойдет до восточных районов Лиссабона, но работы были закончены, когда строительство дошло до района Байрру-Алту, где нехватка воды была особенно острой.

Строительство акведука воспринималось населением Лиссабона как огромное достижение народа. На фасаде арки на улице Аморейраш, законченной в 1748 г., была высечена надпись на латинском языке: «В году 1748, во времена правления благочестивого, счастливого и великодушного короля Жуана V, Сенат и народ Лиссабона на средства самого народа и с огромным удовлетворением построили в городе Свободные Воды, которых город ждал в течение двух столетий и которые были воздвигнуты посредством упорного двадцатилетнего труда по разрушению и бурению холмов на протяжении девяти тысяч шагов». Значение этих слов не ускользнуло от маркиза Помбала. Распоряжением от 20 марта 1773 г. он приказал убрать мемориальную доску, «чтобы больше не знали о существовании подобных надписей». Изначальный текст был заменен на версию Помбала: «По воле Жуана V, лучшего из королей, и ради общего блага Португалии обеспечена доставка в город полезной воды по прочнейшим акведукам, которые должны простоять вечно и которые образуют строение в девять тысяч шагов. Это творение создано при разумном расходе государственных средств и вызвало всеобщее искреннее восхищение. Год 1748».

65. Культурные контакты и стремление к реформе

В течение всего XVII в. усиливалось отставание Португалии от других развитых и культурных стран Европы, в первую очередь Англии, Голландии и Франции.

Это отставание особенно явно и очевидно проявлялось в образовании и экономике. Первые движения в направлении реформ начались еще в XVII в. и продолжались в течение всего следующего века. Стремление к изменениям исходило прежде всего от португальцев, обосновавшихся за границей. Некоторые из них находились на дипломатической службе (Кунья-Брошаду, Кавалейру ди Оливейра, дон Луиш да Кунья, Алешандри ди Гужман и сам Помбал). Другие бежали от опасности, которую инквизиция продолжала представлять для интеллигенции, прежде всего для тех, кого объявляли иудействующими (как в случае с Жакобом ди Каштру Сарменту, Рибейру Саншишем). Такие представители интеллигенции, осмысливавшие ситуацию в Португалии, будучи за границей, и сторонники принятия иностранных идей, методов и литературных течений, получили имя «подражающих иностранцам» (estrangeirados).

Мировоззрение «подражающих иностранцам» характеризовалось идеями Просвещения, эмпиризмом и утилитаризмом. Они верили в то, что отсталость Португалии — следствие недостатка культуры. Для осуществления прогресса необходимо распространять семена современного мировоззрения: эти две идеи — прогресс и просвещение — мало различаются. С другой стороны, «подражающие иностранцы» полагали, что нехватка культуры также вызвана теоретическим, созерцательным и догматическим образованием, которое практиковалось в португальских школах. По этой причине «подражающие иностранцам» являлись противниками иезуитов, которые сохраняли монополию на преподавание гуманитарных наук (доуниверситетское образование) и оставались верны авторитету Аристотеля и принципам концептуального образования. «Подражающие иностранцам» понимали научный прогресс не как пассивное принятие принципов и догм, но как наблюдение за фактами, физические эксперименты, формулирование законов индуктивным методом. Бэкон и Ньютон заняли место Аристотеля. Лаборатории входят в моду и становятся признаками умственной свободы. В 1725 г. один английский популяризатор распространил в Лиссабоне объявления о курсе современных наук из тридцати уроков. Он утверждал, что имеет телескоп, микроскоп, оптическую камеру, термометры, барометры, и обещал, что на основе современного опыта за час можно было выучить больше, чем за месяцы теоретических объяснений.

Это пристрастие к опытам и к индуктивному методу начало привлекать культурных людей. Создавались кружки, в которых ставились физические опыты. Это была эпоха установления первых громоотводов. Изобретение пассаролы[130] падре Бартоломеу ди Гужманом лишь один из эпизодов этого движения увлечения научными изысканиями. Когда в 1776 г. был открыт памятник королю Жозе I, самый большой из всех существовавших к тому времени в Португалии, все чествования достались не скульптору, а инженеру-металлургу, который сумел решить проблемы, связанные с переходом от техники работы с глиной к бронзе. Технология ценилась больше, чем артистический гений, а научный прогресс требовал практического применения. Этот подход уйдет в прошлое в начале XIX в., когда интеллектуальная элита вновь начнет ценить теоретическое образование и вернется к рассуждениям, переходя от теории к фактам.

Луиш Антониу Верней, сын француза, проживший большую часть жизни в Италии, стал главным сторонником движения за педагогическую реформу. Наиболее важная из его книг — «Истинный метод обучения» (1746) содержит основные положения, направленные на глубокое реформирование образования во всех сферах науки и единовременный отход от влияния древних философов. Верней писал, что эти философы «не обладали телескопами для наблюдения за звездами, ни энгископами [микроскопами] для наблюдения за невидимым, ни множеством других инструментов, которые обогатили физику современными методами. Все эти приборы были изобретены либо в прошлом веке, либо в наше время, и их всё продолжают изобретать. И сколько пользы от этих изобретений! Сколько ложных мнений мы опровергли посредством наблюдений! Раньше философы видели в животных лишь то, что могли видеть мясники; в деревьях лишь то, что о них знали плотники. И даже о металлах не имели другого представления, отличного от знания литейщика. Но сегодня философы анатомируют все эти предметы, и им доступно познание органического устройства, так же как устройство часов. Этот способ наблюдения за природой открыл философам глаза и объяснил им, что устройство отдельных частей механизма порождает движения, которые ранее объяснялись сверхъестественными причинами. Это также единственный путь для познания истины». Тот же самый метод Верней предлагал и для системы образования. «Если я буду говорить с человеком о материи, форме, потере, первичных действиях, вторичных актах, образовательных мероприятиях, то возникнет такая путаница, что, я уверен, он не поймет ни слова. И наоборот, если я ему продемонстрирую опыты, которые проводились в той или иной материи, и объясню ему последствия, которые из этого проистекают, я думаю, что человек меня поймет».

Официальная политика в отношении культуры была чувствительна к новым идеям, однако до значительных реформ дело так и не дошло. Реформы были проведены лишь во время правления Помбала. Правительство оказало поддержку монахам из конгрегации «Ораториу», которые представляли в то время современную педагогику и содержали учебное заведение в монастыре Несессидадиш, где действовала физическая лаборатория. В 1735 г. медик-еврей Жакоб ди Каштру Сарменту, который жил в Лондоне, начал по заказу португальских властей перевод «Нового органона» Бэкона — основного труда научной мысли нового времени, перевод которого так и не был закончен. Книги находились в некотором смысле под особым покровительством короля. По его приказу были построены монументальные библиотеки Университета Коимбры и дворца Мафры. Португальские дипломатические агенты за границей имели инструкции приобретать книги, публиковавшиеся за рубежом, и пересылать их в Португалию. Также по инициативе Жуана V в стране была создана Португальская Королевская академия истории, которая усовершенствовала в Португалии методы исторических исследований и создала первые научные работы, основанные на документальных источниках.

66. Реформа маркиза Помбала

Маркиз Помбал

Последние годы правления Жуана V сопровождались застоем и ослаблением центральной власти. Сильно снизились доходы, поступавшие из Бразилии, и это отражалось на финансовом благополучии португальского общества. Зато возрастали влияние и самостоятельность знати, обогащавшейся на постах в заморских владениях.

В последние годы жизни король был парализован; его министры, как и он, достигли преклонного возраста, и служба для них была обременительна. Среди них было одно исключение: Алешандри ди Гужман, из числа «подражающих иностранцам», видевший, как Португалию захлестывают «волны суеверия и невежества»; но в конце концов эти волны накрыли и его самого, и он отказался от каких-либо реформ.

В 1750 г. Жуан V скончался, и его преемник Жозе I (правил в 1750— 1777 гг.) назначил новое правительство. Чтобы возглавить Секретариат по иностранным и военным делам, а также надзирать за всей «политической арифметикой», он выбрал Себаштиана Жозе Карвалью-и-Мелу, пятидесятилетнего чиновника, незадолго до того вернувшегося из Австрии, где выполнял дипломатические обязанности. До этого в течение нескольких лет он был представителем Португалии в Англии. На государственную службу Карвалью-и-Мелу поступил, когда его возраст приблизился к сорока годам. Прежде его жизнь была непримечательна. Он получил юридическое образование в Коимбре и был связан с литературными кругами; состоял членом Королевской академии истории, однако членство это было непродолжительным и малоприметным.

Старая родовая знать приняла нового министра недоброжелательно. Сам он происходил из провинциальной дворянской семьи, в которой преобладали судьи. Он был достаточно богат, чтобы выстроить в Лиссабоне дворец на улице Формоза (ныне улица ду Секулу); здесь и родился будущий государственный деятель. За этой недоброжелательностью, возможно, скрывались опасения перед его одаренностью и суровым характером. По рекомендации посла Португалии во Франции Луиша да Куньи, человека весьма острого ума, король Жуан V пригласил его работать в правительство. Алешандри ди Гужман, удалившись от дел, когда к власти пришел Помбал, предрек, что новый министр войдет в историю: «Паша получил свой пост! Народу придется его терпеть, но он останется на долгие времена, и люди будут восхищаться результатами его идей во всем, к чему он прикоснется, пусть даже в других делах он не примет участия!»

Действительно, новичок быстро захватил контроль над другими министерствами. В 1751 г. австрийский посол писал в своем отчете: «Король посвящает большую часть времени охоте, верховым прогулкам, играм, концертам и развлечениям, оставляя Карвалью, пользующегося у него абсолютным доверием, полным хозяином власти». В том же письме он писал: «Какими бы дарованиями ни обладали фидалгу, какими бы ни были их заслуги, им не удается получить место при дворе, тем более дипломатический пост».

Так началась борьба против знати, всесильной в период правления Жуана V Великодушного. Одновременно началась и борьба знати против министра. В насмешку его называли не иначе, как Себаштиан Жозе, так же как обращались к людям плебейского происхождения. Однако не под этим именем он станет известен. В 1759 г. король ввел его в круг высшей знати, присвоив ему титул графа ди Оэйраша. В 1770 г. он вновь отметил его, присвоив титул маркиза ди Помбала.

Землетрясение и строительство нового Лиссабона

Первого ноября 1755 г. страшное землетрясение потрясло Лиссабон. Десять тысяч домов, среди которых было много церквей, превратились в руины. Поскольку землетрясение произошло в День всех святых, в часы мессы, когда храмы были переполнены прихожанами, погибло много людей. Уцелела знать, поскольку имела привычку приходить к мессе значительно позже.

От разрушений и вспыхнувших после землетрясения пожаров пострадал главным образом центр города. Старые районы города (Алфама, Моурария, Мадри-ди-Деуш, Шабрегаш) почти не пострадали. Районы более поздней застройки (Жезуш, Рату, Мокамбу, Сан-Жозе, Сан-Себаштиан-да-Педрейра, Арроюш) тоже уцелели. Даже в разрушенных районах многие дома выстояли.

Происшедшая катастрофа предоставила возможность министру проявить свой характер. Его первые распоряжения упрощали судебные процессы над мародерами, которые немедленно устремились к развалинам зданий в поисках чужого имущества. В Лиссабон из провинции были направлены войска, чтобы заставить вернуться в город обезумевшие от страха толпы жителей, заполнившие все дороги. Сразу после землетрясения встал вопрос о восстановлении столицы. Хозяева пострадавших домов уже собирались заново отстраивать их, однако изданный закон запретил им это делать, пока не будет разработан генеральный план. Все, что к тому времени хозяева начали восстанавливать, было снесено, а их владельцы к тому же были обязаны оплатить расходы за снос.

Проект строительства нового города был завершен 12 июня 1758 г. Владельцы участков земли, где до этого стояли или сохранялись старые постройки, были обязаны вести строительство в соответствии с принятым планом. Не выполнившие в течение пяти лет данного условия теряли право строить на этом месте, и участки продавались тем, кто был в состоянии их приобрести. Часто собственность уходила из рук знати, вечно нуждавшейся в деньгах, в руки зажиточных торговцев, которые способны были заплатить за участки. К 1763 г. в городе уже было построено немало домов, но они стояли пустые, поскольку желающих поселиться в них не было: лиссабонцы уже привыкли жить в лачугах. Однако новый закон обязывал снести все лачуги на том основании, что они были построены в период, когда строительство было запрещено.

План Лиссабона подготовили португальские архитекторы Эужениу душ Сантуш и Мануэл да Мая; позднее к ним присоединился Карлуш Мардел. Однако ознакомление с декретами, касающимися реконструкции города, показывает, что участие министра было решающим. Новый город отражал его представления о государстве: геометрическая прямолинейность, одинаковые фасады у всех зданий, отсутствие дворцов или других внешних признаков, свидетельствующих о знатности владельцев. Одинаковыми должны были быть даже входные двери. Требование единообразия доходило до запрета — силой закона — ставить на окнах цветочные горшки или вазы с гвоздиками. Даже церкви предписывалось строить в гармонии с другими зданиями; их также проектировали государственные архитекторы.

На главной площади было представлено то, что, согласно Помбалу, олицетворяло государство: престижные этажи занимали государственные учреждения; под ними, как бы служа опорой, размещались магазины. В центре внушительной композиции находилась статуя короля, сидящего на коне, попирающего змей (символ реакции). От старого королевского дворца не осталось следов. Прежнее название этого места — Террейру-ду-Пасу (Дворцовая площадь) было изменено на Праса-ду-Комерсиу (Торговая площадь). Однако изменение в названии оказалось бессильным перед силой привычки, и название осталось прежним, тем, что было до землетрясения.

Подавление сопротивления

В течение трех лет после землетрясения министр использовал свою усилившуюся власть, для того чтобы безжалостно искоренить все силы, которые ей противостояли или, по его мнению, могли противостоять.

Уже в 1756 г. провалился заговор, ставивший целью создание правительства из представителей высшей знати. Заговорщики были высланы в Анголу. Спустя два года покушение на жизнь короля дало повод для более широких и на этот раз кровавых репрессий. Были взяты под стражу свыше тысячи человек. Признания от заключенных добивались при помощи пыток, что соответствовало закону; однако свидетели обвинения сами подверглись пыткам, что законом запрещалось. Судьям также было разрешено придумывать наказания для обвиняемых, поскольку из всех, что были предусмотрены законом, ни одно не казалось достаточным. Ударами молота обвиняемым дробили кости рук и ног, а затем сжигали их живьем. Одним из осужденных был граф Авейру, самый высокопоставленный герцог страны. С тех пор преследование знати уже не прекращалось. Когда Помбал был отстранен от власти, были освобождены восемьсот политзаключенных, между тем как число погибших в застенках достигло двух тысяч четырехсот.

В заговоре был обвинен также и орден иезуитов. В те времена иезуиты имели большое политическое влияние: именно они были духовниками короля и всей королевской семьи, наставниками всего дворянства. Иезуиты были изгнаны из Португалии и ее заморских владений, а их имущество конфисковано. Так началась многолетняя война между могущественным орденом и португальским министром. Вся дипломатия страны была мобилизована для участия в ней. В этой борьбе Помбал умело заручился поддержкой британского и испанского правительств. Он даже дошел до того, что предложил организовать военные действия против папы и вторжение в папскую область, если иезуитский орден не будет упразднен. Один из эпизодов этого противостояния — публикация в Португалии книги, которая вызвала в Европе сенсацию, — антииезуитского памфлета «Хронологическая дедукция», представлявшего орден иезуитов виновным во всех бедствиях португальской истории, основным препятствием на пути мирового прогресса и счастья народов. Ставший настоящим шедевром аргументации, этот памфлет, задуманный и частично, вероятно, написанный самим Помбалом, произвел глубокое впечатление на папских советников, увидевших в поддержке ордена иезуитов со стороны римской курии мотив дискредитации церкви. Борьба завершилась полным триумфом Помбала: новый папа, Климент XIV, упразднил в 1773 г. орден иезуитов, предварительно представив проект буллы о его упразднении на рассмотрение португальского министра. Лишь в 1814 г. орден Св. Игнатия Лойолы был восстановлен. Между тем в 1760 г. из Португалии был выслан папский нунций; в том же году был взят под стражу великий инквизитор (им был внебрачный сын Жуана V), и даже обсуждался вопрос о его казни. С того времени португальская церковь превратилась в послушный инструмент в руках министра, и не было недостатка в тех, кто ратовал за «лузитанскую церковь», независимую от Рима.

В 1757 г. в Порту вспыхнули народные волнения против Генеральной компании виноградников Верхнего Доуру[131]. Основанная за год до этого, компания, среди прочего, обладала монополией на содержание таверн в Порту. Пользуясь этой привилегией, она распорядилась закрыть многие заведения, а в оставшихся подняла цены на разливное вино. Разгневанные толпы населения выступили против этого с возгласами: «Да здравствует народ, долой Компанию!».

Помбал усмотрел в волнениях восстание плебса. В связи с этим он заявил следующее: «У всей португальской нации вызывает отвращение любое движение, которое хоть сколько-нибудь похоже на неверность по отношению к своему суверену». Это был удачный повод, для того чтобы преподать примерный урок, который устранил бы опасность возникновения оппозиций в народе. (В то время народ уже не был ограничителем для королевской власти, однако, согласно существовавшей в то время традиционной теории, считалось, что таких ограничителей три: духовенство, знать и народ. Первые два были уже повержены, оставалось сломить последний.) Город был занят войсками, и комиссии судей было поручено свершить правосудие над мятежниками, прибегнув для этого к «сокращенным процессам, согласно которым важен сам факт установления вины, без учета соблюдения гражданских формальностей». Свою задачу судьи выполнили успешно: было повешено три десятка простолюдинов, в том числе городской народный судья и несколько женщин.

В промежуток между 1755 и 1758 гг. духовенство, знать и народ получили каждый свой урок. На протяжении следующих двадцати лет министр больше не встречал на своем пути преград.

Реформы

За двадцать лет правления маркиз ди Помбал осуществил значительные государственные преобразования. Они включали реорганизацию структуры органов власти, развитие экономики, перестройку системы образования и учебных заведений.

Модернизация государства осуществлялась на пути его неуклонной централизации и повышения эффективности государственного сектора. Были созданы новые структуры (Торговый совет, Королевское казначейство, Совет литературного надзора). Реформированы система сбора налогов, таможенная служба, проведена военная реформа, наведен порядок в судах высшей инстанции, упорядочена цензура (до этого времени ею занималась инквизиция, а после реформы она была передана в ведение Королевского цензорского совета, который поставил ее на службу политической власти, а не религиозному правоверию). В 1769 г. были запрещены «все софистические учения и все метафизические мудрствования и утонченные суесловия» юристов, иными словами, было запрещено толкование права. Также запрещалось применение римского и канонического права. В случае разногласий относительно смысла закона, Апелляционный суд (Tribunal da Suplicagdo), состоявший из назначенных королем судей, имел право принимать окончательное решение. Это законодательство ставило своей задачей подчинить всю юридическую практику интересам государства, следствием чего стало возрождение юридической культуры. К мерам модернизации можно также отнести отмену различия между «новыми» и «старыми» христианами, законодательство об индейцах Бразилии в связи с признанием их личной свободы и объявление свободными детей рабов, которые отныне «правоспособны для занятия всех должностей и званий».

Развитие торговли зависело от формирования предпринимательских и капиталистических структур. Помбал стремился достичь этой цели, создавая компании частного капитала, прибыльность которых была обеспечена государственными гарантиями монополии и над деятельностью которых государство осуществляло руководство. В этом связи возникли Азиатская компания (1753), Компания Пара и Мараньяна (1755), Китобойная компания (1756), Компания Пернамбуку и Параибы (1759). Торговля была признана благородным занятием. Право создавать майораты, до той поры закрепленное за знатью, теперь было распространено и на купцов. Для подготовки кадров для торговой деятельности были учреждены Торговые курсы (Aula de Comercio); их программа включала основы математики, бухгалтерского учета, обменных операций.

Для развития промышленности была продолжена политика, унаследованная от предыдущей эпохи, — привлечение иностранных специалистов и поощрение их работы с помощью привилегий. Таким образом увеличилось производство шелка, шерстяных тканей, фетровых шляп, гребней из слоновой кости, лаков, красок, клея, пуговиц, посуды, часов, оправ для драгоценных камней, игральных карт. Значительно возросло число промышленных предприятий: в 1788 г. в стране насчитывалось четыреста двадцать две фабрики (правда, в большинстве своем это были обычные мастерские ремесленников). В ту пору не было еще установлено ни одной паровой машины; это новшество уже распространялось в Великобритании и делало невозможной конкуренцию португальских промышленных товаров с английскими.

С изгнанием иезуитов возникла срочная необходимость в реформе системы образования, поскольку именно иезуиты в своих колледжах, разбросанных по всей стране, давали среднее образование и в большинстве своем обучали грамоте. Еще в 1759 г. тем же законом, которым объявлялось о закрытии иезуитских школ «и даже об уничтожении памяти о них, как будто они никогда не существовали», были созданы классы для изучения латинской грамматики и риторики во всех центрах округов и запрещалось преподавание тем, у кого на это не было официального разрешения. В 1761 г. в Лиссабоне был создан Благородный колледж, в программе которого основное внимание уделялось точным дисциплинам (арифметике, геометрии, тригонометрии, анализу бесконечно малых величин, интегральным расчетам, механике, статике, гидростатике, оптике, диоптрике, картографии, астрономии, географии, навигации). Очень скоро выяснилось, что требования несоразмерны возрасту обучаемых, и образование ограничилось гуманитарными дисциплинами.

В 1772 г. был издан закон, вводивший должности учителей чтения и письма. Этим законом впервые в Португалии определялась комплексная образовательная политика. Основные ее идеи заключались в том, что образование должно даваться каждому в зависимости от социального положения, которое ему предстоит занять. Для тех, кто займется сельским хозяйством или фабричным трудом, школьное образование не нужно — достаточно наставлений приходских священников. Среди тех, кому предстоит занять более высокое положение, различаются две категории — те, кому достаточно уметь читать, писать и считать, и те, кто будет продолжать учебу и поступит в университет, где дается образование, «позволяющее готовить государственных мужей». Для них создано среднее образование, где изучают латинскую грамматику, греческий язык, риторику и философию. В стране создавалось четыреста семьдесят девять мест учителей чтения и двести тридцать шесть мест преподавателей латыни, риторики, греческого языка и философии. Эта концепция системы образования, которую создал Помбал (рудиментарный уровень начального образования; высшее образование для элиты; среднее образование, предназначенное главным образом для подготовки к высшему), сохранится в общих чертах в национальной системе базового образования почти до наших дней.

В том же, 1772 г. был обнародован новый университетский устав, сменивший систему управления времен Жуана III. Отставание португальской системы высшего образования было значительным; совершенно не известны новые достижения в философии и в науках за последние два века; имен Ньютона, Декарта, Лейбница, Локка в Коимбре никогда не слышали. Обучение опиралось на разбор заучиваемых наизусть аристотелевских комментариев и помимо своей устарелости, было к тому же слишком элементарным. Реформа Помбала радикально изменила как структуру учебного процесса, так и методику и методологию обучения. Были созданы два новых факультета — математический и философский. Посещение занятий на некоторых кафедрах первого уровня было обязательным как подготовительный этап для усвоения остальных курсов. Философский факультет соответствовал сегодняшним факультетам естественных наук и включал курсы по естественным наукам, экспериментальной физике и химии. В методах возобладали рационалистический и экспериментальный подход (по крайней мере так было записано в уставах). Была запрещена старая традиция учебы по размноженным текстам лекций; переведены несколько иностранных учебников и введена обязательная учеба по книгам. Особенно важными являлись реформы в изучении права и медицины. В первом отказались от комментирования толкований и был принят метод историзма (объяснение юридических институтов через исследование исторического процесса их формирования). Следствием этого стало углубленное изучение португальской истории. В медицине вводилось практическое обучение и работа студентов в городской больнице, приписанной к университету. Были созданы физическая лаборатория, ботанический сад, анатомический театр, астрономическая обсерватория, университетская типография. Приглашались иностранные преподаватели (известно пять таких случаев) для руководства кафедрами, для которых совершенно не могли найти руководителей в Португалии. В то же время старые преподаватели продолжали работать на новых кафедрах, где сохраняли прежние традиции преподавания.

В целом университетская реформа Помбала была чрезвычайно смелой и прогрессивной даже в сравнении с другими европейскими университетами того времени. Несмотря на это, научные результаты, достигнутые в Коимбре в следующие десятилетия, не стали большим шагом вперед. В 1800 г. университетское руководство вернулось к практике обысков в студенческих общежитиях для изъятия запрещенных книг. В 1778 г. некоторые из наиболее видных преподавателей подверглись преследованиям: был арестован геометр Жозе Анаштасиу да Кунья; среди предъявленных ему обвинений фигурировало почитание Вольтера. В том же году падре Авелар (Бротеру) бежал во Францию от преследований инквизиции.

67. Полемика относительно жизни и деятельности Помбала

Маркиз ди Помбал — одна из наиболее спорных фигур в истории Португалии, причем так было еще при его жизни. Им восхищались великие люди, такие как, например, папа Климент XIV, отзывавшийся о нем так: «Grande uomo! Grande uomo!»[132] И было у него немало великих противников: Вольтер назвал казнь падре Малагриды[133] нелепой и гротескной дикостью. Сегодня, как и прежде, есть те, кто за и кто против Помбала.

Эта полемика легла в основу противоречий между сторонниками традиций и инноваций, между тиранией и свободой. Поэтому непросто добиться справедливого суждения ни среди приверженцев самодержавной традиции, ни среди сторонников либеральных нововведений.

Когда Помбал пришел к власти, в кругах интеллигенции, наиболее осведомленных о европейских достижениях, превалировало обостренное понимание отсталости Португалии. Рибейру Саншиш[134] четко обозначил противостояние между «готической монархией», которая при нем сохранялась в Португалии, и «современной монархией», которую он наблюдал, особенно в Англии и Голландии, и которая опиралась не на привилегии, а на торговлю и производство. Пожив за границей и увидев все воочию, Помбал замыслил покончить в Португалии с «готической монархией» и установить «монархию современную». С этой целью он нанес жестокие удары по всем тем, кто пользовался привилегиями, на которых держалась прежняя монархия. А когда его жертвы вышли из тюрем, они попытались восстановить прежнее положение вещей и породили первую волну антипомбализма: для них министр не мог быть никем иным, кроме как кровавым тираном, годы его правления — долгой ночью, а деяния — отходом от благочестивых и законных традиций Португалии. Таким образом, он становился зловещим пятном в истории страны. Ревнители традиции и сегодня, следуя этой линии, продолжают оставаться антипомбалистами.

С наступлением эпохи либерализма, стремившегося (хотя и иным путем) к установлению монархии нового типа, изменилась оценка этого государственного деятеля. Переоценка произошла в значительной мере потому, что противниками Помбала выступали защитники старого режима; таким образом, это была реабилитация «от противного». Но существовала еще одна причина, привлекавшая на сторону маркиза либеральные симпатии: его борьба против духовенства, особенно против иезуитов. Влияние духовенства служило одним из препятствий на пути распространения либерализма. Человек, одержавший верх над силой духовенства, был героем борьбы за правое дело для тех, кто выступал против этой силы. Республиканская пропаганда неоднократно обращалась к имени Помбала. То, как отмечалась столетняя годовщина его смерти и то, какие политические силы в этом участвовали, показывает, насколько парадоксально представитель монархического деспотизма оказался воспринят в качестве провозвестника либерализма.

Очевидная противоречивость этой позиции вызвала вторую волну антипомбализма. Некоторые наиболее взыскательные либералы (Камилу, Оливейра Мартинш, Лусиу ди Азеведу, Антониу Сержиу) хорошо отдавали себе отчет в том, что Помбал был тираном, и ставили эту его черту на первое место.

Между тем оценивать Помбала лишь с точки зрения соответствия его деятельности принципам либерализма является анахронизмом, хотя и менее очевидным, но того же порядка, как если судить Афонсу Энрикиша за то, что он не был республиканцем. Ведь фаворит Жозе I родился в XVII в. Он учился в Коимбре, когда просвещение туда не успело дойти. Первое издание трактата Руссо «Об общественном договоре» увидело свет в 1752 г.; тогда же начинала издаваться Французская энциклопедия. К тому времени Помбал, которому пошел шестой десяток, уже находился у власти. Адам Смит опубликовал свою систему экономического либерализма, когда политическая карьера Помбала близилась к завершению. Поэтому проявления либерального духа были для него новшествами, бросавшими вызов тем устоям, в которые человек его поколения привык верить. Все это были плоды рук «извращенных философов последнего времени», как он их называл. И считал компетенцией Королевского цензорского совета, куда он отправлял эти издания.

Собственная позиция Помбала в отношении этих новых идей со всей ясностью изложена в официальном документе, опубликованном в 1774 г. Речь идет о «письме», составленным маркизом и адресованном якобы одному пожилому купцу; тот намеревался вложить свои сбережения в покупку участков земли в Лиссабоне под строительство, но враги государства стали отговаривать его от этого замысла, разъясняя, что если он так поступит, то впоследствии не сможет этим распоряжаться (что было правдой, поскольку Помбал запретил дарения, если дарителю больше шестидесяти лет). Он писал в этом «письме»: с тех пор как люди решили жить в обществе, «они не имеют и не могут иметь больше той свободы, которую позволяют законы, изданные верховным правителем, которому они подчиняются (то есть королем) и в отношении которого предполагается, что вся его деятельность направлена во благо и на нужды своего народа, даже если эта польза не сразу бросается людям в глаза. Добропорядочный человек, который любит закон и следует ему, не желает и не должен желать другой свободы». Это означает, что для Помбала единственно приемлемой свободой была свобода послушания, а народное благо смешивалось с государственными интересами.

В декрете от 1769 г. он изложил свои идеи по поводу инквизиции: священники настолько обременены делами, что им не остается времени заниматься защитой чистоты и целомудренности религии. Между тем вопрос этот имеет исключительно важное значение, поэтому монархия должна располагать инструментом для выполнения общественных функций. Именно для этого Жуан III создал Суд инквизиции, который столь пришелся ко двору. Получалось так, что, не ведая об этих суждениях и фактах, «масса писателей, пусть умных, благонамеренных и добропорядочных прихожан, опубликовали в своих трудах заявления, которых бы они не сделали, если бы им были известны указанные факты». В результате были изъяты все книги этих писателей, плохо отозвавшихся об инквизиции, и приговорены к тюремному заключению те, кто отважился их прочесть или держать у себя.

Таково было идеологическое кредо человека, который в середине XVIII в. предпринял реформу португальского общества. Вся его деятельность была направлена на укрепление государственной власти, а не на расширение свобод для подданных. В те времена, когда Помбал учился и формировался как личность, абсолютизм был доминантной политической формулой, и эту же формулу он стремился реализовывать. Но абсолютизм может быть как прогрессивным, так и реакционным; к нему можно прибегать как для обновления, так и для сохранения того, что было прежде. По отношению к своему времени и особенно к состоянию, в котором он нашел Португалию, деятельность Помбала была прогрессивной. Ликвидация неофеодализма[135], который после Реставрации начал быстро распространяться, стала окончательной. Результатом его политики по созданию основ для предпринимательства и капитализма, которые он считал основой для экономического прогресса, явилась эпоха процветания, наступившая после его правления. Реформа системы высшего образования была осуществлена в согласии с тем, что тогда понималось под прогрессивным подходом. И поставленная цель преобразования «готической монархии» в монархию современную в целом была достигнута. Отставание, наблюдавшееся на протяжении XVII в., было преодолено в значительной мере в течение двадцатисемилетнего правления Помбала.

1777-1820

Конец «старого режима»

68. Поворот. Эпоха Марии

В 1777 г. Жозе I скончался. Престол наследовала его дочь, Мария I. Она была замужем за своим дядей инфантом Педру, родным братом отца. Супружеская чета все предшествующие годы прожила в удалении от политики, однако было известно, что супруги относятся к Помбалу без симпатии. Немедленно воспрянули силы, которых в период своего правления преследовал Помбал; они стремились вернуть страну в прошлое. В городе произошли выступления против «тирана»; бронзовый барельеф на постаменте статуи на площади Террейру-ду-Пасу был низвергнут и спрятан. Все восемь сотен политзаключенных, выпущенных на свободу, потребовали высылки и наказания маркиза, которого помимо деспотизма, обвиняли в нечестности (в письменных объяснениях в свою защиту бывший министр так и не мог объяснить происхождение огромного состояния, накопленного в период нахождения у власти). Этот период смятения получил название «поворот» (viradeira).

Однако этот поворот оказался гораздо менее радикальным, чем рассчитывали противники Помбала. Правительство было реорганизовано; в него вошли два представителя высшей знати (маркиз ди Анжежа и виконт ди Вила-Нова-ди-Сервейра, проявившие себя как никудышные управляющие), но при этом в нем остались два министра — ставленника Помбала. Протесты против реформы университета, обвиненного в вольнодумстве, не были услышаны: ректор сохранил свое место, несмотря на то что не переставал публично заявлять о своем безмерном восхищении Помбалом. Реабилитации дворян, казненных в связи с делом о покушении на Жозе I, предшествовало тщательное расследование. Вина графа Авейру была доказана. По королевскому указу маркиз был удален от двора и отправлен проживать в Помбал. Было начато расследование, которое закончилось прощением со стороны королевы. Однако титулы, министерское жалованье и даже пресловутое состояние были за ним сохранены. Вероятно, этим снисхождением он был обязан духовнику королевы, брату Инасиу ди Сан-Каэтану, креатуре самого Помбала, сохранившему, после падения последнего, политическую силу.

Изменилась и направленность деятельности правительства. Монополизировавшие бразильскую торговлю компании были ликвидированы, и в 1780 г. объявлена свобода торговли для всех купцов. В то же время была сохранена Генеральная компания виноградников Верхнего Доуру, несмотря на наибольшее число вызванных ею возражений; она лишилась только нескольких наиболее непопулярных привилегий. В целом же система государственного вмешательства в экономику, созданная в эпоху Помбала, оказалась отвергнута. Управление многими мануфактурами, прежде поглощенными государством, было доверено частным группам. Но заложенные Помбалом капиталистические основы сохранились и даже стали приносить плоды. Этому способствовала и обстановка в мире. Война за независимость в США (1776-1783) привела к англо-французскому морскому соперничеству и расстроила британскую систему торговли в Атлантике; самую большую пользу из этого извлекли португальские купцы. Даже в период существования европейских коалиций против Французской революции Португалия оказалась в выигрыше, выступая в роли поставщика Англии. Сильно вырос экспорт португальских вин при сокращении английского импорта. Впервые в истории торговых отношений двух стран на протяжении нескольких лет торговый баланс для Португалии оставался положительным.

Установившаяся к концу века относительная политическая стабильность и большой приток денег позволили государству и частным лицам осуществить многие замыслы в области культуры страны. В 1779 г. был принят устав Королевской академии наук; ее задачей было поставить научные исследования на службу экономическому развитию страны. В издававшихся Экономических записках Академии (1789—1915) и Записках о сельском хозяйстве публиковались многочисленные исследования по вопросам технической модернизации экономической деятельности. В целом работа Академии уже на начальном этапе своего существования представляла собой коллективный труд просвещенных слоев населения на благо прогресса страны. Одной из наиболее значимых привилегий, которой пользовалась Академия, было освобождение ее деятельности от государственной цензуры. Другими созданными в то время культурными учреждениями были: Публичная школа эскиза и рисунка[136] в Порту и Королевская школа рисунка[137] в Лиссабоне; академии: морская, артиллерийская, фортификации, рисунка; Придворная публичная библиотека[138], созданная в 1796 г. и в следующем году открытая для всеобщего посещения.

К тем же годам (1780) относится создание в Лиссабоне Каза-Пиа[139], учреждения, связанного с именем интенданта полиции Пины Маники[140]. В короткие сроки комплекс достиг внушительных размеров; он даже располагал учебными центрами в других странах. Каза-Пиа выполнял несколько функций: полицейские (содержание нищих, которыми был наводнен Лиссабон), социальные (детский приют) и культурные (техническое училище и центр профессионального обучения). Воспитанников обучали ремеслам, основам письма, языкам, анатомии, фармацевтике, акушерству. По выражению Латину Коэлью[141], это был университет для плебеев.

Созданные в те времена памятники являются отражением той аристократической эпохи, благочестивой и зажиточной. Было закончено строительство дворца Келуш, изящного и проникнутого французским духом; он стал местом пребывания королей, после того как сгорели деревянные дома, в которых короли жили после землетрясения. Тогда же было задумано создание большого королевского дворца, которого в Лиссабоне еще не было. Однако эпоха сооружения крупных монархических построек подходила уже к концу. Была построена лишь малая часть дворца, который спроектировал итальянский архитектор и который должен был изначально иметь более внушительные размеры (нынешний дворец Ажуда). Разразившийся в конце века кризис и последовавшие за ним иностранные вторжения и либеральная революция так и не позволили завершить его строительство. По распоряжению королевы, пожелавшей запечатлеть факт рождения наследника престола, возникла базилика Эштрела, очень напоминавшая собор в Мафре, а вместе с ним и эпоху Жуана V; ее башни и верхняя часть купола были вознесены над остальными городскими постройками в нарушение нивелированной архитектуры эпохи Помбала. Другие крупные культовые сооружения той поры — церковь Носса Сеньора дуж Ремедиуш в Ламегу, церковь Бон Жезуш в Браге, внушительных размеров монастырь Санта-Клара в Вила-ду-Конди. Тем временем по инициативе группы предпринимателей в Лиссабоне шло строительство театра Сан-Карлуш — подражание другому театру в честь того же святого[142] в Неаполе; а в Порту — театра Сан-Жуан по проекту итальянского архитектора. Свидетельствами больших доходов, поступавших от экспорта вина, служат монументальная больница Санту-Антониу в Порту, спроектированная в Англии по предложению британского консула, и церковь Сан-Франсишку, тоже в Порту.

69. Португалия и кризис в Европе

В 1789 г. началась Французская революция. Встревоженные королевские дворы Европы видели в революционных событиях угрозу существующему политическому и общественному укладу. Это был, по словам тогдашнего министра иностранных дел Португалии, период «низвержения всего и вся».

Первой реакцией португальского правительства стало решение выступить против революции. Португальские дипломаты поддержали планы правительств Испании и Англии объявить совместно войну Франции. Эти страны не нуждались в мнении Португалии и старались уклониться от ее помощи. В 1793 г. в Лиссабон прибыл посланник, направленный Конвентом, с просьбой воздержаться от участия в готовившейся неминуемой агрессии против Франции. Но правительство Португалии отказалось принять его и выдворило из страны.

В 1794 г. португальский армейский корпус высадился в Каталонии и вместе с немногочисленными испанскими войсками развернул боевые действия на территории французских Пиренеев (Руссильонская кампания). Португальские корабли были предоставлены в распоряжение британских адмиралов.

Война шла неудачно. В 1795 г., без ведома Португалии, Испания заключила с Францией мир. В следующем году обе страны заключили союз, и Испания стала ориентироваться в своей внешней политике на Францию против Англии. А Португалия продолжала находиться в состоянии войны.

Положение становилось для Португалии очень тяжелым. У страны было две альтернативы: переход в сферу влияния Франции или союз с Англией. Выбор в пользу Франции означал морскую войну с Англией, сокрушительный удар по торговле, потерю экономической опоры страны — Бразилии. Сохранение союза с Англией сулило враждебное отношение со стороны французского блока и вторжение Испании, усматривавшей в европейском кризисе благоприятную возможность покончить с независимостью Португалии. Возникла дилемма: погибнуть от удушения или от вторжения.

Мнения в стране разделились. Интеллигенция и люди прогрессивных взглядов формировали «профранцузскую партию». Для них мощь Франции представляла собой не угрозу, но надежду. С романтическим энтузиазмом они ждали прихода французских войск, которые несли угнетенным народам политические завоевания либеральной революции. В эти годы особую популярность приобрели стихи Бокажа[143], одного из самых талантливых представителей «профранцузской партии». Напротив, для кругов, тяготевших к традициям и еще тосковавших по временам допомбаловской монархии, французы, помимо того что считались врагами, были к тому же якобинцами и атеистами, которым следовало дать решительный отпор; причем такая защита независимости могла, по их мнению, открыть дорогу назад, к былым временам власти знати и духовенства. Таким образом, и с той, и с другой стороны проблема рассматривалась с идеологических позиций. Резко усилились гонения за новые идеи. В 1801 г. были исключены из университета и заключены в монастырь несколько студентов Коимбрского университета. Их обвинили в «ереси, принадлежности к деистам, натуралистам, энциклопедистам, толерантистам, догматикам и отступникам». В глазах людей нового времени старый режим идентифицировался со слабоумием. В 1784 г. стало сенсацией появление анонимной сатирической поэмы «Королевство слабоумия». Королевством была Португалия, а столицей — Коимбра.

К тому времени королева впала в помешательство. Ее сын, инфант Жуан (спустя несколько лет он станет принцем-регентом, а после смерти королевы будет именоваться Жуан VI), взял власть, с трудом лавируя между противоборствующими лагерями, каждый из которых имел влиятельных сторонников при дворе. Противники союза с Францией и новых идей не доверяли ему и группировались вокруг его жены, Карлоты Жуакины, замыслившей государственный переворот и свержение принца. Тогда же она превратилась в очень заметную фигуру в среде антилиберальных сил. Сторонники дружбы с Францией объединились вокруг французского посла. Именно по его настоянию португальское правительство вынуждено было отправить в отставку начальника полиции, Пину Маники, проявлявшего большое рвение в подавлении новых идей и в перехвате литературы, которая поступала из Франции и которую взахлеб читали в городах, особенно в Лиссабоне и Коимбре.

Купцы и многие дворяне, состояние которых зависело от положения дел в торговле, были единственными заинтересованными в сохранении мира. И их мнение одержало верх. В промежуток между 1795 и 1807 гг. португальская дипломатия вела драматическую борьбу за мир, который она стремилась сохранить любой ценой. Его даже удалось купить, пойдя на уплату Франции огромных сумм налога: 16 миллионов крузадо в год, что свидетельствует о больших денежных запасах у Португалии. Но на пути к миру оказалось много препятствий. Французы готовы были принимать нейтралитет Португалии в англо-французском конфликте, до тех пор пока этот нейтралитет был действенным, то есть пока англичане не воспользовались португальскими портами для ведения военных действий против Франции. Однако такое положение не устраивало англичан. Португальские порты были необходимы для их кораблей, а у Португалии не было сил воспрепятствовать этому; к тому же португальцы не стремились враждовать с англичанами, поскольку это означало бы поставить крест на торговле. Поэтому позиция Португалии заключалась в том, что ее нейтралитет ограничивался отсутствием состояния войны, но не препятствовал выполнению обязательств, накладываемых старым союзом с Англией. Правительство Испании, которое в то время возглавлял «князь мира» Годой[144] стремилось убедить Париж в том, что существует лишь один путь решения проблемы — осуществить военную оккупацию Португалии.

В 1801 г. предъявленный Португалии ультиматум поставил ее перед необходимостью окончательного выбора между Англией и Францией. Однако выбор так и не был сделан, Португалия пыталась продолжить переговоры. Тогда в страну вторглась испанская армия. Началась короткая война, которую народ не воспринял всерьез, и она осталась в памяти под насмешливым народным названием «апельсиновая война» (руководивший испанской политикой Годой сорвал вблизи крепостных стен городка Элваш несколько веток с апельсинами и послал их в качестве славного военного трофея королеве Испании, матери Карлоты Жуакины и любовнице самого Годоя; этот забавный эпизод и породил данное выражение). Мир был заключен очень быстро, но он дорого обошелся Португалии: контрибуцией в двадцать пять миллионов франков, передачей Франции участков территории к северу от Бразилии, передачей Испании города Оливенса с прилегающими к нему территориями и обязательством закрыть порты для британских кораблей.

Однако это последнее обязательство не выполнялось, и интенсивная дипломатическая борьба продолжилась.

В 1806 г. Наполеон, который только что одержал победу над крупной военной державой, Пруссией, и безгранично властвовал над всей континентальной Европой, решил покончить с сопротивлением англичан. С этой целью он ввел континентальную блокаду, то есть закрыл европейские порты для британских кораблей. Португалия получила распоряжение примкнуть к блокаде: закрыть порты и объявить Англии войну. Португальское правительство снова дало заверения в своем нейтралитете, но в итоге уступило и объявило войну Англии. Но Наполеон не стал больше терять время. Сохранение независимости Португалии не входило в его планы реформирования Европы. По согласованию с Испанией было решено расчленить страну на три небольших государства. По этому замыслу, Алентежу и Алгарви образовывали независимое княжество, в котором должен был править Мануэль Годой, в награду за подчинение политики Испании интересам Франции. К северу от Доуру должно было появиться королевство Лузитания, трон которого предстояло занять королю Этрурии (одному из внуков короля Испании, который был еще ребенком, но уже получил от Наполеона Великое герцогство Тосканское, которое было названо королевством Этрурия; с аннексией Тосканы Французской империей в 1807 г. в качестве компенсации ему и было предназначено королевство Лузитания). Остальная часть Португалии — Эштремадура и Бейры подлежали оккупации Францией до дальнейшего решения их судьбы. Португальские колонии, включая Бразилию, Франция и Испания планировали поделить между собой. Этот секретный сговор не совсем точно называют Договором Фонтенбло. Но, похоже, у Наполеона никогда не возникало мысли выполнять его.

В конце 1807 г. французская армия под командованием генерала Жюно вступила в Португалию. Официальная имперская газета «Монитор» известила о прекращении правления в стране браганской династии. Газета появилась в Лиссабоне еще до прихода французских войск, и английский посол показал ее принцу-регенту. Так последний узнал о том, что Наполеон сверг его с престола.

70. Вторжение французской армии

Принц-регент, королева и вся королевская семья поднялись на борт кораблей, сосредоточенных в устье Тежу, и отплыли в Бразилию. В составе многочисленной свиты, сопровождавшей их, было много представителей знати, богатые торговцы, высшие чины администрации, судьи высших судебных инстанций, вся дворцовая прислуга: всего около десяти тысяч человек, в том числе почти весь государственный аппарат.

Переселение в Бразилию было согласовано с Англией еще за год до этих событий. С приближением французских войск английский посол настоял на эвакуации двора, угрожая захватить португальские корабли, стоявшие вблизи Лиссабона, в случае если они не поднимут паруса и не уйдут в Бразилию. План переноса резиденции португальского правительства на другой берег Атлантики существовал уже давно. Возможно, еще приору Крату советовали в 1580 г. прибегнуть к нему как к способу спасения независимости страны. Автором аналогичного плана был падре Антониу Виейра после Реставрации, в период, когда казалось, что враг слишком близко подошел к Лиссабону. Португальский посол в Париже, Луиш да Кунья, предложил свой план окончательного переезда королевского двора Португалии в Бразилию. По этому проекту, Алгарви обменивалось бы на «королевство Чили, протяженностью до Магелланова пролива», а король принял бы титул императора Запада. Накануне Семилетней войны и вторжения Помбал, вероятно, вновь вернулся к мысли о пристанище в Бразилии; должно быть, эта идея была унаследована еще от Луища да Куньи, ставшего к тому времени министром иностранных дел и военным министром.

Перед отъездом принц-регент поручил встретить французскую армию миролюбиво. Фантазией представлялась любая попытка противостоять силам Наполеона, безграничная власть которого триумфально шествовала тогда по всей Европе. Войско прошло через всю страну, не встретив ни малейшего сопротивления, ни организованного, ни стихийного. Жюно вел себя, как генерал союзнической армии. Для некоторых он и в самом деле был освободителем: с ним, наконец, в Португалию пришла сама Революция. Это один из аспектов, который следует выделить: французские вторжения стали первым эпизодом схватки между силами абсолютизма и либерализма в Португалии.

Едва обосновавшись в Лиссабоне, Жюно повел себя как реформатор: он объявил о наступлении новой эры, эры свободы и прогресса, пообещал построить новые дороги и каналы (здесь в наибольшей степени ощущалось отставание Португалии), создать эффективную администрацию, обеспечить оздоровление финансов, помощь для бедных, строительство школ для народа. Быть может, восклицал он, однажды Алгарви и Бейры обретут своих Камоэнсов!

Верхи откликались, низы выжидали. Один писатель, проживавший в то время в Лиссабоне и оказавшийся вовлеченным в уличные волнения, подробно описал происходящее. В замке Св. Георгия, в виду войск, выстроенных на площади Россиу, был поднят французский флаг. Жюно обратился к солдатам, закончив речь тремя здравицами в честь Наполеона, на которые толпа «ответила лишь недовольным ропотом, достаточно хорошо выражавшим ненависть и возмущение, которыми был охвачен каждый. Все говорило о больших волнениях, но все быстро успокоилось, поскольку не оказалось такого решительного человека, который бы подал знак, к взрыву». Жюно, генералы и представители власти отправились оттуда на банкет, и, пока «кубки с добрым вином несли всем собравшимся веселье», волнения все больше распространялись по городу. «Мужчины, женщины и дети — все кричали на улицах и площадях: "Да здравствует Португалия, да здравствуют пять ран[145], смерть Франции!"». Французы подтянули артиллерию и дали залп. Стрельба слышалась до наступления ночи, однако погибших было мало: полицейскими были португальцы, и они, «щадя кровь своих соотечественников, стреляли только в воздух». На следующий день все было кончено. «Я видел на улицах толпы людей, они смотрели на небо, показывая на светящуюся звезду, видя в этом знамение; по их мнению, это была небесная кара французам. Быть бы этой ночи и этому дню кровавыми, если бы к внезапным и хаотичным народным волнениям примкнули португальские военные формирования или же во главе масс оказался умелый лидер, к которому бы устремились толпы безоружных и неорганизованных людей».

Для Жюно не составило труда добиться от знати подписей под посланием к Наполеону с просьбой назначить короля для Португалии. Просьбу повезла в Байонну[146] необычная делегация в составе представителей трех сословий королевства: духовенства, знати и народа. Духовенство представляли два епископа, знать — восемь дворян-грандов, народ — двое членов сената муниципальной палаты Лиссабона. Жюно посчитал, что для придания документу общенациональной представительности он должен быть скреплен подписью судей. Одним из них стал народный судья.

Тогда произошел эпизод, который можно рассматривать как первую попытку установления конституционного строя в Португалии. Народный судья был отведен в «дом дезембаргадора[147] Франсишку Дуарти Коэлью и помещен в его библиотеку, где собрались почти все участники [тайного] общества. Ему рассказали, что в руках у него находится счастье народа, раз уж наши верховные правители не сумели воспользоваться случаем и провозгласить королем Жуана IV». Для этого следовало сделать немногое: когда Жюно спросит у него, нет ли просьб, он должен был представить документ, который они, заговорщики, в настоящий момент составляют. Тот простодушно так и поступил. Документ был проектом Конституции. Начинался он любопытной преамбулой об отношениях между Португалией и Францией. «Португальцы, помня о своих французских корнях, будучи потомками первых конкистадоров, прибывших из этой прекрасной страны в 1147 г. и чувствуя себя обязанными Франции, своей родине-матери, правом на свою независимость, которую обрели как нация в 1640 году...» Их воодушевляют (говорится в документе) следующие основные принципы, которые содержатся в Конституции Великого герцогства Варшавского[148]: депутатов избирают конселью, что является португальской традицией; католическая религия, свобода всех культов и конкордат с церковью, подобно тому как это существует во Франции: равенство граждан перед законом; деление страны на восемь департаментов; повышение статуса колоний до провинций или департаментов с правом их представительства в парламенте; создание министерства народного образования; свобода печати; осуществление исполнительной власти Государственным советом, сформированным из министров; осуществление судебной власти двумя палатами; независимая законодательная власть; назначение чиновников в зависимости от их заслуг; секуляризация церковной собственности; пропорциональное налогообложение; консолидация государственного долга; административная реформа с целью «сократить огромное число наших чиновников», сохранив им доход. Дезембаргадор Коэлью, который, вероятно, находился во главе этого выступления, в 1821 г. стал министром финансов, а в 1827-м возглавил Португальский банк. Многие пункты из проекта документа 1808 г. были отражены в Конституции 1822 г.

Однако Жюно не отправил проект во Францию, а развитие событий не позволило, чтобы кратковременная французская оккупация превратилась в либеральную революцию. Всего за несколько месяцев Испания превратилась из безоговорочного союзника Франции в непримиримого противника Наполеона. Реагируя на военную оккупацию Франции и «байоннское предательство» (когда испанский монарх и его сын были вынуждены отречься от престола), вся страна восстала с оружием в руках. Восстание было поддержано испанскими полками, которые до этого вошли в Португалию как союзники французов. Перед тем как покинуть Порту, генерал, командовавший испанскими войсками, собрал местную элиту и предложил выбор: независимость или французское господство. Португальцы предпочли независимость. Но на следующий день, оказавшись без поддержки испанцев и не имея сил против французов, они вновь признали Жюно. Однако тем временем восстание вспыхнуло в Брагансе и оттуда распространилось по всему северу. Епископ Порту организовал временное правительство — Временную верховную жунту. Восстание охватило и остальные части территории Португалии (за исключением Лиссабона). В нескольких случаях отряды крестьян разоружили небольшие гарнизоны французов. Форт Назаре был взят рыбаками Педернейры, форт Фигейра-да-Фош — студентами Коимбры. Народное движение было жестоко подавлено. Генерал Луазон (которого из-за отсутствия руки народ прозвал Одноруким[149]) настолько отличился в проведении этих репрессий, что его участие в них осталось в народном языке в виде выражения «идти к однорукому»[150] (что означало умереть).

В это время к берегам Галисии морем направлялась английская армия; она должна была поддержать испанское восстание. Оттуда англичане морем прибыли в Порту, вступили в контакт с Временной жунтой и 1 августа высадились в городе Фигейра-да-Фош. Исход войны скоро был решен. Французская армия попыталась преградить дорогу англичанам, но потерпела поражение у Ролисы (17 августа) и у Вимейру (21 августа). На следующий день, 22 августа, французы запросили перемирия, и в подписанном вскоре соглашении фигурировала статья о том, что «ни одно частное лицо, будь то португалец, представитель нации, союзной Франции, либо француз, — не будет подвергаться преследованиям за свою политическую деятельность». Окончательное соглашение было подписано в Синтре 30 августа при полном отсутствии представителей Португалии: англичане брали на себя обязательство перевезти во Францию армию Жюно с оружием и снаряжением. Выгода для англичан заключалась в том, что Лиссабон был отдан им без боя. В тексте документа вновь подтверждалось отсутствие преследования за профранцузские политические идеи.

Однако вслед за прекращением военных действий незамедлительно последовало сведение политических счетов. Жестокости войны превратили апатию, с которой население встретило французов, в стремление к отмщению. Началась настоящая травля всех, кто сотрудничал с захватчиками, включая тех, кого считали либералом. В Порту действовал революционный трибунал. В Лиссабоне власти поддерживали преследования, гарантируя доносчикам анонимность. Патриотизм смешался с антилиберализмом. Эта связь, возникшая из эпизодического стечения обстоятельств, надолго укоренится в сознании португальцев. На протяжении длительного времени идея патриотизма оказалась смешана с идеей традиционализма, а в прогрессивных тенденциях подозревали антинациональные помыслы.

Обстановка в Испании настолько осложнилась, что Наполеон лично принял командование войной на себя. Жюно полагал, что задача будет простой и триумфальное шествие императора закончится в Лиссабоне. Во дворце Келуш для него даже были приготовлены покои. Однако на пути к овладению полуостровом императорская армия столкнулась с большими трудностями. Задачу повторно захватить Лиссабон Наполеон поставил перед генералом Сультом. После неудачных попыток вступить на территорию Португалии через Минью ему удалось это сделать через горные районы и дойти до Порту. В отличие от первого похода теперь французы натолкнулись на вооруженное сопротивление со стороны населения и португальских войск. Одним из наиболее ярких эпизодов этой борьбы стала гибель командующего северной армией генерала Бернардина Фрейри ди Андради. Когда он попытался сдержать толпу крестьян, которые шли, вооруженные пиками и косами, навстречу дивизиям Сульта, его обвинили в предательстве, отвели под конвоем в Брагу, и там народ его линчевал. Подобные факты имели место и с другими командирами, потому что каждый отход, продиктованный стратегическими замыслами, воспринимался как предательство офицеров, в патриотизме которых народ сомневался.

Сульту удалось войти в Порту, сломив сопротивление португальских войск, народного ополчения и жителей, сооружавших на улицах баррикады. Но вскоре он был изгнан английской армией, в составе которой уже находились хорошо обученные и оснащенные португальские части, которыми командовали британские офицеры.

Третье нашествие произошло в 1810 г. Руководил им маршал Массена. Он вступил на территорию Португалии со стороны Бейры, овладел крепостью Алмейда (ее губернатор, португалец, был расстрелян англичанами за то, что не оказал более длительного сопротивления) и пошел на Лиссабон. Англичане попытались сдержать наступление сражением у Бусаку; но и потерпев поражение, французы продолжали идти на столицу, однако у Торриж-Ведраш натолкнулись на фортификационные сооружения, построенные англичанами севернее Лиссабона. Не имея достаточно сил для их преодоления, в апреле 1811 г. Массена отступил, преследуемый войсками союзников. Война еще продолжалась, вплоть до марта 1814 г., но уже за пределами Португалии.

Война, которая по жестокости превосходила все предыдущие войны, длилась семь лет и имела разрушительные последствия. Поля опустели, все годные к службе мужчины насильно были поставлены в строй английскими властями. Наиболее пострадали прибрежные районы, где находились самые зажиточные города, которые в основном не затронули предыдущие войны, охватывавшие главным образом приграничные районы. Все ценности были конфискованы для выплаты военной контрибуции, назначенной Наполеоном. К конфискации добавились вандализм и грабежи: из церквей, монастырей, дворцов было вывезено все, что представляло ценность. Тогда исчезли многие художественные ценности. Число погибших в боях и во время расправ превысило сто тысяч человек. Количество жертв еще больше увеличится, если добавить умерших от голода.

Уже тогда войны умели уживаться с хорошим бизнесом, и экспорт вина в Англию не прекращался даже в период французского владычества. Перевозки осуществлялись на португальских судах под флагом Книфаузена, «небольшого и почти пустынного порта, обнаруженного в устье Эльбы». Поскольку этот Книфаузен был никому не ведом, его флаг не фигурировал среди запрещенных ни у французов, ни у англичан. Жюно получал по шесть тысяч четыреста реалов за каждую вывезенную таким образом бочку вина. Англичане пропускали суда, поскольку только выигрывали от брешей в блокаде. Таким образом было вывезено тридцать тысяч бочек портвейна. Зато фабрики в стране были разрушены, внутренняя торговля сильно сократилась, зажиточные семьи покинули деревню и обосновались в городе.

71. Королевский двор в Бразилии

С переездом органов центральной администрации в Бразилию Рио-де-Жанейро фактически стал португальской столицей. Резко изменилась политика двора по отношению к Бразилии. Он отказался от прежней теории «колониального пакта», родившейся еще в эпоху Помбала (и согласно которой метрополия имела право на монопольное экономическое хозяйствование в колонизируемой стране в качестве компенсации за предоставляемую ей защиту).

Первым актом деколонизации экономики стал декрет от 28 января 1808 г., который открыл порты Бразилии для захода иностранных кораблей на равных условиях с португальскими и разрешил импорт товаров из любой страны. Такой шаг был сделан по просьбе купцов из Баии, когда туда прибыл принц-регент по пути из Рио, однако фактически являлся выполнением обязательств перед Англией, выдвинувшей это требование на переговорах в 1807 г. С этого началась отмена, одного за другим, всех прежних ограничений и подчиненности метрополии. Был отменен указ, запрещавший создание предприятий перерабатывающей промышленности; получили поддержку создание фабрик и импорт английских машин; были учреждены Торговый совет, Монетный двор, Банк Бразилии (в то время как в самой Португалии еще не было ни одного банка), страховые компании, судоверфи; отдано распоряжение о строительстве дорог; получено разрешение на прежде запрещенное издание газет; создавались высшие учебные заведения, среди них Военная академия, где прошли подготовку многие руководители будущей независимой Бразилии.

Быстрыми темпами стала развиваться и экономика. В 1815 г. Бразилия была возведена в ранг королевства, и этот почетный титул соответствовал действительности: в экономическом отношении страна действительно перестала быть колонией. Однако вместе с прогрессировавшей экономической независимостью обострялась тенденция к политическому сепаратизму, которую вдохновлял пример независимости Соединенных Штатов. Уже само прибытие тысяч людей, сопровождавших двор, привело к первым столкновениям. Общественные учреждения и частные резиденции придворных вынуждены были располагаться в уже построенных домах, а самим жителям пришлось покидать их. Чиновники-квартирмейстеры помечали подходящие дома буквами «P.R». — «принц-регент»[151]. Эту надпись жители Рио читали по-своему: «убирайся вон»[152]. Соперничество между вновь прибывшими и теми, кто уже давно здесь обосновался, постепенно усиливалось. В 1817 г. в Ресифи произошел бунт против португальцев, в ходе которого отстаивалась идея провозглашения республики, экономический союз с Соединенными Штатами и бойкот португальских продуктов (вино предлагали заменить на кашасу[153], пшеницу на маниоку). Последовали кровавые репрессии.

В то время Бразилия представляла собой главную экономическую опору Португалии. Почти весь португальский экспорт (за исключением портвейна) направлялся в бразильские порты; и почти весь импорт шел в Португалию из Бразилии. Тропическое сырье прибывало в Лиссабон и уже оттуда реэкспортировалось в другие страны. Вся торговля зависела от этой системы отношений; за счет подобной торговли существовал и торговый флот. Таким образом, экономическая независимость Бразилии могла неблагоприятным образом отразиться на португальской экономике. В течение нескольких лет бывшая колония превратилась из источника доходов в источник расходов. Многие дворяне, обосновавшиеся при дворе в Рио, жили за счет собственности, которой владели в Португалии. Для военных экспедиций, предназначенных для завоевания Восточного Берега (нынешний Уругвай) из Португалии были направлены две дивизии, и это вызвало протесты.

Правление метрополией было доверено правительственному совету, следовавшему указаниям из Рио. Однако отсутствие в стране центральных органов власти ослабляло власть правительства метрополии. В условиях такой дезинтеграции государства реальная сила оказалась в руках армии, а руководство армией находилось в руках английских офицеров. Хотя война и закончилась, англичане поддерживали страну в состоянии мобилизации и держали под ружьем около ста тысяч человек. Согласно докладу, направленному в 1820 г. правительственным советом Жуану VI, на содержание армии расходовалось три четверти общественных доходов. Политические структуры монархии, ослабленные отсутствием руководства, оказались таким образом заменены сильной военной организацией, которая функционировала как настоящий орган политической власти в стране.

Отношения между гражданской и военной властями были скверными; внутри самой армии отношения между португальскими и английскими офицерами тоже были плохими, поскольку первые жаловались на то, что в продвижении по службе предпочтение отдается вторым. В 1817 г. английский командующий Бирсфорд[154] был проинформирован о заговоре среди португальских офицеров. Об этом он поставил в известность правительство, которое подавило попытку с необычайной жестокостью: все участники заговора были повешены, среди них генерал Гомиш Фрейри ди Андради, пользовавшийся большим уважением в военных кругах и симпатизировавший передовым идеям. Странные обстоятельства ведения следствия и некоторые другие признаки дают основания предполагать, что в заговоре, вероятно, были замешаны члены правительства.

72. Либеральное движение

В 1820 г. Португалия переживала кризис, охвативший все стороны национальной жизни: политический кризис, который был вызван отъездом короля и его двора, находившихся в Бразилии; идеологический кризис, вызванный активным распространением в городах политических идей, объявлявших абсолютную монархию отжившим деспотическим режимом; экономический кризис, вызванный хозяйственной самостоятельностью Бразилии; военный кризис, вызванный присутствием английских офицеров на высших военных должностях и недовольством португальских офицеров, считавших себя ущемленными в служебной карьере.

Правительство отдавало себе отчет в необходимости срочного проведения серьезной реформы, без которой существовал риск революции. В докладе от 2 июня 1820 г., направленном регентским советом Жуану VI, говорилось: «Португалия подошла к кризису, когда ей или придется пережить революцию против существующего порядка, имуществ и состояний, анархию и прочее зло, которое несет с собой потеря общественного доверия; или же, не теряя ни минуты времени, озаботиться повышением доходов без новых налогов, которые в нынешних обстоятельствах неприемлемы, а также сократить расходы не только на излишества, но и на необходимое». Экономика переживала общую депрессию. «Соизвольте, Ваше Величество, принять во внимание, что Португалия представляет собой небольшое по размерам и слабо населенное королевство; что сельское хозяйство отсталое из-за очень сильного гнета, давящего на земледельцев; что наиболее пригодная его отрасль находится в упадке из-за открытия бразильских портов для поставок вина со всего света; что наша промышленность в значительной мере парализована из-за свободного притока в Португалию и Бразилию английской рабочей силы, с расценками которой мы не можем соперничать; что торговля крайне сократилась не только из-за упомянутого открытия портов Бразилии, что лишило Португалию права на исключительную торговлю с этим королевством, но также из-за конкуренции со стороны всех морских держав, и это вселяет сильное опасение, что, если дела так будут идти и дальше, скоро с морей исчезнет португальский флаг; что в Бразилию ежегодно направляется значительная часть доходов этого королевства, при том что значительны размеры доходов от родового имущества короны и орденов для сбора больших средств, которых недостает здесь, на внутреннем рынке, что ведет к неуклонному нашему обнищанию».

К этим внутренним причинам тревоги прибавилась политическая ситуация в Испании. В период борьбы против Наполеона испанские патриоты приняли Конституцию (Кадисская конституция 1812 г.), которая уже действовала, когда, после падения Наполеона, король Фердинанд VII смог вернуться в Испанию. Действие Конституции тогда было приостановлено, и Фердинанд VII начал править как абсолютный монарх; однако в 1820 г. военное выступление в Кадисе, быстро подхваченное во многих провинциях, заставило короля вернуться к конституционному строю (в марте 1820 г.).

В этой ситуации и произошла португальская революция 1820 г. Инициатива исходила от небольшой группы португальских буржуа, людей политически образованных, которые еще в 1818 г. основали политический кружок «Синедрион», задачей которого было поддерживать связь и обсуждать развитие ситуации в Португалии и Испании. Самой колоритной фигурой этой группы был Фернандиш Томаш, представитель мелкой буржуазии, возникшей на почве морской торговли. Он проявил себя на государственной службе, опубликовав в этот период также несколько юридических работ.

Один из второстепенных членов «Синедриона» — Шавьер ди Араужу в следующих выражениях описал первое заседание, на котором он присутствовал: «На меня произвело глубокое впечатление выступление Фернандиша Томаша. Председательствовал он; своим выразительным голосом он обрисовал положение страны, оставшейся без управления короля, с иностранным генералом во главе армии, с управляющими провинциями тоже иностранцами, о зависимости от Бразилии, наконец, о революции в Испании, которая счастливо завершилась присягой Фердинанда VII Кадисской конституции. "А нам так и дальше жить? И впредь оставаться в таком унижении?" — несколько раз спросил он с силой». В выступлении в сжатой форме названы непосредственные причины революции: отсутствие в стране короля, экономическая ситуация, вмешательство англичан, пример Испании.

Членам «Синедриона» не составило труда найти подход ко многим военнослужащим из северных гарнизонов страны. Двадцать четвертого августа 1820 г. один артиллерийский полк покинул расположение части, личный состав в строю выслушал походную мессу и салютом из двадцати одного залпа известил о свершившейся революции. Один из полковников зачитал воззвание, в котором говорилось: «Давайте вместе с нашими братьями по оружию создадим временное правительство, которое призовет кортесы выработать конституцию, отсутствие коей является причиной всех наших бед».

Началась подготовка к походу на Лиссабон, где тем временем регентский совет собирал силы, чтобы противостоять революции, идущей из Порту. Однако 15 сентября войска в Лиссабоне тоже восстали, примкнув к выступлению.

Революция не встретила никакого сопротивления и пробудила большой энтузиазм. Люди верили, что они вступили в новую историческую эпоху, и в будущей конституции видели чудесное решение всех проблем страны. В одной из многочисленных брошюр, которые в стихах и прозе приветствовали революцию, говорилось, что наступили «дни, насыщенные столь славными успехами для португальской нации, что рассказам о них с трудом поверят в будущие эпохи, поскольку нам самим, их свидетелям, они кажутся скорее сном, чем явью. Эти дни открывают перед нами путь в светлое будущее и обещают нам мудрые законы».

Известие о революции с энтузиазмом было воспринято и в Бразилии, но по другим причинам. Коренные жители настороженно относились к придворным, видя в них чужаков. Многие купцы были португальцами и видели в революции хорошую возможность восстановить прежние привилегии для португальской торговли, без которых им трудно было конкурировать с иностранными компаниями, которые с 1808 г. в большом количестве обосновались в Бразилии. Таким образом, бразильцев и португальцев объединила поддержка либеральной революции. Либеральные восстания прошли в Пара, Баии и в Рио-де-Жанейро. В последнем случае восстание начал португальский военный гарнизон. Наследный принц Педру стал посредником между королем и восставшими войсками, и кончилось тем, что король поклялся признать конституцию, которую утвердят лиссабонские кортесы, какой бы она ни была (24 февраля 1821 г.). С тех пор Педру стал играть видную роль в бразильских политических движениях; все они уже были нацелены на политическую независимость. Король начал готовиться к возвращению в Португалию, повинуясь требованию кортесов в Лиссабоне и настоятельным рекомендациям англичан, усматривавших в вакууме, образовавшимся после отъезда двора, благоприятный фактор для распространения собственных интересов.

Большинство участников «Синедриона» имели отношение к торговле. Это позволило многим писателям характеризовать революцию 1820 г. как буржуазную. Данное утверждение справедливо лишь в определенной степени. Известно, что крупные либеральные движения в Европе возникли благодаря все более усиливавшейся буржуазии: обладая экономической властью, буржуа бросились завоевывать власть политическую.

Совсем другая картина наблюдалась в Португалии. В 1820 г. буржуазия переживала упадок; средний класс составляли преимущественно сельские хозяева, часть дворянства и т.п. — те, кто хотел жить, ничего в жизни не меняя, поэтому они не были заинтересованы в революции, которая хоть как-то могла походить на Французскую. Действительно, одни члены «Синедриона» были купцами, другие собственниками, третьи военными благородного происхождения; объединяло их только то, что все они являлись людьми образованными. Их либерализм опирался не на экономическое положение, а на чтение иностранных книг, на идеи, почерпнутые за годы совместной университетской учебы и в масонских ложах. С этой точки зрения можно говорить о том, что революция 1820 г. носила буржуазный характер: это была просвещенческая революция, в эпоху, когда просвещенность являлась почти исключительной характеристикой представителей буржуазии.

Такое положение дел имело важные последствия. Эта революция родилась из теории, а не из фактов. Проводимая в ту пору политика часто представляла собой теоретическую полемику; речь идет о политике аргументов, а не поиске прямых решений. Со временем это породило противостояние двух типов политической деятельности: сторонники первого думали, но не решали, другие обосновывали позицию решать не раздумывая. Кабрализм стал первой фазой триумфа этой второй линии. Другим результатом этой линии было то, что народные массы, особенно в провинции, колебались в принятии решения, поддерживать ли новое либеральное государство. Объясняется сказанное тем, что выдвигались не конкретные предложения по решению проблем, а апология новых ценностей политической культуры, а народ не был готов их воспринять. В своем большинстве население оставалось сельским, почти полностью неграмотным, пропитанным духом традиционной и религиозной культуры. Единственной организацией, охватывавшей практически все население и поддерживавшей с ним постоянный контакт, являлась церковь. Теоретические рассуждения либералов в 1820 г. были антиклерикальными, и это с самого начала породило конфликтную ситуацию, позволившую церкви объявить революционеров «врагами трона и алтаря».

1820-1910

Конституционная монархия

73. Двадцатые годы и Конституция 1822 года

Временная жунта, пришедшая к власти в результате революции, распорядилась созвать учредительные кортесы, депутаты которых были избраны на основе трехступенчатого косвенного голосования: приходы избирали приходских выборщиков, которые, в свою очередь, определяли выборщиков от округа; последние избирали депутатов.

Избранные в результате такого голосования депутаты принадлежали в целом к либеральным кругам, причем преобладали представители наиболее радикального крыла. Преимущественно это были образованные люди и выпускники университета; значительную часть составляли представители торговой и сельской буржуазии; поэтому их деятельность была направлена, с одной стороны, на установление истинного конституционного строя, без компромиссов и уступок, а с другой — на восстановление колониального господства в Бразилии и повышение цен на продукты земледелия, при этом судьба крестьян никого не заботила. Такая позиция ставила крестьянские массы на грань революции. Почти все депутаты — выпускники университета имели юридическое образование; формализм, подчинение реальности представлениям и заблуждение в том, что именно законы формируют государства, — найдут отражение во всей их законотворческой работе. Это были, в конце концов, идеологи-романтики, порой с мифической экзальтацией, которая им заменяла полное отсутствие опыта в политических противоборствах. Радикальный характер разработанной ими Конституции, занятая ими позиция по отношению к вернувшемуся королю, конфликт с кардиналом-патриархом, который был изгнан из страны, отказ от двухпалатного парламента (на чем настаивали более умеренные депутаты, видевшие в нем форму снижения враждебности со стороны привилегированных классов) — вот некоторые проявления этого идеализма.

Тех, кто стоял у истоков революции 1820 г. и участвовал в создании Конституции 1822 г., позднее назвали «двадцатниками» («винтистами»[155]); этот неологизм возник под влиянием названия испанских «досеанистов»[156], сторонников Конституции 1812 г. «Винтизм» станет на долгие годы наиболее смелой и радикальной формой конституционализма.

Португальская Конституция, вдохновленная непосредственно Кадисской конституцией[157], содержала следующие принципы. Идея национального суверенитета — единственным подлинным сувереном объявлялась нация, а не король. В компетенции нации — выражать коллективную волю, которая воплощается в законе. Для этого нация выбирает своих представителей, и только они имеют право заниматься написанием законов. Главенство парламентской власти над королевской — кортесы представляют собой однопалатный парламент, избираемый на два года всеобщим прямым голосованием, за исключением неграмотных, женщин и монахов. Свои функции они выполняют без какого-либо подчинения кому бы то ни было. Король не может приостанавливать работу кортесов, распускать их или вмешиваться в их деятельность. В его компетенции — накладывать на законопроект санкцию и определять порядок опубликования. В случае отказа проект возвращается в кортесы, и в случае его одобрения двумя третями голосов король обязан его санкционировать. Ограничение полномочий королевской власти — король по закону обладает лишь той властью, которой наделяет его нация в рамках Конституции. Король является главой исполнительной власти, которую он осуществляет через назначенных им государственных секретарей. Однако в случае угрозы свободе нации и конституционному строю кортесы сами могут назначать государственных секретарей. Решения короля вступают в силу лишь после того, как будут подписаны соответствующими министрами. Ни король, ни министры не могут обладать какой-либо законодательной инициативой.

74. Независимость Бразилии

Когда в 1821 г. Жуан VI вступил на корабль в Рио, чтобы плыть в Португалию, сепаратистские настроения уже господствовали во всех интеллектуальных и экономических кругах Бразилии, и движение к независимости стало необратимым.

В это время в Бразилии уже насчитывалось три с половиной миллиона жителей, не считая индейского населения; за сорок лет численность населения возросла на полмиллиона человек. Оно почти полностью состояло из португальцев, большинство которых родились еще в Португалии, поскольку во второй половине XVIII в. поток эмигрантов из страны был очень высоким. Это время стало периодом расцвета бразильской экономики, составлявшей контраст с приходившей в упадок экономикой Португалии. Существовала идея о превосходстве Бразилии над стареющей метрополией: Педру говорил, что не Бразилия должна присоединиться к Португалии, а Португалия, «третьеразрядная неимущая держава», к Бразилии, «державе первого разряда».

Все политические течения Бразилии страстно желали ее независимости. Однако, если часть населения — португальцы и их ближайшие потомки хотели союза двух королевств (по выражению Жозе Бони-фасиу, наподобие существовавшего между Англией и Ирландией или Австрией и Венгрией), то другие слои населения выступали за независимость без какой-либо связи с бывшей метрополией.

Самой выдающейся фигурой процесса освобождения Бразилии был Жозе Бонифасиу ди Андрада-и-Силва, «Патриарх Независимости». Он родился в Сантусе (провинция Сан-Паулу), получил образование в Коимбре, в течение десяти лет являлся стипендиатом в европейских странах с наиболее развитым уровнем науки. Вернувшись на родину, занимал высокие административные должности. Работая в Академии наук в Лиссабоне, он проявил решительность, отстаивая в 1813 г. принятие десятичной метрической системы, которая в Португалии была введена лишь в 1852 г. «Возможно, тугодумам покажется, что он оскорбляет национальное достоинство; однако все истинное и полезное не имеет родины». Заслугой Жозе Бонифасиу, вернувшегося в Бразилию в 1819 г., явился замысел поставить престиж института королевской власти на службу политическому единству Бразилии и не допустить ее расчленения на небольшие государства. О такой тенденции можно было судить по деятельности многочисленных местных сепаратистских движений; поддержка местных жунт Конституционными кортесами Лиссабона поощряла эту тенденцию.

Все говорит о том, что, какими бы ни были изменения в политике Португалии, Бразилия обязательно провозгласила бы свою независимость вслед за отъездом двора. Однако будущее отделение стало причиной конфликта между Педру и Учредительными кортесами.

Вернувшись в Лиссабон, Жуан VI немедленно уведомил кортесы о том, что передал наследному принцу регентство в Бразилии. Однако депутаты отказались признать за королем право назначать регентов и постановили, что Педру должен вернуться в Португалию. Власть в Бразилии должна была осуществляться провинциальными жунтами, переходящими в непосредственное подчинение Лиссабону. За этой первой мерой последовали другие: роспуск судов последней инстанции, созданных в Бразилии Жуаном VI, и, наконец, организация военной экспедиции, чтобы покончить с растущим сопротивлением, с которым сталкивались в Бразилии португальские власти. Бразилии, заявил в кортесах Боржиш Карнейру, нужен цепной пес, который бы поставил ее на место. В ответ бразильский депутат заметил, имея в виду позицию португальских депутатов: «Вот и видно, какие мы невежественные в конституционных вопросах!»

Именно получив сообщения из Лиссабона о принятии Учредительными кортесами этих документов, принц Педру объявил об окончательном разрыве с Португалией. «Независимость или смерть» — эту романтическую фразу позднее приписали ему (она стала известна как клич Ипиранги, 7 сентября 1822 г.[158]).

Вслед за заявлением о независимости последовало объявление войны. Состояние войны между двумя странами сохранялось вплоть до 1825 г. Военных действий не велось, за исключением нескольких вооруженных столкновений в Баии, которой тогда овладели португальские войска. На протяжении этих лет двусторонние торговые отношения оставались очень напряженными; в первые годы после провозглашения независимости в Бразилии доминировали антипортугальские настроения. Они глубоко укоренились и долго сохранялись в отношениях Бразилии к Португалии.

Седьмого сентября 1822 г. на берегу маленькой реки Ипиранги, обнажив меч, принц Педру якобы воскликнул: «Независимость или смерть!»

75. Возврат к абсолютизму

Эволюция политики Испании предопределила судьбу первого португальского конституционного опыта. Она заставила его появиться на свет и умереть. В 1823 г. французские войска, действуя в соответствии с антилиберальной политической программой Священного союза, проникли в Испанию, нанесли поражение сторонникам Конституции 1812 г. и реставрировали абсолютистскую монархию. Это событие не замедлило сказаться на Португалии.

В Лиссабоне сам королевский двор был оплотом реакции в отношении новых институтов. Заговорщики объединялись вокруг доны Карлоты Жуакины, сестры короля Испании и непреклонной противницы либералов. Инфант Мигел служил ей орудием в контрреволюционных маневрах. Тем временем энтузиазм в отношении чудес, ожидаемых от Конституции, шел на спад; духовенство и знать открыто проявляли враждебность к революции и парламентскому правительству, законы которого уже не оставляли сомнений в том, что их привилегии исчезнут. Буржуазия, связанная с предпринимательством, почувствовала разочарование в том направлении, которое принял бразильский вопрос.

Двадцать седьмого мая 1823 г. Мигел обратился в городе Вила-Франка с мятежным призывом: «Настало время сломать железный гнет, под которым мы позорно живем». Гнетом был либерализм. Лиссабонский военный гарнизон присоединился к бунтовщикам. Не имея сил сопротивляться, кортесы самораспустились, и король признал этот свершившийся факт, прервав действие Конституции 1822 г. и пообещав принять новый Основной закон, который обеспечивал бы «личную безопасность, собственность и работу». Этот мятеж, ознаменовавший конец первого конституционного периода, принято называть «вила-франкский переворот»[159].

Однако в Португалии, как и в Испании, противники конституционного строя были разделены на два течения — умеренное и радикальное. Король Жуан VI склонялся к умеренной фракции; министры, которых он выбрал после вила-франкского переворота, колебались между патерналистским примиренческим абсолютизмом и робким либеральным консерватизмом. Карлота Жуакина возглавляла радикалов, требовавших абсолютизма без каких-либо уступок и жесткого подавления новых идей. И через год она организовала новый переворот: Мигел, возглавив армию, объявил, что жизнь короля в опасности, арестовал министров и приготовился взять власть. Но вмешался дипломатический корпус, освободив короля из дворца, где он находился в плену, и доставив его на английский корабль, который стоял в устье реки Тежу. Там Жуан VI сумел вернуть контроль над ситуацией. Мигелу было приказано покинуть страну, и умеренное течение сохранило власть. Неудавшийся мятеж получил название «Апрельский переворот» (Abrilada), поскольку он случился в апреле 1824 г.

Однако королю оставалось жить всего два года. Карлота Жуакина пожаловалась английскому послу, что монарха отравили либералы; последние же сочли исполнителем этого преступления именно ее. С этого момента политический вопрос связывался с проблемой династической преемственности: из двух сыновей Жуана VI один, Педру, представлял конституционализм, а другой, Мигел, — абсолютизм.

При нормальной преемственности трон переходил к Педру как к старшему сыну. Но абсолютисты придерживались мнения, что, провозгласив независимость Бразилии и став сувереном зарубежной страны, он потерял не только право быть наследником трона, но даже оставаться португальцем. К этому юридическому аргументу добавлялся и другой: никто тогда не предвидел, что император Бразилии переедет жить в Лиссабон, а это означало, что правительство вновь будет действовать в Рио-де-Жанейро. Это было связано с событиями, оставившими печальное воспоминание, повторения которых никто не желал. Однако выбор Мигела тоже был сопряжен с трудностями. Его поведение во время Апрельского переворота, политическое подчинение экстремистской фракции Карлоты Жуакины вызывали не только среди либералов, но и среди умеренных нежелание видеть его на троне. Наконец, требовалось еще учитывать мнение бразильцев: разделение двух тронов было окончательным, и они не представляли себе, что суверен одной страны может быть таковым и в другой. Поэтому Педру предстояло сделать выбор: Португалия или Бразилия.

В Лиссабоне назначенный Жуаном VI незадолго до смерти регентский совет счел Педру законным королем и направил миссию, чтобы его приветствовать. Педру пришел к выводу, что сможет решить проблему с помощью компромиссной меры, которая, по его мнению, обеспечила бы ему поддержку со стороны всех трех течений: либералов, умеренных и абсолютистов. Это решение предполагало отречение от португальской короны в пользу одной из дочерей, Марии да Глория, которой в ту пору было семь лет; отречение зависело от двух условий: чтобы в Португалии была принесена клятва новой Конституции — Конституционной хартии, и чтобы Мигел женился на маленькой королеве.

В то время как Конституция 1822 г. была разработана народом и навязана королю, Хартию подготовил монарх «в своей королевской премудрости», и она была предоставлена нации в качестве дара. Согласно первому документу, король существует в силу конституции, а согласно второму — конституция существует по воле короля. Прокламация, в которой стране объявлялось о Хартии, стремилась подчеркнуть это различие. «Эта Хартия в основе своей отличается от той Конституции, которая была выкидышем революционной фракции 1822 г. Это не уступка, вырванная революционным духом, это спонтанный дар законной власти Его Величества». В соответствии с Конституцией король обладал «умеряющей властью» — это выражение означало реальное и авторитарное правление государством: он мог созывать, переносить, приостанавливать заседания кортесов, отказываться от подписания парламентских решений, назначать и увольнять министров, которые не зависели от вотума доверия кортесов для сохранения власти. Формирование парламента также было значительно изменено: теперь он состоял из двух палат (депутатов и пэров), причем последних назначал король — пожизненно, с возможностью передачи места по наследству, и в неограниченном числе.

План Педру, имевший поддержку англичан, начал осуществляться. Принц Мигел совершил обряд обручения и поклялся соблюдать Хартию. Но это решение не нравилось никому. Абсолютисты желали правления Мигела и возвращения к абсолютной власти. Либералы-винтисты не соглашались с Хартией, а умеренные видели усиление день ото дня влияния контрреволюции. Испания всеми способами поддерживала реставрацию абсолютной монархии: с помощью политического давления, денег, оружия и потворства вторжениям отрядов абсолютистов, которые после пересечения границы глубоко проникали в страну.

Мигел возвратился в Португалию в 1828 г. в обстановке восторженных приветствий и преследований либералов. Кортесы, созванные по старым правилам монархии, объявили об отмене Конституции и признали Мигела в качестве законного короля. Радикальный абсолютизм полностью господствовал в правительстве. Либералам приклеили кличку «пятнистые» (malhados) за то, что пятнистыми были мулы в упряжке одной из карет, потерпевшей аварию, когда в ней находился Мигел, получивший ранение. Преследование «пятнистых» привело к тысячам жертв и вызвало волну террора. Многие из тех, кто по этой причине был вынужден бежать из страны, объединились в кружки эмигрантов, находившиеся в Англии, на Азорских островах и даже в Бразилии.

76. Гражданская война

Состояние гражданской войны продолжалось в стране с 1828 по 1834 г. Первая военная реакция против нового абсолютизма возникла уже в 1828 г. в виде мятежа с центром в Порту, который распространился почти на все города к северу от реки Мондегу. К нему присоединялись офицеры, поднимавшие свои гарнизоны. К тому времени уже нашли прибежище в Англии основные вожди либерального движения: Палмела, Терсейра, Салданья. Узнав о событиях в Португалии, они зафрахтовали старый пароход «Белфаст», который доставил их в Порту, где они создали временное правительство. То же судно послужило им для того, чтобы покинуть город при приближении войска Мигела. Этот эпизод дал название мятежу, который стал известен как Белфастский переворот (Belfastada). Войска либералов вышли из города и смогли дойти до Галисии, откуда часть из них отправилась на судах в Англию. Бунт послужил удобным поводом для первого проявления мигелистского террора: более тысячи заключенных, поспешные суды, многочисленные приговоры к повешению, из которых были приведены в исполнение только двенадцать, поскольку большинство приговоренных находились в Англии. Профессии казненных дают хорошее представление о социальном составе либеральной партии: четверо юристов, четверо государственных служащих, четверо военных (три офицера и один сержант). С 1820 г. либеральные идеи завоевали поддержку многих людей, и уже не только в интеллектуальной среде, но и во всех слоях населения. Список шестисот восемнадцати политических заключенных, которые в период между 1828 и 1833 гг. были брошены в тюрьму Сан-Жулиан-да-Барра, весьма красноречив: 227 военных, 93 студента, преподавателя и представителя университетских профессий, 87 представителей профессий, связанных с торговлей, 87 представителей народных профессий, 52 государственных служащих, 44 священника, 31 собственник земли и земледелец.

Представителями этих народных профессий были, по убывающей, моряки (9), слуги (8), портные (8), цирюльники (6), башмачники (5), оружейники (4), кузнецы (3), кучера (3), жестянщики, столяры, подковщики лошадей, кондитеры (по 2), свечники, плотники, изготовители музыкальных инструментов и прикладов, часовщики, веревочники, булочники, литейщики, шляпные мастера (по 1). Упоминаются также двое «работников» и один поденщик; среди военных было двенадцать солдат и двадцать восемь капралов и сержантов. Эти данные показывают, насколько популярными стали новые идеи.

В это же время взбунтовались, выступив на стороне либералов, острова Мадейра и Терсейра. На первом восстание было подавлено мигелистами, однако на Терсейре повстанцы держались твердо, что имело решающие последствия. Туда направились беженцы из Англии, когда английское правительство начало создавать им трудности, а на острове они смогли объединить разрозненные силы преследуемого либерализма.

Но в 1830 г. произошел поворот в европейской политике. В Париже Июльская революция сразу же сокрушила пережитки старого режима, представленные аристократической монархией Карла X. Стало ясно, что Священный союз потерял все свое значение антиреволюционной плотины, и либеральные движения бурно оживились в Европе. В Лиссабоне в 1831 г. произошли два восстания, причем одно из них возглавили сержанты, и оно было ликвидировано в результате ожесточенных боев, с более чем двумястами убитых. Даже в Бразилии ветер 1830 г. дал себя почувствовать, усилив народную оппозицию правительству императора. И 7 апреля 1831 г., перед лицом бунта, Педру I отрекся от императорской короны и отбыл в Англию, похоже, с намерением вернуться на португальский трон. Однако он не встретил политической поддержки ни Франции, ни Англии и начал использовать титул герцога Браганского, регента Португалии, пока королева, его дочь, не приступит к исполнению властных полномочий.

За те месяцы, что он провел в Лондоне, ему удалось получить деньги взаймы; он закупил военные корабли, оружие, нанял наемников. В следующем году он отправился на Азорские острова и организовал там экспедицию, которая 8 июля 1832 г. высадилась в Минделу, на уединенном пляже, находившемся примерно в трех лигах от города Порту.

Надежда на то, что Педру будет триумфально встречен как освободитель, не оправдалась. Первому же офицеру, посланному на сушу, чтобы убедить мигелистские войска присоединиться, пригрозили расстрелом, и он возвратился под освистывание и одновременно под здравицы в адрес Мигела. Но этим сопротивление высадке и ограничилось. Высадившиеся войска двинулись к Порту, который силы мигелистов покинули без боя.

В течение года война ограничивалась осадой Порту. Разница в соотношении войск было огромной: около 80 000 человек на стороне мигелистов, 7500 либералов. Но вокруг города была умело возведена фортификационная линия, и о нее разбивались все атаки. Эскадра обеспечивала постоянный доступ по морю, что позволяло снабжать войска оружием и продовольствием, закупленными в Англии и во Франции, и рекрутированными там же солдатами. Жители Порту решительно поддержали дело Педру и помогали ему деньгами, рабочей силой и отрядами солдат. Однако ситуация осложнялась с каждым месяцем. Поражение стало казаться неизбежным, и были предприняты меры, чтобы добиться английского посредничества.

В июне 1833 г. в провинцию Алгарви был направлен военный корпус, чтобы вынудить абсолютистские войска распылить силы, облегчив тем самым давление на Порту. Южные провинции не были готовы к войне, и маленькая экспедиция сумела, почти не встретив сопротивления, захватить Алгарви и двинуться затем на Лиссабон, в который она вступила без боя 24 июля.

Оккупация столицы решила исход войны. Англия и Франция признали либеральное правительство. Кровавая борьба продолжалась еще более года, но абсолютисты, ослабленные морально, а также дезертирством и серией поражений, в конце концов сложили оружие в мае 1834 г. (Конвенция Эвора-Монти). Мигел отправился в изгнание под насмешливые выкрики людей и под охраной эскадрона кавалерии армии-победительницы.

77. Страна в 1834 году

При начавшемся конституционном режиме ситуация в стране была драматичной.

Освобождение Бразилии в 1808 г. разрушило фундамент торговли, и в последующие двадцать шесть лет французские вторжения, английская эксплуатация, волнения либеральной эпохи, гражданская война 1828—1834 гг. не позволили восстановить страну и даже приспособить ее к новым условиям.

Полное отсутствие оборудования и профессионалов делало невозможной работу экспортной промышленности. Еще в 1840 г., когда европейская текстильная промышленность повсюду была оснащена ткацкими станками, португальский экономист Франзини, который стал министром финансов и был автором аналитического исследования экономического состояния Португалии, выступал против использования механических ткацких станков, объясняя это тем, что никто не сможет на них работать. Без рабочей силы, машин, капиталов и предпринимателей не было промышленности. Чуть ли не единственным источником богатства являлась земля, и оттуда извлекались налог и рента, на которые содержались высшие слои общества.

Эта экономическая стагнация отражалась на государственном бюджете. Его доходная часть в 1828 г. составляла около 10 000 конту[160], а расходная — 13 900 конту. Тридцать лет спустя эти цифры были почти теми же самыми — соответственно 11 489 и 12 944 конту. В Европе эти три десятилетия стали периодом галопирующего экономического роста.

Число жителей Португалии в 1801 г. составляло 2 931 000 человек, в 1821 г. — 3 026 450, в 1835 г. — 3 061 000 (эти цифры определены по расчетам, а не по переписи, поскольку первая перепись населения была проведена только в 1864 г.). Этот рост намного ниже средних европейских показателей, а отставание объясняется нищетой и нездоровыми условиями жизни населения. Во второй половине века темп прироста увеличивается: около 3,5 млн. человек в 1854 г., 4 160 000 — в 1878-м, 5 016 000 — в 1900-м. На протяжении всего века число жителей Португалии увеличилось примерно на 70%. В этот же период европейское население возросло со 150 млн. до 400 млн. человек (увеличение более чем на 160%).

Политическая ситуация сразу же после победы либералов характеризовалась слабостью исполнительной власти, отсутствием идеологической определенности политических течений, маргинализацией народных слоев, отсутствием дисциплины и вмешательством военных.

Главой исполнительной власти являлся монарх; однако трон занимала Мария II, которой в 1834 г. было всего пятнадцать лет. А именно в 1834 г. умер Педру, и реальное руководство государством свалилось на неопытную королеву, которой помогали придворные советники, в большинстве своем принадлежавшие к знати. Они стремились использовать королеву в качестве щита против революции.

Оформившихся политических течений было два: умеренное, защищавшее действие Конституционной хартии 1828 г., — «хартисты», и прогрессивное, которое отстаивало демократическую Конституцию 1822 г., — «винтисты». Однако обе партии были дезорганизованы, ни одна из них не проявляла солидарности с монархией, а их идеология была расплывчата; некоторые наиболее видные политики переходили из одного лагеря в другой, а затем обратно в зависимости от политической выгоды.

Большинство населения, зарабатывавшее на жизнь мотыгой, находилось за пределами партийных течений и вступало в политическую игру, лишь когда его сгоняли в ряды какой-нибудь восставшей партии. Бескультурье и неграмотность были почти всеобщими, и ни одна партия не проявляла серьезного намерения покончить с ними. Начальные школы передали в ведение муниципалитетов, у которых не было ни денег, ни учителей. Лишь в 1860 г. в Португалии появились первые школы для подготовки учителей. Только в городах — и то достаточно интенсивно лишь в Лиссабоне и Порту — мелкая буржуазия и рабочие проявили определенную степень политической мобилизации. Однако буржуазные правительства считали такую мобилизацию опасной. Народные объединения, которые в 1836 г. привели левых к власти, вскоре после этого были реорганизованы «фракцией сторонников порядка» в той же самой партии.

Гражданская война породила некоторых крупных военачальников, которым победа принесла большой авторитет и которые, разумеется, были склонны считать, что режим обязан им своим существованием, так что они обладают естественным правом командовать. Поэтому политический курс долгое время больше подчинялся внутренним побуждениям и договоренностям штабов, нежели конституционным нормам. В значительной степени нестабильность, характерная для первого периода монархического конституционализма, была вызвана военными авантюрами героев гражданской войны, и в особенности самого заметного среди них, каковым являлся маршал герцог Салданья.

Эта ситуация экономического, политического, идеологического и военного кризиса затруднила стабилизацию нового режима. К тому периоду, когда такая стабильность будет достигнута, пройдет восемнадцать лет жестокой конфронтации между правыми и левыми течениями либерализма. Оба они получили возможность проявить себя, и только после этой фазы экспериментов и колебаний страна пришла, в годы так называемого «Возрождения», к миру, миру на основе компромисса и усталости, что сделало возможным мирное функционирование буржуазной монархии.

78. Либеральное законодательство. Ликвидация феодальных пережитков

С точки зрения законов наиболее значительными нововведениями монархического конституционализма стали законодательство, разработанное Моузинью да Силвейрой, ликвидация религиозных орденов, попытки расширения местного самоуправления и издание Гражданского кодекса.

Во время революции 1820 г. экономические отношения все еще в значительной степени регулировались нормами форалов и обычного права, при том что и те и другие с течением времени полностью устарели. Выплаты государству, церкви, муниципалитету, хозяину менялись от региона к региону и сохраняли многие средневековые пережитки. Учредительные кортесы, а затем Законодательная ассамблея приняли в период между 1821 и 1823 гг. законы, покончившие с этими пережитками (подорожные сборы, личные услуги, ограничения в торговле и т.д.). Но с реставрацией абсолютизма эти законы стали мертвой буквой.

Законодательство Моузинью да Силвейры

Моузинью да Силвейра (1780 — 1849) уже обладал большим опытом государственного правления, когда в 1823 г. был назначен министром финансов. После восстановления абсолютизма он какое-то время оставался у власти, считая так: «Благородный человек думает не столько о правителе, сколько об общественном благе, кто бы ни правил». Эта способность разделять две сферы — политическую игру и государственные интересы, соблюдаемые, какой бы ни была политическая игра, — ставила его намного выше стремления к политическим выгодам. Поэтому его отвергали все — сначала абсолютисты, обнаружившие у него признаки «вольного каменщика», а затем либералы, которые сочли его слишком непреклонным и недостаточно демагогичным. «Если ты считаешь, что популярность отличается от справедливости и морали, то ошибаешься», — написал он своему преемнику, когда в 1833 г. завершил второе, и последнее, пребывание в правительстве. После этого он прожил шестнадцать лет, отстраненный сентябристами и хартистами. «Какие прекрасные январские дни! Какой была бы страна, если бы в ней существовали мораль и справедливость!» — отмечал он уже на исходе жизни.

Именно в десятимесячный период правительства (первые месяцы — в Понта-Делгада и последние — в Порту, а между ними была высадка в Минделу) Моузинью составил свод законов, которые затем образовали подлинно революционное единое законодательное ядро либеральной революции. Вопреки тогдашним политикам он полагал, что политические идеи являются результатом социально-экономических реалий, которые служат им основой. «Без свободной земли напрасно взывать к политической свободе», — отмечал он. Его декреты, таким образом, были направлены на освобождение экономической деятельности от душившей ее сети пережитков и на создание фундаментальных условий для существования государства, которое в свое время считалось современным и прогрессивным. Он отменил мелкие майораты (крупные, которые он пощадил, будучи реалистом, были упразднены в 1863 г.), ограничил акциз пятью процентами, покончил с десятинами, отменил все многочисленные феодальные повинности, уменьшил до 1% налог на экспорт, покончил с взиманием подорожных и обременительного налога на транспортировку товаров по территории Португалии, заложил основы новой административной организации, базирующейся на вмешательстве центральной власти, определил новую налоговую систему, отделил административную функцию от судебной в местном управлении, освободил торговлю и мелкие промышленные предприятия от повинностей, мешавших их расширению, запретил некоторые монополии, такие, как производство мыла и торговля портвейном. Общими чертами этого свода законов, который был принят в виде многочисленных текстов, являются прекращение привилегий, исходное равенство хозяйствующих субъектов, экономическая либерализация, улучшение управленческой структуры. Осуществление на практике после победы либеральных военных этого законодательного свода фактически означало ликвидацию старого режима.

Ликвидация религиозных орденов и продажа собственности духовенства

Моузинью да Силвейра еще на Азорах передал в светскую собственность некоторые монастыри. Но именно декрет от 1834 г., изданный Жуакином Антониу ди Агиаром (которого из-за этого потом прозвали «Убийцей монахов»), покончил с большинством религиозных орденов и национализировал их имущество. Процесс ликвидации и конфискации затянулся надолго, и в 1864 г., а также после введения республиканского режима вновь происходили крупномасштабные секуляризации церковной собственности.

Церковная собственность в 1820 г. была огромной. Она начала складываться задолго до монархии; многие национализированные в течение XIX в. земли принадлежали церкви со времен вестготов. Поколение за поколением эта собственность увеличивалась благодаря дарам и завещаниям, потому что на протяжении многих веков верующие полагали: то, что они в этом мире передадут церкви, будет учтено на суде их грехов и обеспечит место в раю. Короли, начиная с Афонсу II, боролись с подобным накоплением богатств, но так и не смогли полностью воспрепятствовать этому; а то, что однажды попадало в собственность церкви, никогда не возвращалось, потому что каноническое право запрещало отчуждение имущества. Не существует точного подсчета недвижимого богатства церкви и духовенства к началу либеральной революции, но, по оценкам, это была приблизительно треть всех обрабатываемых земель. Кроме того, имелись сотни зданий и немало другого имущества, в том числе произведения искусства. Национальное художественное достояние копилось в монастырях и церквах, а не во дворцах аристократии.

Все это было выставлено на торги для продажи. Наплыв на рынок недвижимости многих тысяч больших и малых владений в период экономического кризиса вызвал резкое падение цен, и продажа принесла намного меньше средств, чем предусматривалось. Мало у кого из людей были деньги для покупок; в 1837 г. число проданных домов составило уже семь с половиной тысяч, но количество покупателей было в десять раз меньше. Социальный результат тоже не соответствовал ожиданиям; считалось, что в итоге продажи произойдет раздел и появится доступ бедных земледельцев к собственности, и таким образом состоится аграрная реформа. Но фактически бедные были слишком бедны, чтобы приобрести землю; распродажа конфискованных земель благоприятствовала спекулянтам, имевшим деньги или в большинстве своем доступ к кредитам, и привела к созданию крупных владений. Однако все равно не удалось продать много. На протяжении долгих лет бывшая церковная собственность, именовавшаяся теперь национальным имуществом, являлась неким резервом, к которому государство прибегало в трудные периоды, а они, впрочем, были постоянными. Например, когда было необходимо заплатить муниципальным властям Лиссабона шестнадцать конту за участок земли для строительства Национального театра в столице, правительство для получения этих денег было вынуждено распорядиться о продаже монастыря Картуша в городе Эвора, и еще трех крупных монастырей в провинции Алентежу, но вся выручка составила не более пятнадцати конту. И в конце концов во владении государства остались лишь крупные монастыри, в которых находились казармы, государственные учреждения и суды.

Вопрос о социально-экономических последствиях продажи церковной собственности до сих пор изучен плохо; при этом наибольшее впечатление на историков может произвести аморальность крупных сделок, которые совершили некоторые политики в тот период. По мнению одних, тот факт, что собственником выступал монастырь или либеральный барон, нисколько не менял дела; по мнению других, переход собственности имел пагубные последствия для сельского хозяйства, которое было интенсивным и бережливым, когда им руководили монахи, а затем оказалось запущенным новыми хозяевами, которые по большей части отсутствовали в своих владениях. То немногое, что известно о развитии сельскохозяйственного производства, не подтверждает подобного упадка. Но действительно можно сказать, что земля в качестве средства производства перестала быть в собственности слабых конгрегации в традиционном духе, владевших землей для обеспечения собственного существования, и стала использоваться предпринимателями с целью получения денежной прибыли. Этот факт в сочетании со строительством дорог и прокладкой железнодорожных линий во второй половине XIX в. усилил процесс коммерциализации сельскохозяйственной продукции и способствовал обогащению буржуазии, но не улучшил при этом положение бедных крестьян.

Вопрос муниципалитетов

Именно Моузинью да Силвейре мы обязаны также первой административной реформой либерализма, проведенной в 1832 г. в направлении сильной централизации: центральная власть назначала своих представителей в автаркиях, и как раз эти представители реально ими управляли, а представительные органы оказывались на втором плане. Эту систему обвиняли в том, что она походит на кальку с наполеоновского централизма, но это верно только отчасти. Закону 1832 г. предшествовало изучение ситуации на местах, и он представлял собой обоснованное решение.

В результате возникли дискуссии, которые не завершились до сих пор. Факты навязывали централизацию, но принципы требовали децентрализации, которая считалась более отвечающей демократическому идеалу. Кроме того, подразумевалось, что именно такова португальская традиция. Как видим, еще в 1808 г., в первом проекте Конституции, врученной Жюно, содержалось требование выборов депутатов муниципальными палатами, чтобы «лучше соответствовать нашим древним обычаям». Это мифическая традиция, происхождение которой восходит, вероятно, к коллективной памяти о власти соседских общин крестьян и ремесленников в первое время образования Португалии; на самом деле со времен Великих географических открытий автономия муниципалитетов была ограничена второстепенными вопросами. Однако Алешандри Эркулану, используя весь свой авторитет и все свои знания, отождествил эту средневековую традицию с сутью демократии. «Дабы представительная система стала реальностью, а выборы в своей основе не превратились в ничтожную комедию... мы хотим донести политическую жизнь до всех уголков страны. Желаем, чтобы эта жизнь на местах стала реальностью, а центральное правительство могло выражать мнение всей страны».

Эта проблема, таким образом, стала настоящей головоломкой. Ни один другой вопрос не рассматривался столько раз законодателями. Решение о централизации, принятое в 1832 г., уступает место уже в 1836-м решению Пассуша Мануэла о децентрализации. Для этого пришлось упразднить четыреста шестьдесят шесть конселью (более половины существовавших), ибо стало очевидным, что в маленьких поселениях, не имевших ресурсов и грамотных людей, местные органы управления работать не могут. Опыт в области децентрализации продлился всего шесть лет; в 1842 г. Кошта Кабрал учредил новую систему централизации. Время Кабрала истекло, но закон остался, хотя против него постоянно громко протестовали. Проекты изменения сменяли друг друга: его пытались осуществить Алмейда Гарретт, Анселму Браамкамп, Мартенш Ферран, Диаш Феррейра. В 1878 г. в обстановке экономического оживления Родригиш Сампаю вновь ввел децентрализацию: избранные органы власти получили широкую компетенцию, включавшую возможность вводить налоги. Однако провал администрации не заставил себя ждать, и в 1886 г. появился новый централизующий кодекс.

В республиканский период противоречия сохранялись, и эксперименты продолжались. Но, хотя многие люди этого не замечали, вопрос тем временем решился сам собой. Была мирно создана на основе реалистичных критериев и заботы об эффективности финансовая система государства. Она базировалась на централизации доходов, а следовательно, и расходов. Не имея собственных ресурсов, автаркии стали существовать на субсидии и пожертвования. Только сила привычки объясняет то, что после этого продолжались разговоры о независимости местной власти.

Гражданский кодекс

В 1820 г. действующее законодательство сохраняло содержание указов времен правления «трех Филиппов» («Установления Филиппа»), но дополненное многочисленными более поздними текстами, которые так никогда и не были упорядочены. Все это представляло собой хаотичную картину, так что реформирование и систематизация действовавшего свода законов давно назрело. Об этом думали после Реставрации, затем снова стали обсуждать эту тему при королеве Марии I, но ничего не было сделано. В 1822 г. кортесы учредили премию за представление им лучшего проекта Гражданского кодекса; однако сама идея кодекса не была приятной защитникам старого режима, потому что в то время кодексом, восхищавшим юристов, был французский Гражданский кодекс 1804 г., считавшийся триумфом новых идей. Поэтому после восстановления абсолютизма ни один проект так и не был представлен. Страна вступила в 1850 г. в условиях, когда суды использовали «Установления Филиппа» (1603), которые, в свою очередь, уже представляли собой простое изменение «Установлений Мануэла» (1521).

В 1850 г. подготовить проект поручили Антониу Луишу ди Сеабре, члену Кассационного суда города Порту, который являлся бывшим либеральным бойцом, а затем стал участником восстания «Патулеи», в том же самом году написавшим книгу, которая обеспечила ему высокий авторитет философа в области права, — «Собственность — философия права». Его проект стал законом в 1867 г. Так родился первый португальский Гражданский кодекс.

Новый закон не внес больших изменений в юридическую ситуацию, которая в целом сохранилась, лишь очистившись от анахронизмов; под поверхностью политических изменений глубокие воды не были взбаламучены либеральной революцией. Несмотря на это, произведение Сеабры примечательно. В эпоху, когда все, что делалось или замышлялось, было скопировано с иностранных образцов, Гражданский кодекс сумел стать полностью оригинальным. Самый трудный вопрос, встающий перед автором такого кодекса, — это проблема систематизации; нормы для включения исчисляются тысячами, причем самые разнообразные: от определения национальности до завещания, от развода до ипотеки. Юристы много спорили о критерии, который необходимо применять для внесения логического порядка в этот свод законов, и в результате образовалось два течения — отстаивающее решение, использовавшееся еще римлянами в «Институциях»[161], и на то, которое было принято великими германскими юристами. Все европейские кодексы приняли одно из этих решений. Многие тысячи страниц написаны на эту тему, которая является одной из ключевых в европейской юридической культуре позапрошлого века. Сеабра не согласился ни с одной альтернативой. Он отмечал, что самое лучшее — «закрыть книги и консультироваться с собственно сутью вещей». При этом сутью вещей, по его мнению, была жизнь собственника. И это стало основой его плана Кодекса, который он разделил на четыре части: личность; ее борьба за приобретение имущества; имущество; его защита (согласно терминологии Кодекса, юридическое лицо, приобретение прав, собственность, ущерб и возмещение убытков).

Португальский кодекс, таким образом, отличался от всех европейских, и ни один другой не отточен до такой степени в проведении буржуазной юридической концепции. Новый закон действовал ровно век (1867 - 1967). Ни один законодательный текст не имел столь долгого и широкого применения.

79. Нестабильность. Сентябризм и хартизм

Первые два года конституционной политической жизни были отмечены взаимным непониманием правительства и парламента. Королева четыре раза меняла правительство и, наконец, распустила парламент и распорядилась провести новые выборы. Действующим конституционным текстом была Хартия, и оппозиция видела в этом одну из причин правительственной инерции и ухудшения политической обстановки и стремилась к возврату к Конституции 1822 г.

В Испании в августе 1836 г. бунт сержантов («восстание Гранхи») вынудил восстановить демократическую Конституцию 1812 г. И вновь проявилась тесная связь между португальской и испанской политикой. В сентябре того же года революционное движение в Лиссабоне вынудило королеву ввести в силу Конституцию 1822 г.

Сентябрьская революция не была, как прежние, антиправительственным выступлением военачальников, а представляла собой народное движение, к которому присоединились войска. Этот факт привлекает большое внимание историков, и уже появилось желание видеть в нем первое проявление борьбы рабочих и мелкой буржуазии. Сентябрьская революция была, согласно этому тезису, народной, результаты которой затем якобы присвоили буржуазные политики. Активное участие и мобилизационная способность народа вновь проявились в том же, 1836 г., и именно народ подавил Беленский[162] контрпереворот, попытка которого была предпринята в ноябре. Но затем эта активность полностью сходит на «нет», что было бы необъяснимо, если бы она соответствовала устремлениям социального слоя, чьи проблемы затем не были решены. Однако в 1836 г. полностью отсутствовали базовые экономические условия, предполагающие сильную и активную классовую сознательность; не было ни промышленности, ни рабочего класса, а большую часть занятых в фабричной деятельности (арсеналы и канатное производство) образовывали государственные служащие. Необходимо искать другое объяснение. Оно заключается, вероятно, в том, что восставшими в 1836 г. являлись бывшие бойцы либеральной армии, демобилизованные недавно, которые прибыли в Лиссабон в большом количестве, поскольку лишь столица и в первую очередь государственная служба, давала некоторую возможность получить работу. Их политическая идеология была все той же, которую они выработали в войсках во время войны, и которая затем сохранилась в политических клубах. Это обстоятельство позволяет понять потенциал военной деятельности, который подтвердился в 1836—1838 гг., солидарность, проявленную войсками, и объясняет, почему народное движение Лиссабона не имело продолжения: оно было плодом преходящей ситуации, а не структурных условий.

Вышедшее из революции правительство получило известность как «сентябристское», а слово «сентябризм» служило до середины века определением самого прогрессивного крыла либерализма. Политическое существование правительства было недолгим — с 1836 по 1840 г., и этот период был оборван жесткой реакцией. Уже в 1836 г. из королевского дворца исходила попытка государственного переворота с целью реставрации Хартии; за этим стояла поддержка Бельгии и Англии, и дошло до того, что в обмен на эту поддержку была предусмотрена передача Португалией одной из ее африканских провинций. Королева объявила об отставке правительства, английский батальон высадился в Португалии, но народные силы, совершившие Сентябрьскую революцию, взялись за оружие, угрожая пойти на дворец Белен, где находилась королева, и сорвали переворот, который получил название «Беленский».

В 1837 г. восстали и провозгласили Хартию гарнизоны во многих провинциальных городах страны; Салданья и Терсейра взяли на себя командование этим движением, которое поэтому стало называться «бунтом маршалов». Сентябристы связывали возникновение этого движения с махинациями англичан, вызванными налоговым законодательством, которое было направлено на уменьшение импорта за счет увеличения таможенной пошлины. Восстание продлилось с июля по сентябрь и завершилось подавлением после кровавых боев.

Тем временем гражданские группировки, совершившие революцию, чувствовали разочарование и готовились к новому выступлению. Батальоны Национальной гвардии (полувоенная организация с собственным оружием, включая артиллерию) служили силой движения. Самым активным из них был батальон «арсеналистов», сформированный мастеровыми арсенала, под командованием Суариша Калдейры, который был подлинным гражданским руководителем Сентябрьской революции. Тогдашнее правительство приклеило этому движению ярлык анархистского, но Калдейра был депутатом, и в его речах не видно каких-либо собственных идей или политической программы, а лишь раздражающий радикализм. Как бы то ни было, арсеналисты напугали буржуазное общественное мнение: они отрастили бороды, как рассказывает один из писателей того времени, «дабы внушить больший страх безоружному населению столицы». В ночь на 13 марта 1838 г. правительственные войска окружили арсеналистов на лиссабонской площади Россиу и безжалостно их обстреляли. Число убитых достигло нескольких сот человек или не превысило дюжины, в зависимости от политической позиции рассказчиков в отношении этого эпизода, который всегда оставался в полутени либеральной историографии. «Массовое убийство на Россиу» имело, однако, решающие последствия для сентябризма, поскольку лишило его силы, которая могла бы служить ему опорой. Эфемерное народное движение Лиссабона ушло с тех пор в глубокое подполье, а все остальные политические силы имели консервативную тенденцию.

Наиболее значительные законодательные нововведения сентябристской администрации касались культуры: создание лицеев, основание академий изящных искусств в Лиссабоне и Порту, Медико-хирургической школы в Порту, Политехнической школы в Лиссабоне. Заморская политика была направлена на создание в Африке второй Бразилии; тогда началась колонизация плоскогорий Анголы, и в 1836 г. введен запрет на импорт рабов к югу от экватора, что было представлено как мера, направленная на переориентацию капиталовложений, идущих в работорговлю, на предприятия, экономическую стоимость которых следовало повысить.

В получившем учредительную власть парламенте подготовили новую Конституцию (1838), которая представляет собой попытку компромисса между Хартией и Конституцией 1822 г.: предусматривается возврат к трехстороннему разделению властей, в результате чего исчезает умеряющая власть короля, но при этом за ним сохраняется право абсолютного вето и усиливается роль правительства. Парламент, как и в соответствии с Хартией, по-прежнему должен был состоять из двух палат, но верхняя палата начала формироваться избранными временными сенаторами, а не пожизненными пэрами по выбору короля, как это предусмотрено Хартией.

Конституция 1838 г. имела недолгую жизнь. В 1842 г., после государственного переворота, начатого в Порту Коштой Кабралом, королева вновь приказала провозгласить Хартию в качестве политической конституции страны.

У Кошты Кабрала было народное, крестьянское происхождение. Он стал одним из вождей арсеналистов. Всего за несколько лет он преодолел путь от радикальных левых к хартистским правым; в 1839 г. он уже стал сильной фигурой в правительстве, в котором представлял то, что называлось «линией порядка». Такой поворот, осложненный беспрецедентной ситуацией восстания против правительства, в которое он сам входил, вызвал крупный скандал. Однако суровость критики со всех сторон, которая обрушилась на министра, объясняется не столько политической акробатикой (к примеру, Салданья совершал такие же сальто на протяжении всей своей жизни), сколько тем фактом, что он разрушил картину романтической концепции, направлявшей политические действия. Кошта Кабрал стал первым представителем политического реализма. Как и все реалисты, он был озабочен не столько принципами, сколько фактами, не столько будущим, сколько настоящим. Целями, которые он наметил для себя, были восстановление порядка в государстве, эффективность государственной службы, покорность общественного мнения. Некоторые важные реформы снова коснулись налоговой системы и государственного бюджета, системы здравоохранения, организации администрации, в которой он отбросил романтический курс на децентрализацию со ссылками на средневековую традицию и сделал выбор в пользу подчинения автаркии центральной власти. Между этими двумя линиями с тех пор возникло противоречие, которое сохранилось до наших дней.

80. Восстание Марии-да-Фонти и Патулея

В противоположность тому, что произошло во время сентябризма, реформы Кабрала не ограничились официальными бумагами и попытками донести их содержание до административных центрах округов: они достигли внутренних районов страны и нарушили традиционный порядок, по-прежнему царивший в сельской среде. Мерой, вызывавшей возмущенную реакцию населения, стал запрет погребения в помещении церквей; похороны христиан в могилах под открытым небом казались тогда кощунственным оскорблением и покушением на человеческое достоинство: будто с людьми обращались как с животными. Одновременно началось создание кадастра сельской собственности — необходимой основы для введения налога на недвижимость. Кадастр предусматривает оценку земельных участков, поэтому возникли слухи, что правительство захотело узнать, сколько стоят наделы обрабатываемой земли каждого португальца, чтобы продать их англичанам. Глубокое недовольство вылилось в восстание в середине апреля 1846 г. параллельно с крестьянским движением, очень похожим на то, что в начале месяца всколыхнуло Галисию.

Восстанию крестьян в провинции Минью было дано имя Марии-да-Фонти, потому что женщины сыграли в нем очень заметную роль и к тому же первые инциденты имели место в приходе Фонти-Аркада в конселью Повуа-ди-Ланьозу. Отряды крестьян, мужчин и женщин, «вооруженных карабинами, пистолетами, пиками, серпами и вертелами», напали на помещения администраций конселью, сожгли кадастр зданий и реестр собственности, взломали двери тюрем и даже атаковали войска, расквартированные в городе Брага. Один из мятежников, знаменитый падре Казимиру, позднее опубликовал рассказ об этих событиях; из него видно, что народные вожди партизанской войны считали себя мигелистами, но что их мигелизм был в меньшей степени поддержкой определенной династии, а скорее сильным протестом против нищеты, налогового гнета и растущего вмешательства государства.

Сентябристская оппозиция осознала пользу, которую она могла извлечь из взрыва крестьянского гнева для достижения своих политических целей, и поддержала его антиправительственными выступлениями политиков и военных почти во всех административных центрах округа и во многих других важных населенных пунктах. Столица держалась в стороне от движения, которое, по словам сентябристов, было направлено на отставку Кошты Кабрала.

Да здравствует Мария-да-Фонти

С пистолетом в руке,

Чтобы убить Кабралов,

Которые лгут стране.

И тогда вызывавший споры министр был отстранен от должности, но несколько месяцев спустя королева учредила министерство верных кабраловцев. А это вновь подбросило дров в огонь восстания и привело к гражданской войне — Патулее. Это название этимологически происходит из недопустимого фонетически и морфологически заимствования из испанского языка, которое искажает и вводит в заблуждение относительно социального характера движения. По-испански patulea означает «недисциплинированное войско», «сброд», «солдатня». И этот термин уже использовался в политическом жаргоне, поскольку карлисты прибегали к нему для обозначения солдат правительства.

Патулея смыкается с восстанием Марии-да-Фонти, но имеет абсолютно иные особенности. В ее основе — движение политиков и военных, находившихся под влиянием мелкобуржуазной идеологии, которая во Франции привела к революции 1848 г. и возникновению Второй республики. Но основные условия снова оказались разными: во Франции промышленное производство увеличилось в десять раз в период между 1830 и 1848 гг., а в Португалии экономический рост практически не начинался. Патулея стала одной из форм реакции доктринерского либерализма на неоаристократизм баронов, поднятых кабрализмом; эта реакция, однако, не вылилась в подлинно народное движение.

В Порту к власти пришло временное правительство, и готовился поход на Лиссабон. Обе стороны прибегли к насильственному рекрутированию; солдаты сражались без убежденности, и неоднократно случались их переходы от одних воюющих к другим. Войска как Порту, так и Лиссабона заявляли, что воюют за королеву: войска Порту — чтобы ее освободить, а лиссабонские — чтобы сохранить ее на свободе. Партизаны и политики — мигелисты — присоединились тогда к «патулеям»; этот альянс был признаком идеологического и революционного опустошения. Но армии принесли войну во все провинции страны; погибшие исчислялись тысячами.

Мир был восстановлен лишь при иностранном вмешательстве, достигнутом лиссабонским правительством, когда оно уже потеряло политический контроль над страной. Английская эскадра и испанское войско захватили в плен корабли и лучшие патулеиские войска и вынудили представителей правительства Порту подписать соглашение, условием которого была капитуляция в обмен на амнистию («Конвенция Грамиду», 24 июня 1847 г.).

81. Политическая стабилизация. «Возрождение», ротация, касикизм

Насилие гражданской войны сменилось периодом разочарования и политической расслабленности. Между 1847 и 1851 гг. не произошло ничего: не был принят ни один важный закон, не случилось серьезных конфликтов, а шла лишь рутинная парламентская жизнь — 1849 г. прозвали «годом коляски», поскольку доминирующим политическим обстоятельством стало разоблачение в парламенте случая коррупции. Кошта Кабрал получил от одного торговца шарабан в обмен на услугу. Именно в этой полутени случилось то, что казалось всего лишь еще одной попыткой не очень важной революции, поскольку у нее не было идей и поэтому ни сторонников, ни противников. Маршал Салданья, командовавший войсками, которые воевали с Патулеей, разозлился, ибо его заменили на посту главного королевского майордома, и провозгласил восстание в одной из казарм Синтры. Но никто к нему не присоединился. Оттуда он направился в город Мафра в поисках сторонников, но тщетно. Он объехал казармы Коимбры, Визеу, Порту, но всюду его ждало разочарование. Он уже укрылся в Галисии, когда узнал, что полки Порту решили к нему присоединиться. Тогда он возвратился в этот город и был с энтузиазмом встречен в театре Сан-Жуан. Один из ораторов сказал там, что речь идет не о еще одной революции, а о начале возрождения жизни в стране. Эта идея отвечала всеобщим устремлениям после ужасов гражданской войны. Именно поэтому это движение стало известно как Возрождение (Regeneragdo).

Ответом лиссабонского правительства стали энергичные решения, но при слабом исполнении. Был создан сильный военный корпус для борьбы с мятежниками, и его возглавил супруг королевы, Фернанду, который являлся главнокомандующим армией. Вероятно, Фернанду был посвящен в тайну заговора, который активно обсуждался Салданьей и Алешандри Эркулану, личным библиотекарем короля-консорта. Он ненавидел Кошту Кабрала, который отвечал ему таким же чувством, и был хитрым политиком, способным понимать, что, когда революции неизбежны, лучше одобрять их, чем от них страдать. Поэтому армия, которая должна была навести порядок, не пошла дальше Коимбры, и, как утверждали, сам Фернанду предложил своим офицерам выбрать наилучшую партию. Он возвратился в Лиссабон, и королеве пришлось написать в Порту: «Я воздаю должное чувствам маршала Салданьи. Прошу его немедленно прибыть в Лиссабон». И вручила ему правительство.

С этого момента португальская политика вступила в стадию «молчаливого сосуществования». Наличествовало всеобщее понимание безотлагательности «материального прогресса»; этот прогресс касался главным образом сферы коммуникаций, и до его достижения никакой класс не сможет осуществить свое стремление к обогащению и комфорту. Все разномастные политические фракции буржуазного общества склоняются к сдаче партизанского оружия в обмен на власть и достижение взаимопонимания относительно политики улучшения материального положения. Хартия оставалась в силе, но конституционный акт удовлетворил некоторые требования сентябристов: выборы депутатов стали проводиться прямым голосованием, а парламент получил право назначать комиссии для расследования действий правительства. Благодаря этой поправке исчезали сторонники и противники Хартии; консервативное течение приняло форму партии Возрождения, являющейся подслащенным хартизмом, а демократическое течение дало начало Прогрессивной партии, продолжавшей традиции сентябризма. Обе они занимали центристские позиции, обе твердили о своей верности монархии, обе были искренне либеральными, собирались начать экономическое возрождение страны и приняться за решение финансовой проблемы, которая тем временем неуклонно обострялась.

Эта идеологическая и программная преемственность сделала возможным бескризисный переход власти от одной партии к другой. Тогда возник режим ротации, которая доминировала в политике до конца века.

Двухпартийная ротация в Европе представляла типичный механизм парламентского либерализма. Этой моделью мы обязаны Англии: там король после каждых выборов поручает формирование правительства победившей партии; таким образом достигается то, что исполнительный орган власти выражает мнение большинства. Но в португальской ротации дело происходило наоборот: к власти приходил не тот, кто побеждал на выборах, а пришедший к власти выигрывал выборы.

Метод согласования правительством результатов выборов был следующий: каждый раз, когда король назначал новый кабинет министров, он издавал декрет о роспуске палат парламента и объявлял новые выборы. Победительницей всегда выходила партия, к которой принадлежало правительство, назначенное ранее королем.

Такая система подвергалась острой критике. На эту тему появилась знаменитая эпиграмма поэта Жуана ди Деуша.

Есть между королем и народом четкий вечный договор: формирует король новое правительство, и вот народ правительству привержен благодаря вечному договору, имеющемуся у короля с народом. Благодаря такой гармонии, которая поистине чудесна, правительство, министерство при наличии стольких фракций, всегда побеждает на выборах!

«Чудесная гармония» заключалась в социальных условиях в стране. Подавляющее большинство населения, которое система прямых выборов вела к избирательным урнам, не имело ни политической сознательности, ни экономической независимости, а партии не были организованы для проведения предвыборных кампаний. Для осуществления права на голосование было необходимо вмешательство «касиков» (это слово через Испанию пришло в Португалию с Карибских островов, где имело значение «вождь индейской деревни»). Касикизм исполнил основную функцию в избирательной системе: именно касик поддерживал контакты с народом и именно он приказывал голосовать.

Однако в свою очередь касик зависел от политического начальника, и тот должен был вознаградить его за привлечение голосов в пользу своей партии. Вознаграждение осуществлялась путем назначений на должности, оказания протекции и других благ. Правительство было способно оказывать больше услуг, чем оппозиция, и это, наряду с нарушениями в избирательном процессе, объясняет то, почему кабинет министров всегда побеждал на выборах. Касикизм, таким образом, был фактически системой непрямого голосования, которая превалировала над системой голосования прямого.

Политическая жизнь, основанная на столь сложном стечении обстоятельств, утратила свое истинное значение; выборы превратились в одну из любимых тем сатириков и карикатуристов. Эркулану назвал выборы «ничтожной комедией». Было утрачено доверие к учреждениям и политическому представительству. У политического аппарата отсутствовали народные корни, а у населения не было политического самовыражения. Ротационный принцип, таким образом, постепенно исчерпывал себя и начал подтачиваться в последние десятилетия века процессом «диссидентства», то есть потерей партийного единства, которая вела к появлению новых партий. Двухпартийность превратилась в многопартийность, сделав невозможным функционирование системы ротации и приведя, в конце концов, к падению конституционной монархии.

82. Экономическое развитие. Достижения и диспропорции

Фазы эволюции

Развитие португальской экономики в XIX в. так же противоречиво, как и политическая эволюция. В нем можно выделить четыре периода. 1. Фаза поддержания положительных уровней в результате регулирования Помбалом, которое сохранилось в период с 1800 по 1808 г., несмотря на трудности, возникшие из-за войны между Францией и Англией. 2. Фаза сильной депрессии, которая соответствует периоду отделения Бразилии, французских вторжений, английского торгового доминирования, конфронтации и гражданской войны между абсолютизмом и либерализмом, политических волнений в последовавшие за победой либералов годы. Это происходило в период с 1808 по 1850 г. и не было прервано попытками восстановления, предпринятыми в 1820— 1824 и 1834—1838 гг.: политические условия, нехватка капиталов, архаичное оборудование и давление со стороны иностранной конкуренции не позволили этим попыткам получить продолжение. Таким образом, первая половина XIX в., которая в Европе за Пиренейскими горами была периодом интенсивной экономической экспансии, в Португалии считалась временем стагнации и депрессии, что серьезно усугубило отставание Португалии. 3. Фаза восстановления и экспансии, начатая благодаря «Возрождению» и отмеченная большой активностью частного сектора и вмешательством государства, взявшего на себя выполнение широкой программы создания коммуникаций. 4. Фаза стагнации и депрессии, начатая кризисом 1891 г., которая продлилась до следующего столетия.

Экономический процесс, начатый «Возрождением», представляет наибольший интерес, потому что именно в ходе этого процесса усилился или вновь появился структурный дисбаланс, который лежит в основе политической проблематики следующих периодов. Это сравнительно недавняя эпоха, и поэтому она до сих пор служит объектом полемических интерпретаций. Преобладающими аспектами этого процесса были: а) концентрация действий государства на реализации программы дорожного строительства; б) концентрация частных усилий на торговле, что стало возможным благодаря появлению дорог; в) преобладание сельскохозяйственной продукции в торговле; г) увеличение производства в сельской местности для торговли; д) увеличение потребления и рост уровня жизни среднего класса и связанное с этим расширение импорта промышленных товаров; е) застой и медленный рост промышленности, вызванные увеличением импорта; ж) сокращение части доходов от земли, которая находилась в руках крестьян, не являвшихся ее собственниками, и ухудшение условий жизни сельских тружеников; з) растущая эмиграция крестьян и образование нового источника дохода — поступление денег из-за рубежа от уехавших португальцев; и) возникновение нового типа равновесия в балансе платежей — дефицит, вызванный увеличением потребления средним классом, покрывался поступлениями от эмигрантов, что позволяло отложить создание средств производства внутри страны.

Фонтизм и политика создания дорог и коммуникаций

В середине XIX столетия в Португалии еще не было шоссейных дорог. Единственная дорога современного типа, то есть мощеная, связывала Лиссабон с Коимброй. Ее проложили во времена Марии I, до французских вторжений, и именно по этой дороге начались первые торговые рейсы на четырехместном дилижансе два раза в неделю. Но эти рейсы прекратились в 1804 г. из-за нехватки пассажиров. Через сорок лет идея поезда между Лиссабоном и Порту считалась химерой, потому что не было достаточного количества пассажиров, которые оправдывало бы ее. Политики уже давно критиковали отсутствие транспорта в качестве главной причины экономического застоя. «Без дорог плоды и цели промышленности практически теряются, потому что стоимость транспорта очень часто превосходит цену товаров», — писал Фернандиш Томаш в 1821 г. Существует и много других подобных заявлений. Рассказы иностранцев, путешествовавших по Португалии, демонстрируют их удивление состоянием дорог. Один из них пишет в 1860 г., что, когда он сюда приехал, за рубежом никто уже не удивлялся при виде поезда, однако здесь появление даже дилижанса становилось сенсацией.

В 1852 г. был опубликован декрет, объявлявший конкурс на строительство железной дороги между Лиссабоном и Сантареном. Работы начали английские специалисты, и первый участок (Лиссабон — Каррегаду, 36 км) был открыт в 1856 г. Работы решительно продолжались. В 1864 г. была завершена магистраль Лиссабон — Порту; она заканчивалась в Вила-Нова-ди-Гая. Мост был открыт в 1877 г. В 1900 г. существовало уже 2371 км линий и было перевезено 12 млн. пассажиров, а также 2,7 млн. тонн грузов. Для этой дороги построили сотни металлических мостов (первых в стране), десятки туннелей, около пятисот станций. Некоторые из этих объектов считались выдающимися техническими достижениями: туннель под площадью Россиу в Лиссабоне, мост Марии Благочестивой в Порту, спроектированный Эйфелем, мост в Сетиле, который в течение какого-то времени был самым протяженным на Пиренейском полуострове.

В 1849 г. началось строительство сети дорог. В противоположность тому что происходило с железными дорогами, которые обычно создавались на кредиты (посредством системы гарантий процентной ставки и концессионного контракта на эксплуатацию), дорога должна была оплачиваться по мере ее строительства; этим объясняется то, что такие сооружения, как мосты и виадуки были гораздо более скромными. В конце столетия общая протяженность сети дорог достигала 10 000 км, а значит, строительство велось темпом 200 км в год, несмотря на некоторые перерывы в моменты финансовых затруднений.

В 1853 г. была отпечатана первая португальская почтовая марка. В 1855-м начал работать первый телеграф. Данные, касающиеся телеграфной и почтовой связи, дают представление о масштабе изменений в жизни Португалии во второй половине XIX в. В 1860 г. было продано марок на 155 конту, отправлено 34 895 денежных переводов на сумму 345 конту и послано 62 000 телеграмм. В 1890 г. продали марок на 897 конту, отправили 311 549-денежных переводов на 3746 конту, а число телеграмм увеличилось до 1 045 000.

Самым активным исполнителем этой огромной программы общественных работ был Фонтиш Перейра ди Мелу, инженер, получивший образование в Политехнической школе Лиссабона. Отсюда и название «фонтизм», которое дано политике создания дорог и средств связи. В свое время это была очень спорная политика, у которой и сегодня имеются противники. В действительности Фонтиш был техником, а не схоластом. Его команда состояла из инженеров, а не из идеологов. Он полагал, что прогресс быстрее достигается с помощью «инструментов создания богатства», нежели посредством идеологических споров. Поставленные цели по большей части были выполнены, и страна начала пробуждаться от своего векового паралича и приближаться по многим аспектам к европейским параметрам. Объем национального богатства вырос в абсолютных показателях. Либеральная философия, которая пропитывала государство, послужила тому, что этот рост породил ухудшение существовавших дисбалансов.

Коммерциализация сельского хозяйства и рост среднего класса

Либеральная теория о функциях государства не допускала его вмешательства в свободную игру экономической деятельности. Государство считало своей компетенцией строительство дорог, но усматривало в регулировании экономики оскорбление свободы. Экономический рост, ставший возможным благодаря созданию железнодорожных линий и проезжих дорог, был осуществлен благодаря спонтанной частной деятельности. А она, естественно, ориентировалась на самое легкое направление — коммерческую реализацию уже имевшегося богатства или того, которое можно легко получить, поскольку имелись такие факторы, как земля и рабочая сила.

Все то, что можно было извлечь из земли и исключить из собственного потребления, грузилось в вагоны и отвозилось на городской рынок или на причалы. Легкость коммерциализации начала быстро стимулировать рост производства.

Собственники старались увеличивать обрабатываемые площади и производительность уже используемых земель. Для достижения первой из этих целей были заняты пустовавшие земли, а также склоны гор, там, где крутизна рельефа позволяла их возделывать. В 1875 г. подсчитали, что «сорок лет назад обрабатываемая площадь составляла примерно треть нынешней»; в то время уже стали «редчайшими рощи, где еще недавно охотились на кабанов и ланей». Переход пустырей в собственность вырисовывался еще в XVIII в., но стал более интенсивным после 1850 г. До этой даты, пишет Алберту Сампаю, наибольшую часть горных склонов в провинции представляли собой пустоши или общие земли жителей какого-либо церковного прихода. Там пасли скот всех владельцев, вырубали деревья или заготавливали дрова все желающие. Затем эти земли были поделены. Каждый получил свою пашню, размеченную межами; вслед за этим хозяин ограждал ее сплошной изгородью и окончательно закреплял в частную собственность. Гражданский кодекс (1867) законодательно исключил из закона общинную собственность и освятил подробные нормы права на «разгораживание» (tapagem); это слово — неологизм, что само по себе показывает, как много это разгораживание содержало в себе нетрадиционного.

Другими последствиями давления торговли на сельское хозяйство стали сокращение части зарплаты, выдававшейся натурой, замена длительной аренды земли контрактами на более короткий срок и трехгодичная ротация фуражом и вследствие этого — увеличение поголовья скота. Механизация землепашества была ограничена отдельными случаями капиталистических хозяйств или усилиями пионеров этого дела, воодушевленных существовавшей в то время интенсивной пропагандой в печати и на выставках. В целом же использовавшейся энергией оставалась мускульная сила работников и тягловая сила волов. Техническим нововведением, получившим распространение, стала замена тысячелетней деревянной сохи металлическим плугом, позволявшим глубже рыхлить почву и тем самым увеличивать производство продукции. Но даже это нововведение не было повсеместным; еще сегодня в местах хранения сельскохозяйственных орудий в провинциях Бейры и Траз-уж-Монтиш можно встретить сохи доримского типа, которые использовались в начале XX века. И в наши дни используются воловьи упряжки примитивного типа, точно такие же, какие можно видеть на средневековых рисунках.

Огромный рост производства сельскохозяйственной продукции и основанной на ней торговли благоприятствовал собственникам земли и глубоко изменил жизнь мелких и средних хозяев. Первые отделились от крестьянской массы и образовали «класс среднего достатка»; вторые, бывшие скромные земледельцы, начали жить как «господа», сменив место жительства на загородные дома или на город.

Показатели роста благосостояния широкого слоя среднего класса весьма многочисленны. Лиссабон, который в течение первой половины века прозябал в границах, очерченных еще Помбалом, совершил скачок со 160 000 жителей в 1864 г. до 3 911 000 в 1890-м. Городская топография четко демонстрирует этот скачок; половина Лиссабона отстроена в XIX в.: кварталы Гомиш-Фрейри, Анжуш, Эштефания, проспекты Парка, а также Эштрела, Кампу ди Оурики, Лапа, Алкан-тара, Белен обновились за счет новых зданий. Большинство из них предназначалось для аренды; они не были индивидуальным жильем. Дома в несколько этажей поражали буржуазной роскошью: отделкой камнем, изразцами, множеством литья, штукатуркой под мрамор, имели широкие коридоры и много комнат. Количество строений 1800-х годов велико также в Порту; именно в этом растущем городе в ту пору возникли «острова» — концентрация нищих жилых домов в окрестностях. Эта огромная масса строений по всей стране (но гораздо менее плотная в провинции Алентежу) указывает на то, что гражданское строительство было в XIX столетии, как и в XX в., предпочтительной формой частных инвестиций; португальцы продолжают считать, что, «имея вещь без корня, не соорудишь фундамента». По сравнению с частным общественное строительство было совсем невелико. Государственные службы — казармы, больницы, школы — действовали в бывших монастырях. Среди немногих крупных сооружений, возведенных в столице по инициативе государства, — Лиссабонская тюрьма; из наиболее представительных частных — «Колизей развлечений» (Coliseu dos Recreios) и арена для корриды «Кампу-Пекену».

В то время появились первые «пляжи для купаний» — центры отдыха вблизи старых рыбацких поселков. Строились гостиницы при термальных источниках; в слабонаселенной гористой местности провинции Тразуж-Монтиш построили два отеля, схожих с королевскими дворцами; выражение «дворец-отель» было очень распространено в ту эпоху. В Лиссабоне бульвар помбаловского происхождения (сад, окруженный металлической оградой, которая по вечерам завешивалась холстом при свете иллюминации, чтобы не подглядывали простолюдины), был превращен в проспект Свободы по инициативе главы муниципалитета, обогатившегося благодаря знаменитым пирожным с начинкой из кокосовой стружки — современной разновидности старых, привычных, которые пекли по монастырскому рецепту, но теперь уже из теста, приготовленного из иностранной муки. С появлением нового класса победу одерживают новые привычки. Зарубежный хлопок приходит на смену льняному холсту, керосиновый фонарь заменяет работающую на растительном масле лампу, импортный стеарин изгоняет местный воск. Лексика служит хорошим свидетельством новых вкусов и нового типа потребления. В португальский язык врывается поток иностранных слов, поскольку город, семья, путешествия, питание, одежда нуждаются в новых терминах для выражения таких понятий, как «проспект», «отель», «клуб», «ресторан», «туалет»; «мама», «папа», «бебе»; «вокзал», «рельс», «вагон», «пароход», «док»; «крем», «пюре», «омлет», «бифштекс», «пудинг»; «шик», «блуза», «ковер» — все это были слова, не существовавшие раньше и которые лишь намного позднее проникли в язык жителей деревень.

Это новое потребительство не сопровождалось наращиванием производства, и для его удовлетворения прибегали к импорту. «Импортируется все. Законы, идеи, философия, предметы, эстетика, наука, стиль, промышленность, мода, манеры, шутки — все это прибывает к нам в сундуках на пароходах. Цивилизация очень дорого обходится нам из-за таможенных пошлин; к тому же она уже была в употреблении и создана не для нас, у нее коротковаты рукава», — писал Эса ди Кейрош в 1888 г. в романе «Семейство Майя». Несколькими годами ранее, в 1881 г., Оливейра Мартинш заявлял: «Иностранцы вывозят и привозят все то, что мы отправляем и получаем по морю. Нам принадлежит лишь земля, что, только чистая прибыль от сельского хозяйства обогащает нас? Нет; изобилие невежественного сельского населения добавляется к роскоши капиталистического класса Лиссабона и северных городов, не более культурного, но более изобретательного. Ферма и банк — вот португальская Португалия. А где же ее мастерская?»

Этот вопрос указывает на ахиллесову пяту кажущегося экономического роста: на фоне изобилия и роскоши не существовало производства товаров, потребление которых это изобилие делало неизбежным. Богатство от торговли привело к капитализации недвижимости: экспорт вина вызвал появление множества зданий, однако промышленная капитализация шла медленно и слабо. Был и некоторый прогресс: в 1840 г. в Португалии насчитывалось четыре паровые машины, применявшиеся в промышленности (в Европе их количество исчислялось тысячами), а в 1881 г. их было уже 328; но это означает, что в среднем приобретались восемь машин в год, и, таким образом, одна машина приходилась на сотни построенных зданий. Возросло число занятых в промышленности (15 000 в 1820 г., 180 000 в 1887 г.); но этот рост был вызван в основном монетизацией сельской экономики; португальская промышленная продукция находила сбыт лишь в провинции или в колониях, ибо не обладала необходимыми качествами для замены импорта, отвечавшего вкусам среднего класса. И это недостаточное качество было обусловлено растущим технологическим отставанием от индустриальных стран. Именно торговля, а не промышленность служила основой некоторой, но тоже слабой тенденции формирования капитализма. В середине века существовали всего восемь акционерных обществ, чей капитал был образован из многих паев частных сбережений; в 1875 г. их насчитывалось сто тридцать шесть, но почти все они были слабыми и редко существовали долго. В 1858 г. действовали три банка, в 1865-м — двенадцать, и пятьдесят один — в 1875 г. Но они тоже не были связаны с промышленными проектами и существовали прежде всего благодаря кредитованию строительства, сельского хозяйства, а также движению вкладов эмигрантов.

Крестьяне. Бегство в город и эмиграция в Бразилию

Преобразования в сельском хозяйстве ухудшили положение тех португальцев, которые не сумели стать собственниками.

До крупных перемен большая часть земли была общинной. Даже безземельные имели право использовать пастбища, рощи, заготавливать дрова; они могли иметь овец, собирать навоз для удобрений, заготавливать солому для матрасов, древесину для печи и очага на кухне. После перехода в частную собственность эти люди всего лишились. В былые времена они не имели денег, но мало что приходилось покупать, потому что большая часть заработка выдавалась «харчами»: алкейри муки, оливковое масло, сало. А теперь «харчи» стали товарами.

Владельцу земли необходимо продать максимально возможное количество продукции, и у него уже нет той ее части, которую он распределял среди работников. Теперь он распределяет часть торговой выручки, то есть определенную сумму денег. Абсолютный размер заработной платы в реалах увеличился, вызвав многочисленные протесты собственников угодий; однако относительная сумма уменьшилась, поскольку все больше вещей считались необходимыми, а приобрести их можно было только за деньги. И увеличивался в первую очередь разрыв в уровне жизни между различными классами. Нищета ощущалась меньше тогда, когда все были нищими. А теперь появилось много людей, которые перестали быть бедными. Сельский дом отныне противопоставляется лачуге, а городское здание — бараку. Состоятельный крестьянин пользуется часами и носит золотую цепочку (это служит отличительным знаком класса собственников), вызывает при необходимости врача, пользуется аптекой, посылает детей в школу, хранит в подвале своего дома запас продуктов, который страхует его от голода, и он может даже прибегнуть к помощи банка в случае финансовых трудностей (многие таким образом лишились собственности, которая уходила с молотка согласно судебным постановлениям по требованию банков-кредиторов).

А землепашец не имеет запаса продуктов, школы, кредита. У него нет «ни кола, ни двора». Он не входит в местные коллективы; центр его общения ограничивается таверной; озабоченность, вызванная алкоголизмом, была одной из причин буржуазной филантропии. Два социальных слоя — имущих и неимущих — начинают вступать в конфликт. Мирная патриархальная деревня тонет в классовой борьбе, и оба класса считают себя эксплуатируемыми: работающие люди — потому, что получают меньше необходимого, а имущие — потому, что от них требуют больше того, что они могут дать. В официальном докладе за 1887 г. говорится: «Этот фермент способствует подъему как на дрожжах и поддерживает среди самых нижних классов глухую ненависть к социальному превосходству. Такова причина того, что грабеж в их глазах зачастую является не правонарушением или преступлением, а лишь местью».

Трудящийся реагирует на новые условия жизни в XX в. таким же образом, как в XIV столетии, — бегством из сельской местности и попыткой найти работу в городах. Однако возможности занятости не пропорциональны масштабу поисков работы. Часть селян находит себе применение на прокладке железнодорожных линий и проезжих дорог, на строительстве тысяч зданий в Лиссабоне и Порту. Новые промышленные предприятия поглощают часть людей, которые начинают образовывать особый класс с собственными привычками и менталитетом. Зарождаются первые социалистические идеи в посланиях интеллектуалов, которые ищут свою аудиторию среди городского пролетариата. Но она невелика, ибо новый класс представляет собой переходную фазу между двумя основными слоями португальского общества — крестьянами и буржуазией. «Нет ни одного [рабочего], который не стремился бы с помощью своих сбережений превратиться в капиталиста», — говорится в первой газете наших социалистов «Эку дуз операриуш» («Эхо рабочих»), основанной в 1850 г. Уже в первом своем номере она объявила программу: «Социализм — наследник нынешней системы, в которой уважается частная собственность, он не может не считать ее основой всего будущего прогресса». Фактически это был «наследственный» социализм, это было устремление общественного слоя, бежавшего из деревень, чтобы вступить в данное наследие, то есть войти в буржуазное общество. В целом это ему удалось. Сын рабочего обретал в городе свое будущее, которое на селе было зарезервировано для детей среднего класса: он научился читать, носил галстук, служил в одном из государственных учреждений, в конторе, в Португальской железнодорожной компании, преподавал в начальных классах, и стал частью последней ступени буржуазной пирамиды, образованной, наряду с этой восходящей группой, и группой нисходящей — людьми «постыдной бедности», разлагающегося слоя буржуазного общества, который от буржуазии сохраняет манеры, менталитет и галстук, но за этими дверями живет в нищете.

Быть сельским работником — это постоянное свойство, а быть работником в городе — это фаза в процессе движения. Прадеды бедных крестьян уже были бедными крестьянами, а их правнуки таковыми останутся. Но родители первых рабочих были крестьянами и боролись за то, чтобы их дети принадлежали к буржуазии. Одновременно социалистические идеи перерождаются в идеи республиканские, которые направлены на смену формы и состава руководителей государства, не изменяя структур общества.

Переход от сельского мира к буржуазному сложен и труден; имеется много зданий, но мало фабрик, поэтому много мест для служанок, на мало для мужской работы. Село еще долго оставалось главным работодателем: в 1900 г. в сельском хозяйстве был занят 61% населения и лишь 18% — в промышленности. Импорт препятствовал созданию рабочих мест в городах. Без будущего в сельской местности и без места в городе, крестьянин пытается испытать судьбу за пределами своей страны. Но и тут новая история повторяет средневековую, поскольку уже не было бесхозных миров, экспансию теперь стали называть «эмиграцией».

В 1873 г. отъезд португальских трудящихся за границу был довольно массовым и представлял собой политическую проблему. Как раз этим годом датировано первое парламентское расследование проблемы эмиграции; в отчете об этом расследовании сделан вывод, что причиной является не нищета, а жадность. Среднее число официально зарегистрированных выездов из страны до конца века составляло около двадцати тысяч в год. В первые десятилетия XX в. оно сильно выросло; в период 1930— 1950 гг. сократилось, а после этой даты снова пошло вверх.

Почти вся эмиграция XIX в. направлялась в Бразилию, прежде всего в Рио-де-Жанейро. Статистика же XX в. (1913) дает хорошее представление о социальном составе эмигрантского контингента: 28 000 жителей села, 20 000 человек без профессии, 5000 ремесленников (каменщики, плотники, кузнецы) и всего 200 фабричных рабочих. В большинстве своем это были абсолютно неграмотные и не имевшие специальности люди. Часть из них оставалась в Рио, где мелкая розничная торговля затем оказалась почти полностью в руках португальцев; а большинство отправилось во внутренние районы страны, заменяя рабочую силу рабов, освобожденных согласно закону 1888 г. Там их жизнь не отличалась от существования рабов. Подъем целинных земель и гигантское расширение плантаций кофе в значительной мере были делом рук португальских наемных рабочих.

Те, кто остался в городах, организовались в коллективы для общения, благотворительности и культуры. В отличие от других иностранных колоний португальцы Бразилии не создавали долговременных предприятий (за некоторыми исключениями), а максимально использовали свои способности по созданию некоммерческих учреждений — крупных больниц и организаций культуры. Подлинными монументами того времени служат «Португальская благотворительность» в Рио, Больница Сан-Паулу, Португальская читальня Рио-де-Жанейро. Один из самых знаменитых спортивных клубов Бразилии — «Васко да Гама» — был создан португальскими иммигрантами, и его история замечательна: этот клуб приезжих поначалу считался маргиналом, поскольку бытовало мнение, что футбол — это спорт денди, зарезервированный за высокопоставленной буржуазией. Особенно острой критике подвергли португальцев за то, что они включали в свою команду чернокожих игроков. Но именно поэтому они одержали сенсационную победу в первом бразильском чемпионате, к которому были допущены; «Васко» превратился тогда в великий народный клуб, а английская игра для избранных быстро трансформировалась в любимый вид спорта народных масс.

Число эмигрантов, возвратившихся в Португалию, было невелико. Подавляющее большинство из них уехало бедным и умерло в бедности. Как тогда говаривали, Бразилия — это «кладбище португальцев». Национальное чувство юмора обернулось сатирой и эпиграммами, направленными на тех, кто возвращался на родину, а слово «бразилец» было выбрано в качестве грубой литературной шутки. Сарказм не оставил времени для справедливой оценки мрачной коллективной эпопеи, которая стала одним из самых сильных проявлений качеств португальского народа в современную эпоху.

Эмиграция исходила из районов мелкой земельной собственности; среди отъезжавших почти не было жителей провинции Алентежу. Объясняется это тем, что для длительного трансатлантического путешествия требовались деньги, а они имелись только в районах, где большинство сельского населения еще сохраняло некоторые остатки собственности: в провинциях Минью, Доуру, Бейра. Эмигрант продавал клочок обрабатываемой земли, это была так называемая лежитима, то есть законная доля имущества, которую, согласно Гражданскому кодексу, не мог не унаследовать. И уезжал почти всегда в одиночку, оставив на родине семью и долги. Чтобы помочь семье расплатиться с долгами и приобрести землю, он посылал в Португалию все, что мог сэкономить. Денежные переводы эмигрантов через услуги банковских агентств превратились тогда в огромную статью национального дохода. Эркулану отмечал, что никогда Бразилия не была столь доходной, как в то время, когда перестала быть колонией. В 1873 г. он оценивал денежные переводы эмигрантов в сумму 3000 конту в год; а Оливейра Мартинш в 1891 г. — в 12 000 конту. В то время это была крупная сумма: рабочие-эмигранты присылали в свою страну столько же, сколько всего платили государству налогов на недвижимость ее собственники.

Этот неожиданный источник дохода позволил сбалансировать платежный баланс и таким образом избежать экономических неурядиц. Страна потребляла много, производила мало, и эмигранты оплачивали эту разницу. «Эмиграция — вот что нас спасает, — писал в 1911 г. Афонсу Кошта в конкурсной работе для занятия вакансии на кафедре политической экономии. — Именно эмигранты вносят более весомый вклад в поддержание страны, нежели она поддерживала их самих. Именно бедные жители Бейры и Минью, уехавшие отсюда оборванными и голодными, оплачивают оттуда, из Бразилии, счета за провал, в котором наша страна жила столько лет». Упоминаемый провал — это монархическая администрация, которая завершилась в предыдущий год. Однако решение, которое Кошта предлагал, заключалось в том, чтобы государство «тщательно регулировало» эмиграцию и «ласково поддерживало эмигранта». Иными словами, чтобы оно занялось великолепным бизнесом. И делал вывод: «Так пусть же эмиграция станет пробным камнем новых правительств в их деле возрождения Родины».

В действительности эмиграция продолжалась, а вместе с ней сохранялась отсталость в деле создания производительных структур.

83. Культура в городах и селах

Романтизм

Победа либерализма решительно изменила культурную панораму Португалии: появились новые идеи, новые имена, менялись вкусы. В городах перемены происходили интенсивно и быстро; села оставались неграмотными, однако теперь в их жизнь вторглись касикизм, проезжие дороги и поезда, а также возвращение некоторых успешных эмигрантов, которые принимались за восстановление церквей и строили себе швейцарские домики — шале.

Главные предвозвестники романтизма: Круш-и-Силва, Филинту Элизиу, Толентину, Томаш Гонзага, Бокаж — умерли до 1820 г. Они ушли вовремя, ибо их утонченная, претенциозная и трудная для понимания поэзия не была бы оценена после революции так, как ее ценили ранее. Это была «элитная» литература, имевшая определенную ценность: юмористические замечания по поводу смешной нарождавшейся буржуазии, проявление первых романтических устремлений, пока еще прикрытых стыдом отшлифованного языка, насыщенного терминами и мифологическими аллюзиями, в которых могли разобраться лишь посвященные. Даже Бокаж, который среди всех этих поэтов был наиболее близким к улице, использовал такие выражения, как «душный зефир», «кроткие музы», «летейские брега», вместо того чтобы просто сказать «ветер», «поэзия», «смерть».

Таким образом, это было поколение, которое не выражало нарождавшегося идеала, хотя сами образовывавшие его люди были либералами и посвятили объемистые поэмы стремлению к свободе. Писатель, отстаивавший старый режим, был исключением. Трагическая биография Жозе Акурсиу даж Невиша — хороший пример такого культурного эпилога; он поставил свой талант на службу мигелизму, и, когда либералы выиграли войну, он пустился в бегство, пока не объявился мертвым от страха и голода в одном из отдаленных сараев для соломы. Со смертью он ушел навсегда, так как его произведения не пережили автора, хотя и вызывают интерес. Его «История французских вторжений» — одна из лучших книг, написанных при старом режиме, и является первой работой по истории Португалии, включающей экономическую статистику и содержащей намеренное описание коллективной психологии.

Но теперь крупными авторами стали другие. Возвышались над всеми Гарретт и Эркулану, имена, которые помнят до сих пор; однако рядом с ними творили многочисленные более мелкие писатели, оставившие богатое творческое наследие. Они вступили в либеральную армию, воевали, были побеждены, эмигрировали, снова воевали и стали победителями. Во время эмиграции они ассимилировали гораздо более продвинутые, чем португальские, формы и основные принципы культурных процессов. Когда Гарретт и Эркулану, которые затем станут в Португалии корифеями первого романтического поколения, находились в Англии, уже умерли все крупные поэты второго поколения английских романтиков. Однако они усвоили их урок и принесли художественные составляющие романтизма в Португалию в солдатских рюкзаках.

Романтизм — это литературное и художественное выражение буржуазного сознания. Он верит в прогресс, ибо прогресс — это экономическая пружина буржуазии; воспевает свободу, потому что каждому буржуа очевидно, что свобода — это не что иное, как осуществление власти им самим; превозносит чувство над преградой условностей, так как чувство — это он сам, а условности — пережиток социальных барьеров, которые все еще препятствуют его триумфальному шествию; изобретает душу народа или национальный дух, поскольку считает себя законным представителем этих мифов; переписывает историю, ибо она позволяет ему восстановить коллективный пергамент и выставить себя истинным дворянином, представителем тех поколений, которые на протяжении веков расчищали путь к свободе.

Успех Гарретта и Эркулану был огромным. И один, и второй обладали большим талантом, и уже этого было бы достаточно для объяснения их чудесной литературной судьбы: их смолоду считали фигурами подлинно общенационального масштаба, а следующие поколения окружили их гораздо большим поклонением, чем выказанное любому другому крупному деятелю либерализма. Оба они пытались наполнить португальской материей те формы, которые привезли из Европы. Гарретт создавал исторические романы с привкусом книг, которые он читал в Англии; он вновь и вновь обращался к португальской древности, черпая темы для романтических драм (ему удалось написать шедевр «Брат Луиш ди Соуза»), и исследовал игнорировавшиеся дотоле глубины народной португальской традиции, населив отечественную литературу легендами, вроде тех, которыми изобиловали английские романы и поэзия. Первый сборник популярной литературы — его «Романсейру» (первый том, 1843). Эркулану ищет прежде всего легенды в средневековых текстах; он принес из Англии высокопарный стиль с библейскими эмфазами, напоминающими величественные увертюры романтических опер. Он торжественно повествует от имени столетий, от имени совести, от имени Родины. И убеждает. Целью Эркулану была литература. Стали знаменитыми два его романа, объединенных под общим названием «Монастикон» — истории священников, действие одной из которых разворачивается во времена вестготов, а другой — во времена Авишского магистра. Обе они повествуют о проблемах церковного безбрачия. Однако роман привел его к погружению в историю страны. Одной из книг, имевших наиболее длительное и глубокое влияние на португальскую культуру, стала «История Португалии» (1847—1859), в которой португальское средневековье представлено как «медленный подъем народных классов», подобно тому как это сделали французские историки применительно к своей стране. Такая интерпретация идентифицирует на каждом шагу «народ» с «добрыми людьми», то есть с сельскими собственниками, и народные классы с буржуазией.

Романтизм характеризует культуру высших слоев общества в течение всего века. Литературный опыт, попытавшийся его преодолеть (особенно — опыт поколения 1870 г.), помимо того что многое вобрал из романтизма, не добился всеобщей приверженности. Все, что затрагивало социальные темы, вызывало искреннее отвращение, поскольку было бестактным и беспокоящим. Ультраромантизм (Камилу, Суариш душ Пассуш, Томаш Рибейру, Бульян Пату) встретил гораздо более широкий отклик. Среди самых потрясающих литературных успехов в Португалии — «Сватовство могилы», любовное приключение двух скелетов на кладбище, которое воспевали взволнованные девушки под аккомпанемент фортепьяно.

Пианино, а также фальшивое золото — пешисбеки — стали вехами на пути перехода от старого общества к новому; музыкальный инструмент, кроме того, служил важным средством культуры, с помощью которого в буржуазных семьях прививался аристократический вкус к музыке; предшествующий век он культивировался только в капеллах и во дворцах. В 1848 г. молодой пианист, обучившийся музыке в одной из капелл, присоединился к капиталисту и создал в Лиссабоне «Дом Сассети», бизнесом которого стала музыка. Пианино было очень дорогим инструментом, который не производился в Португалии. В период с 1848 по 1899 г., когда Сассети умер, он импортировал многие тысячи этих музыкальных инструментов; его компания была одной из немногих выживших и уцелевших до сих пор. Поначалу пианино появлялись лишь в домах баронов, но вскоре превратились в некий символ среднего класса, а распространение этого инструмента — в показатель темпов, которыми развивался этот класс начиная с середины века. Фальшивое золото еще одно типичное измерение материальной культуры буржуазии. В португальском языке слово происходит от фамилии английского рабочего Пинчбека, который обнаружил, что, смешивая медь и цинк, можно получать металл, своим цветом напоминающим золото. Функцией пешисбеки было как раз казаться тем, чем ты не был на самом деле, позволить среднему достатку имитировать изобилие. У него была блистательная карьера: от пряжек на книгах и фонарей на каретах оно проникло в интерьеры домов, наполнив залы сверкающими изделиями, рамками, «аппликациями», и кончая браслетами, украшенными фальшивыми драгоценными камнями. Помимо металлического фальшивого золота было и много других предметов: поддельные мраморные стены, гипсовые скульптуры, бумажный шелк на стенах залов, фальшивые персидские ковры. Буржуазный дом напоминал старинные дома аристократии. К концу века крупная буржуазия ощутила даже необходимость отличаться от мелкой и начала извлекать из подвалов в провинции и из развалившихся построек, которые она приобрела при распродаже церковного имущества, старые поставцы и шкафы, говорившие о благородном прошлом, и даже портреты неизвестных людей буржуа выставляли так, будто на них изображены их собственные предки. По существу это и были их предки, а если не совсем они, то по меньшей мере общество, которое они пытались воссоздать. Увлечение антиквариатом затем сошло на нет, когда в первой трети XX в. возник кризис среднего класса, однако оно возродилось со всей силой после 1950 г., распространившись на столь широкие слои, что спрос породил целую отрасль по изготовлению «очень старой» мебели, картин и изразцов.

Журналистика

Одним из самых примечательных аспектов культурной деятельности была на протяжении почти всего века журналистика. Первый крупный всплеск активности прессы произошел после революции 1820 г.

В тот год в Лиссабоне выходили шесть ежедневных газет; все они были исключительно политическими. Один из хроникеров того времени пишет: «Сейчас нет ни одной парикмахерской, мастерской обуви, лавки или таверны или чего-либо другого подобного им, которые бы не превращались в палаты депутатов без соответствующих полномочий и где бы судьбоносно не решалось будущее Родины; и встречаются такие красноречивые брадобреи, которые, когда они точат свои бритвы, готовы отчитать дюжину министров».

После реставрации абсолютизма это кипение страстей ослабло, и одновременно резко сократилось число газет. После «Возрождения» и на протяжении всей второй половины столетия неуклонно усиливалось значение газет как средства коллективной культуры. В период между 1861 и 1890 гг. началась публикация трех тысяч трехсот газет. Большая часть из них скончалась сразу после рождения или свелась к выходу полудюжины номеров, пока не улегся предвыборный энтузиазм или не оказались исчерпаны финансовые средства их главных редакторов. Многие из этих газет были провинциальными, державшимися на плаву благодаря политике, а иногда энтузиазму маленьких местных групп. Пресса печаталась на примитивном оборудовании, которое приводилось в движение вручную, поскольку современные типографии появились в Португалии очень поздно. А английская газета «Тайме» уже в 1814 г. имела оборудование, работавшее от парового двигателя, что позволяло выпускать тираж, превышавший тысячу экземпляров в час; португальские же первые паровые типографские станки начали действовать только примерно в 1860 г. Тиражи были очень маленькими, но некоторые газеты, такие, как «Револусан ди Сетембру» («Сентябрьская революция»), оказывали огромное влияние на общественное мнение.

В 1865 г. появился новый тип прессы — детище торговли и телеграфа. Конкуренция в области торговли породила рекламу и платные объявления; городское население увеличилось, а с ним — и число читателей. Эти два фактора (а также технические возможности, позволившие печатать большое количество газет в короткое время) сделали газету доходным предприятием. Переход от прессы мнений к информационным изданиям стал прямым следствием новых условий. Целью газеты как бизнеса стало завоевание читательского рынка; поскольку читатели были сторонниками различных политических тенденций, только аполитичное периодическое издание могло претендовать на крупный тираж. Центр интересов сместился, таким образом, от внутриполитических событий к международным новостям, которые поступали по телеграфу от специализирующихся на экспорте новостей агентств. Формат мог увеличиваться, а цена газеты при этом уменьшаться, поскольку платные объявления покрывали ее себестоимость. Подобная эволюция происходила" во всей Европе. В Португалии первой газетой нового типа стала «Диариу ди нотисиаш» («Дневник новостей»), которая в своем программном номере оповещала, что она «не обсуждает политику и не поддерживает полемику». Цена за экземпляр была установлена в 10 реалов, тогда как политические газеты стоили 40 реалов (в то время крестьянин зарабатывал 80 реалов в день, рабочий в Лиссабоне — 300 — 400). Успех последовал немедленно: начав с 5000 экземпляров, в конце года эта газета уже выходила тиражом в 10 000, а через двадцать лет ее тираж составлял 26 000 экземпляров. Другие издания последовали ее примеру. Число читателей газет сильно возросло, особенно среди мелкой буржуазии, и с тех пор пресса приобрела гораздо большее политическое значение, нежели в эпоху политической журналистики.

Просвещение и неграмотность

Самым важным изменением, внедренным в систему обучения, было создание лицеев.

В 1836 г. еще сохранялась схема Помбала: рудименты чтения и письма для народа, университет для высшей буржуазной «элиты». Среднего образования не существовало (если не считать подготовительного к высшему), ибо модель общества, к созданию которой стремилось государство, не включала среднего слоя, то есть мелкой буржуазии. Предметы, изучавшиеся в промежутке между начальным уровнем образования и университетским, не относились к среднему образованию, а являлись промежуточными: они преследовали цель лишь подготовить к поступлению в университет. Либеральная революция изменила этот план, возведя новый этаж — выше элементарных азов для народа, но ниже верхушки университетской ступени образования.

Проект о среднем образовании появился в 1823 г., сразу после революции. План Луиша Моузинью ди Албукерки предусматривал создание лицеев (каналы в университеты) наряду со школами среднего образования (каналы к трудоустройству). Данный проект основывался на идеях, а не на социальных обстоятельствах. Это было импортом принятых во Франции решений (доклад Кондорсе, 1792). Вот почему потребовалось столько времени для воплощения идеи. «Винтисты» не смогли превратить проект в закон. После Сентябрьской революции 1836 г. декретом Пассуша Мануэла было создано по одному лицею в каждой провинции; программа, вдохновленная французскими законами, включала наряду со старыми гуманитарными предметами французский, английский или немецкий язык, химию, физику, естественные науки, математику. Однако ощущалась нехватка учителей, и не хватало учеников; в результате проект не был осуществлен. Через несколько лет были исключены современные языки и научные дисциплины, не стали преподавать математику. Новый орган атрофировался, и происходил возврат к старой, помбаловской схеме до-университетской подготовки, потому что новая функция, для которой он был создан, еще не стала реальностью. Только с появлением поездов и проезжих дорог набрала силу общественная группа, которая стала направлять своих детей в лицеи, и поэтому лишь в 1854 г. было восстановлено преподавание математики, а в 1863 г. реально учреждено изучение живых языков и научных дисциплин. Именно тогда начало действовать обучение в лицеях в том понимании, которое существует сегодня.

Университет изменился мало; либерализм сохранил за ним его старые преимущества, хотя и создал некоторые другие высшие курсы — медицинские школы Лиссабона и Порту, Высшие лиссабонские курсы филологии, которые сильно освежили гуманитарное обучение, и Политехническую школу, сыгравшую решающую роль в подготовке технических кадров, которые выполняли программы общественных работ фонтизма.

Начальное образование развивалось слабо и медленно. В рамках романтических и либеральных идей начальная школа имела привилегированное положение, и все политики считали себя обязанными посвящать ей устные выражения признательности. Однако и здесь идеи не согласовывались с фактами. Мужчины, научившиеся читать и писать, уже не желали зарабатывать на жизнь с помощью мотыги. А законодатели были землевладельцами. Даже не отдавая себе в этом отчета, они находили способы консервировать спокойствие на селе, не отказываясь от чистоты своих принципов. «Проект для обсуждения» конституции предусматривал создание школ во всех городах, селах и поселках, в которых бы обучали чтению, письму и счету, а также катехизису религиозных и светских обрядов; для воплощения этого принципа в жизнь вводилось практическое правило: «Учителя этих школ будут получать жалованье, достаточное для людей, достойных столь важной деятельности» (статья 215). Это положение вошло в Конституцию 1822 г., однако из него было исключено упоминание о заработках.

В 1834 г. насчитывалась тысяча школ, и только тридцать лет спустя их стало две тысячи. В 1910 г. их было всего четыре тысячи пятьсот. Уровень просвещения оставался очень низким: не было ни помещений, ни профессиональных учителей, ни школьных принадлежностей. Если помещением не служил заброшенный монастырь, то обычно арендовали дом, как правило подвальную часть, «нечто среднее между амбаром и хлевом», по выражению Эсы ди Кейроша. Первые дома, построенные специально для начальных школ, появились благодаря завещанному наследству графа Феррейры в 1866 г. (144 конту на сто двадцать школ). Граф — бывший эмигрант, разбогатевший в Бразилии и Анголе; там на него большое впечатление произвело отсутствие культуры среди португальских эмигрантов. В 1910 г. все еще менее четверти школ располагали собственным помещением. Не было и учебников; в 1863 г. шла дискуссия, является ли лучшей книгой для начальной школы «Лузиады» Камоэнса или «Дон Жайми» Томаша Рибейру. Одна из героинь Жулиу Диниша зарабатывает себе на жизнь преподаванием чтения по Евангелию от святого Луки. Это был один из редких случаев, когда общенациональная нехватка чего-то преодолевалась национальным способом. По просьбе одного из лиссабонских издателей поэт Жуан ди Деуш, простой человек, не страдавший литературным снобизмом, написал «Материнский букварь», в котором излагался новый метод обучения чтению. Его почти детская простота способствовала быстрой востребованности у учителей, большинство из которых не имели литературной подготовки. В 1888 г. закон объявил эту книжицу «национальным методом». Когда автор умер в 1896 г., он был похоронен в лиссабонском монастыре иеронимитов, как это предусмотрено для крупных исторических фигур Португалии.

Материальное положение учителей было полунищенским. «Вам известно, сколько зарабатывает учитель начальной школы? — вопрошал Эса в 1872 г. — 120 000 эскудо в год, 260 реалов в день! А он должен питаться, одеваться, платить за жилье и почти всегда покупать для школы бумагу, карандаши, грифельные доски и т.п., на 13 монет в 20 реалов в день!» Годовая зарплата профессора тогда была 80 000 эскудо, преподавателя лиссабонского лицея — 400 000. Уровень подготовки приспосабливался к вознаграждению: из проинспектированных в то время 1687 преподавателей только у 263 обнаружились литературные познания, а среди них только 172 были признаны «усердными».

Согласно закону, школьное образование было обязательным, однако «ребенок в возрасте семи-десяти лет уже управляет волами, пасет скот, собирает дрова, переносит тяжести, пропалывает, помогает в поле. Ростом он с мотыгу, а работает как взрослый мужчина. Выходит из дома на рассвете, а возвращается на Троицын день». Это утверждал Эса, но решение, которое он предлагал, было вечернее обучение. «По вечерам поле ребенку заменит школа». Опыт вечернего обучения, предпринимавшийся неоднократно, дал результаты, только когда был солидарно поддержан городскими рабочими. А в поле потерпел провал.

Все эти факторы обусловили сохранение неграмотности на селе еще в разгар XX в. В 1900 г. совокупный показатель неграмотности все еще достигал 80%. Всего лишь пятая часть населения умела читать, ее образовывал средний класс собственников и отчасти городское население. В деревнях только молодые бедняки, которым очень повезло или которые обладали большим талантом, смогли преодолеть этот барьер. И не многие из них оставались на селе: они сразу же переселялись в города или эмигрировали в Бразилию, поскольку, как мы уже видели, заработная плата в Лиссабоне была в пять раз выше, чем в сельской местности.

Разрыв между городом и селом, таким образом, стал больше, чем прежде. Деревня с ее неизменными привычками, песнями, предрассудками, методами лечения из книг Петра Испанского стала любопытной темой для ученых и поводом к вдохновению для писателей. Большой успех имел роман Жулиу Диниша «Воспитанницы господина настоятеля», опубликованный в приложениях к одной из газет города Порту (1866): он показывал здоровую жизнь на селе, добрые чувства сельских жителей и то, как прогресс проникал к крестьянам благодаря молодому медику, сыну земледельца среднего достатка. В книге нищете посвящено всего пять строчек. «В это время ее привлекли к окну детские голоса. Это были четверо почти голых ребятишек, которые окружали бедную худую женщину в лохмотьях. А дети, несмотря на свою наготу и бледные лица, смеялись и играли возле матери, у которой не было для них даже куска хлеба». Автор выражает озабоченность: «Волна прогресса быстро приближается. Скоро она затопит поля. Поспешайте те, кто еще не успели ознакомиться со старинными обычаями».

Многие испытывали в то время такое же чувство; и тогда начался сбор старинных песнопений, легенд, рецептов. Этнография в последней четверти XIX в. стала одной из модных наук. Нечто подобное происходило также во всей Европе, но там эта наука уже продвинулась значительно дальше.

Изящные искусства

Развитие искусства отражало трансформацию общества и экономики.

Первый период, до победы войска либералов, характеризовался бедностью и косностью. Государство, нестабильное и испытывающее постоянный бюджетный дефицит, не сумело завершить строительство дворца Ажуды, который стал первым большим королевским дворцом, с тех пор как в XVI в. Мануэл I повелел возвести дворец Рибейры. Неуверенные богачи не вкладывали свои состояния в крупное строительство. Даже церковь, которая всегда вела в Португалии масштабное строительство, тогда строила меньше зданий. На севере, где религиозный дух народа был более сильным и шел поток пожертвований, продолжалось возведение некоторых крупных зданий для набожных людей и в значительной мере сохранялась традиция ремесленничества. Направление официальной архитектуры оставалось унаследованным от эпохи Помбала; она олицетворяла неоклассические сдержанность и прочность. Заметных скульпторов не было. Среди художников имелось выдающееся имя — Домингуш Секейра, пример гениальности, которая оказалась способной реализовать себя, несмотря на многочисленные жизненные трудности.

В отношении первых двадцати лет либерализма — это был период политической борьбы, продолжавшийся вплоть до Возрождения (1834— 1851), — следует больше использовать выражение «искусство в Португалии», нежели «португальское искусство». Победившее общество утвердилось, как могло, на руинах побежденного. Самым примечательным и впечатляющим примером этого явилось возведение замка Пена королем Фернанду, супругом Марии П. Дон Фернанду был немцем, художником, романтиком, культурным человеком. Вскоре после прибытия в Португалию он приобрел руины монастыря ордена Св. Иеронима на вершине горы в Синтре и начал строительство замка, в котором попытался объединить все то, что, по его мнению, было прекрасным: смутные воспоминания о феодальных крепостях, адаптация части монастыря Христова в Томаре, арабские штрихи, украшения мануэлину — все это слилось в общем чертеже, и в результате сооружение издали кажется иллюстрацией германской легенды. Автором проекта (в той части, в которой им не был сам дон Фернанду) был другой немец, военный инженер барон Эшвеге. Этот объект стал, таким образом, одновременно иностранным и национальным, подчеркнуто националистическим. Принц-консорт утверждал, что любит Португалию в качестве своей второй родины. Несмотря на это, замок нельзя считать просто импортированным, ибо он как никакой другой выражает тенденции той эпохи. Это главный монумент, возведенный в Португалии в середине XIX века, а также самый выразительный пример тенденции, которую ныне именуют «возрожденческой»[163], другими словами, намеренным воскрешением прежних вкусов.

Пробуждение готики было не только португальским явлением; это один из элементов европейского романтизма, и он проявлялся не только в архитектуре, но и в исторических романах, в декоративном искусстве и даже в политике (романтический муниципализм связан со средневековыми пристрастиями). Новое общество не завоевало собственного архитектурного стиля, но и не согласилось продолжать старые тенденции; исторический или воображаемый исторический стиль послужил ему, таким образом, чтобы выразить разрыв с предыдущей эпохой. С другой стороны, готические эффекты удивительно подходили для отождествления новой власти — «феодализма денег». Капиталист Жозе Мария Эужениу приказал построить готические конюшни и окружил зубчатыми стенами свое поместье Пальяван. Одним из самых важных событий в этом возрождении готики стала реставрация крупных монументов, таких, как монастырь Баталья и монастырь иеронимитов. За ними не следили длительное время, и в результате они оказались полуразрушенными. Особенно показателен пример монастыря иеронимитов: проект разработали итальянцы, которых очень ценили как художников декораций для оперных постановок. Они взяли на себя реконструкцию, включавшую возведение крупной башни в романтическом стиле и в английском духе. Но поскольку эти итальянцы были сценографами, а не инженерами, то башня рухнула и убила находившихся там рабочих.

Наряду с неоготическим стилем практиковались стиль неомануэлину (отель в Бусаку, 1888), неомавританский (железнодорожный вокзал на лиссабонской площади Россиу, 1887; арена для боя быков Кампу-Пекену, 1888), неоромантический (особняки на проспекте Авенидаж-Новаш с фасадами, украшенными арками, которые были скопированы с «Домус муниципалис» в городе Браганса) и др. Эти комбинации, в которых смешивалось старое и современное, сохранялось до начала XX в., но ни одна из них не смогла укорениться. К концу века начало ощущаться желание «подлинно португальского» стиля, и внимание художников обратилось на обширные пустыри в провинции. Так появилась идея «португальского дома» Рауля Лину, а с ней и претенциозно традиционный стиль с карнизами вдоль черепичных крыш, с жалюзи на окнах, изразцами, внутренними двориками. Критики проявили чрезмерную строгость к новой тенденции, но она была воспринята буржуазией, и по всей стране начали строить много жилых домов с изогнутыми навесами и выступающими камнями, которые стремились выглядеть «по старинной португальской моде».

По мере оживления экономической жизни в последней четверти века творческое движение усилилось и позволило выявить некоторых крупных художников: в области ваяния — Суариша душ Рейша, который учился в Париже и Риме и чье самое знаменитое произведение «Изгнанник» считается шедевром португальской скульптуры XIX в., и Тейшейру Лопиша, создавшего уже в конце столетия произведения, которые говорят о нем как о крупнейшем скульпторе своего времени. Однако буржуазному обществу нужно было больше картин, нежели скульптур, и этим объясняется появление многочисленного поколения крупных живописцев: это Силва Порту, Маркиш ди Оливейра, Энрики Поузан, Мальоа, Кондейша, Карлуш Рейш, Колумбану. Главным источником доходов художникам служили заказы портретов — чествование себя, — выставлявшихся в особняках. Колумбану, крупнейший из этих художников, был гениальным портретистом.

Только представители верхнего слоя буржуазии могли позволить себе иметь полотна таких мастеров, которые стали знаменитыми еще при жизни, но они очень жаловались на нехватку покупателей и обращались к государству, которое с тех пор постоянно обвиняли в отказе защитить художников. Но было и одно исключение: Рафаэл Бордалу Пиньейру, карикатурист и скульптор-керамист. Его работы, тысячами экземпляров воспроизведенные в литографиях, ценились в народе и превратились в самое эффективное средство критики буржуазного общества; они воспринимались гораздо лучше, чем «Шипы» («Farpas») или «Коты» («Gatos»), в которых Рамалью Ортиган и Фиалью ди Алмейда пытались прибегать к такой же критике с помощью литературных текстов. В 1855 г. Бордалу Пиньейру основал в Калдаж-да-Раинья фабрику по производству керамики. Используя образцы, которые ему подсказывало воображение, и опираясь на поддержку талантливых португальских рабочих-ремесленников, он создал многие тысячи произведений, и благодаря ему это искусство вошло в дома народа, сделав его популярным. Единственным почти обязательным произведением искусства в скромном доме была тарелка на стене или сатирическая безделушка на комоде — фигурка аббата, солдата или прачки.

В культурных кругах такие произведения воспринимались не слишком серьезно, но это не мешало их быстрому распространению; бывшие работники фабрики или просто подражатели продолжали изготавливать и после Рафаэла Бордалу Пиньейру «посуду из Калдаж-да-Раинья», и именно по его примеру возникли многие другие центры производства декоративной керамики, которые служили удобным средством открытия талантов, не учившихся в школе. Это были «самые подлинные, самые прекрасные, самые трогательные и выразительные произведения искусства XIX в.», — отмечал Рамалью Ортиган.

Поколение 70-х годов

Историки литературы придают большое значение движению обновления идей и художественных стилей, развернувшемуся в Португалии между 1860 и 1880 гг.

Такое внимание объяснимо, поскольку во главе этого движения выступали крупнейшие португальские писатели XIX века: Антеру, Эса ди Кейрош, Рамалью Ортиган, Оливейра Мартинш, Теофилу Брага (именно к этому ядру, расширенному за счет еще нескольких имен, приклеился ярлык «поколения 70-х»). С точки зрения эффективного политического вмешательства, и прежде всего достигнутых результатов в эволюции идей и учреждений, значение поколения 70-х было почти нулевым. Любопытный факт: из образовывавших это поколение людей наибольшее влияние на развитие политических событий оказал как раз тот деятель, который с литературной точки зрения был самым посредственным, — Теофилу Брага.

Так называемое движение поколения 70-х начиналось в городе Коимбра и вначале носило характер протеста против архаичной дисциплины в местном университете. Сам Теофилу рассказывает, что ректор стал весьма ненавистным, заставляя студентов носить застегнутую одежду и чулки выше колен, ложиться спать по звону колокола. В то время эти молодые люди читали «Происхождение христианства» Ренана, «Историю Франции» Мишле, поэмы Виктора Гюго и были знакомы, хоть и сумбурно, через французские переводы или просто по цитатам, с философским мышлением Гегеля. Клерикальная дисциплина Коимбрского университета была для них, таким образом, отвратительным пережитком прежних тираний. Вот почему на торжественной церемонии в 1862 г., как только ректор начал произносить речь сакраментальными словами «Академическое юношество!», студенты повернулись к нему спиной, толпой вышли из зала и подняли шум в университетском дворе.

Политические газеты восприняли это со всей серьезностью. Буржуазное сознание почувствовало беспокойство, ибо университет и дисциплина, которая должна была в нем царить, являлись некой будущей гарантией установленного порядка. Общественное мнение осудило студентов, а один из них (юноша по имени Антеру ди Кентал, который пользовался огромным авторитетом среди коллег) заявил о себе манифестом, в котором объяснял причины этих действий. «Чего хотят студенты университета? Справедливости! Луча солнца также и для нас, этого солнца свободы и прогресса, которое сияет на протяжении всего века и только нас оставляет во тьме прошлого. Мы хотим места на пиру либеральных гарантий, которое нам причитается, ибо эта свобода стоила крови нашим родителям, — нашей крови!».

Горячее, но нечеткое устремление этого манифеста — «солнце свободы», «прогресс века» (подразумевается — в Европе) — станет затем одной из особенностей поколения 70-х, идеалистического, революционного, литературного, но в основе своей весьма далекого от конкретных проблем португальского общества.

Как раз в чисто литературном плане и заставила себя почувствовать деятельность этой группы. В 1865 г. Антеру ди Кентал опубликовал сборник поэм «Современные оды», включив в него обращение в прозе (затем изъятое во втором издании), в котором отмечал: «Современная поэзия — это голос Революции, ибо Революция — это имя, которое жрец истории — время уронило на пророческое чело нашего века». Далее он предупреждал, что слово «революционер» не будет казаться поэтическим литературным весталкам, хранящим и культивирующим искусство ради искусства. Именно это спровоцировало появление знаменитого «коимбрского вопроса» — чисто литературную полемику, вызвавшую потоки чернил. С одной стороны, находились посвященные во главе с пожилым Антониу Фелисиану ди Каштилью, а с другой — молодежь из Коимбры, и они обменивались торжественно осуждающими друг друга брошюрами, причем первые отстаивали то, что они считали культом литературной красоты, в то время как вторые нападали на условные ценности косной поэтической камарильи. Полемика продолжалась долго, в ней использовалась ожесточенная, острая критика. Чтение этих брошюр показывает нам сегодня главным образом одно: никакая из реальных проблем, ни одно препятствие, которые тормозили и затрудняли прогресс народа Португалии, не получили столь широкого резонанса в интеллектуальных кругах, как эта академическая перебранка о литературной моде.

Антеру ди Кентал заметил, наконец, слабое место в этом доктринальном споре, оторванном от реальности, и захотел снова начать жизнь с практического опыта. Несколько месяцев он работал в национальной прессе, изучая ремесло типографа, а потом поехал в Париж, чтобы работать там по этой профессии. Он объясняет свое решение весьма показательно: «Я так долго отчаивался без причины и уставал, не работая, что захотел, наконец, приобрести этими высшими усилиями чудесное право абсолютно сознательного отчаяния. Хочу, чтобы факты оправдали усталость моего сердца или чтобы они сразу же возродили его снова». Он съездил также в Соединенные Штаты, где наблюдал последствия влияния промышленной цивилизации на человека. В Лиссабоне он расширил свои контакты, и в маленький кружок, собиравшийся в квартире, где он проживал с Батальей Рейшем, входили люди без университетского образования, вроде Оливейры Мартинша, приобретшие культуру в условиях трудной жизни, или Жозе Фонтаны, социалиста швейцарского происхождения, который тоже был самоучкой. В эту группу под названием «Вечеря» (Cendculo) входили также некоторые товарищи Антеру по Коимбре, и литературная болтовня продолжала оживлять часть дискуссий. «Никогда еще в Португалии не расточалось столько остроумия, фантазии, способности импровизировать, столько юмора и комизма», — напишет позднее Рамалью Ортиган.

Но наступил 1871 год. Падение Второй империи и Парижская коммуна взбаламутили политические круги. Социализм начинал переходить из царства утопии в мир угрозы, и возможность изменения государственного строя многим казалась реальной. Усилия, предпринятые группой «Вечеря», позволили организовать цикл конференций в Лиссабоне, в помещении казино. В соответствующей программе излагалась следующая цель: «изучать условия политической, экономической и религиозной трансформации португальского общества».

Правительство запретило проведение конференций, и люди из «Вечери» попытались вызвать крупное движение протеста, но это у них не вышло. Сам Эркулану, чье мнение захотели выслушать, проявил большую уклончивость. И это стало последним важным эпизодом «поколения 70-х». Люди, которые поначалу принадлежали к нему, разбрелись, и стало невозможно определить какую-либо форму программного или идеологического единства между их выступлениями и дальнейшим влиянием на жизнь Португалии. Это движение родилось в элитной среде, вдохновлялось зарубежными течениями мысли, появившимися совсем в других обстоятельствах, чем в Португалии, и исчерпало себя так же, как началось: группа из одиннадцати интеллектуалов, которые сами именовали себя «Побежденными жизнью», стала каждую неделю ужинать в отеле «Браганса», где с веселым пессимизмом подробно обсуждала национальные проблемы.

Термин «поколение 70-х» может вместе с тем восприниматься в более широком смысле. Маленькая группа друзей Антеру в городе Коим-бра — это вовсе не изолированное вторжение таланта. Не только в поэзии и романах появились тогда авторы исключительного таланта. Во второй половине XIX в. процветало культурное творчество, которое имеет прецедент только в XVI столетии и которое быстро пошла на спад в начале следующего века.

Успехи достигнутые в этот период в области археологии, истории, права, медицины, географии, лингвистики до сих пор во многих случаях еще не превзойдены. В ту эпоху были созданы многочисленные научные общества, стали выходить журналы, уровень авторов которых удивляет нас и по сей день, а также были основаны объединения культуры и досуга, которые стремились заменить то, что не обеспечивали государственные учреждения.

Причины этой интенсивной деятельности отчасти объясняются тем обстоятельством, что университетское образование освободило самые широкие социальные слои после либеральной революции. Но многие из вдохновителей культуры той эпохи и даже некоторые крупные исследователи были самоучками. Социальная мобильность, вызванная заменой старого режима новым обществом, вероятно, находилась у истоков интенсивности культурных движений XIX века.

84. Последняя империя

Последний проект империи

Могла ли Португалия по-прежнему жить как независимая страна после получения независимости Бразилией?

«Тот, кто размышлял об этом, приходил к выводу, что все должно было закончиться», — заявлял Оливейра Мартинш. Это обобщение чрезмерно, потому что были и такие, кто, размышляя, делал заключение, что это был благоприятный случай, чтобы начать снова. Моузинью да Силвейра думал, что «последствия обретения независимости Бразилией могли стать гораздо более плодотворными, нежели ее открытие». Португалия могла бы «на практике воспользоваться жизненно важными ресурсами, которые она имеет в колониях». Однако не такой была идея мыслящего большинства. С экономической точки зрения Бразилия служила основой жизни Португалии; с точки зрения коллективного сознания это было последним поводом для национальной гордости, это было масштабное величие, которое оправдывало португальскую нищету и незначительность. Думать о Португалии без Бразилии было равнозначно тому, чтобы представлять себе корень без дерева; будущее показалось бы непонятной тихой смертью. «Звенели по всей Португалии колокола по усопшим» — это еще одна фраза Оливейры Мартинша. Идея иберийского объединения возникала, как это уже было после Алкасер-Кибира, в качестве возможного и удобного решения португальской проблемы.

Сентябрьская революция 1836 г., однако, поставила вопрос в новых терминах: Бразилия потеряна? Тогда решением будет создание другой Бразилии. Территориальная база для этого уже имелась. Это владения на африканском побережье. Программа была сформулирована в докладе от 10 декабря 1836 г. «Для оценки того, что собой представляют заморские владения Португалии, мы не должны рассматривать лишь нынешние, но также и те, которые таковыми могут стать. Состояние, в котором они сейчас пребывают, вызвано не только плохим правительством в метрополии, но и тем, что оно уделяет внимание почти исключительно Бразилии. Африканцев захватывали и отправляли через Атлантический океан, чтобы сделать богатой огромную страну, жители которой противились цивилизации. [...] В заморских провинциях имеются богатые месторождения золота, меди, железа и драгоценных камней. [...] В Африке мы можем возделывать все то же самое, что выращивается в Америке. [...] Для этого необходимы только промышленность, применение ее капиталов, новые организации, и через несколько лет мы получим великие результаты».

Начиная с этого времени проект создания новой африканской империи и координации экономик метрополии и заморских владений постоянно находился в повестке дня деятельности государства.

Португальские владения в Африке ограничивались в то время маленькими поселениями на побережье и в зонах, легко доступных для выхода к морю. Португальцы обосновались там с эпохи Великих географических открытий, однако ориентация эмиграции на Бразилию и трудности адаптации к африканскому климату воспрепятствовали тому, чтобы поселения увеличивались и распространялись во внутренние районы, как это произошло в Бразилии. В городе Луанда, основанном португальцами в 1575 г., средняя продолжительность жизни белого человека была меньше десяти лет; до середины XIX в. ни один родившийся там белый ребенок не смог выжить.

Когда возник португальский проект создать из поселений упрямцев империю в Африке, европейское колониальное движение находилось на подъеме. В начале века английские фабрики перерабатывали около 50 млн. фунтов хлопка-сырца в год; в 1890— 1895 гг. этот показатель увеличился до 700 млн. фунтов. А в Африке обнаружились великолепные условия для плантаций хлопка. Таким образом, португальская экспансия в Африке была вынуждена жестко конкурировать сначала с Англией, а позднее с другими державами, заинтересованными в экономической эксплуатации этого континента. Один из самых заметных фактов в португальской истории XIX в. состоит в том, что в этой борьбе между великими Португалия смогла отстоять свои права на участие в разделе и, несмотря ни на что, получила в нем столь большую долю.

Отмена рабства

Нападки англичан начались по поводу необходимости отмены рабства. Энергия паровых машин позволила в Англии обходиться без труда рабов; в переходный период труд женщин и детей обеспечивал рабочую силу, даже более дешевую, чем у рабов, да еще с тем преимуществом, что предпринимателям не было необходимости обеспечивать ее жильем. Именно в ту эпоху, когда детей использовали на работе в шахтах, поскольку они были способны трудиться в более узких галереях, нежели взрослые, филантропы английского капитализма развернули международный крестовый поход за отмену рабства в других странах; этот крестовый поход помимо очевидной моральной заслуги был полезным с той точки зрения, что сумел воспрепятствовать опасной конкуренции со стороны регионов, в которых эта система продолжала применяться, после того как в Англии она была отменена.

Антирабовладельческая борьба не ограничивалась принципиальными заявлениями, она имела своими прямым последствием насаждение английского суверенитета в тех местах, где власти Англии считали, что торговля неграми подавлялась недостаточно сильно. Продолжение торговли рабами могло бы иметь, таким образом, в качестве последствия утрату колоний. Правительство, вышедшее из Сентябрьской революции, действовало, вооружившись реалистическим идеализмом, запретив в 1836 г. импорт и экспорт рабов в колониях к югу от экватора. Эта мера вызвала громкие протесты; говорили, что со времен вторжений варваров нанесенный Португалии ущерб не был столь большим. Хватало и красноречивых моральных аргументов: мол, именно рабство предоставляло чернокожему полезные навыки для работы, которые обеспечивали ему пропитание, поэтому покончить с этим явлением якобы означало закрыть единственную дверь, через которую бедный абориген мог перейти из варварства в цивилизацию. Но декрет был сохранен, и после перехода к «Возрождению», одна за другой принимались законодательные меры, вплоть до закона 1869 г., который окончательно отменил статус раба. Случаем, взволновавшим общественное мнение Португалии, стало происшествие с французским судном «Шарль и Жорж». Оно было задержано в Мозамбике по требованию Англии. Португальские власти обнаружили в трюмах сотню негров; некоторые из них были связаны веревками, и все утверждали, что были захвачены против своей воли. Капитан барка был задержан, на судно наложили арест, и его привели в устье реки Тежу. Однако вмешалось французское правительство, потребовав немедленного освобождения и выплаты компенсации под угрозой военной акции эскадры, пришедшей в Лиссабон. И правительству пришлось пойти на уступку.

Вопрос об устье реки Заир

Именно в связи с проблемой рабства возник первый конфликт с Англией.

Англичане обвиняли португальцев в том, что они не противодействуют рабству в портах к северу от Луанды (в Амбрише, Молембу и Кабинде). В 1855 г. лиссабонское правительство приказало разместить войска в этих пунктах, которые до тех пор оставались заброшенными, и в таких условиях были возможны тайные погрузки негров на суда. Однако Англия заявила протест против оккупации. Речь шла о зоне, близкой к устью реки Заир, считавшейся в то время стратегическим ключом, владение которым позволило бы экономически доминировать в большой части Африки к югу от экватора. Дискуссия «по вопросу об Амбрише» длилась годами, и Англия, в конце концов, согласилась со свершившимся фактом в обмен на отказ Португалии от новых оккупации в этом регионе. Английские крейсеры получили возможность остаться, дабы контролировать перемещения португальцев.

Начиная с момента Франко-прусской войны 1870 г., спор об Африке вступил в активную стадию. Образование Германской империи изменило политический баланс в Европе, и державы стали пытаться усилить свои позиции с помощью крупных владений в Африке. Так, маленькая Бельгия с ее растущим населением и развивающейся промышленностью, имевшая Бисмарка в качестве соседа, бросилась создавать империю, выбрав для этого бассейн реки Конго. Гонка за владение устьями рек стала тогда похожа на спортивное состязание; Стэнли во главе экспедиции на службе у бельгийцев достиг этого региона в июле 1881 г. Но столкнулся с неприятностью: итальянец Бразза, возглавлявший французскую экспедицию, прибыл туда первым. Поскольку французский флаг находился на правом берегу, бельгийцы подняли свой флаг на левом. Так родились два города — Браззавиль и Стэнливиль, и оба в местах, где в течение длительного времени осуществлялся португальский суверенитет.

После этого позиция Англии в отношении португальцев изменилась. С британской точки зрения, поскольку суверенитет над зоной устья реки Заир оказался утрачен англичанами, было лучше, чтобы этот район оставался в руках Португалии — не обладавшей большой силой страны-союзницы. В 1884 г. Англия и Португалия согласились подписать Заирский договор, который признавал за Португалией суверенитет над обоими берегами, но обеспечивал свободу международного плавания и сохранял преимущества за англичанами.

Другие заинтересованные стороны выступили с протестами, ибо сочли этот договор маневром англичан, воспользовавшихся старыми правами португальцев на доминирование в устье реки Заир, чтобы воспрепятствовать таким образом доступу к морю тем, кто успел обосноваться во внутренних районах. Договор так и не был ратифицирован, и Португалия предложила обсудить этот вопрос на международном совещании с участием всех заинтересованных сторон. Такой встречей стала Берлинская конференция (1884- 1885).

Берлинская конференция и карта розового цвета

В Берлине собрались представители не только стран, которые были заинтересованы в решении вопроса Заира. Кроме этих заинтересованных, в число которых входили представители Португалии, Франции, Бельгии и Англии, присутствовали также представители Германии, Австрии, Дании, Испании, Италии, Голландии, Швеции, Норвегии, Турции и даже Соединенных Штатов. Фактически конференция не собиралась обсуждать какой-то определенный конфликт, а была намерена ввести правила европейской игры в отношении Африки.

С португальской точки зрения, самым важным стало решение, освятившее принцип «действительной оккупации». «Державы, подписавшие данный акт, признают обязательство обеспечивать на занятых ими на побережьях африканского континента территориях существование достаточной власти, чтобы заставить уважать приобретенные права». Выражение «заставить уважать» означало навязать господство с помощью оружия. Американский представитель впервые поднял тогда вопрос о «праве расы аборигенов располагать своей судьбой и своей землей, доставшейся ей в наследство». Но это была тема, которая находилась столь далеко от государственных деятелей, озабоченных иными проблемами, что она даже не заслужила обсуждения.

Традиционные аргументы португальцев об их предшествующем освоении континента и падранах времен Мануэла I оказались похоронены. Право на обладание Африкой необходимо было доказывать нынешними владениями, подтвержденными военными гарнизонами, а не историческими фактами. Португалия согласилась играть по новым правилам и устремилась к действительной оккупации регионов, находящихся между Анголой и Мозамбиком, которые, как она считала, принадлежали ей исторически. Так народился новый национальный проект — «карты Африки розового цвета»[164].

Это выражение, которое затем приобрело иронический смысл, возникло потому, что карта-приложение к договору 1886 г. между Португалией и Германией была помечена таким цветом. Датированная тем же годом, но предыдущая аналогичная карта была приложением к португало-французской конвенции; дабы французы с ней согласились, пришлось уступить им район Казаманса в Гвинее. Но ни одна из них не была первой. Их источником была та карта, которую Лиссабонское географическое общество включило в 1881 г. в манифест, обращенный к португальскому народу с предложением общенациональной подписки для создания «распространяющих цивилизацию поселений на территориях Африки, находящихся в португальском владении и прилежащих к ним». Возникшее в 1875 г., Географическое общество являлось инициативой интеллектуалов, интересовавшихся африканскими проблемами; некоторые из них были историками, и именно из истории они почерпнули идею этого плана. Действительно, он пришел издалека. Еще в XVI в. Диогу ди Коуту предложил основать империю от Индийского до Атлантического океана. В XVIII столетии посол Луиш да Кунья приказал составить в Париже географическую карту с этим проектом и направил ее правительству в Лиссабон. Португальские правители в 1884 г. сочли, что появилась возможность перейти от идеи, содержавшейся в географической карте, к практике.

Однако Англия, узнав о карте — приложении к договору с Германией, тут же заявила протест. Раскрашенная зона включала, как говорилось в протесте, «регионы, в которых. Англия имеет исключительные интересы». Этими регионами были приблизительно те, которые сегодня образуют Родезия[165] и Замбия. Ибо у англичан тоже была своя карта розового цвета: огромное владение, простиравшееся от Египта до мыса Доброй Надежды («план от Мыса до Каира»). А осуществление обоих проектов — португальского и английского — было несовместимым.

Это стало крупнейшей битвой португальской дипломатии в XIX в. Португальцы продолжали приводить аргументы, ссылаясь на исторические права, превращенные в действительную оккупацию, доказательством которой служили руины старых крепостей. В одном документе, который стал знаменитым, англичане ответили, что крепостные руины свидетельствуют лишь о разрушенных суверенитетах. Но пока шел спор между правительствами, Португалия предпринимала в Африке серьезные усилия по военной оккупации. В последовательных операциях из Анголы и Мозамбика португальцы проникали во внутренние районы Африки. Когда начался 1890 г., передовые точки этого встречного движения находились уже недалеко друг от друга.

Ультиматум

Утром 11 января 1890 г. нота Англии потребовала от лиссабонского правительства к вечеру того же дня распорядиться о выводе португальских войск из долины реки Шири. Ответа дожидался крейсер, и правительство пошло на уступки.

Этот ультиматум стал одним из действительно важных фактов в истории Португалии конца XIX в. Развитие португальской политики в Африке в условиях постоянного вызова со стороны могущественных стран захватило и увлекло общественное мнение. Эта официальная политика сумела заручиться огромной национальной поддержкой. Никто ее не оспаривал, а оппозиция выступала с заявлениями в том смысле, что делается меньше необходимого. Поэтому ультиматум вызвал в Португалии широкий и болезненный отклик. Широкий резонанс вызвала «Ода Англии», сочиненная Жункейру, в которой противопоставлялись цели английской и португальской колонизации.

О пьяная Англия, о циничная бесстыдница,

Что дала ты неграм и рабам?

Ситец и лицемерие,

Евангелие и огненную воду,

Поделив по всему темному континенту

Саван Христа на хлопковые трусы.

Эса ди Кейрош, служивший тогда в консульстве Португалии в Париже, писал своему другу Оливейре Мартиншу: «Я не уверен, что следует думать о возрождении патриотизма, но эти возгласы, этот креп на лике Камоэнса, призывы к академиям всего мира, этот героический отказ от кашемира и кованого железа, эти драгоценности, жертвуемые дамами Родине... это возрождение коллективной идеи, весь этот сентиментальный многословный шум, в котором учащийся лицея и мелкий негоциант, как мне кажется, вдруг взяли на себя командование старым португальским галеоном. [...] Этот умный патриотизм привел к тому, что в редакциях больше не желают получать английские газеты (!), учителя не хотят более преподавать английский язык, а импресарио — ставить в своих театрах английские пьесы, владельцы отелей не желают, чтобы в их номерах останавливались англичане; все это кажется мне выдумкой англичанина Диккенса». Однако чувство юмора не помешало ему разглядеть глубокое содержание этой реакции португальцев: «Думается мне, что никогда еще не было подобного момента, чтобы современная Португалия так очнулась и взбодрилась». «Или я слишком наивен, или действительно несколько тысяч человек в Португалии желают чего-то иного, сами не зная чего».

Сам Эса признавался, что не знает, что мог бы себе пожелать, и просил в своем послании Оливейру Мартинша написать статью, чтобы «разъяснить» это. В то же самое время в театре «Алегрия» не хватало мест на актуальный спектакль под названием «Подлость»; этим словом именовали ультиматум и всю политику монархии, которую считали ответственной за провал великой африканской мечты. Для финала Алфреду Кейл сочинил воинственный патриотический марш, а автор комедий Лопиш Мендонса, военно-морской офицер и член академии, написал слова: «Возвысьте ныне снова величие Португалии!» Мелодия, напоминавшая «Марсельезу», хорошо запоминалась и придавала мужество, и народ выходил на улицы, чтобы спеть новый патриотический гимн. Путь к возвышению нового величия был гораздо более ясным для мелкой буржуазии, чем для консула в Париже: он назывался Республика.

1910-1974

Республика

85. Республиканское движение

Происхождение республиканской идеи в Португалии можно проследить вплоть до периода радикальных идеологий 1820 г. В период между 1848 и 1851 гг. эти идеи распространяются все больше под влиянием французской революции 1848 г. и вследствие протеста против тех жестоких методов, с помощью которых монархия ликвидировала Пату-лею (при участии иностранных войск); самым значительным фактом этого первого республиканского проявления стала публикация газет «Република» и «Эку дуз операриуш» — первых ежедневных периодических изданий республиканского и социалистического толка в стране, и особенно «Эштудуш собри а Реформа эн Португал» («Штудии о Реформе в Португалии») Энрикиша Ногейры (1851). Но речь в них шла об идеологических симпатиях первых маленьких группировок, не имевших большого отклика в народе. Только около 1870 г. республиканизм предстал в качестве великого выбора для решения политической проблемы Португалии, потому что лишь в этот период совпали внешние и внутренние условия: европейский пример (провозглашение республики в Испании в 1868 г. и во Франции в 1870-м), наличие поколения, получившего образование в университетах, подготовленного политически, сформированного в ходе длительного мирного периода и поэтому пресыщенного миром, а также нарождающегося среднего класса, особенно в крупных городах.

К чему стремилось республиканское движение?

Конечно, к республике. Но не более того. А также к перемене в руководящих кадрах и политического стиля, что стало бы результатом этого. Республика была стремлением, а не четким проектом. Монархисты чувствовали это и обвиняли республиканцев в отсутствии программы. Некоторые наиболее прозорливые республиканцы признавали это, но считали, что иначе и быть не может. В 1905 г. умный и убежденный республиканец Базилиу Телиш писал: «По какому праву требуют от Республиканской партии ее программы? Монархия в Португалии — это некомпетентность, бесстыдство, гнет. Ясно, что этим трем догматам могли противопоставить лишь милосердие те люди, которые видели не идеи для борьбы, а только преступления, которые необходимо наказать: скорое свержение режима». Не отдавая себе в этом отчета, данная фраза указывает на самую большую слабость движения: люди не видели идей, с которыми следует бороться. Они не видели их, потому что основные идеи монархии не отличались от их собственных: капитал, собственность, свобода, Родина. Однако в то время уже были люди и с иными идеями. Швейцарский рабочий Жозе Фонтана, осевший в Португалии и сыгравший здесь важную роль в первом социалистическом движении, устал объяснять, что в его стране уже существует республика, но это ни на гран не изменило положения трудящихся. Вопрос не в том, говорил он, чтобы менять политический режим; менять надо режим экономический. Однако республиканцы не хотели идти по этому пути, и с самого начала республиканская пропаганда отдалилась от структурных проблем. Это было вовсе не циничным выбором, а неизбежным следствием силы социальных факторов, которые лежали в основе движения: республиканское поле было засеяно «Возрождением», и именно только что появившиеся буржуазные слои или те, которые были на пути к обуржуазиванию, народившиеся из фонтизма и продолжительной стабильности, служили благоприятной средой для республиканских аргументов.

Аргументы были не сложными; в основном — это патриотизм и антиклерикализм.

Первую мощную волну патриотической пропаганды подняло в 1880 г. трехсотлетие со дня смерти Камоэнса. Не кто иной, как республиканцы проявили в этом инициативу, и эта странная идея превратить Камоэнса в выдающуюся личность республики проясняет многое: это идея эрудитов, родившаяся в голове профессора португальской литературы на Высших курсах филологии, Теофилу Браги. По его мнению, Камоэнс олицетворял собой Родину; очевидно, он символизировал и республику.

Празднования прогремели по всей стране. Самой торжественной церемонией стало чествование Нации, представленной аллегорическими платформами и статуей великого поэта. Впереди шествия двигалась платформа пожарных-добровольцев с блестевшими на солнце инструментами; самопожертвование пожарных, рискующих жизнью ради сохранения от огня чужой собственности, хорошо оправдывало их первенство. Затем следовал огромный галеон эпохи Великих географических открытий с крестами Христа и распущенными парусами. Потом — движущаяся платформа, представляющая торговлю и промышленность (одна на двоих); на ней не было ни машин, ни рабочих, а лишь высокая городская триумфальная арка. А вот сельскохозяйственная платформа была оформлена в другом вкусе: как утверждает одно из сообщений, «она имела очаровательный крестьянский вид». Однако самой сенсационной стала колесница, посвященная колониям: ее украшали «африканское и азиатское трофейное оружие, дикие идолы в странных и экстравагантных позах, с живописной оригинальностью». Оформил колесницу крупнейший художник того периода — Колумбану. Затем следовал макет большого готического замка в честь «нашего старинного рыцарства», и сразу за этими выдающимися стариками шли герои будущего: курсанты Военной школы с украшенной по-военному колесницей. Но к кортежу не были допущены ни один ученик и ни одна школа. Парад завершался колесницей прессы: «статуя Гуттенберга горделиво возвышалась среди украшений».

Такие символы, как народ, прогресс, станок, наука, строительство, не фигурировали, как и общественные работы. Потому что именно таким был символический язык публики, которой предназначался этот спектакль: Камоэнс, галеоны, трофеи, колонии, чернокожие, солдаты, герои, прелести сельской жизни. И партия говорила как раз на том языке, который был наиболее понятен.

Другим основным элементом пропаганды служил антиклерикализм. В отличие от патриотизма он не привлекал сторонников, а сокращал их число; наносил ущерб восприятию движения в провинции, а также среди женщин, живших и в провинции, и в городах. Однако это тоже должно было быть именно так. С одной стороны, существовало якобинское наследие 1820 г., а с другой — последствия философской деятельности менторов движения. Главный выразитель позитивизма в Португалии — Теофилу Брага был председателем первого республиканского правительства. А антиклерикализм — это воинствующий позитивизм; апостолы «позитивного государства» видели в представителях «метафизического государства», то есть в духовенстве, опасных противников. Именно это теоретическое противоречие, больше чем практическая необходимость, привело к серьезному конфликту республики с католическими церковнослужителями уже в 1910 г.

В 1890 г. потрясение, вызванное ультиматумом, ознаменовало новый этап в популяризации идеала республики. Оптимистический патриотизм потерпел крупное поражение. Ответственность за это возложили на правительство и прежде всего на короля. Вынужденная уступка силе Англии рассматривалась как акт национального предательства, порожденный коррупцией: не кто иной, как король и его камарилья сговорились с англичанами. Горячая сила патриотизма превратилась тогда в мощный ветер, который наполнил парус Республиканской партии. Уже на следующий после ультиматума год, 31 января, в Порту вспыхнуло восстание, подавление которого было кровопролитным и принесло делу республики ее первых мучеников.

До 1910 г. постоянно уменьшался первоначальный дисбаланс между политическими силами монархии и республики, первые — образованные административной иерархией, духовенством, собственниками, офицерами, людьми из провинции и высшими слоями городской буржуазии, а вторые — интеллектуальной энергичной и боевитой «элитой», большинством журналистов, студентов, сержантов, частью представителей городского среднего класса, рабочих. Разложение режима ротации усилилось; политические игры вызывали доверие; многим людям стал очевидным тот факт, что переход правительства из рук прогрессистов в руки «возрожденцев» или наоборот не решал ни одной проблемы. Почти до своего конца монархия соблюдала правила либерализма и сохраняла свободу прессы. Республиканские газеты усилили свои нападки и сыграли решающую роль в свержении старого режима.

В 1907 г. король попытался воспрепятствовать такому развитию событий, вступив на путь диктатуры. Тогда правительство возглавил Жуан Франку Каштелу Бранку, политик с прогрессивными идеями, находившими отклик у самого короля Карлуша I. Республиканцы и диссиденты из Прогрессивной партии, во главе с Жозе ди Алпоином, объединились для свержения режима, но это движение потерпело крах, а его главные руководители были арестованы (28 января 1908 г.), и их собирались выслать из страны. В этот момент некий случай, который, похоже, не смогла предвидеть ни одна организованная партия, полностью изменил ход событий: группа активистов-карбонариев устроила засаду и застрелила короля и принца Луиша Филипи, наследника престола (2 февраля). Ответственные за убийство монарха так никогда и не были установлены, но почти наверняка карбонарии (которые только после убийства короля стали играть важную политическую роль) действовали на свой страх и риск, без одобрения руководства Республиканской партии, которое выступало против насильственных действий.

Смерть Карлуша I имела решающие политические последствия. Король, его престиж в армии и его популярность оставались единственной опорой монархии, а это покушение парализовало политические крути, испытавшие удивление и страх. Жуан Франку, считавшийся главным виновным в убийстве монарха, был уволен. Принятой линией стало «умиротворение», то есть разрядка, основанная на сотрудничестве и примирении монархических партий. Но вскоре волнения возобновились. Мануэл II в течение двух лет своего царствования был вынужден семь раз менять правительство.

86. Период с 5 октября по 28 мая

Революция, покончившая с монархией, началась в ночь с 3 на 4 октября 1910 г. К ней были причастны подразделения армии и военно-морского флота, а также многочисленные гражданские лица, рекрутированные Португальским обществом карбонариев, с поддержкой которого неохотно и с трудом только что согласился директорат Республиканской партии. Однако это вмешательство оказалось решающим для успеха движения. Большинство собиравшихся участвовать военных не явилось. На рассвете 4 октября все уже казалось потерянным, и войска, которые успели выйти из казарм, считали себя окруженными на возвышенности Ротонды[166]. Адмирал Кандиду душ Рейш, единственный из причастных к выступлению офицеров столь высокого звания, к тому же взявший на себя главную ответственность за выступление, покончил жизнь самоубийством. Офицеры из числа собравшихся у Ротонды после совещания, на котором они пришли к выводу об отсутствии какого-либо выхода из ситуации, приказали расходиться, а сами стали искать возможность скрыться. Остался лишь морской комиссар Машаду Сантуш с горсткой сержантов и несколькими десятками солдат, а также множеством гражданских. В действительности Машаду Сантуш входил в руководство Общества карбонариев, а люди, оставшиеся с ним на Ротонде, являлись участниками этой организации. Он знал, что вопреки мнению военных он не одинок: город находился в руках гражданских лиц, которые препятствовали войскам покинуть казармы. Когда некоторые корабли эскадры начали маневрировать, готовя высадку республиканских моряков на площадь Террейру-ду-Пасуг правительственные войска почувствовали свое поражение. Покинувший Лиссабон король отправился в Мафру, где получил известие о провозглашении республики и отбыл на судне в изгнание. Нигде установление нового режима не столкнулось с трудностями; как говорили в то время, республика была провозглашена по телеграфу.

Победу движению, очевидно, обеспечили силы карбонариев, которые принадлежали к слоям, очень отличным от тех, кто был представлен членами руководства Республиканской партии. Однако именно это руководство сформировало Временное правительство, и с начала Первой республики в ней было заложено внутреннее противоречие между консервативным и организованным республиканизмом, с одной стороны, и революционным популизмом, внедрившимся в население Лиссабона, но без подлинного политического руководства — с другой. Этот конфликт во многом объясняет волнения и политическую бесплодность первой фазы истории республиканского режима в Португалии.

К власти пришло Временное правительство во главе с Теофилу Брагой; это правительство обеспечило правление на период разработки новой конституции, а среди прочих реформ ввело декретом закон о семье, закон о разводе, закон об отделении церкви от государства, а также создало университеты Лиссабона и Порту.

Учредительная ассамблея впервые собралась 19 июля 1911 г., а 21 августа приняла конституцию. Первая республиканская Конституция, вместе с введенными новым режимом изменениями и новыми временами, представляла собой возврат к духу Конституции 1822 г. Этот возврат стал результатом традиционного антихартизма республиканского движения. Основным органом всей политики был Конгресс Республики, состоявший из сената и палаты депутатов. Сенаторы и депутаты избирались всеобщим прямым голосованием, а период действия их мандатов составлял шесть лет для первых и три года для вторых. В компетенцию Конгресса входило избрание и смещение президента республики. Что касается местной администрации, то был освящен принцип децентрализации — еще одно понятие, приятное республиканской идейной направленности. «Исполнительная власть не будет вмешиваться в деятельность местных административных органов». Поскольку сбор налогов оставался централизованным, то независимость автаркии все время была ненадежной. Хотя ни одна статья закона этого не предусматривала, возникла конституционная практика ставить пребывание правительства у власти в зависимость от парламентского доверия, ибо это доверие находилось в основе президентского мандата. Такая ситуация облегчила действия других сил, способствовавших политической нестабильности. За шестнадцать лет республиканского режима сменили друг друга восемь президентов и пятьдесят правительств.

С политической точки зрения первые годы нового режима отмечены борьбой между течениями, внутри Республиканской партии сразу после того, как она завоевала власть. До установления нового режима республиканское движение имело достаточно привлекательную цель для обеспечения своего единства — свержение монархии. А как только монархия пала, стали ощущаться последствия отсутствия конкретной программы. Представители одного течения требовали радикальных реформ, навязанных столь же радикальными методами; они опиралось на активный сектор народного мнения, были агрессивно антиклерикальными и намеревались действовать быстро. Представители другого течения были настроены более мягко, они защищали линию уступок и примирения со многими возникшими интересами и опирались на поддержку высших слоев республиканской буржуазии. Первая из этих тенденций привела к формированию Демократической партии, вторая — Эволюционистской (Антониу Жозе ди Алмейда) и Юнионистской партии (Бриту Камашу). Помимо противостояния идей и классов проявлялся и конфликт между людьми. Лидер Демократической партии Афонсу Кошта обладал большим талантом и способностью действовать, что ставило его гораздо выше остального политического руководства нового режима. Это превосходство спровоцировало политическую ненависть к нему. В 1913 г. вождь демократов возглавлял правительство и сумел временно обуздать административную анархию, сбалансировать бюджет, что было головоломкой, унаследованной от монархии. Начиная с этого момента оппозиция со стороны других партий усиливалась, и одновременно нарастала народная поддержка.

Вторая фаза политического пути Первой республики связана с Первой мировой войной (1914—1918). Политические силы Португалии разделились. Демократическая партия выступала за вступление Португалии в этот конфликт. Самым ходовым являлся аргумент, согласно которому это был единственный способ защиты колоний; стало известно, что в 1913 г. дело почти дошло до подписания тайного пакта между Англией и Германией о разделе пополам этими двумя державами португальских заморских территорий. Война предотвратила выполнение этого плана, однако победитель, кто бы им ни стал, получил бы всё. Кроме этого аргумента было и желание встроить страну в европейский контекст, чего, как полагали, требовал национальный прогресс. Но в основе дебатов находились незыблемые идеологические элементы: левые выступали за союзников, которые утверждали, что олицетворяют собой свободу, а правые — за немцев, которые отождествлялись с властью и порядком.

Народная поддержка Демократической партии была столь крепка, что намерение вступить в войну за границей не встречало существенного противодействия. Препятствия, которые следовало преодолеть, были скорее внешними, нежели внутренними: Англия не допускала и мысли, что Португалия станет ссылаться на альянс с ней в качестве причины вступления в войну. Если португальцы желали воевать, то лишь по собственной причине, а не из-за альянса. Этот вопрос решился в 1916 г. после ареста немецких судов. В начале войны около семидесяти немецких торговых судов, застигнутых в море, укрылись в устье реки Тежу — в нейтральном порту, где они надеялись избежать захвата английской эскадрой. Однако Англии требовались суда, и она попросила Португалию захватить их, чтобы затем передать в ее пользование. Так португальцы и поступили, и, как и предполагалось, Германия объявила Португалии войну. Две дивизии, насчитывавшие пятьдесят пять тысяч человек, были направлены в начале 1917 г. во Францию, где и находились вплоть до перемирия в ноябре 1918 г. Другие силы были направлены в Анголу и Мозамбик, имевшие границы с немецкими колониями и подвергшиеся германскому вторжению; тогда война приобрела для Португалии более серьезные последствия и привела к гибели около пяти тысяч человек. Это дало стране право на мирной конференции встать в один ряд с победителями и получить признание португальских позиций в Африке помимо доступа к крупным военным компенсациям (репарациям), которые немцы оказались вынужденными платить союзникам.

После вступления Португалии в войну враждовавшие партии протянули друг другу руки для создания межпартийного правительства (Священный союз), однако спокойствие длилось недолго. В конце 1917 г. силы, которые выступали против участия страны в войне (главным образом правые круги), организовали переворот Сидониу Пайша, установившего диктатуру. Диктаторский режим изменил форму выборов главы государства, и Сидониу был избран президентом республики всеобщим прямым голосованием. Однако этот первый опыт президентства не имел продолжения; в конце 1918 г. Сидониу Пайш был убит в Лиссабоне. В последовавшей за этим обстановке нестабильности сторонники Сидониу и монархисты попытались завоевать власть. Дело дошло до того, что в городе Порту была провозглашена монархия, и именно этот эфемерный эпизод получил название «монархии на Севере». Эта попытка реставрации монархии вызвала оживление республиканских чувств, что привело демократические силы к победе («старая Республика» в противовес «новой Республике» — название, которое сторонники Сидониу дали своему режиму).

Период с 1920 по 1926 г. был самой неспокойной фазой в истории Первой республики. В 1920 г. сменилось восемь правительств. В следующем году имела место «кровавая ночь» 19 октября, когда были убиты несколько видных политиков, в том числе Антониу Гранжу, председатель правительства, которое было свергнуто в тот день демократической революцией. Партии вменяли друг другу в вину ответственность или причастность к этому преступлению, которое вызвало сильнейшее возмущение по всей стране.

По окончании войны финансовые и социально-экономические проблемы сильно обострились, а перманентный политический кризис препятствовал их решению. Национальная валюта обесценилась: фунт стерлингов стоил в 1919 г. 7,50 эскудо, а в 1924-м — 127,40 эскудо. Галопирующая инфляция обесценила мелкие сбережения, которые в большинстве своем были капитализированы в ценных бумагах казначейства — в «государственных бумагах». Они перестали чего-либо стоить, а государственные кредиты и возможность брать займы сильно уменьшились. В 1924 г. правительство прибегло к продаже серебра, которое до того момента представляло собой важную часть находившихся в обращении денег. Доходная часть бюджета не учитывала девальвацию, что создало огромные трудности казначейству и привело к сокращению реальных зарплат. Рабочие, входившие в профсоюзные организации, которые были преимущественно анархическими, начали настойчиво использовать забастовку в качестве орудия борьбы за повышение зарплаты; забастовки зачастую сопровождались мощными столкновениями с правительственными силами, а в качестве оружия нередко использовались бомбы.

Все это взбудоражило мелкобуржуазные слои, которые служили фундаментом режима. Демократическая партия вступила в кризис и раскололась на соперничающие группировки. Недовольный Афон-су Кошта оставил политическую деятельность и переселился за границу. Деятельность партий казалась большой части общественности не процессом осуществления прогрессивной политики, а препятствием этой политике. «Только диктатура может нас спасти» — таким было распространенное мнение в 1924 г., как это явствует из статьи в журнале «Сеара нова» за тот год. «Речь не идет о какой-то определенной диктатуре, о диктатуре тех или иных людей, о диктатуре с теми или иными целями и принципами, о диктатуре, опирающейся на ту или иную национальную силу, превосходящую классы, казармы и партии. Нет, говорится просто: диктатура».

Правительство Демократической партии, возглавляемое Антониу Мария да Силвой, находилось у власти уже двадцать два месяца. Это казалось непозволительно долгим сроком другим партиям, страстно желавшим сменить демократов у руля правления страной. Наиболее продвинутые диссиденты в Демократической партии решили прибегнуть к военному перевороту. Двадцать восьмого мая 1926 г. генерал Гомиш да Кошта, один из немногих генералов, воевавших во Фландрии и поэтому обладавших авторитетом в армии, провозгласил восстание в городе Брага и быстро добился подключения всех войск северной части страны. План предусматривал одновременное начало революции в Лиссабоне под руководством военно-морского офицера, проявлявшего большую политическую активность — адмирала Кабесадаша. Движение в Лиссабоне потерпело неудачу из-за недостаточной поддержки, но перед лицом положения, возникшего на севере страны, президент республики вызвал Кабесадаша, назначил его председателем правительства, а на следующий день сам отказался от президентского мандата. Таким образом сохранилась фикция конституционной законности, поскольку именно правительство в своей совокупности заменяло президента, когда тот прекращал свои полномочия (поэтому Кабесадаш получил все портфели, то есть был приведен к присяге в качестве главы совокупности министерств).

Однако не только партийная оппозиция была заинтересована в революции. Правые силы тоже проявляли к ней интерес и немедленно начали воздействовать на военачальников, чтобы те покончили не только с гегемонией Демократической партии, но и с любыми собственно партийными правительствами. Войска продолжали двигаться на Лиссабон и после отставки президента, то есть после достижения первоначальной цели. Предлогом служило проведение парада на улицах столицы; однако уже после парада они расположились вокруг города и 17 июня снова вошли в него, чтобы навязать отставку председателю правительства, в котором они видели последнего представителя старого режима. Так началась военная диктатура (1926—1933).

О результатах Первой республики судили по-разному.

По мнению одних, это был полностью негативный период, который заменил власть демагогией, дезорганизовал государственный аппарат, сделав его неспособным решать реальные проблемы, способствовал обнищанию страны, замедлил экономический прогресс, усугубил полуколониальную зависимость в отношении Англии и свелся к безответственной парламентской болтовне, прерывавшейся кровавыми эпизодами.

По мнению других, это была эпоха плодотворного и творческого подъема, когда был осуществлен первый опыт демократического правления, народ проявил заинтересованность к политическим процессам, были предприняты обновляющие шаги в сфере семейного и образовательного законодательства. Первая республика мужественно защитила заморские владения от алчности великих держав ценой вступления в Первую мировую войну и обеспечила формирование цивилизованного, прогрессивного политического менталитета, проявленного интеллектуалами, которые объединялись вокруг журнала «Сеара нова».

Радикальный антагонизм этих интерпретаций отражает непреодоленные идеологические конфликты, препятствующие формированию целостной оценки, свободной от предвзятого отношения. К тому же всеобщая тенденция в отношении недавних периодов истории — опираться скорее на чувство, нежели на арифметику, предпочитая эмоциональную реакцию, которая простирается от ребяческого преувеличения до примитивного оскорбления, суждениям, основанным на фактах: непредвзятых и спокойных, содержащих информацию.

87. Диктатура и Новое государство

Первые годы диктатуры осложнили унаследованную ситуацию. Центральная и местная власти полностью оказались в руках военных. Посетивший Португалию в мае 1927 г. французский журналист хорошо описал тот период: «Эта диктатура имеет особенный характер (sui generis), командование осуществляется снизу вверх. Не кто иной, как "лейтенантские советы" навязывают свое мнение генералам и диктуют свою политику. В полках каждая офицерская столовая является парламентом, в котором наибольшую власть имеет вовсе не тот, у кого больше звездочек на погонах. Время от времени можно видеть, как группа офицеров и их подчиненных поднимается по лестницам министерских зданий. Они выглядят очень довольными собой. И именно комиссия лейтенантов раздает свои приказы. Это диктаторский режим в действии».

По мнению этих групп, только одна проблема имела значение — проблема общественного порядка Любое политическое несогласие считалось покушением на общественный порядок, и любой контакт с людьми, которые в предыдущие годы правили страной, вызывал подозрение. В прессе была введена предварительная цензура материалов, которую осуществляли военные комиссии. В 1927 г. побежденные политические силы попытались восстановить свою власть, снова прибегнув к военному перевороту («революция 7 февраля»). Однако большая часть армии находилась на стороне диктатуры, и восстание было подавлено после ожесточенных боев. Репрессии усилились. Военные расходы значительно возросли, и бюджетный дефицит вызывал тревогу. Единственным решением португальских проблем, которое видели новые правители, были внешние заимствования. Но Англия и Лига Наций не шли на это и выдвигали условия, считавшиеся оскорбительными для независимой страны.

Не что иное, как бедственное финансовое положение побудило пригласить в правительство профессора финансов Коимбрского университета Антониу ди Оливейру Салазара. «Я очень хорошо знаю, чего хочу и что стану делать», — заявил он, вступая в должность. Бюджет был сбалансирован, курс эскудо стабилизировался, в финансовое управление была внедрена дисциплина. Это обеспечило Салазару огромный престиж; в 1929 г. он считался единственной думающей головой в команде диктаторских правителей и сильной фигурой в правительстве. Без его одобрения ни один министр не мог принимать решений, которые бы вели к увеличению расходов. В 1932 г. он был назначен председателем Совета министров и создал правительство, в котором большинство постов заняли гражданские лица; генералов тогда начали сменять университетские профессора. На протяжении сорока лет университет служил главным поставщиком высшего политического руководства.

Первой задачей нового правителя стало смещение акцентов с революционной ситуации диктатуры на нормальную конституционную обстановку. В 1933 г. был проведен плебисцит по проекту конституции, разработанной правительством. Деполитизация общества отразилась на голосовании: 5505 голосов — «против», 580 379 — «за», 427 686 — воздержавшиеся. Всего насчитывалось переписанных избирателей 1 014 150 человек (данные газеты «Диариу ди нотисиаш» за 23 марта 1933 г.). Предвидя всеобщее отсутствие интереса, правительство распорядилось считать воздержавшихся молчаливо согласившимися. С вступлением в силу новой Конституции закончилась диктатура, и началось Новое государство (1933— 1974).

Конституция 1933 г. представляет собой возврат к политической линии Конституционной хартии, так же как Конституция 1911 г. уходила корнями в 1822 г. На новый конституционный текст сильно повлияла «реакция на парламентаризм», которая была в моде в 30-е годы XX в. Он устанавливал, что суверенитет принадлежит нации — это идея роднит ее с существовавшей в 1911 г. Конституцией, но, тогда как в этой последней говорилось, что суверенитет должен осуществляться через три ветви власти (законодательную, исполнительную и судебную), первая упоминала четыре ветви власти (глава государства, Национальная ассамблея, правительство и суды). Глава государства переставал быть элементом исполнительной власти и становился самостоятельной властью, которая возвышалась над другими тремя. Это была «умеряющая власть», главное нововведение Конституционной хартии 1826 г. Глава государства избирался каждые семь лет прямым голосованием. Законодательная власть осуществлялась лишь одной палатой, образованной депутатами, которых избирали на четыре года, и тоже прямым голосованием. В полномочия главы государства входило назначение правительства, которое «отвечало исключительно доверию президента республики, а его пребывание у власти не зависело от какого-либо голосования в Национальной ассамблее» (статья 112). В функции президента входил роспуск Ассамблеи.

Деятельность политических партий не была разрешена. Для выражения мнения избирателей служил Национальный союз, предназначавшийся для объединения всех тех, кто хотел участвовать в политической деятельности. Поначалу эта организация привлекла сторонников, особенно в провинциальные руководящие кадры, однако многолетнее непроведение выборов способствовало ее быстрому увяданию и затуханию, утрате ею политической жизнеспособности. Высшее руководство режима назначалось независимо от принадлежности к Союзу и даже без предварительного заслушивания мнения организации. Активная оппозиция нашла убежище в подпольной деятельности, которая преследовалась. Предварительная цензура в прессе так и не была отменена. Этот факт, наряду с запретом партийной жизни, полностью упразднил политический диалог и среди прочего привел к затруднению использования кадров, подготовленных в период Первой республики. Кроме того, эти кадры практически представляли собой неконсервативный сектор интеллектуалов; большинство интеллектуалов таким образом остались за рамками режима — частично в соглашательской оппозиции, частично в открытом противодействии, которое стало особенно интенсивным после Второй мировой войны.

Отказ от проведения выборов затруднял идеологическое обновление режима и укрепил его недоверие ко всему новому.

Запрет организованной оппозиции, контроль над прессой и сильная личность Салазара объясняют длительную стабильность как кадров, так и их политической ориентации. Генерал Кармона находился на посту президента республики с 1928 по 1951 г., до самой смерти. Его сменил на этом посту генерал Кравейру Лопиш, который до конца исполнил свой семилетний мандат. Третий президент Нового государства адмирал Америку Томаш исполнял уже третий мандат подряд, на шестнадцатом году президентства, когда был свергнут революцией 25 апреля[167]. Салазар возглавлял правительство на протяжении тридцати шести лет, пока его не сделала недееспособным болезнь в 1968 г. Его преемник, профессор Марселу Каэтану, находился во главе правительства более пяти лет — до самой революции.

Самыми примечательными аспектами этого почти полувекового периода португальской истории во внутренней области являются всеобщая реорганизация администрации и авторитарная деятельность правительства, а также крупные планы общественных работ и экономическое развитие; во внешней сфере — энергичное продвижение политической и экономической независимости Португалии в соответствии с ее внешними интересами, а также военная и дипломатическая борьба в защиту заморских территорий.

В течение первых двадцати лет (1933-1952) деятельность правительства ориентировалась на реорганизацию служб центральной и местных администраций и на крупные программы общественных работ. Финансовые и налоговые реформы, а также совершенствование технических служб обеспечили необходимыми средствами проведение таких работ, в которые направлялись основные инвестиции в течение первой фазы. Сеть дорог, не подвергавшаяся значительным улучшениям с эпохи фонтизма и составлявшая в 1928 г. 13 000 км, была приспособлена к требованиям автомобильного движения, которое к тому времени стало распространенным, и подверглась расширению, достигнув протяженности 30 000 км. Государственные службы, многие из которых к тому времени все еще размещались в бывших монастырях, объявленных либералами национальным достоянием, обзавелись собственными зданиями. Большие масштабы приобрело восстановление инфраструктуры, были сооружены крупные гидроэнергетические плотины. Самыми значительными достижениями политики в области общественных работ, которые осуществлялись на протяжении всего существования режима, стали, вероятно, мост через реку Доуру (1963), возведенный в соответствии с национальным проектом и с помощью собственной техники, мост через реку Тежу, по американскому проекту, завершенный в 1966 г., Национальная библиотека и здание Уголовного суда в Лиссабоне (соответственно 1968 и 1970 гг.), а также «План столетия» относительно строительства начальных школ (на 2500 классных комнат).

В 1939 г. началась Вторая мировая война, и незадолго до этого председатель Совета министров взял на себя фундаментальные посты министра национальной обороны и иностранных дел. Армию переоснастили, военные гарнизоны направили на Азорские острова, которые в то время служили важной стратегической базой, — союзники даже планировали их оккупацию, опасаясь, что страны Пиренейского полуострова сблизятся с Осью. В дипломатической сфере прочно утвердился тезис о нейтралитете Португалии в отношении этого конфликта, и были предприняты усилия во избежание того, чтобы Испания из-за идеологической близости вступила в войну на стороне Италии и Германии. После того как в войну вступили Соединенные Штаты, когда победа союзников уже казалась вероятной, последним предоставили базы на Азорах.

На протяжении всей войны Португалия снабжала сырьем обе воюющие стороны, при этом особенно важным был экспорт вольфрама. В результате она получила большие прибыли, и впервые с конца XVIII в. торговый баланс Португалии имел положительное сальдо (1940- 1943). Финансовое положение государства окрепло, и наметилось движение за активизацию частной экономической деятельности. К этому же периоду относится и первое всеобщее движение открытого протеста против режима.

Многие надеялись, что после победы союзников в Португалии возникнет демократическая обстановка. Кульминацией этой кампании стало выдвижение кандидатуры генерала Нортона ди Матуша в президенты республики. Оппозиция потребовала переноса выборов и составления новых избирательных списков, что сопровождалось подписями более чем ста тысяч человек. Однако это требование выполнено не было, генерал Нортон ди Матуш снял свою кандидатуру, и все-таки это обстоятельство продемонстрировало масштаб оппозиции Новому государству и показало, что режим не намерен приспосабливаться к послевоенным политическим условиям. Некоторые из поставивших свою подпись под требованием подверглись преследованию.

Внутри самого режима тоже возникли разногласия: поколение 50-х годов, в отличие от поколения 30-х, не считало, что любые политические разногласия представляют собой нарушение порядка, и что защита «общественного порядка» должна быть главной целью государства. Книга инженера Феррейры Диаша «Линия курса», в которой отстаивалась настоящая необходимость индустриализации страны в качестве единственного пути к глобальному прогрессу, была горячо воспринята. В результате тезис о том, что «Португалия является главным образом сельскохозяйственной страной», который до этого доминировал и привел к тому, что «хлебные компании» достигли тройного увеличения продукции, был отодвинут на второй план. Ему сохраняли верность лишь наиболее консервативные слои общества и крупные землевладельцы.

Политика глобального экономического прогресса была в течение третьей четверти века запрограммирована «планами развития», которые являлись обязательными для государственного сектора экономики, но всего лишь ориентирующими — для частного. Несмотря на то что частный сектор экономики всегда оставался далеко от поставленных целей, экономическое положение страны глубоко изменилось благодаря этим планам. С 1928 по 1950 г. государственный бюджет увеличивался медленно (с 2 до 5 млн. конту); в 1960-м достиг уже 10 млн., а в 1970-м — 30 млн. конту, причем без крупных внешних кредитов. При этом валовой внутренний продукт (ВВП) рос медленно, но постоянно. Это было вызвано в основном развитием промышленности, которое подстегнули достижения в передовых технологиях, особенно химической и металлообрабатывающей отраслей. Именно они достигли ежегодного роста в 20% в период между 1970 и 1973 гг. В целом за этот отрезок времени совокупный рост промышленности составил 36%.

Приведенные цифры, высокие даже в сравнении со среднеевропейскими показателями, были далеки от низких показателей в сырьевой отрасли, особенно сельского хозяйства, в котором практически не отмечалось развития. Это объясняется сохранением традиционных структур владения и пользования землей, нехваткой предприимчивых людей с техническим образованием, а также исключительно ориентирующим характером планов в отношении частного сектора экономики. Стагнация сельского хозяйства по сравнению с промышленностью хорошо видна благодаря следующим цифрам: в период с 1956 по 1971 г. сельскохозяйственное производство увеличилось с 16 до 18 млн. конту, тогда как промышленное производство подскочило с 19 до 64 млн. конту (в ценах 1963 г.).

Таким образом, показатель глобального роста ВВП в момент наибольшего ускорения составил 7,5% (отчет о государственном бюджете за 1971 г.). Это был показатель, представлявший собой значительный прогресс по сравнению с любым прежним периодом, но все-таки недостаточный для преодоления отставания от развитых стран Европы, которые, стартуя с гораздо более высоких позиций, продвигались вперед значительно быстрее. О достигнутых результатах судили с точки зрения этих двух перспектив: их сравнивали с прежним состоянием национального развития, считая проявлением прогресса; но сравнивали и с европейскими достижениями, видя возрастающую отсталость.

Отставание села от города, унаследованное от прошлых веков, преодолевалось лишь частично, причем под косвенным воздействием индустриализации. Наличие двух очень разных уровней зарплаты на селе и на промышленных предприятиях имело в XX столетии такие же последствия, как и в XIX в.: сильный всплеск эмиграции, стимулируемой близостью рынков рабочей силы на европейском континенте со значительно более высокими уровнями заработной платы. Наибольшая интенсивность эмиграционного потока пришлась на период между 1960 и 1970 гг., причем в основном он был направлен во Францию.

Эмиграция способствовала как отрицательному, так и положительному влиянию на сельскую жизнь. С одной стороны — запустение некоторых бедных районов внутренней территории. С другой — повышение зарплаты, вызванное нехваткой рабочей силы, и подъем уровня жизни на селе, где многочисленные семьи эмигрантов начали жить так, словно они получали жалованье на промышленных предприятиях. Влияние радио и телевидения ускорило изменения. Коллекционеры крестьянской экзотики считали безвозвратной утратой появление селянок с короткими волосами или замену крестьянских праздников под пение хора музыкой из громкоговорителя.

Изменилась и структура населения. В 1900 г. в сельском хозяйстве все еще было занято 61,4% экономически активного населения (19,4% в промышленности и 19,2% в сфере услуг). В 1970 г. совокупная занятость в агросырьевом секторе составляла уже 31%, в промышленности — 34, а в сфере услуг — около 35%. Однако этот 31% в сырьевой отрасли производил всего 19% ВВП, тогда как 34% занятых в промышленности — 46,4%. Это огромное различие между 1900 и 1970 г. в структуре занятости и ВВП отражает разницу в производительности труда в данных отраслях экономики. Португалия окончательно перестала быть «преимущественно сельскохозяйственной страной».

Наибольшие выгоды от экономических перемен получил средний класс. Число предприятий резко выросло и в 1970 г. достигало примерно 100 000; подавляющее большинство были мелкими предприятиями, на которых было занято пять работников или даже меньше. Предпринимателями в новых видах экономической деятельности, таких, как грузовой транспорт и ремонт автомобилей, а также в других, которые быстро развивались, как, например, гражданское строительство, выступали бывшие рабочие, ставшие представителями среднего класса в первом поколении. Весьма заметным признаком роста среднего класса стало разрастание Лиссабона и всплеск обучения в школах. Столица вдвое увеличила свою территорию, поглотив окрестные города, которые в начале века все еще были деревенскими зонами; к трем историческим этапам развития Лиссабона (средневековому, периоду Помбала и буржуазной либерализации) добавился четвертый, отмеченный возведением десятков тысяч зданий с квартирами для мелкой буржуазии. В области просвещения посещение необязательных и к тому же платных занятий увеличилось со 168 000 в 1950 г. до 480 000 в 1970-м. В этот же период показатель обучающегося населения поднялся с 89 до 177%. Разумеется, ни рост городов, ни увеличение численности обучающихся не являются особенностями только развития Португалии, а представляют собой общеевропейские тенденции; при этом период, в который они проявились в Португалии, позволяет лишь констатировать ее развитие в контексте эволюции Европы.

Оппозиционность режиму росла таким же темпом, что и экспансия среднего класса. Ограничения политических прав, которых сначала желал и с которыми потом мирился средний класс, имевший сельские корни, на этапе экономической депрессии (он усматривал в ограничениях «политику порядка»), начал ощущать растущий новый средний промышленный и торговый класс как невыносимые препоны. В новых рамках ценностей концепция порядка была заменена свободой, а безопасность — прогрессом. Стремление к свободе начиная с 1945 г. ощутила и благосклонно расположенная, и враждебная режиму буржуазия; первая вдохновила проект либерализации, а вторая — стремление к революции, хотя и буржуазной, которая не уходила бы далеко от возврата к демократическому парламентаризму и обеспечению политических прав, прав на свободу собраний и свободу слова. Эта идея свободы проявила весь свой динамизм во время избирательной кампании генерала Умберту Делгаду в 1958 г., когда он получил горячую поддержку большой части мелкой и средней буржуазии в городах. Потрясение режима оказалось столь сильным, что после этой кампании Конституция была изменена: теперь предусматривалось избрание президента республики ограниченной коллегией выборщиков во избежание будущих кризисов. Это изменение, предложенное правительством, вызвало противодействие Национальной ассамблеи, но тем не менее было одобрено.

В 1968 г. профессор Марселу Каэтану стал преемником доктора Салазара во главе правительства. Его программа сводилась к формуле: «эволюция в преемственность» и была направлена на создание единой платформы для двух буржуазных течений — либерального, считавшего развитие необходимым, и консервативного, которое допускало лишь преемственность. Индустриализация ускорилась, и впервые на сельское население распространились схемы оказания социальной помощи. Проекты нового морского порта и крупного промышленного комплекса, который бы служил центром развития юга страны (проект Синиш), стали самыми яркими достижениями, которые были инициированы правительством Каэтану.

Тем временем обострялась проблема заморских территорий.

После Второй мировой войны великие державы-победительницы настояли на включении в Устав Организации Объединенных Наций официальной декларации о праве всех народов на самоопределение. Европейские колонизаторы признали политическую независимость бывших колоний и нашли формы замены прежнего покровительства системами экономического и технического сотрудничества, посредством которых они продолжали преследовать собственные интересы. Португальское правительство увидело в этом интересе великих держав к независимости малых стран маневр, направленный на перераспределение в пользу великих зон влияния и источников сырья африканских и азиатских стран. Оно отказалось присоединиться к движению деколонизации, поддерживая тезис, согласно которому Португалия — многоконтинентальное и многорасовое государство, сформированное несколькими веками исторического развития; следовательно, ее территории за пределами Европы являются не подлинными колониями, а лишь составными частями национальной территории, а потому они неотчуждаемы. За такой точкой зрения стояло португальское конституционное право, однако Лиссабон не смог добиться одобрения этого тезиса международным общественным мнением, согласно которому территории, именуемые португальским правительством «заморскими провинциями», в действительности являются подлинными «колониями». Таким образом, точка зрения Португалии сначала стала предметом обсуждений, а потом и все более сурового осуждения со стороны Генеральной Ассамблеи ООН.

Первый серьезный дипломатический конфликт возник по поводу последних остатков португальского присутствия в Индии, городов Гоа, Даман и Диу. Индийский союз намеревался покончить с суверенитетом Португалии в них, и после нескольких лет непрерывного давления его войска в конце концов вторглись в эти города (1961). Международная защита от военной агрессии, на которую рассчитывало португальское правительство, оказана не была.

В 1961 г. возникли партизанские движения в Анголе. В последующие годы то же самое произошло в Гвинее и Мозамбике. За исключением Гвинеи, партизаны не смогли вывести территорию из-под контроля Португалии и не повлияли на экономическое развитие этих территорий, которое вступило в более быструю, чем прежде, фазу. Однако это вынудило Португалию содержать в Африке огромные военные контингента и столкнуться с крупными расходами, поглощавшими часть национальных ресурсов. Антивоенные протесты превратились в преобладающую тему оппозиции режиму, в которой стала участвовать весьма активная часть молодежи, особенно студенты университетов. Заморская политика — общенациональный идеал, который содействовал рождению Первой республики, — превратилась в политическую тему, которая затем потопит Вторую республику.

Двадцать пятого апреля 1974 г. Движение Вооруженных Сил свергло режим и положило начало Третьей республики. В последовавший период были осуществлены решения, которые стали необратимыми в португальском историческом процессе. Чтобы дать оценку этим фактам, нужна временная удаленность, необходимая для формирования исторического образа. Мы все еще находимся внутри этих событий. Любые интерпретации и оценки неизбежно становятся политическими, даже когда при этом мы стараемся быть объективными и независимыми.

Таким образом, об этом периоде следует написать позднее.

Политическая эволюция известна: после начального турбулентного периода, который разорвал необходимую для укоренения подлинных реформ преемственность, возникла ситуация центристского правления, хотя и с реформистской программой. Основной закон государства был разработан на базе компромисса между партиями и вооруженными силами, и он содержит настойчивые революционные формулировки, которые не перешли из буквы закона в политическую практику. Политическая жизнь была организована на основе партий, что в некоторых аспектах придало революции 25 апреля характер «реставрации» положения, существовавшего до переворота 28 мая. Но это кажущаяся реставрация, поскольку в промежуточный между обеими революциями период произошли глубокие изменения в социально-экономических структурах страны. Партийная система снова стала фактором нестабильности, однако практика ориентировались в направлении президентской опеки, которая обеспечивает непрерывное функционирование системы.

Политические вопросы приобрели приоритет среди всех государственных проблем. Образование партий произошло таким образом, что вызвало очевидное несоответствие программных этикеток и подлинной позиции каждой партии во всей совокупности сил. Попытка исключения правых сил привела к сильнейшему искажению: правые стали называть себя центристами, центристы приобрели несколько градаций, и даже левые отказались от некоторых революционных тезисов. Правило парламентского большинства привело между тем к созданию компромиссных образований, имевших слабую идеологическую идентификацию, к эфемерному пребыванию у власти, непродолжительной деятельности правительств, не связанных с долгосрочным или среднесрочным планированием, и, в качестве итогового сальдо, к реальному ущербу степени эффективности государства.

Сторонний наблюдатель задает себе вопросы и испытывает разочарование в связи с тем, что ему представляется возвратом к прошлому, который мало повлиял на темпы развития. Это обманчивая перспектива. Деколонизация окончательно поменяла основы жизни страны.

Приложение (1992)

Противоречия революции

Изначально Движение 25 апреля 1974 г. было акцией военных, спровоцированной проблемами внутри армии. Но спустя всего неделю, во время празднования 1 Мая, стало очевидным, что революцию широко и горячо поддержала вся страна. Политические аналитики считают, что в тот день на улицы Лиссабона вышло более миллиона манифестантов. Город наполнился всеобщим ликованием. Впервые в Португалии среди толпы мелькали плакаты с изображением серпа и молота, символа коммунистической партии, вышедшей из подполья. Некоторые группы демонстрантов начали скандировать девиз, делая ударение на каждом слоге: «Объединенный народ никогда не будет побежден»[168]. Уже через короткое время возбужденная толпа повторяла знаменитый революционный дистих. Красные гвоздики были приколоты к лацканам пиджаков, волосам, воткнуты в стволы оружия у всех манифестантов: молодых и пожилых, солдат и гражданских.

Что же являлось Объединенным Народом?

Существовала хрупкая и временная основа общего эмоционального порыва. Большинство радовалось краху режима, просуществовавшего четыре десятилетия. Помимо этого было общее чувство радости по поводу окончания войны, которой, казалось, не будет конца. И в итоге на всех действовал магнетизм слова свобода, хотя значение этого термина было разным для одних и для других. Можно говорить о том, что завоевание этих трех ценностей: перемен, мира и свободы — праздновались всеми. Но под всеобщим накалом страстей были скрыты непреодолимые противоречия.

Широкие слои населения, особенно мелкая и средняя буржуазия, численность которой значительно увеличилась во времена фашистского режима, стремились к переменам, означавшим восстановление плюралистической демократии, возвращение к многопартийности, свободу оппозиции, устранение цензуры и уничтожение политической полиции.

Напротив, коммунистическая партия и некоторые группы крайне левого толка, большинство интеллигенции и большая часть университетской молодежи видели изменения в совершенно другом свете: обобществления средств производства, установление бесклассового общества, конец рыночной экономике.

И это главное противоречие — буржуазно-демократическое или социалистическое решение — породило другие различные споры.

По вопросу о заморских территориях было достигнуто соглашение лишь о необходимости прекращении огня. Но что потом? Мнения разделились между тезисами о самоопределении и независимости, которые лишь внешне имеют одинаковое значение. Программа самоопределения требовала, чтобы народы имели возможность решать свою собственную судьбу. Чего хотели эти народы? Связи с Португалией? Конфедерации? Полной независимости? Для этого требовалось выяс-. нить мнение электората, провести просветительскую кампанию, нужно было время для организации и переговоров. И напротив, тезис о независимости требовал немедленной уступки. Президент республики генерал Антониу Спинола, некоторые члены Совета национального спасения, португальцы, проживавшие в заморских территориях, выступали за самоопределение. Коммунисты и социалисты, напротив, требовали незамедлительного признания независимости.

Даже вокруг проведения самого революционного процесса возникли противоборствующие движения: одни полагали, что контроль над ситуацией должен оставаться в руках ДВС (Движения Вооруженных Сил), другие считали, что после создания партий военные должны ограничиться вмешательством лишь в экстремальных ситуациях.

Основные события

Эта ситуация порождала конфликты и столкновения, анализ которых обычно остается вне курса краткой истории. Однако необходимо указать основные события революционного периода: правительство Палмы Карлуша, «гонсалвизм», отставку Спинолы, 11 марта, выборы в Учредительное собрание, Документ Девяти, 25 ноября.

а) После революции власть в стране перешла в руки Совета национального спасения, который избрал генерала Антониу ди Спинолу президентом республики. Тот, в свою очередь, назначил на пост премьер-министра профессора Палму Карлуша, авторитетного юриста и сторонника проекта буржуазной демократии. Вступив в должность 16 мая 1974 г., Палма Карлуш быстро почувствовал необходимость укрепления власти. Он предложил досрочное проведение президентских выборов, чтобы таким образом доверить основы демократической легитимности правительству. Проект был отвергнут Советом, который объявил себя легитимным в условиях революции. Палма Карлуш подал в отставку 18 июля.

б) ДВС предложило президенту республики кандидатуру полковника Вашку Гонсалвиша на пост главы правительства. С назначением второго Временного правительства начинается период, который известен как «гонсалвизм» и который охватывает второе, третье, четвертое и пятое временные правительства (с 18 июля 1974 г. по 25 сентября 1975 г.). Деятельность этих правительств характеризуются активной политикой левых сил. Ими проводилась активная работа по национализации, сельскохозяйственной реформе, оживлению деятельности профсоюзов, предоставлению независимости бывшим колониям. Одновременно наблюдался рост реакции и протестов.

в) Политическое брожение привело к попытке организации манифестации «молчаливого большинства». Так назвали себя консервативные круги. Коммунистическая партия и другие организации левого толка блокировали улицы Лиссабона, нарушили работу транспорта и произвели многочисленные аресты. Президент Спинола остался в стороне и не смог каким-либо образом вмешаться в происходящее по причине полной изоляции. Эти неспособность и бессилие противостоять стихийным выступлениям стали причиной его ухода с поста президента 28 сентября 1974 г. Спинола произнес по телевидению речь, всколыхнувшую общественное мнение. Новым президентом стал генерал Антониу да Кошта Гомиш, назначенный путем кооптации членами Совета.

г) Ситуация в стране ухудшалась. Третье Временное правительство в документе, принятом Советом министров 7 февраля 1975 г., выступало за предотвращение беспорядка, вносимого «недисциплинированной демократизацией, которая установилась на многих фабриках и предприятиях, как на государственных, так и на частных, анархическими методами замещения старого на новое, которые лишь получают выгоду от оппортунизма, карьеризма и авантюризма тех, кто, явно и безответственно манипулируя сознанием многих трудящихся, стремится породить постоянную борьбу за власть, подвергая серьезному риску прогрессивное развитие и консолидацию нового демократического порядка». В связи с этим в документе признавалось, что борьба продолжается на двух главных фронтах. «Временное правительство в сотрудничестве с ДВС и рабочим классом сосредоточится на двух основных фронтах борьбы. Первый фронт — против экономических и политических групп, которые явно сопротивляются развитию последовательной антимонопольной стратегии и отказываются от демократизации португальского общества. Второй фронт — против анархических групп, которые сосредоточены среди самих трудящихся масс (рабочих и интеллигенции) и препятствуют нормальному развитию текущего процесса демократизации» (Программа экономической и социальной политики третьего Временного правительства).

д) Группа военных, несогласная с радикальной направленностью правительства, предприняла попытку военного переворота в Лиссабоне 11 марта 1975 г. Сам генерал Спинола был вовлечен в заговор, который потерпел неудачу по причине отсутствия поддержки. После этого неудавшегося переворота радикализм правительства усилился. Были проведены многочисленные аресты военных. Тогда же был создан Революционный совет, который должен был осуществлять контроль за политическим процессом от имени ДВС.

е) Двадцать пятого апреля 1975 г. состоялись выборы в Учредительное собрание. Этого события ожидали с большим напряжением, поскольку было известно, что в рядах ДВС существует сильное течение, выступающее против проведения выборов. Представители движения даже выступили по телевидению с призывом отказаться от участия в выборах. Несмотря на это, явка была очень высокой (около 90%). Результаты сильно отличались от того, что сообщали средства массовой информации (радио, телевидение и пресса), и вызвали удивление. Главным победителем стала Социалистическая партия, которая получила 38% голосов. Две партии правого толка (НДП — Народная демократическая партия и социал-демократы) вместе получили лишь 34%. Коммунистическая партия и ее союзник МДП-СДЕ (Демократическое движение Португалии — Демократическая выборная комиссия) вместе набрали не более 20%.

ж) После выборов 1975 г. последовал очень активный период, получивший название «горячего лета». Повсюду в стране наблюдалось ужесточение режима. Министры-социалисты, которые до этого входили в состав всех временных правительств, вышли из состава правительства. Социалистическая партия объявила себя в открытой оппозиции. Вашку Гонсалвиш сформировал пятое Временное правительство, в которое вошли исключительно представители левых сил. В это время по провинции прокатилась волна насилия с покушениями и поджогами многочисленных представительств коммунистической партии. Социалисты организовали два больших митинга в Лиссабоне и Порту. В Лиссабоне митинг состоялся на аллее Афонсу Энрикиша. В Порту выступления прошли на стадионе Анташ. Митинг в Лиссабоне остался в памяти людей как «митинг у Светящегося фонтана». Он стал окончательным разрывом между социалистами и коммунистами, что делало невозможным любое потенциальное преимущество левых сил.

з) Именно в это время генерал Кошта Гомиш заявил: «Практически весь народ был на стороне нашей революции, но сегодня я вынужден признать, что ситуация изменилась» (Ассамблея ДВС, 25 июля 1975 г.). И действительно, дистанция между правительством и народом постоянно увеличивалась. В тот момент группа офицеров ДВС разработала программу политического действия, которая стала известна как «Документ Девяти». Этот документ осудил радикализм правительства. Второго сентября состоялось заседание Ассамблеи ДВС в Танкуше, на которой было принято постановление, что присутствие Вашку Гонсалвиша в правительстве «несовместимо с единением вооруженных сил» (со слов Пезараа Корреи). Документ Девяти требовал независимости ДВС от коммунистической партии. Как следствие этого шага, президент республики отправил в отставку Вашку Гонсалвиша и пригласил в правительство адмирала Пиньейру Азеведу, офицера, имевшего репутацию посредника и политика умеренного толка.

и) Тем временем Учредительное собрание начало работу. В стране наметилась тенденция к нормализации обстановки. Еще имели место вспышки насилия, такие, как блокада толпой рабочих-строителей здания парламента, подрыв передатчика радиостанции «Возрождение», осуществленный по приказу правительства, для того чтобы положить конец захвату этого радио группой левых сил.

В конце ноября произошел бунт парашютистов — сторонников Народной партии. Некоторые из них заняли оборону в казармах на горе Монсанту, рассчитывая на поддержку движения СУВЕС (аббревиатура от девиза «объединенные солдаты победят»). СУВЕС располагало группами в нескольких казармах в Лиссабоне. Но коммунистическая партия не оказала никакой поддержки бунту, который был быстро подавлен войсками под командованием подполковника Рамалью Эаниша (25 ноября). Авторитет подполковника, заработанный в результате этой операции, способствовал его назначению на пост главы Генерального штаба Вооруженных Сил. На этом посту Эаниш со свойственной ему энергией и оперативностью навел порядок внутри вооруженных сил.

Это событие стало своего рода эпилогом эпохи «текущего революционного процесса» (термин, введенный в политический оборот того времени). Начиная с того момента парламентские институты заняли центральную позицию в национальной политической жизни.

Нормализация конституционного порядка

Новая Конституция была обнародована 2 апреля 1976 г. после длительного законодательного периода, в ходе которого партии были вынуждены заключить соглашение с ДВС относительно самого содержания Основного закона.

Двадцать пятого апреля 1976 г. состоялись первые парламентские выборы, которые подтвердили в общих чертах тенденции выборов 1975 г. и обозначили начало процесса, характерного для всех последующих лет, — сдвиг электората в сторону центра и стабильности. Большинство народа продолжало голосовать за Социалистическую партию, однако ее показатели достигли лишь 35%, в то время как две правые партии (Народная партия Португалии и социал-демократы) вместе получили 40%. За коммунистов проголосовало 15%.

На президентских выборах, которые состоялись немного позже, три крупнейшие некоммунистические партии (социалисты, народники и социал-демократы) объединились в поддержку Рамалью Эаниша. Уже в первом туре он получил 61% голосов. Кандидатом, занявшим второе место, стал майор Отелу Сарайва ди Карвалью, лидер сторонников «народной власти». Ему досталось 16,5% голосов.

Первое конституционное правительство во главе с Мариу Суари-шем состояло исключительно из социалистов.

Трудности, которые переживала страна, были многочисленными. Внешние и внутренние факторы создавали кризисную ситуацию. Мариу Суариш обозначил кризис как туннель, проще говоря, яму, из которой все-таки есть выход. Растущая безработица, экономическая стагнация, инфляция, утечка кадров и капитала, увеличение беспорядочных бюджетных расходов, приезд возвращенцев, размещение капитала, постоянное использование внешних займов, тяжелые обязательства перед Международным валютным фондом являются характеристиками того времени. В январе 1978 г. социалисты объединились с социал-демократами для обеспечения более высокого числа голосов в парламенте. Однако через несколько месяцев и эта форма проявила себе нежизнеспособной.

В августе 1978 г. президент республики взял курс на президентское правительство, то есть правительство доверия, без партийной направленности (третье конституционное правительство во главе с Нобри да Коштой, четвертое конституционное правительство Моты Пинту, пятое правительство Марии ди Лурдиш Пинтасилгу).

На выборах 1979 г. союз объединенных правых сил, так называемый Демократический альянс, получил абсолютное большинство голосов. Социалистическая партия продолжала терять позиции. Союз республиканско-социалистического фронта получил не более 28%, а левые (Альянс объединенного народа) заработали 17% голосов. В сущности, Социалистическая партия никогда не была в Португалии партией революции, и она постепенно теряла свое положение оплота сопротивления, которой обладала в 1975 г. В тот момент ее роль была ключевой в центристском блоке, который мог состоять из двух крупнейших партий — правых и левых центристов (народников и социалистов). Но подобный сценарий вызывал активное сопротивление со стороны лидера Демократического альянса — Са-Карнейру, который отстаивал программу биполяризации, то есть безоговорочной конкуренции между правыми и левыми.

Именно проект биполяризации привел Са-Карнейру к попытке предотвратить переизбрание генерала Эаниша в 1980 г. Действительно, Эаниш видел в Центристском блоке более выгодное решение для политической стабильности. На президентских выборах за власть боролись генерал Эаниш и генерал Суариш Карнейру. Первый, после первого же тура, добился невероятного триумфа: 56,4% всех голосов против 40,2%, которые получил его противник. Электорат не принял вызов биполяризации и в очередной раз проявил осторожность и центризм. Победа Эаниша была оправдана его благоразумием и твердостью. Он обладал доверием широкого круга центристов, которые проголосовали за него в 1976 г. и не имели оснований изменить свое мнение.

Большая часть Альянса объединенного народа распалась в конце 1982 г. В следующем году власть осуществлялась правительством Центристского блока во главе с Мариу Суаришем.

Одновременно были внесены первые поправки в Конституцию. Были устранены некоторые программные положения, несоответствие которых реальности стало очевидным. Также был упразднен Революционный совет, последнее наследие «текущего революционного процесса» в гражданском обществе. Однако было невозможно получить необходимое большинство голосов для упразднения конституционного положения, которое учреждало необратимость процесса национализации. Этот вопрос стал очень острым в условиях введения нового экономического порядка и присоединения к ЕЭС, но был решен лишь при пересмотре Конституции в 1989 г. Незамедлительно начался процесс приватизации (банков, газет, страховых компаний, цементных заводов, общественного транспорта). Государственные компании стали акционерными обществами, акции которых продавались финансовым группам, при этом государство взимало прибыль от продаж. Это был современный вариант продажи национального имущества 1834 г. Так же как и в прошлом, он обеспечил государственным финансам огромный приток ресурсов, которые были потрачены на развитие страны.

В 1985 г. социал-демократы, уже во главе с Анибалом Каваку Силвой, получили большинство голосов на выборах в парламент. Эта позиция сохранилась и на следующих выборах. Абсолютное большинство в парламенте обеспечило длительность нахождения у власти правительств, которые могли управлять страной без спешки, без уступок при поступательном движении подготовки страны к вступлению в ЕЭС на правах полноправного члена и в условиях выполнения всех структурных изменений, которых требовала ситуация.

Второй президентский срок Рамалью Эаниша истек в 1986 г. Конституция не позволяла переизбрать его на третий срок. Пост президента оспаривали лидер социалистов Мариу Суариш и лидер социал-демократов Диогу Фрейташ ду Амарал. Суариш обладал помимо личных качеств авторитетом, заработанным в 1975 г. во время «митинга у Светящегося фонтана», и активной поддержкой не только социалистов, но и всех левых сил, мобилизованных против перспективы избрания политика, связанного с наиболее радикальными и непреклонными правыми силами.

Суариш одержал победу во втором туре с огромным преимуществом. В ночь, когда стали известны результаты, новый президент продемонстрировал свою политическую интуицию, объявив, что он намерен быть президентом всех португальцев, не проводя различия между победителями и побежденными. В течение пяти лет он старался выполнять это обещание и на выборах 1991 г. получил невиданную победу: более 70% голосов в первом туре. Этот результат объясняется тем, что две крупнейшие партии, социал-демократы и социалисты, объединились для избрания главы государства.

Центристский блок, проиграв на парламентских выборах, направил все свои усилия на президентские выборы.

Уход из Африки и вхождение в Европу

После установления конституционального порядка закончился и процесс деколонизации.

Мы видели, как в 1974 г. наблюдалось противостояние между идеями контролируемого самоопределения и немедленной независимости. Победа второго решения частично объясняется военными действиями и отказом войск продолжать сражаться за правительство в Лиссабоне, которое считалось уже несуществующим. В любом случае цена этого решения была очень высокой для Португалии. Уход из колоний без соблюдения юридической процедуры оставил без защиты сотни тысяч португальцев, которые считали себя жителями африканских провинций. В итоге ужасного бегства около полумиллиона человек искало убежища в Португалии. Люди требовали права на возмещение материального и морального ущерба. Эта важная проблема «возвращенцев» (retornados) стала одной из причин серьезного дисбаланса в начале 80-х годов. С другой стороны — как и предупреждали дореволюционные правительства, — африканские страны не были готовы к независимости, без технической, политической и экономической поддержки других стран (примером этой реальности является Ангола, заменившая португальские войска кубинскими). Незамедлительными результатами стало ухудшение в Анголе и Мозамбике ситуации с бедностью и начало гражданских войн. В случае Тимора гражданская война повлекла за собой иностранное вторжение и оккупацию против воли народа.

Независимость Гвинеи, Островов Зеленого Мыса, Сан-Томе и Принсипи и Мозамбика была признана незамедлительно. Независимость Анголы представляла более сложный вопрос, поскольку в стране существовали три национальных движения, враждовавшие между собой и поддерживаемые различными иностранными силами.

Пятнадцатого января 1975 г. португальское правительство подписало с представителями трех движений Алворское соглашение, по которому создавалось «переходное правительство» в составе представителей всех трех движений и португальцев. Дата независимости была намечена на 11 ноября того же года. В ходе переходного периода движение коммунистической направленности МПЛА, обладая вооружением, предоставленным португальскими властями, уничтожило соперничающие движения[169]. В назначенный день провозглашения независимости власть перешла в руки МПАА.

Уход из Африки представлял собой окончание исторического проекта, начавшегося в период Великих географических открытий, но постоянно поддерживаемого политиками времен Реставрации, либерализма, Сентябрьской революции. Этот проект лежал в основе идеологии португальского республиканского движения. Конец империи образовал пустоту, которая по некоторым аспектам схожа с кризисом португальского сознания после отделения Бразилии в 1822 г.

Новым национальным проектом, предложенным португальцам, стало присоединение к Европейскому экономическому сообществу. Церемония подписания соответствующего соглашения состоялась 1 июня 1985 г. в монастыре иеронимитов, для того чтобы подчеркнуть исторический характер сделанного страной выбора. Присоединение к ЕЭС влечет за собой глубокие изменения во многих сферах португальской жизни и предполагает обновление многих аспектов национальной реальности.

Карты

Пиринейский полуостров периода римского господства

Вторжения свевов и вестготов

Португалия в XI — XIII вв.

Реконкиста

Португалия и Испания в XVIII в.

Вторжения французских войск и действия англо-португальских сил в 1807 — 1811 гг.

Гражданская война 1828— 1934 гг.

Колониальные владения Португалии XIX —XX вв.

Португалия, XX в.

Правители Португалии

Примечания: в скобках указаны не царствовавшие члены династии; пунктирной линией  подчеркнуты  имена лиц,  провозглашенных  монархами, добившихся реальной власти.

Об авторе

Жозе Эрману Сарайва (1919) известный португальский историк, телеведущий. Профессор Технического университета Лиссабона, член Академии наук Лиссабона, Португальской академии истории, Академии мореплавания и Исторического и географического института в Сан-Пауло (Бразилия). В последние годы существования авторитарного режима в Португалии он занимал важные государственные и дипломатические посты (министра образования в 1968—1970 гг., посол в Бразилии в 1972—1974 гг.). Широкую известность профессору Сарайва принесла его работа на телевидении в качестве ведущего нескольких популярных программ по истории Португалии. Его перу принадлежит ряд книг по истории страны, обращенных к самым широким кругам читателей. «История Португалии» — самая известная из них. Впервые она вышла в свет в либеральном лиссабонском издательстве «Европа — Америка» в 1979 г. и с тех пор неоднократно переиздавалась и допечатывалась, оставаясь самым популярным в стране очерком национальной истории.

Примечания

1

Карташу — небольшой населенный пункт недалеко от города Сантарен. — Здесь и далее примеч. переводчиков и редактора.

2

Кастро (лат. castra) — укрепленный лагерь дорийской или римской эпохи.

3

Римляне называли кельтов галлами (лат. Galli). Греч. κελτικοί — мн. ч. прилагательного «кельтский».

4

Конимбрига — доримский город, расположенный недалеко от современного города Коимбра, которому он и дал название. Койна — приход в районе города Баррейру.

5

Вероятно, речь идет о Митридате VI Евпаторе (132 —63 до н.э.), царе Понта.

6

Конселью (порт, «concelho») — букв, «община», низовая структура местного самоуправления.

7

Лат. emeritense, pacense, scalabitanum — от латинских названий административных центров: Мерида (Emerita), Бежа (Pax Julia) и Сантарен (Scalabis) соответственно.

8

Вrасаrа (лат.)

9

Орозий (Orosius) (ок. 380 — ок. 420) — римский историк, священник. По указанию Августина написал «Историю против язычников в 7 книгах» с целью доказать, что христианство явилось спасением для человечества.

10

Мертола — небольшой город на берегу реки Гвадиана на юге Португалии.

11

Второй, третий, четвертый день (после субботы); совр. порт, segunda-feira, terga-feira, quarta-feira — «понедельник», «вторник», «среда».

12

Соответственно порт. alfarroba, alface, alfazema, laranja, limao, açafrao, acelga, cenoura, cherivia, alfobre, estragao, albarra, maçaroca, azeitona, azeite.

13

Соответственно порт. alvanel, albufeira, alverca, almargem, almacega, algeroz, alcatruz, nora, chafariz, azenha.

14

Соответственно порт. almoeda, armazem, almude, arroba, arratel, fanga, quilate, calibre, quintal, rima, resma, maravedi, ceitil, mitical, fardo.

15

Соответственно порт. alcool, algarismo, almanaque, alfarrabio, algebra, zero, zenite, azimute, elixir, xarope.

16

Эркулану де Карвалью и Араужу, Алешандри (1810—1878) — португальский историк, поэт и романист.

17

Альмансор (также алъ-Мансур, или Мансур; ум. 1002) — фактический правитель Кордовского халифата (с 976 г.). Нанес тяжелые поражения войскам христианских государств.

18

Современный Порту.

19

Мосарабы — христиане Пиренейского полуострова, жившие на захваченной арабами территории и воспринявшие арабские язык и культуру.

20

Небольшой город западнее Коимбры.

21

Небольшие города, расположенные восточнее (Сея) и южнее (Лоузан и Соури) Коимбры.

22

Участники «клюнийской реформы» — преобразований, проведенных папством по предложению бенедиктинского монастыря Клюни в X — XI вв. Сам монастырь, расположенный в Бургундии, стал центром движения за церковную реформу.

23

Альфонс VI (1065 - 1109).

24

Св. Хуго (или Гуго; 1049—1109) — аббат, сыгравший важную роль в «клюнийской реформе».

25

Туй — небольшой город на реке Минью, на границе Португалии и Испании. Принадлежит Испании.

26

Альфонс VII (1105-1157) — король Галисии (с 1111), Леона (с 1126), Кастилии (с 1127), Император Испании (с 1135).

27

Самора — город в Испании (область Кастилия и Леон).

28

Censual (порт.).

29

Censo (порт.).

30

Pas des documents, pas d'histoire (фр.).

31

Три исторические провинции в Центральной Португалии — Верхняя, Нижняя и Прибрежная Бейра.

32

Beetria (лат.) - benefactoria (порт.).

33

Foral (порт.) — хартия, которой гарантировались вольности и привилегии общин.

34

Cavaleiros-vilaos (порт.).

35

То есть святого Иакова.

36

Malamoros (исп.).

37

Элементы будущего государственного герба Португалии.

38

Алкобаса — город в 180 км к северу от Лиссабона. До XVIII в. духовный центр страны.

39

С 1581 по 1640 г. Португалия находилась в составе испанской империи.

40

Soldada (порт.).

41

Лопиш, Фернан (ок. 1380 — ок. 1460) — позднесредневековый португальский историк.

42

Gente miuda (порт.).

43

Cavaleiro (порт.) одновременно означает и «всадник», и «рыцарь».

44

Марван — небольшой городок-крепость на границе с Испанией.

45

Adiantado-mor (порт.).

46

Alferes-mor (порт.).

47

Modio (порт., от лат. modius) — старинная мера сыпучих тел и жидкости.

48

Мараведи, или морабити, — монета, имевшая хождение на территории Испании и Португалии; около 27 реалов.

49

Ganha-dinheiro (порт).

50

Соответственно рао meado и рао tergado (порт.)

51

Casas, vineas, sautos, pumares, terras ruptas vel inruptas (порт.).

52

Cartas de couto (порт.).

53

Разменная единица, часть мараведи.

54

1179 г. н.э.

55

Мудехары (исп., ед. ч. Mudejar) от араб, мудаджан — прирученный, домашний) — мусульманское население, которое оставалось на территории Пиренейского полуострова, отвоеванной испанскими государствами в ходе Реконкисты.

56

Mouro de pazes (порт.).

57

Салою — название крестьян, проживавших в окрестностях Лиссабона.

58

Almoxarife-mor (порт.).

59

Досл. «С символом веры на устах» (порт.); означает «быть в большой опасности».

60

Населенный пункт на территории современной Испании. Здесь в 1212 г. войска королей Арагона, Кастилии, Наварры и Португалии одержали победу над маврами. При этом португальская пехота, состоявшая в основном из выходцев из сельской местности, проявила в сражении доблесть наравне с рыцарской кавалерией.

61

Colheita (порт.).

62

Lei de desamortizagao (порт.).

63

В португальской историографии Афонсу принято называть графом Болонским (Bolonhes), хотя на самом деле он в результате первого брака получил права на французское графство Булонь.

64

Прозвище Саншу II; букв, «колпак» (порт.).

65

Diz a estoria que minguou muito da justica e regimento que soia de haver em sua terra (порт.).

66

Vereador (порт.).

67

Criado (порт.), досл, «выращенный», «воспитанный».

68

Ganha-dinheiros (порт.).

69

Обычно временем жизни прототипа короля Артура считают VI в.

70

Лиценциат [порт, licenciado) — в Португалии, Испании и некоторых странах Латинской Америки звание, присваемое закончившим первую ступень высшего образования.

71

Супруги Исабель (Изабелла) I Кастильская (1451 — 1504) и Фернандо (Фердинанд) II Арагонский (1452— 1516) — первые монархи объединенной Испании.

72

Инфант Энрики (1394—1460), по прозвищу Генрих Мореплаватель.

73

В Западной Африке (Мавритания).

74

Ныне Эльмина в Гане.

75

По другим данным, заключен в 1479 г.

76

Остров архипелага Мадейра.

77

Эшкудейру [порт, escudeiro, доел, «оруженосец») — низший ранг дворянства в Португалии.

78

Camara de Lobos; досл, «волчья комната» (порт.).

79

Белобрюхие тюлени-монахи.

80

Административный центр Мадейры.

81

Горы получили название Сьерра-Леоне, как и одноименное государство.

82

Известно также как Рио-де-Оро (исп.).

83

Pandrao (порт.) — столб (как правило, каменный), который португальцы устанавливали в местах высадки на побережье и в знак перехода этой территории под управление Португалии.

84

Точнее, королям Кастилии и Арагона, то есть Католическим королям (см. выше).

85

Саморином португальцы называли правителя города Каликут (Коджикод).

86

Добра — старинная португальская монета.

87

Вид декоративного искусства в Португалии, который ознаменовал переход от готики к Ренессансу. Своим названием обязан королю Мануэлу I (1495-1512).

88

Национальный музей старинного искусства в Лиссабоне расположен в особняке Жанелаж-Вердиш («зеленые окна»).

89

Город на севере Португалии.

90

Homem de saber comunal (порт.).

91

Capelas Imperfeitas (порт.) были задуманы как королевский пантеон.

92

В городе Брага.

93

Са ди Миранда, Франсишку (1481—1558) — португальский поэт.

94

Oficial, от oficio (порт.) — «служба», «занятие».

95

Ordena Qoes Manuelinas (порт.).

96

Ordenagoes Filipinas (порт.).

97

Conselho da Fazenda (порт.).

98

Государство на отдаленном острове Индонезийского архипелага.

99

Написано в 1992 г.

100

Porto do Nome de Deus na China (порт.).

101

Сахарный завод, соединенный с плантациями сахарного тростника.

102

Sertao, мн. ч. sertoes (порт.) — внутренние засушливые районы северо-востока Бразилии.

103

Республика Зимбабве.

104

Песнь IV.

105

Жители сертанов (см. выше).

106

Здесь и далее перевод «Лузиад» Ольги Овчаренко.

107

Строки государственного гимна Португалии (написан в конце XIX в.).

108

Обычно рус. специя, порт, especiaria производят от лат. species.

109

Paço (порт.) — королевский дворец.

110

Что означает «мнимые друзья».

111

Гонгоризм — стиль, введенный в испанскую литературу Луисом Гонгорой и позже распространившийся по всему полуострову; в нем доминируют латинские слова, неологизмы, метафоры и пр.

112

Азулежу — керамические изразцовые панно, обычно выполненные в белых и голубых, реже желтых тонах.

113

Жакаранда — черное дерево.

114

Прозвище Жуана V.

115

Или Метуэнский договор — по имени английского посланника в Португалии, лорда Метуэна.

116

Капитанство — административная единица в колониальной Бразилии.

117

Quintos do Brasil (порт.).

118

Кафрами называли коренное население Южной Африки.

119

Дама — вид ткани.

120

Людвиг (Лудовико), Иоганн Фридрих (1670—1752) — немецкий архитектор.

121

Джусти, Алессандро (1715—1799) — итальянский скульптор

122

Тревизани, Франческо (1656—1746) — итальянский живописец.

123

Бьянки, Пьетро (1694— 1740) — итальянский живописец.

124

Кийар, Пьер-Антуан (? 1711—1733) — французский живописец.

125

Мазуччи, Агостино (1691—1758) — итальянский живописец.

126

Джаквинто, Коррадо (1703— 1766) — итальянский живописец.

127

Конка, Себастьяно (1680—1764) — итальянский живописец.

128

Назони, Никколо (Николау) (1691—1773) — итальянский живописец, архитектор и изобретатель, работавший в Португалии.

129

Досл. «свободные воды».

130

Passarola (порт.) — имя, данное аэростату, изобретенному в 1709 г. падре Бартоломеу Гужманом.

131

A Companhia Geral de Agricultura dos Vinhos do Alto Douro (порт.).

132

«Великий человек! Великий человек!» (ит.).

133

Падре Габриэль Малагрида — иезуит, обвинен в причастности к покушению на жизнь короля Жозе I 3 сентября 1758 г.

134

Нуниш Рибейру Саншиш, Антониу (1699—1782) — португальский философ и врач. Некоторое время служил в России придворным врачом.

135

Neo-senhorialismo (порт.).

136

Aula Publica de Debuxo e Desenho (порт.).

137

Aula Regia de Desenho (порт.).

138

Biblioteca Publica da Corte (порт.).

139

Досл. «благочестивый дом».

140

Маники, Диогу Инасиу ди Пина (1733—1805) — интендант полиции в период правления Помбала и царствования Марии I. Занимался организацией освещения и полицейской службы в Лиссабоне, заселением территории Алентежу эмигрантами с Азорских островов, гонениями на либералов.

141

Латину Коэлью, Жозе Мария (1825—1899) — португальский писатель и политический деятель.

142

Театр Сан-Карло.

143

Барбоза дю Бокаж, Мануэл (1765—1805) — один из крупнейших португальских поэтов.

144

Годой, Мануэль (1767— 1851) — фаворит и министр короля Испании Карла IV. За заключение мира с Францией получил титул «князь мира».

145

Вероятно, речь идет о португальском флаге. Еще со времен правления Афонсу Энрикиша на государственном флаге Португалии были расположены крестообразно пять синих щитов, как считается, в память о победе над пятью противниками, причем на каждом из щитов было по пять серебряных точек. По одной из версий, они символизируют пять ран Христа, якобы явившегося Афонсу во сне перед битвой.

146

Небольшой город на юго-западе Франции.

147

Desembargador (порт.). В Португалии и Бразилии — высший судейский чиновник.

148

Великое герцогство Варшавское — государство, образованное по условиям Тильзитского мира 1807 г. на польских землях, отторгнутых Наполеоном I у Пруссии (1807) и Австрии (1809) .В 1812г. было базой Великой армии Наполеона I при вторжении в Россию. В 1813 г. занято русскими войсками. Решением Венского конгресса 1814—1815 гг. большая часть территории вошла в состав России как Царство Польское, остальные земли разделены между Австрией и Пруссией.

149

Maneta (порт.).

150

Ir para о maneta (порт.).

151

Principe regente (порт.).

152

Poe-te na rua (порт.).

153

Кашаса (порт, cachaça) — крепкий алкогольный напиток, характерный для Бразилии. Изготовляется из сахарного тростника.

154

Бирсфорд (Бересфорд), Уильям Карр (1768—1854) — английский военачальник.

155

Vintistas (порт.).

156

От исп. doce — «двенадцать».

157

Конституция Испании 1812 г. была принята в Кадисе.

158

Провозглашен императором Бразилии 12 октября и коронован 1 декабря 1822 г.

159

Vila-Francada (порт.).

160

1 конту = 1000 эскудо.

161

Институции (лат. Institutiones) — дидактические сочинения римских юристов. Наиболее раннее принадлежит Гаю (II в. н.э.).

162

По названию дворца Белен в Лиссабоне.

163

От англ. gothic revival — готическое возрождение.

164

Розовым цветом на картах обычно обозначались владения Португалии.

165

Республика Зимбабве.

166

Ротонда, или площадь Маркиза Помбала, в Лиссабоне.

167

1974 г.

168

Строки из «Песни Народного единства» (автор текста — С. Ортега), обычно переводятся: «Пока мы едины / Мы непобедимы!».

169

Соперничающие движения (ФНЛА и УНИТА) продолжали существовать и действовать еще многие годы.

Content

Жозе Эрману Сарайва
История Португалии

Вступительное слово к русскому изданию

Начальный период истории

1. Доисторическая эпоха

2. Римское завоевание и распространение римской культуры

3. Набеги варваров. Свевское королевство

4. Вестготы

5. Мавры

6. Упадок вилл. Соседские общины (конселью)

7. Реконкиста

8. Новые королевства и графства. Португальское графство

1128-1223 Независимость и создание государства

9. Политический процесс достижения независимости

10. Народ и независимость

11. Завоевание территории

12. Сражение при Оурики. Факты и мифы

13. Социальные группы

14. Нравы знати

15. Имущество представителя рикуз-оменш в XIII веке

16. Производство, торговля и деньги

17. «Инвестиционный план» в XII веке

18. Культура. Противоречия и уничтожение

1223-1385 Прогресс и социальные конфликты

19. Гражданская война 1211-1216 годов. Первые письменные законы

20. Феодальная анархия и революция 1245-1247 годов

21. Гражданская война 1245-1247 годов. Эпоха Афонсу IV

22. Внешняя политика. Драма Инее де Кастро

23. Успехи товарно-денежной экономики

24. Великие и малые

25. «Черная смерть» и проблема занятости

26. Перемены в культуре

27. Возникновение университета

28. Кризис конца века. Правление Фернанду I

29. Революция 1383-1385 годов

1385-1498 Атлантическая экспансия

30. Политическое развитие

31. Еврейский вопрос

32. Вопрос о «причинах» морской экспансии

33. Острова

34. Исследование побережья Африки

35. Тордесильясский договор

36. Плавание Васко да Гамы

37. Экономика и общество

38. Португальское возрождение XV века

1498-1580 Восточная монополия

39. Империя и апогей эпохи правления короля Мануэла

40. Португальцы в Азии

41. Открытие и колонизация Бразилии

42. Трудности

43. Эпоха Себаштиана. Алкасер-Кибир

44. Кризис 1578-1580 годов

45. Себастьянизм

46. Культура. Экспансия, европеизация, элитарность, инквизиция

47. Эпическое сознание и его метаморфозы

48. Приобретения и утраты торговли специями

49. Социальные последствия заморской экспансии

1580-1668 Испанское господство и Реставрация

50. Статут Филиппа II

51. «Непобедимая армада»

52. Стабильность и начало упадка

53. Восстание 1637 года

54. Реставрация

55. Война за независимость

56. Государственный переворот 1667 года и мир

57. Дипломатия времен Реставрации

58. Культура. Период хитростей и уловок

1668-1777 Абсолютная монархия

59. Абсолютная монархия

60. Война за испанское наследство

61. Экономический упадок

62. Попытка торговой реформы

63. Золото Бразилии

64. Эпоха правления Жуана V

65. Культурные контакты и стремление к реформе

66. Реформа маркиза Помбала

67. Полемика относительно жизни и деятельности Помбала

1777-1820 Конец «старого режима»

68. Поворот. Эпоха Марии

69. Португалия и кризис в Европе

70. Вторжение французской армии

71. Королевский двор в Бразилии

72. Либеральное движение

1820-1910 Конституционная монархия

73. Двадцатые годы и Конституция 1822 года

74. Независимость Бразилии

75. Возврат к абсолютизму

76. Гражданская война

77. Страна в 1834 году

78. Либеральное законодательство. Ликвидация феодальных пережитков

79. Нестабильность. Сентябризм и хартизм

80. Восстание Марии-да-Фонти и Патулея

81. Политическая стабилизация. «Возрождение», ротация, касикизм

82. Экономическое развитие. Достижения и диспропорции

83. Культура в городах и селах

84. Последняя империя

1910-1974 Республика

85. Республиканское движение

86. Период с 5 октября по 28 мая

87. Диктатура и Новое государство

Приложение (1992)

Противоречия революции

Основные события

Нормализация конституционного порядка

Уход из Африки и вхождение в Европу

Карты

Пиринейский полуостров периода римского господства

Вторжения свевов и вестготов

Португалия в XI — XIII вв.

Реконкиста

Португалия и Испания в XVIII в.

Вторжения французских войск и действия англо-португальских сил в 1807 — 1811 гг.

Гражданская война 1828— 1934 гг.

Колониальные владения Португалии XIX —XX вв.

Португалия, XX в.

Правители Португалии

Об авторе

Примечания