Кочешкова Е. А.

Ёжик

Golde

Ежик

Пролог

— Слушай, давай не будем больше обсуждать эту тему?!

— Давай.

Она сердито чиркнула зажигалкой. Прикурила. Движения совсем как у подростка. Так и кажется, что сейчас выйдет ее папаша и накостыляет нам по шее. Ей — за сигареты, мне — за то, что позволяю.

— Пойдем в кино? — посмотрела на меня искоса.

— Пойдем.

Денег у меня было немного, но на два билета хватило бы. И еще на мороженное.

На станции, где мы сидели, поезда электричек сновали один за другим. Мы могли уехать в любой момент. Только вот она никуда не спешила, да и я, в общем-то, тоже. Нам нравилось смотреть на людей, как они бегут туда-сюда, спешат, будто каждая электричка — последняя. Я никогда не любил бегать в метро. Даже если опаздывал, шел обычным шагом.

— Нет, не хочу, — она передумала. Бросила сигарету в урну и немедленно зажевала ее белым квадратиком «орбита». Просто удивительно как много она курила и жевала! Мне тогда казалось, что все ее деньги уходят на сигареты и жвачку. При том, что всякую дрянь она не покупала, выбирала что подороже. Вот и сейчас в урне догорала сигарета, на которую лично я бы никогда не потратился. Даже на одну штуку.

Остановилась еще одна электричка. Выплюнула несколько десятков человек и заглотила столько же.

Мне всегда нравилась эта станция. В отличие от других она не пряталась под землей. Высокие стильные колонные подпирали футуристического вида крышу, а между ними хаотично расположились клумбы с цветами и лавочки. Из числа тех, на которых сидеть — одно удовольствие.

Моя спутница любила это место за то, что здесь можно курить. В подземке за подобные фокусы так штрафуют — мало не покажется.

— Надоело все, — она смотрела на пустую платформу сухими блестящими глазами. Еще немного — и заплачет. Или — как бывало уже не раз — просто уйдет, бросив тут и меня, и свою сумку, и всю эту тоску. Не хотелось такого. Только вот что я мог поделать? Эти бури давно мне были знакомы. Она впадала в депрессию каждый раз, когда наступало лето. Странное дело — всех оно радует, а ее пугало. Летом ведь не нужно учиться, все друзья куда-то разъезжаются, родители не вылезают с дачи. Ты предоставлен сам себе. Ты можешь делать все, что хочешь.

В том и беда.

Она уже не раз жаловалась мне что возможность-делать-хоть-что — катастрофа для нее. "Понимаешь, — говорила она, — просто не знаю чем себя занять. Хожу по городу, трачу деньги, реву время от времени, сама не знаю зачем. Мне скучно. Хочется чего-то особенного. Уехать куда-нибудь. Или влюбиться. А лучше — все сразу. Не знаю почему так. Все люди как люди, живут и радуются, а я не могу. Мне все время кажется, что мир — не настоящий. Постоянно ловлю себя на этом. Я будто убегаю в свои иллюзии. Это очень страшно, как ты думаешь?".

Я обычно ничего ей не отвечал. Просто гладил по голове и говорил, что все наладится. Даже не знаю, верила ли она мне.

Мы познакомились года три назад. Было лето, она как всегда убивала время, шляясь по магазинам. В одном из них мы и столкнулись. Я выбирал себе зубную щетку, а она хотела купить что-нибудь вкусное на ужин. Большие супермаркеты тем и хороши — в их лабиринтах всегда можно найти то, что нужно. Я вот нашел ее. Хотя тогда даже и не понял этого…

Мы столкнулись у кассы. Я подошел чуть раньше, но, увидев это чудо, решил пропустить ее вперед. Не потому, что дама. Просто было в ней что-то такое… отчего хотелось помочь, пожалеть и приласкать. Как малыша, который заблудился и не может найти родителей.

У нее были взъерошенные темные волосы, короткие как у мальчишки. Из-под неровных прядок челки на мир смотрели зеленые глаза в пушистых ресницах. В ушах — серебряные колечки. Мятый зеленый свитер. Песочные штанишки чуть ниже колен — почти мужские. А свитер напоминал узорчатый коврик. Расхлябанные сандалии на ногах. После минутного созерцания — пока она выкладывала продукты на прилавок — я понял, что безоглядно влюбился в этого растрепанного галчонка.

Когда мы вышли из магазина я, не теряя ни минуты, подошел к ней и предложил донести до дома огромный пакет, который она, сосредоточенно глядя перед собой, прижимала к груди.

До этого я — честное слово — ни разу не знакомился с девушками на улице. Всегда опасался, что они сочтут это неприличным и дадут отпор.

Но она не стала отпираться. Сказала «ага» и позволила мне взять пакет. А потом сказала, что хотела бы по дороге домой еще зайти в кафе и заказать пару пирожных с чаем. "Кофе я не очень-то люблю"…

Когда мы сидели за столом в уютном «Джангле» я спросил ее, как она собралась тащить все это сама, да еще и мимо кафе…

Тогда она первый раз улыбнулась: "А я просто знала, что кто-нибудь мне поможет".

И все в жизни у нее именно так. Наугад. С абсолютной верой, что все будет хорошо. И я никак не мог понять, отчего, имея такую веру, она бесконечно киснет в этом городе. Давно бы уже укатила в свои путешествия, о которых так мечтает.

Перед дверью своей квартиры она сказала, что не может позвать меня в гости. "Я с родителями живу. Они хоть и привыкли к моим закидонам, но такого не поймут. Не сердись, ладно?". И написала на каком-то мятом обрывке чека свой телефон. Я бережно положил бумажку в кошелек (изрядно опустевший после кафе) и уже собрался сказать ей: "Ну пока…", когда вдруг понял, что не знаю ее имени. Кого же спрашивать к телефону?

Она как-то странно посмотрела сквозь меня, будто думала, стоит ли открывать свою тайну. Потом усмехнулась и сказала: "Анна. Но ты можешь звать меня Ежик".

Только гораздо позже я узнал, что это прозвище она сообщает лишь самым близким людям. Даже не знаю, чем заслужил такое доверие.

…Ежик…

Чаще я звал ее просто Ежка или Ежонок.

После той первой встречи я три дня не звонил ей. Ждал. Думал, вдруг это ошибка. Вот встану утром, а душа, как и прежде — пуста. Никого там нет, кроме меня самого.

Потом ждать мне надоело. Я позвонил, и мы договорились встретиться в парке аттракционов. Тогда у меня совсем худо было с деньгами, не то что сейчас. Я как представил, сколько угрохаю на этих вертушках…

Но все решилось проще.

Я дождался ее возле ворот парка. Она не опоздала. Но сразу же сказала, что передумала. Лучше сходить в зоопарк. Мысленно я возблагодарил высшие силы, и мы спустились в подземку. Зоопарк был на другом конце города.

Весь день мы гуляли среди клеток, прудов и павильонов. Ежик все время молчала. Вскоре я почти уверился, что она и в самом деле пришла смотреть на зверей, а не со мной общаться. В итоге мы оба не проронили ни слова за все время «свидания». Анна полностью ушла в созерцание зверья, а я только делал вид, что мне интересно, какой это там медведь-тигр-волк сидит за решеткой. Мои мозги целиком занимала только эта девочка.

Другой бы может обиделся… А я — нет. Что поделать, если это Ежик… От нее не приходилось ждать нормальных девичьих повадок.

Впрочем, тогда я еще плохо знал ее.

На самом деле Анна умела болтать часами. Но в любом случае ее разговоры не походили на треп обычных девчонок, которых я раньше знал. Анна любую тему поворачивала с такого угла, что я только диву давался.

Мне было хорошо с ней.

Не смотря на все капризы и депрессии.

Мы стали часто встречаться. Гуляли вдвоем по городу. Денег у Анны было всегда больше, чем она могла истратить. И вскоре я почти перестал переживать на эту тему.

Одно было плохо.

Она меня не любила.

Гулять — пожалуйста. Или сидеть у меня дома часами. Иногда оставалась на ночь и спала в кухне на диванчике у стола. А я в своей комнате. Никакого секса. Даже намека. Она целовала меня в уши и в нос перед сном, желала спокойной ночи и все… Я был совершенно не интересен ей как мужчина.

Поначалу это вгоняло меня в ступор, и я сам стремительно начинал погружаться в депрессию. Потом стал злиться. Но, в конце концов, смирился. А что мне оставалось? Насильно мил не будешь. К тому же… мне казалось, Ежик просто не понимала, что такое любовь между мужчиной и женщиной.

А каково это, когда любимая девушка сидит в соседней комнате…

Я был почти уверен, что она девственница.

Через год такой дружбы я уже почти отчаялся пробудить в ней ответное чувство. В наших отношениях ничего не менялось. И бросить ее я не мог. Во-первых, потому что бросать девушку — это всегда жестоко, даже если ты с ней не спишь. Во-вторых, я просто был не в силах этого сделать. Слишком сильно привязался. Зубами не оторвешь.

Не знаю, догадывалась ли Анна о моих терзаниях. Она действительно была странная. Денег имела кучу и при этом одевалась как попало. Будь на Ежикином месте другая девушка, я бы, наверное, постеснялся с ней на люди показываться. А с Анной не задумывался о такой ерунде. Просто был счастлив идти рядом. И даже думал, что мне, может быть, завидуют другие парни. Ведь одежда не главное в человеке. К тому же Анна была действительно красива. Сама она, правда, не верила в это. Совсем не воспринимала себя как женщину. Я не мог этого понять. Меня всегда повергали в трепет ее ясные глаза, по-детски открытое нежное лицо, забавная походка, тонкие руки с худыми запястьями и пальцами музыканта…

Что толку. Она будто не видела себя. А раз так — какая разница в чем ходить?

Однажды, гуляя по магазинам, мы заглянули в отдел нижнего белья. У меня как раз были деньги, и я очень хотел сделать ей хороший подарок. Ну и предложил сдуру — давай купим тебе лифчик! Минуту Ежик сверлила меня своим странным инопланетным взглядом, а потом просто сказала: "Пойдем отсюда". Так я окончательно убедился, что лифчики она не носит. И, увы, не потому, что считает свою грудь красивой и без того. Просто ей не нравилось, как "эта сбруя" стягивает тело. "Такая фигня, ты себе даже не представляешь!"

Косметикой она тоже не пользовалась.

День рожденья она не любила. Еще больше, чем лифчики.

"Подарки эти от родственничков… такие глупые… ненужные. Всегда. Мама с детства дарит одежду, которая мне не нравится. Отец — какие-то нелепые безделушки. Я уже не говорю про теток и дядьев…Только один человек сумел угадать. Вот смотри, — она задрала свитер на спине, оттянула вниз край джинсов, и я увидел на ее коже, чуть выше копчика изящную татуировку. Ежик. Маленький колючий зверек с круглыми бусинами глаз. Размером не больше грецкого ореха. — Нравится?"

Мне нравилось.

Мне нравилось все, что имело отношение к ней.

Как-то раз увидел в газете ее фотографию. Настоящий мастер снимал. Ежик сидела на краю фонтана, обхватив ногами его бортик, как лошадиные бока. Она отрешенно смотрела на сверкающие струи, а слегка приоткрытые губы словно хотели что-то сказать, да забыли что. Я как сумасшедший вцепился в эту газету. Машинально сунул деньги продавцу и упал на ближайшую лавочку. Сердце стучало отбойным молотком. Даже не знаю, отчего оно так. Но когда я увидел моего Ежонка на этой обложке, мир замер и перевернулся. Будто бомба внутри взорвалась. Думать я не мог. Просто смотрел на фотку и стремительно погружался в необъяснимое чувство, для которого и названия-то нет.

"Ежик, Ежик… как я тебя люблю"

Дома я вырезал снимок и прилепил к стене. Когда она пришла и увидела, я вообще не заметил никакого интереса в ее глазах. Ежик просто пожала плечами. "Ничего картинка", — вот и все, что она сказала. Точно и не узнала себя.

Еще Анна доверяла мне покупку женских прокладок. Сначала меня это сильно смущало, а потом ничего… привык. Сама она не понимала, что тут такого особенного.

"Берешь деньги, идешь в магазин, лучше в супермаркет, находишь там отдел гигиены, типа того где ты свою щетку покупал. Во-от… Потом выбираешь что тебе больше подходит.

"Мне, боюсь, ничего не походит".

"Прости, я забыла. Ну вот, тебе проще. Не надо выбирать. Я дам старую упаковку, найдешь такую же. И все. Рассчитываться на кассе ты умеешь. Умеешь или нет?

"Умею"

"Клево. Вот деньги. Вот старая упаковка"

И я шел покупать прокладки.

Июль

Помнится, когда я впервые попал к Ежике домой, то был немало ошарашен роскошью этого жилья. Хоромы оказались поистине барские. Я бы наверное долго стоял в огромной прихожей, хлопая глазами и открыв рот, но Ежик быстро вытряхнула меня из ботинок и почти за ручку привела в кухню. Хорошо еще, что родителей дома не было, а то бы я совсем растерялся. Впрочем, тогда этот "визит во дворец" вообще не состоялся бы. Я не испытывал не малейшего желания оказаться под прицелом их пристального внимания. Ежик тоже считала подобное знакомство лишним.

Родители ее в тот момент находились на даче. Ну, дача, это, конечно, мягко сказано… Так… маленькая загородная вилла, чуть попроще квартиры, где я оказался. Зато с навороченной баней, сауной и бассейном. Не говоря уже про подземный гараж на три машины, сад площадью около гектара и прочая.

На «дачке» Ежикины родители отмечали очередное повышение главы семейства. Любимая и единственна дочка с ними не поехала, сославшись на кучу несуществующих дел. "А чего мне там сними делать, Пашка? Будет куча гостей, все либо папочкины прихлебатели, мечтающие занять его пост, либо нужные ему люди, перед которыми он стелется сам. Все пьяницы и бабники. Сначала долго будут папочку славить, заливая каждое слово водкой, а потом, напившись, начнут лезть друг к другу с объяснениями в любви. Кто-нибудь обязательно упадет лицом в салат, другой заблюет ближайшей даме платье, папаша уснет в обнимку с другом Петрушей, которому обслюнявит всю жилетку своими жалобами на жизнь, работу, государство, жену и дочку. А мамуля затащит в свою укромную комнатку самого молодого самца из папашиных гостей и будет с ним развлекаться, пока супруг почивает среди бутылок".

Я слушал ее, удивлялся всему и думал о том, что же будет дальше. Как сложатся наши отношения…

К тому моменту я был знаком с ней уже почти два месяца. Наши отношения носили чисто платонический характер, но я, понятное дело, рассчитывал на большее. Тогда мне и в голову не приходило, что у Ежки окажется столь смутное отношение к мужскому полу. Я весь изнывал от неразделенной страсти и возлагал на этот вечер большие надежды. Хотя и не мог понять Ежикиных мотивов. Она ведь не походила на обычных девчонок, с которыми я встречался раньше. Соответственно и запросы ее отличались оригинальностью. И там где обычные мои подружки недвусмысленно намекали на определенного рода контакты, Ежик могла иметь в виду совершенно другое времяпровождение. Обычно, получив приглашение в гости к молодой особе, я точно знал чего от меня хотят, и шел на такое свидание с цветами и пачкой резинок в кармане. И все было просто. А тут…

В конце концов, я купил ей живой кактус. Маленький, светло-зеленый, с каким то нежным ворсом вместо колючек. С ласковым намеком на ее ежиковую сущность. В то же время это был цветок, а значит, правила этикета мне соблюсти удалось.

Перед «свиданием» я помылся, побрился, надел стильную белую футболку и старенькие, но чистые джинсы. Нужно было выглядеть приятно, но не пафосно.

Увидев меня в дверях с кактусом, Ежик взвизгнула от радости и, забыв про все на свете, умчалась куда-то в глубину квартиры. Устраивать нового питомца. Как оказалось, я со своим подарком попал прямо в яблочко — Ежик всегда питала к кактусам особую нежность. У нее в комнате проживало целое семейство этих колючих растительных ежей.

Пока Анна бегала с горшком и его зеленым обитателем, я собственно силился понять, какой же должна быть зарплата у человека, чтоб жить в такой квартире. Ум отказывался адекватно воспринимать такие суммы.

Когда мы уже сидели на кухне, попивая чай из больших фарфоровых кружек, Ежик сказала вдруг:

— Тебе, наверное, дико все это, да? Я же видела, с какими глазами ты стоял в прихожей… Что поделаешь… так вот и живем. А как было по-другому, я уже почти и не помню. Родители любят роскошь. А мне друзей домой приводить стыдно. Они все вот так стоят, рот раскрыв. Думают, поди, что я хвастаюсь…

Я не дал ей договорить. Просто взял и поцеловал.

Ежик с минуту сидела, уставившись на меня круглыми глазищами. Ее удивление было ничуть не меньшим, чем у тех, кто впервые попадал в этот дом. Наконец она шумно вздохнула и выдала на одном дыхании:

— Пашка, давай лучше будем просто друзьями, а то как бы из этого чего не того не вышло!.. — и она стремительно опрокинула в себя остатки чая, подавилась, закашлялась и завершила фразу: — Так вот ты не стесняйся, и будь как дома, а то я расстроюсь и уйду от родителей жить в хижину в горах!

С тех пор я еще два раза пытался намекнуть ей на свои большие чувства, но быстро понял, всю тщетность усилий. И принял правила ее игры. Стал просто другом. А она поверила и, как мне казалось, очень быстро забыла, об этих робких намеках и о том, что я все-таки мужчина.

Такая она была. Странная.

Но, право, сам-то я разве нормальный?

В школе у меня почти не было друзей. Только в старших классах я сумел найти общий язык с двумя мальчишками. Оба они появились в моей жизни, когда я перешел в 9 класс. И все трое мы мало чем походили друг на друга, имея в глазах учителей лишь одну общность — хорошие по мальчишеским меркам отметки.

Кирилл вместе с мамой пришел в наш класс в конце сентября. Он был младше меня на год и ниже на полголовы. На уроках больше всего любил рисовать солдатиков. Получалось это у Кирюхи как-то слишком уж по-детски. Да и сам он казался мне слегка инфантильным. Чего никак нельзя было сказать о втором нашем товарище: Серега явно превосходил и меня и Кирилла в плане жизненного опыта. В школу он, разумеется, пришел один и всегда отличался болезненной самостоятельностью. Лишь спустя пару месяцев я узнал, что Серегина мама живет совсем в другом городе, а сам он отдан на попечение тетки, у которой естественно была своя семья.

Мы проучились вместе два года.

Два года странной ревнивой дружбы, ссор, обид и неожиданных откровений под конец. И все это время я был уверен, что у меня есть один друг и еще колючка в заднице. С Кириллом дружба казалась удовольствием: он любил пошутить, относился ко всему легко и сам был на редкость легок в общении. Вместе мы часто задирали хмурого, взрывного Сережку. Но при этом Кириллу все шуточки сходили с рук, а я получал по загривку.

Рука у Сереги была тяжелая.

Он постоянно обижался, злился и ревновал меня к Кириллу. Порой это было ужасно утомительно.

А в конце первой четверти 11-го класса Сергей уехал к матери. Я больше никогда его не встречал.

Перед отъездом он сказал мне что я — дурак. Что не умею видеть сердцем и не отличаю ложь от истины. И что настоящая дружба никогда не бывает сладкой. Расстались мы скомкано, даже почти поссорились.

Значение странных Серегиных слов открылось для меня лишь к концу учебного года. Мы замечательно продолжали дружить с Кириллом, вместе сидели за партой, часто болтали о девчонках (теперь Кир рисовал их вместо солдатиков) и я почти не жалел, о том, что у меня остался только один из двух друзей.

А потом Серегины слова встали в полный рост.

На выпускных экзаменах по геометрии мы с Кириллом сели за соседние парты, я ближе к учительскому столу, он — дальше. И надо же мне было вытянуть билет, который я почти не знал. Ну, то есть знал, конечно, не даром имел свою твердую четверку, но понимал хуже всего. Зато мне было точно известно, что Кирюха в этой теме — дока. Конечно, я подсунул ему записку с мольбой о помощи. И долго ждал ответа. Сражаясь с ужасной задачей, искренне верил, что помощь вот-вот придет.

Не дождался.

Мой лучший дружок сделал вид, что не заметил записки. Зато он успел решить все свои задания…

После этого у меня резко пропало желание общаться с ним. Даже не потому, что он отказал мне в помощи в самый критический момент. Нет, не поэтому. Меня наповал сразила Кирюхина реакция, когда он заявил мне, что не обязан решать чужие задачи…

Я получил за тот экзамен хилую четверку. Кирилл — твердый пятак. Учителя, крайне раздосадованные моим слабеньким ответом, остались очень довольны ЕГО работой.

На вручении аттестатов Кириллу досталась золотая медаль, к которой он так старательно греб все два года нашей «дружбы».

Мне — обычный синий табель.

Плевать на него.

Я наконец осознал, что это такое — незрячее сердце…

Прости меня, Сережка, я и правда был тупым чурбаном. Жаль, что ты так и не смог мне этого объяснить, когда мы могли видеть друг друга каждый день.

Тогда бы я точно не потерял твой новый адрес.

— Ань, как ты думаешь, можно найти человека, которого не видел почти 10 лет?

Мы доедали окрошку у меня на кухне, было воскресенье, солнечное и звонкое от птичьего щебета. Легкий ветер колыхал занавески, донося с улицы запах полыни и свежевыстиранного белья. Ежик дурачилась и кидала в меня хлебными шариками. У нее было отличное настроение. И вопрос явно попал не в струю…

Она резко стала серьезной и, глядя мне в глаза из под отросшей челки, спросила напрямик:

— Что, решил найти первую любовь?

Я так и застыл с ложкой у рта. Как это женский ум все так странно интерпретирует?

— Да, брось. Какая любовь. Я ее уже и не помню!

Слукавил, конечно. Ту девушку забыть трудно.

Ежик склонила голову набок, почесала переносицу сгибом пальца и заявила:

— Врешь.

— Не вру. Я совсем о другом человеке подумал, — Ну вот как всегда на ровном месте попал впросак.

Но, кажется, она поверила.

— О ком же?

— Это парень. Мы вместе учились.

— О. У тебя были друзья в школе?

— А почему бы им не быть?

— Это не похоже на тебя.

Мне даже немного обидно стало. Что же я, такой неинтересный что ли?

Она будто почувствовала мои мысли.

— Да ладно тебе, Пашенька, чего обижаешься? Я вот по себе знаю, какая жопа эта школа. Куда уж там друзей найти в этом доме идиотов!

Я понял, к чему она клонит. Оказывается, моя обида была неадекватной реакцией на комплимент. Гм!

Пришлось продолжить рассказ, отложив желание пообижаться до более благоприятного случая.

Ежик слушала внимательно. Подперев лицо руками, смотрела на меня не мигая и, казалось, видела больше, чем я описывал. Даже про недоеденную окрошку забыла, по краю тарелки семенила муха. Я говорил и говорил, боясь остановиться и нарушить хрупкую гармонию в ее лице. Когда у Ежики такое настроение, я готов сделать все, лишь бы взгляд этого создания оставался таким внимательным и заботливым. Как не хватает в нашей жизни простого понимания… Ежик меня понимала. Почти всегда. Но я редко когда рисковал демонстрировать ей свои шкафы и антресоли со скелетами. И вовсе не потому, что не доверял. Просто… не часто ее "погодные условия" совпадали с моей готовностью излить душу.

В этот раз, похоже, совпали.

Когда я, наконец, выговорился, она лишь вздохнула и покачала головой. Согнала муху. В сотый раз заправила отросшую челку за ухо. Я вдруг вспомнил, что у нее день рожденья через два дня, а подарка все еще нет.

Наконец она выдала:

— И все-таки тебе повезло.

Я не понял и получил в награду снисходительную ухмылку.

— Тебе повезло, что у тебя есть друг, хоть ты, тормоз, и понял это, только когда вы расстались. И до сих пор не понимаешь, что он есть у тебя и сейчас! У меня вот не было друзей. Ну, почти. Хотя иногда, конечно, я встречала прикольных людей, в основном почему-то мальчишек. Видимо нормальных девочек в мире мало или они мне не попадались.

Я подумал про тех девчонок, с которыми имел счастье общаться в школьные годы. Они были разные. Иногда попадались вполне ничего. Я так и сказал Аньке.

Она только плечами пожала:

— Я же говорю, тебе повезло.

Сама она про свои школьные годы особо не откровенничала.

Сентябрь

Как-то раз она пришла ко мне во время дождя. Вечером. Было холодно. Как всегда, когда осень уже наступила, а отопление еще не дали. С утра я хотел навести порядок дома, но потом представил, как придется возиться с водой и руки совсем замерзнут… Идея отпала. Весь день я провалялся с книжкой и горячим кофе. И совсем ее не ждал. Только вчера Ежик заявила мне, что все ее достало и я в том числе. И пошел ты нафиг и все такое. Ушла, разобиженная на какую-то мелочь. Я уже и не помню, что ее зацепило. По большому счету, это не имело значения. Я знал, что она все равно вернется. Не сразу, но позвонит мне и, как обычно, скажет, что я полная скотина, что она меня ненавидит, и что если я сейчас же не попрошу прощения, то могу уже больше не рассчитывать на какие-либо отношения. Конечно же, я всегда извинялся, уверял ее, что не смогу и дня прожить без любимого Ежика и шел в кондитерскую за ее любимыми пирожными. Потому что знал — скоро мой обиженный дружочек нарисуется собственной персоной.

Бывало, я и сам звонил ей, извинялся и каялся. Мне это было нетрудно.

А тут она объявилась уже на следующий день, без предварительного звонка и вымогания извинений. Странно.

Я открыл дверь и увидел на пороге это мокрое взъерошенное существо.

— Привет… — она шмыгнула носом и посмотрела на меня своими печальными бездонными глазищами, — я тут мимо проходила… замерзла совсем и вот…

Больше я ничего не дал ей сказать, втащил в комнату и стал вытирать полотенцем холодные сосульки волос. Ежик благодарно сопела и стоически терпела эту экзекуцию. Потом я дал ей свою сухую одежду и налил горячего чая.

— Пирожных вот нет, извини.

Она хмыкнула, вяло махнула ладошкой и снова уткнулась в кружку.

Странно мне было смотреть на нее, осознавать, что под этой моей футболкой и старыми шортами ничего нет… Она рядом, но как будто за гранью невидимых времен… Как будто я вижу лишь отражение любимой девушки. И его нельзя ни потрогать, ни поцеловать… Оно растает, превратится в дымку…

Ежик точно услышала мои мысли, поставила кружку на стол и, подперев голову руками, уставилась на меня пронзительным взглядом.

— Пашка, ты какой-то странный. Ты что, не рад, что я пришла?

— Не пори ерунды…

— Ну, я же вижу! Ты сегодня даже не отравляешь мне жизнь своими дурацкими шуточками. Может, ты подхватил неизлечимую болезнь? Ты ни с кем не трахался без гандонов?

Мне стало смешно. Ну, правда, смешно! Ежик умела вернуть меня в здоровое состояние духа.

— Просто сегодня холодно. И еще я не выспался.

— Целый день сидел дома и не выспался! Ни фига ж себе!

— А тебя чего понесло на улицу в такую погоду? — я осторожненько перевел тему.

— Да… не знаю… достало все. Как обычно. Родители опять нудели про универ. Типа поступай деточка уже, сколько можно дома сидеть… ходи на все занятия, учись усердно и будешь тогда умная-умная. Фу! Ненавижу эти педагогические внушения!

— Родителей надо слушать.

— Да иди ты…

Я испугался, что она снова обидится, и почел за лучшее заткнуться.

Несколько минут мы сидели молча в сгущающихся сумерках, пока не раздался звонок в дверь. Я искренне изумился:

— Кого это там принесло?!

— Не открывай двери незнакомым людям, — донеслось мне в спину. Это видать Ежик так решила отомстить за нотации.

На самом то деле она никогда не спрашивала "кто?", если звонили в дверь. Я тоже. Но в этот раз меня что-то повело на шутовство, и я картонным голосочком требовательно пропищал: "Кто там?"

— А Павла можно? — мужской голос за дверью казался крайне изумленным.

— Можно, — хмыкнул я, включая свет в коридоре и открывая соседу снизу.

Гена Савосин был как всегда небрит и неухожен. Все мы холостяки грешим таким пофигизмом по отношению к своему внешнему виду. Но Гена в этом плане мог бы дать мне большую фору.

— Ты это…чего… детей завел что ли? — похоже, мой сосед был с хорошего бодуна, коль решил, что за те несколько дней, что мы не виделись, я успел жениться, заделать ляльку и вырастить ее до говорящего состояния.

— Нет Гена, это я так шучу.

— А…

Мой сосед всегда был уникальной личностью. В отличие от других мужских особей, живущих со мной в одном доме, он никогда не просил взаймы на водку. Он так же не доставал меня своими жалобами подобно соседке Раиске, которая блюла порядок в нашем подъезде. Гена приходил исключительно по важным делам. Например, попросить немного хлеба или чеснока. Или яиц. Или еще чего-нибудь. Вот уже год как он развелся и теперь вынужден был сам готовить и завтрак, и обед, и ужин. И частенько Генин холодильник не содержал всех необходимых для задуманного блюда ингредиентов. Бережно укладывая в карман халата полученный от меня продукт, сосед никогда не забывал позвать меня на дегустацию своего кулинарного шедевра. Иногда я соглашался. Все же Гена при всей своей рассеянности готовил неплохо.

Вот только он еще ни разу не заявлялся ко мне пьяным. Я сразу понял, что на сей раз не обойдусь парой луковиц.

— У тебя что-то не так? — спросил я.

Гена вздохнул. Сконфуженно посмотрел мне за спину, где ненавязчиво мельтешила Ежик, и поманил меня пальцем.

На площадке он чувствовал себя уверенней. Я тоже. Все-таки здесь пространство позволяло встать на шаг дальше и не задыхаться в ядовитых алкогольных парах, источаемых Геной.

— Тут такое дело… — он опять замялся, — ко мне девушка пришла. Ну, мы выпили, сам понимаешь, потанцевали… и она вот решила на ночь у меня остаться… а этих, я хватился, нету… — он с мольбой глянул на меня.

— Щас, Гош, — я вернулся в квартиру и стал вспоминать куда я «их» засунул. Эти резинки я купил давным-давно, в надежде, что когда-нибудь!.. Эх! Ну, знать, не судьба им познать свое высшее предназначение.

Презервативы нашлись в аптечке. Ну, надо же, как я банален…

Гоша, казалось, не мог поверить в свое счастье.

— Ну, брат! Ну ты меня выручил!!! А то она такая упрямая, говорит без них — даже не надейся. А я, как назло, забыл подкупить! Всегда помнил, все-таки не кетчуп какой-нибудь! А тут… С меня бутылка!

— Не, Гоша. Не надо.

— Да ну как же! Ты же это!.. Ну, блин!.. Пашка, я вовек не забуду! Ведь такая девка! Ты не представляешь!!!

— Ага. Не представляю. Но очень за тебя рад.

Когда счастливый Гена наконец скрылся за дверью, я вздохнул с облегчением. Все-таки тяжко осознавать, что у кого-то оно есть, а ты, как всегда в пролете.

Впрочем, чего об этом. Надоело уже. Даже мне самому.

Ежик сидела в своем любимом кресле и задумчиво расчесывала волосы моей расческой.

— Ну и чего ему было нужно?

Я растерялся, не зная, что сказать. Если правду, то Ежик сразу спросит, для какого такого случая у меня лежат презервативы. А чего я ей скажу? Что у меня есть несколько "запасных аэродромов", с которыми я время от времени кувыркаюсь? Или же честно ответить, что берег резинки для нашей с ней первой добрачной ночи? Нет. Как говаривал один мой старый друг — на это я пойтить не могу.

А врать тоже не научился.

— Да так… Не важно.

— Не важно?

— Нет.

— Что-то ты Пашенька, скрытный стал…

— Ага.

Действительно, могу же я иногда побыть скрытным. Говорят, это возбуждает в женщинах интерес. Пускай думает, что у меня есть какие-то секреты. Почему бы и нет. Тем более, что они и вправду есть.

Между тем, на улице уже совсем стемнело. Осенью день кончается рано. Ежик в кресле притихла. Думала о чем-то своем. Витала в облаках.

Я помыл посуду и включил компьютер. Нужно было доделать несколько отчетов. Скучная никому ненужная работа. Только вот за нее платят деньги, а без денег в этом мире никак. Хорошо Ежику — у нее никогда не возникало проблем на эту тему.

Несколько минут я тупо пялился на чистый лист ворда, ни одной мысли в голове. Ежик тихо возилась в своем гнездышке, что-то мычала себе под нос. Она мне совсем не мешала. Я не мог сосредоточиться в принципе.

— Пашка, ты не знаешь, почему все продавцы в нашей стране такие хамы?

Я задумался. Это был серьезный вопрос.

— Может, кармическая предрасположенность?

Она хмыкнула.

— Не думаю. По-моему, это просто рефлекс какой-то. Сложился исторически. Если стоишь у прилавка, значит нужно орать и гадить в душу.

— Зря ты так. У меня подружка есть, учились вместе, а сейчас она в «Джазе» так вот эта девочка вообще, по-моему, орать не умеет.

— Ха! Сравнил тоже! Рыночных каркуш и джазовский персонал! Да там они подобраны по принципу "кто милее улыбнется клиенту", даже если он бомж.

— Ну вот, видишь, все меняется. Продавцы тоже. Возможно, в скором времени все станут такими душками-милашками.

— Вряд ли. Не в России. У нас есть множество изумительных традиций, в том числе и хамство. Без него русскому человеку, боюсь, никак.

Она потянулась и неспеша, как беременная кошка, выбралась из кресла.

— Пашечка, я чаю хочу!

Делать нечего, пришлось вставать из-за стола, плестись на кухню и снова ставить чайник на огонь. Квартира мне досталась своеобразная. Плита газовая, телефон работаеь от электросети, бачок размещается высоко над унитазом на высокой трубе. Когда Ежик впервые увидела эту конструкцию, она просто ошалела: "А я-то думала, такие только в совковые времена были и вымерли вместе с ними же!". Зато у меня из крана почти всегда шла горячая вода и батареи топили, как в тундре. Но это зимой. А по осени приходилось отогреваться чаем.

Она стояла в проеме двери и смотрела, как я вожусь. Футболка сползла с плеча, волосы — во все стороны, на ногах мои рваные тапочки. Такая смешная, такая милая, такая родная…

Все-таки это был на редкость хороший вечер.

Октябрь

Больше всего на свете Ежик любила три вещи: большие книжные магазины, гипермаркеты и метро. Это было ее спасение от суеты. Именно вот так. В самых людных местах, где все носятся с выпученными глазами и панически боятся не успеть, она вдруг успокаивалась, замедлялась, отключалась от своих бесконечных внутренних диалогов и отдыхала. Мало что могло ее вывести из себя в таком многолюдном месте. Бывало, Ежик часами гуляла среди книжных полок, с головой погружаясь в мир чужих мыслей и переживаний, несбывшихся грез, нереализованных фантазий. Ей нравилось выискивать что-нибудь свое среди множества разнокалиберных сборничков человеческой мудрости. Даже не покупая, нет, просто перебирая книги одну за другой. Разглядывать картинки, чувствовать под пальцами гладкую нежность обложек, вдыхать запах свежих страниц. Она могла покинуть магазин, так ничего и не выбрав. И это было нормально. Это было ее, Ежикино. Я привык. Как привык ко всему, что составляло ее странную, мозаично-отрывистую жизнь. Пока она бродила между книжными рядами, я терпеливо ждал ее, сидя на лавочке поблизости от магазина. Жевал чипсы, листал газетку, кормил голубей всякими крошками от недоеденных Анной булочек. Иногда слушал плейер. Иногда разглядывал прохожих. Мне не было скучно, и я не жалел времени на эти ожидания. С большей радостью я бы, конечно, ходил рядом с Анной, смотрел бы, как она порхает из мира в мир, но… Ежик этого не любила. Говорила, что нет смысла торчать в книжном магазине, совершенно не интересуясь книгами. И гнала меня, объясняя это тем, что я ей мешаю и не даю расслабиться. И вообще… обычно она любила захаживать в эти магазины, гуляя в одиночку. Чтоб никто не напрягал своим присутствием, не ждал и не подгонял.

С супермаркетами была похожая история. И среди их рядов она терялась так же надолго. Покупала порой всякую ерунду, чтоб потом выкинуть или подарить мне. Тут ей нравился сам процесс. Хождение по бесконечным лабиринтам продуктов. Ежик никогда не оставляла пустой свою корзинку. Идеальный покупатель. Как-то раз я даже набор косметики увидел среди ее покупок. На вопрос, зачем он нужен, получил испепеляющий взгляд, был обозват придурком и узнал, как выглядит набор теней после удара об стену. Стало очень стыдно и грустно. Как оказалось, я своим вопросом на корню загубил слабый росток ее желания выглядеть красиво. Одним словом, печальный случай.

Другие были веселее. Например, когда она купила мне трусы в виде слона… Догадайтесь, для чего у него имелся хобот! В другой раз у нее замерзли ноги в сандалиях, и Ежик нашла себе кроссовки. И сразу же их надела. А на кассу принесла одну коробку. С продавщицей случился ступор. Она минуту обалдело глядела в пустую картонку, после чего выдала:

— А зачем вы мне это дали? — и уставилась на мою милую Анну с неподдельным изумлением.

Мы смеялись так, что пришел охранник. Когда Ежик наконец разогнулась и смогла связно произнести пару слов, она на полном серьезе сказала:

— Купить хочу.

После этого я разразился новым приступом смеха, а Анна сползла под прилавок и там осталась. Пришлось мне самому объяснять девушке-кассиру, что к чему. В качестве иллюстрации своих слов указал ей на Ежикины ноги. Для этого пришлось вытащить ее саму из-под прилавка.

Да, это был веселый день…

Конец ноября

С утра Ежику прорвало. Она металась по комнате, разбрасывала мои вещи, свои окурки, незаконченные мысли и неконтролируемые эмоции. Я тихо сидел за компьютером и старался не мешать этой буре.

— Достало! Как все достало!!! Этот поганый город, эта тупая жизнь, эти вонючие переходы! Да сколько можно?! Где солнце??? Уже неделю эта сволочная хмарь, это вечное картонное небо!

Я молча стучал по клаве, время от времени стараясь угукать в такт ее репликам.

Знаем мы эти гневные тирады. Проходили уже.

Это я сначала пугался и входил в ступор. Потом привык.

Главное не мешать ей. Пусть прокричится, поругается, успокоится.

Слава богу, это не надолго. Уже скоро должно было прийти избавление. Судя по накалу страстей.

Очередной окурок прилетел мне прямо в затылок.

— И ты! И ты туда же! Все тебе поровну! Ничего не хочешь сделать, чтоб облегчить женские страдания!

Я вздохнул. Последнюю пару дней только и приходилось делать, что облегчать ее страдания: то женщине приспичит тортик в три часа ночи, то сходить в кино срочным образом, то навести порядок в моем шкафу. Да… я стерпел даже последнее. О чем пришлось пожалеть уже на следующий день: в стерильном Ежикином порядке безвозвратно потерялся очень нужная мне микросхема. И судя по всему, не только она.

В такие дни я мысленно упрекал нашего создателя в том, что у него не смешные шутки. Это же надо было придумать такую жуть, как пмс. Бедные женщины.

Бедный я. Бррр!

Через часок Ежик более-менее успокоилась. Залезла под кухонный стол и сказала, что оттуда мир воспринимается наиболее оптимально. Я не возражал. Поставил бульон, потом перемыл гору посуды, которая накопилась со вчерашнего утра. Почистил картошку для супа и вынес мусор. Собрал с пола все окурки, фантики от конфет, сигаретные пачки и осколки двух тарелок. Нет, положительно мир не так уж плох, когда Еженька молчит. Прости господи.

Еще через часок, когда бульон на плите дошел до нужной кондиции, я заглянул под стол. Анна сама хотела сварить этот борщ, могла и обидеться, если бы я взял инициативу на себя.

Под столом обнаружилась картина достойная умиления: Ежик в какой-то момент успела прихватить c моего стола небольшой лист для чертежа и теперь задумчиво на нем рисовала. Вид у нее был сосредоточенный и одухотворенный.

Легкие почти прозрачнее штрихи рождали на бумаге невесомое кружево фантазий, понятных только ей самой.

Эх, Ежик…

Хотелось бы и мне быть таким как ты: непредсказуемым и неземным.

Глядя не ее рисунки, я всегда удивлялся и спрашивал себя: что этот человек делает в нашем мире? И что ее саму делает такой чуждой ему? Не эта ли утонченность, мозаичность восприятия? Нервы — оголенные провода…

Увидев меня, она встрепенулась и испуганно закрыла рисунок рукой. Как правило, мне дозволялось лицезреть все Ежикины шедевры, но только не в процессе из создания.

Я изобразил невозмутимость и указал на плиту:

— Тут кто-то, кажется, хотел суп варить?

Она сердито засопела, но от дежурной колкости почему-то удержалась. Только одарила своим "взглядом возмущенной кошки". Я сделал вид, что не заметил этого.

Ее коронным номером был борщ. Все другие блюда Ежик готовила с гораздо меньшим энтузиазмом. Даже и не знаю, откуда эта особенность.

Меня она от плиты отогнала, конечно. За пятнадцать минут довела дело до победного конца и непреклонным тоном заявила, что теперь борщу настояться надо. Типа валим все с кухни, чтоб не закапать ее слюнями.

В зале было темно, только подал узкий прямоугольник света из прихожей и морозные узоры на окнах причудливо пропускали свет фонарей.

Измученная, но умиротворенная, она сидела в своем любимом кресле и просто наблюдала за игрой света на искрящихся стеклах.

— Паш, а ты бы хотел жить там, где нет зимы?

Странный вопрос.

— Хотел бы.

Я живо представил себе этакий идеализированный кокосовый рай с синим морем, пальмами и парой шезлонгов на берегу.

— А я нет.

— Почему?

— Я русская.

Надо было слышать с какой силой и вызовом это прозвучало.

Ну надо же, она русская. А то я не знал.

— Что же плохого в путешествиях? — я действительно не мог понять этой ее фразочки. Еще недавно она мечтала увидеть весь мир.

Она надулась.

А я больше ничего говорить не стал. Еще свежа была память о летающих окурках, тапках и других не особо опасных предметах, которые в руках моей Еженьки превращаются в орудие возмездия.

Декабрь

Все изменилось в декабре.

Я как обычно думал увидеть ее после работы. По непонятной причине Анна стала каждый день заходить за мной. Сидела в холле, читала какой-нибудь глянцевый журнал, заедая его шоколадом или орешками. Как правило, я расправлялся со всеми делами часам к трем и когда спускался вниз, она уже ждала меня там. Редко бывало, что она приходила позже. И еще реже — когда совсем не приходила.

В этот раз я прождал ее полтора часа. А потом понял, что она уже не придет. Как-то очень пусто стало внутри. Я вдруг подумал, что никому ведь не нужен в этом мире. Никому.

Мои родители развелись, когда мне было девять лет. Отец уехал за границу, и с тех пор я мало, что о нем слышал. Иногда на дни рожденья получал открытку и денежный перевод. Сумма всегда потрясала мою мать. На эти «подарки» мы в конце концов смогли купить свою квартиру, маленькую «двушку» в центре города. После коммуналки она казалась раем. А потом мама опять вышла замуж. Она точно рассчитала, что нужно сделать, чтоб не потерять нового мужика. Меньше чем через год у меня появился младший братишка. И назвали его Денисом. В честь отца моего нового папаши. С той поры я редко стал появляться дома. Повадился сидеть в барах, все деньги спускал на пиво. Знакомился с какими-то мимолетными «подружками», щедро удобряя их ненасытные тела своей спермой. Про какие-то там «залеты» никто из нас даже не думал. И, честно говоря, я понятия не имею, что стало с теми девчонками.

Много хорошего времени я тогда убил впустую. Самое обидное — всегда понимая, что это все неправильно. Но ничего не мог сделать. Дома находиться было выше моих сил. Там постоянно плакал Денька, а родители или ругались или трахались. Тогда мой язык не поворачивается назвать это как-то по-другому. Мне казалось, что они именно трахались. Совокуплялись. Отчиму было наплевать, что я сижу в соседней комнате и все слышу. А мать после их женитьбы будто превратилась в совершенно другого человека. Она по-прежнему любила меня, но какой-то странною любовью, которая выражалась в ежедневном снабжении деньгами и предоставлением полной свободы деятельности. А мне тогда было только семнадцать, я нуждался совсем в другом.

Хотя чего тут удивляться — на этот свет я пришел нежеланным ребенком. Мой родной отец тогда еще учился на пятом курсе, а мать только окончила школу. И тут вдруг я. Драма, как в мексиканском сериале.

Через год такой жизни я исхитрился и поступил в универ. И сразу переехал в студенческую общагу. А потом на совершеннолетие получил последний подарочек от папаши. На маленькую квартирку его хватило. Ту самую, где я потом не раз пивал чаи с Ежиком.

Со времен этого переезда я всегда был ужасно одинок. Но никогда — никогда! — не чувствовал себя таким ненужным. А все потому, что не пришла Ежик…

Дома я весь день, а потом и весь вечер чувствовал себя хуже некуда. Ждал ее звонка. Почти уже молился на телефон. В конце концов, отключился на диванчике, где обычно она спала.

Ежик позвонила на следующий день.

— Привет… — у нее был какой-то странный виноватый голос. Такой, что я сразу почувствовал — конец всему. — Ты это… только не грузись… видишь я тебе даже позвонила. Никому бы другому звонить не стала, но ты то я знаю, весь, поди, переволновался уже… Пашка… я влюбилась…

Я всегда знал, что рано или поздно это случится. Но все равно не представлял, КАК больно будет.

Будто сдавили тисками. Трудно дышать и сердце не стучит, а подрагивает в конвульсиях.

— Пашка, я сейчас приеду! Ты никуда не уходи! Если уйдешь, я выкинусь из окна твоего подъезда!

Она появилась через несколько минут. Не иначе, как на машине. Ворвалась в комнату и повисла у меня на шее.

— Пашка…

Несколько минут мы просто стояли так обнявшись. Странно было чувствовать под своими руками ее горячее тело и знать, что оно никогда не будет моим… И ведь прежде она не обнимала меня так… Так самозабвенно. Так крепко. Скорее я мог об этом мечтать. Да что теперь толку. Домечтался.

— Смотри, чего я привезла! — когда она успела? В большом пакете, который Ежик вручила мне, было все, что я люблю: оливки, бананы, пирожные, какой-то дорогой кофе в зернах, черный шоколад и еще много чего…

Я пошел на кухню ставить чай. Ежик забралась с ногами на диван и смотрела, как я вожусь у плиты. Молчала. Теребила в пальцах старую пачку сигарет. Я тоже ничего не говорил. Бессмысленно. Все уже сказано. В принципе она могла бы даже не приезжать. Просто пожалела.

Ненавижу жалость.

Как я буду жить без нее? Без этих прогулок? Лишенного смысла мотания по городу?

— Я наверное уеду, — она сказала это, глядя на меня из-под растрепанной челки. Чего-то подобного я ожидал. — Потом вернусь, может быть…да нет, точно вернусь. Но ты… не жди меня. Ладно? Тебе нельзя меня ждать. Найди себе нормальную девчонку. Пусть она тебе детишек нарожает.

Я машинально заварил чай, разлил по кружкам, тем самым, которые мы купили в «Джангле», поставил на стол, разложил на блюде пирожные. Она будто и не заметила всего этого. Смотрела на меня без отрыва. Точно впитывала струящиеся сквозь эту кухню — сквозь нас — минуты.

— Не думай, я не стерва. Я люблю тебя, — как удар тока… — Правда, люблю! Пашка! Но я не могу дать тебе то, что ты хочешь! Я — глупая уродина… Я не смогла…Во мне чего-то не хватает…Ты думаешь, почему я с тобой не спала никогда? Думаешь, ты мне не нравишься? Да ты самый офигенный чувак, каких я только встречала! Просто… ну нельзя это было! Ты бы тогда совсем с ума сошел сейчас. Это ведь знаешь, как привязывает!.. Думаешь, я никогда не спала ни с кем? Пашка… Просто ты не знал… Я не говорила тебе. Ведь ты бы и меня и себя замучил…

Она была права, конечно. Я бы не просто с ума сейчас сошел, я бы умер, наверное. Сердце бы само остановилось. Не захотело бы больше стучать.

— А я ведь всегда знала, что уеду. А ты останешься. Такие как ты не бывают счастливы с такими как я.

— Ну, прямо Настасья Филипповна… — не знаю, почему мне вспомнился Достоевский. Но она там так же рассуждала, это точно. Самое смешное — мне сразу вспомнился Охлобыстин с аппетитным куском мяса в лапах. Я почувствовал, что меня несет. Что я сейчас впервые начну орать на нее. Оскорблять. Пытаться найти больное место. Ведь это так сладостно… Душа — это не ляжка, ее обгладывать гораздо вкусней и легче…

Но я не успел ничего сказать. Ядовитые слова замерли на губах и рассыпались гнилой вонючей трухой. Она уже плакала. Сначала тихо, а потом навзрыд, до синяков закусив ладонь. Тряслась и подвывала. Я видел ее всякой, истеричной, рыдающей, молча глотающей слезы и сопли, но чтоб вот так… Так безысходно, отчаянно… И я не знал, что делать. Не знал, как утешить ее. Раньше все было просто. Раньше я был защитник и друг, убежище, пристанище этой измученной, надорванной души. А теперь сам стал источником боли. А главное — я и сам теперь сплошная боль. И просто нет сил утешать. Нет сил…

Так бывает — ты знаешь, что делаешь больно, но собственная боль мешает сделать первый шаг. Это удел слабых. И как просто, оказывается, понять, что ты сам слаб. Как она говорила… "Это даже не уровень плинтуса, куда там! Это уровень подполья, а плинтус — оказывается гораздо выше и до него еще топать и топать". Анна моя, Анна… Ежик… если б ты только знала тогда, что говоришь про меня, а не про себя…

Новый год

Ее нового друга звали Антон. У него действительно была машина. А еще собака породы чау-чау и загородный коттедж. Короче состоятельный жених. Умом я понимал, что для Анны это не имеет никакого значения. Но все же злился, не в силах сдержать гаденькую мыслишку, что мне с моим вечным денежным напрягом никак с ним не тягаться.

Помимо машины Антон обладал небывалым обаянием, высоким ростом и широкими плечами. Полный набор из серии "девичьи мечтания". На самом деле себя я тоже хлюпиком не назову, нормальный парень, всего в меру. Только рядом с этим засранцем всегда чувствовал себя бледной тенью.

Короче комплекс неполноценности стремительно разрастался.

Проще всего было бы, конечно, обвинить Анну.

В конце концов, это была ее идея притащить Антона ко мне в гости.

Они пришли под вечер в пятницу. Принесли гору всякой вкуснятины, несколько фильмов и огромную пушистую елку. А я и забыл, что Новый год.

— Пашка, ты ненормальный! Уж на что я дура, но забыть про самый лучший праздник! На такое даже я не способна! — Ежик металась по моей комнате, стараясь придать ей божеский вид. За те две недели после ее последнего визита я начисто похерил всякие мысли об уборке, — чем ты тут занимался все это время? Валялся в глубокой депрессии и пил пиво? А ходил под себя же? — в чем-то она была недалека от истины.

Пока Анна предпринимала попытки облучшить мое холостяцкое жилье, ее ненаглядный растерянно стоял у порога, не решаясь сказать хоть слово или поставить на пол многочисленные пакеты со снедью. Мне даже стало его немного жалко. Бедолага Антон еще плохо знал Анну и не всегда понимал, как себя вести рядом с ней, и как воспринимать ее собственное поведение. А ведь он еще не видел, как она купается в фонтанах или достает официантов.

Странный это был вечер…

На самом деле я слишком хорошо понимал Анну. Я понимал, почему она влюбилась в Антона. Я бы и сам, наверное, в него влюбился, если бы родился женщиной.

Он был славный. Добрый и простой. С таким человеком одинаково приятно говорить и о компьютерах, и о религии, и о юношеских эротических фантазиях. К тому же он был просто умен, да еще и не кичился этим. Как выразился бы один мой старый знакомый: "Где таких берут? Скажите, я еще возьму"…

Интересно, он знал какие у нас с Ежиком отношения? Наверное, догадывался. А скорее всего, она сама вдохновенно рассказала ему о том, какой я есть и с чем меня есть. Ну и ладно. Все равно я не мог на нее обижаться.

Да и на Антона не мог…

Не знаю почему.

Они так хорошо смотрелись. И Ежик была такая счастливая…

Елку наряжать доверили мне. Я собрал несколько пустых сигаретных пачек и, не мудрствуя лукаво, нацепил их на ветки. Железные банки из под пива, которое я действительно не переставая хлебал все это время, тоже не плохо смотрелись. Ежик сказала, что другого и не ожидала то меня. Впрочем, насколько я мог судить, ей понравилось.

Ужин готовил Антон. Он быстро освоился у меня на кухне и во всю громыхал посудой.

Реальность расплывалась. Мне казалось, что это я пришел в гости и должен думать только о хороших манерах. Которыми, кстати совершенно не обладал.

К полуночи все было готово. Анна даже заставила меня побриться. "Не позорься. Пашка! У тебя и так видуха — полный финиш". В шкафу я отыскал чистую рубашку. Правда она была пляжная, цветастая как у цыгана, но Анька сказала, что мне идет. Сама она в честь такого дела даже помыла голову и сменила свитер на чистую футболку.

М-да… Все-таки мы с ней ужасно похожи.

В двенадцать часов Антон ловко открыл шампанское, разлил его по бокалам, и мы чокнувшись, выпили. Я безнадежно загадал давно уже заготовленное желание, угадайте какое?

Анна без конца шутила. Антон скромно помалкивал и улыбался. Я чувствовал себя лишним. Возникло желание грубо спошлить по поводу постели втроем. Ночь неслась в утро. По ящику без конца гнали какую-то дурь. Вслед за шампанским мы очень скоро открыли водку. Откуда она взялась — не представляю, Ежик никогда не пила эту дрянь, я тоже не жаловал. Но пошла хорошо. Теледурь постепенно стала приобретать смысл, чем дальше — тем смешнее казались нам шутки и мудрее песни. Потом я увидел, что Ежик лезет на стол и пытается там танцевать. К счастью, Антон вовремя ее поймал, и обошлось без травм. Потом мне захотелось свежего воздуха, я пошел на балкон, запнулся о старые ящики и полетел носом вниз. Не с балкона, конечно. Просто пол стремительно приблизился к лицу. Увы, поймать меня никто не успел. Я треснулся головой о какой-то неопределенный хлам и на некоторое время выбыл из реальности. В себя пришел уже на диване. Пьяная и невообразимо прекрасная Ежик прижимала к моему лбу холодное мокрое полотенце и кажется, что-то говорила. Я не понял. Было больно, но не очень, и меня так тронула ее нежная забота, что я ни за что бы не отказался от этой шишки на макушке.

Антон в это время пытался вызвать «скорую», но линия была уже перегружена, и по счастью, он не успел дозвониться. Шатаясь, я подошел к нему и сказал: "Отбой!". Антон послушно положил трубку, и мы дружненько пошли смотреть телевизор. Однако уже через минуту Ежик заявила, что это слишком просто, и нужно придумать что-нибудь поинтересней. Я силился выдать сколько-нибудь умную и свежую мысль, но безрезультатно. И тут Антон предложил поехать в развлекательный центр. Сначала Ежик обрадовалась, бурно засобиралась, а потом вдруг передумала, что весьма характерно для нее. Вместо того чтоб отправиться на славные подвиги, она неожиданно завалилась на мою кровать, и, не обращая внимания на вопли телевизора, в один момент отключилась.

Сначала мы с Антоном опешили, а потом махнули на все рукой и пошли на кухню.

В холодильнике обнаружилась еще одна бутылка, на сей раз вина. Думать о последствиях столь дикой смеси алкоголя я был уже не в силах. Почему-то идея напиться казалась очень хорошей и единственно подходящей.

Что было дальше, я помню плохо. Судя по всему, мы с Антоном всю ночь говорили за жизнь, плакались друг другу на тяжкую судьбину и рассуждали о женском коварстве. А потом уснули в обнимку на полу под столом, очень довольные состоявшейся беседой.

— О, боже! Какая сволочь придумала это пойло?! Ооо…Господи… — Ежик со стоном пробиралась к ванной. Там она на ощупь до упора открутила кран с холодной водой и, не переставая бормотать проклятья, засунула голову под студеную струю. Надо же, какая мужественная!.. Сам-то я пришел в себя двумя часами ранее, едва успел добежать до унитаза и, обнявшись с фарфоровым другом, выпростать все съеденное и выпитое. Что интересно, Антон очухался сразу вслед за мной, и ему унитаза уже не хватило. Бедолага воспользовался моей раковиной. Когда я увидел, как ее стенки покрываются ровным слоем чего-то недопереваренного, меня опять скрутило, да так, что потемнело в глазах. Ужас. Просто ужас. Я не то что зарекся, я на библии готов был дать клятву никогда в жизни больше не прикасаться к этой дряни. Только бы прошла невыносимая головная боль. Господь, видать, мои молитвы услышал, потому что Антон сходил в зал и принес оттуда изумительные таблеточки. Уж не знаю, где он их достал, но уже через пять минут после приема вовнутрь этого живительного снадобья я почувствовал ни с чем не сравнимое облегчение.

Еженька проснулась позже всех. Вышла из ванны бледная, с запавшими в тень глазами, волосы — во все стоны. Она молча рухнула на диван, где мы с Антоном отпаивались кефиром.

— Я думала, что умру.

Видок у нее действительно был тот еще…

— Три раза за ночь блевать ходила… — она шмыгнула носом и заглянула ко мне в чашку, — а что это тут у тебя?

Я отдал ей свой кефир. Ежик понюхала и скривилась так, что я испугался, как бы ее снова не стошнило.

— Отравители… Сначала напоили бедную невинную девушку, потом еще издеваются… Пашка! Ну ты-то ведь знаешь, я эти молочные продукты на дух не выношу!

И правда, как это я забыл?

Антон предложил сходить за пивом, но Ежик лишь вяло отмахнулась. У меня сердце сжималось от жалости. Такая она была бледненькая, покачивалась от слабости и даже не курила.

Про таблетки мы вспомнили только через полчаса, когда она вдруг спросила себя вслух, не стоит ли еще раз пойти поблевать. Антон хлопнул себя по лбу, немедленно извлек для Ежики это чудо фармакологии и сказал, что засунуть два пальца в рот она всегда успеет. Ежик подозрительно понюхала упаковку, с глубоким сомнением на лице изучила надписи на ней и наконец решилась.

— Моя смерть будет на вашей совести.

Несколько минут она прислушивалась к ощущениям внутри себя, потом на лице нашей страдалицы стало проступать выражение абсолютного блаженства.

— Ка-кая крутая штука…

Да… я понимал ее…да…

Еще через часок мы почти совсем пришли в себя. По крайней мере, в объятиях с унитазом никто уже не нуждался.

В какой то момент я обнаружил Антона сидящим в прихожей. Он уже одел куртку и заканчивал шнуровать свои дорогие ботинки. Увидев меня, робко улыбнулся и сказал будто извиняясь:

— Ну вот… я пошел… Спасибо тебе за все. Так хорошо посидели… Душевно…

Я оглянулся, рассчитывая увидеть Ежика в полной боевой готовности. Ни фига подобного. Она беспечно валялась на моей тахте и пускала в потолок сизые струйки дыма.

— А Анна? — наверное, у меня было очень удивленное лицо, но Антон сделал вид, что ничего такого, все в порядке.

— Она решила остаться.

— А…

Закрыв за ним дверь, я набросился на Ежика с вопросами, отчего это она не поспешила вслед за своим возлюбленным. Но эта вероломная особа лишь пожала своим тонким плечиком и неприлично зевнула мне в нос:

— Пашка, я спать хочу, чего ты пристал, как зануда!

И действительно, докурив сигарету, она свернулась клубком, натянула одеяло по самые уши и уснула невинным детским сном.

Вот и скажите, как можно понять этих женщин?

Январь

После того случая на рождество, она пропала из моей жизни совсем. Ни звонков, ни встреч.

Я пытался увидеть мою Анну. Поджидал возле дома, в саду, где она любила бродить, стал частым посетителем ее любимого супермаркета, по 10 раз в день обрывал телефон, пока родители были на работе. А то бы они меня за полного идиота приняли.

Возможно, я им и стал.

В конце концов, я не выдержал и позвонил вечером. И узнал от Ежикиной мамы, что их трудная дочка неожиданно для всех улетела к тетке в маленький приморский городок. Когда вернется — не отчиталась и догонять не велела. И запретила кому-либо давать теткины координаты.

С горя я напился и упал в лужу.

А через неделю наступил мой день рожденья. Пожалуй, самый грустный из всех, что мне приходилось справлять.

С утра позвонила мама, долго желала всякого добра. В том числе "жениться поскорее на доброй девушке". Я грустно кивал, забыв о том, что мама меня не видит. Голова была занята совсем другим.

Вернулась Анна только к весне… Как ни в чем ни бывало пришла ко мне и все стало так… будто и не было того Антона.

Начало мая

Начало у недели было странное, это уж точно.

В понедельник позвонила моя маман и попросила выручить ее. Забрать из школы моего меньшого братца. Денька учился в какой-то очень умной гимназии, у которой были сплошные достоинства и только один недостаток — она находилась за городом. И каждый день мои предки тратили по часу чтобы отвезти мелкого на учебу. Мама всегда старалась дать своим детям лучшее. Мне, как я уже говорил, досталась свобода. А Дениске — форма престижной школы. Хотя, учиться там ему вроде нравилось.

Звонок раздался около одиннадцати утра. Мама извиняющимся голосом сообщила, что ей до зарезу нужна моя помощь. Сказала, что я ее очень, ну просто очень обяжу, если потрачу час драгоценного времени на дорогу до гимназии. И еще час на обратную дорогу. Уже тогда я заподозрил подвох. Но не обратил внимания на тихий ропот внутреннего голоса.

Уроки у Дениса были в первую смену и заканчивались к часу дня. И я, естественно, опоздал. Пока отпросился у коллег, пока дождался автобуса… Когда пришел, звонок с перемены давно прозвенел. Во дворе гимназии было пусто и тихо. Братишка сидел на качелях и печально наблюдал за воротами. Меня он не видел, мешали ветви деревьев, растущих вдоль дороги. Зато я легко мог разглядеть и выражение лица первоклашки, и его опущенные плечи, и брошенный в сухой траве рюкзачок. Денька был очень похож на меня в его возрасте. Только немного добрее и доверчивей. Наверное, предки ругались не так часто. Или не при нем. Или во дворе не было обидчиков…

Как только я попал в его поле зрения, День радостно подскочил и, забыв про свое школьное имущество, бросился мне на встречу.

Нельзя сказать, что я питал к младшему большую привязанность. Все же разница в годах слишком большая. Говорить с ним можно только о машинках, сегах, легах и прочих детских радостях. Но… Все же брат — это брат. Я всегда помнил, что в этом мире есть человечек, который мне нечужой. Пусть у нас и разные папаши. Пусть ему всего семь, а мне — двадцать пять. Но зато никто больше не бежит так ко мне, раскинув руки. Даже Ежик…

Я подхватил его и слегка подбросил. Денька взвизгнул от избытка чувств, а затем сурово изрек:

— Паша, ты опять опоздал.

— Ну, есть маленько. Автобус долго не шел.

— Враки! Ты забыл!

— Не забыл.

Денис вздохнул.

— Всех уже полчаса как разобрали. Училка по музыке сказала, что ты плохой брат.

Мне захотелось ответить, что училка по музыке сама дура. Но это было непедагогично. Не зачем моему брату расти хамом.

— Я не плохой, малыш. Я старый и глупый.

Денису ответ, похоже, понравился. Он посмотрел на меня с удовлетворением и жалостью. Вот ведь малолетний мудрец.

— Ой, Паша! Я забыл! — он метнулся назад к качелям за рюкзаком. Вернулся, запыхавшийся, пихнул меня в бок:

— А мама сказала, что мы сегодня идем в цирк!

Оба-на.

А мне мама ничего не говорила.

Я Деньке так и ответил.

— Ну… Она сказала, чтобы ты ей позвонил. Из нашего дома. Когда покормишь меня.

Глаза у братика стали хитрые-хитрые и с чертиками. До меня начало доходить.

Мамочка решила куда-то смыться, а за продленку они не платят. Вот почему она так елейно меня просила с утра. А теперь уж не отмажешься.

До дома мы доехали даже не за час, а за 40 минут. Ключ от родительской квартиры у меня имелся, я открыл дверь и обнаружил на внутренней стороне записку:

"Пашенька, ужин на плите, деньги на телевизоре, Деня очень хотел сходить в цирк. Будь лапочкой, погуляй с ним. Только не допоздна. Ему нужно лечь в начале десятого. Деньги можно потратить все. Мы со Славой вернемся к 11.00. Не сердись, что не предупредила сразу. Я тебя люблю! Мама".

Не разуваясь, я протопал к телефону который стоял в прихожей. Трубку моя родительница взяла сразу, будто ждала.

— Мама, в чем дело?

— Паша, ты не поверишь, Славин директор пригласил нас на открытие нового комплекса!

— И это займет весь вечер?

— А ты как думал! Там будет фуршет. И еще концерт. И…

— Ладно. Понял. Могла бы и честно сказать. Целую.

Я брякнул трубку и оглянулся на Дениса. Мелкий уже разделся, помыл руки и успел включить мусорный ящик. Искал, есть ли где мультики.

Я снова обратился к телефону. Пальцы сами набрали любимый номер.

— Але…

— Привет, милая!

— Пашка! Ура. Я думала, ты забыл про меня.

— Забудешь про тебя, как же… Еженька, помнишь мы как-то раз покупали краски моему меньшому братке? Ты ведь хотела с ним познакомиться…

На том конце провода раздался взрыв хохота.

— Пашка, тебя опять посадили нянькой?

— Ну…

— Бедный ребенок… — Она еще раз хихикнула и вдруг стала очень серьезной. — А ты правда хочешь мне его показать наконец?

— Ага…

Мы договорились, что встретимся у цирка.

Пока ехали в метро, Денька болтал о чем-то, я слушал его в пол уха и думал о том, что это все-таки неправильно — видеться с родным братом по одному-два раза в месяц… И не правильно, что Анна до сих пор его не знает. И что мама готова задабривать меня деньгами, чтобы вынудить сходить в цирк с этим мальком.

Ежик ждала у касс. Сначала она трогательно познакомилась с Денькой, протянув ему руку и очень серьезно пожав ее. А затем сообщила мне, что я дурак. Второй раз за день мой брат услышал про меня гадости. Я ей так и сказал. На что Ежик резонно ответила:

— Паша, я уважаю твой мозг, но ты им сегодня плохо пользовался. Посмотри сюда, — она указала на окошко кассы.

Я посмотрел.

"Начало представлений: 10.00, 13.00, 16.00 и 19.00. Цена билетов:.."

На моих часах было начало восьмого.

— Ну, опоздали чуток. Ничего страшного!

Ежик покачала головой. Это означало, что я совсем туплю.

— Ты ниже посмотри.

"Понедельник — нет представлений".

Да…

— Ежик, это не я балбес, это наша мама очень торопилась на фуршет и даже не удосужилась проверить, есть ли сегодня цирк.

— Ага, вали все на баб.

Я пожал плечами. Вали не вали, а ребенок в обломе. Я посмотрел на Анну выразительно. Она поняла. В глазах отобразилась усиленная мысленная работа.

— А поехали к Марусе!

Мысль была оригинальна. Марусей звали одну очень странную Ежикину знакомую. Эта особа была уже годов за тридцать возрастом и очень любила всякую живность. Жила она недалеко от площади Калинина. То есть, почти рядом с домом моих предков. Маруся держала на попечении трех кошек, двух псин, попугая и ручную крысу. Причем все звери были исключительно женского полу. Периодически они радовали хозяйку потомством, и когда бы мы к ней ни заявлялись, дом у Маруси был полон пищащих и мяукающих детенышей разного вида.

Идея мне понравилась. Представители Марусиного зоопарка отличались редкостной для животных интеллигентностью и всегда очень положительно относились к хозяйкиным гостям. Проще говоря, не кусались и не царапались, даже будучи терзаемы пятилетним Марусиным племянником, мальчиком не жестоким, но излишне любознательным.

Когда я позвонил в дверь, из глубины квартиры послышался радостный лай и цокот когтей по линолеуму. Маруся открыла спустя пару минут и по ее лицу сразу стало понятно, что мы пришли не ко времени — оно было откровенно зареванным и беспросветно грустным. Но надо отдать должное Марусиной выдержке: увидев кого мы привели с собой, она растянула улыбку до ушей и призывно кивнула головой в сторону гостиной:

— Заходите, заходите, у меня тут как раз пара щеночков есть. Маруся всегда была умница, ничего-то ей не пришлось объяснять. Мы с Ежиком спровадили малого в дальнюю комнату, где обитали щенки, и оставив его там совершенно счастливого, утащили Марусю на кухню.

— Ну выкладывай, что стряслось! — выпалила Ежик, не дав нашей знакомой даже спокойно сесть на стул.

Маруся вздохнула и выложила. Печальную историю о своей безответной любви. Ежик слушала, кивала, вздыхала и под конец сказала Марусе, что она полная дура.

Я был с ней полностью согласен. И местами даже рад, что не меня одного сегодня записали в слабоумные.

Конец июня

— Знаешь, почему я не люблю день рожденья? — мы сидели в парке, болтая ногами в пруду. Анна кормила уток белым хлебом, а они, совершенно избалованные, лениво клевали его, только если падал рядом. Было очень жарко. Я скинул майку и позволил солнцу хорошенько прогреть усталую хондрозную спину. Целый год сидел, сгорбившись в своей конторе, все мышцы закаменели и жаждали целительного тепла.

— Не-а… — мне было удивительно хорошо. Думать ни о чем не хотелось, а послушать — пожалуйста. Про свой день рожденья она и раньше говорила, но тут видимо стоило ожидать каких-то новых откровений.

— Все просто. Я — нежеланный ребенок. Отец и мама только закончили универ, когда узнали о том, что я у них завелась. Нафиг им не нужны были такие сложности. Отец сразу сказал маме — делай аборт. А она не согласилась. Мои предки тогда даже разбежались на этой почве. Меня мама полтора года одна растила. А потом отец увидел ее с коляской. Случайно, на улице. И не удержался, подошел посмотреть, кого на свет белый привел. Короче, понравилась я ему. Прикинь, да? Бред… Сопли, как в мыльной опере. Короче, они с мамой опять сошлись. Стали жить-поживать, добра наживать. Только, вот, ты знаешь… я все равно будто чуяла всегда, что что-то у нас не так, все маму спрашивала, любят они меня с папой или нет. А однажды мама не выдержала и во время очередного семейного скандала сорвалась, сказала, что я не нужна была отцу. А потом уж я и все остальное узнала.

Я не стал говорить ей, что у меня все сложилось очень похоже. Денек был такой славный. Зачем портить его грустными воспоминаниями? В кои-то веки выбрались из города, устроили себе настоящие каникулы. Нет, для грусти места я оставлять не захотел.

Мы еще немного посидели у пруда, а потом Анна решила прогуляться до ближайшей церкви. Не знаю, чего ей там в голову взбрело. Ежик никогда не была особо набожной. Ближе всего нам показался храм Казанской Божьей матери, туда и отправились. По дороге она что-то весело напевала себе под нос и пинала гремучие пивные банки. Я наслаждался затишьем в ее мятежной душе. В кои-то веки Анна не грузилась, не смотря на то, что лето было в разгаре.

В храме было прохладно. Тихо и пусто. Свет падал на стены из окон под куполом. Ласковый такой свет, спокойный и озаряющий душу. Удивительное дело, но здесь, похоже, действительно обитал Господь, и хотелось молиться.

Анна подошла к окошку, где торговали разную церковную атрибутику, и что-то негромко сказала. Сухая старческая рука протянула ей три свечи, самые большие, насколько я понял. Ежик огляделась и уверенно подошла к одной из икон. Несколько минут она смотрела, как танцуют язычки пламени на ее свечах, потом обернулась ко мне и призывно махнула рукой.

— Знаешь, за кого я поставила?

— Нет.

— Эту за маму, эту за тебя, а ту — за моего ребенка.

— А?!… У тебя что, есть ребенок?!!

— Мог бы быть, — она задумчиво смотрела на икону. Свечки отражались в ее глазах, — нет, это не аборт был. Просто я того человека очень любила… если бы он был чуть-чуть настойчивей…я бы и этого ребенка любила сильно-сильно. Но он испугался, что мне будет больно, что я не готова, маленькая еще… Да ладно! Что было, то было. Все равно его нет. И не будет никогда, тот парень умер. Разбился на мотоцикле. А мальчик мне до сих пор иногда снится…

На улице солнце ослепило нас, несколько минут Анна стояла на ступенях храма, моргая часто-часто.

Свой рассказ она начала неожиданно, когда мы свернули в какой-то тихий, совершенно идиллический переулок со старыми деревянными домишками. Здесь на дорогу бросали ажурную тень яблони и черемухи, растущие в палисадах, а вдоль заборов желтели в траве одуванчики. Я все думал о ее словах про того парня, но спросить не решался, хотя любопытство и давило. Видимо, Ежик почуяла мои мучения и решила рассказать, что это за человек такой, от которого она хотела иметь детей.

— Его звали Сашка. Он был настоящий байкер. С хайром и с харлеем. Такой красивый, что от него все девки писали кипятком. И ходили косяками за ним. А он любил меня. По-настоящему любил. Как ты, — она почему-то вздохнула, не заметив, что я слегка вздрогнул от ее слов. — Мы мечтали пожениться и жить вместе вечно. Мы верили, что так и будет. А вообще он был старше меня на шесть лет. А мне тогда только-только стукнуло тринадцать, просто соска рядом с ним. Естественно мы скрывали ото всех наши отношения. Прикинь, предки узнали бы! Какой переполох… Собственно так и получилось. Когда все всплыло, отец меня чуть ремнем не отходил, так перепугался, что его доченька лишится невинности. Ох, как он был близок к правде! Е-мое! До сих пор не понимаю, как Сашка не сорвался… Ну как у него хватило терпения не поддаться моим страстям. Я ведь даром что приличная с виду была — внутри такой гормональный бум шуровал! Натуральная нимфетка. Даже платьица и юбочки тогда еще носила. И стырила однажды мамину помаду. Нарисовала себе огромные губы, красные и кривые как у дешевой проститутки. Сашка был в шоке. Да… Смотри, лавочка. Сядем, ага?

Лавочка стояла аккурат под черемухой у невысокого заборчика из потемневших от времени досок. Старая зеленая краска на ней почти совсем облупилась. Мы сели в тени доброго дерева и некоторое время просто молчали. Этот городок напоминал мне что-то забытое из детства, когда я дошколенком бывал у деда в деревне. Здесь витали те же запахи свежих стружек, коровьих лепешек, полыни, илистой речки и еще чего-то неуловимо знакомого и даже родного.

— А хочется здесь жить, да, Пашка? — Ежик сладко вдохнула свежий воздух со всеми теми запахами, которые я только что уловил.

— Хочется…

Что говорить, желания не всегда осуществимы. И я, и Анна прекрасно понимали, что наш мир — это город. Шумный мегаполис со множеством машин, людей и способов забыть себя. А этот маленький парковый городок — лишь передышка. Не доросли мы еще до него.

— Ну, в общем, мне запретили с ним встречаться. Едва ли не за ручку в школу отводили. Гулять не пускали. Шантажировали. Типа если я с Сашкой встречусь еще хоть раз, отец наймет каратистов и они моего милого инвалидом сделают. Страшно. Очень страшно, Пашка! А ведь я дня без него представить не могла. Как мы гоняли на его харлее! Ветер нам был братом… И я никогда не боялась, что мы упадем. Доверяла безгранично и Сашке и его байку, с которым он общался даже не "на ты". Этот зверь-машина был частью его самого. Такой же красивый, сильный, с характером. Я любила их обоих. После того скандала мы с Сашкой виделись всего два раза. Первый — когда он приехал и внаглую украл меня прямо с уроков. Я была счастливая до опупения. Целый день гоняли с ним по пригородным дорогам, а к вечеру он привез меня к реке и поставил палатку. Это было похоже на чудо… Сашка все продумал. Он взял одеяла, консервы, даже вонючку от комаров. Мы всю ночь сидели у костра и говорили, говорили. Мы же не виделись почти месяц. А под утро легли спать. Впервые вместе, в обнимку… И просто спали до полудня. Это была самая моя счастливая ночь. Второй раз я увидела его уже мертвым. Не понимаю, как такое с ним могло случиться… Он был ас. Водил как бог. Мне о его смерти по телефону один общий знакомый сказал. Я даже не плакала. И даже не сказала ничего родителям, молча поехала на похороны. Он был такой чужой там… Ненастоящий. Пустая оболочка. Я посмотрела и ушла. Даже не знаю, где его могила.

Она замолчала. Подобрала с земли прутик и стала чертить у ног узоры. Я не мог понять, что с ней. Вроде не плачет. Лицо без эмоций. Наконец она оторвала глаза от черточек в пыли и посмотрела на меня долгим, каким-то очень старым взглядом:

— Ты, Пашка, теперь все знаешь. Я рассказала. И больше никогда мы о нем не будем говорить.

Ежик резко встала и, отбросив прутик, улыбнулась. Это была странная, но хорошая улыбка.

— Мы с тобой живые. Давай жить!

Я пошел следом за ней, так ничего и не сказав.

Мертвые к мертвым. Живые к живым. Тут она права. Мы будем жить. И пока живы — это солнце, это лето и Старый город — для нас.

Конец июля

Ежикиного переезда я не застал. Как раз был в командировке. Отправили на две недели в местную тьмуторкань. Я мер со скуки, собирал необходимые документы и мечтал о скорейшем отъезде. Так что великое событие свершилось без меня. Наверное, это звучит глупо, но я расстроился. Ежик давно поговаривала о переселении, но все это были лишь расплывчатые планы, и я никак не мог предположить, что они так стремительно реализуются.

В тот же день, когда я вернулся, она позвонила мне и, смеясь, сказала, что является теперь абсолютно свободным человеком. Пока я хлопал глазами, пытаясь понять, что бы это значило, Ежик велела мне найти "хоть обгрызенный клочок бумажки" и записать ее новый адрес. Тогда-то я наконец сообразил, в чем причина непонятного веселья. И огорчился, так как давно имел определенные планы на этот сложный период в ее жизни. Но былое не воротишь. Осталось лишь смириться и поехать в гости.

По дороге я попал в жуткую пробку. Машины окружили мой автобус со всех сторон, и не было никакой возможности даже выйти наружу. Водилы без конца сигналили, пассажиры матерились, а я чувствовал, что судьба вновь смеется надо мной. Так всегда, стоит лишь мне куда-нибудь поспешить, и непременно возникнет пробка, сломается машина или не будет денег на проезд. И чем сильнее желание достичь цели, тем больше вероятность застревания.

Стоя в душной толпе обозленных человеков, я, как и все, томился ожиданием, но при этом без конца хвалил себя за предусмотрительность. Ведь хватило все-таки интуиции не позвонить Анне, сообщая о своем приезде. А то бы она тоже сейчас ждала меня, расстраивалась и злилась. А потом бы сказала, что настоящий мужчина непременно находит выход из любой ситуации, тем более из такой пустяковой, как пробка на дороге. Одним словом, я был несказанно рад своей «сообразительности». Хотя на самом деле мне просто до такой степени не терпелось ее увидеть, что я решил не отвлекаться на предупредительный звонок. После Ежикиного сообщения успел только помыться и переодеться, а потом рванул на остановку. Как выяснилось, вся эта спешка была совершенно напрасна.

Время шло.

Через полчаса я понял, что больше так не могу. Слева кто-то громко хаял правительство, водилу, и весь этот мир. Справа хныкал ребенок. Спереди и сзади старались отвоевать побольше места и встать поудобней, что едва ли представлялось возможным. Верещали мобильные телефоны, раздраженные люди что-то гневно в них кричали. Я закрыл глаза и представил море… Чайки над сверкающей водной рябью, парус вдали, свежий легкий ветерок…

— Эй! Ты чего, пьяный?! Куда напираешь? Стой прямо, нахал!

Я не сразу понял, что это ко мне обращаются. А когда понял, вдруг так разозлился, едва не плюнул прямо в визгливую физиономию. Мерзкая баба.

Сдержался.

Вздохнул.

Вот Ежик — это да. Она бы смогла поставить скандалистку на место. Да так, что не подкопаешься. Она умеет. Небрежно так бросит пару слов, и любой хам своим же ядом сам давится.

А я стою тут… Дохну от духоты, ноги онемели, уши оглохли… И ничего не могу поделать.

Внезапно автобус резко дернулся и медленно пополз. Люди облегчено зашевелились. Я наконец смог переступить, меняя позу. На следующей остановке народу стало поменьше, я добрался до окна и высунул голову в форточку. Ветер сразу же спутал волосы, я вдохнул полной грудью и почувствовал, как медленно отпускает напряжение.

Ежик поселилась в хорошем спальном районе, ближе к окраине города. Здесь еще оставалось довольно много старых домов, но новые росли как грибы, и Анне досталась квартирка в одном из таких модных жилых комплексов. Жители окрестных хрущоб обычно посматривают косо на подобные проявления лучшей жизни. Рядом с моей пятиэтажкой тоже построили парочку «элитных». И я не раз слыхал от своих соседей нелестные высказывания в адрес "новых русских", которые "понаехали тут, бандюги!". Меня все это не трогало. Ну живут люди хорошо, и дай им Бог… Я и сам бы так пожил с превеликим удовольствием.

Анечка ждала меня сидя на подоконнике. Естественно свесив ноги на улицу. Ведь какая ей, к черту, разница, что внизу — четыре этажа свободного полета… Увидев меня, она радостно заорала на весь квартал:

— Пашкаааа!

И канула с той стороны окна.

Через минуту Ежик уже тащила меня по лестнице и, не переставая, рассказывала о том, как "папочка напился на новоселье, у соседа все время играет Энигма, а я так тебя ждала, блин, чуть с ума не сошла!". На ней была новая сочно-зеленая майка, неожиданно эротичная, в обтяжку. Раньше Ежик на такую не позарилась бы. Раньше она носила футболки на три размера больше, да мужские рубашки. М-да, люди меняются…

— Пашка, а я приготовила борщ!

— Кто бы сомневался.

— Ты несносный жлоб и язва! Я ведь готовила его для тебя! И, между прочим, к борщу будут котлеты! Вот! — она уже порядком запыхалась, дышала как загнанная коняжка.

— Ты бы бросала курить, а?

— Может быть. К твоему дню рожденья! Это будет мой главный подарок, — наконец мы добрались до места, Ежик распахнула дверь и широким жестом пригласила внутрь:

— Велком!

Конечно, я ожидал чего-то подобного, но все равно немного обалдел. Эта квартира ничем не напоминала жилье Ежикиных родителей, в интерьере которого я привык ее видеть. Никаких дорогущих финтифлюшек, загромождающих каждый свободный сантиметр пространства. Ни малейшего намека на тяжелые запахи дорогого парфюма и столь же дорогого табака. Минимум мебели и вещей. Зато большие, дарящие свет окна. И много-много свежего воздуха.

Она довольно ухмылялась.

— Нравится?

— Отпад. Полный.

Ежик вздохнула и, взяв меня за руку, повела показывать владения.

Теперь я мог в любое время услышать ее голос. Позвонить. Или просто прийти. Ежик по-прежнему не проявляла ни малейшего интереса к моей мужской природе, но столь искренне радовалась, когда я приходил, что у меня просто не хватало силы воли не появляться у нее так часто, как этого хотелось.

Свою квартиру Ежик полюбила сразу и навсегда. Большая, светлая и почти пустая, она в точности соответствовала внутреннему миру Анны и ее потребностям. Мне здесь тоже нравилось. Нравилась огромная светло-зеленая тахта посреди большой комнаты, широкие окна, нежно-желтый ковер, покрывший весь пол, кухня на невысоком подиуме, большой черный холодильник, мощная стереосистема и даже легкий беспорядок, свойственный всей Ежикиной жизни.

Конечно, я хотел бы жить здесь. Просыпаться каждое утро от того, что солнце светит так ярко, и видеть, чувствовать рядом с собой самого дорогого в мире человека. А потом бы мы вместе готовили завтрак. Вернее, я бы готовил, а Ежик сидела рядом и рассказывала бы мне, какой ей сегодня сон приснился.

Мечты…

В реальности я все также томился мучительным желанием хотя бы обнять ее. Просто обнять… Крепко-крепко! Чтобы не нужно было больше слов. Чтобы язык тела сам сказал все за меня…

Но я не решался. Знал, что за этим не последует ничего хорошего. Ежка или рассердится, или расстроится, а верней всего — и то и другое.

Только вот ее зеленая маечка очень возбуждала воображение.

Конец сентября

Я не знаю, зачем Ежике нужно было идти в этот универ. Все равно же сразу было понятно, чем это дело кончится. Хотя да, порыв был впечатляющий. Весь май она, обложившись книгами, героически готовилась к сдаче экзаменов. Не поверите, Ежик тогда твердо и непоколебимо решила стать дизайнером…

Когда учеба только началась, она летала на крыльях радости, хвасталась мне новеньким студбилетом, старательно ходила на все пары. Только на физру забила сразу, окончательно и бесповоротно. Сказала, что скакать под музыку с десятком других девиц ей не под силу. "Как представлю их голые трясущиеся ляжки, так мороз по коже!" — говорила она мне. Хотя, на мой взгляд, представительницы слабого пола в ее группе были не так уж страшны. Нормальные девчонки. Несколько даже симпатичных, хотя и не в моем вкусе. И даже не дуры. С одной Анна чуть-чуть подружилась, к сожалению, ненадолго. Как она мне объяснила "эта дружба имела слишком острый характер". Одним словом, барышни не сошлись в некоторых точках зрения и из-за этого постоянно имели стычки.

Ежикиного запала хватило — смешно сказать — на месяц. К концу сентября она как-то разом устала от ранних подъемов, старательных зубрилок-одногрупниц и нудных преподов, которые по большей части относились к своей новой ученице как к очередному объекту засирания мозгов.

Сначала она стала прогуливать первые пары, объясняя это недосыпом. Потом пристрастилась читать на лекциях книжки и рисовать. А в итоге заявила, что читать и рисовать можно и дома, но с большим комфортом.

Звонок раздался поздно ночью. Я не сразу понял, что происходит, просто в мое спящее сознание настойчиво стало пробиваться нечто совершенно чуждое. Постепенно мир обрел привычные формы, и я услышал, телефонный дребезг. Если вас когда-нибудь будили подобным образом, то вы поймете мои ощущения. Опасаясь, что это может быть что-то важное, я максимально быстро извлек свое полуспящее тело из постели и отчаянным рывком переместил его к рабочему столу, на котором валялась радиотрубка.

— Алё…

— Пашка! Как клево, что ты дома! Мне СРОЧНО нужна твоя помощь! Ты можешь подъехать прямо сейчас?!

— Анечка… Ты не будешь так любезна, взглянуть на свои часики… — даже не знаю, откуда я нахватался таких чудовищных выражений.

— Намек понят. Твой сарказм не уместен. Подъедешь или нет?

— А у меня есть выбор?

— Выбор есть всегда. Я тебя жду, — и она брякнула трубку.

Несколько минут я просто сидел на стуле, пытаясь проснуться. Сердце стучало так, будто им гвозди забивали, но мозг продолжал тормозить. Я никак не мог придумать с чего начать. То ли натянуть штаны, то ли поискать майку, то ли вспомнить где у меня деньги, потому что в такое время к ней можно уехать только на такси.

В конце концов, я кое-как разобрался с этими вопросами и даже не забыл одеть шарф.

На улице холод стоял собачий. Сентябрь. Я сильно пожалел, что мы живем не в Питере. Там мосты развели — и все. И сиди себе дома, спокойненько рассматривай цветные сны. Никому не придет в голову срывать тебя с места в три часа ночи. Эх, теплая моя постелька!

Судорожно ежась, я поплелся в сторону наиболее оживленной улицы. Долго ждать, к счастью, не пришлось — буквально через пару минут ну мою поднятую руку подъехал какой-то жигуленок. Почему-то мне никогда не попадаются даже тойоты…

Анна открыла тотчас же, как только я позвонил в дверь. Первое, что я услышал, был странный писк. Он доносился откуда-то из глубины квартиры.

— Тебе что, подкинули пару крысят на воспитание?

Она как-то странно на меня посмотрела:

— Ну типа того…

Посреди комнаты, в которой теперь обитала Ежик, стояла помоечного вида коробка. Писк исходил из ее недр. Я подошел и с любопытством заглянул. На дне копошились котята. Четверо маленьких полосатых зверенышей, каждый размером чуть больше моего среднего пальца.

— Их выкинули, — голос у нее был подозрительно дрожащий, — просто бросили на улице в этой коробке. Я шла мимо, слышу — пищит кто-то. Ну, думаю, залез какой-нибудь малолетний котеныш на дерево и слезть не может. Мало ли, бывает. Ничего особенного. А потом глянула, а там картонка эта, и они там дрожат, орут, такие маленькие, такие ужасные… — она замолчала, заново переживая случившееся. — И все идут мимо, мимо, и никто не остановится, а мужики какие-то сидят рядом на лавочке и спокойно так рассуждают, о том, какие жестокие люди пошли, устроили тут понимаешь ли, котячье кладбище… Пашка! Они сидели в каких-нибудь пяти метрах и просто разговоры разговаривали! А эти малявки пищали там!…- она наконец не выдержала и разрыдалась.

Я сидел рядом пень пнем и не знал, что сказать.

А Ежик все всхлипывала и никак не могла успокоиться, видно сильно ее проняли эти котята.

— Да ладно тебе… Все ведь хорошо. Все ведь в порядке. Разве нет?

— Ты не понимаешь… я ведь тоже могла пройти мимо, просто пройти мимо. Посмотреть, пожалеть и оставить их там… Все дело в том, что теперь я живу одна. А случись это чуть раньше, когда я еще с родителями вписывалась… Они бы не поняли, на кой хрен я принесла их к ним домой. Они бы сказали, что всех не обогреешь, не спасешь, и незачем ЭТО тащить домой. И я бы не потащила… — тут она окончательно захлебнулась в слезах, а я вообще перестал понимать что-либо. Зачем грузиться над тем, чего не было? Какой в этом смысл? М-да… Все-таки женская душа — загадка.

Все что я мог сделать — обнять ее покрепче и дать проплакаться.

Когда слезам показался край, она шмыгнула носом и высвободилась из моих рук.

— А правда они красивые?

Интересно, мог ли я сказать что-нибудь иное кроме «да»?

Утром я окончательно решил, что никогда не заведу детей.

Каждые полчаса Анна соскакивала с постели и бежала проверять, отчего там опять кто-то пищит. Я очень легко представил ее на месте многодетной мамаши. Этакая семейная идиллия: один титьку сосет, другой под ногами ползает, третий и четвертый дерутся из-за игрушки, а пятый тащит за хвост кота. И где-нибудь в углу сидит муж и смотрит телевизор, он уже так устал от постоянного рева, что ему все до лампочки.

Котята, были такие маленькие, что Ежику приходилось кормить их из самодельной соски. Она умилялась их крошечным лапкам, голубым глазенкам и дрожащим хвостикам. От меня ожидалось то же самое. А я хотел спать. Я ужасно не выспался, у меня почти не осталось денег, и рабочий день обещал начаться через полчаса.

— Ежка! Будь так добра, отвлекись хоть на минуту от своих младенцев!

Не выпуская из рук, это пищащее и дрожащее, она оторвалась от дивана, где уже угнездились все остальные кошачьи подкидыши, и зевнув во весь рот, растянула мне самую жизнерадостную свою улыбку. Слава богу, вчерашняя истерика осталась в прошлом.

— И чего же от меня хочет светлый рыцарь?

— Да иди ты, дурочка! — рыцарем Ежик назвала меня отнюдь не просто так. Вчера по простоте душевной и от некуда деваться я пообещал ей пристроить всех этих полосатых ползунков. Так что теперь в наличие имелась еще одна головная боль.

— Да ладно, не злись. Чего надо-то?

— Денег на проезд, — как и все мужики, я ужасно не любил занимать у девушек. Меня это напрягало, и я действительно начинал злиться на ровном месте. Глупо, конечно. Ежик ведь не виновата, что я до сих пор не научился зарабатывать столько, сколько нужно для спокойной жизни, без оглядки на содержимое кошелька.

— Держи, — она не глядя вытащила из своего пальтишка горсть мятых купюр, — тут тебе еще и на обед должно хватить. И можешь не отдавать. Мне все равно без нужды.

Самое смешное — она не врала. И на самом-то деле Ежик вообще могла бы так снабжать меня хоть каждый день и потери бы не заметила. Теоретически я уже давно мог бы бросить свою работу. Что она и заявляла мне уже не раз. "Пашка, нафига тебе это кладбище мозгов? Бросай ты его совсем. Папашиных денег с лихвой хватит на десять таких оболтусов, как мы с тобой". Но я не мог. Не мог сидеть на шее незнакомого дядьки, пусть даже он у него кошелек от натуги не сходится. Ежик злилась. Говорила, что я дурак, и что Христос завещал делиться. Так мы и оставались каждый при своем мнении. И раньше при возможности я старался возвращать ей взятые деньги. Но однажды Ежик закатила мне такой скандал по этому поводу, что я забил на правила приличия и просто старался лишний раз не оставаться с пустыми карманами.

На работу я почти не опоздал.

Девчонки из отдела привычно скрючились перед мониторами. Системщик Костя по прозвищу Рубильник уже успел навести себе дешевого растворимого кофе и теперь травил одну из своих нескончаемых баек. В воздухе стоял отчетливый табачный запашок, хотя курить в кабинете официально запрещалось. На моем столе валялась груда папок с работой на сегодня, на неделю, на месяц…

Все как обычно. Я включил машину, открыл первую папку и уже приготовился погрузиться в мир графиков и схем, когда вдруг вспомнил о своем обещании. Пришлось залазить в «ворд» и побыстрому делать объявление. "Полосатые котята остро нуждаются в заботливых хозяевах. Дети чистоплотные, к горшку приучены, едет все, обладают целебными свойствами. Желающие усыновить могут обращаться в каб.407. спросить Пашу".

Таким образом, я счел свой долг исполненным. Теперь оставалось только размножить объявление и развесить на всех четырнадцати этажах в местах всеобщего скопления. А Ежик уж пусть сама решает проблемы с кошачьим горшком и кормлением. Не мог же я написать правду о полной несостоятельности ее питомцев. Тем более, что время для их воспитания еще имелось.

В обеденный перерыв я, вооружившись скотчем, отправился обклеивать этажи нашей конторы своим произведением. Сотрудники косились на меня с удивлением, но помалкивали. Кто-то сразу же подходил и читал. К вечеру только и разговоров было, о том что "какой-то парень раздает каких-то необыкновенных котят". Я чувствовал себя героем дня.

Назавтра ко мне в кабинет стали заглядывать личности самого разного вида, возраста и социального положения. От уборщицы с шестого до заместителя директора по финансам (кстати, очень симпатичная особа). Все интересовались, в чем заключается целительная особенность котят. Я вдохновенно сочинял. Сказал, что мамаша полосатых Ежикиных питомцев всю жизнь провела при буддийском монастыре, а потом ее кто-то украл и привез в наш город. Кошка отличалась тем, что за несколько метров чувствовала больного человека и устремлялась к нему, просясь на руки. После чего у него начиналось заметное улучшение. И вот во время последних родов она померла. И хозяин, не смекнув ценности котят, отдал их моей знакомой, потому что сам не хотел с ними возиться.

Не скажу, что все мне верили, по большей части смеялись, как над удачной шуткой. Но несколько человек все же захотели взглянуть на котят.

Я предупредил их, что звери пока еще малы, и надо подождать, дал им Ежикин телефон и немедленно позвонил ей сам. Чтоб порадовать и настроить должным образом.

Короче говоря, вся эта эпопея продолжалась около месяца. Котята подрастали, Ежик прилагала все усилия, стараясь вырастить из них достойных граждан, приучила-таки к горшку и к кошачьим кормам. Последнее я счел не особенно удачным. Проще кормить кошек супом и котлетами. А то многие забывают вовремя подкупить этих консервированных сухариков, и бедные звери мучаются, не умея жрать что-либо другое. Ежик в ответ заявила, что котлеты и суп кошки едят от раза к разу, а корм всегда. И еще, что она отдаст своих подкидышей только добрым и ответственным людям. Я же сказал ей, что эти качества редко сочетаются и хорошо бы отдать полосатых малявок хоть кому-нибудь. Ежик сильно возмущалась и уверяла меня, что котятам подходят только добрые руки.

В конце концов, на каждого Ежикиного воспитанника нашлось по хозяину. А самого маленького она оставила себе и дала ему кличку Маргарин. Сокращенно — Марго. Родился Марго особенно недоношенным и вызывал в Ежикиной душе наибольший трепет. Она носилась с ним, как с настоящим человеческим младенцем, кормила с рук, укрывала одеяльцем и вообще всячески проявляла нереализованный материнский инстинкт. Кто бы мог ожидать от нее такого…

Теперь только и разговоров было, что о котенке. Как он поел, как поспал, как покакал. И по каждому вопросу Ежик обращалась ко мне. Как будто я — ходячий справочник по кошкам. Все это напоминало легкое сумасшествие. А так как Анна не относилась к числу людей с хорошей памятью и чувством ответственности, то я теперь частенько затаривался каким-нибудь вискасом, отправляясь к ней в гости. Чтоб недоношенный Маргарин не приведи господь, не отощал.

Октябрь

Еще через месяц стало понятно, что Маргарин на самом деле, никакой не кот, а самая, что ни наесть кошка.

— Ничего, — утешал я Анну, — все равно «Марго» — это женское имя, кошке оно подойдет больше.

Впрочем, Ежик сильно не печалилась по этому поводу. "Баба бабу всегда поймет, — изрекла она с очень мудрым видом и назвала меня «бедняжкой». Я понял к чему это. Ежик решила вырастить себе закадычную подружку, с которой по вечерам можно часами обсуждать мужчин, в частности меня. И не имело никакого значения, что одна из собеседниц умеет только мурлыкать, предполагалось, что они прекрасно поймут друг друга.

Между тем, жизнь текла своим чередом. Марго почему-то стала Мартой. Ежик сама не знала почему. Так получилось.

Я получил зарплату и купил себе зимние ботинки взамен совсем развалившихся старых. Ежик сказала, про них, что это пижонство, я согласился. С детства не мог пройти мимо всяких там бульдозерок или хороших трекингов. Моя ненаглядная этого не понимала. Сама она носила то, что ей отдавала одна знакомая байкерша, а летом и вовсе предпочитала ходить босиком, пока я не объяснил ей, что через это дело легко можно подхватить сифилис или еще какую-нибудь трудноизлечимую дрянь. По крайней мере, в городе.

Радость от обновы была велика, но ее заметно отравляло осознание того, что теперь содержимое моего кошелька годится только на покупку кошачьего корма. Все-таки человек быстро привыкает к хорошему, вот и я совсем расслабился, помня о том, что деньги всегда можно взять у Анны. Иногда я буквальным образом поднимал их с пола. Ежик никак не могла относиться серьезно к этим бумажкам, о которых ей никогда не приходилось задумываться.

С тех пор, как она переехала от родителей, ситуация ничуть не изменилась. Просто раньше Ежик брала деньги непосредственно у них, а теперь они стали перечислять их на кредитки, которые Анна регулярно теряла. Иногда я находил их в самых неожиданных местах. Например, в стиральной машинке, или между страниц давно прочитанной и уже подзабытой книги, или в холодильнике.

О последнем, кстати, разговор особый. Холодильник у Ежика был местом хранения множества полезных вещей. Так я встречал там зубную щетку, плюшевого медведя, пачку ежедневных прокладок (благодаря постоянным тренировкам, я теперь очень хорошо разбираюсь в этих крылатых друзьях женщин), парочку компакт-дисков и еще много чего, сейчас уже не вспомнить. "Я иногда путаю его со шкафом", — призналась мне как-то Ежик. И я понимал, что это сущая правда. Как и то, что Ежик жить не могла без сладкого. Все ее карманы являлись своего рода нычками для разных чупа-чупсов, сникерсов, печенюшек и конфет. Я уже не говорю о бесконечных пирожных, тортиках и мороженом. Их она поглощала в каких-то нереальных количествах, уступающих только количеству сигарет и жвачки. При этом Ежик оставалась все такой же маленькой и худенькой, как подросток. Если бы об этом узнали мои вечнохудеющие и торчащие на диетах коллеги женского пола, они бы, пожалуй, сошли с ума от зависти. Так вот оно и бывает в этой жизни… Люди легко получают, то, что им не нужно. А попробуй-ка, обрети жизненно необходимое…

В универе она появлялась все реже. Родители и раньше с трудом ее контролировали, а теперь Ежик совсем отбилась от их воспитующих рук. Я тоже ничего не мог с этим поделать. Да и не видел смысла, откровенно-то говоря. У каждого своя судьба и мы вольны выбирать ее сами, без подсказок и давления со стороны. Тем более если папа — известный толстосум.

Всю осень Ежик не вылазила из своей благоустроенной берлоги. Она почти не гуляла по городу, а все необходимое покупала в супермаркете на первом этаже своего дома. Она целыми днями валялась на тахте с бутылкой хорошего сока, пачкой сигарет, коробкой конфет и книжкой под рукой. В ногах у нее урчала подрастающая Марта, а из колонок стереосистемы доносилось что-нибудь ненавязчивое и соответствующее настроению.

Не знаю, как долго продлилось бы это сладостное безделье, но однажды Аннин рай утратил всю свою прелесть в ее глазах. Причина была до безобразия банальна — Ежик ни с того ни сего вдруг задумалась о смысле жизни. Уж и не знаю, что на нее нашло, но приступ самокопания оказался сложней, чем я мог бы предположить. Теперь, когда бы я ни зашел, она все время сидела в каком-то полутрансовом состоянии и блестящими глазами смотрела в одну точку. У нее возникла навязчивая идея немедленно этот пресловутый жизненный смысл найти. А до тех пор счастливое существование отменялось.

— Зачем все, Пашка? Зачем я? Какой в этом смысл? Какая польза? — теперь она постоянно задавала мне эти тоскливые вопросы. Ежик действительно перестала понимать смысл происходящего с ней. Она мучалась угрызениями совести за бесцельно прожитые годы и мучительно искала выход из сложившегося образа жизни, который ни с того, ни с сего обозвала паразитическим. — Раньше я не понимала… Думала так нормально. Но ведь это глупо — жить ради того, чтоб уничтожать энное количество пищи в день, прочитывать энное количество книжек, спать, испражняться, тратить деньги…

Она взрослела. А взрослеть — всегда больно. Особенно если детство затянулось. Было жаль прошлой беззаботности, но я понимал, что это правильно. Все мы рано или поздно задумываемся, что делать дальше. Ей просто нужно было время для переосмысления.

В тот вечер — уже третий по счету, молчаливый и безрадостный — я вновь застал ее погрузившейся в свой странный болезненно тонкий мир. И стало вдруг страшно, что однажды она потеряется в его воздушных лабиринтах, забудет все и не вернется. Такой хрупкой представлялась мне ее душа, такой нестерпимо прекрасной и сложной для мира реального… И отступали на задний план мысли о плотском, о материальном, ощутимом… Она сидела на широком подоконнике, прижав колени к подбородку, блуждала взглядом по невидимому мне пространству. Комнату заполнили призрачные, звенящие тишиной сумерки, и ее силуэт виднелся на фоне окна, как будто неизвестный художник вырезал его из большого темного листа бумаги. И забыл здесь. Она сидела неподвижно и от того иллюзия казалась еще реальней. Мысли становились тягучими, время бесконечным. Казалось, мы проваливаемся куда-то, теряя все знакомые ориентиры. Предметы вокруг утратили свою конкретность и виделись все более и более странными. Границы пространства становились все более и более размытыми. Я уже не понимал, где кончается настоящее и начинается иное. Да и не хотелось ничего понимать, знать и думать.

Я пришел в себя резко и сразу. Анны в комнате не было. Я не нашел ее и в кухне и в туалете. Она исчезла. И не смотря на все более возрастающую тревогу, я чувствовал, что так и должно было быть. Будто все шло по заранее намеченному плану. Будто все это уже давно решено не нами и не для нас, а так просто, небесная прихоть.

Спускаясь по лестнице, я думал только об одном: "Пусть с ней все будет в порядке! Ну, пожалуйста! Пусть лучше со мной случится плохое, а ее обойдет…"

Во дворе было темно и холодно. Шел снег. Первый снег в этом году. Утром будет красиво.

Не знаю, сколько часов я искал ее. Уже светало, когда я совсем устал, замерз и понял, что больше так не могу. Хотелось как в детстве лечь в большую теплую постель и, согревшись, забыться.

Задребезжал первый трамвай. Как ни странно, это был именно тот, что шел к ее дому. Мне снова показалось, что кто-то там, сверху дергает за ниточки, выстраивает нашу жизнь как ему угодно. Крутит, вертит, смотрит на отчаянные попытки вырваться из бесконечного колеса свершений.

Надоело. Устал.

И все же сел в этот трамвай. Я не мог иначе. Я так хотел приехать и найти ее дома. Я грезил и бредил этим. Всю ночь я ее искал, она сама уже стала иллюзией. Навязчивой идеей. Мне казалось, что это сон. Что если я не найду ее, то сойду с ума, просто не смогу жить дальше. И как это часто бывает во сне, я не мог отделаться от тяжелой, непреодолимой мысли, что все напрасно. Что я нигде и никогда уже ее не увижу. И тем сильнее становилась моя жажда. Встретить ее! Найти… Найти!

Трамвай медленно дребезжал по спящим улицам. Все действительно было белым, прекрасным и непостижимым.

Она спала на своей тахте. Маленькая, свернулась в клубочек, а рядом кошка. Как всегда. Как обычно. Словно и не было этой ночи, словно она приснилась мне. Я молча разделся и лег рядом, крепко ее обняв. И не думая, как Ежик это воспримет. Тревога растаяла вместе с ночной темнотой. Было тепло, тихо и я сам не заметил, как уснул.

Когда я проснулся, бала уже половина первого. Солнце вовсю светило в окно. С кухни доносился жизнерадостный звон посуды и обрывки незнакомых мне песенок в исполнении Анны. Здравствуй новый день.

Еще несколько минут я просто валялся, не думая ни о чем конкретном и важном. Вчерашние поиски казались дурным сном. Я смотрел на пылинки, медленно плывущие в лучах света, слушал, как мурлычет на кухне Ежик, представлял, как она возится там с ложками, кружками и прочей утварью. Покрывало, на котором я уснул, было потрясающе мягким и пушистым, оно так нежно касалось своими ворсинками моей щеки.

Но вечно пребывать в состоянии блаженства человек не умеет. В конце концов, я выбрался из-под пледа, которым меня успела укрыть Ежик, и подошел к окну.

Город действительно был красив. Сверкающая белизна слепила глаза так, что хотелось чихнуть. Все искрилось, и мир казался совершенно новым, не знакомым, не имеющим отношения ко всему, что было раньше с ним самим и с нами в его рамках. Я сладко длинно потянулся, до хруста в костях, до неудержимого стона.

Жить!

Боже, как мне хотелось жить!

Я вдруг понял, как необыкновенно богат, как щедро наделила меня эта жизнь, какой я счастливый…

— Доброе утро! — я не удержался, подошел к ней, обнял крепко-крепко и, не думая о последствиях, прижался губами к тоненькой теплой шее, покрытой нежным пушком. Ежик замерла с чайником в руке и лишь спустя минуту обернулась ко мне и вдруг одарила нежной, как солнечное прикосновение улыбкой.

— Привет… Я тут кофе сварила. Даже не знаю, что из этого получилось…Ну, может тебе понравится… — она смотрела на меня небесно-ясным взором, и не было в нем ни капли вчерашней хандры, ни малейшего признака той бесконечной депрессии, которая, казалось, не кончится никогда.

Я ни о чем ее не спросил.

Счастье было огромным и не оставляло места для слов.

Марта сидела на окошке и щурилась на сверкающий город.

Content

Кочешкова Е. А. Ёжик

Golde Ежик